В одной книге собраны произведения, созданные в разные эпохи и в разных краях античного мира, достаточно далекие друг от друга, связанные тем не менее не только общей темой, по и отношением глубокой и живо ощущаемой преемственности. В каждом из них литература соединяется с философией, чтобы в одновременной работе проницательной мысли и творческого воображения построить перед взором читателя картину мироздания, видимой и невидимой природы, окружающей человека, включающей его в себя, определяющей его существо и его судьбу.

Что такое природа? Природа — это всё, вся вселенная в целом, но природа — это и тоненький ствол деревца, выросшего где-то на стене многоэтажного городского дома, природа — это мощные стихии, с которыми человеку трудно спорить, но природа — это и нечто хрупкое, слабое, нуждающееся в человеческой заботе, требующее охраны. Человек — это тоже природа, и когда человек наших дней обращается мыслью к природе, желая узнать, что она такое, он помнит, что тем самым он обращается к познанию самого себя. Мы изучаем законы природы в убеждении, что законы эти распространяются и на нас.

Когда греческие философы впервые начали думать о природе, они отчетливо противопоставили ее закону как сугубо человеческому изобретению и воле богов как причине неисповедимой и для разума неуловимой. Даже в разных эллинских городах законы различны, в мире же варварском они зачастую противоположны эллинским. Природа — это то,что везде одинаково, в эллинском мире и среди варваров. Природу то или иное существо получает вместе с рождением и на всю жизнь, независимо от собственной или посторонней воли. И греческое обозначение природы «фюсис», и латинское «натура» сохраняют живую связь с корнем рода, рождения и породы.

Превратности судьбы заставляют Одиссея вернуться в свой собственный царский дом под видом нищего странника. Бесчинствующие там гости не признают в нем законного хозяина. Но вот он натягивает свой богатырский лук — и всем становится видна природа этого мужа, он царь по рождению и остается им даже тогда, когда законная власть не в его руках. Природа важнее закона. Природа есть у дерева и у зверя, у камня и у воздуха, природа есть у человека, но у закона природы нет, и для природы «закон» — слишком мелкое и поверхностное представление о ее силе. «Затем, что ветру и орлу и сердцу девы нет закона» — эти пушкинские слова помогут нам представить, в каком смысле природа и закон противоположны друг другу.

Говоря о природе, греки употребляли другое слово — «космос». В русском языке есть слово «ряд». От него происходят и «наряд», и «порядок». В слове «космос» соединяются эти два значения закономерности и красоты, это «нарядный порядок», в этом же смысле римские философы стали употреблять латинское слово «мундус». В мифологическом предании сохранился рассказ о том, как однажды Зевс задержал наступление утра, когда ему было угодно, и семь ночей длились без перерыва, — в мире Гомера и Гесиода это, пожалуй, еще было возможно, но в космосе античной философии порядок смены дня и ночи, зимы и лета уже не подвластен никому. «Солнце своей не преступит границы, а не то его Эринии, Правды помощницы, схватят тотчас же». Так писал Гераклит. Закон можно заменить другим, богов можно умилостивить жертвами, — природа неизменна и неумолима.

Так Тютчев выразил свое предчувствие того понимания природы, к которому вело человека естество звание нового времени. Природа — не загадка, природа — отгадка, природа — это истина, — так понимали природу первые философы. Загадка — это мир с его видимым разнообразием. Откуда набегают на небо тучи? Почему проливается дождь? Как воспринимает его земля? Что позволяет ей выводить на свет дня деревья и травы? Как она питает их и как они, в свою очередь, обращаются в пищу птицам и зверью? Земля — это земля, трава — это трава, коза — коза, лев — лев. Как переходит земля в траву, трава — в козье молоко, козье мясо — в львиную силу, а кости и жир козьих туш — в дым жертвенных алтарей? Видимое многообразие вещей в этом мире — иллюзия. Так решили первые философы. На самом деле, по истине, все существующие вещи едины. Это единое во всех вещах есть единая природа всех вещей в отличие от отдельных природ, какими различаются разные вещи. Загадка — в другом. Как из одной единой природы получается множество отдельных природ, или пород? Вот эту загадку природы и решала греческая философия со дня своего возникновении. На первых порах философии в этом помогала поэзия.

Когда Фалес, первый из первых греческих мудрецов, сказал, что единая природа всех вещей — вода, он говорил как поэт. Во-первых, потому, что этому учил мифологический эпос, называя отцом бессмертных бога Океана, а во-вторых, понять это можно было только как поэму. Для человека, желавшего высказать истину, обращение к поэзии было в те времена в высшей степени естественным. Истина находилась под покровительством Муз, как и поэзия. Поэтическое вдохновение, по тогдашнему общему мнению, было сродни пророческому. Изъяснять свою мысль в стихах или в поэтических оборотах вовсе не значило «сочинительствовать» или манерничать. А повсеместное распространение и влияние поэм Гомера и Гесиода побуждало философию к соревнованию с этими поэтами тем настоятельнее, чем больше несообразностей и нелепостей находила она в их рассказах о божественных и человеческих деяниях. Вероятно, больше и горячее других критиковал Гомера с Гесиодом философ Ксенофан, «Гомеровых кривд бичеватель задорный», как окрестили его два столетия спустя, он же, по преданию, первый написал поэму в гомеровских гексаметрах о природе всего существующего. Вслед за ним подобные поэмы написали Парменид, величайший из философов досократовской поры, и Эмпедокл, гордость, краса и слава Сицилии, как писал о нем в своей поэме «О природе вещей» римский поэт Лукреций, восторженно его почитавший. Что в этих сочинениях философия соседствует и сотрудничает с поэзией, это ни у кого не вызывало сомнений. Если их за что и критиковали, так за то, что они больше философы, чем это подобает поэтам. А вот что не менее их поэтами были и Фалес, и Анаксимандр, и Анаксимен — это понять труднее, во-первых, потому, что поэзию мы привыкли связывать со стихами, во-вторых, потому, что от сочинений их вообще не сохранилось ни строчки. Из века в век передавали: Фалес учил, что всеобщая природа есть вода, Анаксимандр — что она есть «ни вода, ни воздух, а нечто неопределенно-беспредельное», Анаксимен — что она есть «воздух и беспредельное».

И философия, и поэзия дают определения вещам, только философия определяет вещь через то, что ей непременно принадлежит как ее часть или как включающее ее целое, и одна лишь поэзия может определять вещь через то, что не имеет к ней подчас никакого касательства.

«Все есть вода» (то есть и огонь есть вода, и камень) — это слишком расплывчатое для философии определение, зато как поэтическое выражение это каждый поймет без труда. В том-то и смысл поэзии, что она есть творчество и в читателе своем обращается к творческой способности, но поэзию каждый понимает по-своему, и она знает, что будет понята неоднозначно. Философия преследует цель всеобщего однозначного понимания. Чтобы всем легче было попасть в одну цель, проще всего расширить мишень. И если мишенью сделать белый свет, то каждый попадет в него не хуже, чем меткий стрелок попадает в копеечку. Если сказать, что все есть неопределенно-беспредельное, то уж такое определение, можно ручаться, не даст промаха. Но именно потому, что под такое определение попадает и все на свете, и любая вещь в отдельности без различия от другой, как и любое число любых вещей, — оно тоже не годится для философии. Определение Анаксимандра — это тоже поэтическое «нечто» и «туманна даль», недаром Платон и Аристотель «беспредельное» приравнивали к абсурду. Что же до сочетания слов, которое приписывают Анаксимену, — «воздух и беспредельное», так ведь это и есть тот самый «белый свет», о котором говорит русская пословица, только названный по-гречески. Посмотрите поверх вещей, и вы сразу увидите его, этот «белый свет»: это есть воздух без конца и без края, «воздух и беспредельное».

Загадка мира была в принципе разгадана — хотя детали уточнялись в течение веков и уточняются еще и по сей день — когда природу вещей стали искать не в какой-то одной очень большой и очень неопределенной вещи, которую за величину и неопределенность стали называть уже не вещью, а веществом, — но в движении и в сочетании нескольких таких вещей. Если природа вещей едина, а мир мы видим многообразным, то многообразие неминуемо должно оказаться иллюзией. Поэтому зрение Гераклит именовал ложью. Но если мир не иллюзия, а зрение не ложь, то различие должно быть в природе вещей, то есть не единство должно быть положено в основание мира, многообразие, вернее сказать, оба эти начала: единство и многообразие.

Одной общей природы у мира нет. Общая природа мира — сочетание четырех стихий: земли, воды, огня и воздуха, — об этом писали поэты Ксенофан и Эмпедокл. Вот где поэзия, кажется, в своей стихии! А кстати, что такое стихия? — Да то, что мы только что перечислили: огонь, ветер, вода, земля. Пожар, землетрясение, ураган, наводнение мы называем стихийными бедствиями. Привычное местопребывание для птиц — воздух, для рыб — воду, для зверей — землю мы называем их родной стихией. А что значит само слово «стихия»? Откуда оно взялось? Происходит слово «стихия» от греческого слова «стойхенон», что значит по корневому смыслу «составная часть», а обозначалась им буква в греческой письменности. У римлян то же самое обозначалось латинским словом «элементум» — знакомое нам обозначение «элемент». Вода, огонь, земля, воздух стали стихиями как раз тогда, когда они были признаны составными элементами природы вещей.

Итак, истинная природа этого многообразного мира — не большое, единое всеобъемлющее материнское тело, извергающее из себя вещи, отличные только тем, больше или меньше досталось им этого материнского вещества, плотнее или разреженной наполнены этим веществом их видимые оболочки, — природа уже не порождение, а построение. Элементы, как воины в строю, производя перестроения и перегруппировки, создают все новые и новые вещи. Но солдатам кто-то должен дать команду сомкнуться или разомкнуться. Взаимным расположением стихий огня, воздуха, воды и земли правят поочередно, превозмогая друг друга, Любовь и Вражда; нет ни рождения, ни смерти, нет ни единой вещи — существуют лишь временные стечения неизменных и бессмертных элементов, — такова разгадка природы, сочиненная Эмпедоклом.

Основанная на началах множественности картина природы, изображенная у Эмпедокла, не сразу утвердилась в сознании античного человека. Еще Гомер говорил:

Греческая философия искала способы совместить представление об элементарном строении природы с традиционным идеалом единовластия и однородности. Если природу каждой вещи определяет ее внутренний склад, взаиморасположение составляющих ее стихий, то этот внутренний склад — по-гречески он называется «логос» — и есть распорядитель природного космоса. Этим же словом «логос» обозначалась у греков и складная человеческая речь, причем понятая не как бессмысленное звучание голоса, но как членораздельное выражение отчетливо сформулированной мысли. Перед рядом стихий Логос мог выступать и как заданный им строй, и как самая команда строиться так, а не иначе, и как та мысль, сообразно которой дано было распоряжение. Более того, Логос космоса для чуткой души звучит как обращенная к человеку речь. Природа, которая любит скрываться от взора, через посредничество Логоса вещей говорит с человеческой душой, и если за своей многообразной причудливой наружностью, как у сфинкса, льво-птице-девы, природа скрыта от человека, то каждым своим словом сфинкс раскрывает истину, все его загадки — разгадки бытия, — такую поэму о природе вещей сочинил Гераклит. Его природа состоит из тех же стихий огня, воздуха, воды и земли, но ему эти четыре стихии видятся переменчивыми ликами одной единой стихии огня. Чувственные впечатления обманывают нас, — говорил он, — учитесь умом видеть и умом слышать, внимайте Логосу космоса и логосу человеческой мысли, воплощенному в слове, в глаголе, — вот почему поэзия Гераклита ищет не зрительных образов, а словесных созвучий, его речь о природе еще более загадочна, чем сама природа, уже в древности Гераклита прозвали «темным» и «плачущим» философом — за то, что на привычный нам мир он смотрел мрачно, как на непрерывную смерть всего, что, вечно изменяясь, погибает, едва успевая возникнуть.

«Смеющимся» философом прозвали Демокрита, потому что его взгляд за текучестью вещей проницательно усмотрел такое постоянное, неизменное и неделимое, которое помогло человечеству разгадать загадку сфинкса раз и навсегда, причем с помощью той самой отгадки, от которой сверглась со скалы фиванская мучительница — сфинкс Эдипа. Самая главная загадка природы — человек.

У Демокрита составными элементами всех вещей становятся мельчайшие неделимые тела, их уже не четыре, а бесконечное множество; как буквы в азбуке, они различаются очертаниями, а разнообразие вещей, как разнообразие слов на письме, создается переменой их сочетания и взаимного расположения. Неделимое по-гречески называется «атом», по-латыни — «индивидуум». Безоговорочное, почти механическое уподобление физического атома личности человека мы встретим у Эпикура, философа послеаристотелевской поры, продолжавшего и развивавшего атомистическое учение о природе. Но уже у Демокрита в изображении атома есть черты, недвусмысленно говорящие о том, что сознательно или бессознательно мыслитель-художник держал в памяти человеческий прообраз. Человеческая индивидуальность начинает выделяться из общей людской массы не раньше того, как в толпе мы начинаем различать отдельные лица. Атомы Демокрита — это плотные, изначальные и вечные тела с индивидуальной физиономией — они отделяются мыслью друг от друга, поскольку они различны по своему внешнему виду, по форме. Внешний вид, форма вещи, обозначается по-гречески словами «эйдос» и «идея». Атомы Демокрита, которые он называл также «идеями», — это первые элементы постижимого различия. Зачем же атомам внешние различия, если они так малы, что никакое восприятие не способно ощутить ни этих различий, ни даже самих атомов? Но ведь атомы — это телесные начала в противоположность пустоте, а чем тело явственнее всего отличается от пустоты? — Тело ощутимо, пустота — нет. И тело приобретает ощутимую индивидуальность, хотя бы и некому было ее ощущать. Но тем самым человек делает очень важное признание: ощутимый мир остается тем же даже тогда, когда прекращается ощущение, мир бодрствующего сознания и мир угасшего сознания — один и тот же.

Слепой мудрец — излюбленная фигура античных преданий. Прозревший мыслью Эдип ослепляет свои неразумные очи. Отец всякой мудрости Гомер слеп, и оттого он видит дальше и глубже, чем многие зрячие. Пусть мир обманчив, но природа вещей, что постигается мыслью, есть, эта поистине сущая природа получает название бытия в отличие от воспринимаемого чувствами явления. Парменид, написавший вслед за Ксенофаном поэму в гексаметрах «О природе», заложил краеугольный камень европейской философии своим утверждением «мысль и бытие — одно и то же».

Мысль говорит нам о единстве всего мира, значит, первое, что мы можем сказать о бытии мира, это то, что бытие едино, поэтому существует Одно-единственное-единое бытие,

а небытия нет. Но если нет ничего, кроме этого одного единственного единого бытия, то какая сила может заставить его развернуться на множество воспринимаемых чувством вещей? Солнце, луна, земля — есть или нет? Поистине или нет существует один человек в отличие от другого человека? По Пармениду, истинно существует одно бытие, но не истиной единой жив человек, человек живет мнением; все, что мы можем построить на фундаменте единственной истины, будет ближе к ней или дальше от нее, но это будет уже мнением, истина же одна: бытие.

Парменид как бы вовсе отнял у философии способность разрешить загадку мира, но зато он помог мышлению осознать себя в отличие от чувства, а еще — он помог философии определить границы природы. Как истинное бытие природа стала единым целым, всеобъемлющим и единичным.

Парменид допускал одну лишь истину, по Демокриту получалось, что истины нет и вовсе — ибо атомы Демокрита, как буквы в ящике наборщика, готовы были сложиться в любое слово, рассыпаться опять и вновь сложиться в другое слово, по-прежнему без смысла и без цели. И у того, и у другого мыслителя загадка природы становилась человеческим домыслом.

Так, «может статься, никакой от века загадки нет и не было у ней»? Но ведь для человека загадка природы никогда не бывает загадкой только природы, она имеет смысл прежде всего постольку, поскольку она есть загадка человека — чудовище ли он, замысловатее и яростнее Тифона, или же существо более простое и по природе своей причастное какому-то божественному уделу? — как говорил Сократ в начале платоновского «Федра», философ, решившийся познание вещей начать с самого себя.

«Природа — не храм, а мастерская», — бросивший эти слова тургеневский герой вряд ли понимал, что природу по образу мастерской живо представили за много столетий до него Сократ, Платон и Аристотель. Загадка природы не просто в том, что за многоразличием отдельных пород мысль усматривает некоторое общее единство, загадочно уже то, что за непременно существующими отличиями одного дерева от другого, одной маслины от другой, одной телеги, одного челнока от других, носящих то же имя, человеческий ум схватывает общность единой породы. Внутри одной породы сходных черт больше, чем отличий, между разными породами больше различия, чем сходства, но и тут людское обыкновение усматривает то, что оно именует растением, орудием, семенем или плодом. Не говоря уже о таких вещах, как высота, теплота, доброта — есть они в природе или их нет вовсе? Для решения этой загадки Сократ предложил аналогию из быта мастерской скульптора, кузнеца, сапожника — кого угодно. Еще только приступая к работе, ремесленник видит свое изделие готовым, причем этот умственный образ вещи, по-гречески «идея» ее, всегда остается более совершенным, чем выходит на поверку готовое произведение — то рука подведет, то материал, но несовершенство сделанной вещи никак не умаляет совершенства ее идеального образца. И все эти более или менее удачные челноки, кувшины, плащи, повозки называются и считаются таковыми постольку, поскольку они видом своим подобны своему прообразу, и до тех пор, пока они способны отвечать своему назначению. Если предположить, что наш мир — не порождение неведомого гиганта и не случайное скопление груды бескачественных или однокачественных частиц, а произведение большого мастера, становится ясным, почему каждая порода в этом мире имеет облик, наилучшим образом отвечающий ее потребностям, почему сходный вид имеют предназначенные для одной цели вещи, почему, наконец, такое важное место в мире занимает человек — существо, наделенное душой и разумом, способное усматривать за каждой бренной вещью ее нетленный образец и путем рассуждения приходить к постижению Логоса мироздания. Как смысл слова не складывается из смысла составляющих его букв, а выступает по отношению к ним новой неделимой целостностью (на вопрос, кто есть Сократ, не будем же мы перечислять по порядку С, О, К, Р, А, Т), так и природа вещи, ее идея, не тождественна структурному расположению составляющих ее элементов, вещь имеет природу, поскольку она прирождена к чему-то, как любое произведение ремесла имеет форму и структуру, приспособленную к выполнению своего назначения.

Каково же назначение этого мира, мира целой природы? И Платон и Аристотель отвечают в один голос: благо. Только благо этого мира — лишь подобие высшего и истинного Блага, идеи всех идей. Человек родится и живет в мире природы, но душой он принадлежит миру идей, тело человеческое смертно, душа — вечна — так понимал природу и человека Платон. Для Аристотеля аналогия с произведением мастера была больше аналогией, чем истиной. Безымянного у Платона Мастера, сотворившего этот мир, Аристотель готов назвать именем Природы. Так в античности сложилось представление о природе как о едином целом, творящем себя по своим собственным правилам и образцам. «Природа ничего не делает против природы» — это слова Аристотеля. Душа человеческая, смертная в мире природы, назначение свое, по Аристотелю, имеет в обществе. Как все в этом мире, человек родится для блага, а благо не сама по себе жизнь, но жизнь, отданная ежедневной деятельности, сообразной со справедливостью. И даже не тем противна благу смерть, что отнимает жизнь, а тем именно, что лишает человека счастья деятельности.

Наиболее радикальным противником аристотелевского понимания природы человека стал в античности Эпикур. Вовсе не для общественной деятельности родится человек. Напротив, чем незаметнее проживет он свой век, тем лучше. Человек — создание природное, как всякому природному созданию, лучше всего ему тогда, когда никто и ничто его не трогает, невозмутимость — вот высшее блаженство в этом мире. Знание природы этого мира требуется человеку лишь настолько, насколько оно способно оградить душу от излишнего беспокойства, прежде всего от чувства страха перед природными явлениями и перед лицом смерти, а затем и от неумеренных аппетитов, происходящих от непонимания истинных потребностей человеческой природы. Природу вселенной Эпикур вслед за Демокритом представлял в виде огромного пустого пространства, в котором атомы падают отвесно (а не хаотично, как у Демокрита) и сталкиваются лишь в результате незначительного отклонения от прямой линии, непредсказуемого и неопределенного. От этих первых столкновений происходят все последующие сцепления и сплочения, возникают все вещи, и нет в этом мире ни цели, ни смысла, но есть зато в природе множество миров наподобие нашего, а в пространствах между мирами, возникающими на время, подверженными разрушению, живут бессмертные боги, сотканные из атомов тончайшей материи, блаженные, прекрасные и делами человечества никак не занятые. Поэтому гнева богов бояться в этом мире нечего, как нечего бояться и смерти, поскольку никакого загробного царства в природе нет, а душа человеческая также состоит из атомов, как и тело, вместе с гибелью тела также расторгается на составные элементы, и никакого беспокойства ощущать по смерти некому и нечем. Пока мы живы — смерти нет, а когда смерть есть, нет уже нас — таким представлением предлагал Эпикур руководствоваться человеку и по возможности не забивать себе голову вопросами о природе природных явлений. Достаточно знать, что все в природе происходит по естественным причинам, а по каким именно — это уже не столь важно и вовсе не всем нужно. Живите и радуйтесь, довольствуйтесь простыми, естественными удовольствиями, любите друг друга и будьте счастливы, а природа позаботится о себе сама. Учеников своей школы Эпикур учил, как тогда было принято, и физике (науке о природе мироздания), и канонике (логике и науке о природе знания), и этике (житейской мудрости), однако широкое распространение в античности получило только его этическое учение, причем, оторванное от учения о природе, оно потеряло смысл руководства к естественному существованию человека, зато приобрело хождение как призыв к беззаботному и безответственному наслаждению всевозможными благами жизни. Эпикуровская картина природы, возможно, так и осталась бы сухим умозрительным представлением, если бы один из выучеников эпикурейских школ, рассеянных по пространствам эллинско-римского мира, не оказался поэтом редкостного по силе дарования.

Не так много крупных эпических поэм сохранила нам в целости рукописная традиция от времен античности до времени первых печатных изданий: «Илиада» и «Одиссея», «Аргонавтика» Аполлония Родосского, «Энеида» Вергилия, «Метаморфозы» Овидия, «Фарсалия» Лукана и еще не более полудюжины менее прославленных. Шесть книг в латинских гексаметрах о природе вещей, подписанные именем Лукреция, именем почти безвестным, занимают в ряду этих поэм очень значительное место. В этой поэме впервые в истории европейской литературы ценность эпически важного предмета наряду с величественными природными стихиями приобрела тысяча житейских мелочей, от стертого в работе сошника до повисающей на ветке паутины, которую случайный путник, пробирающийся лесом, уносит на плечах, не замечая ее прикосновения, от горького вкуса растертой в пальцах полыни до пронзительного визга пилы, от запотевшей чаши ледяной воды, вынесенной из погреба во двор, где в нее тотчас же как бы падают с неба крупные звезды, до обманчиво переломленного поверхностью воды весла, опущенного с борта судна, одного из тех, что во множестве стеснились в гавани. Подобного рода мелочи прекрасно замечал и Гомер, в эпосе гомеровского образца эти драгоценные печатки с тонкими изображениями простых и обыденных вещей находят себе место в сравнениях, там они рисуются, — в поэме Лукреция они становятся не косвенным, а прямым предметом повествования, созерцания и осмысления, каким у Гомера были деяния богов и людей. Все эти вещи, — говорит поэт, — реально существуют в мире. Они складываются из атомов и раскладываются после гибели на атомы, по от этого не меньшей истинностью обладает бытие последнего комара со всеми его неуследимо легчайшими лапками, чем небесный свод или даже чем вся совокупность материи в целом.

Поэт объявляет себя слабым подражателем Эпикура (как ласточка, которая стала бы тягаться с лебедем в мощном размахе крыл и силе полета), но только в мудрости, — в поэзии он смело прокладывает путь среди бездорожного поля, срывает цветы, которых нет и не было в венке какого-либо из поэтов. При всем своем почтении к священным высказываниям Демокрита, к вдохновенным пророчествам Эмпедокла, к славе Энния, отца римской поэзии, Лукреций вполне справедливо ощущает себя творцом нового, небывалого и великолепного создания — такой поэмы о природе вещей, где отразилась бы вся мудрость свободного греческого духа, воспринятая сознанием римлянина с дальнего расстояния как единство, в котором порой теряются различия и противоборства отдельных догматов, как видятся единым сверкающим пятном на склоне горы два столкнувшихся в ожесточенном сражении войска.

Когда над землей низко нависали тучи невежества и единственным прибежищем умов была религия, когда все ужасные явления природы — громы и молнии, смерчи и землетрясения, засухи и болезни, люди приписывали гневу и могуществу богов (не ведая ни природы вещей, ни истинной природы божественности) и жили в постоянном страхе, — впервые человек Греции осмелился высоко поднять голову, взглянуть поверх устрашающего лика религии, проникнуть взором в светлые выси неба, — он увидел там размеренное движение небесных светил, сверху окинул взглядом землю, постиг причины небесных и земных явлений, движущие силы природы и конечные пределы каждой вещи. Греки попрали религию, и мы вознесемся до неба, если последуем их примеру.

Честный римлянин может испугаться такой дерзости, — привыкший к ежедневному ритуалу благочестия, творимого с покрытой головой и опущенными очами, он подумает, пожалуй, что его вовлекают в преступное сообщество. Но нет преступления страшнее невежества, особенно соединенного с религиозным пылом и рвением — вспомните жертвоприношение Ифигении: за что погибла юная девушка? Чтобы ветер переменил направление? Если бы вождям, собравшимся в Авлиде, известны были причины образования ветров, их обычные направления и условия их перемены, кто подумал бы совершать это бессмысленное злодеяние! А разве в наши дни религия перестала требовать человеческих жизней?

Чем питается религия в человеческих душах? Страхом смерти и еще большим страхом бессмертия души в загробных мучениях, так красочно расписанных в эпических сказаниях. Страх этот может изгнать из души только знание природы вещей, строения вселенной, где нет места царству мертвых, и знание природы души, ее материальной структуры и, наконец, ее смертности, — знание, может быть, не очень утешительное, но необходимое для жизни счастливой и справедливой (заметим: как будто Эпикура слова, но тон совсем иной, обращенный к жизни, а не отвращенный от смерти).

Римляне считали себя потомками Энея, гомеровского героя, воспетого в «Илиаде», где матерью Энея называется сама богиня Афродита. Чтобы представить себе существо римской поэзии вообще и поэтики Лукреция как ее первого энергичного выразителя в частности, достаточно проследить хотя бы, какими многообразными смыслами наполняет поэт сравнительно короткое вступление к своей поэме сугубо философского содержания. «Вы, что считаете себя потомками воинственного Энея, вспомните, что матерью Энея была Венера, благая Венера, подательница жизни для всего живущего, источник юной силы, свежести, веселья, наслаждений. Все радуется Венере, светлеет небо с ее появлением, разбегаются тучи, стихают ветры, улыбается море, сияет солнце, зеленеют травы, щебечут птицы; дикие звери и мирные стада — все опьяняются любовью, все устремляются к продолжению рода, к обновлению жизни. Природой вещей правит Венера, и вы, ее дети, оглянитесь и вспомните, что все живое на земле — одна большая семья, — помоги мне, Венера, — помоги внушить им желание мира, успокой воинственные страсти, позволь им отдохнуть от ратных забот и предаться тихой радости познания, пошли мне наслаждение творчества, сообщи прелесть моим стихам, — ведь ты одна умеешь смирять свирепое буйство Марса, в твоих объятиях и он способен смягчиться, — вымоли у него мира для римлян: ведь боги проводят свои бессмертные годы, наслаждаясь глубочайшим миром, не ведая никакой нужды, ни страха, ни скорби, недоступные ни корысти, ни гневу, — и властью своей и примером внуши этим людям желание мирной отрады».

Можно считать, что здесь философ-материалист, страстный противник официальных и неофициальных религиозных культов, отдает дань эпической традиции, но ведь традиционный эпический прием воззвания к божеству в начале поэмы обращен на пользу материалистической философии — как-никак, на гомеровском Олимпе не Афродита была главным божеством, а тут она одна-единственная правит кормило природы вещей, это уже и не богиня вовсе, а любовь, царица рождений, смиряющая вражду и погибель — как воспоминание о поэме Эмпедокла, — но она и божество, ибо у эпикурейцев были свои боги — совершенные, полувоздушные, беспечальные, но Венера здесь и мать Рима, любезная отчизна, которую он призывает смирить кровожадную дикость внутренних и внешних войн, наконец, это еще и прекрасная женщина, обольстительный образ любовных наслаждений, блаженной радости на лоне мирной и счастливой природы, противостоящий заботам общественной жизни, как военным, так и не военным — вот уж где поистине неисчерпаемая глубина, а внешний риторический прием, здесь использованный, предельно прост: несколько раз одно значение имени «Венера» незаметно подменено другим, вследствие чего одна область ассоциаций накладывается на другую, все смыслы размываются, становятся прозрачными, просвечивают один сквозь другой; но вместе с тем с первых же строк поэмы читатель приготавливается к тому, что накладываться друг на друга и просвечивать одна через другую будут разнообразные области человеческого бытия: умозрительная природа вещей и чувственные образы реальности, общественная жизнь и мифические предания, внутренний мир души и волнения природных стихий, знание и опыт, наблюдательность и воображение, проницательность и остроумие.

Столь же неоднозначно употребляет Лукреций и слово «природа». Следуя традиции греческой философии, он именует «природой» прирожденные свойства той или иной вещи, ее истинную сущность в противоположность не всегда правдивой видимости, поэтому он говорит о «природе вещей». Однако после Аристотеля за «природой» — в противоположность ремеслу — закрепилось значение мира самородных вещей, не сотворенных человеческими руками. Тогда-то и стали понимать природу не только как порядок и целое космоса, по-нашему — «неживую природу», но и как то, что мы называем «живой природой» — растительный и животный мир, но понимание это оставалось еще научным, в бытовом смысле «природой» можно было назвать характер человека, но ландшафт или пейзаж — как это делаем мы — природой не называли. Поэма Лукреция, несомненно, послужила сильным толчком к новому пониманию природы, тому, которым сплошь и рядом пользуемся мы, когда говорим о «прогулках на природе», об «общении с природой», «охране природы».

Во-первых, как ни один поэт в античности, Лукреций внимателен к картинам сельского и городского пейзажа. Он описывает стертую шарканьем ног каменную мостовую на улицах (и камень стирается), бронзовые статуи у городских ворот (и бронза не вечна), квадратные городские башни, которые издали кажутся круглыми (глазу свойственно ошибаться), напоминает, как трепещет и хлопает от ветра натянутый над театром покров и бросает фиолетовый, красный или желтый отсвет на белоснежные одежды сенаторов и матрон (цвет тоже бывает обманом зрения), как в небольшой луже между камней на мостовой неизмеримой глубиной отражается небо с плывущими по нему облаками (природа отражения), но гораздо чаще и подробнее рассказывает он о загородных прогулках, когда ветер ударяет в лицо морскими брызгами, тучи несутся над головой, а кажется, будто звезды летят нам навстречу, как заливает расплавленным огнем восходящее солнце вершины гор, как увлажняется на берегу моря одежда и высыхает под лучами солнца, как бурная река, вздувшаяся от ливней, выдирает с корнем деревья, увлекая за собой искалеченные стволы и сучья, сносит мосты, переворачивает каменные глыбы. Не перечесть всех описанных в поэме рассветов, гроз, затмений Солнца и Луны, живительных весенних ливней, созревающих плодов, резвящихся стад, тенистых рощ — обо всем этом успевает вспомнить поэт, рассуждающий вовсе не о красотах природы, но о строении материи, о движении первоначал, об истории возникновения мира и человеческого общества, об истинности ощущений и о причинах неизбежных иллюзий. Так Лукреций добивается того, что чуждый читателю предмет философской теории становится предметом чрезвычайно близким и непосредственно его касающимся. «Натура» философов оказывается ежедневно окружающей человека средой, не один римский читатель Лукреция, вероятно, впервые понял из его поэмы, что живет не просто в Риме, а в природе.

Древние философы изображали природу скрытой от глаз сущностью вещей, противопоставляли ее обыденному миру, между природой и непосвященным вырастала стена, а постигший природу тем самым как бы изымался из общества, живущего законом. Еще одна заслуга Лукреция в том, что он направляет свои усилия к уничтожению непрозрачной стены между человеком и природой, между чувством и мыслью. Он поможет человеческому взгляду научиться проникать в сердцевину предметов, не останавливаясь на их поверхности, как, скажем, проникает он в сердцевину расколотого дерева или растертого камня. Пусть невозможно увидеть атомы, но атомы, толкаясь, сообщают движение более крупным скоплениям материи, те, в свою очередь, подталкивают мельчайшие пылинки — но их-то уже каждый может видеть, стоит только вглядеться в их беспорядочные и бесконечные метания и сражения внутри солнечного луча, проникшего в темное помещение. Это подобие движения атомов, сравнение, но это и его видимое проявление, изображение. Нет эксперимента, нет электронной техники, но у человека есть воображение — серией зрительных аналогий Лукреций помогает человеку представить самые невообразимые вещи. Как можно, чтобы вселенная была беспредельна во всех направлениях? Ну, представим воина с копьем, бегущего по пространствам вселенной: вот он достиг, скажем, ее края — сможет он бросить копье еще дальше? Если сможет бросить копье, то сможет и догнать его, а догнавши, сможет бросить еще раз. Так строится вполне зримый образ бесконечного пространства. Еще более энергичным образом рисуется бесконечность материи: если где-то предположить недостаток вещества, тотчас же в этом месте откроется для вселенной дверь смерти и вся, какая ни на есть, материя хлынет толпой в распахнувшиеся ворота, с точки зрения логики, аргумент этот, возможноно, и малоубедителен, но впечатляющая картина с успехом заменяет научное доказательство.

Лукреций заставляет человека свободно путешествовать по мировым пространствам, как это было дано только божествам у Гомера, пробегая их вместе с солнечным лучом или яркой молнией, внушая тем самым читателю, что не только природа ежедневно окружает человека, но и человек — свой брат в необъятных просторах вселенной; этот поэт умеет летать и увлекать в полет воображение того, кто, может быть, впервые поднял взор к небу, оторвав его от строки: «Что может быть изумительнее созерцания чистого неба — а часто ли вы удостаиваете его взглядом, любезный читатель?»

Философы убеждали человечество изучать природу, чтобы предвидеть то зло и добро, какое она посылает, подражать природе в практической деятельности ради достижения наивысшего успеха, Лукреций учил человека доверять природе и доверяться ей. Когда он приглашает читателя покинуть раззолоченные чертоги и узорчатые ковры, чтобы найти себе приют на мягкой траве, под ветвями высокого дерева, среди цветов, на берегу ручейка, под струями легкого ветерка, при ясной погоде — это уже не просто призыв довольствоваться малым, как это делал Диоген, который жил в лохмотьях и в пресловутой бочке, — здесь человеку предлагается из возможных удовольствий выбирать те, которые может предоставить ему природа, ибо они всего приятнее. Пока человек довольствуется природными дарами, ему не приходится силой оружия и ценой кровопролития добывать себе благополучную и счастливую жизнь. Природа породила человечество, выкормила его в пору младенчества, научила труду и искусствам, любви и семейной жизни, воспитанию детей — но зачем она породила также племя диких зверей, зачем насылает грозные стихийные бедствия? Нет, не для нас, разумеется, создан этот мир, уносятся мирные пейзажи, и человек остается один, голый и сирый, как потерпевший кораблекрушение пловец, выброшенный бурей на чужой неприветливый берег. Зачем же я родился и почему я должен умереть? То сцепление атомов, которое образовало мое тело и мою душу, — куда разлетится оно? А может быть, мои атомы когда-нибудь еще раз соберутся в том же порядке — ведь это вполне вероятно, — буду ли это я, или это будет кто-то другой? Если бы возможно было этим атомам сохранить память о прожитой мною жизни, это был бы я, но у расторгнутой и исторгнутой из этой жизни души нет памяти, как нет ее у зеркала. Кто же ты, моя природа, — мать или мачеха человеку? Зачем, подобно обезумевшей Медее, ты убиваешь собственных детей? Лукреций первый поставил природе эти вопросы. Поставил и оставил без ответа, хотя все рассуждения Эпикура о том, что смерть не имеет к нам отношения, были им добросовестно повторены. К нам смерть не имеет отношения, но к природе как относится смерть человека и любого другого ее создания? — этого вопроса не задавал Эпикур, да и никто другой из учителей Лукреция — ведь никто из них не возлагал столько надежд на природу, впервые возвеличенную римским поэтом от философской категории до мечты о материнском заботливом и ласковом лоне. И, пытаясь ответить на этот непредвиденный вопрос, Лукреций рисует еще один образ природы, уже не матери, а художницы. Природа не убивает нас, как и не рождает. Она больше рождения и смерти. Природа — творческая сила, она созидает, как художник, который воплощением замысла занят больше, чем хрупкостью творения. Когда в мастерской скульптора кончается свободный материал, а вдохновение требует воплощения в новом образе, мастер делает новое творение из старого, освобождая от формы использованный однажды материал. Материя бесконечно велика, но эту бесконечность нельзя представлять бездонным сосудом Данаид — не бесконечен рост, не бесконечны рождения. Жизнь не дается в собственность, она предоставляется в пользование, но пока бессмертна смерть, бессмертна и жизнь. Человек не есть нелепая случайность, но он — временное создание. Заключительные картины поэмы — знаменитая чума в Афинах времен Пелопоннесской войны, страдания умирающих, вопли осиротевших, погребальные костры. Итога нет, как нет его и у поэм Гомера. Как ученик Эпикура, Лукреций мог бы сказать: у природы нет загадок, какие не в силах был бы решить человеческий ум, — но, поэт природы и глубокий ее философ, он признается: я вижу, как, из чего и почему происходит то, что зовется жизнью природы, но я не знаю, зачем это происходит; я могу не ставить этого вопроса, и тогда я буду всеведущ, как Дельфийский бог, но я человек и не могу чувствовать себя спокойным и уверенным в этом мире, пока я не знаю, зачем я родился, зачем я нужен этому миру и почему мне так неистребимо хочется жить.

Свежим, смелым поэтическим властителем мира назвал Лукреция К. Маркс. Изображенная в поэме Лукреция картина природы вобрала в себя все наиболее плодотворные идеи античной натурфилософии, но поэт сумел пройти много дальше своих учителей, избрав для себя путь жизненной правды и высокой человеческой ответственности за выводы и предписания философской теории, — вот почему наш современник найдет в этой поэме и созвучные нашему веку проблемы, и поучительные уроки.

Т. Васильева

Рода Энеева мать,[1] людей и бессмертных услада,

О благая Венера! Под небом скользящих созвездий

Жизнью ты наполняешь и всё судоносное море,

И плодородные земли; тобою все сущие твари

Жить начинают и свет, родившися, солнечный видят.

Ветры, богиня, бегут пред тобою; с твоим приближеньем

Тучи уходят с небес, земля-искусница[2] пышный

Стелет цветочный ковёр, улыбаются волны морские,

И небосвода лазурь сияет разлившимся светом.

10 Ибо весеннего дня лишь только откроется облик,

И, встрепенувшись от пут, Фавоний[3] живительный дунет,

Первыми весть о тебе и твоём появлении, богиня,

Птицы небес подают, пронзённые в сердце тобою.

Следом и скот, одичав, по пастбищам носится тучным

И через реки плывёт, обаяньем твоим упоённый,

Страстно стремясь за тобой, куда ты его увлекаешь,

И, наконец, по морям, по горам и по бурным потокам,

По густолиственным птиц обиталищам, долам зелёным,

Всюду внедряя любовь упоительно-сладкую в сердце,

20 Ты возбуждаешь у всех к продолжению рода желанье.

Ибо одна ты в руках своих держишь кормило природы,

И ничего без тебя на божественный свет не родится,

Радости нет без тебя никакой и прелести в мире.

Будь же пособницей мне при создании этой поэмы,

Что о природе вещей[4] я теперь написать собираюсь

Меммия милому сыну,[5] которого ты пожелала

Всеми дарами почтить и достоинством щедро украсить;

Даруй поэтому ты словам моим вечную прелесть,

Сделав тем временем так, чтоб жестокие распри и войны

30 И на земле, и в морях повсюду замолкли и стихли.

Ты ведь одна, только ты можешь радовать мирным покоем

Смертных людей, ибо всем военным делом жестоким

Ведает Марс всеоружный, который так часто, сражённый

Вечною раной любви, на твоё склоняется лоно;

Снизу глядя на тебя, запрокинувши стройную шею,

Жадные взоры свои насыщает любовью, богиня,

И, приоткрывши уста, твоё он впивает дыханье.

Тут, всеблагая, его, лежащего так, наклонившись

Телом священным своим, обойми и, отрадные речи

40 С уст изливая, проси, достославная, мира для римлян,

Ибо ни мы продолжать работу не можем спокойно

В трудные родины дни, ни Меммия отпрыск не смеет

Этой тяжёлой порой уклониться от общего дела.[6]

Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры,

С твёрдой земли наблюдать за бедою, постигшей другого,

Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны,

Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко.

Сладко смотреть на войска на поле сраженья в жестокой

Битве, когда самому не грозит никакая опасность.

Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно

Светлые выси, умом мудрецов укреплённые прочно:

Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду;

10 Как они бродят и путь, заблуждаяся, жизненный ищут;

Как в дарованьях они состязаются, спорят о роде,

Ночи и дни напролёт добиваясь трудом неустанным

Мощи великой достичь и владыками сделаться мира.

О вы, ничтожные мысли людей! О чувства слепые!

В скольких опасностях жизнь, в каких протекает потёмках

Этого века ничтожнейший срок! Неужели не видно,

Что об одном лишь природа вопит и что требует только,

Чтобы не ведало тело страданий, а мысль наслаждалась

Чувством приятным вдали от сознанья заботы и страха?

20 Мы, таким образом, видим, что нужно телесной природе[40]

Только немногое: то, что страдания все удаляет.

Пусть наслаждения ей предоставить и многие можно,

Но и приятней порой и не против воли природы,

Если в хоромах у нас не бывает златых изваяний

Отроков, правой рукой держащих зажжённые лампы,

Чтобы ночные пиры озарять в изобилии светом;

И серебром не сверкают дома, и златом не блещут,

И не гудят под резным потолком золоченым кифары;

Люди же вместо того, распростершись на мягкой лужайке

30 На берегу ручейка, под ветвями высоких деревьев,

Скромными средствами телу дают усладительный отдых,

Если к тому ж улыбается им и погода, и время

Года усыплет цветами повсюду зелёные травы.

Не покидает и жар лихорадочный тела скорее,

Коль на узорных коврах и на ярком пурпуровом ложе

Мечешься ты, а не должен лежать на грубой подстилке.

И потому, так как нет от сокровищ для нашего тела

Проку нисколько, равно как от знатности или от власти,

То остаётся считать и душе это всё бесполезным.

Разве, когда ты порой глядишь на свои легионы,

Что по равнине снуют, представляя примерную битву,

Вместе с большим подкрепленьем в запасе и конницей сильной,

С равным оружьем в руках, с одинаковой силою духа,

43а Иль когда видишь ты флот снующим повсюду на море,

Что ж, убегают тогда, устрашённые зрелищем этим,

В ужасе все суеверья твои? Разве страх перед смертью

Сердце покинет твоё, оставив его беззаботным?

Если ж мы видим, что это смешно и глумленья достойно,

В самом же деле боязнь и заботы, преследуя смертных,

Не устрашаются звоном доспехов и грозным оружьем,

50 Но пребывают всегда средь царей и властителей смело,

И не робеют они ни пред золота блеском нисколько,

Ни перед пышностью яркой роскошных пурпуровых тканей,

То усомнишься ли ты, что сила здесь в разуме только,

Если к тому же вся жизнь пробивается наша в потёмках?

Ибо как в мрачных потёмках дрожат и пугаются дети,

Так же и мы среди белого дня опасаемся часто

Тех предметов, каких бояться не более надо,

Чем того, чего ждут и пугаются дети в потёмках.

Значит, изгнать этот страх из души и потёмки рассеять

60 Должны не солнца лучи и не света сиянье дневного,

Но природа сама своим видом и внутренним строем.

Ныне зиждительных тел основных объясню я движенье,

Коим все вещи они порождают и вновь разлагают;

Сила какая к тому принуждает их, скорость какая

Свойственна им на пути в пустоте необъятной пространства,

Ты же внимателен будь и выслушай то, что скажу я.

Знай же: материя вся безусловно не сплочена тесно,

Ибо все вещи, как мы замечаем, становятся меньше

И как бы тают они в течение долгого века,

70 И похищает их ветхость из наших очей незаметно;

В целом, однако, стоит нерушимо вещей совокупность

В силу того, что тела, уходящие прочь, уменьшают

Вещи, откуда ушли, а другие собой приращают:

Те — заставляя стареть, а эти — цвести им на смену,

Всё же не медля и тут. Так весь мир обновляется вечно;

Смертные твари живут, одни чередуясь с другими,

Племя одно начинает расти, вымирает другое,

И поколенья живущих сменяются в краткое время,

В руки из рук отдавая, как в беге, светильники жизни.[41]

80 Если же думаешь ты, что стать неподвижно способны

Первоначала вещей и затем возродить в них движенье,

Бродишь от истины ты далеко в заблужденьи глубоком.

Ведь, в пустоте находясь и витая по ней, неизбежно

Первоначала вещей уносятся собственным весом

Или толчками других. И часто, в движеньи столкнувшись

Вместе, одни от других они в сторону прядают сразу.

И удивляться нельзя: ведь они в высшей степени крепки,

Плотны и вески, и вспять отскочить им ничто не мешает.

Дабы ты лучше постиг, что тела основные мятутся

90 В вечном движеньи всегда, припомни, что дна никакого

Нет у вселенной нигде, и телам изначальным остаться

Негде на месте, раз нет ни конца, ни предела пространству,

Если безмерно оно и простёрто во всех направленьях,

Как я подробно уже доказал на основе разумной.[42]

Раз установлено так, то телам изначальным, конечно,

Вовсе покоя нигде не дано в пустоте необъятной.

Наоборот: непрерывно гонимые разным движеньем,

Частью далёко они отлетают, столкнувшись друг с другом,

Частью ж расходятся врозь на короткие лишь расстоянья.

100 Те, у которых тесней их взаимная сплóченность, мало

И на ничтожные лишь расстояния прядая порознь,

Сложностью самых фигур своих спутаны будучи цепко,

Мощные корни камней и тела образуют железа

Стойкого, так же, как всё остальное подобного рода.

Прочие, в малом числе в пустоте необъятной витая,

Прядают прочь далеко и далёко назад отбегают

На промежуток большой. Из них составляется редкий

Воздух, и солнечный свет они нам доставляют блестящий.

Множество, кроме того, в пустоте необъятной витает

110 Тех, что отброшены прочь от вещей сочетаний и снова

Не были в силах ещё сочетаться с другими в движеньи.

Образ того, что сейчас описано мной, и явленье[43]

Это пред нами всегда и на наших глазах происходит.

Вот посмотри: всякий раз, когда солнечный свет проникает

В наши жилища и мрак прорезает своими лучами,

Множество маленьких тел в пустоте, ты увидишь, мелькая,

Мечутся взад и вперёд в лучистом сиянии света;

Будто бы в вечной борьбе они бьются в сраженьях и битвах,

В схватки бросаются вдруг по отрядам, не зная покоя,

120 Или сходясь, или врозь беспрерывно опять разлетаясь.

Можешь из этого ты уяснить себе, как неустанно

Первоначала вещей в пустоте необъятной мятутся.

Так о великих вещах помогают составить понятье

Малые вещи, пути намечая для их постиженья.

Кроме того, потому обратить тебе надо вниманье

На суматоху в телах, мелькающих в солнечном свете,

Что из неё познаёшь ты материи также движенья,

Происходящие в ней потаённо и скрыто от взора.

Ибо увидишь ты там, как много пылинок меняют

130 Путь свой от скрытых толчков и опять отлетают обратно,

Всюду туда и сюда разбегаясь во всех направленьях,

Знай же: идёт от начал всеобщее это блужданье.

Первоначала вещей сначала движутся сами,

Следом за ними тела из малейшего их сочетанья,

Близкие, как бы сказать, по силам к началам первичным,

Скрыто от них получая толчки, начинают стремиться,

Сами к движенью затем понуждая тела покрупнее.

Так, исходя от начал, движение мало-помалу

Наших касается чувств, и становится видимым также

140 Нам и в пылинках оно, что движутся в солнечном свете,

Хоть незаметны толчки, от которых оно происходит.

Ныне в коротких словах объясню тебе, Меммий, какая

Скорость присуща телам основным при движеньи в пространстве.

Утром, когда от зари по земле разольётся сиянье

И, запорхав по лесам и по зарослям, пёстрые птицы

В воздухе нежном везде заливаются звонкою песней,

Видишь, с какой быстротой восходящее солнце внезапно

Всё облекает кругом потоками яркого света!

В этом мы можем всегда совершенно легко убедиться,

150 Но и тот жар, что идёт от солнца, и свет его ясный

Не в пустоте совершают свой путь; и двигаться тише

Свет принужден, пока он рассекает воздушные волны.

Не в одиночку идут и жара отдельные тельца,

Но подвигаются, все сплотившись и скучившись вместе;

А потому и назад друг друга они отвлекают,

Да и преграды извне заставляют их двигаться тише.

Первоначала же все, которые просты и плотны,

Чрез пустоту совершая свой путь, никаких не встречая

Внешних препятствий, одно составляя с частями своими

160 И неуклонно несясь туда, куда раз устремились,

Явно должны обладать быстротой совершенно безмерной,

Мчась несравненно скорей, чем солнца сияние мчится,

И по пространству лететь во много раз дальше в то время,

Как по небесному своду проносятся молнии солнца.

[79]Ты из потёмок таких дерзнувший впервые воздвигнуть

Столь ослепительный свет, озаряющий жизни богатства,

Греции слава и честь! За тобою я следую ныне

И по твоим я стопам направляю шаги мои твёрдо.

Не состязаться с тобой я хочу, но, любовью объятый,

Жажду тебе подражать: разве ласточка станет тягаться

С лебедем? Или козлят дрожащие ноги способны

С резвою силой коня быстролётного в беге равняться?

Отче! Ты сущность вещей постиг. Ты отечески роду

10 Нашему ныне даешь наставленья, и мы из писаний,

Славный, твоих, наподобие пчел, по лугам цветоносным

Всюду сбирающих мёд, поглощаем слова золотые,

Да, золотые, навек достойные жизни бессмертной!

Ибо лишь только твоё из божественной мысли возникнув,

Стало учение нам о природе вещей проповедать,

Как разбегаются страхи души, расступаются стены

Мира, — и вижу я ход вещей в бесконечном пространстве.

Видно державу богов и спокойную всю их обитель,

Где не бушуют ни ветры, ни дождь, низвергаясь из тучи,

20 Не проливается, где и мороз пеленой белоснежной,

Падая, их не гнетёт, а эфир безоблачный вечно

Их покрывает и весь улыбается в свете разлитом.

Всё им природа даёт в изобильи, ничто не смущает

Вечного мира богов и ничто никогда не тревожит.

Наоборот: никаких Ахеронта владений не видно,

И не мешает земля созерцанью всего остального,

Что под ногами у нас совершается в безднах пространства,

Всё это некий восторг поселяет в меня и священный

Ужас,[80] когда сознаю, что силой твоею открылась

30 Вся природа везде и доступною сделалась мысли.

После того, как тебе объяснил я и сущность и свойства

Мира начал основных и как, различаясь по виду,

Непроизвольно они несутся в движении вечном,

Также и то, как из них созидаются всякие вещи,

Я полагаю, теперь своевременно будет природу

Духа, а также души осветить мне стихами своими

И, ниспровергнув, изгнать совершенно боязнь Ахеронта,

Что угнетает людей и, глубоко их жизнь возмущая,

Тьмою кромешною всё омрачает и смертною мглою

40 И не даёт наслаждаться нам радостью светлой и чистой,

Ибо хотя говорят, что болезни и жизни бесчестье

Быть нам страшнее должны, чем Тартар — смерти обитель,

Что природа души состоит, как известно, из крови

Или из ветра ещё, — коли будет угодно так думать, —

И что потребности нет ни малейшей в учении нашем,

Всё это люди, заметь, говорят из тщеславия больше,

Чем потому, что для них непреложно такое сужденье.

Эти же люди, себя запятнав преступлением гнусным,

Изгнаны будучи вон из отчизны и общества близких,

50 Всякие беды терпя, тем не менее жить продолжают;

Всюду, куда ни придут, они тризну творят по умершим,

Жалкие! черных овец закалают и Манам подземным

Жертвы приносят, творя возлиянья, и в скорби жестокой

Строже гораздо блюдут религии чин и уставы.

Вот почему наблюдать всегда надлежит человека

В бедах и грозной нужде и тогда убедиться, каков он.

Ведь из сердечных глубин лишь тогда вылетает невольно

Истинный голос, личина срывается, суть остаётся.

[81]Денег алчба, наконец, и почестей жажда слепая

60 Нудят несчастных людей выходить за пределы закона

И в соучастников их обращают и в слуг преступлений,

Ночи и дни напролёт заставляя трудом неустанным

Мощи великой искать. Эти язвы глубокие жизни

Пищу находят себе немалую в ужасе смерти.

Ибо постыдный позор и жестокая бедность обычно

Несовместимы для нас с приятною, тихою жизнью

И представляются нам как будто преддверием смерти.

Люди, стремясь убежать от этого дальше и дальше,

Всё это прочь отстранить, объятые ложным испугом,

70 Кровью сограждан себе состояния копят[82] и жадно

Множат богатства свои, громоздя на убийство убийство,

С радостью лютой идут за телом умершего брата

И пировать у родных ненавидят они и страшатся.

Точно таким же путём от этого страха нередко

Гложет их зависть, что тот могуществен, этот во блеске

Шествует славы своей, привлекая всеобщие взоры,

Им же приходится жить, валяясь в грязи и во мраке.

Люди иные порой ради имени гибнут и статуй,

Часто же их до того доводит боязнь перед смертью,

80 Что, отвращеньем полны и к жизни и к свету дневному,

От безысходной тоски они сами себя убивают,

Вовсе забыв, что тоска их питается этим же страхом.

Он прогоняет и стыд, он и узы теснейшие дружбы

Врозь расторгает, и он извращает вконец благочестье.[83]

Ведь и отчизну свою и родителей милых нередко

Люди, стремясь избежать Ахеронта пучин, предавали.

Ибо, как в мрачных потёмках дрожат и пугаются дети,

Так же и мы, среди белого дня, опасаемся часто

Тех предметов, каких бояться не более надо,

90 Чем того, чего ждут и пугаются дети в потёмках.

Значит, изгнать этот страх из души и потёмки рассеять

Должны не солнца лучи и не света сиянье дневного,

Но природа сама своим видом и внутренним строем.

[84]Я утверждаю, что дух, — мы его и умом называем, —

Где пребывают у нас и сознанье живое и разум,

Есть лишь отдельная часть человека, как руки и ноги

Или глаза составляют живого создания части.

97а Хоть и считает толпа мудрецов совершенно напрасно,

Что ощущающий дух не особую часть занимает,

Но представляет собой состояние тела живое,

100 То, что греки зовут «гармонией»[85], что, не имея

Места отдельного, нам даёт ощущение жизни:

Как говорится порой о здоровье телесном, однако

Не занимает оно у здорового части отдельной, —

Так ощущающий дух помещают не в части особой,

В чем совершенно они заблуждаются, я полагаю.

В части наружной больным наше тело бывает нередко,

В части же скрытой его мы здоровы и бодры при этом.

Так же, с другой стороны, и обратно нередко бывает.

Именно: болен наш дух, а всё тело здорово и бодро.

110 Так же, как если нога, предположим, страдает больная,

А голова между тем никакого страданья не терпит,

Кроме того, когда сладкому сну предаются все члены,

И, распростершись, лежит отягчённое тело без чувства,

Всё же имеется в нас и другое, что в это же время

Всячески бьётся и всё восприемлет притом: и движенья

Радости все, и пустые, ничтожные сердца заботы.

То, что душа, как и дух, во членах находится наших,

И не гармония в нас возбуждает телесные чувства,

Явствует, прежде всего, из того, что коль даже и много

120 Отнято тела у нас, всё же жизнь остаётся во членах.

Но и обратно: когда ускользает лишь самая малость

Тел теплоты и чрез рот улетучится воздух наружу,

Сразу уходит вся жизнь, покидая и жилы и кости.

Можешь отсюда понять, что далёко не все выполняют

Ту же работу тела и жизнь обеспечить способны,

Но, главным образом, те, что собой семена представляют

Ветра и жара, блюдут, чтобы жизнь оставалась во членах.

Значит, и жизненный жар, и ветер присутствуют в самом

Теле у нас, уходя из него с наступлением смерти.

130 И потому, так как ясно теперь, что духа природа,

Как и природа души, есть некая часть человека,

Слово «гармония» ты отвергни: оно к музыкантам

Иль с Геликона пришло, или сами они раздобыли

Где-то его, чтоб означить предмет, не имевший названья.

Так иль иначе — оставь его им и дальнейшее слушай.

Я утверждаю, что дух и душа состоят меж собою

В тесной связи и собой образуют единую сущность,

Но составляет главу и над целым господствует телом

Разум, который у нас зовется умом или духом.

140 Он в середине груди расположен и там пребывает.

Мечутся здесь и боязнь и ужас, и сладко трепещут

Радости. Вот почему ума здесь обитель и духа.

Часть остальная души, что рассеяна всюду по телу,

Движется волей ума и его мановенью подвластна.

Сам по себе он один разумеет и самодовлеет,

Даже когда ни души, ни тела ничто не волнует.

И, наподобье того как у нас при болезни страдает

Иль голова, или глаз, но при этом не всем своим телом

Мучимся мы, так и дух, случается, страждет нередко

150 Сам иль ликует порой, когда по суставам и членам

Часть остальная души ничем не тревожится новым.

Если же дух потрясен сильнейшей тревогой, мы видим,

Что и душа целиком то же самое чувствует в теле:

Пот выступает на нём, бледнеет вся кожа, немеет

Оцепенелый язык, заплетается речь, застилает

Мраком глаза, звон в ушах, подкосились колени, и видно

Часто нам, как человек от ужаса падает наземь.

Всякий отсюда легко убедится, что связаны тесно

Дух и душа, и как только она поражается силой

160 Духа, сейчас же сама толкает и бьёт она тело.

Эти же доводы нам говорят, что телесна природа

Духа с душой, раз она и членами движет, и тело

Будит внезапно от сна, и меняет лица выраженье,

И человеком она целиком руководит и правит.

Этого можно достичь не иначе, как осязаньем,

А осязания нет без тела. Не ясно ль отсюда

Нам, что и дух и душа обладают телесной природой?

Также ты видишь и то, что дух одинаково с телом

Чувствует в теле у нас, и все действия их обоюдны.

170 Пусть хоть не насмерть сразит нас копьё, с ужасающей силой

Жилы и кости пронзив и внутрь глубоко проникнув,

Всё же мы замертво тут опускаемся наземь в томленье

Сладком, но вдруг на земле возбуждается ум, и порою

На ноги смутное в нас возникает желанье подняться.

Значит, нам должно признать, что духа природа телесна,

Раз от оружья она и ударов телесных страдает.

Дальше теперь, какова в этом духе телесная сущность

И состоит из чего, я тебе объясню по порядку.

Прежде всего, укажу, что дух из тончайших, мельчайших

180 Тел основных состоит. В этом можешь легко убедиться,

Если к тому, что скажу я в дальнейшем, внимателен будешь.

Нет ничего, что могло б, очевидно, свершаться быстрее,

Чем это делает ум, что свершает намеренья тотчас.

Так что гораздо скорей может двигаться дух, чем любые

Вещи, что видимы нам и доступны для нашего взора.

Но, для того чтобы быть настолько подвижным, он должен

Весь состоять из семян совершенно округлых и мелких,

Чтобы и лёгкий толчок приводил их сейчас же в движенье,

Движется так и вода и течёт от толчков незаметных,

190 Ибо она состоит из катких и малых частичек.

Мёда же, наоборот, несравненно устойчивей влага,

Каплет ленивее он и гораздо медлительней льётся,

Ибо материи вся совокупность гораздо плотнее

Сцеплена в нём, состоя, несомненно, из менее гладких

Тел основных и совсем не из столь же округлых и тонких.

Так вот и маковых зерен высокую кучу рассеять

До основанья легко и ничтожному веянью ветра,

Но никогда ни камней, ни колосьев, наваленных грудой,

Не разнесёт он. Итак, чем тела будут меньше и глаже,

200 Тем и подвижность у них непременно окажется большей.

Те же, напротив, тела, что увесистей будут, а также

Шероховатей, всегда обнаружат и большую стойкость.

Так как теперь установлено мной, что духа природа

Крайне подвижна, то он состоит, несомненно, из самых

Маленьких тел, что должны быть также и гладки и круглы,

Сведенья эти, мой друг, будь уверен, во всех отношеньях

Будут полезны тебе и во многом тебе пригодятся.

Вот что еще тебе даст представленье о сущности этой,

Тонкости ткани её и ничтожности места, в котором

210 Вся бы вместилась она, если только могла бы сжиматься:

Только лишь смерти покой безмятежный постиг человека,

Только лишь дух и душа, покидая его, удалятся,

Убыли ты никакой не заметишь во всём его теле, —

Видом и весом оно неизменно: всё смерть сохраняет,

Кроме лишь жизненных чувств у него и горячего жара.

Значит, душа сплетена в своём целом составе из очень

Мелких семян, находясь в сухожилиях, жилах и мясе.

Ибо когда она вся уже вышла из целого тела,

То очертанья его остаются, однако, снаружи

220 Те же, и в весе оно не теряет при этом нисколько.

Так, коль букет пропадёт у Вакховой влаги, иль если

Вдруг улетучится весь аромат благовонного масла,

Или же как-нибудь вкус из чего-либо весь удалится,

Нам не заметить на глаз уменьшения этих предметов,

Да и по весу они остаются нимало не меньше.

Странного нет ничего, ибо множество семечек мелких

В целом составе вещей образуют и запах и вкус их.

Так что опять повторю, что и дух и душа по природе

Из исключительно мелких семян состоят несомненно,

230 Ибо они, уходя, ничего не уносят из веса.

Но вместе с тем невозможно считать, что проста их природа:

Тонкое некое вон дуновенье при смерти исходит

С жаром в смешеньи, а жар за собой увлекает и воздух;

И никакого тепла без примеси воздуха нету,

Ибо, раз сущность тепла отличается редкостью, много

Воздуха первоначал в среде её двигаться должно.

Значит, нашли мы уже, что тройственна духа природа.

Но для создания чувств всего этого всё-таки мало,

Ибо нельзя допустить, что из этого могут возникнуть

240 Чувства движения в нас, а тем более — мысль пробудиться.

Вследствие этого нам четвёртую некую сущность

Надо прибавить ещё. Никакого ей нету названья,

Тоньше её ничего и подвижнее нету в природе,

И элементов ни в чем нет более мелких и гладких;

Первая в членах она возбуждает движения чувства,

Ибо, из мелких фигур состоя, она движется первой;

Следом за нею тепло и ветра незримая сила

Движутся, воздух затем, а затем уж и всё остальное:

Бьётся кровь, и внутри повсюду по мясу проходит

250 Чувство, пока, наконец, и до мозга костей не достигнет, —

Будь удовольствие то иль противное жгучее чувство.

Но ни страданью нельзя проникнуть, ни боли вонзиться

Так глубоко без того, чтобы всё не пришло в беспорядок

Так, что и жизни самой не останется места, и части

Врозь разбегутся души, проходя через скважины тела.

Впрочем, обычно предел у поверхности тела поставлен

Этим движеньям, и жизнь удержать мы поэтому можем.

Дальше, стремленью тебе объяснить, каким образом вместе

Смешаны между собой эти силы и действуют стройно,

260 Служит препятствием мне наречия нашего скудость;

Но, хоть и в общих чертах, набросать попытаюсь я это.

Первоначала вещей, при движеньи взаимном, друг другу

Перебивают пути таким образом, что невозможно

Их обособить и действие их разграничить пространством,

Но как бы множество сил они в теле одном составляют,

Вроде того, как и в мясе любом у животных найдётся

Запах особый и цвет, да и вкус, и, однако, всё это

При сочетаньи даёт единое целое тело.

Так же и воздух, тепло и ветра незримая мощность,

270 Вместе смешавшись, одно существо порождают, и с ними

Сила подвижная та, что даёт им начало движенья,

Коим рождаются в нас впервые движения чувства.

Сила ведь эта, таясь, заключается в самых далёких

Недрах, и в теле у нас ничего не находится глубже,

Так что душою души она, в свою очередь, служит.

В этом же роде и в членах у нас и во всём нашем теле

Силы таятся души и способности духа в смешеньи,

Так как тела, из каких они созданы, малы и редки.

Так же и та у тебя безыменная сила из мелких

280 Тел состоит и, сокрыто таясь, представляет собою

Душу для целой души и над целым господствует телом,

Точно таким же путём непременно и ветер и воздух

Должны в смешеньи с теплом проявлять свои действия в теле,

Друг перед другом назад отходя иль вперёд выступая

Так, чтоб, однако, из них составлялось единое нечто;

Иначе ветер, тепло или воздуха сила расторгнут

Чувства и, действуя врозь, разделением их уничтожат.

Дух развивает тепло, когда, распалившися гневом,

Вдруг закипит, и глаза засверкают неистовой страстью.

290 Много и веянья в нём холодного, спутника страха,

Что заставляет дрожать сочлененья и корчиться тело;

Но и спокойное есть состояние воздуха также,

Что умиренной груди и ясному взгляду присуще.

Больше горячности в тех, у кого необуздано сердце

И раздражается ум, легко закипая во гневе.

Прежде всего, это свойственно львам, на насилие падким:

Грудь разрывается их от рыканья и дикого воя,

И не способны они в ней гнева удерживать волны.

Ум же оленей скорей обладает холодностью ветра

300 И возбуждает быстрей студеное веянье в теле,

Из-за чего пробегать начинает по членам их трепет.

Ну, а порода быков оживляется воздухом тихим;

Гневного факела дым, застилающий очи туманом,

Не ослепляет её, чрезмерным огнём разгораясь,

Не цепенеет она и от стрел леденящего страха,

Посередине стоя между бешеных львов и оленей.

То же и в роде людском: сколь иным ни давала б наука

Равного лоска, она тем не менее в каждом изгладить

Первоначальных следов дарований природных не может.

310 Да и не должно считать, что порок можно с корнем исторгнуть,

Чтоб не склонялись одни слишком сильно к жестокому гневу,

Чтобы другие не так волновалися страхом, а третьи

Не принимали всего с равнодушием большим, чем надо.

Да и во многом другом непременно есть разница в людях,

И по природе и всем из неё вытекающим нравам.

Но не могу я теперь изложить оснований сокрытых

Этих различий и дать названия стольким фигурам

Первоначал, из каких зарождается разница эта.

Вот что, однако же, здесь утверждать, полагаю, возможно:

320 Так незначительны те следы изначальной природы,

Коих не в силах у нас уничтожить рассудок, что можем

Мы беспрепятственно жить богам подобающей жизнью.

Это души естество, таким образом, держится телом,

Но и для тела оно и страж и причина здоровья,

Ибо на общих корнях они держатся цепко друг с другом,

И без погибели их обоюдной нельзя их расторгнуть.

Вроде того как нельзя из комочков смолы благовонной

Было бы запах извлечь без того, чтоб она не пропала,

Так же и душу и дух невозможно из целого тела

330 Было б исторгнуть, чтоб всё разложенью тогда не подверглось:

Переплетаются так их начала со дня зарожденья,

Что существуют они, наделённые общею жизнью.

И, очевидно, никак ни тело, ни дух не способны

Чувствовать сами собой, без взаимного действия, порознь,

Но раздувается в нас и внутри разгорается чувство

Из согласованных их и совместных друг с другом движений.

Дальше, само по себе никогда не рождается тело

И не растёт, и продлить бытия не способно по смерти,

Ибо не так, как вода сообщённый ей жар испускает

340 Часто и всё ж оттого никакого не терпит ущерба,

Но остаётся вполне невредимой, не так, повторяю,

Могут разлуку с душой выносить отделённые члены,

Но погибают они окончательно, все загнивая.

И от рожденья всегда, таким образом, тело с душою

В тесной взаимной связи приучаются к жизни движеньям,

Даже ещё находясь в материнской утробе и членах,

Так, что разлука для них невозможна без гибели тяжкой.

Видишь из этого ты, что, поскольку причина здоровья

Их обоюдна, должна обоюдною быть и природа.

350 Кроме того, если кто отрицает чувствительность тела

И говорит, что душа в смешеньи с телесным составом

Это движенье даёт, что у нас называется чувством,

Тем отвергает он то, что для всех несомненно и явно.

Чем же ещё доказать в самом деле чувствительность тела,

Если не тем, что гласит и внушает сама очевидность?

«Но ведь с утратой души пропадает и чувство у тела»,

Да, но теряет оно не своё исключительно свойство, —

Много и кроме того оно, жизни лишаясь, теряет.

А утверждать, что глаза ничего не способны увидеть,

360 Но что глядит через них наш дух, как в открытые двери,

Трудно: ведь зренье само восстаёт против этого мненья

И заставляет считать, что зрачками мы видим предметы.

Часто к тому же ещё мы не видим блестящих предметов,

Так как препятствует свет светильникам нашего тела.

Так не бывает с дверьми: ведь когда через них мы взираем,

Створы открытые их никаких затруднений не знают.

Кроме того, коль глаза только двери у нас заменяют,

То с устранением их, очевидно, гораздо бы лучше

Видеть способен был дух, коль самих косяков бы не стало.

В этих вопросах смотри не держись ты такого же это взгляда,

370 Как полагает о том Демокрита священное мненье:[86]

Будто одно за другим расположены первоначала

Тела и духа и так, чередуясь, связуют все члены.

Ведь элементы души, разумеется, мельче гораздо

Тех, из которых у нас составляются тело и мясо,

Да и число их не так велико, и рассеяны реже

В членах они; и тебе остаётся одно заключенье,

Именно: столь же малы расстояния между собою

Первоначал у души, сколь малы и тела, что впервые

380 Прикосновеньем у нас вызывают движения чувства.

Ибо не чувствуем мы иногда ни пылинок, прилипших

К телу, ни мела того, что порой осыпает нам члены;

Также, коль ночью туман или тонкая сеть паутины,

Встретившись, нас обовьют, то мы их на ходу не заметим

Да и покров паука износившийся, сверху упавший

Прямо на голову нам, и пушинки, и семя летучек,

Вследствие лёгкости их летящие медленно книзу,

Неощутимы для нас, как и ползанье всяческой твари,

И невозможно никак различить прикасание к телу

390 Каждой ноги комара и следов остальных насекомых.

Многое должно у нас, таким образом, тут возбудиться,

Прежде чем в теле души семена, что вмешаны в членах,

Первоначал потрясенье телесных почувствовать смогут

И, несмотря на свои расстоянья, взаимно столкнуться,

Вместе друг с другом сойдясь, и опять растолкнуться успеют.

Дух же при этом сильней бытия охраняет устои,

Нежели сила души, и над жизнью господствует больше.

Ибо совсем без ума и без духа не может остаться

Часть никакая души и мгновения времени в членах,

400 Но, уходя ему вслед, разлетается в воздухе тотчас,

В холоде смерти лежать коченелое тело бросая.

Но остаются в живых, в ком ум их и дух удержался,

Даже когда у них все изувечены руки и ноги:

Словно колода они, без души, удалённой из членов,

Всё-таки живы ещё и вдыхают живительный воздух.

Если души человек лишён не всецело, но большей

Части её, то и тут за жизнь он цепляется крепко.

Так, если око кругом изранено, но невредимым

Будет зрачок, то живой не лишается зрение силы,

410 Если глазного совсем не испортишь ты яблока только

И не обрежешь его, одинокой оставив зеницу:

Этого сделать нельзя без погибели их обоюдной.

Если ж разрушишь её, эту среднюю глаза частичку,

Сразу закатится свет и сейчас же наступят потёмки,

Хоть бы во всём остальном и сияло яблоко целым.

Вот как и дух и душа договором связуются вечным.

Чтобы теперь ты постиг, что как дух, так и лёгкие души

Всяких созданий живых и рождаются и умирают,

Все изысканья свои — плоды моей сладкой работы —

420 Здесь пред тобою в стихах я, достойных тебя, излагаю.

Ты ж, под названьем одним понимая и то и другое,

Знай, что когда, например, говорю о душе я и смертность

Я доказую её, то и дух вместе с ней разумею,

Ибо и дух и душа составляют единую сущность.

Прежде всего, состоит эта тонкая сущность из мелких

Тел, как сказал я уже, и начала её несравненно

Меньше, чем те, из каких образуется жидкая влага,

Или туман, или дым, потому что она превосходит

Живостью их далеко, и малейший толчок её движет.

430 Ибо и призрак тумана иль дыма её уже движет.

Так в усыплении сна нам может представиться, будто

Жар высоко алтари выдыхают и дымом курятся;

Носятся призраки лишь, без сомнения, тут перед нами.

Так что, коль видишь теперь, что течёт из разбитых сосудов

Влага и жидкой струёй отовсюду из трещин выходит,

Если туман или дым точно так же уносятся в воздух,

Верь, что расходится так и душа и, быстрее гораздо

Вновь разлагаясь в тела изначальные, гибнет скорее,

Только лишь члены она человека, покинув, оставит.

440 Ибо, коль тело, что ей как будто бы служит сосудом,

Душу не может уже, потрясённое, сдерживать больше,

Ежели кровь из него утекла и оно разредилось,

Как допустить, что её в состоянии сдерживать воздух?

Реже, чем тело, ведь он и не в силах удерживать душу!

Дальше, мы видим, что ум одновременно с телом родится

И одновременно с ним и растёт, и стареет с ним вместе.

Ибо, подобно тому, как дети неровной и зыбкой

Ходят походкой, так дух с его мыслью у них ещё слабы.

Позже, как, в возраст придя, возмужают они и окрепнут,

450 Больше рассудка у них, и растёт их духовная сила.

После ж, когда уже всё расшаталось от старости тело

И одряхлели от лет всесильных разбитые члены,

Разум хромеет, язык заплетается, ум убывает;

Всё пропадает тогда и всё одновременно гибнет.

Следственно, должно совсем и душе, наконец, разлагаться

И, распускаясь, как дым, уноситься в воздушные выси,

Так как, мы видим, она, одновременно, как указал я,

С телом рождаясь, растёт и под бременем старости никнет.

Надо добавить ещё, что, подобно тому, как и тело

460 Тягостно мучат недуг и жестокие боли порою,

Так же подвержен и дух и заботам, и горю, и страху,

А потому надлежит ему также причастным быть смерти,

Мало того: коль болезнь поражает нам тело, то часто

Дух начинает блуждать и высказывать вздорные мысли;

А иногда погружается он летаргией глубокой

В сон непробудный; тогда и глаза поникают, и шея;

Тут уж не слышит больной голосов, и не в силах он больше

Близких узнать, что его, окружая, стараются к жизни

Снова вернуть и лицо орошают и щеки слезами.

470 Стало быть, надо признать, что и дух разлагается также,

Если глубоко в него проникает зараза недуга.

Ибо и боль и недуг — одинаково зодчие смерти,

Как убедиться могли на погибели многих мы раньше.

И, наконец, почему, когда внутрь человека проникнет

Едкая крепость вина и огонь разольётся по жилам,

Всё тяжелеет у нас, заплетаются ноги, коснеет

Тело, шатаясь, язык цепенеет, и ум затуманен,

480 Мутны глаза, поднимаются крик, икота и ссоры,

Да и дальнейшее всё, что при этом бывает обычно?

Не потому ль это так получается всё постоянно,

Что даже в теле душа возмущается крепостью винной?

То же, что может прийти в возмущенье и быть поражённым,

Явно, конечно, должно, при внедрении несколько большей

Силы, погибнуть вконец, продолжения жизни лишившись.

Мало того: человек, поражённый внезапным припадком,

Часто у нас на глазах, как от молньи удара, на землю

Падает с пеной у рта и, дрожа всеми членами, стонет;

490 Нет сознания в нём, сведены его мускулы корчей,

Дышит прерывисто он и разбитый лежит, обессилев.

Всё это нам говорит, что душа, расторгаясь в суставах

Силой болезни, кипит и пенится, как на солёном

Море бушуют валы под напором неистовым ветра.

Стон вырывается тут, потому что стесняются болью

Члены, и так как всегда семена извергаются крика,

Идя наружу, из уст, и, склубившись вместе, несутся

Торной дорогой, какой выходить постоянно привыкли,

А помраченье ума происходит, когда возмутятся

500 Дух и душа и, как я указал, разделяясь на части,

Врозь раздробятся они и расторгнутся этим же ядом.

После ж, как вспять повернёт источник болезни и в недра

Едкая влага назад, отравившая тело, вернётся,

Как в опьяненьи, больной поднимается, мало-помалу

В чувство приходит опять, и душа его вновь оживает,

Если ж и душу и дух потрясают такие болезни

В теле самом и такой их ужасный недуг расторгает,

Как же ты можешь считать, что без тела, на воздухе, вольном,

С буйными ветрами жизнь продолжать они были бы в силах?

510 Если ж мы видим, что ум точно так же, как тело больное,

Можно лечить и что он врачеванью вполне поддаётся,

Это нам тоже даёт указанье, что жизнь его смертна.

Должен ведь что-то придать, или по-новому части расставить,

Или от целого взять хотя бы ничтожную долю

Всякий, кто вздумал бы дух изменять и к тому приступил бы,

Или ещё что-нибудь переделывать стал бы стремиться.

Но не потерпит ничто, одарённое жизнью бессмертной,

Ни прибавленья частей, ни смещения их, ни утечки.

Ведь, коль из граней своих что-нибудь, изменяясь, выходит,

520 Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше

Значит, болеет ли дух, поддаётся ль порой врачеванью,

Признаки смертности он, как уж я указал, проявляет.

Так, очевидно, всегда восстаёт против ложных учений

Правда и выхода им никуда не даёт никакого,

С той и с другой стороны возражением ложь обличая.

И, наконец, человек на глазах у нас часто отходит

Мало-помалу и жизненных чувств он лишается вовсе;

Прежде всего, на ногах его пальцы и ногти синеют,

Там отмирают ступни и голени, следом за ними

530 Смерти холодной следы проникают и дальше в суставы.

Так как при этом душа распадается дальше, не сразу

Вся целиком исходя, то должно считать её смертной.

Если же думаешь ты, что сама она может в суставах

Сжаться внутри и свои все части сплотить воедино,

В теле все члены лишив таким образом всякого чувства,

Должно, однако, тогда то место, куда накопилось

Столько души, обладать и чувством значительно большим.

Нет нигде таких мест, и душа, как уж мы говорили,

В клочья растерзана, вся разлетается, следственно — гибнет.

Мало того: если я уступлю даже ложному мненью

540 И допущу, что душа в состоянии в теле склубиться

У покидающих свет, умирающих мало-помалу,

Всё-таки смертность души признать непременно придётся,

И безразлично для нас: погибает душа, разлетаясь

В воздухе, или, стянув свои части, она цепенеет,

Ежели весь человек всё больше и больше теряет

Чувства, и жизни ему остаётся всё меньше и меньше.

Кроме того, если ум есть часть человека, в котором

Место известное он занимает, как глаз или ухо,

550 Или любое из чувств, управляющих жизни движеньем,

И, наподобье того, как рука, или глаз, или ноздри

Чувствовать так же, как жить без нас, неспособны отдельно,

Но загнивают всегда, разрушаясь в короткое время,

Так самобытно и дух, вне тела и вне человека,

Быть не способен; оно ему служит как будто сосудом

Или ещё чем-нибудь, коль найдешь единение ближе,

Ибо теснейшая связь существует меж духом и телом.

И, наконец, у живых способностей тела и духа

Силы бывают и жизнь, лишь когда они связаны вместе.

560 Сам по себе ведь ни дух самобытно без тела не может

Жизни движений создать, ни бездушное тело не в силах

Ни бытия продолжать, ни остаться владеющим чувством.

И, наподобье того, как, вырванный с корнем, вне тела

Не в состоянии глаз различать никакого предмета,

Так самобытно ни дух, ни душа ни на что не способны.

Да и понятно: они в смешеньи по жилам и мясу,

По сухожильям, костям — во всём заключаются теле;

Первоначалам у них невозможно свободно отпрянуть

На промежуток большой; из-за этого, будучи спёрты,

570 Чувств движенья они вызывают, а если их в воздух

Выкинет смерть, то уже они вызвать их будут не в силах,

Ибо в подобной связи они больше не будут держаться.

Телом ведь станет тогда и живым существом будет воздух,

Коль удержаться душе в нём возможно и все те движенья

В нём заключить, что вела она в мышцах и в теле пред этим.

Должен ещё и ещё таким образом ты убедиться,

Что, с разложением всей оболочки телесной, с исходом

Жизни дыханья, должны рассеяться чувства у духа

Вместе с душой, раз одна связует их вместе причина.

580 И, наконец, если тело с душой не выносит разрыва

И загнивает всегда, издавая ужаснейший запах,

Что ж сомневаешься ты, что, из самых глубин устремляясь,

Вон истекает душа и расходится, дыму подобно,

Тело же из-за того, изменяясь гниеньем, так тяжко

Рушится, что до основ все устои его расшатались,

После того как душа, ускользая наружу, по членам

И закоулкам и всем находящимся в теле отверстьям

Вытекла? Всячески ты в состояньи теперь убедиться

В том, что души естество разделённым выходит по членам

590 И, ещё в теле самом находясь, расторгается прежде,

Чем, выходя из него, выплывает в воздушные токи.

Мало того, находясь ещё в жизни пределах, нередко,

Видимо, всё-таки вон, по какой-то причине колеблясь,

Выйти готова душа и от тела совсем отрешиться;

И выраженье лица, как пред смертью, становится томным,

И без движенья лежит ослабелым бескровное тело.

Это бывает, когда говорится, что «дух захватило»

Или «душа замерла», когда все уж кругом суетятся,

С жизнью последнюю связь удержать в человеке стараясь;

600 Тут ведь и ум потрясен, и душевные силы, в расстройстве

Полном, готовы уже вместе с телом самим развалиться,

Так, что удар посильней окончательно их бы разрушил.

Что ж? сомневаешься ты и теперь, что с изгнаньем из тела,

Без оболочки своей и без сил, на открытом просторе

Не в состояньи душа не только прожить вековечно,

Но и на миг лишь один удержаться никак не способна?

И ни один человек, умирая, не чувствует, видно,

Чтобы душа целиком исходила из целого тела

Иль чтоб сначала в гортань проходила она через горло;

610 Нет, убывает она на своём, ей назначенном месте,

Так же как чувства всегда на местах своего положенья

Гибнут. А если бы ум бессмертным у нас оказался,

То не сердился бы он на погибель свою, умирая,

Но, наподобье змеи, вылезал бы наружу из кожи.

Не оттого ль, наконец, и наш ум и сознание духа

Ни в голове, ни в ногах, ни в руках не родятся, а только

В области точной у всех и в едином содержатся месте,

Что для отдельных вещей отведен и особый участок,

Где и родятся они и где могут потом развиваться,

620 Располагаясь притом в таком многосложном порядке

Членов, который у них никогда не бывает превратен?

И, таким образом, всё идёт по порядку: ни пламя

Не возникает в воде, ни холод в огне не родится.

Кроме того, коль душа, обладая бессмертной природой,

Чувства способна иметь, отделившись от нашего тела,

Всеми пятью наделить её чувствами надо, пожалуй,

Ибо никоим путём мы иначе себе и представить

Не в состоянии душ, что блуждают в глуби Ахеронта,

Именно так в старину и писатели и живописцы

630 Изображали их нам наделёнными чувствами всеми.

Но ведь ни глаз, ни ноздрей, ни руки у души не бывает,

Ни языка, ни ушей, раз она отделилась от тела;

Значит, ни чувства, ни жизнь без тела для душ невозможны.

Если же в теле везде ощущение жизни разлито,

Одушевляя его, как мы видим, во всём его целом,

То, коль в средину удар, нанесённый внезапною силой,

Сразу его поразит, и оно пополам расщепится,

Ясно, что сила души, расчленённая тем же ударом,

Врозь разлетится тогда, одновременно с телом распавшись,

640 То же, что может, дробясь, разделяться на разные части,

Не позволяет признать за собою бессмертной природы,

Так, говорят, лезвия колесниц серпоносных нередко

Столь неожиданно рвут тела в беспорядочной бойне,

Что на земле увидать отсечённые руки и ноги

Можно в то время, как ум и сознанье людей не способны

Боли ещё ощутить, причинённой стремительной раной;

Ибо весь ум у людей всецело захвачен сраженьем,

И на резню и на бой они рвутся с остатками тела,

Часто не видя, что нет уже левой руки, и волочат

650 Кони её со щитом средь колес и серпов беспощадных;

Не замечает один, что без правой он на стену лезет,

На ногу хочет другой опереться, которой уж нету,

А шевелит на земле она пальцами в корчах предсмертных;

И голова, отлетев от живого и теплого тела,

Жизнь сохраняет в лице и во взоре, широко открытом,

Вплоть до того, как души не исчезнет последний остаток,

Мало того: коль змею с её жалом мелькающим, грозно

Кверху подъятым хвостом и растянутым телом на части

Ты бы железом рассек, то увидел тогда бы, как порознь

660 Каждый кусок по земле, отрезанный только что, в корчах

Бьётся и почву кругом заливает отравленной кровью;

Как голова её хвост укусить устремляется пастью,

Чтоб утолить свою боль, причинённую жгучею раной.

Что же, придётся признать у каждой из этих частичек

Целую душу? Но тут воспоследует вывод, что в теле

У одного существа заключались многие души.

Значит, распалась душа, что единой была, вместе с телом.

И потому надо счесть, что смертна она, как и тело,

Ибо на много частей они могут равно рассекаться.

670[87] Кроме того, коль душа обладает бессмертной природой

И поселяется в нас, при рождении в тело внедряясь,

То почему же тогда мы не помним о жизни прошедшей,

Не сохраняем следов совершившихся раньше событий?

Ибо, коль духа могла измениться столь сильно способность,

Что совершенно о всём миновавшем утратил он память,

Это, как думаю я, отличается мало от смерти.

И потому мы должны убедиться, что бывшие души

Сгибли, а та, что теперь существует, теперь и родилась.

Кроме того, коль уже в совершенно готовое тело

680 К нам бы вселялись всегда способности духа живые,

С нашим рожденьем на свет и вступлением нá берег жизни,

То не могла бы душа в совокупности с членами тела,

В самой крови находясь, развиваться всё дальше, как видно,

Но как бы в клетке тогда самобытно жила одиноко,

Тело же всё-таки быть продолжало б исполненным чувства,

А потому, повторю, невозможно считать, что рожденья

Души не знают совсем и свободны от смерти законов.

Ибо представить нельзя, что так крепко вплетались бы души

В ваши тела, коли в них извне бы они проникали,

690 И очевидность гласит, что бывает совсем по-другому:

Ибо связуется так с сухожильями, жилами, мясом,

Да и с костями душа, что зубам даже свойственно чувство,

Как указует на то их боль от воды ли холодной

Иль от песчинки, на зуб при жеваньи попавшей из хлеба.

Если ж в сплетеньи таком находятся души с телами,

То и распутаться им невредимо и выйти свободно,

Видно, нельзя изо всех сухожилий, костей и суставов.

Если ж подумаешь ты, что, извне проникая нам в тело,

Обыкновенно душа растекается всюду по членам,

700 То тем скорее она, растворённая в теле, исчезнет.

Ведь разрушается всё, растекаясь, а следственно — гибнет.

Ибо душа, расчленяясь, по скважинам тела проходит.

Как наша пища, везде расходясь по суставам и членам,

По разложеньи своём образует иную природу,

Так же и дух и душа, сколь бы целыми в новое тело

Ни проходили, должны они там распускаться, в то время

Как через скважины все проникают в суставы частицы,

Производящие ту наличную духа природу,

Что управляет теперь нашим телом, рождённая раньше

710 Тою душой, что уже, разойдясь по суставам, погибла,

А потому ни рождения дня, очевидно, не может

Быть лишённой душа по природе своей, ни кончины.

Кроме того, семена остаются ль души в бездыханном

Теле иль нет? Коли там пребывают они, оставаясь,

То мы не вправе тогда почитать за бессмертную душу,

Раз при уходе своём она теряет какую-то убыль,

Если ж бежит она вон, целиком сохраняясь и в теле

Вовсе частей никаких от себя не оставив, — откуда,

Гнить начиная, червей испускают смердящие трупы?

720 Да и откуда же тут такою несметною кучей

В теле распухшем кишеть бескостным, бескровным созданьям?

Если же думаешь ты, что, извне проникая, способны

Души внедряться в червей, по отдельности в каждое тело,

И не размыслил о том, почему же сбираются вместе

Души несметные там, откуда одна удалилась,

Вот что тебе обсудить и обдумать, однако, придётся:

Надо ль признать, наконец, что охотятся души за каждым

Семенем этих червей, для себя обиталища строя,

Или внедряются к ним в совершенно готовое тело?

730 Но для чего же им так поступать и зачем утруждаться

Этим, сказать мудрено: раз они улетели из тела,

Их не тревожат уже ни болезни, ни голод, ни холод;

Тело ведь больше всего ото всех этих недугов страждет,

И подвергается дух в сочетаньи с ним множеству бедствий.

Но, даже если для душ и полезно создание тела,

Чтобы вселиться в него, то не видно, как сделать им это.

Стало быть, членов и тел никогда себе души не строят.

Но и внедриться душе в совершенно готовое тело

Также нельзя, ибо с ним невозможно ей будет связаться,

740 И в сочетаньи таком не проявится общего чувства.

Не оттого ль, наконец, присуща свирепая лютость

Львиной семье, и лисе — коварство, а прыткость оленям

Передана от отцов, и в отцовском дрожат они страхе,

Не оттого ли и все остальные подобные свойства

Всем врождены и живут от младенчества в теле и в нраве,

Что возрастает во всех семенах и семействах отдельных

С телом совместно и дух, одинаково с ним развиваясь?

Если ж была бы душа бессмертна и вечно меняла б

Тело на тело, то нрав у животных тогда бы мешался:

750 Часто бежали бы прочь, нападенья пугаясь рогатых

Ланей, гирканские псы,[88] трепетал бы в воздушных высотах

Сокол парящий и вдаль улетал бы, завидя голубку,

Ум оставлял бы людей, разумели бы дикие звери,

Ибо, когда говорят, что бессмертна душа, но меняться

Может, сменяя тела, то такое суждение ложно.

Ведь разрушается всё, что меняется, следственно — гибнет.

Части ж души и смещаются тут и выходят из строя,

А потому разрушаться должны они также во членах

И, наконец, погибать целиком одновременно с телом.

760 Если же скажут, что души людей возвращаются вечно

Снова в людские тела, почему же, спрошу я, из умных

Можно им глупыми стать, почему неразумны младенцы

И жеребёнок не так понятлив, как взрослые кони?

«Да потому, — говорят, — что становится в немощном теле

Немощен ум». Но тогда ты обязан признать непременно

Смертность души, раз она изменяется в теле так сильно,

Что совершенно и жизнь и начальное чувство теряет,

Да и каким же путём одинаково с телом возможно

770 Было б, окрепнув, достичь желанного жизни расцвета

Силе духовной, не быв от рождения связанной с телом?

Что ж она вырваться вон из дряхлеющих членов стремится?

Иль она в теле гнилом опасается быть заключённой

И погребённою быть под обломками храмины ветхой

При разрушеньи её? Но опасностей нет для бессмертных!

И не смешно ль, наконец, что стоят при соитьях любовных

[89]И при рожденьи зверей в нетерпении души на страже:

Смертного тела они, бессмертные, ждут не дождутся

В неисчислимом числе и, бросаясь стремительно, рвутся

780 Первое место занять и скорее других водвориться?

Или, быть может, у них установлены точно законы,

Что прилетевшая первой душа и внедряется первой,

И никаких состязаний и распрей у них не бывает?

И, наконец, ни деревьев в эфире не может, ни в море

Быть никогда облаков, ни рыб водиться на пашнях;

И не бывает ни крови в дровах, ни сока в каменьях:

Точно назначено, где чему быть и где развиваться.

Так же и духа природа не может без тела возникнуть

И пребывать самобытно, отдельно от мышц и от крови.

790 Если же это и было б возможно, гораздо скорее

Сила бы духа сама в голове, иль в плечах, или в пятках

Быть бы могла и в любой из частей зарождаться, но всё бы

В том же она человеке и в том же сосуде осталась.

Если же в теле у нас, очевидно, назначено точно

Место особое, где существуют и могут развиться

Дух и душа, то тем больше должны мы всецело отвергнуть,

Что они могут одни, вне тела, и быть и рождаться.

Вот почему неизбежно признать, что с кончиною тела,

Всюду расторжена в нём, и душа одновременно гибнет.

800 Вечное ведь сочетать со смертным и думать, что вместе

Чувствовать могут они и что действия их обоюдны, —

Это безумье и вздор. Что представить себе мы раздельной

Можем и что меж собой различней и более розно,

Если не смертное всё по сравненью с бессмертным и вечным,

При сочетаньи в одно для отпора неистовым бурям?

Кроме того, всё то, что вечным должно оставаться,

Или, по плотности тела, должно, отражая удары,

Не допускать, чтобы что-нибудь внутрь проникало и связи

Тесные разъединяло частей, — таковая природа

810 Есть у материи тел, на что я указывал раньше;

Или же может оно потому сохраняться вовеки,

Что не подвержено вовсе толчкам — пустоты это свойство:

Неосязаема вовсе она и ударов не терпит;

Или ещё потому, что кругом нет места, куда бы

Всё это будто бы врозь могло разойтись и растаять:

Вечное всё таково мироздание в целом, и места

Вне его нет, чтобы врозь разлететься, и тел нет, какие

Пасть на него бы могли и толчком его мощным разрушить.

Если же душу скорей почитать за бессмертную должно,

820 Как под защитою стен, образуемых силами жизни,

Иль потому, что она никаким недоступна недугам,

Иль, что каким-то путём отражаются все нападенья,

Раньше чем нам ощутить удаётся всю их вредоносность,

823а То это к нашей душе не имеет совсем отношенья.

Кроме того, что душа и телесным подвержена болям,

Часто случается так, что она от предчувствий страдает,

Места от страха себе не находит, заботой томится,

И за проступки её угрызения совести гложут,

Вспомни к тому же ещё о безумьи, беспамятстве духа,

Вспомни, как в черную глубь погружается он летаргии.

830 Значит, нам смерть — ничто[90] и ничуть не имеет значенья,

Ежели смертной должна непременно быть духа природа,

Как в миновавших веках никакой мы печали не знали,

При нападении войск отовсюду стекавшихся пунов,[91]

В те времена, когда мир, потрясаемый громом сражений,

Весь трепетал и дрожал под высокими сводами неба,

И сомневалися все человеки, какому народу

Выпадут власть над людьми и господство на суше и море,

Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся

Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,

840 С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,

И никаких ощущений у нас не пробудится больше,

Даже коль море с землёй и с морями смешается небо.[92]

Если же сила души и природа духовная всё же

Чувства могла бы иметь, и расторжена будучи с телом,

То и тогда бы ничто это было для нас, раз мы только

Узами тела с душой и союзом их сплочены тесно,

Да и когда б вещество собиралося наше обратно

Временем после кончины и в нынешний вид возвращалось,

Если вторично на свет появиться дано бы нам было,

850 Всё-таки это для нас не имело бы вовсе значенья,

Так как о прошлом уже была б у нас прервана память;

Так же, как ныне для нас безразлично, чем были мы раньше,

И не томимся о том мы теперь никакою тревогой.

Ибо, коль взор обратить на прошедшее, мыслью окинув

Всю необъятность веков, и подумать, сколь многообразны

Были материи всей движенья, легко убедиться,

Что семена, из каких мы теперь состоим, принимали

865 Часто порядок такой, в каковом пребывают и ныне.[93]

858 Но тем не менее нам былого того не воспомнить:

Падает тут перерыв бытия, при котором потоки

860 Тел основных лишены были чувства и праздно блуждали.

Если же в будущем ждут и несчастья и горе, то должен

В это же время и тот оказаться, с кем могут случиться

Эти невзгоды, но раз изымает их смерть, преграждая

864 Жизнь у того, кто бы мог подвергнуться скопищу бедствий,

866 Ясно, что нам ничего не может быть страшного в смерти,

Что невозможно тому, кого нет, оказаться несчастным,

Что для него всё равно, хоть совсем бы на свет не родиться,[94]

Ежели смертная жизнь отнимается смертью бессмертной.

870[95] А потому, если кто при тебе сокрушается горько

И негодует на то, что сгниет его тело в могиле,

Или же пламя его иль звериная пасть уничтожит,

Ясно, что он говорит не искренне, что уязвляет

Сердце его затаённая мысль, вопреки увереньям

Собственным, что никаких ощущений со смертью не будет;

Не соблюдает, по мне, он своих убеждений заветных,

С корнем из жизни себя извлечь не желая и вырвать,

Но бессознательно мнит, что не весь он по смерти погибнет,

Ибо тому, кто живой представляет себе, что по смерти

880 Тело терзают его и птицы и дикие звери,

Жалко себя самого; он себя отделить не способен

И отрешиться вполне от простёртого трупа: себя он

Видит лежащим пред ним и свои придаёт ему чувства.

В негодовании он на то, что смертным родился,

Не сознавая того, что при истинной смерти не может

Быть никого, кто бы мог, как живой, свою гибель оплакать,

Видя себя самого терзаемым или сожжённым.

Ибо, коль горестно быть после смерти раздробленным пастью

Диких зверей, почему не ужасно — понять не могу я —

890 В пламени жарком гореть, на костре погребальном пылая,

Или положенным в мёд задыхаться и мерзнуть от стужи,

Ежели труп распростёрт на холодных каменьях гробницы

Или могильной землёй засыпан и тяжко раздавлен.

«Нет, никогда ни твой радостный дом, ни жена дорогая

Больше не примут тебя, не сбегутся и милые дети

Наперерыв целовать и наполнить отрадою сердце.

Не в состоянии ты уже больше способствовать благу

И процветанью родных. Погубил, о несчастный! — взывают

Этот единственный день злополучный все радости жизни!»

900 Но не прибавит никто: «Но зато у тебя не осталось

Больше тоски никакой, ни стремленья ко всем этим благам».

Если же мысли у них и слова бы их были разумны,

Стал бы свободен их ум от великой заботы и страха.

«Ты ведь, как был, так и впредь в усыпленьи останешься смертном

Все остальные века без забот и без тягостной скорби,

Мы же пред жутким костром, где твой труп обращается в пепел,

Мы безутешно тебя оплакали; вечной печали

Нам никогда не унять и не вырвать из скорбного сердца».

Надо спросить у того, кто так рассуждает: «Да что же

910 Горького тут, — коли всё возвращается к сну и покою, —

Чтобы всегда изнывать и томиться в тоске безысходной?»

Люди нередко ещё, возлежа на пиру и подъемля

Кубки и лица себе осенивши венком, начинают

Так от души восклицать: «Коротко наслажденье людишек:

Было — и нету его, и никак не вернуть его снова».

Точно по смерти для них нет большего зла и несчастья,

Чем непрерывно страдать иссушающей жгучею жаждой

Иль угнетённому быть неуёмным иным вожделеньем,

Но ведь никто о себе и о жизни своей не жалеет,

920 Если и тело и ум погружаются в сон безмятежный,

Ибо охотно идем мы на то, чтобы сон этот вечно

Длился, и мы никогда о себе не тоскуем при этом.

И тем не менее тут во всём нашем теле и членах

Первоначала всегда сохраняют движения чувства,

Раз, пробудившись от сна, человек ободряется снова.

Смерть, таким образом, нас ещё меньше касается, если

Можно быть меньше того, что ничто представляет собою,

Ибо материя тут в беспорядок сильнейший приходит

И расторгается в нас со смертью: никто не проснется,

930 Только лишь хладный конец положит предел нашей жизни.

Если же тут, наконец, сама начала бы природа

Вдруг говорить и средь нас кого-нибудь так упрекнула:

«Что тебя, смертный, гнетёт и тревожит безмерно печалью

Горькою? Что изнываешь и плачешь при мысли о смерти?

Ведь коль минувшая жизнь пошла тебе впрок перед этим

И не напрасно прошли и исчезли все её блага,

Будто в пробитый сосуд налитые, утекши бесследно,

Что ж не уходишь, как гость, пресыщенный пиршеством жизни,

И не вкушаешь, глупец, равнодушно покой безмятежный?

940 Если же всё достоянье твоё растеклось и погибло,

В тягость вся жизнь тебе стала, — к чему же ты ищешь прибавки,

Раз она так же опять пропадёт и задаром исчезнет,

А не положишь конца этой жизни и всем её мукам?

Нет у меня ничего, что тебе смастерить и придумать

Я бы в утеху могла: остаётся извечно всё то же;

Даже коль тело твоё одряхлеть не успело и члены

Не ослабели от лет, — всё равно, остаётся всё то же,

Если тебе пережить суждено поколенья людские

Иль, если, лучше сказать, даже вовсе избегнешь ты смерти».

950 Что же мы скажем в ответ, как не то, что природа законный

Иск предъявляет, вставая в защиту правого дела?

Если ж печалится так человек пожилой или старый

И о кончине своей сокрушается больше, чем должно,

То не вправе ль она ещё более резко прикрикнуть:

«Прочь со слезами, брехун, уйми свои жалобы тотчас!

Жизни все блага познав, стариком ты сделался дряхлым?

Пренебрегая наличным, о том, чего нет, ты мечтаешь:

Вот и прошла, ускользнув, твоя жизнь и без прока погибла,

И неожиданно смерть подошла к твоему изголовью,

960 Раньше, чем мог бы уйти ты из жизни, довольный и сытый!

Но, тем не менее, брось всё то, что годам твоим чуждо,

И равнодушно отдай своё место потомкам: так надо».

Думаю, так укорять и бранить нас вправе природа,

Ибо отжившее всё вытесняется новым, и вещи

Восстановляются вновь одни из других непременно,

И не уходит никто в преисподней мрачную бездну,

Ибо запас вещества поколениям нужен грядущим,

Но и они за тобой последуют, жизнь завершивши;

И потому-то, как ты, они сгинули раньше и сгинут.

970 Так возникает всегда неизменно одно из другого.

В собственность жизнь никому не даётся, а только на время.

Ты посмотри: как мало для нас значенья имела

Вечного времени часть, что прошла перед нашим рожденьем.

Это грядущих времён нам зеркало ставит природа

Для созерцанья того, что наступит по нашей кончине:

Разве там что-нибудь ужас наводит иль мрачное что-то

Видится там, а не то, что всякого сна безмятежней?

Всё, что, согласно молве, в глубине Ахеронта сокрыто,

Всё, очевидно, у нас в самой жизни находится здешней.

980 Тантала нет, что боится висящего в воздухе камня,

Как говорят, цепенея, несчастный, от страха пустого;

В жизни скорее гнетёт напрасный страх пред богами

Смертных, и каждый судьбы и случайностей рока трепещет.

И не когтят в Ахеронте лежащего Тития[96] птицы,

Да и не могут они несомненно в груди его мощной

Вечно себе находить предмет для терзаний бессменных,

Как ни громадны его распростёртого тела размеры;

Хоть бы распластан он был не на девять югеров только,

А занимали бы всю поверхность земли его члены,

990 Всё-таки он бы не смог ни мучений вытерпеть вечных,

Ни доставлять непрерывно им пищи собственным телом.

Титий у нас — это тот, кто лежит, поражённый любовью;

Птицы терзают его — то мучительно гложет тревога,

Или же рвут на куски иные заботы и страсти.

Также у нас и Сизиф[97] пред глазами находится в жизни:

Кто от народа секир жестоких и ликторских связок

Жадно ждёт, но всегда поражённый и мрачный уходит;

Ибо стремиться ко власти, что тщетно всегда и ничтожно,

Тягостный труд вынося при этом ещё постоянно,

1000 Это всё тоже, что в гору толкать с напряжённым усильем

Камень, который, уже достигнув самой вершины,

Всё-таки катится вниз и опять на равнину несётся.

Далее, вечно питать ненасытную духа природу,

Не в состояньи её удовольствовать благами теми,

Что доставляют для нас времён годовых перемены,

В круговороте своём принося и плоды и утехи

Всякие (мы ж никогда не довольны жизни дарами), —

Это, по-моему, то же, что нам говорят о цветущих

Девах,[98] которые воду в пробитый сосуд наливают,

1010 Он же никак до краев наполниться влагой не может.

Что же до Кербера,[99] Фурий, а также лишённого света

Тартара, что изрыгает из пасти ужасное пламя, —

Этого нет нигде, да и быть безусловно не может.

Страх наказаний зато существует при жизни за наши

Злые дела по заслугам и кара за нашу преступность:

Тюрьмы, свержение вниз со скалы жестокое, плети,

Факелы, пытки, смола, палачи, раскалённые прутья.

Ежели даже их нет налицо, то сознанье проступков

Всё-таки мучит людей и стрекалами жалит боязни;

1020 Нет у них и надежд, что конец этим бедам наступит

Иль хоть какой-то предел наказаниям будет положен:

Ждут и боятся они ухудшения их после смерти.

Так и становится жизнь у глупцов, наконец, Ахеронтом.

Вот что ещё ты себе говори иногда в назиданье:

«Собственных света очей даже Анк[100] достославный лишился,

Ну, а насколько же был он лучше тебя, нечестивца;

Много затем и других, и царей и владык многомощных,

Целыми правивших властно народами, тоже погибло;

Даже и тот, кто когда-то по волнам великого моря

1030 Путь проложил[101] и открыл легионам дорогу по глуби,

Кто научил их пешком проходить по солёным пространствам,

Дерзко скакал на конях по пучинам рокочущим понта,

Света лишился и дух из смертного выпустил тела.

И Сципион, эта молния войн и гроза Карфагена,[102]

Отдал кости земле, как самый последний прислужник.

Вспомни создателей ты и наук и художеств изящных,

Вспомни сопутников Муз геликонских, Гомера, который

Скиптром один овладел, но почил, как и прочие люди,

И, наконец, Демокрит, когда уже зрелая старость

1040 Предупредила его о слабеющей силе рассудка,[103]

Сам добровольно понёс свою голову смерти навстречу.

Сам Эпикур[104] отошёл по свершении поприща жизни,

Он, превзошедший людей дарованьем своим и затмивший

Всех, как и звёзды, всходя, затмевает эфирное солнце.

Что ж сомневаешься тут и на смерть негодуешь свою ты,

Чья и живого вся жизнь и зрячего смерти подобна,

Раз ты проводишь во сне её большую долю бесцельно,

Если, и бодрствуя, ты храпишь и живешь в сновиденьях,

Ужасом вздорным всегда возмущая свой ум беспокойный,

1050 Часто не в силах понять, что тебя угнетает, когда ты,

Жалкий, страдаешь, бедняк, опьянённый заботами вечно

И в помраченьи ума волнуешься ты понапрасну?»

Если бы люди могли настолько же, как они, видно,

Чувствуют бремя, их дух давящее гнётом тяжёлым,

Также сознать и причины его, и откуда такая,

Камнем гнетущая грудь, появилась страданий громада,

Жизни бы так не вели, как обычно ведут её нынче,

Не сознавая, чего они сами хотят, постоянно

К мест перемене стремясь, чтоб избавиться этим от гнёта.

1060 Часто палаты свои покидает, кому опостылел

Собственный дом, но туда возвращается снова внезапно,

Не находя вне его никакого себе облегченья;

Вот он своих рысаков[105] сломя голову гонит в именье,

Точно спешит на пожар для спасенья горящего дома,

Но начинает зевать, и порога ещё не коснувшись;

Иль погружается в сон тяжёлый, забыться желая,

Или же в город спешит поскорее опять возвратиться.

Так-то вот каждый бежит от себя и, понятно, не может

Прочь убежать; поневоле с собой остаётся в досаде,

1070 Ибо причины своей болезни недужный не знает.

А понимай он её, он бы, всё остальное оставив,

Прежде всего природу вещей постарался постигнуть.

Дело ведь здесь не идёт о каком-нибудь часе едином,

А состояньи, в каком неизбежно все смертные люди

Должны по смерти своей во веки веков оставаться.

Что ж, наконец, за несчастная страсть и привязанность к жизни

Нас заставляет всегда трепетать в постоянной тревоге?

Определённый предел установлен для века людского,

И ожидает нас всех неизбежная встреча со смертью.

1080 Кроме того, обращаясь всегда в окружении том же,

Новых добиться утех нельзя продолжением жизни:

То, чего у нас нет, представляется нам вожделенным,

Но, достигая его, вожделенно мы ищем другого,

И неуёмной всегда томимся мы жаждою жизни.

Нам неизвестно, какой нам выпадет жребий в грядущем,

Что нам готовит судьба и какой нас конец ожидает.

На волос даже нельзя продлением жизни уменьшить

Длительность смерти никак и добиться её сокращенья,

Чтобы поменьше могли мы пробить в состоянии смерти,

1090 Сколько угодно прожить поколений поэтому можешь,

Всё-таки вечная смерть непременно тебя ожидает,

В небытии пребывать суждено одинаково долго

Тем, кто конец положил своей жизни сегодня, и также

Тем, кто скончался уже на месяцы раньше и годы.

По бездорожным полям Пиэрид я иду, по которым

Раньше ничья не ступала нога. Мне отрадно устами

К свежим припасть родникам, и отрадно чело мне украсить

Чудным венком из цветов, доселе неведомых, коим

Прежде меня никому не венчали голову Музы.

Ибо, во-первых, учу я великому знанью, стараясь

Дух человека извлечь из тесных тенёт суеверий,

А во-вторых, излагаю туманный предмет совершенно

Ясным стихом, усладив его Муз обаянием всюду.

10 Это, как видишь ты, смысл, несомненно, имеет разумный:

Если ребёнку врачи противной вкусом полыни

Выпить дают, то всегда предварительно сладкою влагой

Жёлтого мёда кругом они мажут края у сосуда;

И, соблазнённые губ ощущеньем, тогда легковерно

Малые дети до дна выпивают полынную горечь;

Но не становятся жертвой обмана они, а, напротив,

Способом этим опять обретают здоровье и силы.

Так поступаю и я. А поскольку учение наше

Непосвящённым всегда представляется слишком суровым

20 И ненавистно оно толпе, то хотел я представить

Это ученье тебе в сладкозвучных стихах пиэрийских,

Как бы приправив его поэзии сладостным мёдом.

Может быть, этим путём я сумею твой ум и вниманье

К нашим стихам приковать до тех пор, пока ты не постигнешь

Всей природы вещей и познаешь от этого пользу.[106]

После того, как тебе объяснил я духа природу:[107]

Как он живёт, находясь в связи непосредственной с телом,

И, при разрыве её, возвращается в первоначала,

Я приступаю к тому, что тесно сюда примыкает.

30 Есть у вещей то, что мы за призраки их почитаем;

Тонкой подобно плеве, от поверхности тел отделяясь,

В воздухе реют они, летая во всех направленьях.

Эти же призраки, нам представляясь, в испуг повергают

Нас наяву и во сне, когда часто мы видим фигуры

Странные призраков тех, кто лишён лицезрения света;

В ужасе мы от сна пробуждаемся, их увидавши.

Но и подумать нельзя, чтоб могли из глубин Ахеронта

Души уйти, или между живых пролетали бы тени,

Иль чтоб могло что-нибудь от нас оставаться по смерти,

40 Если и тело и дух, одновременно с телом погибнув,

Врозь разошлись и опять разложились на первоначала.

Значит, я здесь говорю, что с поверхности всяких предметов

Отображения их отделяются тонкого вида.

Даже тупому уму понять это будет нетрудно.

45 Но, объяснивши тебе предварительно сущность и свойства

Мира начал основных, и как, различаясь по формам,

Непроизвольно они несутся в движении вечном,

Также и то, как из них созидаются всякие вещи,

Я приступаю к тому, что тесно сюда примыкает.

50 Есть у вещей то, что мы за призраки их почитаем;

Тонкой они подобны плеве, иль корой назовем их,

Ибо и форму и вид хранят отражения эти

Тел, из которых они, выделяясь, блуждают повсюду.

Прежде всего, от вещей очевидных для нас и доступных

Много таких выделяется тел, что расходятся сразу:

Дым от полен, например, или жар, от огня исходящий,

Или таких, что плотней, и гораздо сплетённее, вроде

Круглой запрядки цикад, оставляемой летней порою,

Или же тонкой плевы, что спадает с поверхности тела

60 Новорождённых телят, или скользкой змеи оболочки,

Что оставляет она на колючках; ведь часто мы видим,

Как на ветвистых кустах повисают летучие шкурки.

Если же всё это так, то и тонкие образы также

Должны идти из вещей, от поверхности тел отделяясь,

Ибо никак доказать невозможно, что те выделенья

Могут скорей отходить от вещей, чем тончайшие эти.

Да и особенно, раз заключает поверхность предметов

Множество крохотных тел, что способны от них отрываться

В точном порядке, всегда сохраняя их облик и форму,

70 Мчась несравненно быстрей, потому что им меньше препятствий,

Так как не часты они и на первом находятся месте.

Ибо мы видим, что много вещей к выделеньям способны

Не из глубин лишь и недр, как сказали мы раньше, но также

С самой поверхности; так они часто и цвет испускают.

Это бывает, когда фиолетовый, или же красный,

Иль желтоватый покров над обширным театром натянут

И развевается он, к шестам прикреплённый и к брусьям.

Тут и сидящий народ на ступенях, и сцены пространство

Вместе с нарядом матрон и сенаторов пышной одеждой

80 Эти покровы своей заливают цветною волною.

И чем теснее кругом театрального зданья ограда,

Тем и цветистей на всём отражается отблеск прекрасный,

И улыбается всё при умеренном солнечном свете.

Если ж окраска идёт от поверхности тканей, то должны

Всякие вещи давать и подобия тонкие также,

Раз от поверхности тел отлетает и то и другое.

Значит, как видно, следы несомненные форм существуют;

Реют повсюду они, состоя из прозрачнейшей ткани,

И, отделяясь, совсем недоступны для зрения порознь.

90 Кроме того, всякий дым, как и запах, и жар, и другие

Вещи, подобные им, истекают в рассеянном виде

Из-за того, что, внутри зародясь, из глубин возникая,

По закоулкам пути раздробляются: нет им прямого

Выхода, чтобы уйти, вырываяся сплóченным целым.

Наоборот же: плеву тончайшую внешней окраски

Не в состояньи ничто разорвать при её отделеньи,

Раз наготове она и на первом находится месте.

Призраки все, наконец, что являются нам, отражаясь

В зеркале, или в воде, иль в поверхности всякой блестящей,

100 Так как по виду они настоящим предметам подобны,

Должны из образов быть, что исходят от этих предметов.

104 Значит, у всяких вещей существуют тончайшие формы

Или подобия их, хоть никто не способен их видеть

Порознь, но всё же, путём беспрерывных своих отражений,

Видны бывают они, отдаваясь от глади зеркальной.

И сохраняться нельзя, очевидно, им иначе, чтобы

В точности отображать всевозможных предметов фигуры.

110 Ну, а теперь ты узнай о тончайшей природе такого

Образа. Прежде всего, ты прими во вниманье, насколько

Первоначала лежат за пределами нашего чувства,

Будучи мельче всего, что уже недоступно для глаза.

Чтобы, однако, иметь подтверждение этого, надо

Выслушать вкратце тебе, как тонки основные начала.

Много, во-первых, таких существует животных, которых

Третьей доли уже мы никак не способны увидеть.

А каковы же нутра у них части любые должны быть?

Сердца комок или глаз? Их отдельные члены, суставы?

120 Как они малы! А все по отдельности первоначала,

Сущность откуда души или духа должна получаться?

Разве не видно тебе, до чего они тонки и мелки?

Дальше, растения все, издающие резкий и острый

Запах, полынь, например, горьковатая, иль панацея,

Иль чернобыльник пахучий, иль терпкий тысячелистник, —

Если к любому из них ты хотя бы слегка прикоснешься

126а Пальцами, всё ж на руке останется запах противный.

Кто в состояньи найти в своем сердце столь мощную силу,

Чтобы достойно воспеть все величие этих открытий?

Кто же владеет словами настолько, что мог бы прославить

Должно заслуги того, кто собственной силою духа

Столько сокровищ добыл и оставил их нам во владенье?

Нет, я уверен, никто из рожденных со смертною плотью.

Ибо, коль выразить мысль сообразно с величием дела,

Богом он был,[122] мой доблестный Меммий, поистине богом!

Он, кто впервые нашел ту основу разумную жизни,

10 Что называем теперь мы мудростью. Он, кто искусно

Жизнь из волнений таких и такой темноты непроглядной

В полную ввел тишину, озаренную ярким сияньем.

С этим теперь сопоставь ты богов откровения древних;

Так, говорят, обработке полей научила Церера

Смертных, а сок из гроздей виноградных выдавливать — Либер.[123]

Хоть и без этих даров продолжалось бы жизни теченье,

Как и доныне живут, по слухам, иные народы;[124]

Но безмятежная жизнь невозможна без чистого сердца,

Вот почему еще больше достоин богом считаться

20 Тот, чьи доныне везде, расходясь по великим народам,[125]

Душам отраду дают утешения сладкие жизни.

Если же ты предпочтенье отдашь Геркулеса деяньям,[126]

То еще дальше тогда уклонишься от истинной правды.

Чем бы огромная нам, в самом деле, теперь угрожала

Пасть Немейского льва иль щетинистый вепрь Эриманфа?

Критский бык, наконец, или Лерны пагуба — гидра,

Змей ядовитых кольцом окруженная, разве нам страшны?

Что Гериона для нас трехгрудого сила тройная,[127]

Иль Диомеда Фракийца дышащие пламенем кони

31 На Бистониды полях и на горных отрогах Исмара?[128]

30 Разве бы мучили нас Стимфальские страшные птицы?

32 Да и блестящих плодов золотых Гесперидских хранитель

Зоркий, свирепый дракон, обвивающий телом огромным

Дерева корни и ствол, разве мог бы он вред нанести нам

Там у Атланта брегов и у шумно гудящего моря,

Где появиться ни мы не отважимся, ни чужеземец?

Так и другие, подобные им, истребленные чуда

Чем бы могли угрожать, даже если бы живы остались?

Нет, я уверен, ничем: и доселе земля в изобильи

40 Диких рождает зверей и наполнены ужасом смутным

Чащи, и горная высь, и лесные глубокие дебри;

Но избегать этих мест мы почти что всегда в состояньи.

Если же сердце не чисто у нас, то какие боренья,

Сколько опасностей нам угрожает тогда поневоле,

Сколько жестоких забот и терзаний, внушаемых страстью,

Мучат смятенных людей и какие вселяют тревоги!

Гордость надменная, скупость и дерзкая наглость — какие

Беды они за собою влекут! А роскошь и праздность?

И потому, кто всё это низверг при помощи слова,

50 А не оружьем изгнал из души, неужель не достойно

Будет нам к сонму богов человека того сопричислить?

Если к тому же еще, одержимый божественным духом,

Многое он говорил о бессмертных богах, постоянно

Всю природу вещей объясняя в своих изреченьях.

Я по стопам его ныне иду и ему продолжаю

Следовать, здесь излагая своими словами порядок,

Коим и создано всё и в котором всё пребывает,

Времени вечный закон нерушимый не в силах расторгнуть.

Прежде всего, мы нашли путем рассуждений, что сущность

60 Духа телесна, и он, как и всё, что рождается, смертен,

И невредимым вовек пребывать для него невозможно.

Это ведь призраки нас во сне в заблуждение вводят,

Если, нам кажется, видим того мы, кто жизнью покинут.

Мне объяснить остается, — и к этому ход рассуждений

Наших приводит, — что мир образован из смертного тела

И одновременно то, что имел он начало когда-то;

Как получилось, что тут сочетанье материи дало

Землю, и небо, и море, и звезды, и солнце, и лунный

Шар, а затем и какие из нашей земли появились

70 Твари живые, а также каких никогда не рождалось;

Как человеческий род словами различными начал

Между собою общаться, названья давая предметам,

Как в наше сердце проник этот ужас и страх пред богами,

Всюду, на всем протяженьи земли, охраняющий святость

Капищ, озер и дубрав, алтарей и богов изваяний.

Кроме того, и теченьем луны, и движением солнца

Силой какой, объясню, руководит кормило природы,[129]

Чтоб не подумали мы, что между землею и небом

Собственной волей они пробегают свой путь постоянный,

80 Произрастанью содействуя нив и живущих созданий,

И не сочли, что вращением их божество управляет.

Ибо и те, кто познал, что боги живут безмятежно,

Всё-таки, если начнут удивляться, каким же порядком

Всё происходит кругом, особенно то, что мы видим

Над головою у нас в беспредельных пространствах эфира,

Часто они обращаются вновь к суевериям древним

И признают над собой, несчастные, строгих хозяев,

Веруя в то, что они всемогущи, не зная, что может

Происходить, что не может, какая конечная сила

90 Каждой вещи дана и какой ей предел установлен.

Впрочем, не буду томить я тебя обещаньями дольше.

Прежде всего, посмотри на моря, на земли и небо;

Все эти три естества, три тела отдельные, Меммий,

Три столь различные формы и три основные сплетенья

Сгинут в какой-нибудь день, и стоявшая долгие годы

Рухнет громада тогда, и погибнет строение мира.

Знаю отлично, что всех поражает и кажется дикой

Нам эта мысль о грядущем небес и земли разрушенья;

Трудно мне будет ее доказать убедительной речью.

100 Так происходит всегда, когда преподносится слуху

То, что, однако, нельзя ни глазу сделать доступным,

Ни осязанию рук; а ведь это ближайший и торный

Путь убеждения, в сердце ведущий и в область сознанья.

Всё-таки выскажусь я: словам моим самое дело

Веру, быть может, придаст, и ты, при земли колебаньях,

Сможешь увидеть, что всё сокрушается в краткое время —

Да отвратит испытанье такое судьбины кормило!

И не на деле уж лучше уверимся мы, а рассудком,

Что уничтожиться всё с ужасающим грохотом может.

110 Прежде, однако, чем я начну изрекать прорицанья

Много священней и тех достоверней гораздо, какие

Пифия нам говорит с треножника Феба под лавром,

Много разумных вещей сообщу я тебе в утешенье.

Чтобы не счел ты, уздой религии стянутый, будто

Солнце, земля и луна, и звезды, и море, и небо

Вечно остаться должны, обладая божественным телом,[130]

И не подумал бы ты, что должны, по примеру Гигантов,[131]

Каре жестокой подвергнуться все за свои преступленья,

Кто мирозданья оплот расторгает своим разуменьем

120 Или дерзает тушить на небе пресветлое солнце,

Смертною речью своей клеймя бессмертное нечто.

Всё это столь далеко от божественной сути, однако,

И не достойно в числе богов почитаться, что, право,

Может скорее помочь составить о том представленье,

Что лишено совершенно движения жизни и чувства.

Ибо никак допустить невозможно для тела любого,

Чтоб обладало оно духовной природой и смыслом.

Так ни деревьев в эфире не может, ни в море соленом

Быть никогда облаков, ни рыб водиться на пашнях,

130 И не бывает ни крови в дровах, ни сока в каменьях:

Точно назначено, где чему быть и где развиваться.

Так же и духа природа не может без тела возникнуть

И пребывать самобытно, отдельно от мышц и от крови.

Если же это и было б возможно, гораздо скорее

Сила духа сама в голове, иль в плечах, или в пятках

Быть бы могла и в любой из частей зарождаться, но всё бы

В том же она человеке и в том же сосуде осталась,

Если же в теле у нас, очевидно, назначено точно

Место особое, где существуют и могут развиться

140 Дух и душа, то тем больше должны мы всецело отвергнуть,

Что они могут одни, вне тела и формы животной,

В комьях ли рыхлых земли или где-нибудь в пламени солнца,

Или в воде пребывать, иль в пределах высоких эфира.

Значит, всё это отнюдь не владеет божественным чувством,

Раз не имеет в себе никакого дыхания жизни.

Также поверить никак невозможно и в то, что святые

Где-то жилища богов обретаются в мира пределах,

Ибо природа богов настолько тонка[132] и от чувства

Нашего столь далека, что едва лишь умом постижима.

150 Если ж она осязанью рукой и толчкам недоступна,

То и сама не должна осязать то, что мы осязаем:

То, что нельзя осязать, и само осязанию чуждо.

Так и жилища богов непохожи на наши жилища

Быть непременно должны и тонки сообразно с их телом.

Это потом я тебе докажу в рассужденьи подробном.[133]

[134]Думать же, что для людей изготовить изволили боги

Дивную мира природу, что будто по этой причине

Нам подобает богов достославное славить творенье

И полагать, что оно и бессмертным и вечным пребудет,

160 Что нечестиво все то, что божественным промыслом древле

Было для рода людей установлено твердо навеки,

Как-нибудь нам колебать, потрясая в самих основаньях,

Или словами дерзать окончательно все ниспровергнуть, —

Все эти вымыслы, Меммий, и все измышленья такие

Только безумье одно. Какую бессмертным блаженным

Выгоду можно извлечь изо всей благодарности нашей,

Если б они ради нас предприняли что-нибудь делать?

Новость какая могла бы, столь долго дотоль безмятежных,

Их соблазнить и склонить к изменению прежней их жизни?

170 Новшествам рады лишь те, кому, очевидно, несносен

Старый порядок вещей. У кого ж не случалось печали

В прежнее время, и кто свой век проводил беззаботно,

Что у того разожжет стремление к новым порядкам?

Или, быть может, их жизнь влачилась в тоске и во мраке,

Прежде чем занялась заря зарождения мира?

Да и для нас что дурного, коль мы не родились бы вовсе?

Всякий рожденный на свет непременно в живых оставаться

Хочет, пока привлекают его наслаждений утехи,

Но для того, кто любви никогда не отведывал к жизни

180 И не причислен к живым, — что плохого совсем не родиться?

Дальше: откуда взялся у богов образец мирозданья,

Да и само представленье о людях запало впервые,

Чтобы сознанье того, что желательно сделать, явилось?

Как же узнали они и о силе частиц изначальных

И о возможностях их в сочетаниях между собою,

Если природа сама не давала примера творенья?[135]

Ибо начала вещей во множестве, многоразлично

От бесконечных времен постоянным толчкам подвергаясь,

Тяжестью также своей гнетомые, носятся вечно,

190 Всячески между собой сочетаясь и всё испытуя,

Что только могут они породить из своих столкновений.

И удивляться нельзя, что они в положенья такие

Между собою пришли и в такое движенье, которым

Держится нынешний мир в постоянном своем обновленьи.

Если бы даже совсем оставались мне неизвестны

Первоначала вещей, и тогда по небесным явленьям,

Как и по многим другим, я дерзнул бы считать достоверным,

Что не для нас и отнюдь не божественной создана волей

Эта природа вещей: столь много в ней всяких пороков.

200 Прежде всего, из того, что объято громадою неба,

Часть захватили себе иль чащи лесные и горы,

Полные диких зверей, иль болота и голые скалы,

Или моря, широко разделившие страны земные.

Около двух остальных частей или зной раскаленный,

Или же вечный мороз отнимают у смертного рода.

Что ж остается под пашню, то силой природа своею

Всё бы покрыла бурьяном, когда б не противились люди,

Жизнь защищая свою, привыкнув над крепкой мотыгой

Тяжко вздыхать и поля бороздить нагнетаемым плугом,

210 Если ж, ворочая в них сошником плодородные глыбы

И разрыхляя земельный покров, не пробудим их к жизни,

Самостоятельно в воздух прозрачный ничто не пробьется,

Всё ж зачастую и то, что трудом добывается тяжким,

Даже когда на полях зеленеть и цвести начинает, —

Иль непомерно палит раскаленное солнце с эфира,

Или же вдруг истребляют дожди, или иней холодный,

Или же ветры гнетут, поднимаясь неистовым вихрем.

Кроме того, почему враждебное роду людскому

Племя ужасных зверей природа на суше и в море

220 Кормит, плодит? Почему с переменой погоды болезни

Губят людей? И зачем преждевременно смерть настигает?

Вот и младенец: он, точно моряк, что жестокой волною

Выброшен, так и лежит на земле нагой, бессловесный,

В жизни совсем беспомощный, лишь только из матери чрева

В тяжких потугах на свет его породила природа;

Плач заунывный его раздается кругом, и понятно:

Много ему предстоит испытать злоключений при жизни.[136]

Скот, между тем, вырастает и крупный, и мелкий и звери;

Ни в погремушках нужды у них нет, ни в том, чтобы в детстве

230 Лепетом ломаным их утешала кормилица нежно;

Да и одежды им разной по времени года не надо;

Нет, наконец, им нужды ни в оружьи, ни в стенах высоких,

Чтобы свое охранять достоянье: им всем в изобильи

Всё производит земля и природа готовит искусно.[137]

Прежде всего, если тело земли и текучая влага,

Легкое ветра дыханье, а также и жар раскаленный, —

Что составляет, мы видим, всю эту вещей совокупность,

Всё состоит целиком из рожденного смертного тела,

То почитаться должна таковой же и мира природа,

240 Ибо, коль мы о частях или членах чего-нибудь знаем,

Что и начала имели тела их и формы их смертны,

Мы заключаем тогда, что и в целом предмет этот смертен,

Как и рожден вместе с тем. И если огромные мира

Члены и части, — я вижу, — погибнув, опять возникают,

Ясно, что было когда-то начальное некое время

И для небес и земли и что им предстоит разрушенье.

Ты не подумай, что я поспешил со своим заключеньем,

Если сказал, что земля или пламя подвержены смерти,

Ежели счел несомненным, что гибнут и влага и воздух,

250 Иль утверждал, что родится всё это и вновь вырастает,

Почва, во-первых, когда накаляет ее непрерывно

В части какой-нибудь солнце, когда ее топчут ногами,

То выдыхает она туманные легкие тучи

Пыли, которую мощный разносит по воздуху ветер.

Частью же комья земли растворяются силою ливней,

И берега разъедают и точат бегущие реки.

Но, в свою очередь, то, что дает приращенье другому,

Восстановляются вновь. И когда появляются вещи

Из всетворящей земли и она же им служит могилой,

260 То, очевидно, земля убывает и вновь вырастает.

Дальше, о том, что всегда источники, реки и море

Новою влагой полны и что воды текут постоянно,

Нет нужды говорить: потоков великих стремленье

Это являет везде; но вода постепенно уходит,

Так, что в целом и нет никакого избытка во влаге.

Частью стремительный ветр, взметая морские равнины,

Воду уносит, а солнце лучами ее распускает,

Частью же в недрах земли она растекается всюду,

Ибо морская вода проникает сквозь почву, и жидкость

270 В землю сочится назад, собираясь к источникам водным

После чего по земле устремляется пресным потоком

Там, где дорогу для волн она влажной пятою пробила.

К воздуху я теперь перейду: бесконечно состав свой

Множество раз он меняет в течение каждого часа.

Ибо всё то, что течет от вещей, постоянно несется

В бездны воздушных морей; и если бы воздух обратно

Не возмещал эту убыль телами, их вновь восполняя,

Всё бы тогда разложилось уже, превратившися в воздух.

Так порождается он из вещей непрестанно и в них же

280 Вновь попадает назад, ибо всё течет постоянно.

Так же и света родник изобильный — эфирное солнце

В небо сияние льет постоянное свежим потоком,

Тотчас же луч за лучом непрерывно опять посылая,

Ибо сейчас же лучи исчезают одни за другими,

Где б ни упали они. В этом сам ты легко убедишься:

Только лишь тучи начнут проходить, появляясь под солнцем

И световые лучи прерывают как будто собою,

Тотчас же нижняя часть лучей исчезает бесследно,

И покрывается тенью земля, где проносятся тучи.

Ясно, что нужно вещам всегда обновление света,

Что пропадают лучи сейчас же, как только упали,

И невозможно, чтоб вещь освещенною солнцем являлась,

Если бы свет от него бесконечным потоком не лился.

Да и ночные, смотри, светильники наши земные —

Лампы висячие иль горящие трепетным светом,

Факелы смольные, дымом и сажей коптящие черной,

Точно таким же путем спешат, разгораяся жарко,

Снова и снова светить; мерцают огнями и блещут,

Блещут и будто бы свет беспрерывный кругом разливают:

300 Так торопливо огни стремятся все вместе скорее

Света потерю сокрыть рождением пламени быстрым.

Так что должны мы признать, что и солнце, и месяц, и звезды

Света метают лучи, возмещая их снова и снова,

Пламя теряя всегда, излученное ранее ими;

А потому и не верь, что они нерушимы и вечны.

Иль, наконец, ты не видишь, что век побеждает и камни,

Рушатся башни и в прах рассыпаются твердые скалы,

Храмы ветшают богов и кумиры приходят в упадок,

А божество неспособно продлить роковые пределы

310 И побороть непреложный закон и порядок природы?[138]

Иль, наконец, мы не зрим, что руины мужей монументов

Сами вопрос задают: не уверен ли ты в их истленьи?

Что, отрываясь от гор, низвергаются наземь утесы,

И неспособны они выносить сокрушительной силы

Века предельного? Ведь иначе бы вдруг не срывалось

То, что от века веков терпело и стойко сносило

Все истязания лет и не рушилось с грохотом громким.

Ты посмотри, наконец, и на то, что, с высот распростершись,

Землю объяло кругом. Коль оно из себя порождает

320 Всё, — как считают иные,[139] — и всё, что погибло, приемлет,

В целом оно состоит из рожденного смертного тела,

Ибо всё то, что растит из себя и питает другие

Вещи, должно убывать, а приемля их вновь, обновляться.

Если же, кроме того, никогда не имели начала

Ни небеса, ни земля и всегда пребывали от века,

То почему до Фиванской войны и падения Трои[140]

Не воспевали иных событий иные поэты?

Кануло столько куда деяний мужей и забылось,

И не цветет, воплотившись в творения славы бессмертной?

330 Нет, я уверен, вещей совокупность нова, и недавно

Мира природа еще и не древле имела начало.

Вот отчего и теперь еще много различных художеств

Всё к совершенству идут. Теперь улучшений немало

В судостроении есть и немало возникло мелодий;

Только теперь, наконец, и природа вещей и порядок

Были открыты; я сам оказался способен из первых

Первым его изъяснить, на родном языке излагая.

[141]Если же думаешь ты, что и ранее было всё это,

Но поколенья людей от палящего жара погибли,

340 Или что рухнули все города в мировых потрясеньях,

Иль понеслись по земле от дождей постоянных потоки,

Всё увлекая кругом, и селения все поглотили, —

Должен тем более ты уступить и признать непременно,

Что небесам и земле предстоит неизбежная гибель.

Ибо, коль вещи таким подвергались несчастьям и стольким

Недугам тяжким, то, раз их постигла бы худшая участь,

Сгинули все бы они и разрушились в тяжком паденьи,

И не иначе и мы почитаемся смертными также,

Как потому лишь, что все мы подвержены тем же болезням,

350 Что и другие, кого из жизни природа изъяла.

Кроме того, всё то, что вечным должно оставаться,

Или, по плотности тела, должно, отражая удары,

Не допускать, чтобы что-нибудь внутрь проникало и связи

Тесные разъединяло частей, — таковая природа

Есть у материи тел, на что я указывал раньше, —

Или же может оно потому сохраняться вовеки,

Что не подвержено вовсе толчкам, — пустоты это свойство:

Неосязаема вовсе она и ударов не терпит;

Или еще потому, что кругом нет места, куда бы

360 Всё это будто бы врозь могло разойтись и растаять, —

Вечное всё таково мироздание в целом, и нету

Вне его места, чтоб врозь разлететься, и тел нет, какие

Пасть на него бы могли и толчком его мощным расторгнуть.

Но, доказал я уже,[142] состоит не из плотного тела

Мира природа: в составе вещей пустота существует;

И пустотой не является мир; и в телах недостатка

Нет, что могли бы нежданно всю эту вещей совокупность,

Из беспредельности выйдя, свалить сокрушительным смерчем

Или иначе ее уничтожить какой-либо силой.

370 Места достаточно есть и бездонного много пространства,

Чтобы рассыпаться в нем могли мироздания стены

Иль от напора другой какой-нибудь силы погибнуть:

Смерти не замкнута дверь ни для свода небес, ни для солнца,

Ни для земли, ни для вод на равнинах глубокого моря, —

Настежь отверста она и зияет огромною пастью.

И потому неизбежно признать, что всё это начало

Также имело свое: невозможно для смертного тела

Было бы испоконь века досель еще быть в состояньи

Пренебрегать необъятных веков сокрушительной силой.

380 И при борьбе, наконец, меж великими членами мира

И нечестивой войне, которая их охватила,

Разве не видишь, что сей усобице длительной может

Быть и предел положен? Например, если солнцем и жаром

Влага осушится вся и они, наконец, одолеют?

К этому вечно они стремятся, но всё понапрасну:

Столь изобильно текут и грозят, в свою очередь, волны

Сами всё затопить из пучины глубокого моря.

Тщетно! Могучие ветры, взметая морские равнины,

Воду уносят, а солнце лучами ее распускает

390 В твердой надежде на то, что всё иссушить они смогут

Раньше, чем влаге удастся достигнуть намеченной цели.

Так неустанно они ведут с переменным успехом

Этот усиленный бой, добиваясь упорно господства.

Всё-таки раз удалось огню одолеть, и однажды,

Как существует молва, вода на полях воцарилась.

Верх взял огонь, и пожег он многое в пламени жарком,

Как Фаэтона, помчав, без дороги в стремительном беге

Кони Солнца несли по эфиру всему и по землям.

Но всемогущий отец, распалившийся гневом жестоким,

400 Многоотважного сверг Фаэтона внезапною молньей

Наземь с коней, и к нему, ниспадавшему, вышло навстречу

Солнце, успев подхватить извечный светильник вселенной;

Вместе собравши коней, запрягло разметавшихся в страхе

И оживило опять вселенную, правя их бегом.

Именно так воспевали старинные греков поэты.[143]

Правдоподобия нет, однако же, в этих рассказах:

Может огонь одолеть в том случае, если скопилось

Из бесконечности тел его материи много;

После же силы его, побежденные, снова слабеют,

410 Или же губит он всё, сожигая палящим дыханьем.

Некогда также вода прибывать начала и, скопившись,

Много она городов залила, говорят, многолюдных.

После ж, как силы ее, одоленные, вновь отступили, —

Из бесконечности выйдя пред этим и вместе скопившись, —

Лить перестали дожди, и силу убавили реки.

Как же случилося то, что стеченье материи дало

Землю и своды небес, а также и моря глубины,

Солнца пути и луны, — разъясню я теперь по порядку.

Первоначала вещей, разумеется, вовсе невольно

420 Все остроумно в таком разместилися стройном порядке

И о движеньях своих не условились раньше, конечно.

Если ж начала вещей во множестве, многоразлично

От бесконечных времен постоянным толчкам подвергаясь,

Тяжестью также своей гнетомые, носятся вечно,

Всячески между собой сочетаясь и всё испытуя,

Что только могут они породить из своих столкновений, —

То и случается тут, что они в этом странствии вечном,

Всякие виды пройдя сочетаний и разных движений,

Сходятся так, наконец, что взаимная их совокупность

430 Часто великих вещей собой образует зачатки:

Моря, земли и небес, и племени тварей живущих.

Ни светоносного круга высоколетящего солнца

Не различалось тогда, ни созвездий великого мира

И ни морей, ни небес, ни земли, ни воздуха так же,

435 Как ничего из вещей, схожих с нашими, не было видно.

Был только хаос один и какая-то дикая буря

440 Всякого рода начал, беспорядок нестройный которых

Все промежутки, пути, сочетания, тяжесть, удары,

Встречи, движения их возмущал, затевая сраженья,

Так как, при разнице форм и в силу несходства в фигурах,

Ни съединенными так им нельзя было всем оставаться,

445 Ни произвесть меж собой каких-либо стройных движений.

437 Врозь разбегаться затем стали разные части, со сходным

Сходное в связи входить и мир разграничивать стало,

Члены его разделять и дробить на великие части.

446 Стало тогда от земли отделяться высокое небо,

Стали моря отходить, обособившись водным пространством,

И выделяться огни стали чистые в дальнем эфире.

Стали сначала земли тела все отдельные купно, —

450 Так как они тяжелы и сцеплены крепко, — сходиться,

Все в середине и в самом низу места занимая.

Чем они больше и больше, сцепляясь друг с другом, сходились,

Тем и сильней выжимали тела, что моря образуют,

Звезды, солнце, луну и стены великого мира:

Это ведь всё состоит из семян и круглее и глаже

И заключает в себе элементы значительно мельче,

Чем у земли. Потому через скважины пористой почвы

Вырвался первым эфир огненосный и вместе с собою

Много увлек он огней, поднимался с легкостью кверху

460 Тем же примерно путем, как случается часто нам видеть

Утром, когда по траве, окропленной росою алмазной,

Пламенем алым блестят лучи восходящего солнца

И выдыхают туман озёра и вечные реки,

Да и земля иногда в это время как будто дымится.

Только лишь всё это, ввысь поднимаясь, сливается вместе,

Сплоченным телом вверху облака небосвод обвивают.

В те времена и эфир, точно так же, текучий и легкий,

Сплоченным телом наш мир окружая, во свод изогнулся

470 И, распростершись везде, растекаясь по всем направленьям,

Всё остальное в своих заключил он объятиях жадных.

Следом за ним зародились зачатки и солнца с луною,

Коих вертятся шары посредине в пространстве воздушном,

И ни земля не присвоила их, ни эфир необъятный,

Ибо не столь тяжелы они были, чтоб вниз опуститься,

И не настолько легки, чтобы выскользнуть к высшим пределам;

Как бы живые тела,[144] они кружатся в среднем пространстве

И представляют собой мироздания целого части.

Это же мы наблюдаем в себе: в состояньи покоя

Могут быть члены одни, между тем как другие — в движеньи.

480 Сразу же после того, как отторглось все это внезапно, —

Там, где простерлась теперь океана лазурная область, —

Вниз провалилась земля и пучиной соленой залилась.

День ото дня, чем сильней и эфир раскаленный и солнце,

Распространяя лучи, отовсюду давили на землю,

Так что, под градом толчков на все ее крайние части,

Плотно сбивалась она, постепенно сгущаяся к центру,

Тем изобильнее пот у нее выжимался из тела,

Влагой соленой моря и водные полня равнины;

Тем изобильней тогда и множество вон улетало

490 Жара и воздуха тел, далеко над землей поднимаясь,

И уплотняло вверху обители светлые неба,

Стали поля оседать, вырастали высокие горы

Кверху подъемом своим: ведь нельзя было снизиться скалам,

Как и нельзя было всей равномерно земле опуститься.

Так утвердилось земли, сплотившися, грузное тело,

Будто бы ил со всего мирового пространства тяжелый

Стекся на самое дно и осел наподобие гущи.

Море же, воздух затем, а затем и эфир огненосный

С телом прозрачным своим остались смешения чужды,

500 Всё это легче одно другого, а самый текучий,

Как и легчайший, эфир плывет над потоком воздушным

И не мешает свое текучее тело с мятежным

Воздуха током совсем: допускает он всё там свирепым

Вихрям крутить; допускает вздыматься там бурям нестройным,

Сам увлекая огни свои стройным и плавным стремленьем.

То, что эфир может течь равномерно, единым напором,

Понт[145] указует нам — море, текущее стройным потоком,

Вечно плавно в одном направленьи скользя неуклонно.

Ныне движения звезд воспоем мы с тобою причину,

510 Прежде всего, если круг обращается неба великий,

Необходимо признать нам, что оба конца его оси

Воздух гнетет и ее замыкает снаружи и держит;

Сверху ж потоком другим он течет в направлении том же,

В коем, мерцая, бегут созвездия вечного мира;

Или же снизу он круг небесный вращает обратно,

Так же, как реки вертят водяные колеса с ковшами.

Но допустимо и то, что весь небосвод пребывает

Вечно недвижен, тогда как несутся блестящие звезды.

Иль потому, что эфира стремительный ток, заключенный,

520 Выхода ищет себе и крутится вверху, он и катит

Всюду огни и несет по Суммановым областям неба;[146]

Иль, притекая извне из другого источника, воздух

Гонит, вращая, огни; или сами скользить они могут

В том направленьи, куда привлекает и манит их пища,

Тело питая свое огневое на небе повсюду.

Трудно наверно решить, какая же действует в этом

Мире причина; но то, что возможно и что происходит

В разных вселенной мирах, сотворенных на разных началах,

Я объясняю и ряд излагаю причин, по которым

530 Может движенье светил совершаться в пространстве вселенной,

Всё же из этих причин непременно одна побуждает

Звезды к движенью и здесь; но какая — предписывать это

Вовсе не должен тот, кто ощупью путь пролагает.

Далее, чтобы земля в середине покоилась мира,

Мало-помалу легчать, уменьшаяся в собственном весе,

Следует ей и иметь естество под собою другое,

Испоконь века в одно сплочённое целое тесно

С мира частями воздушными, где она в жизнь воплотилась,

Вот почему и не в тягость земля и не давит на воздух:

540 Так же, как члены его человеку любому не в тягость,

Как голова не обуза для шеи, и нам не заметно,

Что опирается всей своей тяжестью тело на ноги.

Если же тяжесть извне на нас налегает, то часто

Мы изнываем под ней, будь она и во много раз легче:

Крайне существенно нам учитывать то, что возможно.

Так что не вторглась земля, точно чуждое нечто, внезапно

В чуждый ей воздух извне, откуда-то в нем оказавшись,

Но одновременно с ним зачалась от начала вселенной,

Частью известной ее, как у нас наши члены, являясь.

550 Кроме того, если гром потрясает раскатом внезапным

Землю, она и сама всё то, что над нею, колеблет.

Этого сделать никак не могла бы, не будь она крепко

Связана с мира частями воздушными так же, как с небом.

Ибо на общих корнях они держатся цепко друг с другом,

Испоконь века в одно сплочённые целое тесно.

Да и не видишь ли ты, что тела великую тяжесть

Сущность тончайшая нашей души поддерживать может

В силу того, что в одно они целое сплочены тесно?

Что, наконец, приподнять может быстрым скачком наше тело,

560 Если не сила души, которая членами правит?

Видишь ли, мощью какой обладает и тонкая сущность,

Ежели с телом она тяжелым сплотилась, — как воздух

Сплочен с землей или сила души с человеческой плотью?

Пламенный солнечный диск, пылающий жаром, не может

Больше значительно быть или меньше, чем кажется чувствам,

Ибо, с какого огни расстояния свет ни бросали б

И ни вдыхали бы жар раскаленный во все наши члены,

Пламя в составе своем ничего не теряет при этом,

И отдаленность огня не являет его уменьшенным.

573 Значит, коль свет и тепло, изливаясь обильно из солнца,

570 Наших касаются чувств и пространства земли озаряют,

Солнце нам видно с земли в его настоящих размерах,

И полагать, что оно или больше иль меньше, не должно.

Да и луна, — всё равно, несется ль она, озаряя

Светом присвоенным[147] всё, или собственный свет излучает, —

Что бы там ни было, — всё ж и она по размерам не больше,

Чем представляется нам и является нашему взору.

Ибо всё то, что в большом отдаленьи, сквозь воздуха толщу

580 Мы наблюдаем, скорей представляется в облике смутном,

Чем в уменьшенных чертах. Потому и луну непременно,

Раз ее облик и вид представляется ясным и четким,

Видеть отсюда должны мы на небе такою же точно,

Как она есть по своим очертаньям краев и размерам.

Также эфира огни, наконец, что ты видишь отсюда,

594 Могут на деле совсем незначительно быть или меньше,

595 Или же больше того, чем кажется нашему глазу,

590 Раз и земные огни, которые всюду мы видим,

Ежели явственно их трепетанье, коль пламя их видно,

Кажутся лишь иногда измененными самую малость

В сторону ту иль другую, поскольку они отдаленны.

Также не должно тому удивляться, как может такое

Малое солнце давать такое обилие света,

Чтобы волнами его и моря, и все земли, и небо

Полнить и все заливать потоком горячего жара,

597 Ибо возможно, что здесь единственный в мире источник

Света открыт и лучи изливает он мощной струею,

Если из мира всего скопляются жара зачатки

600 Здесь отовсюду сходясь, и сюда собираются вместе

В общий единый родник, тепло изливающий всюду.

Разве не видишь: порой орошает и малый источник

Водной струею луга и равнины кругом заливает?

Также возможно и то, что от солнца огня небольшого

Воздух объемлется весь раскаленным, пылающим зноем,

Если допустим, что он настолько к огню восприимчив,

Что распаляется весь при малейшем воздействии жара

Так же, как видим порой, и солома, и колос на ниве

Сразу от искры одной загораются в общем пожаре.

610 Может быть также, небес светильник розовый — солнце

Множеством жарких огней обладает, не видимых нами,

Что окружают его совершенно без всякого блеска,

Лишь умножая своей теплотою лучей его силу.

Также нельзя привести простой и единой причины

Для объясненья того, как солнце из летних пределов

До поворота зимой в Козероге идет и обратно

Вновь к остановке своей подходит на тропике Рака,

Или того, почему луна в один месяц проходит

Тем же путем круговым, что солнце в год пробегает.

620 Этим явлениям дать простого нельзя объясненья.

Можно, во-первых, считать, что все это так происходит,

Как полагает о том Демокрита священное мненье.

То есть, чем ближе к земле проходят светила, тем меньше

Могут они увлекаться вращеньем небесного вихря,

Ибо стремленье его и напор, постепенно слабея

Книзу, становятся меньше; поэтому мало-помалу

Солнце всегда отстает от движения звездного круга,

Ниже гораздо идя пылающих в небе созвездий.

А еще больше луна: чем путь ее ниже проходит,

630 Дальше от неба лежит и ближе к земле расположен,

Тем еще меньше она поспевать за созвездьями может.

И, чем слабее тот вихрь, которым луна, увлекаясь,

Ниже, чем солнце, идет, тем скорее небесные знаки

Все обгоняют ее и вокруг нее мимо несутся.

Тут-то и кажется нам, что луна достигает скорее

Каждого знака опять, ибо к ней возвращаются знаки.

Но допустимо и то, что от полюсов мира противных

Воздух потоком двойным в положенный срок вытекает.

Может он солнце теснить, прогоняя от летних созвездий

640 До самого поворота зимой и до стужи холодной,

И от холодных теней ледяных отгонять его снова

В жаркие лета края, обратно к созвездиям знойным.

Можно считать, что подобным путем и луна и планеты,

Долгие годы свои обращаясь по долгим орбитам,[148]

Воздуха током двойным подвигаются в неба пространствах.

Разве не видишь, что так, противным гонимые ветром,

Тучи вверху и внизу идут в направленьи противном?

Так почему ж по кругам необъятным эфира не могут

Эти светила нестись, противным гонимые вихрем?

650 Ночь же туманною мглой одевает все страны земные,

Или когда, совершив свой бег продолжительный, солнце

К неба подходит краям и гаснет, огни выдыхая,

Долгим путем изнурив и разбив их о воздуха толщу,

Иль потому, что оно под землю уводится силой

Той же, какая его над землей заставляет вращаться.

Также, в положенный срок появляясь на небе, Матута[149]

В розовом свете зарю разливает повсюду в эфире

Иль потому, что, пройдя под землей, то же самое солнце

Небо спешит упредить, лучами его зажигая,

660 Иль потому, что огни и тепла семена неизменно

Утром в положенный срок во множестве сходятся вместе,

Новое солнце всегда заставляя опять возгораться.

Это, как носится слух, наблюдается с Иды вершины:[150]

Там пред рассветом огней разрозненных видно сиянье;

Сходятся шаром потом они будто и круг образуют.

Но вызывать не должно при этом у нас удивленья

То, что огня семена способны стекаться совместно

В точно положенный срок и блеск восстанавливать солнца.

670 Видим же мы, что в положенный срок совершается много

Всяких явлений других: в положенный срок зацветает

Лес, и в положенный срок увядают цветы на деревьях;

Да и зубам выпадать в положенный возрастом также

Срок надлежит, и пушку, на щеках появляясь, одеждой

Мягкою их покрывать и мягкой расти бородою.

Молнии, снег и дожди, наконец, и ненастье, и ветры, —

Все наступают в году в достаточно точное время,

Ибо, когда таковы изначальные были причины,

И оказались такими все вещи с рождения мира,

То и теперь они вновь возвращаются в точном порядке.

680 Также возможно, что дни прибывают, а ночи хиреют,

И уменьшается свет, когда прибавляются ночи,

Иль потому, что в эфирных краях то же самое солнце,

Что под землею бежит и над нею, неравные дуги

Чертит, орбиту свою деля не на равные доли;

Что от одной из долей оно отняло, то прибавляет

К доле орбиты другой, при обратном в нее возвращеньи,

Вплоть до того, как дойдет до небесного знака, где года

Узел[151] сияние дней уравняет с ночными тенями.

Ибо в средине пути, между Северным ветром и Южным,

690 Солнце равно отстоит от своих поворотов на небе

В силу того положенья, что Круг Зодиака имеет,

Где завершает свои обороты годичные солнце,

Небо и страны земли освещая косыми лучами,

Как объясняют нам те, которые области неба

Все разделили, на нем наметив отдельные знаки.

Иль потому, что в известных местах может гуще быть воздух,

И оттого под землей застревает и медлит восходом

Трепетный солнечный свет, не легко пробиваясь наружу.

Так объясняется то, что тянутся ночи зимою

700 Долго, пока не блеснет лучистого утра сиянье.

Или еще потому, что со сменою времени года

Медленней или быстрей сливаться огни начинают.

Вот почему говорят, как мне кажется, сущую правду,

Кто полагает, что солнце восходит на месте известном,

704а Где ежедневно оно возгорается снова и снова.

Может луна блестеть, ударяема солнца лучами,

День ото дня свой лик обращая всё больше и больше

К нашему взору, по мере того, как отходит от солнца

До полнолунья, когда напротив него засверкает

И на восходе своем увидит его заходящим.

710 Мало-помалу затем ей приходится как бы обратно

Прятать от взоров свой свет, когда она круг завершает,

К солнца спускаясь огню по другой стороне Зодиака.

Так представляется тем, кто считает луну шаровидной,

Напоминающей мяч и бегущею ниже, чем солнце.

Но допустимо и то, что, собственный свет излучая,

Катится в небе луна и дает изменения блеска,

Ибо возможно, что с ней вращается тело другое,

Что заступает ей путь, постоянно от нас заслоняя;

Нам же не видно оно, ибо мчится лишенное света.

720 Может вращаться луна и как шар или, если угодно,

Мяч, в половине одной облитый сияющим блеском,

При обращенья своем являя различные фазы,

Вплоть до того, как она откроется нашему взору

Той стороною, где вся сверкает пламенем ярким,

Мало-помалу затем обращаяся вспять и скрывая

Всю светоносную часть своего шаровидного тела.

Так вавилонские нам указуют халдеи, сужденьем

Этим низвергнуть стремясь ученье других звездочетов,

Будто нельзя допустить, что возможно и то и другое

730 Иль что учение то нисколько не хуже, чем это.

Иль почему, наконец, невозможно луне нарождаться

Новой всегда и менять свои фазы в известном порядке

И ежедневно опять исчезать народившейся каждой,

Чтобы на место нее и взамен появлялась другая, —

Было бы трудно найти основанье и довод бесспорный:

Может ведь многое вновь нарождаться в известном порядке.

Вот и Весна, и Венера идет,[152] и Венеры крылатый

Вестник грядет впереди, и, Зефиру вослед, перед ними

Шествует Флора-мать и, цветы на пути рассыпая,

740 Красками пышными всё наполняет и запахом сладким.

Знойная следом жара и вся покрытая пылью

С нею Церера идет, и годичные дуют Бореи.

Осень затем настает, и проносится «Эвоэ-Эван».

Следуют после того и погоды и ветры другие:

Громом гремящий Волтурн и Австр, блистающий молньей.

Солноворот, наконец, приносит снега, и в морозе

Вновь цепенеет Зима, и стучат ее зубы от стужи.

Что же мудреного в том, что в положенный срок зарождаться

Может луна, и опять в положенный срок исчезает,

750 Если в положенный срок появляются многие вещи?

И омраченья луны и солнца затмения также

Могут, как надо считать, совершаться по многим причинам.

Ибо коль может луна от земли загораживать солнцу

Свет и на небе главу возвышать между ним и землею,

Темный свой выставив диск навстречу лучам его жарким,

Разве нельзя допустить, что на то же способно иное

Тело, что может скользить, навеки лишенное света?

Иль почему же нельзя, чтоб теряло огни, угасая,

Солнце в положенный срок и сызнова свет возрождало,

760 В тех областях проходя, где пламени воздух враждебен,

Где потухают огни и где они временно гибнут?

Далее, если земля лишать в свою очередь света

Может луну и собой загораживать солнце, покуда

Конусом тени луна суровым скользит в новолунье,

Разве нельзя допустить, что тогда под луной пробегает

Или над солнцем скользит какое-то тело иное,

Что прерывает лучи и теченье обильное света?

Если ж луна, наконец, своим собственным блеском сверкает,

То почему ж не тускнеть ей в какой-нибудь области мира,

770 Где ее собственный свет встречает препятствия всюду?

772 Ныне тебе объяснив, на каких основаниях может

Всё совершаться и быть в лазури великого мира,

Как о теченьи луны и различных движениях солнца

Можно судить, и какая причина и сила их движет,

Как они могут порой исчезать при закрытии света

И во внезапную тьму погружать неожиданно земли,

Будто смежая глаза, и снова затем открывать их,

Всё озирая кругом, озаренное ярким сияньем, —

780 Я возвращаюсь опять к младенчеству мира и рыхлым

Пашням земли и к тому, что они при начале творенья

Вызвать решили на свет и доверить изменчивым ветрам.

В самом начале травой всевозможной и зеленью свежей

Всюду покрыла земля изобильно холмы и равнины:

Зазеленели луга, сверкая цветущим покровом,

Там и породам различным деревьев на воздухе вольном

Дан был простор состязаться в своем необузданном росте.

Как обрастают сперва пушком, волосами, щетиной

Четвероногих тела и птиц оперенные члены,

790 Так молодая земля травой и кустами сначала

Вся поросла, а потом породила и смертных животных

Множество, разным путем и в условиях разных возникших.

Ибо не могут никак животные с неба свалиться

Или из заводей выйти соленых[153] земные созданья.

Вот почему остается признать, что заслуженно носит

Матери имя Земля, ибо всё из земли породилось.

Много еще и теперь из нее выходит животных,

Влагой дождей воплощенных и жаром горячего солнца.

Не мудрено, что крупней были твари тогда, да и больше

800 Их порождалось, землей молодой и эфиром взращенных.

Прежде всего, окрыленные птиц разновидных породы

Яйца бросали свои, вылупляясь весенней порою,

Так же, как сами теперь вылезают из круглых запрядок

Летом цикады, ожить и сыскать пропитанье желая.

Тут же земля создала поколения первые смертных,

Ибо в полях и тепла изобилие было и влаги.

Всюду поэтому, где представлялось удобное место,

В почву корнями вцепясь, вырастали утробы;[154] когда же

Их разверзали, созрев в урочное время, младенцы,

810 Влаги стремясь избежать и на воздух выбраться вольный,

Тотчас природа туда обращала все поры земные

И заставляла из них изливаться по жилам открытым

Сок с молоком однородный, как ныне у женщины каждой

Грудь ее после родов молоком наливается сладким,

Ибо питанья приток к сосцам устремляется сразу.

Пищу давала земля, тепло заменяло одеялу

Детям, и ложе — трава, обильная мягкой подстилкой.

Юный тогда еще мир не давал ни морозов жестоких,

Ни непомерной жары, ни ветров неистовой силы:

820 Всё ведь растет постепенно и мало-помалу мужает.

Так что опять повторю: очевидно, заслуженно носит

Матери имя земля, потому что сама сотворила

Весь человеческий род и в урочное время извергла

Всякого рода зверей, по нагорным резвящихся высям,

И одновременно птиц всевозможных, летающих в небе.

Но потому, что рожать без конца никому не возможно,

Стала неплодной она, утомившись, как жены, с годами.

Ибо природу всего мироздания время меняет:

Из одного состояния всё переходит в другое.

830 Не остается ничто незыблемым: всё преходяще,

Всё претворяет природа и всё заставляет меняться.

Тут истлевает одно и чахнет, с годами слабея,

Там же другое растет, выходя из ничтожества к блеску.

Так изменяет природу всего мироздания время,

И переходит земля в состоянье одно из другого:

То, что давала, не даст, а дает, чего не было раньше.

Много и чудищ тогда земля сотворить попыталась

Необычайного вида и странного телосложенья:

Жено-мужей, не причастных ни полу тому ни другому,

840 Или уродов без ног, или вовсе безруких, напротив,

Или безротых немых и безглазых слепых, порождая

Даже таких, у кого на теле все члены сцепились,

Так что ни делать они не могли ничего, ни податься,

Чтобы избегнуть беды иль достать то, что было им нужно,

Всяких других создавала она и страшилищ и чудищ —

Тщетно: природа запрет на развитие их наложила.

Были не в силах они ни жизни расцвета достигнуть,

Ни пропитанье добыть, ни в объятиях слиться любовных.

Много, как видно, должно сочетаться различных условий,

850 Чтобы породы сковать, размножение их обеспечив.

Нужен, во-первых, им корм, а затем и пути, по которым

В тело могли б семена из расслабленных членов излиться;

А чтобы самки могли входить в сочетанье с самцами,

Им для взаимных утех подходящие надобны члены.

Много животных тогда поколений должно было сгинуть,

Коль размноженьем приплод не могли они выковать новый.

Те же, что, видишь, теперь живительным воздухом дышат,

С юности ранней всегда берегут и блюдут свое племя,

Или отвагой храня, или хитростью, или проворством.

860 Также и много других, которых к себе приручили

Мы ради пользы своей, сохранились под нашей защитой.

Племя свирепое львов и хищников лютых породы

Смелость спасла, а лисиц — коварство и прыткость — оленей,

Но легкосонные псы с их привязчивым, преданным сердцем

Вместе с породою всей подъяремных и вьючных животных,

И густорунные овцы и племя быков круторогих —

Все под защитой людей живут в безопасности, Меммий.

Ибо от диких зверей убежать они страстно стремились

И беззаботно зажить, находя себе корм изобильный;

870 Мы же их кормим за то, что они нам пользу приносят.

Те же, которых совсем этих качеств лишила природа,

Так что они не могли ни сами прожить, ни полезны

Быть нам хоть сколько-нибудь, чтобы мы допускали кормиться

Их под охраной своей, блюдя в безопасности род их, —

Эти породы другим доставались в добычу и в жертву,

В узы цепей роковых закованы крепко, доколе

Не привела, наконец, их природа к погибели полной.

Но никогда никаких не бывало Кентавров, и тварей

Быть не могло бы с двойным естеством или с телом двояким,

880 Сплоченных из разнородных частей и которых бы свойства

Были различны на той и другой половине их тела.

Даже тупому уму понять это будет нетрудно.

Ведь на исходе трех лет уже в полном расцвете ретивый

Конь, а дитя остается младенцем еще и нередко

Ищет во сне материнских сосцов, молоком отягченных.

Позже, когда у коней начинают от старости силы

И одряхлевшие члены слабеть с убегающей жизнью,

Только тогда для детей наступает цветущая юность

И начинают пушком одеваться их нежные щеки.

890 А потому и не верь, что от семени лошади вьючной

И от людей бы могли получиться живые Кентавры;

Как и немыслимы Скиллы, которых тела полурыбьи

Ярые псы обвивают кругом, да и прочие твари,

Члены которых живут, как мы видим, в разладе друг с другом,

И невозможно для них ни расцвета совместно достигнуть,

Ни равномерно мужать, ни утрачивать силы под старость;

Не пламенеют они одинаковой страстью, не сходны

Нравом они, и телам их различная пища полезна.

Так от цикуты стада бородатые часто жиреют,

900 А человеку она смертоносною служит отравой.

Если же пламя огня желто-бурое львиное тело

Так же и жжет и палит, как и все остальные породы, —

Все, что у нас на земле состоит из плоти и крови, —

Может ли быть, чтобы с телом тройным и единым Химера —

Лев головою,[155] задом дракон и коза серединой —

Страшный из тела огонь выдыхала зияющей пастью?

Кто ж измышляет, что новой землею и небом недавним

Созданы быть бы могли такие творенья живые,

Тот, лишь на имя одно «новизны» опираясь пустое,

910 Много способен еще наболтать несуразностей всяких:

Может, пожалуй, сказать, что тогда по земле золотые

Реки текли и цвели самоцветами всюду деревья,

А человек нарождался таким непомерно огромным,

Что по глубинам морей он шагал совершенно свободно

И поворачивать мог руками небесные своды.

Но хоть и много в земле семян вещества обреталось

В те времена, как она впервые животных извергла,

Нет указаний на то, что могли бы со смешанным телом

Твари возникнуть и в них разнородные члены сплотиться,

920 Ибо и то, что теперь из земли вырастает в избытке, —

Разного рода трава, и злаки, и поросль густая, —

Всё же не может никак в сплетеньи взаимном возникнуть:

Всё вырастает своим чередом, и все вещи законы

Твердо природы блюдут и отличья свои сохраняют.

Так же порода людей, что в полях обитала, гораздо

Крепче, конечно, была, порожденная крепкой землею.

Остов у них состоял из костей и плотнейших и больших:

Мощные мышцы его и жилы прочнее скрепляли.

Мало доступны они были действию стужи и зноя

930 Иль непривычной еды и всяких телесных недугов.

Долго, в течение многих кругов обращения солнца,

Жизнь проводил человек, скитаясь, как дикие звери.

Твердой рукою никто не работал изогнутым плугом,

И не умели тогда ни возделывать поле железом,

Ни насаждать молодые ростки, ни с деревьев высоких

Острым серпом отрезать отсохшие старые ветви.

Чем наделяли их солнце, дожди, что сама порождала

Вольно земля, то вполне утоляло и все их желанья.

Большею частью они пропитанье себе находили

940 Между дубов с желудями, а те, что теперь созревают,

Арбута ягоды[156] зимней порою и цветом багряным

Рдеют, ты видишь, — крупней и обильнее почва давала.

Множество, кроме того, приносила цветущая юность

Мира и грубых кормов для жалких людей в изобильи,

А к утолению жажды источники звали и реки;

Как и теперь, низвергаяся с гор, многошумные воды

Жаждущих стаи зверей отовсюду к себе привлекают.

И, наконец, по лесам пробираясь, они занимали

Капища нимф, из которых, как ведомо было им, токи

950 Плавно скользящей воды омывают влажные скалы,

Влажные скалы, росой над зеленым покрытые мохом,

Частью же, вон вырываясь, бегут по открытой равнине.

Люди еще не умели с огнем обращаться, и шкуры,

Снятые с диких зверей, не служили одеждой их телу;

В рощах, в лесах или в горных они обитали пещерах

И укрывали в кустах свои заскорузлые члены,

Ежели их застигали дожди или ветра порывы.

Общего блага они не блюли, и в сношеньях взаимных

Были обычаи им и законы совсем неизвестны.

960 Всякий, добыча кому попадалась, ее произвольно

Брал себе сам, о себе лишь одном постоянно заботясь.

И сочетала в лесах тела влюбленных Венера.

Женщин склоняла к любви либо страсть обоюдная, либо

Грубая сила мужчин и ничем неуёмная похоть,

Или же плата такая, как желуди, ягоды, груши,

На несказанную мощь в руках и в ногах полагаясь,

Диких породы зверей по лесам они гнали и били

975 Крепким, тяжелым дубьём и бросали в них меткие камни;

968 Многих сражали они, от иных же старались укрыться.

Телом своим загрубелым, подобно щетинистым вепрям,

970 Наземь валилися спать нагишом с наступлением ночи

И зарывались в листву или ветви густые с деревьев.

С воплями громкими дня или солнца они не искали,

В мраке ночном по полям пробираясь, объятые страхом,

Но ожидали, в молчаньи и в сон погрузившись глубокий,

976 Как небеса озарит светильником розовым солнце.

Ведь с малолетства уже присмотрелись они и привыкли,

Что нарождаются свет и потемки друг другу на смену,

А потому никогда не могло появиться сомненье

980 Иль опасенье у них, чтобы вечная не распростерлась

Ночь над землею и свет от солнца не сгинул навеки.

Больше заботы им то причиняло, что дикие звери

Часто тревожили их, не давая несчастным покоя.

Крова лишаясь, они из-под каменных сводов бежали

При появленьи могучего льва иль вспененного вепря

И уступали глухой полуночью свирепым пришельцам,

В ужасе диком, свои листвою покрытые ложа.

Да и не чаще тогда, чем теперь, поколения смертных

Сладостный свет бытия оставляли со стоном печальным.

990 Правда, тогда человек, в одиночку попавшися, чаще

Пищу живую зверям доставлял и, зубами пронзенный,

Воплем своим оглашал и леса, и дубравы, и горы,

Видя, как мясом живым он в живую уходит могилу.

Те же, кому удавалось спастись и с объеденным телом

Прочь убежать, закрывая ладонью дрожащею язвы

Гнусные, Орка потом ужасающим криком на помощь

Звали, доколе их боль не лишала жестокая жизни,

Их беспомощных, не знавших, чем надо залечивать раны.

Но не губила зато под знаменами тысяч народа

1000 Битва лишь за день один. Да и бурные моря равнины

Не разбивали судов и людей о подводные камни.

Даром, напрасно, вотще вздымаяся, волны бесились

Часто и так же легко оставляли пустые угрозы,

И не могли никого коварные моря соблазны

Гладью спокойной прельстить и завлечь, улыбаясь волнами.

Дерзкое людям совсем мореходство не ведомо было.

Скудная пища тогда предавала слабевшие члены

Смерти. Напротив, теперь излишество нас убивает.

Те наливали себе по неведенью часто отраву

1010 Сами, а ныне другим дают ее с большим искусством.

После, как хижины, шкуры, огонь себе люди добыли,

После того, как жена, сочетавшися с мужем, единым

1012а Стала хозяйством с ним жить, и законы супружества стали

Ведомы им, и они свое увидали потомство,

Начал тогда человеческий род впервые смягчаться,

Зябкими сделал огонь их тела, и они перестали

Так уж легко выносить холода под небесным покровом.

Да и Венера их мощь ослабляла, и ласкою детям

Грубый родителей нрав сломить без труда удавалось.

Там и соседи сводить стали дружбу, желая взаимно

1020 Ближним не делать вреда и самим не терпеть от насилья,

Требуя к детям притом снисхожденья и к женскому полу,

Смутно давали понять движеньями тела и криком,

Что сострадательным быть подобает ко всем слабосильным.

Правда, достигнуть нельзя было всюду согласья, но всё же

Добрая часть людей договоры блюла нерушимо.

Иначе весь человеческий род уж тогда бы пресекся,

И не могли бы досель поколенья его размножаться.

Что же до звуков, какие язык производит, — природа

Вызвала их, а нужда подсказала названья предметов

1030 Тем же примерно путем, как и малых детей, очевидно,

К телодвиженьям ведет неспособность к словам, понуждая

Пальцем указывать их на то, что стоит перед ними.

Чувствует каждый, на что свои силы способен направить:

Прежде еще, чем на лбу у теленка рога показались,

Он уж сердито грозит и враждебно бодается ими;

И не успели еще зародиться ни когти, ни зубы

У молодого потомства пантер и у львят, как они уж

Когтем и лапою бьют и пускают в защиту укусы.

Птичий весь, далее, род полагается, видим, на крылья

1040 И охраняет себя движением трепетным перьев.

А потому полагать, что кто-то снабдил именами

Вещи, а люди словам от него научились впервые, —

Это безумие, ибо, раз мог он словами означить

Всё и различные звуки издать языком, то зачем же

Думать, что этого всем в то же время нельзя было сделать?

Кроме того, коли слов и другие в сношеньях взаимных

Не применяли, откуда запало в него представленье

Пользы от этого иль возникла такая способность,

Чтобы сознанье того, что желательно сделать, явилось?

1050 Также не мог он один насильно смирить и принудить

Многих к тому, чтоб они названья вещей заучили.

Да и ко слову глухих не легко убедить и наставить

В том, как им надобно быть: они бы совсем не стерпели

И не снесли бы того, чтобы их ушам понапрасну

Надоедали речей дотоле неслыханным звуком.

Что же тут странного в том, наконец, если род человеков

Голосом и языком одаренный, означил предметы

Разными звуками все, по различным своим ощущеньям?

Ведь и немые скоты и даже все дикие звери

1060 Не одинаковый крик испускают, а разные звуки,

Если охвачены страхом иль чувствуют боль или радость,

В этом путем наблюдений простых ты легко убедишься:

Если Молосские псы[157] в раздраженьи огромною пастью

Мягкою только ворчат, оскаливши крепкие зубы,

То по-иному звучат их сдавленной злости угрозы,

Чем если лают они и голосом всё наполняют.

Также, когда языком щенят они с нежностью лижут

Или же лапами их тормошат и хватают их пастью,

Будто кусая, но к ним едва прикасаясь зубами,

1070 То по-иному совсем они тявкают с ласковым визгом,

Чем если в доме одни они воют, иль с жалобным воплем,

Телом припавши к земле, от побоев хотят увернуться.

Разве не видно затем и в ржании разницы также,

Юный когда жеребец, преисполненный силы, беснуясь,

Носится между кобыл, крылатым пришпоренный богом,

Иль когда храп из ноздрей раздутых пускает при битве,

Или же попросту ржет иногда, содрогаясь всем телом?

Да и крылатая птиц, наконец, разновидных порода —

Ястреб, гагара, скопа — когда они по морю ищут,

1080 В волнах соленых себе пропитанье и корм добывая,

То по-иному совсем кричат в эту пору обычно,

Чем если спорят за корм или борются с самой добычей.

Также иные из них с переменой погоды меняют

Хриплое пенье свое: например, ворон долговечных

Племя и воронов стаи, когда, — говорят, — призывают

Сырость они и дожди или ветр накликают и бури.

Стало быть, коль заставляют различные чувства животных

Даже при их немоте испускать разнородные звуки,

Сколь же естественней то, что могли первобытные люди

1090 Каждую вещь означать при помощи звуков различных!

Во избежанье с твоей стороны молчаливых вопросов,

Знай же, что смертным огонь принесен на землю впервые

Молнией был. От нее и расходится всякое пламя.

Видим ведь, много вещей, огнем небесным объятых,

Блещут, ударом с небес пораженные, вспыхнув от жара,

Но и от ветра, когда, раскачавшись, деревья, ветвями

Сильно шатаясь, начнут налегать одно на другое,

Мощное трение их исторгает огонь, и порою,

Вспыхнувши, вдруг заблестит и взнесется горячее пламя,

1100 Если взаимно они и стволами и сучьями трутся.

То и другое могло огонь доставить для смертных.

После же пищу варить и смягчать ее пламени жаром

Солнце наставило их, ибо видели люди, что силой

Знойно палящих лучей умягчается многое в поле.

День ото дня улучшать и пищу и жизнь научали

Те, при посредстве огня и всяческих нововведений,

Кто даровитее был и умом среди всех выдавался.

Начали строить цари города, воздвигать укрепленья,

В них и оплот для себя находя и убежище сами;

1110 И поделили поля и скотину они, одаряя

Всех по наружности их и по их дарованьям и силам,

Ибо наружность тогда почиталась и славились силы.

Позже богатство пришло и золото было открыто,

Что без труда и красивых и сильных лишило почета,

Ибо за тем, кто богаче, обычною следуют свитой

Те, кто и силой своей и красой богачей превосходит.

Тот же, кто в жизни себе кормилом взял истинный разум,

Тот обладает всегда богатством умеренной жизни;

Дух безмятежен его, и живет он, довольствуясь малым.

1120 Люди же вместо того устремились ко славе и власти,

Думая этим себе благоденствие твердо упрочить

И проводить свою жизнь при достатке в спокойствии полном.

Тщетно! Все те, кто достичь до вершины почета стремятся,

Гибельным сделали путь по дороге, к нему восходящей.

С самых почета высот будто молнией их поражает

Зависть и в Тартара мрак низвергает нередко кромешный.

1131 Зависть ведь чаще всего зажигает, как молния, выси,

Всё, что стоит над другим и вершиной своей выдается,

1127 Лучше поэтому жить, повинуясь в спокойствии полном,

Нежели власти желать верховной и царского сана.

Пусть же напрасно они обливаются потом кровавым,

1130 Изнемогая в борьбе на пути честолюбия узком:

Всё разуменье свое из чужих они уст почерпают,

Слушают мненья других, а собственным чувствам не внемлют.

Было так прежде, так есть и теперь, и впоследствии будет.

По убиеньи царей ниспровергнуты в прахе лежали

Гордые скипетры их и былое величие тронов,

И украшенье державной главы, обагренное кровью,

Под ноги черни упав, за великую почесть платилось:

1140 Жадно ведь топчется то, что некогда ужас внушало.

Смуты настали затем и полнейший во всем беспорядок:

Каждый ко власти тогда и к господству над всеми стремился.

Некие люди затем избранью властей научили

И учредили права, дабы люди держались законов.

Род же людской до того истомился насилием вечным

И до того изнемог от раздоров, что сам добровольно

Игу законов себя подчинил и стеснительным нормам.

Каждый ведь сам за себя порывался во гневе жесточе

Мстить, чем теперь это нам дозволяет закон справедливый.

1150 И потому опротивела жизнь при насилии вечном.

Страх наказаний с тех пор омрачает все жизни соблазны:

В сети свои произвол и насилие каждого ловят,

Обыкновенно к тому, от кого изошли, возвращаясь;

Жить для того нелегко спокойной и мирною жизнью,

Чьи нарушают дела договоры всеобщего мира.

Пусть и богов и людей[158] ему обмануть удается,

Всё ж утаить навсегда преступления нету надежды,

Ибо невольно, во сне говоря иль в бреду при болезни,

Многие сами себя выдавали, бывало, нередко

1160 И открывали свои сокровенные долго злодейства.

Ну, а причину того, что богов почитанье в народах

Распространилось везде, города алтарями наполнив,

И учредился обряд торжественных богослужений,

Ныне в особых местах, совершаемых в случаях важных,

Также откуда теперь еще в смертных внедрен этот ужас,

Что воздвигает богам всё новые капища всюду

На протяженьи земли и по праздникам их наполняет, —

Всё это здесь объяснить не составит больших затруднений,

Дело ведь в том, что уже и тогда поколениям смертных

1170 Дивные лики богов случалось и бодрствуя видеть

Иль еще чаще во сне изумляться их мощному стану.

Чувства тогда приписали богам, потому что, казалось,

Телодвиженья они совершали и гордые речи,

Шедшие к их красоте лучезарной и силе, вещали.

Вечной считалась их жизнь, потому что всегда неизменным

Лик оставался у них и всё тем же являлся их образ;

И тем не менее мощь почиталась их столь непомерной,

Что одолеть никакой невозможно, казалось, их силой,

И потому несравненным богов полагали блаженство,

1180 Что не тревожит из них ни единого страх перед смертью.

И в сновиденьях еще представлялося людям, что боги

Много великих чудес совершают без всяких усилий.

Видели, кроме того, что вращение неба и смена

Года различных времен совершаются в строгом порядке,

Но не могли распознать, почему это так происходит,

И прибегали к тому, что богам поручали всё это,

Предполагая, что всё направляется их мановеньем,

В небе жилища богов и обители их помещали,

Видя, что ночь и луна по небесному катятся своду,

1190 День и ночь, и луна, и ночи суровые знаки,

Факелы темных небес и огней пролетающих пламя,

Солнце и тучи, и снег, и град, и молньи, и ветры,

Бурь стремительный вихрь и грозные грома раскаты.

О человеческий род несчастный! Такие явленья

Мог он богам приписать и присвоить им гнев беспощадный!

Сколько стенаний ему, сколько нам это язв причинило,

Сколько доставило слез и детям нашим и внукам!

Нет, благочестье не в том, что пред всеми с покрытой главою[159]

Ты к изваяньям идешь и ко всем алтарям припадаешь,

1200 Иль повергаешься ниц, или, длани свои простирая,

Молишься храмам богов, иль обильною кровью животных

Ты окропляешь алтарь, или нижешь обет на обеты,

Но в созерцанья всего при полном спокойствии духа.

Ибо, когда мы глаза подымаем к небесным пространствам,

Видя в мерцании звезд высоты эфира над нами,

И устремляется мысль на луны и на солнца движенья,

То из-под гнета других мучений в груди начинает

Голову вверх поднимать, пробуждаясь, такая забота:

Нет ли над нами богов, безграничная мощность которых

1210 Разным движеньем кругом обращает блестящие звезды?

Скудость познания мысль беспокоит тревожным сомненьем,

Именно: было иль нет когда-то рождение мира,

И предстоит ли конец, и доколь мироздания стены

Неугомонный напор движения выдержать могут;

Или, по воле богов одаренные крепостью вечной,

Могут, в теченье веков нерушимо всегда сохраняясь,

Пренебрегать необъятных веков сокрушительной силой?

Иль у кого же тогда не спирает дыхания ужас

Пред божеством, у кого не сжимаются члены в испуге,

1220 Как содрогнется земля, опаленная страшным ударом

Молньи, а небо кругом огласят громовые раскаты?

И не трепещут ли все племена и народы, и разве

Гордые с ними цари пред богами не корчатся в страхе,

Как бы за гнусности все, и проступки, и наглые речи

Не подошло, наконец, и тяжелое время расплаты?

Также, над морем когда проносясь, сокрушительной силой

Ветер неистовый мчит по волнам предводителя флота,

Все легионы его и слонов вместе с ним увлекая, —

Разве тогда не дает он обетов богам и, объятый

1230 Страхом, не молит он их о затишьи и ветре попутном?

Тщетно: подхваченный вдруг ураганом неистовым, часто

Он, несмотря ни на что, уносится к заводям смерти.

Так все деянья людей сокровенная некая сила[160]

Рушит, а пышные связки и грозные с ними секиры

Любо, как видно, ей в прах попирать и посмешищем делать.

И, наконец, когда вся под ногами колеблется почва,

Падают или грозят города потрясенные рухнуть,

Что же тут странного в том, если так поколения смертных

Уничижают себя и всецело богам оставляют

1240 Чудные силы и власть управления всею вселенной?

Было открыто затем и железо и золото с медью,

Веское также еще серебро и свинцовая сила,

После того как огонь истребил, охвативши пожаром,

Лес на высоких горах иль от молньи, ударившей с неба,

Или еще потому, что в лесах воевавшие люди

Для устрашенья врагов зажигали огонь им навстречу,

Или хотели они, привлеченные щедростью почвы,

Тучных прибавить полей и под пастбища место очистить,

Или зверей убивать и добычей от них богатиться,

1250 Ибо сначала огонь применяли и ямы, охотясь,

Раньше, чем псами травить научились и ставить тенёта.

Но какова б ни была причина того, что пожаром

С шумом зловещим леса пожирало горячее пламя

До основанья корней, — только недра земли распалялись,

И, в углубленья ее собираясь, по жилам кипящим

Золото, медь, серебро потекли раскаленным потоком

Вместе с ручьями свинца.[161] А когда на земле появились

Слитки застывшие их, отливавшие ярко, то люди

Начали их поднимать, плененные глянцем блестящим,

1260 И замечали притом, что из них соответствует каждый

В точности впадине той, которая их заключала.

Это внушило ту мысль, что, расплавив, металлы возможно

В форму любую отлить и любую придать им фигуру;

И до любой остроты и до тонкости также возможно

Лезвий края довести, постепенно сжимая их ковкой,

Чтобы оружье иметь и орудья для рубки деревьев,

Чтобы обтесывать лес и выстругивать гладкие брусья,

Чтобы буравить, долбить и просверливать в дереве дыры.

Это они серебром или золотом делать пытались

1270 Так же сначала, как силой могучей и мощною меди.

Тщетно: слабей была стойкость у этих металлов, и с медью

Вровень они не могли выдерживать грубой работы.

Ценной была тогда медь, а золото было в презреньи.

Как бесполезная вещь с лезвием, от удара тупевшим.

Ныне в презрении медь, а золото в высшем почете.

Так обращенье времен изменяет значенье предметов:

Что было раньше в цене, то лишается вовсе почета,

Следом другое растет, выходя из ничтожества к блеску;

День ото дня всё сильней вожделеют его, и находку

1280 Славят его, и цветет оно дивным у смертных почетом.

Далее, как естество железа было открыто,

Это и сам без труда ты понять в состоянии, Меммий.

Древним оружьем людей были руки, ногти и зубы,

Камни, а также лесных деревьев обломки и сучья,

Пламя затем и огонь, как только узнали их люди.

Силы железа потом и меди были открыты,

Но применение меди скорей, чем железа, узнали:

Легче ее обработка, а также количество больше.

Медью и почву земли бороздили, и медью волненье

1290 Войн поднимали, и медь наносила глубокие раны;

Ею и скот и поля отнимали: легко человекам

Вооруженным в бою безоружное всё уступало.

Мало-помалу затем одолели мечи из железа,

Вид же из меди серпа[162] становился предметом насмешек;

Стали железом потом и земли обрабатывать почву

И одинаковым все оружием в битвах сражаться.

Прежде верхом на коня садился в оружии всадник

И, управляя уздой, он правою бился рукою;

Позже в обычай вошло в колесницах двуконных сражаться,

1300 После же к паре коней припрягать еще пару другую

И в серпоносных нестись колесницах в опасную битву,

Там и луканских волов,[163] змееруких и видом ужасных,

С башней на спинах, сносить приучали ранения пуны

И на войне приводить в смятение полчища Марса.

Так порождалось одно из другого раздором жестоким

Всё, что людским племенам угрожает на поле сраженья,

День ото дня прибавляя всё новые ужасы битвы.

Также пытались быков приспособить к военному делу,

Вепрей свирепых пускать покушались на вражее войско,

1310 А иногда даже львов пред собой выпускали могучих[164]

В сопровожденьи свирепых вождей и погонщиков ратных,

Ведших зверей на цепях и умевших направить искусно.

Тщетно: они, разъярившись, в пылу беспорядочной бойни

Мяли свирепо полки и своих и чужих без разбора,

Страшно при этом тряся головами с косматою гривой.

И не могли успокоить коней, перепуганных ревом,

Всадники, ни обуздать, ни направить на вражьи отряды.

В ярости львицы неслись и кидались прыжками с разбегу

Всюду; стремились схватить попадавшихся встречных за горло

1320 Или же, с тылу напав неожиданно, рвали на части.

Раненных тяжко они повергали с размаху на землю,

Цепко зубами схватив и терзая когтями кривыми.

Да и быки на своих же бросались, ногами топтали,

И животы и бока лошадей прободали рогами

Снизу, и землю кругом взрывали в бешенстве грозном.

Мощным пронзали клыком своих же союзников вепри,

В бешенстве кровью своей обагряя обломки оружья,

1329 Производили разгром без разбора и конных и пеших.

1330 Прядали лошади прочь, избегая жестоких укусов,

Иль, становясь на дыбы, по воздуху били ногами.

Тщетно! Им жилы клыки подсекали, и тут же на месте

Падали наземь они, распластавшися в тяжком паденьи.

Даже и те, что, давно приручившись, ручными считались,

Воспламенялись у всех на глазах при сраженьи от шума,

Криков, смятения, ран, беспорядка, разгрома и бегства;

И уже больше никак осадить было их невозможно:

Врозь разбегались тогда все звери различной породы,

Как и луканские ныне волы, недобитые, часто

1340 Все врассыпную бегут, свои же войска попирая.

Может быть, всё это так. Хоть и трудно поверить, что люди

Были не в силах умом постичь и предвидеть заране

Гнусности этого зла, угрожавшего сделаться общим.

Можно скорей согласиться бы с тем, что это бывало

В разных вселенной мирах, сотворенных на разных началах,

Чем на одном лишь каком-либо круге земном совершалось.

Но не в надежде врагов одолеть воевали так люди,

А из желанья стенать их заставить, хотя бы погибнув,

По недоверью к числу своему и нуждаясь в оружьи.

1350 Шкуры одеждой сперва, а потом уже ткани служили.

Ткань появилась поздней, уже после открытья железа,

Ибо нельзя без него для тканья изготовить орудий —

Гладких цевок, гребней, челноков и звонких навоев.

Выделке пряжи мужчин научила сначала природа

Раньше, чем женщин, затем, что искусней гораздо мужчины.[165]

Да и способней их пол в его целом к художествам разным.

Но земледельцы потом суровые этой работой

Стали гнушаться и всю ее отдали в женские руки,

Выбрав при этом себе исполнение грубой работы,

1360 И закалили во грубом труде свои руки и мышцы.

Первый посева пример и образчик прививки деревьев

Был непосредственно дан природою, всё создающей:[166]

Ягоды, желуди, вниз упадавшие наземь с деревьев,

Густо роясь у корней, своевременно все вырастали.

Это и подало мысль прививать к деревьям отростки

И на полях насаждать молодые отводки растений.

Всячески стали затем обрабатывать милое поле

И замечали тогда, что на нем от ухода за почвой

Диких растений плоды получались нежнее и слаще.

1370 День ото дня отходить заставляли леса на высоты

И по долинам места уступать возделанным пашням,

Чтобы озера, луга, ручьи, виноградники, нивы

Всюду иметь по холмам и полям, чтобы сетью седою

Рощи олив пробегать могли, среди них выделяясь,

И разрастаться везде по склонам, равнинам и долам.

Также поля и теперь, как ты видишь, красиво пестреют,

Полные сочных плодов, прорезают сады их повсюду

И окаймляют кругом кустарников ягодных чащи.

Звонкому голосу птиц подражать научились устами

1380 Люди задолго пред тем, как стали они в состояньи

Стройные песни слагать и ушам доставлять наслажденье.

Свист же Зефира в пустых стеблях камышовых впервые

Дуть научил поселян в пустые тростинки цевницы.

Мало-помалу затем научились и жалобно-нежным

Звукам, какие свирель из-под пальцев певцов изливает, —

В непроходимых лесах обретенная в рощах и долах, —

В отдыха сладостный час на пастбищ просторе пустынном.

1390 Всем этим люди тогда услаждались и тешили души,

Пищей насытившись: все в это время забавы по сердцу.

Часто, бывало, они, распростершись на мягкой лужайке

На берегу ручейка под ветвями высоких деревьев,

Скромными средствами телу давали сладостный отдых,

Если к тому ж улыбалася им и погода, и время

Года пестрило цветами повсюду зеленые травы.

Тут болтовня, тут и смех раздавался веселый, и шутки

Тут забавляли людей: процветала тут сельская Муза.

Голову, плечи себе из цветов иль из листьев венками

1400 Резвость игривая всех украшать побуждала в то время;

Все начинали плясать без размера, махая руками

Грубо, и грубой пятой топтали родимую землю;

Следом за этим и смех возникал, и веселые шутки.

Внове всё было тогда, и всё представлялось чудесным.

Да и тому, кто не смел засыпать, утешением было

То, что на всяческий лад выводил он голосом песни

Или поджатой губой скользил по тростинкам цевницы.

Даже теперь сторожа сохраняют этот обычай.

Но, и размер соблюдать научившись, нисколько не больший

1410 Плод наслаждений[167] они получают от этого всё же,

Чем получало когда-то людей землеродное племя.

Ибо наличная вещь, коль приятней ее мы не знаем,

Нравится больше всего и кажется полной достоинств.

Но постепенно затем предмет, оказавшийся лучше,

Губит ее и всегда устарелые вкусы меняет.

Так отвратительны всем стали желуди, так в небреженьи

Ложа из листьев и трав постепенно оставлены были.

Также одежду из шкур оставили люди звериных,

Хоть и внушала она при открытьи столь сильную зависть,

1420 Что несомненно убит был тайком ее первый владетель.

Но, на клочки изорвав ее, всю обагренную кровью,

Всё же убийцы извлечь из нее не могли себе пользы.

Стало быть, шкуры тогда, а золото ныне и пурпур

Жизнь отравляют людей заботой и войнами мучат.

В этом, как думаю я, поколение наше виновней:

Стужа нагих и без шкур терзала людей землеродных,

Нам же, по правде, ничем не грозит недостаток багряных,

Золотом шитых одежд, изукрашенных пышным узором,

Если от холода нас защищает простая одёжа.

1430 Так, человеческий род понапрасну и тщетно хлопочет,

Вечно в заботах пустых проводя свою жизнь бесполезно

Лишь оттого, что не ведает он ни границ обладанья,

Ни предела, доколь наслажденье истое длится.

Это и вынесло жизнь постепенно в открытое море

И подняло из пучин войны великие волны.

Солнце же вместе с луной — караульщики мира, — великий

Неба вертящийся свод сияньем своим озаряя.

Людям внушили, что смена времен годовых неизменно,

Так же, как всё во вселенной, свершается в строгом порядке.

1440 Жизнь проводили уже за оградою крепкою башен

И, на участки разбив, обрабатывать начали землю,

Море тогда зацвело кораблей парусами, и грады

Стали в союзы вступать и взаимно оказывать помощь,

Как появились певцы, воспевавшие века деянья;

А незадолго пред тем изобретены были и буквы.

Вот отчего мы о том, что до этого было, не знаем

Иначе, как по следам, истолкованным разумом нашим.

Судостроенье, полей обработка, дороги и стены,

Платье, оружье, права, а также и все остальные

1450 Жизни удобства и всё, что способно доставить усладу —

Живопись, песни, стихи, ваянье искусное статуй —

Всё это людям нужда указала, и разум пытливый

Этому их научил в движеньи вперед постепенном.[168]

Так изобретенья все понемногу наружу выводит

Время, а разум людской доводит до полного блеска.

Видели ведь, что одна за другой развиваются мысли,

И мастерство наконец их доводит до высших пределов.

Первый некогда злак, приносящий плоды, даровали

Жалкому роду людей осиянные славой Афины;[169]

Жизнь обновили они и законы для всех учредили,[170]

Первые подали всем утешения сладкие жизни,

Мужа родивши,[171] таким одаренного сердцем, который

Всё объяснил нам, из уст источая правдивые речи.

Даже по смерти его откровений божественных слава,

Распространившись везде, издревле возносится к небу.

Ибо, когда он узрел, что потребное смертным для жизни

10 И поддержанья ее предоставлено им в изобильи,

Что обеспечена жизнь безопасностью, сколько возможно,

Что возвышает людей и богатство, и знатность, и слава,

И что кичатся они сыновей своих именем добрым,

Но тем не менее всех снедает в сердце забота,

И беспрерывно их дух угнетают невольные страхи,

Гложет сомненье всегда и тяжкие жалобы мучат, —

Уразумел, что порок заключается в самом сосуде

И что порочность его постоянно внутри разлагает

Всё, что приходит извне, даже самые ценные вещи.

20 Ибо увидел он тут, что сосуд подтекает и треснул,

Так что наполнить его до краев никогда невозможно,

Да и, с другой стороны, отвратительный вкус принимает,

Видимо, всё, что внутри накопляется в этом сосуде.

Вследствие этого он правдивою речью очистил

Людям сердца и конец положил он и страсти и страху;

В чем состоит, объяснил он, высшее благо, какого

Все мы стремимся достичь, и путь указал по тропинке

Краткой, какою его достигаем мы прямо и быстро;

Сколько рассеяно зла в делах человеческих всюду,

30 Как, разлетаясь, оно различно людей настигает

В силу законов природы, естественно или случайно;

Он указал и врата, — откуда мы можем навстречу

Выйти ему, — доказав, что род человеческий часто

Вовсе напрасно в душе волнуется скорбной тревогой.

Ибо как в мрачных потемках дрожат и пугаются дети,

Так же и мы среди белого дня опасаемся часто

Тех предметов, каких бояться не более надо,

Чем того, чего ждут и пугаются дети в потемках.

Значит, изгнать этот страх из души и потемки рассеять

40 Должны не солнца лучи и не света сиянье дневного,

Но природа сама своим видом и внутренним строем.

И потому продолжаю я нить своего рассужденья.

После того, как уже объяснил я, что мира строенье

Смертно и что небеса состоят из рожденного тела,

И разобрал большинство явлений, что в них происходят

И совершаться должны, узнай теперь остальное,

Раз уж однажды взойти на высокую я колесницу

* * *

Ветров вздымается вихрь, а затем наступает затишье

* * *

Было, меняется вновь, усмиривши свое бушеванье.

50 Всё остальное, что здесь на земле созерцают и в небе

Смертные, часто притом ощущая и страх и смущенье,

Дух принижает у них от ужаса перед богами

И заставляет к земле поникать головой, потому что

В полном незнаньи причин вынуждаются люди ко власти

Вышних богов прибегать, уступая им царство над миром.

Этих явлений причин усмотреть и понять не умеют

И полагают, что все это божьим веленьем творится.

Ибо и те, кто познал, что боги живут безмятежно,

Всё-таки, если начнут удивляться, каким же порядком

60 Всё происходит кругом, особенно то, что мы видим

Над головою у нас, в беспредельных пространствах эфира,

Часто они обращаются вновь к суевериям древним

И признают над собой, несчастные, строгих хозяев,

Веруя в то, что они всемогущи, не зная, что может

Происходить, что не может, какая конечная сила

Каждой вещи дана и какой ей предел установлен.

Так в ослепленьи с пути еще больше сбиваются люди.

Если же ты из души не извергнешь, отринув далеко,

Мысли, какие богов недостойны и миру их чужды,

70 За умаленье тобой святыни божественной вышних

Тяжко поплатишься ты; потому что, хотя невозможно

Вышних прогневать богов и заставить отмщеньем упиться,

Вообразишь ты, что их, пребывающих в мирном покое,

Будто бы гнева валы, вздымаясь высоко, волнуют;

С сердцем спокойным тогда не пойдешь ты к святилищам божьим,

Также и призраков тех, что от плоти священной исходят

В мысли людей и дают представленье о божеском лике,

Ты не сумеешь принять в совершенном спокойствии духа.

Можно отсюда понять, что за жизнь воспоследует дальше![172]

80 Чтобы подобную жизнь познание истины вовсе

Нам помогло устранить, то хотя уже многое раньше

Я объяснил, но еще остается немало стихами

Гладкими мне изложить и законы небесных явлений

В них охватить, и воспеть непогоды и молний блистанье, —

Что производят они, от какой возникают причины,

Чтоб, на участки разбив небосвод,[173] не дрожал ты безумно,

Силясь всё время понять, откуда явился летучий

Неба огонь и куда повернулся, и как через стены

Внутрь он проник и оттоль, нахозяйничав, выбился снова.

90 Этих явлений причин усмотреть и понять не умеют

И полагают, что все это божьим веленьем творится.

Ныне ж, когда я стремлюсь последней намеченной цели

Бега достичь, укажи мне путь, хитроумная Муза,

Ты, Каллиопа, отрада людей и бессмертных услада,

Чтобы, ведомый тобой, стяжал я венок достославный.

Прежде всего, небеса лазурные гром сотрясает[174]

В силу того, что, летя высоко в пространствах эфира,

Тучи сшибаются там под натиском ветров противных.

Ведь не доносится звук из части безоблачной неба,

100 Там же, где тучи, толпой собравшись, сплотятся, оттуда

Чаще всего раздаются раскаты громовых ударов.

Далее, тучи никак из такого же плотного тела,

Как и каменья и лес, состоять безусловно не могут

Или же редкими быть, как летучие дым и туманы,

Ибо от тяжести вниз они падали б грузно, как камни,

Иль, как и дым, никогда не могли бы ни крепко держаться,

Ни заключать ни холодных снегов, ни дождей градоносных.

Звук раздается из туч по просторам обширного мира,

Шуму подобный тому, что, натянутый сверху театра,

110 Парус порой издает, меж шестов колыхаясь и брусьев,

Или неистово он, своевольным разодранный ветром,

Треск производит такой, как будто бы рвется бумага;

Можешь подобный же звук различить ты и в рокоте грома

Или же платье когда висящее или бумаги

Листья летящие бьет и крутит по воздуху ветер.

Может случиться и так, что не только сшибаются тучи

В лоб, а идут иногда навстречу друг другу обходом,

Двигаясь с разных сторон, и медленно трутся краями;

Звуки сухие тогда раздирают нам уши и долго

120 Длятся, пока не пройдут теснинами узкими тучи.

Также бывает еще, что порой представляется, будто

Громом колеблется все и что будто распались внезапно

Мощные все на куски мирозданья обширного стены,

Если, мгновенно скопив свои силы, неистовый ветер

Бурей влетит в облака и, ворвавшись туда, заключенный,

Вихрем крутящимся он сильней и сильней отовсюду

Тучи сжимает края, образуя внутри ее полость;

После ж, как силой ее и напором он резким ослабит,

Тотчас ужаснейший треск производит она, разорвавшись.

130 Странного нет: и пузырь, наполненный воздухом, так же

Хлопает громко, когда разрывается, лопнув внезапно.

Можно и так объяснить, что когда через облако дует

Ветер, разносится шум. Мы же видим, что часто по небу,

Всячески тучи ветвясь, громадой неровною мчатся.

Так, когда в чаще лесной, проносясь от полуночи, ветер

Дует, шумит и листва, и ветви трещат на деревьях.

А иногда, наскочив с необузданной силой на тучу,

Ветер с налёту ее разрывает и в клочья разносит.

Сила порыва его совершенно для нас очевидна:

140 Даже и здесь, на земле, где гораздо слабее он дует,

Он вырывает легко деревья высокие с корнем.

В тучах бывают еще и волны, которые будто

Рокот глухой издают, разбиваясь. В прибое глубоких

Рек и обширных морей подобный же звук раздается.

Также бывает еще, коли в тучу из тучи палящий

Молньи ударит огонь, то, обдавши обильною влагой,

Туча на месте его убивает с неистовым ревом.

Так и железо шипит, когда раскаленным из горна

Жаркого сразу его погружаем в холодную воду.

150 Если ж, напротив, огонь попадает на тучу сухую,

С шумом великим она загорается, вспыхнув мгновенно.

Так, когда пламя бежит горами, поросшими лавром,

Всё сожигает оно с налёту, гонимое ветром,

Ибо ничто не горит с таким ужасающим шумом

И не трещит, запылав, как Феба Дельфийские лавры.[175]

Часто гремят, наконец, и рушатся с грохотом громким

Льдины и град, высоко в облаках сокрушаясь огромных,

Ибо, коль ветер сожмет и стеснит их, ломаются горы

Сдавленных туч снеговых, перемешанных с градом холодным.

160 Молния также блестит, когда тучи в своем столкновеньи

Много семян выбивают огня. Точно так же, как камень

Если о камень другой иль железо ударится, тотчас

Вспыхнет огонь и кругом рассыпает блестящие искры.

Гром раздается в ушах поздней, чем глаза различают

Молнии блеск, потому что всегда до ушей достигают

Медленней звуки, чем то, что дает впечатления глазу.

В этом нетрудно тебе убедиться: коль издали смотрим,

Как дровосек топором двусторонним деревья срубает,

Видим мы раньше удар, а потом уже звук раздается

170 В наших ушах. Потому мы и молнию видим сначала,

Прежде чем слышится гром, с огнем возникающий вместе,

В силу таких же причин и таких же совсем столкновений.

Также бывает еще, что тучи окрасят окрестность

Светом летучим в грозе, сверкающей трепетным блеском,

Ежели, в тучу влетев, закружится ветер, сжимая,

Как указал я уже, изнутри по краям ее полость;

Разгорячается он от движенья, как всё остальное,

Двигаясь, — видишь, — горит, распалившись: свинцовые даже

Ядра, коль долго летят, растопляются в быстром вращеньи.

180 Так что, когда разорвет, раскаленный, он черную тучу,

То рассыпает огня семена, как бы силой внезапной

Выжавши их, и дают они молний сверкающих пламя.

Следом за этим и звук раздается, но он поражает

Уши позднее, чем то, что доходит до нашего глаза.

Это, конечно, всегда при густых облаках происходит,

Мощною кучей вверху взгроможденных одно на другое.

Пусть не вводит тебя в заблужденье, что снизу мы видим

Больше, как вширь раздались, чем как ввысь облака громоздятся.

Ты посмотри как-нибудь, как горам подобные тучи

190 В воздухе мчатся вперед, накренясь под натиском ветра,

Или взгляни, как они, на высоких горах накопившись,

Кучами в небе сошлись, напирая одна на другую,

И неподвижно стоят, когда замерли ветры повсюду.

Сможешь тогда ты понять, насколько громады их мощны,

И различить среди них пещеры, как будто из камней

Сверху нависших. И вот, при поднявшейся буре, их полнят

Ветры и бесятся там, в облаках заключенные, с громким

Рокотом, грозно ворча в глубинах, как дикие звери,

И то оттуда их рев в облаках, то отсюда несется:

200 Выхода ищут они и огня семена извлекают,

Вихрем крутяся, из туч, и, добыв их во множестве, гонят

Пламя внутрь очагов раскаленных, и там его вертят

Вплоть до того, как сверкнут они молнией, тучи прорвавши.

Также еще и по той причине подвижно-летучий

Блеск золотистый огня текучего наземь слетает,

Что и в самих облаках семян огневых несомненно

Множество есть; а когда в них влажности нету нисколько,

Обыкновенно тогда они огненно-яркого цвета.

Дело ведь в том, что они должны позаимствовать много

210 Света от солнца, чтоб так и алеть и сиять, пламенея.

Если же ветер, гоня и сжимая, собьет их все вместе,

Тотчас они из себя семена испускать начинают,

Производящие блеск и сияние огненных молний.

Молния также блестит, когда тучи редеют на небе.

Ибо, когда на ходу их ветер легонько развеет

И разорвет, то из них, поневоле тогда выпадая,

Молний летят семена. Но при этом ужасных раскатов

Грома не слышно: блестит безо всякого шума зарница.

Мне остается сказать, какой обладает природой

220 Молния. Это удар выясняет ее огневые

Знаки, что выжжет она, и удушливый запах их серный.

Всё это — знаки огня, но отнюдь не дождя и не ветра.

Молнии, кроме того, зажигают и крыши построек,

Да и внутри их они начинают хозяйничать быстро.

Этот тончайший огонь из огней, существующих в мире,

Сделан природою весь из мельчайших и самых подвижных

Тел, для которых ничто не в силах поставить преграды.

Даже сквозь стены домов проникают могучие молньи,

Как голоса или крик: проникают сквозь медь, сквозь каменья

230 И расплавляют они как медь, так и золото мигом;

Делают так, что вино, — хотя бы кувшин и не треснул, —

Всё испаряется вдруг, потому что, конечно, легко им

Стенки сосуда везде и расширить и редкими сделать,

Их раскаляя огнем, который, внутрь проникая,

Первоначала вина разлагает и живо разносит.

Этого солнечный жар и ввек не способен, как видно,

Сделать, как бы он ни был сверкающим пламенем мощен:

Столь несравненно мощней и подвижнее молнии сила.

Ну, а теперь почему рождаются молньи и могут

240 Столь сокрушительны быть, что способны разрушить ударом

Башни, дома развалить и вывертывать балки и бревна,

И монументы мужей потрясать и крушить, низвергая,

Насмерть людей убивать и стада поражать где угодно, —

Силой какою они производят и всё остальное,

Я объясню и тебя не буду томить ожиданьем.

Молнии, надо считать, из высоких и толстых родятся

Облачных куч потому, что из чистого неба иль легких

И негустых облаков никогда их у нас не бывает.

Ибо сомнения нет, да и всем очевидно и ясно,

250 Что при грозе небосвод целиком облака застилают,

Так что как будто бы весь с Ахеронта поднявшийся сумрак

Вырвался вон, захватив и заполнив небесные своды:

Вот до чего, когда черная ночь возникает из тучи,

Ужаса мрачного лик угрожает нам, сверху нависнув,

Только лишь станет гроза собираться и молньи заблещут.

Часто же, кроме того, надвигается издали в море

Грозная туча, густой напоенная тьмою, как черный

С неба поток смоляной, и чреватую молнией бурю

Мрачную тащит с собой; и сама, и огнями и ветром

260 Обремененная, так низвергается сверху на волны,

Что и на суше дрожат и под кровли бросаются люди.

Значит, должны мы считать, что высоко скопляются грозы

Над головою у нас. Ибо иначе тучи на землю

Мглы не спускали б такой, не будь они кучей на кучу

Взгромождены наверху, затмевая сияние солнца;

И не могли бы они разражаться такими дождями.

Чтобы и реки вздувать и водами полнить равнины.

Если б строения их не вздымались высоко в эфире.

Значит, наполнено здесь и ветрами всё и огнями,

270 А из-за этого гром и молния всюду бывают.

Ибо, как я указал, в облаках заключается полых

Множество жара семян, и к тому ж они много вбирают

Их и от солнца лучей и от пламени их несомненно.

Так что, коль где-нибудь вдруг облака соберутся, и ветер

Тот же, какой их согнал, из них выжимать начинает

Множество жара семян и с огнем их мешается вместе.

Вихрем он мечется там и крутится, проникнув в теснины,

И заостряет внутри очага раскаленного молньи.

Ибо от двух он причин загорается: иль накаляясь

280 Быстрым движеньем своим, или тем, что к огням прикоснется.

Лишь накалится он сам своей собственной силой иль мощным

Пылом огня наконец, то молния, как бы созревши,

Вдруг разорвет облака, и проносится пламенем ярким

Быстро сверканье ее, заливая окрестности светом.

Следует тяжкий удар, как будто бы, лопнув внезапно,

Рушится весь небосвод и грозит обвалиться на землю.

Там и земля сотрясается вся, и проносится в небе

Дальнем громовый раскат, грохоча, ибо этой порою

Буря повсюду уже разражается рокотом грозным.

290 А за ударом такой разражается дождь изобильный,

Будто бы весь целиком эфир обращается в ливень

И, низвергаясь, опять земле угрожает потопом:

Сколько тут хлещет воды в урагане бушующем ветра

Вниз из разорванных туч при сверкании молний и громе.

Также откуда-то вдруг налетает с неистовой силой

Ветер на тучу уже с готовой свалиться вершиной.

Лишь разорвет он ее, как сейчас же тут вихрь вылетает

Огненный, что на родном языке называем мы молньей.

Это бывает везде, откуда бы ветер ни мчался.

300 А иногда без огня поднявшийся с силою ветер

Воспламеняется всё ж в продолжение долгой дороги.

Двигаясь, он на ходу теряет такие из крупных

Тел, для которых нельзя с остальными пробиться сквозь воздух;

Вместе же с тем из него на себе он выносит другие —

Мелкие, что, на лету примешавшись, огонь образуют.

Тем же примерно путем и свинцовые ядра нередко

Могут горячими стать на бегу, когда, много холодных

Выпустив тел из себя, они в воздухе жар набирают.

Часто, чтоб вспыхнул огонь, достаточно силы удара,

310 Даже когда без огня холодный врывается ветер.

Не мудрено: коль толчок оказался достаточно мощным,

Жара стихиям сойтись возможно из самого ветра

И, вместе с тем, из того, что при этом удар получило.

Так вылетает огонь при ударе железом о камень,

И хотя сила его холодна, тем не менее вместе

Жаркие искр семена сбегаются тут от удара.

Так же поэтому все должно загораться от молний,

Если доступно огню и способно от пламени вспыхнуть.

Но и нельзя допустить, чтобы ветер, который несется

320 Сверху напором таким, совершенно холодным остался.

Если же сам на лету не успел он еще загореться,

Всё же нагревшимся он налетает и с примесью жара.

Молньи стремителен бег, и разит она тяжким ударом

И с быстротою всегда чрезвычайной скользит при полете

Из-за того, что сама в облаках набирается силы,

Прежде чем вылетит вон, получая огромную скорость.

А когда больший напор ее выдержать туча не может,

Вырвавшись тут, вылетает она с изумительной силой,

Вроде того, как снаряд из могучих несется орудий

330 Кроме того, элементы ее и мелки и гладки,

И потому не легко для молньи поставить преграды

Внутрь проникает она и проходит по пористым ходам

Без промедленья скользя, и не много встречает препятствий,

Из-за чего и летит неуклонным и быстрым стремленьем,

И от природы, затем, все тяжести без исключенья

Книзу стремятся лететь; когда же толчок сообщен им

Скорость их вдвое сильней. И стремленье поэтому молньи

Столь велико, что она без задержек и резко и быстро

Всё сокрушает в пути пред собой и проносится дальше,

340 Издалека, наконец, начиная стремление, будет

Скорость она набирать, а скорость, растя при движеньи,

Всё усиляет ее и удар ее делает резче:

Молнии все семена заставляет она уноситься

Прямо вперед и в одно, скажу я, какое-то место,

Вместе сбивая их все и крутя их в одном направленьи.

Некие также тела извлекает из воздуха молнья,

Может быть, тут и они разжигают ей скорость толчками.

Не причиняя вреда, она много предметов пронзает,

Ибо текучим огнем без ущерба сквозь поры проходит,

350 Много и рушит она, коль столкнется своими телами

Прямо с телами вещей, где тела эти связь образуют,

Далее, молния медь распускает и золото сразу

Плавит легко потому, что сама из до крайности мелких

Тел основных состоит, да и гладких притом элементов,

Что проникают в нутро без труда; и, проникнув, внезапно

Все распускает узлы и все связи в вещах ослабляет,

Осенью чаще всего осиянные звездами ярко

Неба чертоги дрожат, и земля сотрясается всюду,

Или как только весна открывается, вся расцветая.

360 В зимнюю пору огней не хватает, а в летнюю ветров

Мало, и тучи тогда не достаточно плотны бывают.

Осенью ж или весной, между стужей и жаркой погодой,

Соединяются все разнородные молнии причины:

Года тогда перебой[176] жару с холодами мешает;

Тучам же нужно и то и другое для деланья молний,

Чтобы в природе разлад наступил, чтобы в бурном смятеньи

Ветров с огнями вскипел разъяренный волнением воздух.

Зноя начало с концом совпадает последним мороза:

Это приходит весна; и поэтому надо бороться

370 Разным друг с другом вещам и мешаться в пылу этой схватки.

Если же зной под конец со стужей мешается первой

В круговороте времен, — говорим мы, что осень настала, —

Тут точно так же зима воюет, жестокая, с летом.

Смены такие назвать мы должны перебоями года.

Не мудрено, что тогда особенно много бывает

Молний и гроз, и, шумя, проносятся по небу бури.

Ибо сшибаются тут в борьбе постоянной друг с другом

Пламя, отсюда летя, и ветер и ливень — оттуда.

Это возможность дает вполне разобраться в природе

380 Молний и видеть, какой они силою всё производят;

Нечего рыться тебе понапрасну в Тирренских вещаньях;[177]

Чтоб указаний искать сокровенной божественной воли,

Силясь всё время понять, откуда явился летучий

Неба огонь и куда повернулся, и как через стены

Внутрь он проник и оттоль, нахозяйничав, выбился снова,

Или же чем повредить может молния, с неба ударив,

Если Юпитер и с ним остальные всевышние боги

Грохотом грозным небес потрясают блестящие своды

И низвергают огонь, руководствуясь собственной волей,

390 То почему же у них не боящийся гнусных проступков

Не поражается так, чтобы грудью пронзенною пламя

Молнии он выдыхал в назиданье суровое смертным?

И почему за собой злодеяний не знающий грязных

Пламенем часто объят и, невинный, бывает подхвачен

Вихрем внезапным с небес и огнем пожирается тут же?

Или к чему бы искать им пустынь и напрасно трудиться?

Разве чтоб руки у них упражнялись и мускулы крепли?

Как допускать, чтобы стрелы Отца[178] притуплялись о землю?

Как это терпит он сам? Почему на врагов не хранит их?

400 И почему, наконец, Юпитер ни разу на землю

Молнии с чистых небес не метнет, да и громом не грянет?

Что же? Иль тучи он ждет, чтобы, став на нее, опуститься

Ближе к земле самому и удар повернее направить?

Ну а к чему же в моря он метит? И чем провинились

Волны пред ним, что он бьет по пучине и водным равнинам?

И захоти он к тому ж остеречь нас от молньи удара,

Что ж уклоняться ему разряд ее видимым сделать?

Если же нас поражать огнем он желает нежданно,

Что ж он оттуда гремит и дает нам возможность укрыться?

410 Что же наводит он мрак и заранее глухо грохочет?

Да и поверишь ли ты, чтобы в разные стороны сразу

Молнию мог он метать? Иль дерзнешь с очевидностью спорить,

Что раздается порой одновременно много ударов?

Часто случается так и должно непременно случаться,

Что, как во многих местах начинается дождь или ливень,

Так начинает блистать одновременно множество молний.

Капища все, наконец, святые богов и свои же

Пышные храмы зачем разрушает он молнией грозной,

Иль изваянья богов совершенные бьет он на части,

420 Или свои образа беспощадною раной бесчестит?

И почему постоянно он метит в высоты, и видно

Столько следов от огня на горных хребтах и вершинах?

Мне остается сказать, — и легко ты теперь разберешься

В том, что у греков «престер», а у нас называется смерчем, —

Как подымается он, на морях появлялся сверху.

Ибо бывает порой, что, как будто опущенный с неба,

Падает на море столб, вкруг которого вдруг закипают

Волны, коль ветер на них напирает, стремительно дуя.

Тут все суда, что таким захвачены водоворотом,

430 Вертятся бешено в нем, подвергаясь огромному риску.

Это бывает порой, когда ветер влетевший не может

Тучу насильно прорвать, но вниз ее давит, и тут же

Падает на море столб, как будто опущенный с неба,

Словно бы кто кулаком ударял ее мало-помалу

Сверху и жал бы рукой, на волны ее нагнетая.

Но разорвется она, — и с неистовой силою ветер

В море влетит, и кипеть начинают раздутые волны.

Ибо крутящийся смерч, опускаясь все ниже и ниже,

Вместе с собою туда увлекает тягучую тучу.

440 Только столкнет он ее отягченной на глади морские,

Как низвергается сам в глубину во мгновенье, и море

Всё баламутит кругом и вздымает ревущие волны.

Также бывает еще, что семян тучевых насбирает

В воздухе ветряный вихрь и тучами сам обвернется,

Напоминая престер, несущийся вниз с небосвода.

Только лишь стоит ему опуститься на землю и лопнуть,

Как разражается он ураганом и бурей ужасной.

Редко, однако, у нас происходят такие явленья

И не видны на земле из-за гор, а встречаются чаще

450 В море открытом они на просторе широкого неба.

Тучи сбираются там, где слетается много шершавых

Облачных тел наверху по пространству небесного свода.

И хотя эти тела не слишком-то цепки, но всё же

Могут, друг с другом сплотясь, держаться достаточно крепко.

Тут поначалу из них облака небольшие клубятся,

Вскоре же после того свиваются в кучи друг с другом,

Соединяясь, растут и уносятся по небу ветром

Вплоть до того, пока вдруг не подымется дикая буря.

Также заметно еще, что, чем дальше вздымают вершины

460 Горы в соседство небес, тем сильнее они и курятся

Плотно окутавшей их облаков желтоватою мглою.

Ибо лишь только начнут облака собираться по небу,

Прежде чем глаз различить способен их тонкие ткани,

Как уже ветры несут и к горным теснят их вершинам.

Только тогда, наконец, накопляясь большою толпою

И собираясь плотней, они видимы быть начинают

И, от макушки горы поднимаясь, восходят к эфиру.

Ибо и самая вещь, да и чувство, во время подъема

На горы, нам говорят, что открыты для ветров высоты.

470 Множество, кроме того, поднимает от моря природа

Тел дождевых, как о том говорит нам вобравшее сырость

Платье, которое мы развесим по берегу моря.

Видно из этого нам, что в значительной степени тучи

Могут усиливать рост от движенья соленой пучины;

Ибо во кровном родстве находятся всякие воды.

Кроме того, и от рек и от самой земли, как мы видим,

Часто туманы идут, и пар постоянно клубится;

Точно дыханье, они уносятся кверху оттуда,

Мглою своей небеса затмевая, и, мало-помалу

480 Вместе сходясь в вышине, облака, наконец, образуют.

Да ведь и сверху эфир звездоносный их пламенем давит

И одевает лазурь облаками, сгущая их плотно.

Может быть, также извне долетают до нашего неба

Эти тела, что дают облака и летящие тучи:

Неисчислимо число этих тел, бесконечно зияет

Бездна вселенной, как я говорил,[179] указав и какую

Скорость имеют тела при полете, и как во мгновенье

В неизмеримую даль проноситься способны в пространстве.

Значит, мудреного нет, что нередко в короткое время

490 Кучей таких облаков заволакивать буря и сумрак

Могут везде и моря и земли, нависнув над ними,

Если повсюду кругом, и по скважинам всяким эфира,

И по отдушинам всем, скажу я, великой вселенной

Выход свободный и вход открывается всем элементам.

Ну, а теперь я скажу, каким образом в тучах высоких

Может сгущаться роса дождевая и падать на землю,

Ливнем оттуда идя. И, прежде всего, докажу я

То, что воды семена во множестве с тучами вместе

Всходят от всяких вещей, и затем вырастают совместно

500 Самые тучи и вся та вода, что скопилася в тучах,

Так же, как тело у нас растет одновременно с кровью,

С потом, со всей, наконец, по суставам сочащейся влагой.

Так же и влагой морской облака набухают обильно, —

Как шерстяное руно, что висит на морском побережьи, —

Если их ветры несут высоко над просторами моря.

Точно таким же путем и от рек и от всяких потоков

Влага идет в облака. А когда отовсюду сойдется

Много семян водяных и накопятся там они вдоволь,

Наперебой облака торопятся выпустить влагу

510 В силу двояких причин: друг с другом сшибает их вместе

Ветер, и множество туч, собираясь большою толпою,

Давит их, сверху гнетя, и дождем заставляет излиться.

Кроме того, когда тучи на небе редеют от ветра

Или расходятся врозь, пораженные солнечным жаром,

То начинает из них моросить и накрапывать дождик.

Словно бы топится воск над огнем и стекает по каплям.

Ливень же льет проливной, когда тучи и сами сомкнутся,

Тяжко друг друга гнетя, и противные давят их ветры.

А затяжные дожди, непрерывно идущие долго,

520 Льются тогда, когда много семян водяных соберется

И отовсюду бегут облака и тяжелые тучи,

Следом одно за другим и одна за другой изливаясь,

И когда всюду земля в испарине влажной дымится.

Тут, если солнце блеснет во мгле непогоды лучами

Прямо напротив дождя, из тучи кропящего капли,

Радуги яркой цвета появляются в облаке черном.

Прочее всё, что вверху вырастает, вверху возникает,

Всё совершенно, что там в облаках образуется, словом:

Ветры, и град, и снега, и холодного инея иглы,

530 Как и всесильный мороз — оковы могучие влаги

И остановка для рек, что везде пресекает теченье, —

Крайне легко объяснить; и вполне для ума постижимо,

Как получается всё и какой образуется силой,

Раз хорошо ты поймешь элементам присущие свойства.

Землетрясений теперь мы рассмотрим с тобою причины.

Прежде всего, ты представь, что глубины земли заключают,

Как и поверхность ее, великое множество полных

Ветром пещер, и озер, и провалов глубоких повсюду,

Что наполняют ее и отвесные скалы и глыбы;

540 Надо еще полагать, что внутри ее много потоков

Мощно теченье стремят, увлекая подводные камни:

Всюду должна ведь земля однородною быть очевидно.

Если же всё это в ней и находится и существует,

То при обвалах больших сотрясается почва земная

Там, где внизу сокрушит пещеры огромные время.

Целые горы тогда низвергаются вдруг и далеко

Страшным паденьем своим потрясают окрестные земли.

Да и понятно вполне, раз и легкие даже повозки,

Едучи мимо домов, заставляют их стены шататься,

550 Если к тому же колес железом окованный обод

С той и с другой стороны о каменья дорожные бьется.

Также бывает еще, что когда, сокрушенная веком,

Мощная глыба земли обрывается сверху в пучину,

То от напора воды начинает земля колебаться,

Вроде того, как сосуд не способен стоять, не шатаясь,

Если колеблется в нем неверным движением влага.

Кроме того, когда ветр, в углубленьях подземных скопившись,

Бросится сразу вперед и в одном направлении давит

Своды глубоких пещер, устремляясь с неистовой мощью,

560 Силою ветра земля наклоняется в сторону ту же.

Все угрожают тогда на земле возведенные зданья,

Главным же образом те, что высоко вздымаются к небу,

В сторону ту же упасть, куда и земля накренилась,

И нависают уже, готовые выскочить, балки.

Тут содрогаются все при мысли, что целому миру

Некогда будет конец и грозит ему полная гибель,

Видя громаду земли наклоненной, готовою рухнуть.

И если б ветры совсем никакой передышки не знали,

То не могло бы ничто удержать от погибели вещи.

570 В самом же деле они то улягутся, то налетают,

С силой собравшись опять, нападая и вновь отступая.

Чаще поэтому нам разрушеньем земля угрожает,

Чем производит его: накреняясь, она подается,

Но, не успевши упасть, в равновесие снова приходит.

Вот по причине какой и качаются стены строений

Сильно вверху, в середине слабей, а внизу незаметно.

Также еще потому сотрясенья земли происходят,

Что неожиданно ветр и огромная воздуха сила,

Или возникнув извне, иль из самой земли появившись,

580 Сразу бросаются внутрь, в пустоты земли и, ворвавшись

В безднах огромных пещер бушуют сначала и бурно

Носятся, вихрем кружась, а потом, разыгравшися, с силой

Вон необузданно вдруг вырываются и, разверзая

Тут же глубины земли, открывают огромную пропасть.

Это в Сидоне Сирийском случилось[180] и в Эгии было

Пелопоннесском, когда таким извержением воздух

Эти разнес города и разрушил земли сотрясеньем.

Множество, кроме того, попадало стен при великих

Землетрясеньях, и вглубь на дно опустилось морское

590 Много других городов со своим населением вместе.

Если ж не вырвутся вон ни воздуха натиск, ни ветра

Дикая сила, то всё ж, проходя через поры земные,

Как лихорадка, они вызывают дрожание почвы.

Также и в тело озноб, до мозга костей проникая,

Все наши члены дрожать и трястись заставляет невольно.

Люди тогда в городах от страха двойного трепещут:

Сверху им крыши домов угрожают паденьем, а снизу, —

Жутко подумать, — земля готова внезапно расторгнуть

Своды подземных пещер и, разверзшись зияющей бездной,

600 Грудой развалин своих переполнить раскрытые недра.

Сколько угодно считать поэтому могут, что небо

Вместе с землею навек нерушимы должны оставаться;

Но тем не менее вдруг предстоящей опасности сила

Жало вонзает в людей и тревожит порою боязнью,

Как бы внезапно земля, ускользнув из-под ног, не низверглась

В пропасть, а следом за ней совокупность вещей не погибла

До основанья, и мир не остался лишь грудой развалин.

Кажется, прежде всего, удивительно людям, что море

Не прибывает ничуть, несмотря на стремленье потоков,

610 Что отовсюду в него впадают и льются обильно.

Вспомни еще о дождях мимолетных, о бурях летучих,

Что орошают моря и земли собой увлажняют;

Вспомни морские ключи; но и это всё, взятое вместе,

Каплею будет одной по сравненью с объемами моря.

Что же мудреного в том, что оно не становится больше?

Многое, кроме того, испаряется солнечным жаром:

Видим же мы, наконец, что до нитки промокшее платье

Станет сейчас же сухим под палящими солнца лучами;

Гладь же морей велика и широко под солнцем простерта.

620 Сколько угодно мала поэтому может быть доля

Влаги на месте любом, поглощаемом солнцем из моря,

Но на пространстве таком ее убыль должна быть огромна;

Могут и ветры к тому ж, взметая морские равнины,

Множество влаги из волн уносить: ведь нередко мы видим,

Как за одну только ночь просыхают дороги от ветра,

И размягченная грязь застывает в окрепшую корку.

Кроме того, я сказал, что множество влаги и тучи

Могут с собой уносить с равнины великого моря

И выливать из себя по целому кругу земному

630 В ливнях, когда облака понесутся, гонимые ветром.

Так как земля, наконец, является пористым телом

И примыкает к морям, побережий их окаймляя,

То и вода из земли, утекая в моря, непременно

В землю обратно должна из соленой пучины сочиться.

Ибо морская вода проникает сквозь почву, и жидкость

В землю сочится назад, стекая к источникам водным,

После чего по земле возвращается пресным потоком

Там, где дорогу для волн она влажной пятою пробила.

[181]Ну, а теперь почему из жерла скалистого Этны

640 Дышит порою огонь, вздымаясь таким ураганом,

Я объясню. Ибо тут ведь не малое бедствие было

В пламенной буре, поля сицилийские все охватившей

И приковавшей к себе вниманье соседних народов,

Как задымились кругом и заискрились неба пространства;

И наполнялись сердца глядевших тревожной заботой,

Не замышляет ли вновь изменения мира природа.

Всё это надо тебе глубоко и пространно обдумать

И всесторонне во всех подробностях ясно увидеть;

Должен ты помнить всегда, что вселенная неизмерима,

650 Видеть, что небо одно в отношении к целой вселенной

Есть лишь ничтожная часть у нее и малейшая доля,

Меньше еще, чем один человек по сравненью с землею.

Если ты это постиг, если ты хорошо это понял

И представляешь себе, изумляться ты меньшему станешь.

Разве приходят у нас в изумленье, коль кто-нибудь схватит

Вдруг лихорадку и жар ощутит он горячечный в теле

Иль заболеет еще от любого другого недуга?

Вспухнет, бывает, нога неожиданно, часто и зубы

Мучит сверлящая боль или даже до глаз доберется;

660 Есть и «священный огонь»[182], проползающий в тело, палящий

Разные части его и повсюду бегущий по жилам;

Не мудрено: потому что немало семян всевозможных,

Да и довольно земля с небесами приносит недугов,

Чтоб развиваться могли ужасающей силы болезни.

Стало быть, надо считать, что для неба с землей изобильный

У бесконечности есть всевозможных источник запасов,

Чтобы внезапно земля потрясенная вся колебалась,

Чтобы стремительный вихрь пробегал по морям и по суше,

Лился бы Этны огонь через край и горело бы небо.

670 Ибо случается так, и пылают небесные своды,

И непогоды шумят, разражаясь неистовым ливнем,

Если воды семена сойдутся во множестве вместе. —

«Но чересчур велико это бурное пламя пожара!» —

Да, но и всякий поток покажется самым огромным

Тем, кто не видел еще величайшего; также громадны

Будут для них человек, или дерево, или другие

Вещи, пока не пришлось повстречать им еще величайших,

Хоть и решительно всё с небесами, землею и морем

Сущее будет ничто по сравнению с целой вселенной.

680 Но, тем не менее, я объясню, каким образом пышет

Вдруг разъяренный огонь из горнила могучего Этны.

Прежде всего, под горой залегает обширная полость,

И целиком она вся на кремневых покоится сводах.

В этих пещерах ее заключается ветер и воздух:

Ветер ведь дует везде, где в движеньи находится воздух.

Лишь распалится он тут и, набросившись бешено, всюду

Скалы и землю кругом накалит, высекая из оных

Жгучий при этом огонь с языками, летящими быстро,

Как вырывается вверх по крутому отверстию жерла,

690 Пламя наверх вынося далеко; и далёко он пепел

Сыплет и черный туман клубит непроглядного дыма,

Вон выбивая с огнем и чудовищной тяжести камни.

Не усомнишься теперь ты в силе неистовой ветра!

Кроме того, о подошву горы на большом протяженьи

Море ломает валы и прибой поглощает обратно;

И, в глубину уходя, подступают морские пещеры

К самому жерлу горы. Через эти проходы, конечно,

697а Ветер с волнами идет, поднимается кверху и часто,

Как очевидно для нас, проникает туда из пучины

И вырывается вон, выдувая наружу и пламя,

700 Камни кидает наверх и тучи песку поднимает.

Ведь на вершине горы открываются «кратеры».

Это местное слово, а мы называем их — устья и жерла.

Вещи есть также еще, для каких не одну нам, а много

Можно причин привести, но одна лишь является верной.

Так, если ты, например, вдалеке бездыханный увидишь

Труп человека, то ты всевозможные смерти причины

Высказать должен тогда, но одна только истинной будет.

Ибо нельзя доказать, от меча ли он умер, от стужи,

Иль от болезни какой, или, может быть также, от яда,

710 Но, тем не менее, нам известно, что с ним приключилось

Что-то подобное. Так говорить нам о многом придется.

[183]Нил, орошая страну Египта, единственный в мире,

Каждое лето растет и водою поля заливает.

Он наводняет всегда среди самого зноя Египет

Иль потому, что тогда ему в устье несутся Бореи,

Что этой летней порой название носят «годичных»[184];

Дуя напротив реки, они ей замедляют теченье,

Воду вгоняют назад и, подняв ее, стать заставляют.

Ибо, сомнения нет, они против течения мчатся

720 Этой реки, приходя от холодных полярных созвездий;

Нил же от Юга идет, из самого знойного места,

Между народов, совсем почерневших от жгучего жара.

Течь начиная, — в стране под палящим полуденным небом.

Или, быть может, песку огромные кучи наносит

В устье морская волна, затыкая его, когда море,

Вздутое ветром, песок глубоко в русло загоняет.

Этим теченью реки преграждается выход свободный,

И по наклону вода уменьшенному тише стремится.

Может быть также и то, что истоки его в эту пору

730 Полнят обильней дожди, раз годичные, дуя, Бореи

Все облака нагоняют туда, собирая их в тучи.

И, без сомненья, когда облака в полуденные страны,

Сбитые вместе, сошлись, то, к высоким припертые горам,

Густо теснятся они, наконец, и сжимаются сильно.

Может быть, полнится он и с возвышенных гор Эфиопов,

Как начинают снега блестящие в долы спускаться.

От растопляющих тая лучей, посылаемых солнцем.

[185]Ну, а теперь обо всяких местах и озерах Авернских

Я расскажу, объяснив, каковы их природные свойства.

740 Прежде всего, потому Авернскими их называют,

Что чрезвычайно они вредоносны для птиц всевозможных.

Стоит лишь им полететь как раз над такими местами,

Тотчас, грести позабыв, паруса они крыл опускают.

Падая сверху стремглав с бессильно поникшею шеей

На землю, если она оказалась в том месте под ними,

Или же в воду, когда под ними озера Аверна.

Место такое близ Кум существует, где серою острой

Горы обильно дымят и горячих источников полны.