«Даже самое длинное путешествие начинается с маленького первого шага». Так гласит восточная пословица. Я бы сказал, что оно начинается еще раньше — с побудительной причины, с мечты. Мечта побывать на Амуре жила во мне едва ли не с детства. Когда одной из самых популярных песен была та, где пелось о высоких берегах Амура, на которых часовые Родины стоят. Но только теперь представилась возможность осуществить мечту. И не просто побывать на этой многократно воспетой реке, а проплыть по ней от истока до устья.

Прежде чем добраться до того места, откуда надо было плыть, мне пришлось лететь и лететь, ехать и ехать. Сначала самолетом от Москвы до Читы, потом машиной через забайкальские просторы.

Там, где обширные монгольские равнины, раздвигая нагромождения горных хребтов, клином входят в Забайкалье, лежит удивительный край — Даурия. На сотни километров тянутся чуть всхолмленные степи, покрытые ровной, словно бы постриженной травой. Шофер, который вез меня через Даурию, время от времени «проверял степь», — сворачивал с дороги и, не сбавляя скорости, мчался по целине. И ни разу не было, чтобы машину тряхнуло на неровностях: степь в любую сторону как дорога — без выбоин, без кустика, без деревца.

Ветрам здесь просторно, как в море. Просторно и отарам овец, похожим на тени облаков, ползающих по степи.

В одном месте я залюбовался стройной буряткой, объезжавшей отару на быстром скакуне.

— Кто вы?

— Чабанка, кто же еще? — засмеялась она. — Клавдия Цимниловна.

— А овцы чьи?

— Колхоза имени Кирова.

Она привстала на стременах и указала вдаль сложенным вдвое кнутом. Там на пологом склоне холма темнели прямоугольники кошар, загородка загона для ночевки овец и большой, похожий на вагон дом на колесах, и еще домик — на полозьях, и еще что-то покрытое брезентом.

Это «что-то» оказалось новеньким «Запорожцем» вишневого цвета.

— Подумали с мужем и решили купить машину, — объяснила всадница. — Все на коне да на коне. Хочется ведь и за рулем посидеть.

Она осадила коня возле своего дома-вагона, взбежала на крыльцо. И вскоре, переодевшаяся, вышла уже не «дочерью диких степей», а радушной, домовитой хозяйкой.

В вагончике было все, как в обычном доме: шкаф с большим зеркалом, комод, кровать, ковер над кроватью, полки с книгами, столик, уставленный пудреницами и флакончиками духов. На стенах — репродукции с картин, семейные фотографии.

— Это наши дети — Света, Саша, Валя, Коля, Витя, Лена.

Новые люди в степи — событие. Как ни далеко был хозяин дома, все же углядел с увала чужую машину, прискакал домой. С ним пошел другой разговор — об овцах и ягнятах, которых на тот день в отаре было тысяча двести пятьдесят восемь, о весенних окотах, когда каждый раз приходится принимать по шестьсот ягнят, о колхозе, у которого до полусотни таких отар ценнейших тонкорунных овец. И еще о том, что скоро пора перебираться в зимние котоны, делать там для овец загородки из щитов и соломы…

И снова покатились под колеса нашей машины степные просторы, ровные, как зеленая скатерть. Потом на горизонте блеснула серебристая лента Аргуни, одной из прародительниц Амура, и показалась россыпь домов на берегу — село Брусиловка. За обочинами дороги на километр разбрелось огромное стадо.

— Чьи это коровы?

— Колхоза имени Кирова.

Доярка устало поднялась со своей скамеечки, сдвинула со лба платок, и я увидел молодую симпатичную женщину.

— Надежда Ивановна.

Я дождался, когда она обошла всех своих Белян, Маек, Венер, Роз, Белок, и проводил Надежду Ивановну домой. По дороге узнал, что она родилась и выросла здесь, в Даурских степях, окончила десятилетку, хотела пойти в педагогическое училище да не успела — вышла замуж и родила дочку Леночку. Пришлось остаться в колхозе дояркой. Но она нисколько не жалеет об этом — работа нравится, заработки высокие: вместе с мужем получают пятьсот рублей в месяц, держат несколько коров.

Дом у Надежды Ивановны, что называется, полная чаша. Это я сам видел, заглянув в него. Ковры, радиола, два холодильника, набитые так, что можно в два счета накрыть столы для пира. Похоже было, что хозяйка именно это и собиралась делать. Пришлось срочно откланяться: в этот день мне надо было еще успеть побывать в главной усадьбе колхоза имени Кирова, находящейся в селе Кайластуй.

Кайластуй в переводе с бурятского — «одинокое дерево». Может, когда-то здесь, на берегу Аргуни, и росло одно-единственное дерево, знаменитое на всю степь, но теперь тополя обступают каждый дом. Хотя это не просто — вырастить дерево в Даурской степи: надо привозить саженцы за сотни километров, надо как следует готовить почву, вносить удобрения, обильно поливать и оберегать молодые деревца от свирепых зимних ветров. Каждое дерево обходится не дешево. Но колхоз не жалеет средств на озеленение, потому что, как выразился председатель колхоза, «с деревьями жизнь краше».

Он водил меня по селу и рассказывал о своем хозяйстве:

— В колхозе сорок две тысячи овец и свыше двух тысяч коров, посевная площадь — десять тысяч гектаров, сеем пшеницу, гречку, кукурузу, выращиваем овощи. Почти весь труд колхозников механизирован. У нас около двухсот автомобилей, тракторов, комбайнов…

Он подходил к домам, гладил бревенчатые стены.

— Вот этот построен за счет колхоза, и этот тоже, и тот. Каждый год колхозники получают по двадцать — двадцать пять новых домов…

Мы осмотрели двухэтажную школу-десятилетку, построенную за счет колхозных средств, большой Дом культуры с двумя залами, библиотекой, множеством комнат для кружковой работы. Запрограммированный на дальнюю дорогу, я торопился, видя в этих степных встречах лишь случайные задержки в пути. Но почти городская жизнь, неожиданная в этой дали, заставляла удивляться, восхищаться, то и дело вытаскивать блокнот для записей. А когда попали в колхозную больницу, мне и вовсе расхотелось торопиться, потому что заведующей стоматологическим кабинетом оказалась там Тамара Ивановна, очень симпатичная моя землячка, родом из подмосковного города Клина.

Первым делом я начал вспоминать, все ли у меня в порядке с зубами.

— Садитесь, садитесь, — засмеялась Тамара Ивановна и подтолкнула меня в кресло. — Нет такого человека, у которого не нужно было бы смотреть зубы.

Через минуту я понял, что совершил ошибку: сидеть перед симпатичной молодой женщиной с разинутым ртом, право же, не лучшее для мужчины. Ее глаза были близко, я сидел как завороженный. Лицо у Тамары Ивановны было подвижным и улыбчивым, она быстро обстукивала мои зубы и рассказывала, что с юности лелеяла две мечты: стать врачом и уехать работать на Дальний Восток. Почему именно на Восток, сама толком не знала, должно быть, начиталась в детстве об этих местах…

Почему-то мне было грустно уезжать из Кайластуя. И подобно известному сказочному персонажу, я спрашивал всех встречных: «Чьи это отары? Чьи машины? Чьи поля?» Спрашивал, наверное, потому, что лишний раз хотел услышать один и тот же ответ:

— Колхоза имени Кирова, самого богатого хозяйства в Даурских степях…

А потом я попал в радушные объятия пограничников. Я не иронизирую. Из представителей всех известных мне родов войск пограничники, наверное, самые гостеприимные и доброжелательные.

Для меня традиционное гостеприимство пограничников было очень кстати. По Амуру, как известно, без их помощи не поплаваешь, а тем более не доберешься до места, где начинается эта великая наша река.

Был вечер. Па обширном плацу военного городка происходил развод караула и оркестр, сверкая трубами, играл походный марш. Сколько таких разводов было в моей жизни! И теперь я смотрел на торжественный церемониал как на нечто известное наизусть. И вдруг насторожился: в звуки оркестра ясно вплеталась фальшивая йота. Будто чья-то труба сорвалась и закричала долго и надрывно.

— Волк проклятый, опять разводу мешает, — сказал сопровождавший меня офицер. — Целый день молчит, а как оркестр — так выть начинает.

— Волк? — удивился я. — Откуда?

— Есть один. Барс — кличка. Живет вместе со служебно-розыскными собаками.

— И волк служебно-розыскной?

— Не то чтобы… Пойдемте в питомник, если интересуетесь.

Как не заинтересоваться таким дивом? Мы пошли навстречу собачьему гвалту. Собаки кидались на упругие сетки, заливались на разные голоса. Лишь один здоровенный пес с короткой рыже-бурой шерстью спокойно и важно бегал по клетке. Время от времени он вскидывался на задние лапы и прижимал ухо к сетке, словно хотел послушать, как она звенит.

— Вот он, Барс, — сказал офицер и почесал волка за ухом. — Мясом не корми — до чего любит, чтобы за ухом чесали.

Вскоре пришел высокий спокойный прапорщик — инструктор службы собак Владимир Олегович — выпустил запрыгавшего от радости волка и повел его на поводке, как обыкновенную смирную дворнягу.

В поле, где обычно дрессируют собак, волк показал, на что способен. Он выполнял все команды.

— Сидеть! — приказывал прапорщик, и волк садился рядом с его пропыленными сапогами, преданно взглядывая на хозяина.

— Апорт! — И он мчался за брошенной палкой.

— Вперед! — волк срывался с места, пробегал по бревну, перепрыгивал через высокий забор и возвращался.

Лишь однажды, когда вдали показался жеребенок, волк рванулся в сторону. Ио остановился, услышав окрик: «Назад!»

Сидеть рядом с волком неуютно. Я отодвинулся от косо поглядывавшего на меня зверя и так и сидел немного в сторонке, слушая рассказ прапорщика.

Он с детства любил собак. Всегда в его доме были то сеттеры, то овчарки. И когда увидел пойманного охотниками маленького испуганного волчонка, то сразу решил забрать его к себе и попробовать на нем метод дрессировки, обычно применяемый с собаками. Барс — так назвали волчонка — рос вместе с собаками в питомнике. Он научился даже лаять. Лишь время от времени, особенно когда на танцплощадке играет оркестр, Барс начинает тяжело и страшно выть, доводя собак в поселке до полного исступления.

С собаками у Барса отношения сложные. Волчонком он любил играть с ними, но после того, как ему здорово попало от одного озверевшего кобеля, волк начал ненавидеть собак и уже не подпускал к себе ни одну из них.

Однажды Владимир Олегович решил проверить преданность прирученного волка. Осенью вывез его далеко в степь, приказал сидеть и уехал. Вечером он добрался до знакомого чабана, жившего в степи с отарой овец и остался у него ночевать. Допоздна они сидели в уютном передвижном домике чабана и говорили о собаках и овцах. Чабан пожаловался, что у него пропали две овцы.

— Плохие собаки, не уберегли овец, и их, наверное, задрали волки…

Под утро Владимир Олегович вышел из домика. Валил густой снег. Матово-бледная в рассвете, простиралась степь, такое же белесое было над нею небо. Монотонная, без контрастов равнина лежала вокруг на десятки километров — ни дорог, ни каких-либо ориентиров. В этой белесой мути двигалась одинокая точка. Он присмотрелся и узнал своего Барса. Опустив морду к снежной целине, волк шел прямо к домику чабана.

Вот тогда-то и родилась мысль пустить волка по следу пропавших овец.

Барс взял след сразу, хотя на земле лежал сплошной снежный покров. Четыре часа он бежал впереди машины и наконец за очередной грядой пологих увалов нашел овец.

И снова был долгий разговор в домике чабана.

— Вот если бы собаки были такие умные… А волка нельзя пускать к отаре — овцы разбегутся.

— Надо скрестить его с собакой и вывести новую породу с собачьим запахом и волчьим чутьем на след…

Сейчас Владимир Олегович снова приручает Барса к собакам, рассчитывая, что в пору любви волк забудет о своей ненависти…

Так в разговорах о волке и прошли мои недолгие часы пребывания у пограничников. А потом прибежал рассыльный из штаба, сказал, что вертолет, который должен был переправить меня к верховьям Амура, уже ждет.

Долго ли, коротко ли летели мы — об этом на границе не говорят, — только вдруг увидели, как вынырнула откуда-то и закрутилась меж утесов мутная река Шилка, с одиноким теплоходиком на пестрой, в солнечных пятнах, стремнине. Мы обогнали теплоход и вскоре разглядели далеко впереди, за сопками, другую реку. Это была Аргунь. Две реки некоторое время скользили между низкими островами, поросшими тальником, и наконец сошлись, образовав длинную мель Усть-Стрелки, и впрямь похожую на стрелу, указывающую на восток. Но еще долго обе реки бежали, не смешиваясь, бок о бок, словно лани в церемонном поединке. Сверху хорошо были видны две широкие полосы воды: темная — Аргуни, серая — Шилки. Реки не хотели сливаться. Но уже не было ни Шилки, ни Аргуни. Две реки умерли, чтобы дать жизнь третьей. Здесь, на Усть-Стрелке, начинался Амур.

Что я прежде знал об Амуре? Пожалуй, только по песне, что здесь тучи ходят хмуро и что край этот суровой тишиной объят. Но песенная тишина была, увы, не своеобразием природы. Да и что можно было узнать об Амуре, когда школьные библиотечные полки, где без труда находились книги даже об экзотической Амазонке, не могли предложить ничего об Амуре? Не было там и книг о людях, открывших, заселивших, освоивших эту великую реку. Лишь потом, уже в больших библиотеках, я разыскал кое-что редкое. Читал и удивлялся упорству, с каким русские люди устремлялись в неведомое.

Не раз я задавал себе этот вопрос: что срывает человека с места, что влечет его в дальнюю дорогу? Искал ответа в собственном опыте, в откровениях поэтов и философов. «Как упоительно пространство!» — неопределенно восклицал в своих стихах известный ученый Александр Чижевский. «Начинается все с любви», — категорически заверяла белорусская поэтесса Евгения Янишиц…

Так говорят теперь. А что влекло людей в былые времена? Тут мнения расходятся. Некоторые авторы исторических исследований причины импульсивности путешественников далекого прошлого — первопроходцев — видят только в негативных явлениях тогдашней русской действительности — нищете народа, своеволии бояр, крепостном гнете. Мужики, дескать, разбегались из России в поисках воли и сытой жизни и ненароком открывали неведомые земли. Такая однобокость суждений сродни клевете. Не поэтому ли так редко вспоминаются русские землепроходцы, когда говорится об эпохе Великих географических открытий? Про изучение и освоение русскими огромных зауральских просторов чаще всего говорится как о «завоевании Сибири». Хотя это «завоевание» не идет пи в какое сравнение, скажем, с «проникновением» европейцев на Американский континент. Русские стремились торговать с немногочисленными местными племенами, а в Новом Свете все местное подвергалось разграблению, безжалостно истреблялось.

Удивительно охотно некоторые наши писатели соглашаются с «теорией» мученичества в русской истории. Это сидит в нас, наверное, еще со времен татаро-монгольского ига как своеобразная защитная реакция души, отчаявшейся восторжествовать. Мы привыкли настолько упоенно оплакивать прошлое, что порой вовсе не замечаем светлых страниц истории. Показателен в этом смысле нашумевший фильм «Андрей Рублев». На протяжении двух серий авторы ищут ответ на сакраментальный, по их мнению, вопрос: откуда он, феномен Рублева? Как из средневековой жестокости, из предательства, нищеты и грязи вырастает редкостный цветок искусства? В поисках ответа авторы усердно копаются в заумных толкованиях библии. Они готовы искать истину где угодно, только не в истории русского народа. А история говорит: за двадцать лет до 1400 года (именно эта дата указывается в начале фильма) случилось то, что вселило в людей веру в избавление от татарского ига, породило надежду на светлое и великое будущее нации. Это пришло не по божьему изъявлению, а было завоевано в трудной и кровавой битве. — Куликовской битве. Именно с нее начинает отсчет история могущества Москвы, история подъема Российского государства. Именно отсюда внезапные, как взрыв, в традиционно мученическом иконописном искусстве золото и голубизна рублевских росписей, появление на иконах странных святых, похожих на жизнерадостных русских мужиков.

Но увы, о Куликовской битве — этом поворотном пункте русской истории, а значит, и русского искусства авторы фильма «Андрей Рублев» даже пе вспоминают.

Как Куликовская битва ознаменовала начало бурного объединения русских земель вокруг Москвы, так и взятие Казани в 1552 году явилось поворотом к активному проникновению русских «за Камень», как тогда называли Урал, и началу Великих географических открытий на севере и востоке Азиатского континента.

1555 год — «князь всей земли Сибирской» хан Едигер добровольно подчинился Москве.

1581–1585 годы — походы Ермака.

1639 год — отряд Московитина вышел к Охотскому морю.

1644–1645 годы — экспедиция Василия Пояркова, спустившись по Зее, вышла на Амур и проплыла по нему до устья.

1648 год — Семен Дежнев обогнул Азиатский материк, открыв проход из Северного Ледовитого в Тихий океан.

1650 год — Хабаров вышел к Усть-Стрелке, где Шилка и Аргунь, сливаясь, образуют Амур. Началось заселение русскими Приамурья.

Темпы, как видим, почти беспрецедентные в мировой истории географических открытий.

Так что же их вело, русских первопроходцев? Жажда наживы? Не без этого. В те времена путешественникам зарплаты не выдавали и командировочных не платили. Экспедиции снаряжались чаще всего за свой счет. Хабаров, например, для этой цели получил у якутского воеводы Францбекова, говоря по-теперешнему, «ссуду» под кабальные проценты. Едва ли не знал Хабаров, что в неведомой дороге он может потерять не только деньги, по и голову. Так чаще всего и бывало. Во всяком случае не известно ни одного первопроходца, который бы разбогател после предпринятого путешествия.

Значит, было что-то и другое, что не укладывалось в понятие наживы? Хабаров в своих отписках с Амура русскому правительству доносил: «Заведутся тут пашни… и против всей Сибири будет место в том украшено и изобильно». Герцен отмечал: «Англия, ломящаяся от тучности и избытка сил, выступает за берега, переплывает за океаны и создает новые миры. Ей удивляются… По так ли смотрят на подвиги колонизации Сибири, на ее почти бескровное завоевание? Горсть казаков и несколько сот бездомных мужиков перешли на свой страх океаны, льды и снега, и везде, где оседали усталые кучки в мерзлых степях, забытых природой, закипала жизнь, поля покрывались нивами и стадами, и это от Перми до Тихого океана». Г. И. Невельской писал: «Беспристрастное потомство должно помнить и с удивлением взирать на геройские подвиги самоотвержения первых пионеров Приамурского края… Потомство с признательностью сохранит имена их, потому что они первые проложили путь по неизведанной реке, открыли существование неизвестных до того времени народов…»

Значит, было еще и радение о Родине, о будущем народа русского. И не только потому, что Хабаров и другие были такими уж исключительными личностями — таково было веление времени, историческая потребность развивающейся великой нации.

Некоторые исследователи этногенеза и этносферы называют эту историческую потребность «пассионарностью». «Формирование нового этноса всегда зачинается одной особенностью: непреоборимым внутренним стремлением небольшого числа людей к крайней активной целенаправленной деятельности, всегда связанной с изменением окружения (этнического или природного), причем достижение этой цели, часто иллюзорной или губительной для самого субъекта, представляется ему ценнее даже собственной жизни». Так писал в журнале «Природа» доктор исторических наук Л. Н. Гумилев. «Этот же признак, — добавлял он, — лежит в основе этики, где интересы коллектива… превалируют над жаждой жизни и заботой о собственном потомстве».

Одним словом, Ерофей Хабаров и многие другие первопроходцы вполне могли бы воскликнуть вслед за Александром Македонским: «Людям, которые переносят труды и опасности ради великой цели, сладостно жить в доблести и умирать, оставляя по себе бессмертную славу…»

«Нарочно душу не зажжешь, хоть будь ты шахом веры», — писал Алишер Навои. Душу не зажжешь пи корыстью, ни страхом, ни пряником, ни кнутом. А то, что у русских людей, пришедших на Амур в середине семнадцатого века, как говорится, «горела душа», — в этом нет никакого сомнения…

Все эти мысли проносились в голове моей, пока я смотрел с высоты на Усть-Стрелку, где рождается Амур. Обычно реки рождаются из ручейка или родничка, а эта сразу начинается исполином на полкилометра вширь. И высокие сопки сторожат колыбель Амура, и сосны на крутых склонах стоят здесь, как часовые, и не жуки-плавунцы, а теплоходы да самоходные баржи — его игрушки…

На первых же километрах природа наставила перед Амуром препятствий. Прорываясь через отроги Большого Хингана, река образовала три гигантские подковы — знаменитые Черпельские кривуны…

— Погода портится, — сказал пилот, кивнув на серую хмарь, затянувшую горы. — Где вас высадить?

Я огляделся, сверился по карте и показал вниз на белые квадраты новых крыш таежного поселка.

— Давайте сюда, к лесозаготовителям…

В поселке Новом — все новое. Тракторы, автомобили-лесовозы поблескивают еще не ободранной краской, бревна домов — белые и смолистые. И организация, главенствующая здесь, так и называется — Новый лесоучасток Сковородинского леспромхоза.

Мелкий дождь то припускал вовсю, то неожиданно прекращался, словно там, на небе, внезапно закрывали заслонку.

— У нас говорят: «Бог создал Сочи, а черт — Сковородино и Могочу», — разъяснил мне начальник лесоучастка, поеживаясь от всепроникающей мороси и косясь на серые хвосты низких туч.

Сказал он это шутливо, да и вообще все говорило о том, что его не слишком печалила эта сентенция об особенностях местной географии. В голосе слышалась удовлетворенность, даже гордость, когда начальник рассказывал о поселке, о лесе, о реке. В Новом, насчитывающем всего два десятка домов, были магазины, клуб, своя пекарня и баня. Лесорубы здесь валят сосну и лиственницу, свозят заготовленный лес на Нижний склад, расположенный на берегу, часть хлыстов пилят на доски, другие грузят на баржи и отправляют по реке для новостроек Приамурья.

Таким речным караваном мне предстояло плыть, и я на одном из лесовозов отправился к берегу по лесной дороге, успевшей размокнуть так, будто ее целую неделю поливали осенние дожди.

Дождь был теплый. Выбрав место посуше, я выскочил из кабины, не доезжая до огромных штабелей леса Нижнего склада, посмотрел издали на суету машин. У самой воды пыхтел паровой кран, хватал охапку бревен с платформы трелевочного трактора, перекидывал их на железную палубу баржи, отдувался паром и снова тянул свой железный клюв за новой порцией. Трактора ревели не то воинственно, не то горестно, таская несоразмерно большие охапки бревен от штабелей к крану через черную глубоченную грязь.

Дождь перестал. Но не прошло и десяти минут, как из-за сопок выползла другая туча, затемнила и без того темное небо, поволокла по лесу, по территории склада, по свинцовой глади Амура длинные хвосты мелкой мороси. И тогда по узким полоскам дернины, не истертым гусеницами тракторов, я стал пробираться к бревенчатым мосткам, возле которых стоял буксирный пароход. Тот самый, что больше чем на неделю должен был стать моим домом.

Пароход нес на своих сияниях знойное название «Батуми». Я представился капитану, сухощавому, подтянутому и сдержанному человеку. Позже я понял, что сдержанность, внешне похожая даже на равнодушие, весьма распространенная здесь черта мужского характера. Но в первый момент это меня неприятно задело.

— Плывите, если разрешено, мне не жалко. Где спать? Да хоть здесь, в моей каюте, на этом самом диванчике. Коротковато, правда, ну да ведь не в гостинице… Столик нужен для работы? Да вот тут и работайте. Али мало?..

Он указал на крохотный столик, похожий на те, что установлены в вагонных купе, и, ничего больше не сказав, вышел. И я тоже пошел на палубу, остановился возле молчаливых матросов, мокрых, нахохлившихся под своими капюшонами. Попытался затеять разговор.

— Все льет, — сказал я, глубокомысленно оглядев небо.

— Льет, — согласились матросы.

— И чего это он зарядил?

Матросы никак не отозвались. Тогда я попытался повлиять на их самолюбие.

— У вас что, обет перед невестами? — потрогав свой, тоже в общем-то небритый подбородок, сказал я.

— А зачем бриться? Пас тут никто не видит.

— Разве вы не для себя бреетесь?

— Вы на нас в городе поглядите — не узнаете.

— А я пойду побреюсь.

Это был вызов, преследующий педагогические цели. Не знаю, как его поняли мои новые знакомые, только никто ничего не ответил, даже не переменил позы. А может, они были просто снисходительны, заранее зная, что и мне через день-другой суждено ходить небритым?

Капитанская каюта встретила неожиданным для меня предобеденным оживлением. Молодая приветливая повариха Люба накрывала маленький столик. Она умудрилась расставить на нем четыре тарелки борща, тарелку хлеба, блюдо «флотских» макарон.

После обеда я вышел на вторую палубу, где находились холодильник и радиорубка и где можно было, спрятавшись от дождя, посидеть в одиночестве, подумать.

Сопки стояли в щетине сосен и лиственниц, похожие на небритые подбородки матросов. Быстрый Амур бормотал под бортами. Стояла плотная, прямо-таки ощутимая тишина. В этой тишине беззвучно метались мириады мотыльков, липли к мокрой палубе, трепыхались, распластав вуальные крылышки. Бедные «пятиминутки», они только что родились и уже готовились умереть в своем единственном брачном танце. Они искали друг друга и, наверное, не сетовали на дождь, ибо им не суждено было узнать, что могли выпорхнуть на свет и не в такой дождливый вечер.

Сумрак все плотней затягивал небо, и луга, и просвет между сопками. Сырая ночь подступала со всех сторон. Я представил себя одиноко бредущим по этому насквозь промокшему лесу и поежился от озноба.

Бог мой, до чего же тягостна непогода для человека! В тот миг мне казалось, что я понимал крестьянина, у которого на лугу мокнет сено. С каким вожделением оглядывает он небо, выискивая хоть какой-то просвет в тяжелом одеяле туч! Мне казалось, что я понимал моряка, измотанного штормами. С каким вниманием он вслушивается в грохот бури, поминутно обманывая себя иллюзией близкого затишья!..

Бог мой, до чего же тесно мы связаны с небом! Поистине, как уверяют философы, если бы небо всегда было затянуто тучами, то, возможно, человек не смог бы создать ни философии, ни поэзии, не смог бы даже мечтать. А без мечты — какой же он человек?!

Всю ночь стучал насос, перекачивая мазут с бункеровщика «Сухоны» в необъятные баки нашего «Батуми». Во сие мне казалось, что буксир уже плывет, я просыпался, подолгу прислушивался. Когда проснулся в очередной раз, то увидел белое, словно заснеженное окно. Присмотрелся, разглядел залепленные мотыльками мокрые стекла. Но и между крылышками прилипших мотыльков ничего не было видно. Быстро одевшись, я вышел и словно нырнул в туман, настолько плотный, что, казалось, его можно было черпать ладонями.

Я ходил по палубе, держась руками за переборки, чтобы где-нибудь не свалиться за борт. Тишина была глухой, как в потребе. Только где-то в трюме монотонно подрагивал генератор.

Вскоре туман стал редеть и я разглядел белесую, дымящуюся воду. Туман быстро вползал на берег и дальше, к верхушкам деревьев, к вершинам сопок, оставляя белые озерца в распадках и на мокрой траве полян.

За кормой буксира стояли баржи, сопротивляясь быстрому течению, упруго натягивая канаты. Под баржами за ночь набились коряги. Я пошел на корму, увидел одиноко стоявшего лоцмана Алексеича. Он тоже смотрел на коряги.

— Так и потащим весь этот мусор? — спросил я его.

— Пронесет. Как тронемся, затянет под днище и выплюнет сзади. Человек ли, лодка ли — вмиг затянет.

— А бывало, что и людей?

— Так я сам попадал. Давно еще. Вели баржи против течения. Помню, понадобилось повариху снять с баржи на пароход. Сбавили ход, подплыли на шлюпке, самовар погрузили, подушки поварихины. И то ли рулевой загляделся, то ли еще что, только вдруг кинуло нас под баржу. Мы даже опомниться не успели, как вынырнули за кормой. Подушки плывут, шлюпка перевернутая. А самовар утоп.

— Значит, не опасно попадать под баржу?

— Это когда как. Если вмятина в днище, то присосет — и поминай, как звали.

Он уважительно посмотрел на вздрагивающие коряги, подумал, похлопал черными рукавицами.

— Вот поплывем, сами увидите, как затягивает.

— А когда поплывем?

— Вот закончим погрузку. — Он поглядел на баржи, на берег, где еще дремал в этот ранний час паровой кран. — Пожалуй, к обеду.

Я расстроился — так не скоро. По тут же и обрадовался, сообразив, что этой задержкой можно воспользоваться. Если выпросить у капитана моторку, рассудил я, то можно побывать в одном из самых замечательных мест на Амуре — в Албазино.

Капитана долго уговаривать не пришлось.

— Что ж, — сказал он, — разрешение кататься по Амуру у вас есть, езжайте, если охота. Штурманец Володя доставит куда надо…

На алюминиевой моторке с «Вихрем» мы неслись по Амуру почти с автомобильной скоростью. Река кидалась от одного берега к другому, огибая утес за утесом. Мелькали на берегу одинокие домики-заимки. Кое-где по реке плыли бревна, и на них бесплатными пассажирами ехали чайки. На одном склоне увидел россыпь изб деревни Орловки. Коровы пристально смотрели на воду. Мальчишки застыли над удочками. Автоцистерна-молоковоз ползла от реки в гору. Цветастые стены подсолнухов загораживали дома. Ну точно как в какой-нибудь среднерусской деревушке на берегу тихой речки. Только река тут не тихая — мутная вода неслась со скоростью девять километров в час.

Миновав черную громаду Неверского утеса, моторка понеслась вдоль набережной Джалинды — большого поселка с плотными рядами добротных домов на невысоком берегу. Потянуло терпким запахом опилок и свеженапиленных досок, светлые штабеля которых высились вдали. Мелькнула цепочка вагонов: от Транссибирской магистрали сюда, к лесопильному заводу, подходит железнодорожная ветка. Ярко высветился вдруг одинокий памятник на голом бугре. Подняв голову, я увидел небольшой, но необыкновенно яркий голубой глаз просвета. И несказанно обрадовался этому обещанию погожего дня. Поистине как мало надо для радости: стоит устать от монотонности непогоды — и ты уже ликуешь при виде просвета в тучах, обложивших небо.

А на берегу один другого величественнее вставали боры, подступая к самому берегу, свешивали с обрывов голенастые корневища.

— Красивее Амура реки нет! — кричал мой проводник сквозь треск «Вихря». — Я на море плавал, а оставаться не захотел, сюда поехал…

Володя служил подводником. На его черном форменном кителе бело-голубой значок «За дальний поход».

— Амур лучше даже Волги!..

Я молчал. Очарованный красотой берегов, не мог даже вступиться за свою Волгу, где родился и вырос и которую считал лучшей рекой в мире.

Еще немного — и я увидел огромную ровную полудугу крутого и высокого обрыва с редким частоколом лиственниц, за которыми виднелся длинный ряд изб. Это было Албазино — место, где мечтает побывать каждый, кто хоть раз приезжал на Амур и знакомился с историей русских поселений на этой великой реке.

«Люби начальный свет отчизны, тебе завещанный людьми», — провозглашал узбекский поэт Мирмухсин. Здесь, в Албазино, «свет отчизны» пылает факелом. Поскольку албазинская страница русской истории мало известна широкой публике, я позволю себе рассказать о ней подробнее.

Открыл эту страницу Ерофей Павлович Хабаров. В 1650 году «там, где дауры князьку Албаза дары из тайги приносили, построил он крепость — и слух и глаза своей дальнозоркой России». Так описывал этот факт дальневосточный поэт Петр Комаров.

А еще Комаров писал, как за шесть лет до Хабарова глядел на амурскую воду Василий Поярков. Будто он потребовал серебряный кубок, зачерпнул воды и пил ее «жадно и долго». А потом воскликнул: «Да будет Амур нашей русской рекой, как старая матушка-Волга!»

Не с этого ли воспетого в стихах момента и появилось выражение «Амур-батюшка»? По аналогии с привычным и родным — «Волга-матушка»?

Русские пришли на Амур не с расовой ненавистью, не «с огнем и мечом», как много раз бывало в истории других стран. Хабаров стремился, как ему и предписывалось, «не боем, а ласкою» привлекать на свою сторону немногочисленные местные племена. Казаки не только собирали ясак, но, соскучившись по земле, хозяйству, обживались по-домашнему, сеяли хлеб, охотились. И вообще устраивались на повой земле всерьез и надолго.

Но тут всполошились маньчжуры, хоть до Амура от их северных границ было много дней пути. Впрочем, на северо-востоке тогдашней Цинской империи вообще не было никаких официально и административно оформленных границ, если не считать знаменитой Китайской степы, севернее которой китайцам запрещалось селиться. (Строительство так называемого Ивового палисада было начато лишь четверть века спустя после прихода русских на Амур. Но даже Ивовый палисад находился чуть ли не в тысяче километров к югу от Амура.) Не удивительно, что китайский историк XVII века Вэй Юань писал об амурских племенах: о них никто ничего не знает, «как будто живут они на краю света».

Появление русских пробудило в маньчжурах завоевательные инстинкты, и в 1652 году они отправили на Амур многотысячное войско. Первыми жертвами маньчжурской экспансии стали местные племена: завоеватели сжигали их жилища и принуждали уходить на юг.

Весной 1652 года двухтысячный отряд маньчжур, вооруженный пушками, ружьями, петардами для подрыва стен, осадил Ачинский острог, основанный Хабаровым ниже устья Уссури. 205 казаков, оборонявших Ачинский острог, смело приняли бой и… отбили нападение, взяв богатые трофеи и уничтожив чуть ли не треть маньчжурского войска.

Урок, как говорится, пошел впрок. Но увы, вначале только на три года. В 1655 году под стены Кумарского острога, тоже основанного Хабаровым, пришел уже десятитысячный отряд маньчжур. Русских в остроге было не больше пятисот человек. Они не только отбили штурм, но и, сделав отчаянную вылазку, насмерть перепугали маньчжур и заставили их уйти.

Наступило долгое затишье. Казалось, что и маньчжурско-цинские правители, и русские воеводы забыли о великой разграничительной реке. Только вольные казаки все в большем числе селились на ее зеленых берегах. Воеводы доносили в Москву: уход пашенных крестьян в Даурию принял такие размеры, что грозит обезлюдением многим районам Сибири.

В 1665 году на этот «край российских владений» бежал с группой казаков приказчик Усть-Кутского солеваренного завода Никифор Черниговский, убивший воеводу, покушавшегося на честь его жены. Черниговский обосновался в Албазино и организовал что-то вроде вольной республики. Казаки сеяли хлеб, промышляли зверя, налаживали мирные отношения с местным населением. Собрав ясак, Черниговский отправил его царю вместе с челобитной. Царь разгневался, приказал казнить отыскавшегося наконец воеводоубийцу и строго наказать его соучастников.

Но время было не теперешнее — даже царские указы шли годами. И вот пока шел этот строгий указ на далекий Амур, царь успел пораскинуть мозгами и сообразить, что Никифора-то надо не казнить, а награждать. Ибо Амур-река куда важнее воеводиной головы. Царь не посчитался с «честью мундира», издал новый указ, весьма любопытный не только для историков:

«…В день святого ангела великого государя всея Руси повелеваем сжечь грамотку нашу о казни вора и грабежника Никифора Черниговского со товарищами. Воров тех милуем, и надобно их сыскать и отныне ворами не злословить, осыпать почетом и наградами. Никифора же Черниговского именем нашим, великого государя всея Руси, ставим приказчиком Албазина, а рать его именуем русским воинством царским и шлем жалованье две тысячи серебром. И пусть Никифор Черниговский с казаками те рубежи на Амуре-реке сторожит и на тех рубежах стоит насмерть…»

Казаки хорошо усвоили этот наказ. Они построили настоящую крепость, обнесли Албазинский острог стенами общей протяженностью сто шестьдесят саженей с тремя башнями, окружили его широким и глубоким рвом. За рвом в два яруса вкопали в землю надолбы и в шесть рядов вбили колья — так называемый «чеснок». Они готовились «стоять насмерть», «оборонять рубежи».

Было учреждено новое в России Албазинское воеводство со своим гербом и печатью, в состав которого вошли все земли по Амуру вплоть до океана. Под Албазином множились деревни крестьян-земледельцев, на протоках Амура возникали зимовья.

Но снова спокойная жизнь была нарушена: начались враждебные вылазки маньчжур. А в июне 1685 года к Албазину подступило целое войско. По сравнению с русским гарнизоном — четыреста пятьдесят защитников, включая купцов и крестьян, — это была армада: пять тысяч пеших и десять тысяч конных воинов, сто пятьдесят полевых и осадных орудий.

Маньчжурский командующий Ланг-Тау имел все основания не сомневаться в исходе боя и предложил албазинцам сдаться. И был весьма удивлен, не получив никакого ответа. Разгневанный, он приказал стереть Албазин с лица земли вместе с его защитниками. Долго полтораста орудий обстреливали маленькую крепость. Потом пятнадцатитысячная армия пошла на приступ и… откатилась, понеся огромные потери. Началась осада. И только когда у русских кончились боеприпасы и дело дошло до камней, воевода Алексей Толбузин решил уйти из полуразрушенной крепости. И Ланг-Тау выпустил «этих непонятных русских», отчаянно сражающихся, даже когда сражаться бессмысленно.

«С великою пужою», питаясь только «кореньями и травами», албазинцы шли в Нерчинск. Но, встретив в пути идущее навстречу подкрепление, все, как один, повернули обратно. В конце августа того же 1685 года они снова заняли Албазин, начали восстанавливать стены и валы. И снова пришло огромное маньчжурское войско. Но теперь албазинцев было уже около восьмисот человек, и, самое главное, они имели достаточно боеприпасов.

Началась осада, каких не так уж много наберется в военной истории. Раз за разом маньчжуры ходили на приступ и раз за разом откатывались. Шли месяцы, зима сменялась летом, лето — зимой, а Албазин все стоял. Потеряв половину своего войска — до шести тысяч человек, — маньчжуры сменили осаду на блокаду. Защитников Албазина к этому времени оставалось в живых только шестьдесят человек. Умер от тяжелых ран Алексей Толбузин, и оборону возглавил полковник Афанасий Бейтон. Люди голодали, болели цингой, но не сдавались. Тогда маньчжуры пошли на хитрость: отступили от крепости на шесть верст и предложили Бейтону продовольствие и лекарей. Просили только сообщить, сколько в крепости больных казаков. Бейтон ответил, что защитники крепости пи в чем не нуждаются, и в подтверждение, собрав остатки зерна, послал маньчжурскому военачальнику «пирог весом в пуд».

И тогда — невероятно, по факт! — маньчжуры ушли совсем.

Через год, летом 1689 года, в Нерчинске начались переговоры о разграничении территориальных интересов. Вместе с маньчжурским посольством прибыла 15-тысячная армия и фактически осадила Нерчинск.

А время для России было тяжелое, смутное. Петру Великому едва исполнилось 17 лет, и он еще «тешился» на Плещеевой озере. В это самое время Софья готовила дворцовый переворот и московскому правительству было не до обороны дальневосточных рубежей. В таких условиях Нерчинские переговоры напоминали «выламывание рук». И все же возглавлявший русское посольство Федор Головин твердо стоял на том, чтобы «учинить непременно рубеж по реке Амур, давая знать, что кроме этой реки, издревле разделяющей оба государства, никакая граница не будет крепка».

Послы спорили, прислушиваясь к тому, что творилось под стенами Нерчинска. А там маньчжурские войска демонстративно готовились к нападению. Военный шантаж не помог. Головину не удалось до конца отстоять свои позиции, но он вынудил маньчжурских посланников отказаться от категорических требований. В текст договора было внесено много неясностей и недомолвок. Это не был договор о границе в общепринятом понимании слова, это было как бы договоренностью не мешать друг другу. Маньчжур и русских разделяли огромные «ничейные» земли, населенные мелкими местными племенами: от Станового хребта, южнее которого до окончательного определения границ обещали не селиться русские, до Ивового палисада — официально объявленной границы империи Цин — было не меньше полутора тысяч километров. И Амур посередине был словно бы естественной разграничительной линией, дальше которой старались не ходить «охочие люди» ни с той, ни с другой стороны…

Амур горел отраженным солнцем во всю ширь свою, когда по скользкой от дождя дороге я взобрался на албазинскую кручу. На другом, низком берегу до самого горизонта простирались сырые заросли, нетронутые и вроде бы совсем необжитые. Прямо передо мной вдоль обрыва тянулась улица и добротные избы гляделись в Амур широкими окнами. И бежал к этим домам, стелился под ноги чисто отмытый дождем дощатый тротуар.

Я шел по тротуару, слушая, как стучат доски, и моему разгоряченному воображению слышались в этом стуке какие-то древние отзвуки. Но вот доски забухали чаще: меня обогнали две веселые девчушки, оглянулись на бегу, поздоровались и исчезли в чьем-то дворе. Из окна напротив выглянула быстроглазая молодайка в платочке, чинно ответила на мое «Здрасьте!» и, придерживая створки рамы, долго глядела вслед. В стороне, над обрывом, мальчишки увлеченно копались в каких-то ямах — то ли сажали деревья, то ли, наоборот, выкапывали их.

Возле продмага я увидел двух одинаковых мужиков. Оба они были невысокие и коренастые, оба лет эдак пятидесяти, в серых помятых пиджаках и черных кепках. Отличало их, пожалуй, только то, что один был чисто выбрит, а у другого на щеках и подбородке кустилась недельная щетина.

— Вы… откуда? — спросил меня тот, что был небрит.

— Из Москвы. А вы… колхозники?

— У нас совхоз.

— А какой он, совхоз? — Мне хотелось порасспросить, но я еще не отошел от своих «исторических раздумий» и не находил нужных вопросов.

— Обыкновенный. Коров пасем, пшеницу сеем.

— Гречиху там всякую, — подсказал тот, что был чисто выбрит.

— Гречиху, овес, кукурузу…

— На силос.

— Да, на силос. И картошку…

— А где у вас контора? О селе порасспросить.

— Так это в Дом культуры надо, к Агриппине Николаевне.

— А кто она?

— Учительницей была…

Я поблагодарил и ушел. По опыту многих дорожных встреч я хорошо знал: если односельчане, не раздумывая, рекомендуют с кем-то поговорить, значит, это и есть как раз тот человек, который мне нужен, — местный краевед, историк, этнограф, географ и кто угодно еще в одном лице.

Так оказалось и на этот раз. Я шел в Дом культуры, а попал в музей. Его хранительница — она же организатор местного Народного музея, директор и экскурсовод — маленькая, сухонькая, пожилая женщина Агриппина Николаевна Дорохина обрадовалась моему появлению так, словно всю жизнь ждала этого момента. Она позволяла мне трогать экспонаты — изъеденные коррозией ядра, плуги, старые самовары, листать пожелтевшие фотографии, пересыпать коллекции монет, столь богатые, что от них замерло бы сердце у любого нумизмата. И все рассказывала, рассказывала — о «батарейке», где было найдено большинство экспонатов, относящихся к Албазинской обороне, об уцелевших руинах укреплений, о переселенцах прошлого века, о днях нелегкой борьбы за советскую власть, которым она и сама была свидетельницей.

— Про древний Албазин мне еще бабушка рассказывала, — скороговоркой говорила Агриппина Николаевна. А потом, уже в двадцать девятом году, когда я сдавала приемные экзамены в педагогическое училище, преподаватель посадил нас, пятерых албазинцев, и целый час рассказывал об Албазииской обороне. И, ничего не спросив, всем нам поставил зачет. Сказал: «Из уважения к прошлому». А потом встречалась с известным исследователем нашего края Новиковым-Даурским. Он полдня водил меня одну по Благовещенскому музею и тоже говорил: «Из уважения к прошлому»…

После всего этого она уже не могла не стать краеведом. А когда в 1958 году случилось на Амуре большое наводнение и школьники принесли ей вымытые из обрыва древние ядра и топоры, Дорохина решила организовать при школе музей. Думала, только об Албазинской обороне, а получилось в конце концов обо всей истории села. Даже о женсовете, который в 1926 году организовали местные бабы, собрав деньги на детсад, устроив общественный буфет из продуктов, собранных по дворам.

Дорохина давно уже на пенсии, во ходит в школу, как на работу, каждый день. То в музее, что находится рядом со школой, надо принять экскурсантов, которых с каждом годом едет в Албазино все больше, то односельчане или ребятишки зовут поглядеть очередные свои находки, а то библиотекарше понадобится отлучиться куда-нибудь и она просит Агриппину Николаевну посидеть за нее, повыдавать книги, благо библиотека находится рядом с помещениями Народного музея. Забот хватает. Но Агриппина Николаевна не только не сетует, а даже радуется. Есть у нее убеждение, которое, услышь я его не от учительницы, принял бы за перефраз одного из древних мистических верований: «Боги не засчитывают в счет жизни дни, заполненные заботами о других людях».

Как потом рассказали мне албазинские женщины, такая же была и ее мать — первая на селе заводила в далекую, еще пред-колхозную пору.

Этих женщин часом позже я встретил на том самом месте, где беседовал с первыми албазинцами.

— Вон Дарья Васильевна, — сказала Агриппина Николаевна, провожавшая меня по селу, — старше ее в Албазино никого и нет.

Лицо Дарьи Васильевны было изрезано морщинами вдоль и поперек.

— Все время тут живете? — спросил я.

— Выезжала в гости. Но лучше Албазино ничего не видела.

— Все, наверное, помните?

— Помню, что помнится.

— Что самое памятное?

— Детей тут похоронила…

— А общественные дела?

— Много было дел… Первый воскресник, может? — спросила она, оглянувшись на Дорохину.

И передо мной словно бы открылась очередная страница долгой албазинской истории. Было это в 1920 году, когда в Албазино только что организовалась большевистская ячейка. Вскоре же прибежал из Джалинды посыльный: пришли четыре баржи с продовольствием для бойцов Забайкальского фронта и надо эти грузы немедля переложить в вагоны.

Поднялись албазинские мужики, пришли люди из других сел — Игнашино, Свербеево, Орловки, Бейтоново, Перемыкино… Три дня работали, как тогда говорили, «чтобы вышибить семеновскую пробку белых». От зари до зари стоял шум над Амуром, скрипели телеги, ржали лошади. Отдохнут минуту — и снова:

— Пошли, ребяты-ы!..

Сами себе удивлялись: устали до смерти, а чуть перекур — тут тебе и гармошка, и песня, и пляска. Споткнулись только в самом конце, когда случилась беда с одним из организаторов этого трехдневного воскресника, Никифором Ланчаковым. Высокий, курчавый, веселый, он, кажется, был повсюду, шуткой подбадривал уставших, первым нес тяжелые мешки. Никто не видел, что ночами он не мог уснуть, глядел на звезды, потирая грудь, и дышал, дышал. И под конец не отдышался, умер от разрыва сердца. Хотели похоронить его там же, в Джалинде, да албазинцы не дали: «Наш он, у нас и похороним»…

— Вот они какие! — сказала Дарья Васильевна таким тоном^ словно произнесла фразу из бескомпромиссной молитвы.

— А потом?

Потом японцы пришли. Зверствовали почище беляков. Расстреливали людей за всякую малость, а то и вовсе ни за что. И хоронить в гробах не давали. И чтобы не собирались люди на похоронах — не больше одного живого на одного мертвого. И чтобы жены не смели реветь. Чуть что — получай норму — семьдесят пять нагаек…

Она замолчала, уставившись вдаль белесыми выцветшими глазами.

— А наводнение? Про наводнение расскажи, — напомнила другая женщина.

— Это недавно было. Ты молодая, ты и рассказывай.

«Молодая», которой на вид было под семьдесят, отмахнулась было, но тут же и заговорила торопливо, словно боясь пе успеть высказаться:

— Сколько живу, такого не помню. В пятьдесят восьмом годе было. Сначала в мае вода поднялась. Тот берег — море сплошное. А у нас — всю нижнюю часть села затопило да поля, которые там, — Она махнула рукой в ту сторону, куда убегала река и где за небольшим ручьем, впадающим в Амур ниже Албазино, были дома, сараи, огороды. — Китайские фанзы плыли и люди — на крышах. Сколько мы их тогда поспасали, забыв о своем добре! Школа была битком набита китайцами. Кормили лучшим, что было: как же, натерпелись люди. Даже свиней китайских спасали, что пытались переплыть на этот берег. Мы им, как у нас: «чух-чух», а они не понимают. Кто-то подсказал, что надо по-китайски звать: «гох-гох». Сколько тогда добра китайцам напередавали, и ихнего, что спасли, и своего. А ведь у нас тоже убыток был немалый. Картошку всю, что посадили, песком затянуло, вместо дорог — промоины, на лугах — озера. А сколько домов поразрушило!..

Опа перевела дух, и третья участница нашего разговора тотчас вставила свое:

— Ты про сестру Любаву расскажи. — И повернулась ко мне, разъясняя: — Чуть не утопла, сестра-то.

— Это уже в июне было, когда другая волна пошла. Любава несколько ночей не спала, все воды боялась. А тут Амур вроде на убыль пошел, и она успокоилась, уснула как убитая. Проснулась от шума. Сначала не поняла ничего, открыла дверь, а волна — в избу. Выскочила в чем была, побрела в воде по пояс. Шум, крики откуда-то. Дрожала больше от страха, чем от холода. Хоть вода холоднющая была — по улицам даже льдины плавали… А потом уехала…

— Куда уехала?

— А совсем. Колхоз-то прикрыли.

— Как это прикрыли?

— Приехал представитель из области, сказал, что колхоз легче распустить, чем восстанавливать.

— Что же вы?

— Что мы? Жаловаться стали. Как это можно без колхоза? В Москву написали: так, мол, и так, триста лет живем на этой земле и дальше будем жить. Пришел ответ: создать совхоз Албазинский…

В стороне, под лиственницами у обрыва, послышался мальчишечий гомон, и скоро двое пацанов, бухая по дощатому тротуару, побежали к нам.

— Агриппина Николаевна! Поглядите, что мы нашли?!

Дорохова обрадованно сорвалась с места, быстро, по-молодому, заспешила за мальчишками. Я, естественно, побежал следом. В зарослях полыни увидел дюжину мальчишек и девчонок, наклонившихся над небольшим раскопом. Когда они расступились, я увидел разложенные на доске красноватое ядро, изъеденный ржавчиной наконечник копья, огромный старинный ключ из тех, что именовались амбарными.

— Ребята, раскапывать ничего не разрешается, — как-то двойственно, одновременно строго и ласково, сказала Дорохина, волнуясь, торопливо падевая очки.

Она разглядывала находки с благоговейным молчанием, и руки ее все время трогали эти найденные предметы, комья сырой земли, плечи и головы суетившихся, мешавших ей мальчишек.

А я разглядывал Агриппину Николаевну и вспоминал стихи Мирмухсина о начальном свете отчизны, завещанном предками: «И если в пику всяким бедам и всем превратностям назло ты будешь полон этим светом — считай, что в жизни повезло…»

Над Амуром задыхался закат, немыслимой декорацией расцвечивал тяжелые купола туч, ребристую от быстрого течения воду. Через заросли полыни и крапивы высотой по грудь я спустился к берегу и пошел по хрусткой гальке к ожидавшей меня моторке. Впереди суетился на отмели невысокий мужичок с крупными, как у цыгана, чертами лица, как-то странно нетерпеливо удил рыбу.

— А я сразу признал корреспондента, — еще издали заговорил он. И неожиданно протянул мне леску: — А ну-ка, подержите на счастье. Примета есть: новому человеку всегда везет. Вот так, легонько, только пальчиком придерживайте.

Он принялся разматывать другую донку, насаживать на крючки пескарей и все говорил, говорил, измаявшийся в одиночестве рыбак, для которого рыбалка была не священнодейством, как для нас, горожан, а самым обыденным делом.

Закат разгорался все шире, развешивал огненные кромки облаков, как яркие театральные занавесы. Мириады белых мотыльков метались над водой, словно хлопья снега на ветру, трепыхали тонкими крылышками, торопились в минуты своей короткой жизни найти себе пару и совершить самое важное, для чего, собственно, они и появились на свет. И тысячами падали, так ничего и не успев, устилая поверхность воды, камни на берегу тонкой живой «снежной» пеленой…

Путеводители уверяют, что через Албазино природа проложила рубеж. Выше по Амуру леса сходны с хвойной тайгой Сибири, ниже — разнообразие пород: помимо хвойных — граб, ясень, дуб, орех, бархат, дикая яблоня, лианы дикого винограда.

Если бы я не прочел об этом, то, наверное, и не заметил бы никакого рубежа. Но тут стал приглядываться и в самом деле увидел, что боры на берегу вроде поредели и вроде потянулись смешанные заросли, плотные, глухие, дремучие. (Я пишу «на берегу», потому что, сколько ни вспоминаю теперь, не могу составить себе ясной картины того, китайского берега на Верхнем Амуре. Все-то он представляется мне невысоким, невзрачным, в мелкой кустарниковой поросли — таким, на котором и смотреть-то не на что. Словно Амур — это не только государственная граница, а еще и природная.)

«Верхний Амур — это не река, это черт те что!» — так выразился однажды наш лоцман Алексеич. Необычности реки можно было заметить и без лоцманских указаний. Могучая, она извивалась так, словно была маленькой речушкой на ровной луговине. Речушке это можно, извиваться, — и сила у нее не велика, и течение — радость водомеркам. Но когда великан кидается из стороны в сторону — горы качаются.

Горы на верхнем Амуре противопоставляют напору воды самые твердые скальные уступы. Они вздымаются над рекой крутолобыми утесами, монолитными крепостными стенами; сжатый ими Амур несется с бешеной скоростью, сердито гудит, круто сворачивает то в одну, то в другую сторону, крутит кривун за кривуном, от одного воспоминания о которых у местных речников кружатся головы.

Только насмотревшись на особенности Верхнего Амура, я понял удивившую меня с самого начала странность — зачем лоцман на речном буксире. Большая советская энциклопедия определяет лоцмана как «должностное лицо, осуществляющее проводку судов в опасных и труднопроходимых районах, на подходах к портам и в пределах их акваторий. Лоцман подходит на лоцманском судне к вызывающему его судну, поднимается на него и помогает судоводителю провести судно наиболее безопасным путем». Если бы автор этого определения побывал на Амуре, он добавил бы, что есть реки, на которых лоцманы вынуждены плавать как члены команды. Правда, рек таких на земном шаре, как говорится, раз-два — и обчелся.

Наш Алексеич днюет и ночует в рулевой рубке. Если хорошая погода, он сидит на скамье перед рубкой и рулевой за открытым окном дышит ему в затылок, если плохая — сидит на широком рундуке за спиной рулевого. Тут он часто и ночует, не снимая своего видавшего виды тулупа.

— Нельзя уходить, — назидательно объяснил он мне эту свою привязанность к рубке, — По течению с караваном кому доверишь? Тут по створам не пойдешь, особенно на перекатах. Километров за десять надо ловить струю. А они тут разные: в малую воду — одни, в большую — другие. Нагонит плот на остров, прижмет — и конец. Подгоняй кран, разбирай по бревнышку.

— А бывало?

— Еще как бывало. Особенно если плотовщики лиственницы наворотят больше нормы. Она тяжелая и воду впитывает будь здоров. Потому и полагается, чтобы лиственницы в плоту было не больше сорока процентов. А плотовщики разве всегда считают эти проценты? Вот и оседает плот, пока его ведешь. Если вода убывает — пиши пропало.

— А как же вы?

— Мучаемся. Вот недавно было. Пришли в Толбузино, посмотрели: один плот нормальный, а другой уже на два метра сидит. Восемьдесят процентов лиственницы! А по нормам сплава надо, чтобы сидел не глубже чем на метр. Мы имели полное право не брать такой плот: кому отвечать, если на мель сядет? Помаялись, пока решили буксировать. Ведь если мы не возьмем, то кто еще? Пока другие придут, плот еще глубже сядет. А ведь те, другие, гоже имеют право не брать. И ничего, обошлось. Только седин в голове прибавилось. Эти седины бы тому, кто плот делал…

Я вспомнил хлысты, валявшиеся вдоль лесной дороги еще там, в Новом, вспомнил мусор, собиравшийся за ночь под баржами, плывущие бревешки, которых пришлось опасаться, когда мчались по Амуру на моторке.

— Потому последнее время все больше на баржах лес возим, — словно продолжая мои мысли, сказал Алексеич. — Правда, бывает, что и баржи к отмелям прижимает. А если скальный мыс, то и — вдребезги… Так что уходить из рубки мне никак нельзя. Ночью разбудят — сразу, сей секунд соображай, что за поворот, что за перекат.

— Много тут перекатов?

— А вот считай. — Он развернул карту реки, принялся водить по ней узловатым, прокуренным пальцем. — Верхний Амур, от Усть-Стрелки до Благовещенска, — без малого девятьсот километров. Считай: раз, два, еще четыре, еще десять, еще… Не меньше шестидесяти перекатов будет.

— И вы все их знаете? — наивно удивился я.

— Посидишь на мели, узнаешь.

— А приходилось?

— Тот не лоцман, кто на мели не сидел. — Он помолчал, протер небритый подбородок. — Нет, лучше сказать, тот лоцман, кто на мели мало сидел. Поплаваешь, узнаешь ямы и протоки лучше, чем свои карманы. Каждый остров становится брат, каждая гора — тетя родная…

Жизнь лоцмана Алексеича, что роман с продолжением. Сам воронежский, он с пятнадцати лет уехал в Москву работать на завод АМО (ныне завод имени Лихачева). Не прошло и трех лет, как он по комсомольской путевке и по собственному нетерпеливому желанию попал на строительство Московского метрополитена. В 1935-м, едва сдали первую очередь метро, всей бригадой получили новое комсомольское задание — ехать на Дальний Восток.

Было много музыки и цветов на вокзале. Пели всю дорогу. А когда приехали в Комсомольск-на-Амуре, сообразили, что надо было урвать у песен хоть денек на серьезные сборы. Московские штиблеты и пиджачки, как оказалось, не совсем соответствовали местному климату и местным дорогам. Приходилось соображать, что называется, на ходу и греться главным образом работой.

— Удивительно, но мы вроде бы ничуть не унывали. По-молодости, что ли? — комментировал Алексеич эту часть своей биографии, кутаясь в тулуп от речного сквозняка.

Построив завод, они поехали обратно в Москву. Остановились в Хабаровске отдохнуть. Ходили в кино, гуляли с девушками.

А 27 апреля 1938 года — Алексеич точно запомнил эту дату — встретился ему на улице старый московский друг Колька. Узнал он, что Сашка, то есть Алексеич, в Москву возвращается, всплеснул руками: «Чего ты туда едешь, когда тут, на Амуре, люди во как нужны?!»

И уговорил. Дружок плавал тогда первым помощником капитана на «Пролетарии». Алексеич устроился на тот же пароход кочегаром. Так началась его «амурская биография». Работал матросом, рулевым. Работал, учась на судоводителя, и учился, работая. Был и штурманом, и капитаном, пока поднялся на высшую ступень первого знатока амурских течений.

— Теперь вы меня не отвлекайте, — неожиданно сказал Алексеич. — Бейтоновский перекат — течения тут путаные. При малой воде, как сейчас, — самое опасное место на Амуре.

На берегах вздымались высоченные зеленые горы с березовыми рощицами наверху, с тропинками, живописно сбегавшими по крутым склонам.

Пришел в рубку капитан, наклонился к переговорной трубе:

— Самый малый!

И, подняв мегафон, крикнул куда-то в пространство:

— Вахтенного на бак!

Вахтенный, семнадцатилетний матрос Сережа, резко кинул в воду длинный полосатый футшток и тотчас выдернул его, крикнул, не оборачиваясь:

— Пронос!

И снова кинул, снова выдернул:

— Пронос!

Пронесло. У берегового указателя с цифрой «633» колеса буксира снова в полную силу замолотили мутную испещренную водоворотами поверхность реки.

Теперь мы втроем сидим на скамье перед рубкой, вспоминаем об особенностях Верхнего Амура. Вспоминают, понятно, они — капитан и лоцман, а мои обязанности сводятся лишь к тому, чтобы вовремя подкидывать вопросы. Для поддержания этого так интересующего меня огонька беседы.

Разговор сначала завертелся вокруг странностей местных названий. Есть на Амуре острова Голый и Мохнатый, Горелый и Нехорошев, Слепой и Сухой, есть Разбойный и Купеческий, Гусиный и Волчий, Веселый и Утюг, даже Сахалин. Реки — Верхний, Средний и Нижний Полосатики, Ольга и целых три реки Солдатки. Есть пади Комсомольская, Партизанская и Транзитная и падь со странным названием Собачья Ноздря…

Мы порассуждали о причинах возникновения столь выразительных и необычных названий. Поскольку мои собеседники никак этого не объясняли, я предложил ответить на поставленный вопрос утверждением амурского поэта Петрова: «Есть… любые названия: Ключ Сохатый, сопка Батенька, падь Горелая, остров Призвания — все это крестники разных романтиков…»

— А как же «Алиса»? — сказал Алексеич.

— Есть и такое название?

— На карте нет, а все так называют. Скала отвесная, а на ней это женское имя написано а-агромадными буквами. Рассказывают, будто написал какой-то чудик, обалдевший от любви. Это у наших бывает: чуть что — на стенку лезут…

Вскоре нам представился случай убедиться в правоте Алексеича. На ближайшей же скале, черной стеной обрывавшейся в воду, было написано: «Любовь — это злой ураган». Мы посмеялись, разглядывая надпись, — так она к слову пришлась. Согласились, что автор знал, что писал. Какой еще силой занесло бы человека на этакую кручу?!

— «Зеленый Крест» тоже с одной историей связан, — сказал капитан.

— Так и называется?

Капитан оглянулся, кивнул рулевому, чтобы подал карту реки, лежавшую на рундуке, и показал мне четкую надпись: «Перекат Зеленый Крест».

И я узнал очередную то ли быль, то ли легенду. Будто в стародавние времена заблудился в тайге охотник. А может, он просто какой-нибудь путник был, потому что маловероятно, чтобы местный человек заблудился. Как бы там ни было, а считал он свои последние шаги, поскольку много дней ничего не ел. И настал момент, когда понял он, что конец близок. Решил взобраться на очередную гору, которая как раз высилась перед ним, и там отдать богу душу. Казалось бы, не все ли равно, где умирать, но путник был верующий и думал, что на вершине будет все-таки ближе к небу. Залез, растеряв на склонах последние силы и… увидел внизу Амур, а на берегу — израненного козла. С горы не в гору — быстро скатился. А когда наелся до отвала да отдохнул, понял, что спасся чудом. И решил в честь своего чудесного спасения соорудить на горе крест.

Потом кто-то додумался покрасить крест. Чтоб издали было видно. Поскольку под утесом — опасный перекат. Так это место и попало на карты под названием «Перекат Зеленый Крест».

Еще через сколько-то лет случилось очередное «чудо»: крест на утесе стал ярко-красным. Поскольку это случилось уже в наше время, когда в чудеса не очень-то верят, то стали выяснять причину такого превращения. Оказалось, что во всем виноват один капитан, вынужденный в непогоду отстаиваться под утесом. Залез он на гору, чтобы поглядеть на крест, и увидел, что краска на нем облезла, что, если не подкрасить, то он, чего доброго, сгниет. А поскольку ни один уважающий себя речник не может допустить, чтобы исчез какой-то береговой указатель, то капитан решил покрасить крест. А на судне, кроме сурика, краски не оказалось…

Но и поныне этот красный крест речники называют зеленым, подтверждая старый закон этимологии, что слова живут куда дольше предметов или явлений, их породивших.

— Ну, а что-нибудь по-настоящему экзотичное на Верхнем Амуре есть? — спросил я моих собеседников.

Те переглянулись: чего еще человеку надо?

— Масляный утес есть.

— Что значит, «масляный»?

— А то и значит. Нефть из него течет.

— Разве она тут есть?

— В Приамурье все есть. А нет, так будет. Говорят, будто геологи вовсю ищут нефть и будто что-то уже нашли.

— Горящие горы…

— Как это?

— А так. Откос над Амуром метров в семьдесят пять. Полосатый, с прослойками бурого угля. И уголь тот горит. Ежели днем будем проходить — дым увидим, ежели ночью, особенно после дождя, — огонь будет. Вот уже триста лет горит и не гаснет…

— Скала Монашка…

— Да вот хоть Кайкуканский перекат, петля на петле. Тут только гляди…

И в это время что-то случилось с баржами, с чего-то они вдруг закрутили кормой, зашевелились, подталкивая одна другую.

— Вот почему нельзя делать короткую буксировку, — сказал капитан — при перегибе полетит трос и тогда — лови баржу…

Он вдруг насторожился, уставясь на баржи, сорвал с гвоздя бинокль, кинулся на крыло мостика.

— Лопнула! Аврал! Всех наверх! — закричал он.

Теперь и без бинокля было видно, что две хвостовые баржи пошли косо, болтаясь из стороны в сторону на одном конце.

— Малый ход!

— Нельзя, — спокойно сказал лоцман. — Вот перекат пройдем..

С лоцманом не стал спорить даже сам капитан. Слово лоцмана — закон.

Через несколько минут от буксира отвалила моторка, помчалась к баржам. И, словно на радостях, сорвался ветер, засвистел в снастях. Над сопками разгорался закат, высвечивая хищно ощеренные ряды острых скал.

Вечером, подобревший от того, что все обошлось благополучно, капитан рассказывал о себе. Родился он в день, когда праздновалась девятая годовщина Октябрьской революции. В 1937 году отец поехал поработать с Волги на Амур да так тут и остался. Отец был малограмотным разнорабочим, а сын всю жизнь учится. Сначала окончил семилетку, потом, когда уже стал штурманом, поступил в Благовещенское речное училище. Летом плавал, зимой учился. Окончил и успокоился. Да вдруг выяснилось, что программа училища не охватывала программу среднего учебного заведения. Пришлось выпускникам снова засесть за учебники. И получилось, что среднее техническое образование он получал в общей сложности восемь лет. После такой учебной практики вуз уже но казался трудным. Капитан поступил на заочное отделение Новосибирского института инженеров водного транспорта. И успешно окончил его…

Ночью вахтенный матрос растолкал меня:

— Вы хотели сфотографировать восход?

Я открыл окно. За бортом была темнота, плотная, как стена, которую, казалось, можно было даже потрогать. Высунул голову и ничего не увидел. Может, мы не плывем вовсе, а летим где-то в космосе и вокруг только «тьма египетская» и ничего больше?..

— Так восхода-то еще нет, — сказал я.

— Будет, куда он денется, — глубокомысленно изрек вахтенный.

— Чего ж ты меня сейчас-то разбудил?

— А я с вахты сменяюсь.

Против такой «железной» логики, как говорится, не попрешь. Я оделся, вышел на пустую палубу, постоял, ежась от ветра, не зная, куда податься и что делать. Буксир стоял на якоре, развернувшись против течения. И тут я вспомнил, что помимо моего диванчика на свете есть еще одно уютное местечко — машинное отделение. Открыл железную дверь, полез по скользкому трапу в шумное тепло навстречу высоко поднятым масляно блестевшим рычагам шатунов.

Возле машины топтался кто-то медлительный, молчаливый. Он оглянулся, и я увидел сердитое лицо механика Филиппыча.

— Что вам не спится? — спросил он.

— Рассвет скоро… — сказал я. — А вы чего не спите? У вас же целых два помощника да еще машинисты. Углядели бы за машиной…

— Рассвет скоро, — ответил он. — Сниматься будем.

Ясно, у каждого с рассветом были связаны свои интересы.

Механика кое-кто на буксире считал нелюдимым и некомпанейским за открытую неприязнь к спиртному. Однажды, поддавшись общему настроению, я спросил его о причинах этой непонятной для многих неприязни.

— Любить можно женщину, — ответил он, — ну, еще машину, а это… Я не против, можно и выпить, если в свое время и на своем месте…

С того разговора между нами установилось что-то вроде взаимной симпатии. Он разрешил мне спускаться в «свою преисподнюю» и рассказывал о машине. И теперь он заговорил о двух своих котлах, для каждого из которых требуется восемь тонн воды, чистой, профильтрованной через кокс. Как-то походя он рассказал о любопытном методе очистки котлов, применяемом амурскими речниками при помощи чистых вод реки Аргуни.

— Поплаваешь немного по Аргуни — и котлы как новенькие…

Потом он заговорил об экономии мазута при плавании по течению. Обычный расход — семь тонн в сутки, но если не гнать, а только подрабатывать машинами, в полную меру используя быстрое течение, то можно ограничиться четырьмя тоннами…

Я слушал его, уютно подремывая на рундучке, и думал о счастливой доле тех, кто самозабвенно любит машины. Мир им, наверное, кажется одним большим механизмом, где все раз и навсегда взаимосвязано по законам логики и механики. И нет у них мук,_; порождаемых бессилием понять бесконечные сложности взаимосвязей в природе, а тем более в совсем уж порой алогичных человеческих взаимоотношениях. Возможно, я утрировал это деление людей на механиков и немехаников, но все же мне думалось, что железные законы технократии, порождая тоску по простоте и ясности, оказывают нам медвежью услугу — заставляют интуитивно отмахиваться от всего, что на первый взгляд кажется абсурдным. Технология, создав могущество высокой цивилизации, запрограммировала наши мысли, сковала крылья мечте…

Вот до каких «сумбурных» обобщений можно додуматься в полудреме, навеянной уютным теплом машинного отделения и доверительными рассказами о работе пароходных котлов.

С этих «философских высот» меня сбросил резкий гудящий скрип переговорной трубы.

— Филиппыч! — гулко, с металлическим звоном выкрикнула труба. — Как там у тебя? Готовься, уже светает…

Светает! Я мигом выскочил на палубу, увидел туман над водой, белесую муть рассветных сумерек и такое же белесое, бледное, еще не разгоревшееся небо над дальними сопками.

Через несколько минут застучала лебедка, выбирая якорь-цепь, зашлепали плицы, до самых берегов взбаламутив молочную гладь Амура, все чаще замелькали укосины и распорки колес. Караван медленно развернулся и пошел, подгоняемый течением.

— Скоро Кумарский утес, гляди внимательнее, — сказал мне лоцман. — Скала Монашка.

Скала, вздымавшаяся впереди, чуть повернулась — и на фоне серого неба ясно вырисовался профиль грузинки с опущенным лицом. За ней, чуть повыше, показался другой профиль, тоже кавказский, но уже явно мужской, в накинутом на голову башлыке. Пароход прошлепал еще сотню метров, и видение исчезло. Скала выровнялась, совершенно вертикальной гигантской стеной встала над Амуром. Несколько сосен на ее вершине показались снизу несоразмерно крохотными тонюсенькими былинками.

Багровый восход все шире разливался по небу, поджигая редкие тучи, перламутрово окрашивая водную гладь. Оттуда, из багровой дали, показался серый, непривычно прямоугольный пароход, двухтрубный, одноколесный, похожий на тот, что снят в известном фильме «Волга-Волга». Это было, как мне сказали, едва ли не единственное на Амуре китайское пассажирское судно.

Тихий, сонный пароход приближался как видение, и, когда он совсем уже поравнялся с нами, я увидел у борта на нижней палубе нескольких парней, смотревших на нас с молчаливым любопытством. Я помахал им рукой, и они помахали в ответ, приветливо, доброжелательно.

— А чего им обижаться? Нет у них причин на нас обижаться, — сказал Алексеич, догадавшись о моих мыслях. — Уж сколько мы им валили! Наверное, за всю историю Китая никто им столько не помогал, как мы…

Вдруг он привстал, насторожившись: впереди из-за дальнего мыса выплывал встречный буксирный пароход с баржами.

— Теперь надо глядеть в оба, — сказал лоцман. И, заметив мой вопросительный взгляд, добавил — Старые китайские капитаны куда-то поисчезали с Амура, а новые реку плохо знают. По правилам ведь как? Снизу идущее судно должно уступать дорогу тому, что идет сверху. Сверху течение гонит, и с баржами или плотами трудно маневрировать. Мы всегда в таких случаях дорогу уступаем, а они, бывает, прут на створы напрямую, и хоть бы им что.

— Так авария ж может быть, — сказал я.

— Бывают, а что вы думаете?.. Вот, пожалуйста, — вскинулся он и закричал, словно его могли услышать на китайском буксире — Куда, куда отжимаешь?!

В рубку прибежал капитан, встрепанный, невыспавшийся после ночной «капитанской» вахты, рванул рычаг над головой. Душераздирающий звук гудка понесся над водой, над прибрежными утесами.

Баржи с углем, которые тащил китайский буксир, на повороте понесло течением в нашу сторону, и мы все замерли в напряженном ожидании — столкнутся или не столкнутся? Влево отойти было некуда — скалы, справа — китайские баржи. Когда увешанный плакатами с большими иероглифами борт китайского буксира поравнялся с нашим, Алексеич не выдержал, выскочил на мостик.

— Раньше надо было отворачивать, раньше! — закричал он.

— Иду своя дорога! — донеслось с чужого мостика. Голос вроде бы с вызывающими нотками, но в нем явно слышался испуг.

Когда баржи, едва не зацепившись бортами, все-таки разошлись, Алексеич выругался:

— «Своя дорога!» С этой «своей дорогой» можно на мели оказаться!

— А бывало? — спросил я, как всякий журналист, желая послушать рассказы о разного рода происшествиях.

— Всякое бывало, — сказал капитан. Помолчал, вспоминая, и начал рассказывать. Но не об авариях и столкновениях, а о том, как в прежние времена дружно и мирно жили наши и китайские речники, помогая друг другу.

— Бывало, идешь, видишь, плот волокут, — перебил его Алексеич. — Вручную волокут, по-бурлацки. Останавливаемся, кричим, чтобы цеплялись. Как же — друзья ведь…

— Мы однажды пароход «Хейхе» с мели сняли, — продолжал капитан. — В то время названия на судах писались на двух языках — по-китайски и по-русски. Крепко засел, а на нем пятьсот пассажиров. Ночью дело было, дождь хлещет, до берега — сотни метров… Сутки возле китайского парохода провозились, пассажиров к себе брали, уголь перегружали, чтобы облегчить судно…

— Ты про наводнение расскажи, — напомнил Алексеич.

— В наводнение-то, в пятьдесят восьмом году, весь флот был направлен на помощь населению. Я тогда на «Ярославле» старпомом плавал. В тот раз мы целую китайскую деревню спасли, что была против устья Бурей. Накормили людей, перевезли на сопку километрах в двадцати от затопленной деревни. Гляжу тогда, а они все босые, китайцы-то. А были у нас старые рабочие ботинки. Высыпал я их на палубу — разбирайте. Все разобрали, кто даже по две пары…

Так мы и плыли от утеса к утесу, от переката к перекату, разглядывая китайские деревни и русские села на берегах, выискивая среди зарослей береговые знаки: белые — на пашем, левом, красные — на правом. (Так всегда и везде обозначаются берега: левый — белыми знаками, правый — красными). И разговаривали. О плотах и течениях, о правилах судовождения и вообще о жизни, о прошлом, настоящем и будущем этого огромного края.

Однако Амур — река пограничная. И пора уже рассказать о тех, кого никак не миновать на границе, — о воинах в зеленых фуражках.

Пограничники, как известно, не любят сюрпризов, они совершенно справедливо усматривают в них нарушения пограничных правил. Поэтому я заранее обговорил с пограничным начальством, что в одном месте, если удастся, сойду на берег и загляну в гости на заставу. Возражений не было. Начальству приходится проверять бдительность несения службы пограничниками, и оно время от времени посылает так называемых «условных нарушителей». В такой роли предстояло выступить и мне.

Когда наш маленький караван выбрался из одной амурской петли и вышел, как говорил лоцман Алексеич, «на финишную прямую» к другой петле, той самой, где мне предстояло высадиться, я пошел к капитану просить моторку. Расчет был простой: вырваться на моторке далеко вперед и, пока буксир с баржами неторопливо шлепает по Амуру да пока огибает очередную петлю, побывать у пограничников.

Выслушав меня, капитан посмотрел на карту, потом на небо, плотно затянутое тучами, потом на мокрую палубу.

— В такую погоду пойдете?

И тут же, словно устрашая, ветер хлестнул по окнам рубки, швырнул в стекло пригоршню мелкого дождя. Погода была как раз такой, в которую хороший хозяин, как говорится… и так далее… Но у меня не было выбора. Высадиться я мог только здесь, и нигде более, и не воспользоваться такой возможностью значило обречь себя на долгие муки сожаления об упущенном.

— Пойду! — сказал я твердо.

Вызванный капитаном, явился Володя с лицом мрачнее неба, потоптался в рубке, спросил:

— Плавать умеете?

— В резиновых-то сапогах? Лучше не надо.

Володя еще постоял, ожидая, не изменится ли решение, и, вздохнув, отправился готовить моторку. А я пошел одеваться. Натянул резиновые сапоги, огромные, выше колен, поверх своей «болоньи» надел капитанский брезентовый плащ, длинный, до пят, с глубоким жестким капюшоном. В таком одеянии, я был уверен, дождь не страшен.

Через четверть часа мы с Володей были в полном одиночестве на изрытом волнами Амуре. Шумел ветер, дождь барабанил по капюшону. Мы мчались по реке, словно утюгом разглаживая волны. Мчались по кромке государственной границы, на километр дальше самой передовой зеленой фуражки. А впрочем, где они были, зеленые фуражки? Сколько я ни всматривался в берег, не видел ни пограничных вышек, ни силуэтов людей. На берегу громоздились только зеленые сопки, они обрывались у воды, выставляя свои острые каменные ребра.

Сопки были одинаковые, как близнецы, но Володя отлично ориентировался в этом однообразии. В какой-то момент он круто повернул к берегу, и моторка зарылась носом в густую траву.

— Точно? Это здесь?

— У нашей фирмы ошибки исключены, — доброжелательно сказал Володя. Прогулка под дождем, как видно, только взбодрила его.

Я вылез на бровку берега, помахал Володе, разворачивавшему моторку. Потом огляделся. Справа высилась пологая сопка, слева поблескивала черной водой болотистая речка. Терпко пахла трава. Крупные ромашки, белые и голубые, тянули свои букеты к самому лицу. Какие-то незнакомые цветы стояли прямо, как большие церковные свечи. Я сломил один цветок, с удовольствием понюхал. И сразу полегчало на душе. Будто очутился вдруг на вечерней московской улице и будто незнакомка, молодая и чистая, прошла мимо в мягком волнующем облачке тонких духов.

Первое, что мне предстояло, — найти тропу. Я помнил наставления пограничных начальников, что мне надо идти прямо по тропе, не сворачивая. Правда, тот человек, который мне это разъяснял, признался, что сам тут не бывал, но у меня не имелось других указаний, а я не считал нужным проявлять самодеятельность. Я не боялся потеряться: с детских лет усвоил, что на нашей границе ничего не теряется, что здесь не то что человек, а и зверь не пройдет и птица не пролетит незамеченными.

Но тропы все не было. Вокруг расстилалась трава и трава, высокая, по грудь, темно-зеленым клином уходила в распадок. Я рассудил, что тропу можно высмотреть, если взобраться на склон сопки. Полез напрямую, удивляясь столь бурной местной растительности. И неожиданно оказался на тропе. Опа походила на зеленое ущелье, по дну которого бежал ручей.

Через минуту я выбрался на более открытое место. Справа и слева на кустах краснели крупные ягоды шиповника. Грузди величиной с тарелку мочили в лужах рваные края своих шляп.

Тропа, извиваясь, вела все выше и выше. Порывами шумели на ветру дубы, березы, осины. На широких болотистых полянах стояли плотные копны кустов. Я протирал очки, все время заливаемые дождем, испуганно таращился на эти кусты, напоминавшие свернувшихся во сне неведомых зверей.

«Для полного комплекта впечатлений мне теперь не хватает только встречи с медведем, — подумал я. — А впрочем, при залитых дождем очках, как его узнать?..»

Вдруг я услышал звук. Не крик человека, не рев зверя, а именно ни на что не похожий звук. Будто кто-то провел железом о железо над самым ухом. Огляделся. Никого и ничего. А дождливая морось совсем уж затянула даль, и ноги стали по щиколотку тонуть в зыбкой черной почве.

«Если встречу медведя, — подумал я, — ударю его фотоаппаратом по носу. Зверя — главное, ошеломить. Ведь никто еще не бил медведя фотоаппаратом…»

«А если он не убежит?» — спросил я себя.

«Тогда я сам убегу. И все равно буду считать себя победителем. Убежать от медведя не так уж и стыдно».

«Есть еще третий вариант (какой-то бес решил, видно, доконать меня скепсисом): если ему не удастся от меня убежать. Тогда — худо. Что я с ним буду делать?..»

И тут я прямо-таки загорелся желанием иметь медвежью шкуру. Сидел бы дома и писал охотничьи рассказы, поставив ноги на шкуру не убитого мною медведя. Не я первый, не я последний…

Вдруг что то мягкое прыгнуло мне на плечо и закричало все тем же страшным металлическим голосом. Убей бог, не помню, как я его стряхнул. Помню только, что потом, вернувшись, разглядел в траве маленького зеленого лягушонка, продолжавшего сердито скрипеть.

Именно после этого я почувствовал как следует, до чего же теплая, прямо-таки душная нынче погода.

Медведя я не встретил, встретил пограничников.

— Руки вверх! — сказал один из них.

— Я свой… Корреспондент…

— Своих мы знаем.

Все было верно. Какой-такой корреспондент будет ходить один под дождем в глухом пограничном лесу? Корреспонденты заранее оповещают о себе и приезжают не иначе как с сопровождающими.

— На заставу мне и надо. Но руки-то хоть не заставляй поднимать, стыдно ведь.

— Идите, идите, тут стесняться некого.

Пограничник, с лычками младшего сержанта на погонах, был широкоплеч, широколиц, большерот — этакий богатырь со старой картинки. Только глаза у него были слишком уж спокойны для богатыря, и где-то в глубине их поблескивала уверенная лукавинка, словно нарушителей границы он встречал не реже, чем прохожих на городской улице.

— Ладно, опустите руки, — сказал он, — вода в рукава нальется.

Я был доволен тем, что меня нашли так быстро.

— Честное слово, корреспондент, — сказал я.

— Ну и ладно, — усмехнулся он, — Значит, вовремя прибыли. И добавил совсем по-другому, озорно — Война войной, а обед по распорядку…

Потом я узнал, что не зря верил в бдительность пограничников: о моем путешествии они знали с первого шага. Оказывается, когда я нюхал цветок на берегу, застава уже строилась, поднятая «в ружье». Когда я мечтал о медвежьей шкуре, другой зверь с поэтической кличкой Анчар нюхал след моих резиновых сапог. И еще оказалось, что мне крупно повезло: задержись я немного на дороге и не миновать бы мне встречи с этой «поэтической собачкой» с глазу на глаз. Я видел ее из окна заставы, когда начальник давал общий отбой. На морде собачки, как мне показалось, было прямо-таки нарисовано, что она страшно разочарована таким исходом дела и сгорает от нетерпения познакомиться со мной поближе.

На заставе все быстро выяснилось. Забрав мои документы, начальник заставы ушел куда-то, но вскоре вернулся и улыбнулся с порога:

— Милости просим. Не часто, а, можно сказать, совсем редко к нам заезжают московские гости. Так что же вас интересует?

Ох уж этот сакраментальный вопрос! Да меня все интересует на такой отдаленной заставе: и как они несут службу, и как живут, и как, обитая в такой отшельнической глуши, умудряются оставаться оптимистами…

— Оставайтесь, — предложил начальник, выслушав мои сбивчивые пожелания. — Пароход пусть себе плывет, а вы поживите у нас хоть недельку. На охоту сходим. Честное слово, не пожалеете.

Я и сам знал, что не пожалею. Знал, что на всю жизнь осталась бы эта «неделька» самым светлым воспоминанием. Но я был запрограммирован на дорогу. Журналисты знают, что это такое, когда ты, как стрела, которую уже выпустили из лука, не можешь остановиться, когда живешь, словно бы не принадлежа себе.

— Тогда начнем с обеда, — снова терпеливо выслушав меня, сказал начальник.

Но и это меня не устраивало. Обед — дело не быстрое. Не для того я добирался сюда, чтобы только и успеть, что пообедать. Потрачу время, а ведь пароход ждать не будет.

— Будет, — успокоил начальник. — Пока пароход доплывет да пока обогнет петлю, будет вечер. А вечером будет туман. И придется вашему «Батуми» становиться на якорь, ночевать возле нас…

Все-то они знали, пограничники, все-то предвидели.

— Но ведь надо предупредить капитана.

— Это наша забота…

За обедом, как известно, о делах не говорят, и я старался помалкивать. Но начальник нарушил эту традицию:

— Вы знаете, кто вас задержал, то есть э-э… обнаружил? — спросил он и положил на стол фотоплакат в половину газетного листа, напечатанный на отличной мелованной бумаге. Внизу мелким шрифтом указывался издатель — политический отдел войск Краснознаменного Дальневосточного пограничного округа, а вверху, под изображением красного комсомольского значка, было фото знакомого мне младшего сержанта и статья о нем. Заголовок гласил: «Вожак молодежи заставы».

— Ого, знаменитость! — удивился я.

— А вы читайте, читайте.

По привычке я глянул в конец текста и прочел, что за активную комсомольскую работу мой «крестник» награжден грамотой ЦК ВЛКСМ, что его грудь украшают все знаки солдатской доблести. Потом посмотрел начало и удивился еще больше: «крестник» оказался еще и тезкой — Рыбиным Николаем Ивановичем.

— Значит, судьба, — обрадовался я. — Вот с ним-то первым я и побеседую.

— Не судьба, — сказал начальник. — Рыбин сейчас в наряде.

— Тогда вы сами о нем расскажите.

— А может, пусть лучше его товарищи расскажут? Поговорите с пограничниками.

Так и порешили. После обеда я пошел по заставе с одним вопросом:

— Расскажите о младшем сержанте Рыбине.

— Хороший товарищ, всегда поможет, — сказал рядовой Тихонов.

— Я вот сержантскую школу окончил, а он младшим командиром стал без всякой школы. Это вам о чем-нибудь говорит? — сказал сержант Арбузов.

— Чуть свободная минута — сидит над книгами, учится, — сказал рядовой Исаков.

И тут выяснилось, что мой тезка к трудностям службы добровольно добавил себе еще трудности общеобразовательной учебы. Иногда это в войсках допускается: если пограничник отлично выполняет свои обязанности и если есть соответствующие условия, командование разрешает ему еще и учиться в школе, так сказать, без отрыва от службы, окончить десятый класс. Только сильные решаются на это, поскольку такое обучение не освобождает от тяжелой и очень напряженной пограничной службы. Николай Рыбин решился. Время от времени, в свои законные выходные дни, ездит в школу соседнего села, сдает экзамены по отдельным предметам.

А ефрейтор Казаков рассказал мне историю, которая позволила лучше понять особенности пограничной службы п природные условия этих мест.

Зимой было дело. Кряхтели деревья в лесу от сорокаградусного мороза. Звезды дрожали над скованным Амуром, а лупа куталась в шубу искристого тумана, словно так же, как и пограничники, одетые в тулупы, спасалась от свирепой стужи.

С вечера Николай Рыбин укладывал чемодан, собираясь в отпуск: утром он должен был уехать на станцию. Перед тем как лечь спать, вышел на крыльцо, посмотрел на луну и встревожился: все говорило о том, что идет пурга.

Проснулся он от стука за окном. Стучали ставни. Со двора доносился надрывный стон ветра.

«Ну, все, — подумал Николай, — заметет дороги». Оделся, вышел к дежурному по заставе и увидел торопливо собиравшихся куда-то своих связистов.

— Что случилось? — с беспокойством спросил он.

— Связь порвало…

— Я пойду, — решительно сказал Николай.

— Ты же в отпуске. Езжай, пока дорогу совсем не занесло. Без тебя управимся.

— Я пойду, — повторил он. И крикнул, уже натягивая полушубок. — Поеду, когда все исправим!..

Над Амуром неслась белая мгла. По времени стояло уже светлое утро, а в двадцати шагах ничего не было видно. Ветер нес по льду обломанные ветки деревьев. Младший сержант Рыбин, командир технического отделения, и ефрейтор Казаков, старший мастер по электроприборам, держась друг за друга, пробирались берегом реки, увертываясь от летящих веток. Боялись ступить на лед: бросит, понесет, не удержишься. Порой останавливались, оттирали друг другу быстро белевшие щеки.

Когда нашли обрыв, обрадовались так, будто все было уже позади. Хотя самое трудное еще только предстояло: для того чтобы ремонтировать линию связи, нужно было сиять рукавицы. Руки быстро застывали на обжигающем ветру, коченели. Пограничники отогревали руки за пазухой и снова гнули непослушные провода.

Вернувшись на заставу, припали к раскаленной печке, не задумываясь, что можно обжечься. Руки еще и не отошли, как снова случился обрыв на линии. И снова они нырнули в мутное марево летящего снега. Не потому, что не доверяли другим, просто знали, что навстречу трудностям первыми должны идти первые специалисты, которые все могут сделать и быстрее, и лучше…

— Потом у обоих кожа на руках слезала, так обморозились, — спокойно, как говорят о давно прошедшем и не заслуживающем особого внимания, сказал Казаков.

Все, что я узнавал о своем тезке и его товарищах, было, разумеется, весьма любопытно, но меня интересовало большее. Ведь речь шла о пограничной службе, а все мы с детских лет привыкли связывать с границей не одни только служебные будни. Однако по опыту общения с пограничниками я знал, что в наши дни схватки с нарушителями — дело весьма редкое. «Граница на замке» — это выражение привычно не только нам, но и тем, кто хотел бы видеть на границе обратное.

И все яге желание найти «изюминку», без которой, как мне казалось, и рассказ не рассказ, взяло верх.

— Неужели мой тезка так-таки и не видел ни одного нарушителя границы? — напрямую спросил я у начальника заставы.

— Не только видел, но и брал, — ответил он.

Это случилось прошлым летом. Николай первым заметил нарушителя, как полагается, сообщил на заставу и организовал преследование. Когда нарушитель понял, что ему не уйти, бросился на пограничника с палкой. Трудно сказать, на что он рассчитывал. Всего скорее просто был уверен, что советский пограничник не станет стрелять в безоружного, хоть в случае нападения он и имеет на это право. Николай стрелять не стал. Выбил палку из рук нарушителя и задержал его.

Вот и вся история. Маленькая. Но в ней проявились высокие боевые, моральные, личные качества младшего сержанта Рыбина и его товарищей…

А потом пришел со службы мой тезка, и я успел перехватить его на пороге, обменяться несколькими фразами.

Родился Рыбин в селе Рыбино Свердловской области. Сообщив мне об этом, Николай вроде бы горько усмехнулся:

— Что за жизнь? Никакого стимула.

Это было довольно необычное для пограничника заявление, и я попросил разъяснений.

— Посудите сами, — щурясь в усмешке, сказал он, — город Рыбинск уже есть и город Николаев, даже город Иваново. Так что, старайся не старайся, в мою честь ничего не назовут.

— Что же, — сказал я, принимая шутку, — надо жить так, чтобы убедить всех, будто эти города названы в вашу честь.

— Стараюсь.

— Получается?

— Мама, кажется, готова поверить.

— М-да, работы еще много.

— Много, — согласился он. Засмеялся и пошел в комнату оружия чистить мокрый автомат.

А я снова вспомнил о своем «Батуми» и забеспокоился. Как бы там ни было, а перед капитаном мне было неловко за эту затянувшуюся прогулку по берегу.

— Не волнуйтесь, — сказал начальник заставы. — Стоит ваш «Батуми» на якоре, туман пережидает. Вот поужинаем и доставим вас на пароход в Целости и сохранности.

— Поужинаем?

— Нельзя обижать наших женщин. Они уже стол накрыли.

Так я, как говорится, «под занавес» попал в женскую компанию. То есть вначале за столом были все офицеры заставы со своими женами. Но потом — такова уж особенность пограничной службы — офицеры один за другим ушли по каким-то своим совершенно неотложным и совершенно срочным делам. «На минуточку», — говорил каждый их них. И исчезал надолго.

Остались мы вчетвером, сидели за столом, тихо беседовали. Собственно, больше говорила самая пожилая из женщин — Аграфена Петровна, у которой «стаж» пограничной жизни исчислялся десятилетиями. Двух других женщин скорее можно было бы назвать ученицами в жизненных вопросах. Нина всего лишь год, как вышла замуж за офицера-пограничника, а семейный стаж Нади исчислялся неделями.

Я слушал, не перебивал. И прежде, бывая на отдаленных пограничных заставах, я интересовался не только трудностями службы да опасностями, подстерегающими пограничников, но и жизнью семей. Да простят мне москвички, но на заставах они всегда вспоминались мне донельзя избалованными. Я поражался оптимизму жен пограничников, лишенных не только городских или пусть даже сельских удобств, но зачастую и обычного женского общества. Поражался их умению улыбаться, когда трудно, когда ждать уже невмочь, и поддерживать вернувшихся с границы мужей, хотя самим очень нелегко. И каждый раз вспоминал, не знаю чью, но часто слышанную на заставах песню: «Низко кланяюсь вам, офицерские жены. В гарнизонах, на точках, вдали от Москвы непреклонен устав и суровы законы, по которым живете и служите вы…»

— Нет, девочки мои, легкой жизни на границе не бывает, — говорила Аграфена Петровна. — А счастье — это же совсем другое дело. Счастье не от легкой жизни зависит, а скорее как раз наоборот…

— Легкости мы не ждем, — сказала Нина, поправляя свои пышные белокурые волосы. — Обидно, что специальность пропадает.

— Ты кем будешь, когда учиться кончишь? Преподавательницей французского? Не горюй, школы везде есть. Если же когда попадете с мужем на совсем отдаленную заставу, то будешь пограничников учить французскому. Они до учебы охочие. Вот Наде труднее придется — механический техникум кончила. Но пожалуй, и Надя себе дело найдет, если захочет. Да ведь и по дому дел хватает. Дети пойдут…

— До этого еще далеко, — испуганно воскликнула Надя.

— Ничего не далеко. Сама без детей не захочешь. У меня вон их трое, девочек. Бывало, все к отцу в кабинет лезут. А ему некогда. Даст им по листу бумаги: «Сидите тихо, рисуйте». — «А что рисовать?» Он им и скажет первое, что в голову придет: «Рисуйте штурмовую полосу». Сидят, стараются. И смех, и грех!.. Любили на строевые занятия глядеть. Сядут рядком, спорят между собой, кто из пограничников лучше ходит… С детьми даже на самых глухих заставах скучать не приходится. Помню, приехала — лес кругом. Травы нехоженые. Тишина. Как-то возвращаюсь из леса, а в воротах заставы коза стоит. Дикая. Остановилась, гляжу на нее, а она на меня. Ну, опомнилась, кричу часовому. А коза непуганая, крика не любит. Прыг — и нет ее… Долго потом мне было радостно от этой встречи. Все думала: зачем коза на заставу приходила? Потом все мы увлеклись рыбалкой. В городе устраивают коллективные выходы в кино, в музеи, а мы — на рыбалку. И я, конечно, тоже, и дочки мои. Особенно Галка это полюбила. Встанет пи свет ни заря, глаза еще не открываются, а уже хвать за удочку и шагает одна к реке. А за ней котенок…

Аграфена Петровна улыбнулась задумчиво краешками, губ, помолчала, видимо заново переживая. свое далекое, задушевное.

— Бывало, на рассвете над деревней призывно, гудит пастушеский рожок., будит хозяек, навевает мирные сны вернувшимся с ночных постов пограничникам. Рассказывали, будто был случай, когда один, молодой, офицер, спросонья примял рожок за сигнал, тревоги. Прибежал и был крайне удивлен, что все спокойны…

— Аграфена Петровна, а что из вашей жизни вам. больше всего запомнилось? — спросил я.

— Да мало ли!

— Опасное когда-нибудь было?

— Было, — быстро отозвалась она. — Наводнение в пятьдесят восьмом году. Вода вначале прибывала как обычно. Мы и внимания не обращали: она каждый год то прибывала, то убывала — привыкли. А тут пришло сообщение: ожидается большое наводнение. Мы, конечно, приготовились, ждем. Вода потихоньку добралась до ворот заставы. Решили на всякий случай эвакуироваться в сопки. Начали переносить имущество повыше. И тут река словно сорвалась, пошла- прибывать по. пол. метра в. час, представляете?! Мы день и ночь вещи таскали. Даже по грудь в воде приходилось. Все же успели. Еще и соседней деревне помогли. И китайских крестьян спасали. Муж награжден именными часами за спасение китайцев во время того наводнения…

— Интересно, — откликнулась Нина, тряхнув своими яркими кудрями.

— Ну вот, — сказала Аграфена Петровна. — Я про-страшное рассказываю, а ей интересно. — И улыбнулась ласково — Впрочем, как же не интересно….

По густой чернильной тьме начальник заставы вместе с моим тезкой, провожали меня к. берегу, где, вызванная с парохода, уже ждала моторная, лодка. Лучи фонаря уходили в туман, как в вату, и стоял вокруг луча призрачный таинственный ореол. Поблескивали подносами лужи, высокая мокрая трава, касаясь, холодила руки.

— В такую погоду нарушителя границы, можно и не заметить, — сказал я.

— Нельзя, — как всегда категорично, заявил начальник заставы.

— Почему?

— Потому что охрана границы — не мертвая схема, потому что мы знаем, как может вести себя нарушитель в такую погоду, потому, наконец, что все местное население — наши помощники.

— А бывало? — Мне показалось, что начальник заставы готов рассказать что-то еще интересное. — Бывало, чтобы… с помощью населения?

— Бывало, — с готовностью отозвался он. — Пришел человек в колхоз на работу устраиваться, а фотография на паспорте вроде бы не похожа. Колхозиники привели на заставу.

— Нарушитель?

— Да. Условный. Проверка была.

— А еще что-нибудь было?

— В газике люди ехали. Спросили у колхозников дорогу, а сами свернули на другую, к границе.

— Ну и…

— Оказалось, просто заблудились… А как-то проверяющий из погранотрада приехал, попросил срочно провести занятия по боевому гранатометанию. А мы в горячке не предупредили об этом наших помощников из местного населения. Только и успели, что выставить оцепление. А потом… Младший сержант Рыбин как раз дежурным по заставе был. Что было потом? — опросил он его.

— Семь минут прошло с первого взрыва, как приехал на заставу грузовик, полный колхозников, — сказал май тезка. — Они решили, что на заставе ЧП и нам помощь требуется…

Берег появился внезапно. Тропа оборвалась, под низким обрывчиком возникла черная, как пропасть, вода и полувытащенная на отмель лодка. Возле лодки стоял Володя с «Батуми» и двое пограничников.

— Не заблудитесь в тумане? — спросил Володю начальник заставы.

— Огни ж видно, — ответил он.

Я присмотрелся, увидел, что ниже по течению туман — вроде как бы светился большими расплывчатыми пятнами.

— Верно-верно, — удовлетворенно сказал начальник заставы. — Плывите, коли так. Гудните с парохода, чтоб мать. — И повернулся ко мне — Счастливой вам дороги. Плывите спокойно.

— Плывите спокойно, — тотчас с обычней для него усмешкой в голосе подхватил тезка. — Не волнуйтесь в дороге. Наше дело правое. Хоть мы и на левом берегу.

Так мы плыли день и ночь, ночь и день. Иногда — в туман или при сложной речной обстановке — стояли на якоре, развернувшись против течения. Мелькали на берегах большие и малые русские села, пристани, базы лесозаготовителей. А однажды на рассвете, выйдя на палубу, я опешил от видения. Передо мной был огромный город с высокой каменной набережной, с многоэтажными домами, с длинными шеренгами портальных кранов.

— Благовещенск! — восхищенно сказал лоцман, как всегда ночевавший в рулевой рубке. — Наша столица!

Я не удивился. На востоке немало городов, которые местные жители именуют столь высоким титулом. Благовещенск — столица Приамурья, Владивосток — столица Приморья, Хабаровск — столица всего Дальнего Востока. А в перспективе намечается еще «стольный город» — столица БАМа Комсомольск-на-А муре.

Я смотрел на Благовещенск и вспоминал одно из первых его описаний, вычитанное из книжки, опубликованной сто лет назад:

«Немного надо умения и красок, чтобы описать внешний вид нового амурского города Благовещенска. Достаточно, если читатель представит себе длинный ряд новых домов (числом 16), вытянутых в прямую линию по прибрежной равнине реки Амура на двухверстном пространстве… Пустыри, залегшие кругом строений, отсутствие малейшего ничтожного деревца, долгая и беспросветная степь справа, слева и позади строений…»

Даже не верилось, что это о Благовещенске. Где автор разглядел «беспросветную степь»? Не было никакой степи. Был красивый город, утопавший в зелени так, что, казалось, он и вырос прямо среди немереных дальневосточных лесов..

«Батуми» долго стоял на середине Амура, потом, оставив баржи на якорях, причалил к каким-то мосткам в затоне. И я, соскучившийся без города горожанин, помчался по улицам. Они ничем не отличались от улиц хорошо знакомых мне среднерусских городов — такие же исхоженные до выбоин тротуары в густой тени деревьев, такие же одно-двухэтажные дома, деревянные или наполовину краснокирпичные, обшитые старыми истрескавшимися досками, с узорчатыми калитками и резными наличниками. Ближе к центру тротуары становились поглаже, дома повыше и, наконец, взметнулись многоэтажные блочные башни.

Вышел я на площадь с памятником В. И. Ленину посередине. Здесь стояло длинное пятиэтажное здание с красным флагом на крыше — обком партии и облисполком. По другую сторону от памятника за дорожками неширокого сквера была набережная Амура. По набережной гуляли люди, мамы катали детишек в колясках; внизу, под широкой каменной лестницей, на отмели, играли ребятишки, лежали полураздетые любители солнечных ванн.

Вправо, если глядеть вверх по Амуру, набережной не видно было конца, слева она упиралась в какое-то большое здание оригинальной архитектуры, с куполами и балконами, нависшими над водой.

— О, это наш драмтеатр, — Сказала одна из мам, у которой я спросил о назначении здания. — Недавно построили. На тысячу мест.

— О! — воскликнул я вслед за ней.

Опа приняла мое восклицание за восхищение.

— Все приезжие, когда видят наш театр, не могут удержаться от превосходных эпитетов.

Но мои эмоции скорее были вызваны, пожалуй, удивлением. Я представил себе зрителей, выходящих во время антракта на балконы и преспокойно разглядывающих… заграницу. Ведь от этого берега до того, что называется, рукой подать. А на том берегу — китайский город Хейхе. Не такой, как Благовещенск, во много раз меньше, но все-таки город с рядами одно-двухэтажных домов, с фабричными трубами, с неизменными рядами плакатов, исписанных иероглифами.

На этой же площади я нашел небольшой памятник Ф. Н. Мухину — первому председателю Благовещенского горисполкома, расстрелянному белогвардейцами в 1919 году. Затем пошел по первой понравившейся мне улице, разглядывая дома. И вышел к другому памятнику, сооруженному в честь воинов-амурцев, павших в Великую Отечественную войну. Дорожка, огороженная рядами бетонных плит, врытых наклонно и напоминающих надолбы, вела к мемориальной стене. Я ходил вдоль этой стены, читал горестные надписи и думал о том, что нет города на великой Руси, где не было бы такого вот пути от памятника к памятнику. И самый протоптанный из них — от памятников гражданской войны к памятникам Отечественной.

А потом, что всегда случается с человеком, много бегающим по городу, я начал искать глазами вывески. Наконец, нашел нужную: «Ресторан «Амур»». Облюбовал уютный столик у окна, сел и стал ждать. Официантки сновали кругами, как водовороты на Амуре, исчезали надолго, выныривали из каких-то замаскированных простенков, что-то куда-то несли, но, увы, не мне. Оглядевшись, я увидел, что скучаю не один: за соседним столиком сидела женщина с маленьким сынишкой. Я задал ей один вопрос, другой, и мы разговорились. Женщина оказалась приезжей из города Свободного. Я принялся расспрашивать ее о городе, о людях. И в конце этой милой беседы записал в блокнот одну заинтересовавшую меня фразу: «Клуб трех сестер».

Поскольку рассказ мой по возможности хронологический, то я не буду сейчас говорить о том, как познакомился с членами «Клуба трех сестер». Это было после. А в тот раз, покинув ресторан, я отправился в горисполком, чтобы, так сказать, из первых рук получить информацию о городе и чтобы обеспечить себе спокойную гостиничную жизнь. (Как ни странно, а даже на такой окраине устроиться в гостиницу из-за обилия приезжих было не просто.)

Вскоре с одним местным старожилом — работником горисполкома, согласившимся показать город, — мы шагали по улицам Благовещенска. Дорогой он рассказывал мне, что жителей здесь не меньше ста тридцати тысяч, что есть в городе сельскохозяйственный, педагогический, медицинский институты и тринадцать средних учебных заведений, что работают в Благовещенске крупные заводы — «Амурский металлист», «Амурэлектроприбор», фабрики — мебельная, швейная, кондитерская и прочие, что после спорта самое массовое увлечение горожан — художественная самодеятельность (в смотрах участвуют до пяти тысяч самодеятельных артистов), наконец, что есть в Благовещенске астрономическая широтная станция, каких на весь мир наберется не больше пяти или шести. В Советском Союзе таких станций две, вторая находится в узбекском городе Китабе. Занимаются они тем, что измеряют качание нашей планеты. Многие думают, что Земля крутится подобно раз и навсегда заведенному волчку. А она при этом еще и покачивается, смещая полюсы и доставляя немало хлопот астрономам, картографам и прочим соответствующим специалистам…

Затем мы вышли на известную мне площадь с памятником Владимиру Ильичу Ленину посредине, и мой гид, широко поведя рукой, сказал, что не так уж давно на это месте сваливали лее, доставляемый по реке. Теперь это центр города.

Потом мы очутились… в лесу. Это был не лес, а парк, но его размеры — 22 гектара — и густота создавали полное впечатление настоящего дальневосточного леса. Были тут сосны, осины, дубы, клены, липы, ивы, лиственницы, грецкий орех, яблони и дерево со странным названием «рязань». Наконец, увидели то, что искали, — черную березу. Рядом с известной белоствольной она выглядела золушкой, хотя не уступала ей толщиной и высотой. Черная кора, черная береста и черная в разрубе древесина. Говорят, берез на земле больше ста видов, а белая и черная как бы открывают и замыкают парад расцветок этой типичной представительницы северного полушария.

К нам подошел худощавый спортивного вида человек в синей тенниске и представился заместителем директора детского стадиона. Он показал рукой в сторону, и я увидел за деревьями высоки и забор. Словно торопясь куда-то, тут же принялся рассказывать:

И парк, и стадион — единый оздоровительный комплекс для благовещенских ребятишек. Трибуны на девять тысяч мест, резинобитумные дорожки, футбольная школа и школа хоккеистов… Наш каток — самый лучший…

Я подумал, что он по меньшей мере пристрастен. Но оказалось, что все так и есть. Вода тут такая особенная или есть еще нечто-невыясненное, только даже взрослые спортсмены уверяют, будто на катке детского стадиона коньки сами бегают. Что касается славы благовещенских спортсменов, то как ей не быть, если здесь трое из каждых пяти школьников постоянно занимаются спортом, посещают спортклубы, спортплощадки, спортсекции.

Потом время моего гида кончилось, и он отправился к своим нескончаемым делам. А я, как всякий приезжий, не знающий города, пошел в музей.

Если путешествие можно сравнить с прогулкой по горизонтали, то посещение музея — это взгляд в четвертое измерение. Отсюда особенно хорошо виден исторический разрез. И то, насколько глубоко и ясно он виден, зависит от трудолюбия и умения работников музея.

История Благовещенска, как и большинства населенных пунктов этого края, берет начало с первого великого сплава по Амуру в 1854 году. Уже тогда плывшие на плотах переселенцы приглядывали места для обживания.

Заселение Приамурья происходило без каких-либо конфликтов. Дипломаты быстро договорились о разграничении сфер влияния между Россией и Китаем. В 1858 году были подписаны Айгунский и Тяньцзиньский договоры о проведении границы по Амуру, как сказано, «по общему согласию, ради большой, вечной, взаимной дружбы двух государств, для пользы их подданных». В 1860 году Пекинский договор подтвердил ранее достигнутые соглашения и определил границу по реке Уссури, снова подчеркнув, что после установления пограничных знаков граничная линия навеки не должна быть изменяема.

И пошла, заторопилась история освоения этого пустынного края.

По свидетельству немецкого путешественника А. Мичи, на всей огромной территории Приамурья в то время жило не больше 15 тысяч аборигенов — орочон, дауров, гольдов, гиляков… Русское правительство объявило этот край открытым для всех. В соответствующем законе так и говорилось: «В сих областях дозволяется селиться всем вообще желающим как русским, так и иностранцам».

Теперь мы вправе задать себе вопрос: почему же ехали сюда только русские, да украинцы, да белорусы? Почему не переселялись китайцы, которым было вроде бы ближе? Ответ простой: потому что и на правом берегу, ставшем после разграничения китайским, места были столь же огромны и пустынны и местным жителям и редким приезжим не имело никакого смысла перебираться на русский, северный берег Амура.

Переселенцам, приезжавшим в Приамурье, давались большие по тогдашним временам льготы: сотня десятин земли на семью, освобождение на десять лет от рекрутской повинности и подушной подати. Неофициально объявлялась даже свобода вероисповеданий. И потянулись на восток свободолюбивые мечтатели, упрямые фанатики — забайкальские староверы, сибирские молокане и духоборы, самарские да тамбовские субботники, баптисты, прочие сектанты. Потянулись безземельные мужики, искатели лучшей доли.

В одной из книг о Приамурье, которых немало появилось во второй половине прошлого века, некий Ф. Волгин писал: «…все тягости, всю кручину Великая Русь оставит на рубеже за Уралом, а в Сибирь понесет с собой бодрящую веру в свои силы и крепкую надежду осесть, наконец, на излюбленной земле по всей своей воле… И кто знает, может быть недалеко то время, когда, воскресив в своей памяти славное прошлое предков, народ пробудится от своего векового сна и… направит свои помолодевшие силы, чтобы нагнать обогнавший его на несколько сот лет Запад?!»

Пройдет совсем немного времени, и свободолюбие амурцев сыграет немалую роль в открытом бою за свободу.

Административная карьера Благовещенска была стремительной. В 1856 году основывается Усть-Зейский пост. Через год — это уже станица, а еще через год — город, центр Амурской области. В 1866-м открывается народное училище и создается лечебно благотворительное общество.

Вскоре выяснилось, что земли новой российской области содержат золото. Известно, что уже в 1869 году амурские прииски дали пятьдесят пудов золота. Росло население и росла численность местного пролетариата. 1894 год ознаменован первой забастовкой приисковых рабочих.

Волны переселенцев катились на восток. Сдерживало их только одно — бездорожье. Тогда было предпринято строительство невиданной по протяженности не только для России, но и для всего мира Транссибирской магистрали. За тринадцать лет, с 1891 по 1904 год, железная дорога пролегла от Челябинска до Владивостока. На конечном участке она прошла на Владивосток прямиком через Маньчжурию.

А в Приамурье еще в начале этого века строилась «колесуха» от Благовещенска до Хабаровска. Не нынешнее шоссе, а просто грунтовая дорога на насыпи, которая в распутицу утопала в грязи не меньше всех прочих грунтовок. Проектирование железной дороги в Приамурье началось в 1906 году. Согласно высочайшему «наставлению для изыскателей», она должна была проходить не ближе шестнадцати и не дальше ста двадцати восьми километров от Амура.

Амурскую дорогу строили пятьдесят тысяч человек. Этот, прямо скажем, подвиг строителей отражен в Благовещенском музее многими экспонатами. На старых фотографиях — чиновники да инженеры в форменных фуражках, в шинелях с пуговицами в два ряда, их жены, укутанные в меха, надсмотрщики с усами и шашками, политкаторжане с кандалами от пояса до щиколоток ног. Дорога эта — на костях. Братскими могилами можно бы выстолбить ее вместо верстовых столбов. Как сообщают выставленные в музее поминальные доски, собранные из местных церквей, на дороге умер едва ли не каждый десятый строитель. И все же поминальные доски, эти необычные свидетельства людского горя, выглядят довольно оптимистично. Они в траурных рамках, но с картинками-пейзажами. И с подписями, достойными сильных люден: «Пусть будет легка вам земля, для культуры которой вы положили все свои силы и отдали жизнь. Пусть дольше хранится память о вас среди благодарных амурцев за то, что работой своей вы приблизили к центру России богатый далекий Восток».

Переселенцы ехали на Амур все в большем числе. За сорок лет, с 1860 до 1900 года, в Амурскую область переселилось сорок восемь тысяч крестьян. А в 1915 году население области составило уже свыше трехсот двадцати тысяч человек.

А еще через несколько лет здесь, в Приамурье, случилось то, что многих буржуазных политиканов заставило развести руками: чудо да и только! Это «чудо» стоит того, чтобы о нем рассказать подробнее.

Советская власть на Амуре была провозглашена в январе 1918 года. Не прошло и полутора месяцев, как контрреволюция, подняв мятеж, захватила Благовещенск. Небольшая группа красноармейцев отошла в деревню Астрахановку и там уже через несколько дней превратилась в многотысячную армию. Вчерашние рабочие и крестьяне ринулись на штурм Благовещенска с энтузиазмом подлинных воинов. Город был снова освобожден.

Эта возникшая вдруг, «из ничего» самодеятельная армия была как репетиция перед тем, что предстояло. Она добавила веры немногочисленным тогда дальневосточным большевикам, она могла послужить предупреждением белогвардейцам и оккупантам. Но контрреволюция во все времена отличалась слепотой. Она не видит, не желает видеть объективного хода истории.

В 1918 году Дальний Восток кольцом охватывали банды Семенова, Орлова, Глебова, Калмыкова. В апреле началась иностранная интервенция. Так называемая «союзническая экспедиция» насчитывала десять тысяч японцев, шесть тысяч китайцев, три тысячи американцев, две тысячи англичан и французов. В мае бело-чехи захватили узловые станции на Транссибирской железнодорожной магистрали. В сентябре японцы ворвались в последний оплот советской власти — город Зею. Черная ночь реакции опустилась на весь Дальний Восток.

Казалось бы, всё — революция подавлена и не осталось никаких надежд на организованную борьбу с разгулом белого террора.

Но случилось непредвиденное для белогвардейцев и оккупантов: загнанные в тайгу разрозненные группы красногвардейцев начали расти. К 1919 году уже активно действовали десятки крупных партизанских отрядов. Отряды сплачивались в партизанские армии.

Целый год длилась тяжелая народная война. Она завершилась освобождением Благовещенска и Хабаровска и образованием в Приамурье так называемого «Красного острова». Интервенты вынуждены были уйти. Только японцы выжидали, прикрывшись лицемерным заявлением о нейтралитете. В апреле 1920 года они отбросили эту маску, вновь захватили Хабаровск и многие другие города Приамурья и Приморья. Остался «Красный остров» с центром в Благовещенске один посреди океана зверствующих интервентов и белогвардейцев.

Это был настоящий революционный подвиг амурчан. В неприспособленных, кое-как переоборудованных мастерских рабочие делали патроны, винтовки, ручные гранаты, женщины шили обмундирование, не требуя за эту работу никакой платы.

Так в боях и труде прошло лето, — героическое лето 1920 года, достойное высочайшего эпоса и еще должным образом не воспетое нашими писателями и поэтами. К осени «Красный остров» был уже готов бросить вызов огромной, хорошо оснащенной армии атамана Семенова, хозяйничавшего в Забайкалье. В октябре революционная армия начала наступление и в два дня, как тогда говорили, выбила «читинскую пробку», отделявшую «Красный остров» от уже освобожденных районов Советской России. Началась активная борьба за Дальний Восток, — борьба, завершившаяся знаменитыми Волочаевскими днями и освобождением «самого дальнего» города — Владивостока…

Я рассматривал в музее экспонаты той героической эпохи и думал о странной забывчивости реакционеров всех мастей. И поныне они тешат себя надеждами, что стоит только с помощью иностранной интервенции и белого террора уничтожить ядро народного восстания и оккупировать территорию, как с революцией будет покончено. История революционного движения в Приамурье служит наглядным примером тщетности этих надежд.

Вот к каким большим обобщениям можно прийти, если не торопиться в музейных залах…

Известно, что жизнь современных городов в первую очередь определяют промышленные предприятия. Но экономическая, индустриальная сторона географии — это как водоворот: попав в нее, утонешь в бесконечности проблем. Каждая из проблем заслуживает книги. Но сколько для этого нужно времени?!

В Благовещенске я побывал лишь на одном предприятии — на судоверфи. Местные справочники чаще упоминают о таких отраслях промышленности Благовещенска, как машиностроительная, электротехническая, деревообрабатывающая, судоремонтная. Но горожане гордятся и судостроением. И, как я убедился, не без основания.

На судоверфи мне показали макеты морского сейнера и морского буксира, выпускаемые предприятием. А потом я ходил по огромным грохочущим цехам. В корму один другому высились корпуса будущих судов, поблескивающие синей окалиной, исчерченные мелками, разрисованные понятными только судостроителям знаками и цифрами. За воротами цеха под ярким солнцем корпуса стояли уже подкрашенными, с надстройками, с тонкой кокетливой ватерлинией по бортам.

Суда, стоявшие у воды, были, на мой взгляд, совсем готовы, и я спросил у сопровождавшего меня инженера, когда будет их спуск. Он улыбнулся. Судостроитель, он хорошо знал, как интересен спуск судна на воду. Но улыбнулся не обнадеживающе, а скорее виновато.

— Ведь мы их тихонько спускаем, лебедками, — сказал он. — Так что ничего эффектного нет.

Оказалось, что и многое другое делается здесь по-современному и, с точки зрения человека с фотоаппаратом, не эффектно. Швартовые испытания, к примеру, проводятся прямо на стапеле, что считается передовым методом. Да и ходовые испытания, о чем совсем уж странно слышать, тоже проводятся до спуска судна на воду. Что поделать, современное производство не рассчитывает на зрителя, которому лишь бы покрасивее, оно считается только с одним требованием: как побыстрее да покачественнее.

Должно быть, мне в утешение инженер принялся горячо рассказывать о своей верфи, которая начинала с 1886 года как чугунолитейный завод. Потом на заводе начали ремонтировать пароходы. И только с 1931 года предприятие переключилось на судостроение. Сейчас десятки судов ежегодно уходят отсюда вниз по Амуру, навстречу штилям и штормам самого большого океана.

Верфь непрерывно растет, строятся новые эллинги, поточные линии. Поточно-позиционный метод строительства судов стал здесь основным. От первого листа до спуска судна на воду проходит меньше двух месяцев. А поскольку на линии одновременно стоит много корпусов, то и получается, что неизбежного при спуске судов традиционного шампанского в Амур стекает немало. Правда, такого рода промышленные отходы пока что не вызывают возражений у ревнителей чистоты амурских вод.

После верфи мне захотелось поближе к тем судам, которые уже ходят. Отправился на пристань, увидел готовую к отплытию «Ракету». И затосковала душа путешественника.

— Далеко собрались? — спросил я у капитана.

— Тут, близко.

— Возьмите меня с собой…

Над дебаркадером плыл полонез Огинского, переполнял душу нежностью. Я стоял в раскрытых дверях рубки и наблюдал за пограничником, проверявшим документы у пассажиров, проходивших на посадку. Пограничник на границе — дело обычное, и на него почти никто не смотрел. А он поднимал глаза на всех по очереди. Когда проходила симпатичная девушка, пограничник задержи-нал взгляд и улыбался, и тотчас, устыдившись этого своего небольшого злоупотребления служебным положением, начинал более внимательно изучать фотографии на документах.

Наконец «Ракета» отвалила, стремительное течение подхватило ее, полонез Огинского быстро затих вдали, заглох в шуме встречного ветра. Промелькнули слева краны порта, вход в затон, широченный разлив Зеи, впадавшей в этом месте в Амур. Справа поползли низкие острова, за ними показались домики китайского селения Чанфатунь.

Ровно гудя двигателями, «Ракета» понеслась через широкий Напи-Курганский рейд. И вдруг капитан схватил бинокль, высунулся из рубки, разглядывая что-то на правом берегу.

— Китайские катера!

— Где?

— Вон там, на косе.

— Что они?

— Поди угадай. Вот недавно было: идем мимо Суньхэ — поселок такой у них в пятнадцати километрах выше Благовещенска, — идем, значит, а навстречу два катеришка. Один — в стороне, другой — прямо по курсу. Дает отмашку, а не отворачивает. Мы к своему берегу жмемся, метров на пятьсот ушли от фарватера — все равно лезет. Мы-то вначале думали, что китаец просто спутал правое с левым, а он проскочил метрах в трех от борта, развернулся и пошел следом. Значит, знал, что делал… А в другой раз — пароход. Дает отмашку, отворачивает, как полагается. А в последний момент из-под кормы выскакивает катеришко — и навстречу. Резанули б крыльями, только бы пузыри остались. Но ведь знают: все сделаем, а не резанем. Как увильнули тогда, сам не понимаю. А они стоят на борту, ухмыляются…

— А когда наши пограничные бронекатера идут по Амуру, к ним тоже лезут? — поинтересовался я.

— Бронекатеров боятся. У них волна знаешь какая?! Враз опрокинет…

«Ракета» летела по широкому Амуру мимо нашего Гродеково, мимо китайского Цялуньшаня. Напротив нашего села Красного — низкие длинные крыши домов, высокая пограничная вышка, обычные красные пятна плакатов с белыми иероглифами.

— Айгунь!

— Тот самый?

— Тот самый, где был заключен Айгуньский договор о вечной и неизменной границе по Амуру…

И перекинулся разговор на воспоминания о тех временах, когда всем верилось, что очень скоро граница эта останется только на географической карте. Потому что какая может быть граница между народами-братьями?!

Было: после долгих непрерывных дождей реки вышли из берегов и отрезали на острове сотни китайцев. Вода быстро поднималась. Еще немного — и последнее прибежище людей оказалось бы затопленным. Их спасли советские речники. В кромешной тьме, на пронизывающем ветру несколько часов подряд они перевозили спасенных в безопасное место…

Было: в провинции Хэйлуцзян начались таежные пожары. Остановить их у китайцев не хватило сил. Селения оказались островами среди моря огня. И тогда китайцы обратились за помощью к единственным людям, кто мог помочь, — к русским. Советские самолеты и вертолеты несколько недель работали в исключительно сложных условиях горно-таежной местности. А потом, как сообщали газеты, в городе Хума состоялся многолюдный митинг, вылившийся в яркую демонстрацию советско-китайской дружбы…

Были совместные надежды и совместные работы. Амур в то время не разъединял, а соединял народы. И работал Объединенный советско-китайский ученый совет по проблеме Амура. В 1955–1958 годах проведены две — Амурская и Хэйлуцзянская — комплексные экспедиции. Они отмечали слабую заселенность китайской части бассейна Амура и огромные, свыше десяти миллионов гектаров, массивы целинных земель. Экспедиции писали в своих отчетах об острейшей необходимости принимать срочные совместные меры по борьбе с наводнениями, которые на Амуре случаются каждый год, а каждые десять лет — катастрофические. Материалы экспедиций дали возможность разработать схему размещения Амурских ГЭС. Первую из них — Амазарскую — предполагалось построить в гранитном ущелье в сорока километрах от слияния Шилки и Аргуни. Плотина высотой больше ста метров остановила бы паводки и позволила бы построить электростанцию мощностью свыше миллиона киловатт. Затем шли Джалиндская, Кузнецовская, Сухотинская, Благовещенская, Хинганская гидроэлектростанции. Светлые перспективы вырисовывались перед всем Приамурьем, советским и китайским.

И много еще чего было доброго. Не оправившись после разорительной войны, мы отрывали от себя последнее и передавали китайским братьям, понимая, что им тоже трудно-. Передавали хлеб, везли машины и оборудование для строящихся китайских заводов…

Теперь думаешь порой о горечи воспоминаний, когда все в прошлом. Но народы не могут не жить будущим. И какая бы непогода ни бушевала в настоящем, все равно- рано или поздно развиднеется. И тогда мы скажем: было доброжелательство и будет. Как бы кто бы ни хотел обратного. Добрососедство — не политика, не корыстное пожелание. Это — магистральный путь истории. Так будет. Потому что иначе не может быть…

В один из моих благовещенских дней я зашел пообедать в ресторан «Амур» и вспомнил первую здешнюю мою собеседницу, рассказавшую о «Клубе трех сестер». И тогда же рейсовым автобусом отправился в город Свободный. До него от Благовещенска было не дальше, чем от Москвы до Тулы или Рязани, что по дальневосточным масштабам — совсем рядом.

В Свободном первым делом пошел в горком партии.

— «Клуб трех сестер»? Конечно, знаю, — ответила мне еще молодая и очень энергичная женщина, представившаяся Ириной Павловной. — Мне как раз в ту сторону идти, могу показать.

Дорогой она рассказала о городе. Свободный родился не Свободным. Первые пять лет своего существования он звался Алексеевском, в честь царского наследника. Переименованный в 1917 году в город Свободный, он сразу же проявил свой непокорный характер. По рассказу Ирины Павловны выходило, что эту непокорность ничуть не меньше мужчин проявляли Свободненские женщины. Они организовали женсоветы и всполошили всю округу показательным судом над мужем, избившим свою жену. В 1922 году провели первую свободненскую конференцию работниц и крестьянок.

Ирина Павловна рассказывала, что местные женщины были активны во все пятилетки, что им принадлежит важнейшая рель в превращении города в крупный индустриальный и культурный центр на востоке страны. Сейчас в Свободном работают заводы «Автозапчасть», литейно-механический, вагоноремонтный. А в будущем!..

Чуть позже я узнал, что Ирина Павловна не одинока в восторженных оценках исключительного будущего Свободного. У этих восторгов есть все основания. Неподалеку найдены крупные запасы угля и магнетитовых руд. А если еще учесть близость Зейской ГЭС, то не исключено, что именно здесь начнется создание дальневосточной металлургической базы. И загремит тогда слава Свободного, может, наравне с Магнитогорском, Кузнецком и другими центрами социалистической индустрии…

Я думал, что «Клуб трех сестер» — это всего лишь название женского кружка вроде распространенных «Подружек», «Амурчанок», «Москвичек». Рассчитывал увидеть его при каком-нибудь Доме культуры. По оказалось, что никакого официального оформленного клуба нет, а есть небольшой одноэтажный домик, спрятавшийся в зелени сада, и живут в нем три пенсионерки, три сестры Куклины — Авиа, Татьяна, Лидия.

Ирина Павловна уверенно, как у себя дома, толкнула калитку, потрепала залившуюся лаем маленькую собачонку по кличке Амур, крикнула по-хозяйски:

— Васильевны! Гостей встречайте!

Одна за другой на крыльцо вышли три пожилые женщины, бодрые и жизнерадостные. Только старшая, Анна, все вскидывала голову, прислушивалась, как это делают люди со слабым зрением. Снова отчаянно залаял Амур, кинулся к калитке. Татьяна Васильевна посмотрела поверх кустов.

— Пионеры пришли. — И прикрикнула — Амур! Ну как тебе не стыдно! Ведь это гости!

Собачонка словно только этого и ждала, отбежала от калитки, уселась у крыльца, помахивая хвостом.

— Проходите, детки, не бойтесь, она не кусается.

Четыре пионерки в аккуратно выглаженных красных галстуках встали перед крыльцом, на котором рядышком сидели три сестры.

— Что вам, детки?

— Вот… пришли…

— Ну, Васильевны, давайте рассказывать, — сказала Татьяна.

О чем рассказывать, никто не спросил. Все знали: к сестрам Куклиным пионеры ходят затем, чтобы порасспросить о жизни, о прошлом родного города.

Сестры называют себя коренными амурчанками. Здесь родились их мать, их бабушки, которые были в числе первых поселенцев, основавших на этом берегу Зеи село Суражевку в 1901 году. Старшая сестра, Анна, еще до революции училась в Москве, в Строгановском училище, а потом работала здесь, в Свободном, художником-оформителем и учительницей рисования. Средняя, Татьяна, до пенсии работала библиотекарем. Младшая, Лидия, работала в прокуратуре.

Выросли, разъехались по стране дети. Купили Куклины небольшой домик и зажили общей кухней, достаточно материально обеспеченные, без забот, без обязанностей.

Но можно ли жить без обязанностей?

Анна Васильевна по-прежнему все свое время отдает искусству. Поскольку стала плохо видеть, занялась лепкой. Создала бюст В. И. Ленина и подарила его соседней школе. Точно так же разошлись по школам скульптурные портреты героев гражданской войны на Дальнем Востоке, космонавтов.

— Детишкам это нужнее, — говорит она.

Татьяна Васильевна по-прежнему каждый день ходит в свою библиотеку, как на работу, помогает молодым библиотекарям. Опа же — член Общества по распространению политических и научных знаний.

— Общественную работу разве назовешь работой? Это для меня радость.

Лидия Васильевна никак не может без своей прокуратуры. В ее служебном удостоверении сказано: «Общественный помощник прокурора Свободненского района»…

Ирина Павловна оглянулась на меня, сказала восторженно:

— А, что я вам говорила? Все наши амурчанки такие общественно активные.

— Почему этот дом трех сестер называют клубом? — спросил я.

— Женщины так назвали. Тут по любому вопросу можно посоветоваться. А если еще учесть, что сестры — отменные цветоводы, хорошие хозяйки, просто добрейшие женщины, так считайте, что и нет вопросов, с которыми сюда нельзя было бы прийти. Вот и получается — клуб нашей Свободненской интеллигенции…

— Но ведь «клуб» подразумевает коллективное общение.

— А вы подождите до вечера, тут такой девичник соберется!..

До вечера ждать не пришлось. Вскоре Амур снова бросился к калитке, и я увидел высокую красивую женщину, представившуюся режиссером местного народного театра. Затем пришли учительница, торговый работник, две художницы, и прочие, и прочие… Самой старшей было за семьдесят, самой младшей — чуть больше двадцати. Но возрастная разница никого не смущала. Женщины разговаривали, рассматривали цветники под окнами, нюхая подряд георгины, флоксы, дельфиниумы, портулемы, разговаривали о каких-то своих делах. А потом вытащили во двор большой обеденный стол, поставили самовар, и… потекла беседа.

А когда у женщин начинается задушевная беседа, то мужчинам при этом делать нечего. И я ушел из маленького домика сестер Куклиных, оглядываясь на пестрый цветник у забора, из-за которого уже слышалась задумчивая песня: «Прощай, любимый город… Пусть нам подпоет седой молодой капитан…» Ушел, удившись общности между людьми, столь разнящимися по возрасту. Хотя удивляться было нечему: всех их, и молодых, и пожилых, объединяло одно — жизнь, то, что мы привычно называем нашей советской действительностью, которая, если быть в пей активным, излечивает от возрастной апатии и даже стариков делает молодыми…

Не вечерам я ходил на благовещенскую набережную глядеть на мотыльков. Издали это походило на снегопад. Мириады белых точек беспорядочно и быстро метались в лучах света. Живые огоньки сталкивались друг с другом, отскакивали, оставляя за собой белый след. И падали, падали в темную воду, устилали ее поверхность крыльями-лепестками.

Благовещенцы толпами стояли у парапета, смотрели на этот безмолвный исступленный хоровод жизни, перебрасывались репликами.

— Пятиминутки. Теперь их самая пора.

— Неужели всего пять минут летают?

— Пять минут, а успевают сделать самое главное в жизни!

— Зачем?

— Чтобы продолжить род.

— Зачем?

Разговоры эти вызывали грусть. Но думал я не о малости мотыльковой жизни, а о мимолетности моих дорожных впечатлений. Позади была тысяча километров интереснейшей дороги, на каждом повороте которой. хотелось остановиться и смотреть, смотреть. А мои наблюдения получались словно бы на бету, и многое из того, что хотелось увидеть, и узнать, оставалось в стороне. Я делал многочисленные записи и злился на себя: вся огромность этого края, именуемого Приамурьем, никак не укладывалась в мои блокноты. В одном только Благовещенске было столько интересного, что требовались не просто блокноты — тома, чтобы все написать. А для такой большой работы нужно было жить тут и жить и никуда не уезжать. Но долгая жизнь на одном месте таила бы в себе другую опасность — привыкнуть, остыть, не познать радости и необычности первых встреч.

Тогда я стал искать емкие слова, которыми можно было бы, как говорится, объять необъятное, в стихах. По прошлым своим путешествиям я знал, как помогают стихи выразить то, что не дается прозе. И на этот раз испытанный метод выручил, хотя и не так, как я рассчитывал. Он не помог мне, а лишь утешил. Однажды, раскрыв томик стихов дальневосточного поэта Петра Комарова, и прочел буквально следующее: «Только в песне да в сказке уместится Приамурье мое». И я подумал: поскольку мои дорожные записи не являлись ни сказками, ми песнями, то естественна их фрагментарность и неполность. Пусть на меня не посетует требовательный читатель, но я тоже, как сказал молдавский поэт Андрен Лунан, «…познать стремился ту страну, и шел вслед легенде незнакомой, но, не сумев постичь всю глубину, из саги я свежинку взял одну, чтобы сберечь и донести до дома».

Право же, снежинка — это не мало. Эта та часть, по которой можно познать целое…

Видно, не одного меня быстротечность мотыльковой жизни наводила на раздумья. Люди, собиравшиеся на набережной, были разговорчивы и общительны.

И я тоже заговаривал с людьми у края набережной. И однажды познакомился с Леонидом Владимировичем, жителем приамурского села Новопетровки, одним из руководителей расположенного там колхоза «Родина». Он-то и сократил мои благовещенские дни.

Уже на следующее утро мы на колхозном «газике» пересекли Вею на большом пароме и помчались по пологим увалам Зейско-Буреинской равнины. Небо, точно устав от долгой хмари, теперь синело до горизонта, кокетливо окаймленного прозрачными кружевами облаков. Теплый ветер бил в лицо. (Впрочем, он тут всегда теплый, даже в дождь.) Проплывали мимо светлые рощицы на вершинах пологих холмов, заставляли верить «отпискам» землепроходцев, сообщавшим о том, как три с лишним века назад умилялись казаки, увидев здесь вместо надоевших угрюмых елей да лиственниц прямо-таки среднерусские пейзажи со светлыми далями, с березовым дымом прозрачных перелесков.

Над зеленью кукурузы там и тут белыми прямоугольниками словно бы висели животноводческие фермы. Валки скошенного хлеба ярко желтели на солнце. Темными плотными зарослями за обочинами дороги стояла соя — главная здешняя культура.

— День-то, а? Успеть бы! — всю дорогу волновался мой спутник. И который уже раз говорил, что лето нынче сырое, что урожай удался хороший, а вот убирать дожди не дают.

Мы ехали через то место Приамурья, что в народе зовется «Гнилым углом».

При первом взгляде на карту Амурской области бросается в глаза зеленый клин Зейско-Буреинской равнины, огороженной с юга и запада вставшим за Амуром хребтом Малого Хингана, с востока — хребтом Турана, с севера — обширным Амурско-Зейским плато. Клин этот с его пойменными и черноземовидными почвами — уникальное место всего Дальневосточья. И если Амурскую область называют житницей Дальнего Востока (здесь сосредоточено почти восемьдесят процентов всех дальневосточных посевов пшеницы и три четверти посевов сои в нашей стране), так прежде всего благодаря этому зажатому среди гор уголку. Недаром здесь так охотно останавливались переселенцы, называя новые свои поселения именами родных мест, покинутых в России и на Украине. И поныне на просторах Зейско-Буреинской равнины стоят села с необычайными названиями — Ромны, Каховка, Екатеринославка, Тамбовка…

— Везде сухота, а у нас дождь, — говорил Леонид Владимирович. — Оттого и зовется гнилым. А углом — потому, что Амур тут поворачивает.

Но я заметил, что в название это никто не вкладывает плохого смысла. Недаром здешние земли распаханы до гектара.

За большим районным селом Тамбовкой дорога свернула вправо и стрелой ушла к ровному горизонту, где во влажном мареве далей маячил другой райцентр — Константиновка. А нам надо было еще дальше, в село, основанное одновременно с Благовещенском, — Новопетровку.

Вскоре вдоль дороги потянулись живописные длинные озера. Одно из них Леонид Владимирович оглядел заинтересованно.

— Тут где-то лотос…

Лотос! Кто не наслышан о лотосе с его полуметровыми листьями и бело-розовыми цветами, похожими на чаши, наполненные медом?! У цветов пряный аромат. Но их не только нюхают, а кое-где и едят. Семена лотоса издревле у народов Востока считаются самым дорогим деликатесом. Лотос — лекарственное растение, но, как это часто бывает в растительном мире, в некоторых его частях содержится и яд.

Но пожалуй, самое удивительное то, что это «украшение тропиков», это типичное растение Индии, Японии, Шри Ланки, Филиппин как-то умудряется жить здесь, у границы вечной мерзлоты.

Впрочем, это, наверное, больше относится к особенностям не лотоса, а Приамурья. Грецкий орех, например, растет на Кавказе, о Крыму, Средиземноморье, а его родной брат — маньчжурский орех отлично чувствует себя в Приамурье. И хоть известно, почему но (потому что их общий предок — серый орех когда-то занимал всю Сибирь), все же трудно удержаться от удивления по поводу такого необычного родства. У амурского бархата родня — на острове Тайвань и полуострове Малакка, близ Сингапура. Родина шведского кизильника — Скандинавия, а канадского — Северная Америка. Здесь же они растут рядом. Брат местного тиса остроконечного проживает на склонах Кавказа и Карпат… Эти уникальные комплексы растительности, не известные в других местах планеты, — одно из удивительнейших явлений Приамурья и одна из его загадок.

Лотос! Мог ли я удержаться и не взглянуть на этот «символ солнца», как называют его в Египте, на этого «князя цветов», как величают его в Индии? Мог ли не пожелать погладить холодные восковые листья и, может быть, заложить в записную книжку хоть один розовый лепесток его чудесных цветов?

— Где же он, лотос?

— Тут был, — растерянно проговорил Леонид Владимирович.

И добавил, словно оправдываясь:

— Возле дороги же, люди едут — рвут. На Бородинском озере должен остаться.

— Может, покажете?

Но светило редкое в то лето солнце, и колхозному руководителю было не до лотоса. В селе Войково я сошел и отправился сам разыскивать озеро Бородинское. Возле сельмага остановил встречного мальчишку:

— Покажи, как пройти к озеру.

Мой новый знакомый — пятиклассник Ваня, уверенный и спокойный, деловито зашагал по полевой дороге, напутствуя меня с важностью заправского проводника:

— Не сюда. Во-он по той дороге надо, что на горку.

— Чем ты занят, Ваня? — поинтересовался я.

— Ничем, — серьезно ответил он.

— Что вообще любишь делать?

— В футбол играть.

— В школе учишься?

— Так это зимой.

— А кроме футбола что любишь?

— Не знаю.

— Может, рыбалку? — подсказал я.

— Ну!

— А книжки читать?

_ Ну. Про спорт. И еще про этих… про шпионов.

— А про лотос ты знаешь?

— Ну! Листья у него широкие и цветы во-от такие розовые. Дома в воде долго стоят.

— А знаешь, откуда взялся лотос?

И я начал рассказывать слышанную где-то сказку о том, как звезда по ночам купалась в лесном озере. Нравилось это ивам серебристым, камышам шумливым, мотылькам ночным. Но утром пропадала звезда. Как удержать ее в озере? И придумала старая береза: попросила мороз, когда звезда окунется, сковать льдом воду. Так и остался в плену небесный цветок. И расцвел прекрасным лотосом…

— А дальше? — заинтересованно спросил Ваня.

— А дальше — все. Лотос, брат, мало что красив, он еще и погоду предсказывает — перед дождем складывает лепестки…

Шли, болтали и не заметили, как оказались возле низкого берега. Ивняки висели над водой, камыши стояли частыми островами.

— Где же лотос?

— А вон там.

Под камышовой стеной противоположного берега темнела тоненькая полоска лежавших на воде листьев. Я шагнул в высокую траву и вспомнил почему-то странную молитву женьшеньщика: «Панцуй! Не уходи! Я пришел к тебе с чистым сердцем и душой, освободившейся от греха…»

Под ногами забулькала болотина, и воздух зазудел от комариных орд.

Нас хватило метров на двадцать из двухсот, отделявших камыши от тропы. Через минуту мы очутились на исходных позициях, кое-как отмахались от комаров, отдышались.

— Так не пройдете, — сказал Ваня, оглядывая мои мокрые ботинки.

— Разуваться, что ли?

— Раздеваться надо. Там воды по пояс.

Я ушел, не в силах вынести даже мысли о путешествии нагишом через это комариное болото. Единственным утешением было сознание, что и другим, тем, кто попытается добраться до лотоса, будет не легче, и, стало быть, есть надежда, что хоть тут, в стороне от дороги, под защитой несчетных полчищ комаров и малопроходимых болот сохранится приамурский экзотический цветок…

Вечером я добрался до Новопетровки, разыскал Леонида Владимировича. Тот, видно, уже ждал меня, потому что сразу позвонил, вызвал «газик», и мы поехали осматривать обширные владения «Родины». Попылили на взгорьях, поднимая со стерни стаи сердитых галок, побуксовали в мягком Черноземе низин. И выехали к Амуру.

Амур полыхал закатным заревом, словно это и не река была новее, а чаша, налитая до краев раскаленной магмой. К воде спадал двухметровый глинистый обрыв, и почти к самой его кромке подступали ровненькие рядки сои.

Соя! На ней, говорят, держится сельскохозяйственное могущество Соединенных Штатов Америки, получающих чуть ли не две трети мирового валового сбора этого замечательного продукта. Соя и в самом деле заслуживает такого внимания. Недаром смелые на слово литераторы из тех, кто знает сельское хозяйство, называют ее зеленой коровой. Белка в зернах сои — до сорока пяти о рецептов, очень ценного, близкого по аминокислотному составу к животному белку. Потому-то из сои и получается отличное молоко, творог, масло. Соевая мука улучшает качество хлеба, идет на приготовление макаронных и кондитерских изделий, колбас, паштетов, незаменима при изготовлении пищевых концентратов. Ценное сырье она и в промышленности. Искусственное волокно, пластмассы, лаки, краски, клей, мыло и многое, многое другое — для всего годится соя. При ее переработке не бывает даже отходов, потому что отходы сои — ценный корм для скота.

Увы, Советский Союз находится в иных, более суровых климатических условиях, нежели Америка, и мест, где можно выращивать сою, у нас совсем немного. И одно из самых подходящих — черноземный клин Зейско-Буреинской равнины. Потому-то в здешних хозяйствах сое — главное внимание. В колхозе «Родина» под этой культурой без малого три тысячи гектаров — почти половина всех пахотных земель.

— Соя у нас главная, — говорил Леонид Владимирович, ласково поглаживая плотные ворсистые листочки. — Выгодная она, в два раза выгоднее пшеницы.

— Чего же вы всю землю не отдадите под сою?

— Сою по сое не посеешь. — Он вздохнул, задумался о каких-то своих заботах. — Трудная она культура, намаешься с нею.

— Машин, что ли, не хватает?

— Машин. — Словно обрадовавшись, он начал говорить торжественно, как на собрании — Только тракторов, автомашин да комбайнов у нас больше ста единиц…

Мне всегда была непонятна так называемая «поэзия цифр». И сейчас я никак не отреагировал, не зная, восторгаться обилием техники или, наоборот, сокрушаться о ее недостатке.

— …На каждых троих работников приходится по машине. Бели не считать всяких мелких механизмов…

Это уже было яснее. Хотя опять-таки неизвестно, что выгоднее: чтобы было по машине на пятерых или на каждого одного?

— Богато живете, — на всякий случай неопределенно сказал я, решив, что от лишних восторгов еще никто не захворал.

— А что вы думаете? По-городскому живем. Вот я вам покажу…

Мы снова помчались по прибитой дождем дороге, въехали в село и остановились в центре, возле четырехэтажного кирпичного дома.

— Вот так живут наши колхозники.

— А как же личное хозяйство?

— Коровы вон в тех сараях. Кто хочет — держит. И огороды у всех есть, только что не под окнами.

— А надо ли строить в деревне городские дома?

Ковтунов усмехнулся понимающе, г я понял, что вопрос этот не нов для него. Но ответил уверенно:

— Сначала не больно хотели, а теперь желающих больше, чем квартир. Удобно же — газ, канализация, водяное отопление, всегда горячая и холодная вода. Я же говорю: все, как в городе.

Темнело. Над улицей зажигались тоже почти как городские фонари. Неподалеку, через площадь, осветился Дом культуры. Из окон второго этажа полилась музыка. У входа толпились ребята, одетые, как женихи, — по последней моде. Одни ребята. Девчонок почти не было.

Я смотрел на эту толпу «женихов» и вспоминал написанное одним путешественником, ездившим по Амуру больше ста лет назад: «Середи улицы стоит березка. К верхушке ее привязана ленточка, словно флаг. Сама березка обвязана платками; кругом нее ходят маленькие девочки одна за другой и поют песни согласно и верно. Старушка возле стоит, учит их, налаживает дело, показывает, как надо… Вечером березку эту снимут с места, понесут на реку, а потом с песнями бросят в воду и что-нибудь загадают на свое девичье, а может быть, и станичное счастье… А маленькие девочки отправляют обряд потому, что больших девиц нет».

Новые обряды в новое время, новые песни и танцы. И дома, и жизнь, и труд — все новое. А вот в девках здесь, на Амуре, как видно, по-прежнему не засиживаются. Это уж я не знаю почему. Может, по традиции?..

Переночевав в Новопетровке, утром я добрался до Пояркова. А в Поярковском порту — полным-полно теплоходов, отплывающих вниз. Выбирай, какой нравится, и иди кланяйся капитану, чтоб взял. Мне выбирать не пришлось. Диспетчер порта, когда я рассказал ему о том, что мне нужно, кивнул в окно, за которым, загораживая половину протоки, стояла длинная сигара самоходной баржи.

— Хотите? «Столетов» сейчас отходит.

Через четверть часа я топал по железной рифленой палубе самоходки. С мостика разглядел поселок Поярково: россыпь серых домов, коричневые завалы бревен на берегу, предназначенные для того лесоперерабатывающего комбината. У зеленого дебаркадера стояла белая «Ракета». Неподалеку высились в порту горы угля и черные транспортеры непрерывно «переливали» эти горы в черные трюмы самоходок-углевозов.

А трюмы «Столетова» уже полны: из каждого до высоты рубки поднимались конусы угля. Перед теплоходом впритык стояла «невеста» — баржа-приставка — тоже с угольными конусами. Так что получался миниатюрный горный хребет.

— Райчихинский уголек, — сказал круглолиций и широкоплечий капитан, «человек-гора», как называли его на судне за габариты.

Райчихинск — это неподалеку. В городе шестьдесят тысяч населения, и дает Райчихинск шестьдесят процентов угля, добываемого на всем Дальнем Востоке. Освоение южноякутских углей может изменить положение. Но пока что этот район Амурской области — главный поставщик топлива.

Вот каков «гнилой угол»: он и дальневосточная житница, и дальневосточная кочегарка. Знаменит этот район и другими уникальностями. Той же соей, о которой уже была речь, или хотя бы крупнейшими запасами высококачественных кварцевых песков, на базе которых работает единственный на Дальнем Востоке стекольный завод.

Первый угольный разрез был заложен в Райчихинске лишь в тридцатых годах. Теперь и понять трудно, как прежде обходились без этого угля. А впрочем, мало ли без чего обходились. По одежка протягивали ножки. Выросла «одежка», и ножки соответственно выросли и потребовали в свою очередь соответствующей одежки. И так далее, и так без конца…

— Комсомольск снабжаем угольком и Хабаровск тоже. Так и челночим все лето. Сорок дён жену не видел…

Я понял, почему капитан вспомнил о жене только на другой день. Но об этом и рассказ — в другой раз.

Веселые люди — амурские речники. В этом я еще раз убедился, когда ступил на палубу «Столетова».

Первым моим собеседником был старший механик Матвеич.

— Украинец? — спросил я его.

— У меня отец украинец а мать полька.

— Стало быть, вы?..

— Стало быть, русский.

Разговаривали мы на юте, где в тот раз собралась добрая половина команды. Шел так называемый матросский треп. Вперемежку с поднятием тяжестей. На дощатой палубе стояли две гири: маленькая и большая. Маленькая была мне знакома. В стародавние времена, когда я служил в армии, было у нас такое поветрие — игра гирями. Их поднимали — кто больше, подкидывали, ловили с переворотом. Использовалась для этого двухпудовка, других не признавали.

— Покажите класс, — сказал Матвеич, кивнув на гири.

Я потрогал маленькую, которая была двухпудовкой, и, вспомнив старое, вскинул ее над головой раз, другой, третий. Матросы уважительно загудели.

— Подходяще, — сказал Матвеич.

Похвалы, как известно, не только утешают, но и подбадривают. Я уверенно шагнул к большой гире, встал покрепче, наклонился, рванул и… чуть не упал. Гиря оказалась подвохом — для розыгрыша новичков. Она была совсем легкой.

Дружный хохот загремел над теплоходом. И я тоже хохотал вместе со всеми, понимая, что дружеский смех этот вроде посвящения в неунывающий клан амурских речников.

— А вот наш юнга, — отсмеявшись, сказал Матвеич.

Тот, кого назвали юнгой, круглый от матросских харчей щепок, тявкнул тоненько и принялся обнюхивать гири.

— Вам бы медвежонка.

— Целый медведь был. Поймали раз.

Все вокруг заулыбались, а я недоверчиво посмотрел на механика: кто поверит, что здорового, взрослого медведя можно поймать живьем да еще привести на судно.

— Повариха увидела, — принялся рассказывать Матвеич, — крик подняла. Выскочил я на палубу — верно, медведь стоит V грана, зубы скалит. Мы в тот раз у берега отстаивались, туман пережидали. Кинулся искать оружие. Схватил нож на кухне, пожарный топор, натянул на себя все, что было брезентового. Ушанку одел, тесемки завязал, думаю: если цапнет за голову, то хоть одну только шапку стащит. А я его в это время, думаю, и подловлю. Ну, пошел. А медведь забился в пещерку, и нет ему никуда ходу, кроме как на меня. А тут я: в одной руке нож кухонный, а в другой — пожарный топор. А у медведя ничего нет. Вот он и побаивается, глядит на меня и губами шлепает, вот так их и трубочку складывает. Потом ка-ак рявкнет — я назад, поджилки, чувствую, вздрагивают. А сзади кричат — много советчиков на борту собралось. «Давай, — кричат, — бери его живьем!» \ я оглянуться не могу, чтобы хоть выругаться, — вдруг цапнет. Потом кто-то догадался, притащил рогатины. Кричу, не отрывая глаз от медведя, командую, чтоб две рогатины на шею, две на спину, а остальными чтоб зад прижимали. Медведю — главное, зад прижать, это я еще по Камчатке знал, встречался там с бра-<ом Топтыгиным. Ну и кинулись все вместе, умотали концами. Продели жердь, лебедкой на палубу подняли. Привязали его на цепь на корме, распутали веревки и — ходу. А цепь не рассчитали. Пошел дождь, медведь нырк в коридор и улегся. Ну вот, слышу, зовут меня: «Матвеич, медведь в гальюн не пускает!» Пошел выручать, тянул, тянул за цепь, вытянул медведя на палубу. Да разозлил, видать. Как он оскалится — я в другую дверь. И гляжу, соображаю: чего это он такой добрый, не кидается, а только рычит? Стал его подкармливать. Скормил все, что к каптерке было. Особенно сгущенку любил. А я опять думаю: откуда он в сгущенке понимает, если в лесу вырос? Ну и все ближе к нему. Осмелел, раз даже погладил. «Мишка, мишка», — говорю. И отвязал однажды, держу за цепь. Как попер он меня по коридорам! Команда — кто куда. Набегался вдоволь, кое-как снова привязал медведя… Так и жил он у нас. А потом приехал дядя из Благовещенска. «Моя, — говорит, — Машка». «Какая, говорю, Машка, когда это Мишка». А медведь увидел хозяина — и к нему, ручной оказался. Откупного, правда, взяли, не без этого. Обидно только — зачем я рисковал-то?..

Я засмеялся один, ибо все другие знали, что никакой это не треп, самая настоящая правда. Немного смущенный, принялся рассказывать вычитанную из старых книг историю, случившуюся больше века назад, когда барс, переплывавший Амур, погнался за лодкой. Казак, сидевший в лодке, стал стрелять по нему, да видно все не мог попасть. Долго барс за лодкой плыл, потом отстал. А ночью, когда все сидели у костра на берегу, вдруг услышали рык. Пошли в кусты и увидели умирающего барса. Рана была возле самого сердца, а он, и смертельно раненный, как видно, все выслеживал стрелявших в него людей…

На юте уважительно помолчали.

— И у нас бывало, — сказал кто-то. — Не барс, правда, — медведь. Сам на палубу заявился. Тоже, видно, Амур переплывал. Уцепился за якорь и — здрасьте вам…

— А то косуля сама пришла. Утром глядим — идет по сходням, копытцами цокает. Свистнули, прогнали в лес…

— Ну уж врешь, — перебили рассказчика. — Какой дурак косулю отпустит? У нее мясо, знаешь, какое?

— Мясо у медведя хорошее, — вмешался очередной рассказчик. — Полезное мясо, ешь, а не жиреешь, только сил прибавляется. Прежде борцы всегда медвежье мясо ели…

— А нас однажды кабан таранил, — вмешался Матвеич. — Клыками в якорь. Аж звон пошел.

— Поймать не удалось?

— В другой раз поймали. — Матвеич усмехнулся: — Плывет, понимаешь, с китайского берега и еще хрюкает, как есть нарушитель. Спустили шлюпку, догнали. Я его хвать за ухо и в воду, чтоб, значит, посмирней был. Вытащили, доставили на теплоход. Гляжу, вроде не кабан вовсе, а свинья. Есть у них такая порода — черная. Капитан кричит с мостика, зачем, мол, привез, надо, мол, пограничникам сдать, как нарушителя. А тут как раз пограничный катер. «На кой она нам, — кричат. — Скиньте в воду, пусть плывет». Ну и скинули…

— Утонула, что ли?

— Зачем утонула? Выплыла. Бегала потом по берегу.

— Что-то у вас неудачно выходит. Медведя поймали — оказался ручным. Кабана выловили — оказался свиньей…

— Было и удачно. Козла в прошлом году съели.

— Тоже в воде изловили?

— К китайцам переплывал. Ах, думаю, такой-сякой, не пущу. На шлюпке догнали. А он увертывается, никак не возьмешь. Ну я и решился: ка-ак прыгну ему на спину. Ноги сцепил, за рога ухватился и поплыл. Ко дну, конечно. «Все, думаю, поймал меня козел». А бросать жалко. Отпустил одну руку, начал выгребать. Вынырнул, хватил воздуху. Еще успел наших выругать: больно копались в шлюпке. Не столько гребли, сколько кричали, советовали, чтобы я козлиных копыт опасался. Ну, пырнул я второй раз. А козла все нс пускаю, все верхом на нем. Думаю: хана ему. А у него легкие лучше моих… В общем пришлось спасать нас обоих. Меня-то ничего, откачали. А козла никто откачивать не умел… Так вот все и получилось… Только начали его разделывать — агитпароход плывет. Ну, думаю, влип. Разъясняю, что ни в жизнь бы не стал прыгать на этого козла, если бы он на ту сторону не переплывал. Нельзя было, говорю, пускать его, потому что, может, это шпион переодетый…

— Ну и что?

— Ничего. Посмеялись, взяли на ужин заднюю ногу и уплыли…

Одни охотники о своих похождениях рассказывают со страстью, другие — с юмором. Вторые, как мне кажется, и есть самые настоящие любители природы.

— Дома зверюшек не держите? — спросил я Матвеича.

— Было. Белки раз Амур переплывали. Поймал одну, выпустил в каюте. Она мне за одну вахту навела такой порядок, что пришлось в клетку посадить. Привез домой, выпустил из клетки, а она прыг в окно — и поминай как звали… А то сову привез. Она все в доме посбивала: репродуктор, цветы, картину Репина. Дома кричат: «Выкинь ты ее!» Выпустил, а она не улетает, сидит, ночи дожидается… Ондатра, правда, долго жила. Совсем была ручная. Жалко, с балкона упала… А вот ежей не люблю. Днем дрыхнут, а ночью бегают, топают, спать не дают. Встал куда — гляди под ноги, чтобы босиком не наступить. И гадят ежи больно ядовито, не выскоблишь…

Солнце зашло, и за дальними сопками загорелся блеклый закат. Вдруг ветер резко упал, а с северо-востока начала подниматься туча черным-черна.

— Пойду капитану скажу, чтоб остановился на ночь, — сказал Матвеич. — Застанет дождь в Спасских воротах — пропадем.

Я поднялся вслед за механиком на мостик.

— Может, проскочим? — засомневался Пантелеич, то есть наш капитан. — Велики ли Спасские ворота — всего-то пять километров.

— Нет, — настаивал Матвеич, — давай заворачивай.

И вдруг дальнюю сопку как отрезало: словно белая стена загородила даль. Капитан секунду оторопело смотрел на нее и вдруг кинулся к переговорному устройству.

— Лево руля.

Ливень налетел, когда судно уже развернулось против течения и на «невесте» — барже-приставке — загремели якоря. Вмиг все промокли до нитки. По палубе помчались прямо-таки горные реки. Уголь потек, как вода, и высокие черные холмы его, поднимавшиеся над трюмами, сразу осели, сгладились.

Дождь хлестал в открытое окно рубки косыми струями. Капитан таращил глаза в серую мглу, пальцы его, вцепившиеся в подоконник, побелели. И вдруг он резко отдернул руки.

— Разряд, чтоб его! — И добавил миролюбиво: — Тут это часто — вроде молния, а без грома…

Ливень кончился сразу, как и начался. Вскоре на нижней палубе собрались все участники этой короткой схватки, стояли, растопырив мокрые руки, смеялись, довольные.

— Ну, если бы в Спасских воротах прихватило!..

Я уже знал, что Спасские ворота — это узкий проход в русле широкой реки, вдоль которого — острые подводные камни. Если учесть, что для полного разворота судну с приставкой нужно не меньше полукилометра глубокого хода, то легко представить опасность такого маневра среди каменистых гряд. Идти же вперед по проходу было бы невозможно из-за полного отсутствия видимости во время ливня.

— Механика надо расцеловать! — воскликнул капитан. — Ну, Матвеич, дай я тебе руку пожму!..

— Это что? — заскромничал механик. — Вот град в прошлом году прихватил — с кулак градины.

Я улыбнулся, считая это очередной полубылью-полувыдумкой Матвеича.

— А мы и тогда знали, что не поверят, — сказал он. — Как же, стекла перебиты, брезент порван. Попробуй-ка списать все это, свалив на град? Так мы эти градины сфотографировали, а некоторые даже в холодильнике привезли. Для отчета. Так ведь было?

Матросы заулыбались, закивали головами. А мне подумалось, что Матвеич-то, пожалуй, не больно и выдумщик. Здесь, на Амуре, — такое случается, что почище всякой выдумки. А механик, должно быть, из тех людей, которые просто умеют весело рассказывать даже о трудностях…

Вечером мы сидели с Матвеичем в его каюте и вспоминали былое.

— С сорок второго года на подлодках плавал, — рассказывал он. — Однажды пришли с задания, устали, аж дух вон, а тут — кинооператор: «Создайте имитацию». Начали мы изображать заделку пробоины. Да видно, перестарались, слишком гайки отпустили — сорвало фланец. А лодка на глубине. Как вдарила струя — куда камера, куда киношник!.. А после мобилизации в пятидесятом году поехал в Кемерово к матери. Весна, помню, ледоход на реке. Пошел смотреть. Вижу, какой-то начальник командует проводкой катеров. Неумело командует — вот-вот, катера льдинами покорежит. «Надо, — думаю, — спасать». Он — одну команду, я — другую. Потом разозлился: «А ну, кричу, уходи, раз не умеешь!» Очень обиделся тогда начальник. А на другой день разыскал меня и сразу назначил капитаном-механиком на теплоход… Вот так я с рекой и подружился. А потом на Амур подался, тут интереснее…

На другой день рано утром меня всполошили крики. Выбежал на палубу, услышал голос Матвеича:

— Держи на тещин огород!

«Столетов» медленно приближался к большому селу, раскидавшему домики по крутому склону.

— Иннокентьевна, — объяснил Матвеич. — Вон тот задний створ стоит как раз в огороде у тещи нашего Пантелеича. У него гам жена, сорок два дня не виделись.

Теплоход медленно развернулся против течения, загрохотал якорными цепями.

— Мы на часок, — извиняющимся голосом сказал капитан.

— Все равно пришлось бы останавливаться, — подхватил Матвеич. — Продукты покупать надо…

По мосткам грохотали ботинки, визжали шлюпбалки. А неподалеку на берегу уже металась жена Пантелеича, лезла в воду, сколько позволяли боты: хоть на полметра да ближе к мужу.

Тещин двор утопал в цветах. Мы прошли по узкой тропе и сразу оказались перед накрытым столом.

— Так они гудок-то «Столетова» за десять километров слышат, — объяснил мне Матвеич. — Мы еще на подходе гуднули: идем, мол, готовьте стол. Вот они и постарались…

Пока капитан с помощниками сидели за тещиными харчами, и ходил по селу. Село было, как всякое русское село где-нибудь на Рязанщине или Вологодщине. По обе стороны улицы, соревнуясь кокетливыми наличниками, стояли добротные рубленые дома. Громко и сердито покрикивая, важная утка переводила через дорогу суетливых утят. Возле штакетника, отгородившего двор колхозной конторы, высились фанерные щиты, увешанные плакатами: «Закупайте помидоры стандартного качества», «Закупайте огурцы высокого качества». Тут же был длинный список этих высококачественных огурцов: нежинский, рыбчик, должик, муромский, вязниковский, борщаговский… И рядом — прикнопленные бумажки: «Продается холодильник», «Продается лодочный мотор», «Иннокентьевское сельпо производит закуп укропа»…

Я уж собрался идти в контору, чтобы порасспросить о колхозных делах, да увидел в конце улицы толпу моих речников в сопровождении женщин. И успел только узнать у проходившего мимо колхозника, что местный колхоз называется «Амурским пограничником» и что он давно уже миллионер.

На берегу матросы грузили в баркас мешки с картошкой, ящики с овощами. Мы уселись на свои банки-скамейки, оттолкнулись от берега. И снова жена нашего Пантелеича полезла в воду — хоть на полметра да ближе к мужу. Она что-то все говорила, кричала напутственное, бередя душу тоской о доме.

Потом все свободные от вахт толпой стояли на палубе, смотрели на уплывающее назад село.

— Расскажите еще что-нибудь про зверей, — попросил я стоявшего рядом Матвеича.

— Разве про комаров, — серьезно сказал он.

— Давайте.

— Тут, на Амуре, комар комару — рознь. Есть обыкновенные, а есть капитанские, большие, рыжие. Эти если уж кусают, то не просто чувствительно — больно.

— А если взять покрупней зверя?

— Можно, — вместо Матвеича ответил стоявший рядом боцман, обладатель пышных, поистине боцманских усов. — Рассказывают, тут раньше зверь такой водился — траходон. Никто его не видел, но все знают, что ходил он на задних ногах и зубов у него было ровно две тысячи. Не слыхали?

— Не слыхал.

— М-да, лектор приезжал, говорил, что скелет этого зверя можно увидеть в Ленинграде в каком-то музее.

— Так это ж когда было! — догадался я.

— Давно. Во всяком случае Матвеича тогда на свете еще не было, это уж точно. Иначе он бы его живьем изловил.

И заулыбался боцман, что поддел корреспондента и Матвеича заодно. И механик тоже заулыбался. Шутки понимать надо. Шутка — первое дело у моряков-речников. Даже если она про траходона, жившего тут бог весть сколько миллионов лет назад.

И я тоже заулыбался вместе со всеми. Легко и радостно мне было с этими речниками. Много людей знавал я, у которых что ни слово — жалоба. У этих что ни слово — улыбка. И все рассказы только о смешном и радостном, словно и не было ничего другого в их жизни.

Затем Матвеич пошел к капитану на мостик, и я направился за ним. Пантелеич, еще не остывший от недавней встречи, был разговорчив.

— Ну, Матвеич, выручил ты вчера, — сразу заговорил он. — Если бы не ты, не знаю, попали б мы сегодня в Иннокентьевну? Не зря штурманить учился — как есть капитан…

— Да ведь и ты дай бог механик, — отозвался Матвеич. И добавил, повернувшись ко мне: — У нас, как на флоте, заменяемость: капитан вполне может за механика, а я, стало быть, — за капитана. Только куда мне до него. В такие переделки попадали! Другой бы издергался: право на борт, лево на борт… А он как возьмет, так точно…

— Куда мне до тебя! — вскинулся Пантелеич. — На мостике ты — бог, вон как вчера угадал, а в машине все меня ругаешь, все не так делаю.

— Все так делаешь, только бугай ведь, силу не рассчитываешь. Нажмешь — болт летит.

— Гляжу, ты пыхтишь, стараешься, ну и я так же.

— Да разве твою силищу сравнить с моей!..

Судно уже давно прямехонько шло по широченной глади Амура, и мне вдруг самому захотелось подержаться за рукоятку штурвала, пережить ощущение, что именно ты ведешь эту громадную доверху загруженную сигару — самоходку с приставкой.

И я попросил об этом стоявшего на вахте Андреича, помощника капитана. Тот спокойно кивнул рулевому, чтоб уступил место, и я с трепетом душевным взялся за черный набалдашник упруго покачивавшейся вправо и влево рукоятки.

— Держите на те створы.

Держать оказалось немудрено. Тронешь ручку вправо — глядишь, нос «невесты» начинал отворачивать вправо. Тронешь влево — и вся наша сигара разворачивалась влево. Я сразу догадался, что главное — не спешить давить на ручку. Судно представилось мне этаким мастодонтом, до которого не сразу доходят команды; надо дать ему возможность «сообразить», куда отваливать, и надо посмотреть, как это у него будет получаться, и лишь затем подправлять рукояткой управления.

— Что-то больно хорошо у вас получается, — хитро сощурился Андреич.

Я не обратил внимания на нотки подозрительности в его голосе, обрадовался похвале и, решив доставить Андреичу удовольствие своим вниманием, принялся расспрашивать о том, откуда он родом, как попал на Амур, давно ли тут плавает…

Андреич отвечал односложно и неохотно. Наконец не выдержал:

— Что-то у вас вопросы подталкивающие?

— А каким еще им быть? — удивился я. — Иначе из вас слова не вытянешь.

— Нет, вы меня не проведете. Расспрашиваете обо всем, гирю кидаете, опять же не пьете… Подозрительный вы человек.

Я недоуменно оглянулся на Матвеича. Тот сморщился и махнул рукой — дескать, ну его… И я понял вдруг, что моя открытость и бесцеремонность — увы, не впервые — заворожила обманчивым впечатлением односложности жизни. Наверное, каждый из нас судит об окружающих в какой-то мере по себе. Добрым кажется, что все вокруг добры, счастливым — что все счастливы, богатым — что все богаты. Не потому ли так часты конфликты, когда счастливый несчастного не понимает или, как говорит пословица, «Сытый голодного не разумеет»? С первых же шагов встретив на Амуре веселых и жизнерадостных людей, я решил, что все они тут такие. В дальней дороге мне было легче с такими людьми и я интуитивно даже недобрых наделял добротой, а угрюмых — оптимизмом.

Но ведь вот что удивительно: даже угрюмые и недобрые почему-то не торопились разуверить меня в моих заблуждениях. Может, им нравилось, что о них так думают? Может, они сами страдают от своих недостатков да не знают, как от них избавиться? И путешествие вдруг осветилось для меня с какой-то иной стороны. Все казалось, что я только беру в этой дороге, записываю впечатления, сведения, рассказы. А выходит, что-то и даю людям? И «Фома неверящий» — наш Андреич тоже в общем-то поддавался. А ворчал, видимо, потому, что упрямился по привычке…

— А вот Касаткино, — сказал Пантелеич, кивнув на приближавшееся очередное село, растянувшееся по берегу, и я понял, что сказал он это только для того, чтобы переменить тему разговора.

— Чем же оно знаменито? — тотчас отозвался я.

— Касаткино-то? А ничем. Колхоз «Амур» тут, богатый колхоз. Школа, клуб, избы, амбары — как везде. Можно сказать, последнее село по эту сторону границы.

О государственной границе здешние речники обычно не вспоминают, поскольку ее требованиям и без того подчинено все: условия плавания, само поведение людей. Потому-то я сразу понял, что речь идет о границе между Амурской областью и Хабаровским краем и еще о той незримой черте, за которой часы переводятся на час вперед. С этими двумя границами совпадает и третья — географическая. Сразу же за небольшой речушкой Хинган, за селом Пашково начинается одно из самых живописных мест на Амуре. Здесь река врезается в хребты Малого Хингана. И сразу меняется вид берегов. Крутолобые сопки, словно сотни ощетинившихся гигантских медведей, обступили Амур, сжали его. Кое-где на берегах — скальные отложения, и снова лес и на крутых склонах, обрывающихся в черную воду.

Здесь, у Пашково, ближе всего подходит к Амуру «второй путь на восток» — Транссибирская магистраль — меньше чем на два десятка километров. Отсюда, с вершины горы, расположенной и глубокой излучине реки, вдающейся в нашу сторону, когда-то японские самураи вели неусыпное наблюдение за передвижением желез подорожных составов…

Здесь, в тисках Хингана, уже под вечер повстречался нам очередной китайский встречный буксир.

— А вот мы сейчас проэкспериментируем, — сказал Матвеич. Ответит на приветствие или не ответит?

Призывный звук гудка вскинулся над Амуром, запрыгал по окрестным сопкам. Мы стояли и ждали. «Ну же, — подталкивали мысленно, — дай нам сказать о тебе хоть одно доброе слово. Ведь мы же были когда-то друзьями. Ведь вы же понимали благодарность — всегда первыми приветствовали!..»

Не ответил китаец. Прошел мимо, тихий и пустынный.

— Может, его понять надо? — печально сказал Матвеич. — Гуднет, а потом не оправдается перед пекинскими мандаринами-апельсинами.

Я понимал. Я верил, что пекинское руководство — это одно, а парод — другое. Даже теперешний, поселенный тут вместо тех, кто помнил годы дружбы. Сколько я проплыл по Амуру, сколько видел китайцев, и молодых, и старых, выбегавших смотреть на советское судно, и никогда, ни единого раза, не замечал выражений открытого недоброжелательства к нам. А ведь порой фарватер проходил едва ли не вплотную к китайскому берегу и можно было не то что слышать крики и понимать жесты, но и различать выражение лиц. И теперь, проплыв столько вдоль границы, я имел полное основание верить, что без маоистского надсмотрщика, «ими по себе китайцы не проявляют к нам враждебности.

— …Место такое есть, называется «Кривая березка», — помолчав, принялся рассказывать Матвеич. — Зеленые горы с белой каменной опояской у воды. На камнях надпись: «СТ-539». Память о затонувшем тут сухогрузе. Дождь был, вроде как у нас вчера. Стали останавливаться, поскольку ничего не видно, отдали якоря — не держат. Амур у «Кривой березки» сжат, течение бешеное. Ну и не угадали. Одна труба над водой осталась. Это у самого то берега — вот какая глубина. Хорошо еще, люди не пострадали. Китайцы плыли мимо, хохотали хором. А вскоре и китайским пароход сел на камни, чуть ли не напротив. У нас — спасательные работы, судно поднимают, у них — хунвейбиновская комиссия команду избивает. За то, видно, что мало зубрили маоистские цитатники… А может, они потому и сели на камни, что вместо правил судовождения цитатники зубрили, а?.. Переломали все на том пароходе, стекла повыбивали, книги выбросили, исписали переборки иероглифами. Мы шли мимо, не смеялись. Нам было жалко. Все-таки свой брат речник пострадал…

Долго в тот вечер мы стояли на мостике, вглядывались в редкие береговые огни у подножия черных гор и разговаривали о красных знаменах китайской революции, испачканных маоистским предательством. И с уверенностью говорили о будущем, когда снова придет на Амур дружба и опять запоют гудки встречных теплоходов, советских и китайских, и будут в знак особого уважения приспускаться флаги, и речники, советские и китайские, как прежде, в трудную минуту будут помогать друг другу…

Ночь опускалась на горбы Малого Хингана, зажигала частые звезды…

Утром со мной случилось чудо. Еще не проснувшись, я начал сочинять стихи: «А про город Амурзет мы узнали из газет. Рассказала нам газета — нету лучше Амурзета…»

Первое о чем я подумал, окончательно проснувшись, — о лаврах самого плодовитого стихотворца, прославившегося, впрочем, совсем не стихами, — немецкого ученого Вильгельма Гумбольдта, в течение всей жизни каждый день писавшего для своей жены по стихотворению в сто строк. Спросонья да при таком удачном дебюте мне даже показалось, что это не так уж и трудно. Разумеется, при достойном объекте.

А затем пришла простая мысль: откуда взялся во мне этот Амурзет? И я подумал, что, вероятно, кто-то в коридоре, проходя мимо двери моей каюты, произнес это самое слово. Встал, выглянул в иллюминатор и увидел, как мне вначале показалось, целый город. Наскоро оделся, взбежал на мостик, разглядел над пологим песчаным берегом ряды белых домов в буйстве зелени, склады, водонапорные башни, баржи под кранами. Это и был Амурзет, самый южный поселок на всем почти трехтысячекилометровом пути по Амуру.

— Надо бы укропу купить, — сказал Матвеич, поднявшись на мостик.

— Хватит остановок! — возразил капитан.

— И клапана продуть надо…

И я, не имевший на судне права голоса, тоже подал свой голос насчет того, что, мол, и мне интересно пройтись по берегу.

Не знаю, что подействовало на капитана, но он сдался. Быстренько спустили вельбот, оттолкнулись от борта, и матрос начал дергать за веревку, чтобы завести мотор. Мотор не заводился.

— Давай веслами! — кричали с теплохода. — Унесет к китайцам!

Я схватил весло, стал подгребать.

— Когда механик на борту, нельзя хвататься за весла, — невозмутимо сказал Матвеич.

— Обидно?

— Когда механик на борту, все равно доплывем.

— Ясно, что куда-нибудь доплывем. Но хотелось бы в Амурзет.

Вдруг мотор чихнул, кашлянул, сплюнул мутную воду и понес нас к середине реки.

— Куда?

— Правь к нашему берегу! — закричали с судна.

Вельбот тяжело, словно нехотя, развернулся и быстро побежал по течению вдоль песчаной отмели мимо коров на берегу, самосвалов, черных островерхих гор угля.

— Я говорил, не надо волноваться, если механик на борту, — назидательно сказал Матвеич.

Амурзет встретил нас глубочайшими раскопами на дорогах: прокладывался то ли водопровод, то ли канализация. Вдоль раскопов по зеленым, как аллеи, тротуарам шли парни в ослепительно красивых свитерах. Я кинулся в универмаг в надежде увидеть на прилавках это трикотажное чудо, но там было закрыто на переучет. И я пошел по улицам, читая афиши.

У входа в городской парк стояли на каменных пьедесталах две огромные чугунные пушки образца 1853 года. Возле одной из них сидела симпатичная девушка и улыбалась. Я сфотографировал ее и спросил имя.

— Тая, — спокойно ответила она, удивленно подняв свои красивые черные брови. — А что?

— Ничего. Просто мне нравится городок ваш — Амурзет.

— Мне он тоже нравится. Только это еще село.

Тая согласилась показать мне парк, и мы пошли с ней по мягкой аллее. Помолчали у обелиска, поставленного в память павших на войне. Потом возле небольшого кинотеатра я увидел толпу ребятишек и прицелился, чтобы сфотографировать эту суетливую ораву. Вдруг над моим ухом кто-то хрипло крякнул, просипел вчерашним голосом и ударил знакомой мелодией:

Я вздрогнул и оглянулся. Привязанный проволокой к березе, покачивался большой серебристый громкоговоритель.

После этого моего замешательства съемки уже не получилось: мальчишки быстро сориентировались и выстроились в одну шеренгу. Некоторые почему-то начали показывать язык.

Я проводил Таю до автобусной остановки и пошел к зданию райсовета, что высился традиционными колоннами над шпалерами цветников. И там на широких белых ступенях увидел немолодого уже человека, высокого, крепкого, с темным обветренным лицом. Меня привлекло то, что одет он был не по-утреннему: белая рубашка, черный костюм, черные модные туфли. Мне вдруг очень захотелось узнать, куда это в такую рань собрался человек в вечернем костюме? Пошел знакомиться и… мой дорожный блокнот пополнился рассказом еще об одном интересном человеке.

Зовут его Рафаил Хаймович. Родился на Украине, рано потерял отца и мать. Брат погиб, обороняя Ленинград. И он тоже прошел нелегкие фронтовые дороги и закончил войну с самыми главными медалями: «За победу над Германией» и «За победу над Японией».

Пережитое научило Рафаила Хаймовича понимать важнейшую для еврея истину, что земля обетованная не та, замешанная на лжи и крови, о которой напевали сиониствующие «собратья», а эта, добытая трудом, которая зовется Советской Родиной. После демобилизации из армии он остался в Еврейской автономной области и пошел на завод токарем. Работал сначала на текстильной фабрике в Биробиджане, потом на заводе «Дальсельмаш», выпускающем рисозерноуборочные комбайны.

И ему тоже приходилось слышать лицемерный плач зарубежных радиоголосов, будто порядочному еврею в Советском Союзе трудно развернуть все свои способности. Он удивлялся таким разглагольствованиям, посмеивался над ними и работал, совершенно уверенный, что если человек порядочный, то ему всюду в нашей стране живется и работается легко и просто.

Его не обошли ни честь, ни слава, ни достаток в семье. Токарь-универсал, он заслужил звание «Мастер — золотые руки» и получил право работать без контролера. За достойный труд страна наградила его орденом Ленина.

С реки донесся короткий вскрик «Столетова», и я заторопился к берегу. Спохватился в последний миг, спросил, чего это Рафаил Хаймович с утра так приоделся?

— Был тут по делам, а теперь в Хабаровск еду, — ответил он. — Сейчас придет «Ракета».

Это было для меня новостью, и я заволновался: такой замечательной показалась мне перспектива сегодня же оказаться в Хабаровске. Но менять-дорожные планы было поздно, и, наскоро попрощавшись с моим новым знакомым и выразив желание встретиться еще, я помчался к берегу…

Весь этот день меня не покидали мысли о беспрецедентном и истории равенстве наций в нашей стране, о советской идеологии.

В 1928 году Президиум ЦИК СССР постановил отвести один из лучших районов Приамурья для заселения трудящимися-евреями. А еще через шесть лет Биробиджанский национальный район был преобразован в Еврейскую автономную область, куда могли свободно переселяться как советские граждане еврейской национальности, так и трудящиеся-евреи из других стран. Народ, оглушенный человеконенавистническим визгом сионистов, сбитый с толку россказнями раввинов и банкиров, разжиревших на эксплуатации и своих и чужих, — этот народ впервые в истории получил возможность жить, как все другие народы, не унижаясь и не чванясь.

«Биробиджан — это тайга, которая ляжет пределом в истории еврейства, — писал в самом начале тридцатых годов писатель II. Лидин, путешествовавший по этим местам вместе с одной американской корреспонденткой. — Евреи пришли в тайгу… и образовали колхозы — первые, вероятно, в истории еврейства. Кожаный дневник американки может быть наполовину заполнен Биробиджаном. Для того, чтобы увидеть это крушение сионизма, стоило приехать из Америки».

И далее: «Путь на Дальний Восток, как путь в будущее…»

Стоит эти слова еще и еще раз вспомнить именно теперь, в нору разгула сионизма во многих зарубежных странах, когда на сцену истории выкарабкиваются очередные, теперь сионистские, режиссеры, стремящиеся разыграть старый, много раз освистанный фарс о мировом господстве «богоизбранных»…

На рассвете я проснулся от топота ног и непрерывных тревожных звонков. Кое-как оделся, выскочил в коридор.

— Что случилось?

Матросы, не отвечая, проносились мимо, на бегу застегивая куртки.

По внутреннему трапу я начал подниматься на мостик и вдруг услышал сверху голос капитана:

— Второй трюм горит! Второй трюм горит!

«Ну вот, — подумал я, — пожара мне как раз и недоставало. Будет полный комплект приключений».

Вылез на мостик, принялся искать глазами огонь или хотя бы дымок. Единственное, что разглядел: сигаретный дым, клубившийся над Пантелеичем. Все было, как обычно, и на «Столетове», и на «невесте». Слабый ветер гнал поперек реки покатые амурские волны, и светлеющая от близкой зари даль над ними была словно бы затянута серым туманом.

— Тренировка, — сказал капитан.

Спать больше не хотелось. Я стоял в затихшей рулевой рубке и смотрел, как занималась заря. Небо на востоке все раскалялось, и редкие тучки все больше румянились, как оладьи на жаровне. Величественная картина восхода наполняла душу трепетным ожиданием чуда, и невольно вспоминались древне древние утренние восторги наших предков, записанные на березовых дощечках «Влесовой книги»: «…тут прекрасная заря идет к нам, как благая жена дает молока в силы наши и крепость двужильную; та ведь заря солнцу вестница… конная вестница скачет, чтобы приготовили его золотой челн…»

По сравнению с позавчерашним днем все вокруг изменилось. Не осталось и следа от гор, сжимавших реку, — Амур разлился, успокоился, словно отдыхая после прорыва через хребты Малого Хингана. Справа и слева простирались теперь низкие берега, и только перелески ломали монотонность необозримых равнин.

Солнце приоткрыло на мгновение красный глаз и словно бы снова зажмурилось, загороженное какой-то крохотной тучкой. И снова взблеснула раскаленная магма, начала быстро растекаться по горизонту, вздыматься пузырем, превращаться в гриб, приросший к темной земле все более растягивающейся огненной своей ногой. Но вот солнце оторвалось от земли, мигом втянуло ногу и повисло над горизонтом огромным малиновым шаром. И через всю необозримую гладь Амура прямо к форштевню нашей «невесты» словно бы раскатилась красная ковровая дорожка.

— Хорошо! — вздохнул капитан.

— Красота! — подтвердил я.

— Вот Фуюань пройдем, и оба берега будут наши, хоть туда причаливай в случае чего, хоть сюда.

Фуюань оказался довольно большим китайским поселком, разбросавшим дома-фанзы у подножия высокой сопки. Среди низких этих домов четко выделялись старые японские казармы, сложенные из красного кирпича. А над всем этим, на вершине горы, одиноко высился шпиль памятника советским воинам, погибшим при форсировании Амура и освобождении этих мест от японских захватчиков в 1945 году. Погибшим за то, чтобы китайскую землю отвоевать для китайцев.

Неподалеку от поселка, чуть ниже по течению, уткнулся в Амур заросший кустарником мысок, напоминающий носорога, пьющего воду.

За этим мыском ушла от Амура государственная граница к другой реке — Уссури, где мне пришлось когда-то лично видеть, как проявилась маоистская «благодарность» за наши жертвы во имя китайского народа, за нашу экономическую и всякую другую помощь Китаю в самое трудное для советских людей послевоенное время.

Оживленнее стало на Амуре. Проплыла навстречу самоходки вроде нашей, протопал речной трамвайчик, пролетела «Ракета».

А потом зачастили на правом берегу окраинные дома и заводы иного крупного на моем пути города, столицы Дальневосточья — Хабаровска.

Уголь, который мы везли, предназначался для Комсомольска-на-Амуре, и еще на подходе к Хабаровску капитан получил распоряжение из пароходства следовать в порт назначения без остановки.

— А как быть с корреспондентом? — спросил капитан, рассчитывая, как видно, смягчить таким «козырем» категорическое решение начальства.

— Корреспондента мы снимем, — ответили ему.

Четко работают речники. Когда потянулись каменные набережные центральной части Хабаровска, откуда ни возьмись, вылетел катерок и направился к нам.

На этот раз я решил соригинальничать и попросил высадить меня прямо на набережной. Катерок приткнулся к каменной лестнице, похожей на те, что на Неве в Ленинграде, и я взошел по ступеням с рюкзачком и портфельчиком, в котором были путеводители и мои дорожные блокноты. Постоял у бетонного парапета, теплого, прогретого солнцем, огляделся. С одной стороны набережная терялась вдали, с другой — упиралась в высокий зеленый утес. Вдоль нее тянулись заросли густого парка.

Я пошел по широкой аллее и вдруг увидел толпу людей с букетами цветов, спешивших мне навстречу. Пришлось остановиться от веселой мысли, что таких торжественных встреч в моей жизни еще не бывало. Но они, увы, прошли мимо. Я высмотрел самую очаровательную девушку и сказал ей, что я тоже приезжий. Она поняла, улыбнулась, оценив шутку.

— А мы не на вокзал, — сказала она. — Просто открывается городская выставка цветов.

— Где открывается?

— А вон павильон рядом.

Не отягощенный сувенирами, я пошел следом за людьми к большому стеклянному павильону, стоявшему тут же, в парке, и получил возможность воочию убедиться, что Хабаровск находится на широте Волгограда и Днепропетровска.

Выставка была настоящим, как говорят поэты, праздником цветов, отнюдь не охлажденным дыханием Севера. Здесь легко можно было забыться и подумать, что находишься где-нибудь у южных морей. От одних названий цветовых композиций кружится голова. «Звездочка», «Аппассионата», «Грезы», «Верность», «Осенний вальс…» Все было, как у А. Данте: «Я шел вперед, но всюду замедлялись мои шаги при взгляде на цветы».

Оказалось, что здесь состязались друг с другом в трудолюбии, чувстве меры и вкуса 17 промышленных предприятий, 30 школ и детских садов, 20 уличных домовых комитетов, сотни цветоводов-любителей. И если признать многочисленные утверждения знатоков, что увлечение цветами — признак поэтического настроении души, и если учесть, что подобные выставки устраиваются в Хабаровске ежегодно, то нетрудно было представить, насколько нежно хабаровчане любят свой город, свой край.

Я отправился в гостиницу «Дальний Восток» с уверенностью, что в такой день у меня все будет хорошо. И так оно и вышло. Я получил хороший номер, из окон которого за крышами домов открывался широкий простор Амура. Посидел, отдыхая в одиночестве. А затем, как это обычно бывало в новых для меня городах, пошел бродить по улицам.

Первое впечатление: Хабаровск уютный и чистый — так и хочется сказать — городок. Но он — городище, раскинувшийся по берегу Амура более чем на полсотни километров. Живет в нем свыше полумиллиона человек. Удивительно зеленые тенистые улицы переваливают с увала на увал. И с каждого открываются городские дали, то огороженные светлыми, окрашенными в солнечный желтый цвет кубиками домов, то упирающиеся в серые просторы Амура, то выстолбленные по горизонту частоколами заводских труб.

Самое примечательное и, пожалуй, самое людное место — Амурская набережная. Здесь расположена зона отдыха с парками, аттракционами, детскими площадками. Здесь же гордость хабаровчан — спорткомплекс, крупнейший на Дальнем Востоке. В любое время дня люди толпами стоят у каменных парапетов, у перил «Ласточкиного гнезда» на высоком утесе, смотрят на далекий горизонт, изогнувшийся горбами Хехцыра, на Амур, расцветающий всеми красками в лучах вечерней зари. Внизу коротко вскрикивают у дебаркадеров белые теплоходы. А вверху, над обрывом, над головами людей, сверкая металлическими гранями, вздымается в немой неподвижности нацеленная в небо гигантская миска телеантенны.

Эта телеантенна системы «Орбита» воспринимается здесь как оригинальное архитектурное дополнение, как украшение города. Может ли быть техническое устройство украшением? В Хабаровске я убедился — может. Впрочем, стала же неотъемлемой частью Москвы, ее украшением Останкинская телебашня.

Честное слово, если бы не пугающее сознание разницы в семь часовых поясов, легко можно было бы представить, что находишься где-то недалеко от Москвы — так все здесь легко и просто, ясно и понятно.

— А мы и есть недалеко, — серьезно разъяснил мне на набережной один «коренной пенсионер», как он назвал себя, не отрывая взгляда от поплавков.

Так я и бродил в тот день то по людной набережной, то по аллеям парка, переполняясь нежностью к этому городу, к его людям, вспоминая стихи дальневосточного поэта Петра Комарова: «Есть слово русское — хабар. У русских воинов сначала оно удачу означало…»

Вечером заполыхало небо над Амуром, раскидало по тучам яркие и сочные мазки заката, зажгло неподвижную воду. Люди завороженно смотрели на эту цветовую феерию. Даже рыболовы забыли о своих поплавках, засмотрелись на расцвеченную амурскую воду, на черный утес с силуэтом «Ласточкиного гнезда», на низкую кромку дальнего берега.

Вот кто-то не выдержал, полез купаться в перламутровый расплав реки. И словно раскидал краски. Потемнела вода, подернулись пеплом пурпурные полосы облаков, быстро перетекли в кирпичный цвет, потом в фиолетовый, наконец, в нежно-серый. И только тяжелая туча, спрятавшая солнце, долго еще полыхала неровными огненными кромками.

С горы, из темных высот парка, грянул оркестр. Затрещала моторка за дебаркадером. Зажглись фонари на набережной, и первая звезда нерешительно мигнула в небе. Начиналась ночь — время, когда я должен был идти в гостиницу, отчитываться за день перед своим дорожным блокнотом. Мне это было не трудно — сидеть допоздна. Ведь местная полночь — по московскому времени лишь пять часов дня. Я мог бы не спать всю ночь. Но каково было вставать утром?!

Весь следующий день я провел в обществе двух милых женщин, бывших работниц горисполкома, пенсионерок Татьяны Васильевы и Веры Ивановны, согласившихся показать мне город, знавших его, как говорится, не по книжкам.

Мы вызвали такси. Шофер, добродушный парень с темным скуластым лицом, узнав, что ехать нам, что называется, на все четыре стороны, оживился и тут же представился, протянув широченную крепкую ладонь:

— Будем знакомы. Иван.

— Кто вы по национальности? — спросил я, думая, что случаи послал мне аборигена, одного из тех, кто любит петь: «Такси хорошо, а олени лучше».

— Гуран, — ответил он.

— Разве есть такая национальность?

Оказалось, что такой национальности нет, но так на Дальнем Востоке называют забайкальцев и так, привыкнув, они сами себя называют.

Ездить по городу с экскурсоводами не то что в одиночку: узнаешь много такого, о чем не прочтешь ни в одном путеводителе. Мы начали с памятника Ерофею Павловичу Хабарову, высившегося возле железнодорожного вокзала.

— Веселый был мужик, — сказал Иван.

— Почему веселый?

— Говорят, бабы его любили. А злых да угрюмых бабы не любят.

Про это и мне приходилось слышать, точнее, читать в старинных книжках, будто мужья жаловались на него за «отбитие жен».

А в самом деле, каков он был как человек? Мы стояли перед памятником и вспоминали достоинства Хабарова: деятелен, грамотен, предприимчив, щедр на кулак и палку. Да, последнее тоже следует отнести к достоинствам. В то суровое время интеллигентская утонченность не имела цены. Своего добивались лишь то, кто умел постоять за себя. Многого, правда, можно было достичь поклонами. Но льстецы не становились подвижниками.

Хабаров ни перед кем никогда не ломал шапки, не унижался. Из-за своего непримиримого характера он поссорился с якутским воеводой и потерял все, что нажил на Лене. Сидя в тюрьме, куда упрятал его воевода, Хабаров задумал свой знаменитый поход на Амур. И снаряжал его потом за свой счет, набрав денег в долг.

Мытарства первопроходца — тяжелы ли они? Наверное, так же, как мытарства первостроителя, — тяжелы, но радостны. Здесь, на Амуре, мне много приходилось слышать рассказов о тех, кто пришел сюда не на готовенькое. Особенно в Комсомольске-на-Амуре, где эпопея первостроительства — вчерашний день. Так вот, ни один, я подчеркиваю, ни один не жаловался на невзгоды первых лет, хотя известно, что их было немало. Все в один голос самые трудные годы своей молодости называют самыми счастливыми годами жизни. Парадокс? Ничуть не бывало. Трудности не трудны, если с ними ведется борьба, если есть общая высокая цель. Победа всегда радостна. И чем труднее она дается, тем выше ей цена.

Вот и для Хабарова амурские годы были самыми счастливыми. Их было немного, меньше пяти лет. В 1653 году на Амур прибыл московский дворянин Зиновьев. Когда они встретились — прямой и честный Хабаров и спесивый и властолюбивый дворянин, — вышел конфликт. Всегда ведь мелочное честолюбие не терпит прямоты. Хабаров спросил у пего государеву грамоту, так сказать, официальные полномочия. Зиновьев взбесился, схватил Хабарова за бороду. История умалчивает, что за этим последовало. Известно только, что, уезжая в Москву, Зиновьев забрал Хабарова с собой как арестанта.

Царь оказался дальновиднее своего дворянина. Он возвратил Хабарову все отобранное Зиновьевым имущество и наградил его званием сына боярского. Но по возвращении на Лену Хабаров был арестован за долги, которые сделал, снаряжая экспедицию. Ему удалось выкрутиться благодаря поручителям. Но на Амур, как ни просился, так его больше и не пустили.

Теперь, как сказали бы в старину, здесь навсегда поселилась его душа. Не только в названии самого крупного города и края на Дальнем Востоке, но и в различных Хабарах, Хабаровах, Хабарихах, Ерофей Павловичах, в многочисленных памятниках, в доброй памяти людской.

От железнодорожного вокзала не так уж далеко до железнодорожного моста — этого «чуда Дальневосточья», до недавнего времени единственного моста на всем Амуре. Чудом его в свое время величали газеты. Потому что был он последней и весьма выразительной точкой в «железнодорожной эпопее», удивившей мир. Подумать только: первая приличная железная дорога Москва — Петербург появилась в России в 1851 году. А через сорок лет Россия замахнулась на крупнейшую в мире железнодорожную магистраль — от Урала до Тихого океана. И построила ее, как сказали бы теперь, «в сжатые сроки» — за 13 лет. Французская газета «Ла Франс» писала тогда, что «после открытия Америки и сооружения Суэцкого капала история не отмечала события более выдающегося и более богатого прямыми и косвенными последствиями, чем строительство Сибирской дороги».

А еще через 12 лет появился этот мост, сыгравший такую большую роль в развитии Приамурья и особенно Приморья. Советского Приамурья и Приморья, поскольку мост был открыт за год до Октябрьской революции.

Мы посмотрели и другой мост — энергетический. Три огромные опоры — одна на скалистом берегу, другая на острове, третья в левобережной долине — держали над Амуром толстые канаты проводов. Между крайними опорами было четыре километра.

Затем мы проехали по улице Карла Маркса и остановились возле памятника героям гражданской войны на Комсомольской площади. Рядом на стене красивого старинного здания увидели мемориальную доску, сообщавшую, что здесь, в этом доме, была провозглашена в Хабаровске советская власть. Пройдя чуть по парковой аллее, мы вышли на уже известный мне утес на берегу Амура, где была другая мемориальная доска: «На этом месте 5 сентября 1918 года белогвардейцами были зверски замучены 15 австро-венгерских музыкантов, сочувствовавших советской власти».

Эта история о трубачах звучит как легенда. Их под угрозой расстрела заставляли играть «Боже, царя храни». А они заиграли «Интернационал». И были убиты здесь, на утесе, озверевшими белогвардейцами, захватившими город с помощью японцев.

Австро-венгерские музыканты были беспартийными. Но немало и коммунистов-интернационалистов дралось вместе с русскими за Советскую власть на Дальнем Востоке: немец Ганс Манхарт, японец Асадо Сато, венгр А. Гольдфингер, кореец Ли-Ен… Были целые интернациональные партизанские отряды. Легендой стала жизнь и смерть красавицы кореянки Ким-Станкевич. Она родилась в Харбине, с малых лет приобщилась к революционной борьбе. Популярность и активность Ким-Станкевич были столь высоки, что хабаровские коммунисты избрали ее секретарем и казначеем городской организации. Она была комиссаром по иностранным делам Дальневосточного Совета народных комиссаров. Писала листовки на японском, корейском, китайском, английском, французском языках, умело вела пропаганду среди военнопленных, формировала интернациональные бригады.

Ее все любили. Даже в застенке она оставалась красивой и гордой, отчитав председателя белогвардейского трибунала. Не ручаюсь за стенографическую точность того последнего разговора, но смысл его следующий:

— Чего вы, кореянка, вмешиваетесь в русские дела? — спросил офицер.

— Я коммунистка, а не националистка, — отвечала она. — Я не вмешиваюсь, как вы говорите, в государственные дела чужой страны. У нас каждый неграмотный рабочий знает, что корейский народ может добиться свободы и независимости только в том случае, если он добьется победы социалистической революции вместе с русскими большевиками.

— Но вы женщина, черт возьми! — взорвался офицер. — У вас дети. Если вы признаетесь во всем и раскаетесь, мы даруем вам свободу.

— Как это раскаяться? — удивилась она. — Раскаяться в своей жизни, в борьбе за национальное освобождение Кореи? Раскаяться в праведности революции? Предать все это?

— Вы можете просить снисхождения, как женщина.

— Ваше предложение оскорбляет всех женщин, составляющих половину населения Земли…

Удивительно ли, что после столь высоких воспоминаний на «утесе интернационалистов» наш дальнейший маршрут по городу проходил по Интернациональной улице?

Затем мы выехали к ярким плакатам у входа в Хабаровский государственный институт культуры, одного из самых интернациональных учебных заведений города. Навстречу нам выпорхнула из дверей группа веселых девушек-якуток. Они-то и сообщили, что институт культуры — один из самых молодых в Хабаровске, что готовит он культпросветработников высшей квалификации для всего Дальнего Востока.

И снова мы ездили по улицам, и Вера Ивановна особенно хорошо знавшая историю города, все рассказывала и рассказывала:

— Прежде Хабаровск называли «Три горы, две дыры». Горы остались, по ним теперь проходят лучшие наши улицы, а «две дыры» — глубокие овраги, прорытые речушками Плюснинкой и Чердыновкой, — превращены в цветущие бульвары… Вон там был аэродром, тут — старые казармы, а на этом месте церковь стояла…

Мои милые гидши оказались страстными патриотками своего города.

— Правда, что наш парк самый красивый? — донимали они меня.

— Верно, что такой большой городской площади нет даже в Москве?

— На нашем фармзаводе — крупнейший в стране ампульный цех.

— А вообще в Хабаровске больше ста фабрик и заводов.

— А наша мебельная фабрика делает самые красивые гарнитуры — «Амуры»…

Я пошутил насчет того, что неплохо бы назвать их поласковее — «гарнитурчики-«Амурчики»», но не остудил восторгов моих добрых гидш.

— Это наш новый широкоэкранный кинотеатр.

— Теперь они везде широкоэкранные.

— Ну и что? Наш лучше.

— А где вы видели такой Дом культуры?

Дом и впрямь был замечательным. Особенно внутри. Залы, комнаты, фойе оставляли впечатление чистоты, уюта, комфорта с небольшой, как раз в меру, примесью модерна. Но вот ведь беда — не умею я врать, глядя в ясные женские очи. Сказал, что видел Дома культуры покрасивее. И кажется, обидел обеих женщин. Они начали намекать на страшный мой грех — иронию. Пришлось срочно реабилитироваться. Я сказал, что зато в Хабаровске много красивых женщин и что я обязательно напишу об этом. Чтобы не знающие куда податься, особенно после армии, парни ехали сюда жить и работать.

И вот я в который уж раз отмечаю в своих записках этот феномен. Не знаю, в чем тут дело. Климат такой, что ли? Известен же так называемый дальневосточный гигантизм. Это когда все растет и цветет тут быстрее и краше, чем где-либо. Может, девушки тоже, как цветы?..

В Хабаровске мне везло на женские компании. Но что было делать, если даже в таком вроде бы сугубо мужском учреждении, как Амурское пароходство, куда я попал на другой день, оказалось больше шестидесяти процентов женщин? Они занимают ведущее место во всех службах управления. Планирование перевозок, учет работы флота, организация связи и радионавигации, техническое снабжение, финансирование — все это в руках женщин. Есть даже женщины кадровики и диспетчеры. И получается, что мужчины работают, плавая от порта к порту, а женщины, сидя на берегу, ими управляют.

Однако женщины Амурского пароходства сумели доказать, что они при необходимости могут заменить мужчин и на воде. В годы войны ходил по Амуру буксир «Астрахань», на котором из тридцати шести членов команды было только трое мужчин — механик, боцман и старший рулевой. И, несмотря на трудности военного времени, женский экипаж не допустил ни одной аварии.

Но начальником пароходства оказался все же мужчина. Он рассказал, что пароходство — одно из крупнейших в стране, что длина обслуживаемых речных путей — девять тысяч километров, а если считать вместе с морскими дорогами, которыми тоже ходят амурские суда, то получится не меньше десяти с половиной тысяч. Теплоходы и пароходы возят лес, строительные материалы, но больше всего уголь — несколько миллионов тонн ежегодно. И миллионы пассажиров, местных и приезжих. Есть экскурсионные пассажирские теплоходы, есть и такие, которые пароходство не включает в число транспортных единиц, хотя и обслуживает их. Это — плавучие дома отдыха, принадлежащие некоторым крупным предприятиям. Они ходят как им заблагорассудится, причаливают где хотят и стоят сколько пожелают, пока отдыхающие не нарыбачатся и не накупаются вдоволь.

Потом начальник пароходства показал мне свое портовое хозяйство. Мы долго носились по Амуру на небольшом служебном катере на подводных крыльях. Убегали назад белые дома над зеленью прибрежных бульваров, частые трубы заводов и суда, суда, идущие навстречу, разгружающиеся у пристаней, стоящие на якорях посреди реки. Смотрел я на все это и вспоминал пророческие слова, вычитанные в книге, изданной еще в середине прошлого века: «Хабаровку должны мы отнести к числу лучших, красивейших мест по всему долгому течению Амура и готовы, пожалуй, признать за нею все выгоды и преимущества для того, чтобы селению этому со временем превратиться в город. Действительно, лучшего места для города выбрать трудно, и, вероятно, город и будет тут, если изменятся настоящие условия амурских заселений и если будущее Амура будет счастливее настоящего».

«Третьими воротами», после воздушных и железнодорожных, называют современные путеводители речной порт. Но река все-таки была первыми воротами. Если следовать хронологии, то вторыми воротами надо бы называть железнодорожный вокзал. И лишь третьими — аэропорт, несмотря на огромное, поистине первостепенное значение, которое приобрела авиация, поставившая эти отдаленные места чуть ли не рядышком со среднерусским Нечерноземьем.

Над темными водами Амура, над железнодорожным мостом низко, на взлете, прошел тяжелый Ту-114, заглушив шум наших двигателей и грохот поезда в железных решетках моста. Самолет сделал большой круг и скрылся за домами Хабаровска.

— На Москву пошел!

— На Москву! — вздохнул я, живо представив себя там, в мягком кресле, жующим холодную курицу обязательного воздушного «горячего завтрака». И затосковал. Подумать только, очутиться в Москве почти в этот самый час, что указывают часы на приборной доске катера!

Трехкилометровая ширь Амура простиралась перед нами огромным стального цвета полем. После мыслей о самолете она представилась мне полосой липкой бумаги, от которой не оторваться…

Каждый день, когда выпадала свободная минута, шел я на набережную, заговаривал с рыболовами, с людьми, просто так стоявшими у каменного парапета. И узнавал от них уйму интересного.

Говорят, что охотники — мастера рассказывать про разные чудеса. На Амурской набережной я убедился: рыболовы им не уступят. Мне рассказывали о соме, который ловил воробьев, и о щуке, охотившейся на уток. Как это происходило? Щуке схватить плавающую утку не трудно. А вот сому приходится, видимо, долго и терпеливо ждать, пока неосторожный воробей сядет на ветку поближе к воде.

Рассказывали о гигантской местной рыбе — калуге, весящей не меньше автомобиля «Жигули», о всяких востробрюшках, головешках, верхоглядах, змееголовах, о черных лещах, белых амурах, серебристых карасях и прочих диковинных рыбах…

Я принимал эти рассказы за рыбацкие байки. Но, как потом выяснил из книг, все было чистой правдой. Такой уж это край — полон чудес.

Есть, например, под Хабаровском леса, где грибов больше, чем деревьев. Много больше. Так что заядлому грибнику лучше туда не ходить: запестрит в глазах, закружится голова и, того гляди, пропадет страсть к любимой «третьей охоте».

Водится в местных реках ракушка с романтическим названием — крыловидная маргаритана, живущая двести лет. В ней находят жемчуг.

Растет в лесах мавзолейная сосна, розово-сиреневая кора которой словно бы исписана таинственными письменами. И будто тот, кто прочтет эти письмена, узнает все о людских судьбах. Растет и бархатное дерево, которое народная медицина использует при лечении туберкулеза.

Найдены древние плодоносящие сады, заложенные в этих северных краях тунгусами много сотен лет назад. Есть в Приамурье и много новых садов, где вызревают яблоки, груши, сливы, даже абрикосы и виноград.

На набережной мне рассказывали об уникальных обитателях Приамурья — свирепых диких котах и их робких родственниках — тиграх, о красных волках, гималайских медведях, уссурийских кабанах. И будто видели над Амуром большую черную птицу с красивым изломом крыльев, гостя тропических морей — фрегата, про которого натуралисты говорят, что он очень похож на первоптицу — птеродактиля. И будто именно здесь была поймана редчайшая на земле гигантская бабочка — оливковая пенелопа.

И о людях тоже рассказывали. Конечно же, о крупнейшем певце дальневосточной природы Владимире Клавдиевиче Арсеньеве и о местном поэте Петре Степановиче Комарове. Со вздохом вспоминали, как Арсеньев описывал былое обилие птиц: «Вереницы их то подымались кверху, то опускались вниз, и все разом, ближние и дальние, проектировались на фоне неба, в особенности внизу, около горизонта, который вследствие этого казался как бы затянутым паутиной». И другие его слова вспоминали, относящиеся уже к людям: «Раньше я думал, что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а чувство гуманности, человеколюбия и внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибался ли я?..» Читали стихи Комарова: «Край далекий — с лесами и сопками, с поздней жалобой птиц, — это ты разбудил голосами высокими сыновей золотые мечты»…

А однажды я встретил на набережной человека, рассказы которого готов был слушать час за часом.

Он и внешне был очень колоритен: белая рубашка, белая борода, черные очки на волевом лице этакого таежного волка.

— Писать будете? — сощурился он на меня. И вдруг спросил неожиданное: — А Лонгфелло вы любите?

— Лонгфелло? Как вам сказать?.. Люблю, конечно.

— А что знаете?

Пришлось напрячь память, вспомнить школьное:

— «Дай коры мне, о Береза!..»

— Ну ясно, — сказал он. И, к моей радости, больше допрашивать не стал. Принялся рассказывать, как он беседовал с приезжими американцами. — Я их, как вас, спрашиваю, а они — тык-мык — ничего не знают. Тогда я им наизусть: «Вы, которые, блуждая по околицам зеленым… забываетесь порою на запущенном погосте и читаете в раздумье на могильном камне надпись… прочитайте эти руны, эту песнь о Гайавате!»

Я всегда верил в великую способность поэзии объединять людей. И хоть не я ему, а он сам прочел мне изрядный кусок из удивительной поэмы, но после этого мы уже смогли поговорить как коллега с коллегой.

Детство его прошло в Крыму. Мать работала поварихой в крупнейших южнобережных санаториях. Там имелись богатые библиотеки. С них-то все и началось. Он зачитывался книгами знаменитых путешественников и натуралистов. В 1932 году по путевке комсомола поехал в Москву учиться и поступил во Всесоюзный институт пушного хозяйства.

— Ну, хорошо, — говорил он мне, — все хотят жить в благоустроенных квартирах, в обжитых районах. Но ведь кто-то должен был в этот ныне обжитый район прийти первым…

Его привлекала именно судьба первопроходца. И когда, еще до выпускных экзаменов, ему предложили участвовать в экспедиции по Дальнему Востоку, он согласился, даже не задумываясь о том, что сначала надо получить документы об окончании института.

В той экспедиции они шли по совершенно необжитым районам, давали названия ручьям и сопкам, выбирали места для будущих поселков. Чтобы имелись земли, пригодные для пашни, и река, и пастбища, и чтобы вообще было красиво.

— Много таких красивых мест, — говорил он. — Как-то вышли к урочищу Аланан и ахнули, увидев пологие увалы, поросшие веселым березняком. Вокруг лиственничники, угрюмые места, и вдруг — хорошие почвы, березняки. Да какие! Возьмите картину Левитана «Золотая осень» и списывайте, в точности будет… Или взять озеро Огорон в бассейне Зеи. Высокий берег, мачтовая лиственница, кустарники, ягодники, тучные земли. А какие дали!.. Потом я был кое-где: поселки стоят, дома хорошие, животноводческие фермы. Люди своими красивыми местами не нахвалятся. Спрашиваю: знают ли, кто для них нашел это место? Мало кто знает…

Потом он работал начальником Управления охотничьего хозяйства Хабаровского края. Тяготился административными обязанностями. Потому что главным его увлечением было воспроизводство промысловой фауны. В тридцатых годах, когда он только начинал заниматься этим делом, соболь, к примеру, был редкостью. Охраняли его, разводили, расселяли. Создали первый в стране естественный племенной соболиный рассадник в истоках Бурей. За семь лет его существования было расселено четыре тысячи двести соболей. Он был закрыт потому, что выполнил свою задачу: соболь стал в дальневосточных лесах обычным промысловым зверем.

Потом он завозил в Приамурье ондатру и американскую норку, занимался так называемой «бобровой проблемой». Когда-то бобры заселяли всю Палеоарктику. А на Дальнем Востоке — непонятный разрыв. Почему? Шесть лет он занимался этой проблемой. Раздумьям, предположениям, расчетам, выводам, казалось, не будет конца. К нему недоверчиво относились некоторые кабинетные ученые: как это, даже не кандидат наук, а занимается столь серьезными научными изысканиями. Дело дошло до того, что Дальневосточный филиал Сибирского отделения Академии наук СССР создал специальную комиссию. Комиссия дотошно изучила все его «бобровые рекомендации» и высоко отозвалась о них. И вот в 1964 году в реку Немпту была выпущена первая партия бобров, привезенных из Белоруссии. Сейчас на Немпте бобровый заказник.

Одной этой работы по обогащению фауны достаточно для большой и целеустремленной человеческой жизни. Но ему приходилось выполнять еще и свои, так сказать, прямые обязанности. Он был деканом географического факультета педагогического института, затем начиная с 1959 года — директором Хабаровского краеведческого музея, сидел за тем самым письменным столом, за которым работал когда-то, в бытность свою директором этого музея, знаменитый Владимир Клавдиевич Арсеньев…

Потом, когда мы ходили с ним по музею, я увидел этот стол — старинный, тяжелый, покрытый малиновым сукном. Над столом висел портрет Арсеньева.

— Когда я пришел сюда, об Арсеньеве здесь ничто не напоминало. Стал собирать его вещи. Нашел очки, компас, с которым он путешествовал, подлинный отчет об экспедиции двадцать седьмого года в Совгавань. В Найхине жил нанаец Бамбука, ему уже тогда было больше восьмидесяти лет. Так вот он сохранил винтовку, подаренную Арсеньевым. Берёг, никому не доверял. А в музей отдал…

В музее оказалось множество экспонатов, доставленных сюда им, героем моего рассказа. Редчайшая реликтовая птица — чешуйчатый крохаль, какую найдешь не во всяком даже очень крупном музее мира, добыта им лично. Кстати сказать, впервые эту птицу орнитологи увидели здесь, недалеко от Хабаровска, на реке Кур, в 1910 году. Он подарил музею и речную ракушку-жемчужницу с обнаруженной в ней крупной жемчужиной. По его инициативе из глухой тайги доставлен в музей ствол почти полуторатысячелетнего тиса в метр толщиной. Доставлен в такой сохранности, что лесоводы по сей день удивляются: как удалось выволочь из леса такую громадину, не повредив, не поцарапав ее?

Он ходил по музею, как по своей квартире.

— Вот эту добыл на реке Хэма, — сказал он, словно живую потрепав за ухом полосатую тигрицу. — О ней писал в своей книге «Рассказы дальневосточного следопыта». Эту лосиху нашел с самолета. Там еще бык был. За быком вылетели на другой день, подлетаем, видим — медведь-шатун хозяйничает. Мы пикируем, чтобы отогнать медведя, а он — на задние лапы и норовит нас за лыжу сцапать. Что было делать? Пришлось и его сюда, в музей, пригласить… Вообще-то медвежья охота — моя любимая. И в группах ходил на них, а чаще в одиночку. Добыл больше сотни… Только вы это… не очень расписывайте радости охоты. Убить зверя — не геройство. Куда труднее и важнее развести. Если я и убивал зверей, то не ради удовольствия, нет, только в силу необходимости…

Я ходил за ним следом по музейным залам и думал о великой силе природы смягчать людские сердца, наполнять их поэтическим трепетом, доброжелательностью. Не случайно путешественники и натуралисты так часто берутся за перо, чтобы передать людям хоть что-нибудь от переполняющей их радости. Вот и этот человек, о котором я рассказываю, стал известным дальневосточным писателем. Его имя — Всеволод Петрович Сысоев…

Приезжая в чужой город или в новый для меня район, я часто задаю себе вопрос: а какая душа у этого города, этого места? Попробуйте-ка представить, например, Ленинград без пушкинских стихов? Или Севастополь без песен о его героической обороне? Или Байкал без известного плача «Эй, баргузин, пошевеливай вал»? Иногда эта душа в красивой сказке, как у некоторых прибалтийских городов, иногда в мифе, легенде, как, скажем, у города Мурома, очень часто — в историческом факте или исторической личности. Попав однажды в польский город Торунь, я был целиком поглощен культом Коперника. О великом поляке, родившемся здесь, напоминали не только памятники да музеи, во и росписи домов, и украшения магазинных витрин, и названия местных предприятий, отелей, учреждений.

Но часто эта душа — в песне. Конечно, как правило, песня отражает какой-либо героический факт истории. Однако героику можно найти едва ли не в каждом музее, а подлинной душой места он, этот факт, становится, лишь когда воспет. Проплывая, например, по Нижнему Днепру, непременно вспомнишь и повторишь про себя: «Каховка, Каховка, родная винтовка…» И хочешь не хочешь, почувствуешь аромат той героики, которая давно уже для всех одинаково стала героической романтикой.

Вот так же и в Хабаровске. Что бы я ни делал, все время во мне «колыхалися знамена кумачом последних ран», и все шли и шли «эскадроны приамурских партизан», вновь и вновь переживая свои Волочаевские дни. И наступил момент, когда я уже не мог не поехать туда, к знаменитой сопке Июнь-Корань.

Чтобы попасть на поезд, идущий в Волочаевку, пришлось вставать пораньше. Была суббота, и я не без труда нашел место у окна вагона. Поезд проскочил черную ночь тоннеля и вырвался на простор. Замелькали частые решетки моста через Амур. Утреннее солнце, висевшее над дальними сопками, заливало огнем широченную водную гладь. Было полное ощущение полета, и маячившие в отдалении пестро раскрашенные мачты высоковольтного перехода через Амур только подчеркивали безмерность океана воздуха. Промелькнул внизу нехоженый свей песков на низких островах, белесые змеи пены на мутной поверхности реки, запестрели луга, голубые глаза озер. Пусть не посетуют на меня любители известной песни о голубых озерах Карелии, но образ этот раньше родился здесь, еще в 1944 году, в стихах Петра Комарова о Приамурье, которое «вереницу следит журавлиную голубыми глазами озер».

Вагон ожил лишь после того, как промелькнуло назад и исчезло все это сказочное. Звякнула гитара, и поплыла под вагонный перестук тихая песня: «На лицо мне капельки падают, падают…» Затем другая, такая же печальная. И уже не читали пассажиры, не разговаривали — слушали. И я слушал, переполняясь осветляющей и возвышающей душу грустью. И почему только русский человек так любит грустную песню?! Не от доброты ли? А может, наоборот — печаль песен смягчает? Одно ясно: тот, кто любит грустные песни, не может быть злым…

Песня о партизанских отрядах, занимавших города, не просто снова вспомнилась, а прямо-таки бросилась в глаза, как только я ступил на волочаевскую землю. Слова этой песни были выбиты на пьедесталах памятников — крестьянину-партизану, стоявшему в привокзальном скверике, и рабочему-командиру, стоявшему по другую сторону вокзала.

— Волочаевка. Откуда такое название?

Этот вопрос я задал случайному попутчику — армейскому капитану, приехавшему сюда на субботнюю экскурсию вместе с семьей и с большой группой своих солдат-автомобилистов. Мы шли к знаменитой сопке по обочине широкого шоссе, сторонясь частых машин. Одни мчались на Хабаровск, другие, встречные, — на Биробиджан. Шум машин мешал разговаривать, но мы все равно разговаривали, нетерпеливо посматривая на белый блик большой скульптуры, сверкавшей на зеленом куполе сопки, возвышавшейся впереди и слева.

— Почему все же Волочаевка? — снова спросил я.

Ответила жена капитана — Валентина. Рассказала обычную для этих мест историю о первопоселенцах. Первым пришел сюда Семен Макарович Волочаев, а потом привез и всю семью — шестерых сыновей и четырех дочерей. Места были глухие, но богатые — много зверя и птицы, много рыбы в близкой реке Тунгуске. За Волочаевым потянулись и другие любители вольного житья-бытья. Так и образовалась деревня, которую переселенцы на сходе решили назвать в честь уважаемого Семена Макаровича. Уважаемого не за то, что был он тут первым и выглядел прямо-таки богатырем, а за более редкое достоинство — грамотность.

Я слушал этот рассказ, и представлялось мне то время каким-то давним, былинным. А оказалось, что было все совсем недавно. Впервые Семен Волочаев взобрался на эту сопку и оглядел окрестные дикие леса… в 1907 году.

Через пять лет в Волочаевку пришла железная дорога, а еще через десять случилось то самое, что выделило Волочаевку из малоизвестных окрестных Камышовок, Осиновок, Даниловок…

После контрреволюционного переворота во Владивостоке белогвардейская опухоль все больше расползалась по Приморью. В декабре 1921 года казачьи части прорвали фронт и заняли Хабаровск. Но, отступая, народноармейцы не потеряли уверенности в победе и то и дело совершали дерзкие налеты на врага. Уже в январе 1922 года большой отряд, совершив 75-километровый переход, ворвался в Хабаровск, насмерть перепугав белогвардейского генерала Молчанова. Тогда белые начали строить оборонительные укрепления, чтобы отсидеться за ними до весны, дождаться более активной поддержки интервентов. Главная оборонительная позиция белых, перекрывавшая единственную ниточку жизни в этом лесном краю — Транссибирскую железную дорогу, была оборудована здесь, под Волочаевкой, на сопке Июнь-Корань. Сопку опутали ряды колючей проволоки, окопы с ледяными валами, частыми огневыми позициями, блокгаузами. Белогвардейское командование было совершенно уверено в неприступности своего главного укрепленного района и хвастливо заявляло: «На подступах к Амуру создан дальневосточный Верден».

Но не прошло и месяца, как к этому «Вердену» подступила проломившаяся через непроходимые снега Народно-революционная армия…

Теперь эта дорога к сопке обозначена стрелками-указателями. Одна из них установлена прямо на шоссе: «Памятник музей Волочаевского боя». По указанной дороге шли и шли люди, петляли по косым тропам крутого склона, устремляясь туда, к вершине, где в просветах меж сосен виднелось белое здание музея.

Поднявшись вслед за всеми, я увидел, что это и не дом вроде, хотя и с окнами, а своеобразный пьедестал для огромной фигуры народноармейца, изображенного в порыве атаки с поднятой над головой винтовкой, прорывающегося через частокол столбов проволочных заграждений. Стены у этого здания-пьедестала необычные — пестрящие частыми выпуклостями, как будто сложенные из валунов, и, по замыслу архитекторов, как я понял, изображающие скалу, гору.

В пасмурной тишине музея стоял бюст главнокомандующего Народно-революционной армией В. К. Блюхера, лежало оружие, осколки снарядов. Люди не задерживались внутри здания — похоже было, что все всё знали о Волочаевских днях, — зато подолгу ходили по широкой площадке на вершине сопки, читали надписи на братской могиле: «Здесь покоятся… Вечная слава героям!..» И подолгу стояли над обрывами, смотрели в туманные дали, удивляясь, как это народноармейцам удалось подойти к сопке по белоснежной равнине под массированным огнем с высоты?!

…А шли они по пояс в снегу, при сорокаградусном морозе. Торопились, чтобы не дать врагу опомниться и подтянуть резервы из Приморья. Их на открытой равнине было меньше, чем белогвардейцев, сидевших в заранее приготовленных окопах, в утепленных. блиндажах. Но они шли, словно бы намереваясь опровергнуть азбуку войны, требующую от наступающих численного превосходства.

И не просто шли в лоб, а и предпринимали сложные маневры. Еще накануне группа войск ушла по бездорожью на юг, намереваясь выйти в тыл к белым, отрезать им путь к отступлению. Группа пробиралась без костров, питаясь мерзлым хлебом, ночуя в сугробах, и 10 февраля вышла к Амуру. В тот же день здесь, у Волочаевки, начался штурм главных укреплений белых. Целый день народноармейцы под огнем прорывались через глубокие снега к проволочным заграждениям и местами дошли и преодолели их, но к ночи вынуждены были отступить. Как вспоминал В. К. Блюхер, «в снегу, на морозе, полуголодные, после шести дней, проведенных под открытым небом, залегли наши цепи перед искусно устроенными заграждениями противника».

Прошел еще день в перестрелках и вылазках разведчиков. А в семь утра 12 февраля три выстрела и ракета с бронепоезда снова подняли бойцов в атаку. Свидетели этого последнего боя не могли потом найти примера ему в своих богатых биографиях. Командир 6-го стрелкового полка Захаров рассказывал, как люди лезли на колючую проволоку, ломая колья тяжестью своих тел. падая под ливнем пуль и осколков. К полудню все было кончено.

Через два дня народноармейцы входили в Хабаровск. «Приказываю, — писал Блюхер, — немедленно собрать тела всех тех, кто с беззаветной доблестью погиб в жестоком бою под Волочаевкой, и схоронить их в общей братской могиле на вершине горы Игонь-Корань и над этой могилой воздвигнуть достойный памятник».

Через шесть лет выполнение этого приказа было завершено.

С тех пор застывшие в камне и бронзе Волочаевские дни не меркнут для потомков, светят поистине как яркие маячные огни.

«Анаа-анана», то есть давным-давно, как говорят эти люди, их было так много, что белые лебеди, пока летели над стойбищами, от дыма костров становились черными.

Внешне эти люди стройны и сухощавы. И удивительно сдержанны. Какие бы страсти ни бушевали вокруг, они никак не выдадут своего внутреннего волнения. Когда же обстоятельства требуют действия, все делают стремительно и точно.

Они могут проходить на лыжах по сто километров в день и в любую погоду спать под открытым небом, не простужаясь.

Они бесстрашно водят челнок по самым опасным речным стремнинам и охотятся с необыкновенным искусством.

У них удивительное обоняние: только по запаху находят зверя.

У них необыкновенная наблюдательность: могут рассказать все о человеке, прошедшем по лесу накануне.

Им чуждо стремление главенствовать друг над другом: в любом деле, без каких-либо дискуссий они подчиняются тому, кто это дело лучше знает. И в то же время у них чрезвычайно развито чувство почитания старших.

Понятие раздела земли для них так же непонятно, как если бы кто-то предложил делить воздух.

Они ничего друг от друга не прячут. Вор в их понимании все равно что урод, сумасшедший.

Они свободны от эгоизма: все, что попадает им в руки, поровну делят между собой и столько же отдают гостю, если он в это время оказывается в их доме. Если у кого-то нет еды, он идет к соседу и получает все, что ему надо.

Они приучают детей к труду с того дня, как ребенок встает на ноги. Поэтому даже дети умеют у них делать все…

«Да полно, — наверное, уже говорит читатель, — такие «сверхчеловеки» бывают только в фантастических да тех приключенческих книжках, где герои сплошь супермены».

Между тем, характеризуя этих людей, ничего я не выдумал, а лишь пересказал то, что известный писатель и путешественник Владимир Клавдиевич Арсеньев писал об одной из местных народностей — удэгейцах.

Есть все основания считать, что удэгейцы не уникальны, что подобными достоинствами в разной мере обладают все малые народности Дальнего Востока. Воспетый В. К. Арсеньевым Дерсу Узала был, кстати сказать, гольдом, а спутник другого писателя и путешественника, Григория Анисимовича Федосеева, автора широко известных книг «Тропою исследований» и «Смерть меня подождет», проводник Уликиткан — эвеном. «Его заслуги перед картой родного края неоценимы, — писал Федосеев об Уликиткане в 1964 году. — Многие названия хребтов, рек, урочищ даны на карте им, много он за свою жизнь открыл перевалов, проложил троп… Он был действительно великим следопытом, донес до нас опыт лесных кочевников — эвенков и житейскую мудрость своего народа. Мои спутники и я учились жить и любить природу у этого неграмотного старца. Шесть лет, проведенных вместе, для нас оказались большим университетом, самым памятным временем пашей жизни…»

Чем больше узнаешь об этих достоинствах малых народностей Дальнего Востока, тем чаще напрашивается сравнение их со столь же удивительным народом — североамериканскими индейцами. Возможно, именно это уловил Максим Горький, когда, прочитав произведения Арсеньева, сказал, что ему «…удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера…».

И все же думается, что эти народы еще ждут своего Фенимора Купера…

Вот эти восторженные свои соображения я изложил как-то ульчанке Эле, с которой познакомился в Хабаровском медицинском институте.

— Я всегда говорила, что это великие народы, — сказала она. И вздохнула: — Великие, но малые…

— А могло ведь их и совсем не быть.

— Могло, — согласилась она. — Наверное, именно поэтому так много наших парней и девушек хотят стать врачами…

До Октябрьской революции бичом малых народностей Дальнего Востока были болезни. Наряду с удивительными достоинствами, о которых говорилось выше, существовало у них немало предрассудков, которые порой ставили целые роды на грань полного вымирания. Одним из самых гибельных следствий этих предрассудков была антисанитария. А. П. Чехов, проезжавший через эти места в конце прошлого века, писал об аборигенах края, что они «никогда не умываются, так что даже этнографы затрудняются назвать настоящий цвет их лица, белье не моют, а меховая их одежда и обувь имеют такой вид, точно они содраны только что с дохлых собак».

Но во-первых, Чехов был врачом и, стало быть, человеком предвзятым в вопросах личной гигиены. Во-вторых, в этом деле люди, как и теперь, были отнюдь не одинаковы. А в-третьих, давайте-ка вспомним, сколько раз Фенимор Купер описывал индейца, направлявшегося в баню? Не вспоминается? И тем не менее индейцы в его романах более чем привлекательны душевной красотой, чистотой помыслов, преданностью и самоотверженностью, необыкновенной ловкостью и умением.

И о малых народностях Дальнего Востока можно сказать много поэтических слов, о их выкованных веками душевных и прочих качествах — доброте, гостеприимстве, доброжелательности, силе и ловкости, ясности и оптимистичности мышления, любви к людям, умении жить в согласии с природой.

Жить в согласии с природой. Не в этом ли генеральная дорога всей человеческой истории? И не здесь ли корень главной потребности человека — жить в согласии друг с другом? И отдавать себе отчет, что для общечеловеческой культуры все важно — атомный реактор и идол острова Пасхи, радиотелескоп и простая наблюдательность охотника-следопыта, современное телевидение и потрясающие своей поэтичностью древние сказания?

Одним из непременных условий развитой цивилизации мы считаем умение эксплуатировать богатства природы. Но наступит время — и, похоже, оно не за горами, — когда наше существование будет зависеть и от нашего умения жить в согласии с природой.

Раздумывая над всем этим, снова и снова я вспоминаю о почти беспрецедентной самоотверженности русского народа. Западноевропейские страны и США взлетели над остальным миром на черных крыльях грабежа. Общеизвестно, что именно поэтому ныне существует такой колоссальный разрыв между развитыми и слаборазвитыми государствами. И что-то незаметно со стороны сильных серьезного стремления поставить на ноги тех, кого они грабили веками. Мало того, грабеж продолжается и поныне в разных формах, и в том числе в самых завуалированных и незаметных. Америка, например, потребляет сейчас в двадцать раз больше угля, чем Африка. По другим ископаемым, которые, как мы знаем, не безграничны на нашем едином для всех «космическом корабле», именуемом Землею, эта разница еще выше. Америка потребляет больше воды, больше воздуха. Потребляет не для того, чтобы делиться с другими переработанным продуктом.

Народы Советского Союза, большие и малые, поднялись, помогая друг другу. Все начинается с примера. Такой пример бескорыстной самоотдачи подал русский народ. Те, кто много ездит и может сравнивать личные впечатления, знает, что благосостояние жителе!! так называемых «диких окраин бывшей царской империи» ныне не ниже, а зачастую и выше, нежели, скажем, центральных районов России — Смоленской, Костромской, Рязанской и прочих областей. Русский народ отдал все, чтобы поднять до своего уровня соседние народы, отставшие в развитии. Этот факт, этот пример России еще будет по достоинству оценен историей. А пока это оценивают поэты. Вот как сказал об этом узбекский поэт Рамз Бабаджан: «Ты труднейшее бремя на собственных вынес плечах, в жесточайшее время делился и хлебом и силой. За путей проторенье, за мудрость и свет Ильича, русский брат мой, спасибо!»

Передо мной номер Хабаровской краевой газеты «Тихоокеанская звезда», рассказывающий о жителях побережья — эвенах. Вот свидетельство дореволюционного исследователя Дальнего Востока Н. В. Олюнина: «На монотонном тоне истории охотско-камчатского края одно ясно, что край постепенно клонится к упадку, средства к жизни истощались, культура и образование не проникали сюда». А вот письмо в Москву, свидетельствующее о том, как приняло местное население Советскую власть: «Мы, тунгусы 22 родов, собрались на общую сходку-съезд, услышали доброе слово от больших начальников, присланных Советской властью Дальнего Востока. Мы узнали и поверили сейчас, что большие советские начальники — наши отцы и братья…»

Они не ошиблись в надеждах, «тунгусы 22 родов». Уже в 1923 году Дальневосточный революционный комитет принял постановление о полном государственном обеспечении школьников — детей охотников и оленеводов. Эвенов научили обрабатывать землю и выращивать овощи, разводить коров, свиней, лошадей, научили пользоваться современной техникой в рыболовстве, оленеводстве, охоте и дали эту технику. Теперь рыбаки выходят на промысел далеко в море на своих колхозных сейнерах. Бывшие кочевники живут теперь оседло, а кочуют со стадами лишь пастухи, имеющие радиосвязь с центральными усадьбами.

И вот каков ныне этот «малый брат» великого русского народа— эвены, которых на всем Дальнем Востоке насчитывается лишь несколько тысяч человек. До революции среди них не было ни одного грамотного, теперь — ни одного неграмотного. Не существовало никакой медицинской помощи, и смертность среди местного населения достигала ужасающих размеров. Теперь в каждом национальном поселке есть больницы. Численность эвенов за годы советской власти увеличилась в несколько раз. Каждый десятый эвен ныне — дипломированный специалист, а семьдесят процентов среди дипломированных — женщины…

Знающие товарищи мне подсказали: если хочешь увидеть вместе представителей сразу всех национальностей Дальнего Востока, иди в Медицинский институт. Там на отделении народов Севера учатся коряки, чукчи, чуваны, ительмены, луораветланы, орочи, алеуты, нивхи, эвены, ульчи, удэгейцы, нанайцы, камчадалы, якуты, эскимосы, юкагиры, намыланы…

Услышав о таком «сверхнациональном» коллективе, я тотчас отправился в Хабаровский медицинский институт. И там-то познакомился с очаровательной ульчанкой Элей, о которой упоминал выше. Она и стала моим добровольным гидом. И повела показывать… выставку произведений самодеятельных мастеров декоративно-прикладного искусства. На стендах во множестве стояли торбаса из оленьего и сохатого меха, причудливо вышитые шелком и бисером нанайские, удэгейские, ульчанские халаты, пестрые нарядные пояса, шапочки, рукавицы, кумаланы, дамские сумочки — и все из меха, все расшито так замысловато и ярко, будто срисовывалось с ярких и сочных дальневосточных зорь.

Когда возникла самобытная культура местных народностей, отмеченная повторяющимися на каждом изделии замысловатыми орнаментами, этого никто не знает. Известный знаток истории Дальнего Востока академик А. П. Окладников уверяет, что, изучая наскальные рисунки и узоры на сосудах времен каменного века, он видел точно такие же орнаменты, изображения птиц и зверей, какие вышивают и вырезают из бересты местные мастерицы.

Эля, как видно, не впервые пришла на эту выставку, она лишь мельком оглядела стенды и прямиком направилась к немыслимо яркому и пестрому длинному платью с меховой оторочкой, висевшему на стене. И принялась гладить и мять это платье, словно собиралась его купить.

— В музее ничего трогать нельзя, — напомнил я правило, сызмала надежно внушенное мне музейными работниками города моего детства.

— А это шила моя тетка, — мило улыбнулась Эля.

В этот момент в дверях послышались голоса: в зал входила целая толпа бойких черноволосых девушек. Они повели себя точно так же, как и Эля, словно были не на выставке, а у себя дома. А я ходил за ними, позабыв об экспонатах. Были на них европейские «мини» и свои национальные «макси». И были хитрые прически, и бойкость походки, и непринужденность шуток. И было еще что-то неуловимое — в меру подчеркнутый природой и женскими заботами этакий синтез европейского лоска и азиатского колорита.

— Познакомьтесь с моими подругами, — неожиданно сказала Эля, заставив меня и вовсе растеряться перед целой стайкой заинтересованных глаз, любопытных, удивленных, ироничных, даже насмешливых. — Это все девушки из нашего ансамбля «Северянка».

И мне сразу стало легко и просто. Ансамбль — это что-то вроде организации, а с организациями я привык иметь дело.

— А Эля — наш руководитель, — сказала одна из девушек.

Я понял, что мне необыкновенно повезло: интернациональный самодеятельный ансамбль «Северянка» был широко известен на Дальнем Востоке.

— О, тогда у меня к вам будет большой разговор, — обрадовался я.

— Придется ограничиться малым, — сказала Эля.

— Почему?

— Завтра я уезжаю домой, в свой Ульчанский район. До Комсомольска «Ракетой», а там — пароходом…

Мне тоже пора было отправляться вниз по Амуру. Так и получилось, что уже на другой день мы мчались по реке на быстрой «Ракете». Растаяли вдали горбы Хехцыра, и по обоим берегам потянулись болотистые низины, изрезанные протоками. На палубе бушевал ветер, и мы с Элей забрались в свои глубокие кресла и предались воспоминаниям.

— …В юности я мечтала стать этнографом, — рассказывала Эля, — Ездить, изучать языки, жизнь, быт, собирать сказания, былины — согласитесь, это прекрасно. Но отец настоял, чтобы я стала врачом. И вот теперь я все думаю: как это ему удалось лучше меня угадать мое призвание?.. В институте стала участвовать в самодеятельности. Мне предложили исполнить что-нибудь на языке ульчей. А я сказала, что одна не буду и собрала своих северян. Решили подготовить сразу несколько национальных песен и танцев. Мне достался шаманский танец. Про то, как отец-шаман прогнал из дома дочь, решившую стать врачом, чтобы потом научить отца лечить людей. Обиделся великий шаман: ему ли учиться, ведь он умеет общаться с духами! А дочь уехала в город, поступила в институт и вернулась врачом. А тут как раз женщина умирает, и отец бессмысленно выбивается из сил в своем неистовом танце. Вовремя приехала дочь, спасла умирающую… С тех пор друзья прозвали меня «Элькой-шаманкой». Но что я, видели бы вы, как танцует эвенка Света или коряки Володя и Наташа. Если бы видели, то сами пошли бы вместе с нами танцевать корякский танец норгали…

В этот момент Эля вскинулась к окну и выкрикнула, как заклинание:

— Сикачи-Алян! — И заговорила быстро: — Писанцы тут. Как вода сходит, так, говорят, и видно писанцы на камнях. Звери, рыбы, маски всякие. Легенда есть, будто рисовали это люди в то время, когда светили на небе три солнца и все горело от жара, и вода кипела, и камни мягкие были. Потом шаман два солнца сбил стрелами. Сразу стало холоднее, земля начала родить, в лесу звери появились, в реке — рыба. Камни затвердели, и рисунки остались…

Быстрое судно — «Ракета», миг — и новые виды за окном. Эля вздохнула, опустилась в свое кресло и затихла. И я подумал, что юношеские мечты не так-то просто уходят из жизни.

— …Знаете, куда я хотела бы поехать? На Чукотку, — словно в подтверждение моих мыслей сказала Эля. — Лечила бы чукчей, а в свободное время изучала бы язык, обычаи, танцы, песни. А потом бы на Камчатку поехала, записывать песни. Ах, как я люблю песни и вообще музыку! И танцы. Мама говорит: тебя хлебом не корми, только дай попрыгать… Все удивляются, говорят, что я выгляжу моложе своих лет. А я отвечаю: шевелитесь побольше, и вы помолодеете. А лучше — танцуйте… Я однажды все наше общежитие расшевелила. Под Новый год. Все, от четвертого до первого этажа — на лестницах, в коридорах, — прыгали в общей цепочке, танцевали летку-енку…

— …Друзей у меня много, некоторые завидуют, говорят: в рубашке родилась. Знали бы они, как нелегка эта «рубашка». Сколько приходится работать, сколько трудностей преодолевать, прежде чем наша разодетая «Северянка» выйдет на сцену. Красота не даром дается. Это я теперь хорошо знаю. Только ведь трудности не повод для уныния. Человек в творчестве должен быть всегда веселым, жизнерадостным. Если у меня хорошее настроение, то и учеба, и танцы идут как по маслу, и люди, весь мир, становятся добрее ко мне. Честное слово, мне порой кажется, что радость мира зависит от моего настроения. Тогда утром я радуюсь даже воробьям, разбудившим меня. Словно это соловьи. Тогда я встаю на рассвете, иду глядеть, как просыпается Хабаровск. Люди такие интересные на рассвете. Сонные шоферы в пустых автобусах, позевывающие дворники, первые, еще неторопливые прохожие…

Я так подробно цитирую Элины рассказы потому, что в них, как мне кажется, выражается жизнелюбие, радостная вера в доброту мира. И не только лично ее. В этих рассказах слышится оптимистичность народностей, «великих, но малых», еще недавно слывших «дикими», а теперь совершенно уверившихся в своем светлом будущем…

За окнами стлался Амур, широченный, разлившийся между бесчисленными низкими, почти вровень с водой, островами. Зеленели луга, ровнехонькие, словно стадионы. Низкими стенками вставал тальник, растущий, казалось, из самой воды. Местами как бы вровень с водой простирались желтые песчаные отмели. А то за очередным поворотом горизонт начинал горбиться дальней грядой сопок и опадал, тонул в безбрежной равнинности. А то вставал вдруг синий осинничек на берегу, томил «грибной ностальгией». И снова протоки, протоки, по которым хотелось бы пройтись с кормовичком, раскинуть где-нибудь в тиши веер удочек и замереть… Тем более что с «Ракеты» не видно было комариных стай.

Проплывали мимо раскиданные по берегам села. «Ракета» приседала на миг, капитан выходил из рубки, махал рукой, всматривался в одинокую фигуру шкипера на пустынном дебаркадере — не махнет ли белым флагом, что должно было означать: «Есть пассажиры». Но шкипер стоял безучастный, капитан снова прятался в рубку, и «Ракета», встав на крылья, летела дальше.

Первая остановка была в Найхине. Как свидетельствуют путеводители, Найхин — одно из лучших национальных сел на Амуре. В нем отделение колхоза «Новый путь», школа-интернат, Дом культуры и все прочее, чему полагается быть в больших селах. Но мне вспомнился описанный В. К. Арсеньевым спокойный оптимизм найхинцев. Арсеньев рассказывал о большом пожаре в старом Найхине, случившемся от молнии. Все выгорело, но жители не особенно убивались. Они рассудили так: поскольку гром всегда бьет в то место, где водятся черти, то, стало быть, пожар — благо. Стало быть, надо строить новое село, в котором уже не будет старых несчастий. Наивны верования стариков. Но поди-ка переубеди их: ведь так и вышло, как они говорили.

Мы с Элей вышли на палубу, удивляясь теплой погоде. Ветер на ходу «Ракеты» казался пронизывающим, осенним, а на стоянке у берега было просто лето. По берегу метались толпы мальчишек. Их занимал стоявший неподалеку агитпароход, «чистенький, зеркальный, очень музыкальный», как писал о таких плавающих Домах культуры один местный поэт.

И нам тоже перепало радости от громогласных репродукторов агитпарохода, разливающих над рекой такие уместные здесь «Амурские волны». К сожалению, через минуту «Ракета» отчалила. Уже издали мы полюбовались этим большим нанайским селом, разбросавшим по высокому склону свои избы, склады, магазины, усыпавшим берег множеством лодок. И снова потянулись низкие берега в синей окантовке лесов, раскинувшихся до горизонта.

Теперь мы с Элей говорили только о нанайцах. Должно быть, потому, что плыли через Нанайский национальный район. Вспомнили, что «нанай» в переводе означает «местный человек», что прежде эти «местные жители», как и другие малые народности Дальнего Востока, попросту вымирали и что за годы советской власти их численность выросла в несколько раз. О том же Най-хине В. К. Арсеньев когда-то писал как о стойбище, где не было ни одного грамотного. А теперь на четыре сотни дворов здесь выписывается свыше двух тысяч газет и журналов. До 1934 года, когда был образован нанайский район, здесь был всего один фельдшер. Ныне в каждом более или менее крупном селении есть свои больницы и поликлиники. В распоряжении врачей отлично оборудованные кабинеты, машины скорой помощи, санитарная авиация.

— Знаете, какие фамилии у нанайцев? — спросила Эля.

— Как можно это знать? Людей же много, — удивился я такому вопросу.

— А вот и можно. Октанко, Вельды, Гейкер, Оненко, Пассар… Назови нанайца одной из этих фамилий — наверняка угадаешь…

Промелькнул за окнами утес у села Джари — тот самый, на котором Хабаров заложил когда-то Ачанский острог. Вскоре на том же правом берегу встал большой поселок Троицкое — центр Нанайского района, уставивший пологий берег рядами многоэтажных кирпичных домов. У дебаркадера стояла встречная «Ракета», неподалеку разгружались баржи и самоходки.

В Троицком была часовая стоянка, и мы с Элей помчались осматривать поселок. Прошли мимо деревянной гостиницы, окруженной цветниками, поднялись по пологому тротуару, с обеих сторон обсаженному березами, и оказались на широкой улице. Поблескивали витрины магазинов. Свежий плакат, вывешенный возле Дома культуры, приглашал на танцы. В двухэтажной школе, стоявшей в глубине просторного двора, настойчиво трещал звонок. Мы пошли на этот зов, поднялись по пустынной лестнице, заглянули в первую же застекленную дверь. Два или три десятка детских носов, нанайских, русских и прочих, какие были в классе, словно стрелки компаса, тотчас повернулись в нашу сторону. Пришлось срочно исчезнуть, чтобы не сорвать урок…

После Троицкого остановки стали чаще. Меньше чем через полчаса «Ракета» причалила в Славянке, не только по названию, но и по виду типичной русской деревне, примостившейся на ровном невысоком подмытом рекой берегу. Пассажиров в Славянке было много: парни с новыми гитарами в полиэтиленовых мешках, с ружьями в чехлах, с фотоаппаратами через грудь. Были торопливые объятия на берегу, поцелуи, даже слезы, ранящие воспоминаниями задубевшее сердце путешественника. Капитан сам стоял у мостков, прикидывал на глаз вес пассажиров, опасаясь перегруза. Об этой опасности взывала металлическая пластина, привинченная в рубке к приборной доске. На пластине было вырезано категорическое предупреждение, что разрешается брать на борт только шестьдесят четыре человека при условии, если каждый весит семьдесят семь килограммов, или пятьдесят пассажиров по сто килограммов, вместе с чемоданами разумеется.

— Не ошибетесь? — спросил я капитана.

— Глаз наметан.

Я прикинул еще не рассевшуюся толпу в салоне и на палубе и сказал капитану, что, по-моему, глаз ему на этот раз изменяет.

— Ничего, — успокоил он. — План-то выполнять надо.

— Это ж и на крылья не выйдете.

— Ничего, — снова успокоил он. — Возьмем тютелька в тютельку.

Очередной перегон я сидел в рубке, слушал речниковские были и байки вперемежку:

— Раньше плоты водил. Бывали по двадцать две тысячи кубов. Этакую махину не тащишь, а только подправляешь Остановить — проблема. Развернешься, машину на полный ход, а плоты тащат. Якорь отдашь — тащат. Зацепишь тросом за лиственницу на берегу, чтобы удержаться. Толстущая вроде лиственница, а мало-помалу, глядишь, и она — корнями кверху…

— Штормы на Амуре, как в море. Волны бьют по «Ракете», как молотом. В салоне — грохот, пассажирам дурно, двигатели перегреваются. И ход не сбавишь: на корпусе когда доплывешь?..

— Речникам, как саперам, ошибаться нельзя. Вот и ведешь «Ракету» не то что на моторе — на нервах. Доплывешь разбитый, сил нет…

— Топляки опасны. Сантиметров до тридцати режем крыльями запросто. Хуже, когда бревно попадает наискось. Нож зарывается в древесину, приходится цеплять его катером и отрабатывать назад полным ходом…

— А то был случай: поднырнули на скорости-то и — в дно. Однако не растерялись, скорехонько врубили задний ход и вынырнули тем же манером.

И захохотали, довольные…

Следующая остановка была в Иннокентьевне, второй на моем пути по Амуру. Серые избы на круче. Стога у самой воды, как видно сложенные из травы, заготовленной на островах. Штабеля досок на берегу, краны. И как везде, толпа любопытных ребятишек.

А потом отвесной стеной поднялся Малмыжский утес, исписанный снизу доверху. И автограф моего знакомого «Батуми» красовался посередине скалы аршинными буквами. Когда суда отстаиваются здесь, у деревни Малмыж, на каждом находится хоть один любитель автографов, забирается на кручу, оставляет для потомков имя своего родного «корабля». А имени нашей «Ракеты» нет. У «ракетчиков» здесь пятиминутные стоянки, им некогда.

У Малмыжского утеса своя история. Он господствует над окрестностями, и фарватер проходит прямо под ним. Это определило особый интерес к утесу. В русско-японскую войну тут был сторожевой пост. На случай если японцы вздумали бы пустить по Амуру флот. В утесе была пробита пещера-капонир, и оттуда, с недоступной высоты, держался под обстрелом весь Амур. Из Малмыжского капонира в тот раз не было сделано ни одного выстрела. Они загремели лишь через пятнадцать лет. В августе 1919 года обосновавшиеся на Малмыжском утесе партизаны получили шифровку: «Девушки едут, подарки везут», — Вниз по Амуру шел пароход «Барон Корф», тащил баржу. Встреченные залпами, белогвардейцы обрубили канат и удрали по реке. Партизанам досталась баржа с продовольствием. И после Малмыжская пещера не раз выручала партизан. С тех пор ее так и зовут — партизанской пещерой.

Потом справа промелькнуло еще одно знаменитое место — устье реки Гур, где экспедиция академика Окладникова нашла предметы, свидетельствующие о самобытности культуры людей, живших здесь еще пять тысяч лет назад. Впрочем, самобытность в истории культур всегда была понятием довольно относительным. Мне вспомнилось любопытное исследование Владимира Клавдиевича Арсеньева, отметившего одно вроде бы загадочное явление — одинаково существующий у всех северных народов культ медведя. Распространению этой «общности» не помешали ни тысячекилометровые расстояния, ни даже океаны. Североамериканские индейцы, оказывается, так же просили прощения (в буквальном смысле слова) у убитого ими медведя, как и народы Северного Приамурья, Западной Сибири, Северного Урала. Праздники медведя очень похоже отмечались и финскими племенами, и русскими славянами (вспомним медведя в гербе города Ярославля), и восточно-сибирскими тунгусами, и гиляками, орочонами, удэгейцами и прочими народами Дальневосточья…

Река Гур невелика, но весьма знаменита. Прежде всего тем, что в ее бассейне, как отмечают натуралисты, расположен самый северный район распространения типичного амуро-уссурийского комплекса животных и растений. Верховья реки теряются в угрюмых лесах Сихотэ-Алиня, некогда пользовавшихся у местных жителей дурной славой. «Мы никогда туда не ходим, — говорили удэгейцы Арсеньеву в 1908 году, — там темно, всегда идут дожди, дуют холодные ветры, там царство голода и смерти». Через год Арсеньев имел возможность убедиться в правоте удэгейцев: во время очередного перехода он едва не погиб в этих мрачных местах.

Ниже по течению начинаются настоящие джунгли. Кедровошироколиственные леса нависают над быстрой рекой. Березняки, осинники, ельники раскинулись по соседству с южными зеленокорыми кленами, маньчжурскими ясенями, амурским бархатом, долинным ильмом, китайским лимонником. Путешественнику пробраться через эти места почти невозможно: на пути стеной встают кустарниковые заросли реликтового леса. Здесь множество всякого зверя. Сюда часто заходят тигры, а в былые времена водились даже и леопарды.

А еще Гур славится коварством и свирепостью своих порогов, про которые знатоки говорят, что они не уступят енисейским.

Такова эта река. Речушка, если судить по размерам: ведь длина ее всего-то триста пятьдесят пять километров…

А потом… на меня обиделась Эля.

— Совсем вы меня забыли, — сказала она, когда я вернулся в салон из рубки. — А ведь мне еще надо рассказать вам о больнице нашего Ульчского района, в селе Богородском. Больница большая, отделения — хирургическое, терапевтическое, акушерско-гинекологическое, нервное, ЛОР, глазное, туберкулезное, инфекционное…

— Эля, — воспротивился я, — зачем все перечислять? Если уж рассказывать, так о чем-то или о ком-то одном, особо интересном…

— Вы ведь будете проплывать мимо Богородского. Заходите к нам, я вас познакомлю со многими интересными людьми.

— Но как я вас там найду?

— Что вы! — засмеялась Эля. — И искать не надо. Спросите любую собаку на улице, знает ли она, где живет Ходжер, и вы услышите: да, да, да!..

Тут пассажиры в салоне забеспокоились, потянулись к окнам. И я тоже выглянул, увидел ряды белых многоэтажных домов, поднявшихся над густой зеленью левого обрывистого берега. Это был Амурск. Начинался, пожалуй, самый удивительный, поистине легендарный край Приамурья — «Край голубых городов».

Я сходил на пологий берег Комсомольска-на-Амуре со смешанным чувством восхищения, удивления, сомнения. Наверное, как многие, впервые приехавшие сюда, я испытывал гордость и мысленно ахал: «Скажи, пожалуйста, и я в Комсомольске!» Казалось, мое присутствие здесь роднит меня с теми первыми героями, приезжавшими сюда отнюдь не из любопытства и не в командировку.

Про Комсомольск столько написано убедительного! Но, как видно, одних знаний мало, чтобы осознать все и разумом, и сердцем. Оценки современниками тех или иных фактов, событий не однозначны. Эта неоднозначность входит в будущее различием исторических оценок. Время просеивает их и в конце концов оставляет лишь самые весомые, которые и становятся исторической правдой. Но помимо исторических фактов существует еще и, так сказать, историческое эхо. Отголоски многозначных былых страстей долго мечутся среди людей.

До чего же несовместимым кажется содеянное здесь с краткостью времени! Невольно прикидываешь. Когда на этот берег сошел первый строитель? Как раз в тот год, когда ты в школу, в первый класс, собрался. Ты кончал десятилетку, боролся с самим собой, а кто-то боролся с тайгой, строил заводы, преобразовывал целый край. И все остальное на твоей памяти. И отмечено оно для тебя какими-то частными этапами твоей личной биографии. И в это самое время вершилось такое? Не верится! Чудо. Чудо!..

Когда я добирался сюда, то и дело вспоминалась мне песня о голубых городах, у которых названия нет. И казалось мне, что песня эта — в первую очередь о Комсомольске-на-Амуре.

Все в этом городе — рассказы людей, музейные экспонаты, памятники — напоминает о Великом Начале. О нем написано столько книг и статей, что любой новый рассказ будет пересказом. Но если о других городах можно рассказывать, не вспоминая прошлого, то здесь это просто бестактно.

Обычно начало Комсомольска датируют 10 мая 1932 года — днем, когда на этот берег высадился первый десант строителей. Но все началось еще раньше.

Вначале было слово — правительственное решение о закладке в районе Пермского-Дзёмги предприятий тяжелой промышленности, принятое 23 февраля 1932 года. Начало можно было бы отодвинуть и еще на пятнадцать лет, как сделал это поэт и перво — строитель Комсомольска Николай Поваренкин: «Казалось, мы шагали в наступление, что началось в семнадцатом году».

А впервые люди поселились на этом берегу в 1860 году, когда были основаны село Пермское и нанайское стойбище Дзёмги, что в переводе означает «березовая роща». Лес, как можно понять из этого названия, здесь был в достатке, но ничем другим местность не радовала. Вот как описывал ее в 1867 году капитан корпуса лесничих А. Ф. Будищев: «Необширная береговая возвышенность… хотя на вид кажется местностью, удобною для заселения, но ни по пространству своему, ни по качеству земли и положению с другими местностями не предвещает хорошей будущности, так как место низменное, удаленное от склонов гор настоящего материка и со скудною почвою».

Капитана можно понять: он глядел глазами крестьянина. Но правительственная комиссия, приехавшая сюда через 65 лет после Будищева, оценивала этот берег с позиций индустриального будущего всего края. Ей понравилась лесистая болотистая равнина, образованная отступившими от берега сопками. Как в один голос уверяют теперь первостроители в своих мемуарах, энтузиазм у всех был столь высок, что и самые большие трудности были не в трудность. Болота? Их можно осушить. Леса? Их можно выкорчевать. Всего и делов-то…

Среди документов, хранящихся в местном музее, я увидел докладную записку начальника экспедиционного отряда начальнику Дальпромстроя. В пей указывалось, на что на первых порах могли опереться строители. Перечислено все: 47 изб, амбары, бани, сараи, скотники… Под столовую предлагалось отвести часовню, под магазины — амбар и сарай. Но как ни теснись, а даже и первой группе строителей места не хватало. Расчет был на палатки. В них вполне можно было пережить лето. А зиму? О зиме в докладной записке ничего не говорилось. Ясно, почему: раз приедут строители, то уж дома-то они себе как-нибудь построят.

Но строителям первым делом пришлось взяться не за дома, а за корчевку деревьев и рытье канав, по которым можно было бы спустить болотную воду. Приказ № 1, подписанный начальником Дальпромстроя И. Каттелем 10 мая 1932 года, ставил первоочередные задачи: осушение и раскорчевка промышленной зоны и прорубка первой генеральной просеки, связывающей район села с большим Силинским озером. «Для исполнения этих работ, — говорилось в приказе, — использовать весь личный состав рабочих, ИТР и служащих, прибывших на строительную площадку». Строить жилье было некому.

Здесь все было первое — первые метры дорог, первый номер газеты «Амурский ударник», первое комсомольское собрание с необычной повесткой дня: «Штурм тайги». Вскоре прогудел и первый гудок первого промышленного предприятия — небольшого лесозавода и открылся первый кинотеатр «Ударник».

Города в обычном понимании еще не было, но титул города он уже получил и имя тоже — Комсомольск. Это многих вводило в заблуждение. И не только приезжавших сюда молодых строителей, ожидавших попасть именно в город, а увидевших таежную непролазь. Город как бы опережал сам себя: он уже существовал, но его еще надо было построить.

В том 1932 году всех захватил неописуемый энтузиазм. В горячке работ не заметили, как подкатила осень и в палатках стало невмоготу. Люди принялись строить землянки. Строили в свободное от работы время, зачастую не имея даже топора, чтобы обтесать бревна, поскольку инструмента не хватало: весь он был занят на основных объектах…

Я ходил по музею, рассматривал деревянные башмаки тех времен, обеденные миски, сделанные из консервных банок, фотографии, на которых были изображены черные шалаши, веревки с развешенным бельем и грязь по колено, смотрел на все это и в который раз задавал себе один и тот же вопрос: что поддерживало оптимизм людей, как умудрились они в этих тяжелейших условиях построить красавец город?

Теперь мы судим обобщенно: был высокий энтузиазм, значит, все были энтузиастами. Но люди попадали сюда разные.

Одни не выдерживали, уезжали, уходили, оставшиеся работали за двоих и за троих. И этих оставшихся было множество. (Не в этом ли массовом энтузиазме первостроительства — корни поразившего мир массового героизма в годы Великой Отечественной войны?) И вот что было удивительно: трудности словно бы и не пугали. Как признавался однажды в «Комсомольской правде» первостроитель И. Игрецов, «веселья и песен я никогда раньше столько не слыхал, как в те первые годы».

В основу Комсомольска была заложена радость, моральное удовлетворение людей от сознания своего высокого общественного предназначения. На таком падежном фундаменте город рос темпами невиданными.

Через год после первого выкорчеванного дерева был заложен судостроительный завод.

В 1934 году заложен машиностроительный завод и построена автотрасса Комсомольск — Хабаровск.

В 1935-м — началось строительство завода «Амурсталь».

В 1936-м — машиностроительный завод вступил в строй действующих. Проложена железная дорога на Хабаровск длиной триста шестьдесят километров…

Сейчас Комсомольск-на-Амуре — третий, после Хабаровска и Владивостока, город Дальневосточья, протянувшийся вдоль левого берега Амура на двадцать километров. Двести тридцать тысяч жителей. Крупнейшие на востоке страны заводы — «Амурсталь», «Амурлитмаш», «Металлист», нефтеперерабатывающий и прочие.

Николай Поваренкин писал когда-то: «Тяжелый день. Он падал нам на плечи холодным ветром, ледяным дождем, но мы любили землю, и навечно был прочен первый выстроенный дом…» Сейчас Комсомольск кажется настолько обжитым, что не верится в ледяные дожди, мучившие людей совсем недавно, на памяти некоторых из этих вот людей, гуляющих теперь по чистым и широким улицам. Считается, что человек прожил жизнь не напрасно, если он успел посадить дерево и построить дом. Что же сказать о тех, кто построил город?!

Особенно плохо верится в былые трудности на красивейшей площади, где, казалось бы, все сделано для того, чтобы люди не забывали прошлое. Здесь лежит тысячепудовый валун, по форме напоминающий сердце, на котором выбито, что он установлен на месте высадки первого десанта строителей. Здесь же, на площади, памятник первостроителям: застывшие в бронзе парень и девушка с самыми распространенными тогда орудиями труда — киркой и лопатой, и другой памятник — мемориал, возведенный в честь комсомольчан, павших в годы Великой Отечественной войны, с вечным огнем, с гигантскими, высеченными из камня ликами богатырей. Здесь стоит, может быть, самое знаменитое в городе здание — Дом молодежи с его огромной мозаичной стеной, изображающей подвиги комсомольцев. Здесь, наконец, каменный парапет набережной, за которой в синей дали, как привет из еще более фантастического будущего, вырисовывается повисший над Амуром мост. Представьте себе широченный простор реки, усыпанный солнечными блестками, затянутый вдали низкой пеленой тумана, черные сопки, изгорбившие горизонт, и уткнувшуюся в сопки длинную, безукоризненно прямую горизонталь моста, представьте, и вы поймете, почему комсомольчане так любят смотреть в эту даль.

Первым после музея официальным моим визитом в Комсомольске был визит в Дом молодежи. Он меня поразил просторными холлами и залами, обилием картин, стеклянных дверей и стен, красивыми, словно в старинных княжеских дворцах, паркетными полами. Я остановил встретившегося в коридоре человека, спросил, как пройти к директору.

— Я директор, — сказал он и кивнул на какую-то дверь. — Идите в кабинет, сейчас приду.

Я открыл указанную дверь, огляделся. Отделке и обстановке этого кабинета и тому, что я назвал бы деловой уютностью, могли бы позавидовать директора многих столичных культурных учреждений. На столах лежали свежие газеты и журналы, пачка каких-то приглашений, бумаги непонятного для непосвященного назначения. На стенах висели обычные для таких кабинетов афиши. За окном во всю стену зеленела исполосованная пестрыми пятнами клумб обширная площадь.

— Здравствуйте, чем могу служить?

Он быстро вошел, протянул мне руку:

— Так что вас интересует?

— Вы, — сказал я и обвел рукой стены, увешанные афишами, площадь за окном. — Вы и все это. Давно вы здесь работаете?

— Чуть ли не с самого начала.

— Ого!

— Вот и мы, когда приехали сюда, сказали «ого!». Я ведь пляжный мальчик был, в Алуште вырос. Мы с женой имели специальности, а сюда приехали разнорабочими. Плыли на пароходе «Дзержинский». Помню, кто-то крикнул: «Комсомольск!» Выскочили на палубу — ни огонька и дождь хлещет. А мы рассчитывали город увидеть, одеты были по-городскому — я в белых туфлях, жена в тапочках. Высадились — кусты кругом, болотина под ногами хлюпает. Ну, думаем, приехали. Было девятнадцатое июля тысяча девятьсот тридцать четвертого года…

Он рассказывал спокойно и размеренно, как читал, видно, давно уже привык отчитываться перед корреспондентами.

— Потом трактор пришел с волокушей, потащил нас куда-то. Видим: стоят два барака, у одного крыша недостроена. Семейных поместили в него, а холостяков — по палаткам. Чуть позднее крикнули с улицы: «Выходи ужинать!» Жена не пошла, побоялась в темени по грязи топать. Потом, конечно, привыкла… Вот так и начинали. А теперь что скажете о городе?

Я сказал, что сказать нечего: сколько ни говори — все мало.

— Так! — удовлетворенно произнес он. — А мои родичи в Киеве не понимают, говорят: «Как можно так долго жить в такой глуши?»

— Неужели ни разу не пожалели о Крыме?

— Представьте, нет. Правда, пришлось хлебнуть лиха. Но как и все, ни больше, ни меньше. Зато какие у меня сыновья выросли — прелесть! Там, на западе, в уюте да в холе, ни у кого нет таких сыновей.

— А где они теперь?

— Один во Владивостоке, на корабле плавает, другой здесь работает.

— Значит, теперь вы всем довольны?

— Нет, — резко сказал он. — Этим Домом недоволен.

Я усмехнулся, приняв его слова за шутку.

— Надо, чтобы молодежь у нас как можно полнее удовлетворяла свои эстетические, подчеркиваю, именно эстетические потребности. Задача Дома молодежи — воспитательная, а кое-кто считает, что главное у нас — буфет…

В этот момент в кабинет вошла высокая пожилая женщина, и директор сразу преобразился.

— Вот кстати! — обрадованно воскликнул он. И добавил, обращаясь ко мне: — Познакомьтесь, Нина Тимофеевна Боровицкая. На два года раньше меня приехала в Комсомольск.

— А я здесь не одна, — сказала Боровицкая, — Сейчас придет Анна Ивановна Зюзина.

— Ну вот, целый совет ветеранов, — засмеялся директор. — Можно проводить вечер воспоминаний. Только без меня, а? Дел много.

Скоро в кабинет заглянула Зюзина, невысокая улыбчивая женщина, и директор вышел, оставив нас одних.

— А вы давно здесь? — спросил я Зюзину.

— С тридцать четвертого.

— Трудно было вначале?

— Всякое было.

— Плакать не пришлось?

— Сколько раз! — засмеялась она. Пожилым людям слезы своей молодости не всегда вспоминаются горькими. — Я же девчонкой приехала, девятнадцатилетней, работать толком не умела. А тут даже молотков не хватало. Бывало, и камнями гвозди забивали.

— Одним словом, скучать не приходилось…

Сказал я это, чтобы выразить сочувствие, но Анна Ивановна поняла буквально.

— Над трудностями можно плакать, а можно и смеяться. Наверное, потому и жили весело. Смех ведь как витамины от трудностей… Да и замуж скоро вышла.

— Погулять не дали?

— Тут девчонок-то было раз-два — и обчелся, — сказала Нина Тимофеевна. — Помню, послали меня в отстающую бригаду беседу провести, а ребята кричат: «Чего ты нас агитируешь! Лучше пройдись, дай на тебя поглядеть?..»

Тема разговора была не новой для моих собеседниц, но, как видно, и небезынтересной. Они разговорились, вспоминая одна Дзёмги, другая Пермское. Строительство города начиналось сразу в нескольких местах, что впоследствии посеяло дискуссию о том, где было начало Комсомольска. И Боровицкая с Зюзиной попрепирались минуту на эту тему. Потом их воспоминания перекинулись на галоши, которые приходилось привязывать к ногам проволокой, чтобы не потерять в грязи, на восьмикилометровый пустырь между Пермским и Дзёмги, на бревнышко, брошенное через ручей посередине этого пустыря. Было это бревнышко как мост дружбы. И любви. Потому что возле него встречались влюбленные из разных частей того первогорода.

В этот день мы ездили по Комсомольску. Смотрели старые, бревенчатые дома, специально сохраненные от трудной и романтической поры первостроительства, широченные проспекты, выстланные по осевой коврами цветов, модерновые здания театров и кинотеатров, панорамы, утыканные заводскими трубами, башенными и портальными кранами. Посмотрели, издали к сожалению, огромное, готовое к спуску океанское судно на фоне еще более огромных заводских корпусов. Ярко-белые многоэтажные палубные надстройки, желтые мачты, высокий корпус, черный сверху, ярко-красный ниже ватерлинии.

Мне захотелось поближе посмотреть то, ради чего и возведен Комсомольск, — его индустрию. Походить по цехам, вдохнуть ароматы раскаленного металла, окалины, кипящего на резцах масла. Странное желание для москвича, уставшего от машин? Может быть. Но первые шаги моей трудовой жизни были как раз через такие цехи и такие запахи. А что входит в нас на первых шагах, не забывается.

Как бы там ни было, а в тот миг мне подумалось, что если не побываю на заводе, то не увижу, не узнаю чего-то самого главного. Но завод не кинотеатр, туда каждого желающего не пускают. Мы отправились в горком партии. Признаюсь, была у меня при этом мысль, используя авторитет своих спутниц, выпросить на денек автомашину, чтобы объехать окрестности Комсомольска, поглядеть на то, как зерна, брошенные первостроителями, прорастают в таежной глухомани новыми индустриальными центрами.

Секретаря горкома партии уговаривать не пришлось.

— Правильно, что решили поездить, — сказал он. — Чтобы лучше понять Комсомольск, надо побывать в городах-спутниках — Амурске и Солнечном… Только послезавтра, а? Завтра трудно будет с машиной… А что касается завода, то вам надо на «Амурсталь». Такое покажут — ахнете.

Ахать в этой дороге я уже привык. Но с другой стороны, затем и ехал сюда, чтобы увидеть необычное, удивительное. Удивиться и ахнуть, ахнуть и написать так, чтобы люди, никогда здесь не бывавшие, не только узнали новое для себя, но и прониклись восторженной любовью к этому краю…

Когда все наперед спланировано, и работается лучше, увереннее. Я приехал на «Амурсталь» уравновешенный и спокойный, как ветеран. И попал прежде всего к ветерану — Ивану Павловичу Рублеву. В 1932 году он приехал сюда вместе с родителями. Родители работали на стройке, он учился в пятом классе. Мне было интересно узнать, что запомнилось ему, тогдашнему мальчишке. Теперь-то мы только и говорим, что надо заботиться о досуге молодежи, создавать условия, чуть ли не развлекать. А как тогда? Ведь не то что города, а и ничего не было.

— Разве одни развлечения интересны? — сказал Рублев. — Конечно, все было — игры, рыбалка и это… в лес по ягоды. Только много ли его оставалось, свободного-то времени. Взрослые были заняты важными делами, и мы тоже. Политехнизация была не то что теперь — с шестого класса по три часа работали в мастерских. И поди-ка нас выгони из мастерской! А с седьмого и особенно с восьмого класса все уже по-настоящему обучались слесарному и столярному делу.

— Все умели делать?

— Все умели.

— А как же знания? — подкинул я хитрый вопрос, запомнившийся мне с дискуссии в одной московской школе. — Может, в ком-то из вас таился второй Лобачевский или Эйнштейн?

— В ком что таилось, то и проявилось. Без умения трудиться любые знания — балласт, порождающий высокомерных бездельников. Мы смеялись над теми, кто с апломбом рассказывал об устройстве зубила и молотка, но не мог вырубить обычной фаски…

Мне хотелось бы продолжить этот разговор об основах подростковой педагогики — было в словах Рублева что-то очень и очень важное, — но тут пришла инженер Светлана, которой было поручено показать мне завод, и я ушел вслед за ней в глубину шумных цехов, утешая, а точнее, обманывая себя надеждой на то, что эта встреча с Рублевым не последняя.

Прежде всего милая Светлана удивила меня панической боязнью фотоаппарата. Она шарахалась от нацеленного на нее объектива решительнее, чем от раскаленных болванок. Потеряв всякую надежду ее сфотографировать, я спросил:

— А что у вас есть такое удивительное, от чего, говорят, можно ахнуть?

Она пожала плечами.

— Мартены? Так они везде одинаковые. Прокатные станы?.. Может, тонколистовой стан тысяча семьсот? Первый не только на Дальнем Востоке, но и во всей Сибири. Один из крупнейших в стране. Миллион тонн проката в год… Или нет, конечно же, непрерывная разливка стали!

Мы прошли какими-то переходами и очутились возле очередной печи. Раскаленный жгут металла, брызгаясь искрами, падал в темный провал, взблескивал где-то внизу и снова исчезал. Мы сели в лифт и поехали. Не вверх, как можно было ожидать, а вниз, в землю, в глубину. Мелькали этажи — второй, пятый, седьмой.

— Представьте себе десятиэтажный дом, зарытый по самую крышу, — такова по размерам наша установка непрерывной разливки стали, — рассказывала Светлана.

Внизу мы вышли и увидели раскаленную стальную пластину. Автоматическая газорезка отхватывала от нее короткие желтые языки, и они проваливались куда-то, чтобы через минуту возникнуть на экране телевизора, что был установлен возле пульта управления. На это чудо рождения стали можно было смотреть и смотреть. Размеренность и кажущаяся легкость работы огромных механизмов завораживала. Не мешал ни шум, ни жар, и люди, спокойно делающие свое дело, казались какими-то таинственными существами, ведающими всеми тайнами огня.

— Погонный метр отливки весит свыше полутора тонн… Все автоматизировано… Металл идет прямо на прокатные станы…

Этой ночью мне снилось сухое потрескивание искр. Они то взлетали фейерверками праздничных салютов, то рассеивались в темноте, затухали. Проснувшись на рассвете, я услышал перестук дождя по жестяному подоконнику. Снова забрался под одеяло, с удовлетворением подумал, что хорошо, что не на этот день назначена поездка по окрестностям. Но когда проснулся в другой раз, увидел над крышами домов чуть зеленоватое, начисто отмытое небо. Быстро оделся и вышел. Розовый город улыбался всеми окнами. Трамваи позвенькивали на широкой улице. На площади большой красивый кинотеатр настежь распахнутыми стеклянными дверями уже зазывал ранних любителей фильмов. Возле него,_; словно школьники на уроках, шушукались тополя.

Я шел мимо всего этого, я торопился к Амуру. Он был смирным после дождя, доверчиво катил гребешки волн под ноги рыболовов-любителей, стоявших на отмели под крутым бетонным откосом набережной. У речного вокзала стояла «Ракета» и толпились пассажиры, ожидавшие посадки. Я пошел узнать, куда это плывут люди в такую рань. Оказалось — в Амурск. И было до него всего-то один час пути. Что такое час по привычным московским расстояниям?

— А когда можно обратно? — спросил я у одного из пассажиров.

— Когда хотите. «Ракеты» ходят одна за другой.

Потрясенный такими возможностями, я не стал даже и раздумывать о завтрашней поездке. Зачем откладывать на завтра, если можно сегодня? Кто знает, что будет завтра. Вдруг дождь пойдет, вдруг у шофера заболит нога или еще что случится…

Вскоре я уже летел в крылатой «Ракете», разглядывал вырастающий, вздымающийся над Амуром железнодорожный мост и вспоминал все, что знал об Амурске.

У Николая Поваренкина есть такие стихи о Комсомольске: «Пусть город будет памятью живою о дерзких тех, кто, не жалея сил, горя одной великою мечтою, всю глухомань под корень подкосил». Вот именно для этого и строился Комсомольск, чтобы оживить, «подкосить под корень» эту глухомань. Все знали: Комсомольск — только начало.

Первым в серии продолжений был Амурск. Изыскания на месте нового города, который рассматривался как центр по переработке несметных запасов приамурских лесов, начались еще до Великой Отечественной войны. Но продолжить их удалось только в пятидесятых годах. В марте 1958 года к располагавшемуся здесь нанайскому стойбищу Падали пришел первый отряд строителей, приехавших из Комсомольска. Гуляли последние зимние вьюги, но строители не ждали лета, торопились использовать пока что скованные морозом болотистые грунтовки, чтобы завезти на стройку самое необходимое.

Амурск, как и Комсомольск, начинался с палаток. В этом не было анахронизма: где-то ведь должны были жить самые первые люди. Палатка — символ первожительства, в этом здесь уверены даже дети. Мне рассказывали полуанекдот-полубыль об од-ком первокласснике, который на вопрос учительницы «Как жили первобытные люди?» ответил: «В палатках».

По реке от Комсомольска до Амурска — сорок пять километров. От ближайшей железнодорожной станции «Мылки» — не больше пятнадцати. Но это были таежные километры. Скоро весенние дожди сделали их непроходимыми. По Амуру шла шуга, и остались строители, как робинзоны на острове. Но не унывали, строили дома, электростанцию, школу. Среди самых первых, «ударных» объектов была танцплощадка. Потому что, как и на строительстве Комсомольска, здесь в основном работала молодежь.

Комсомольск и Амурск — как отец и сын. Они во многом похожи. Но судьба у них разная. Комсомольск начинался с палаток, потом стал «копай-городом», то есть городом землянок, потом городом временных бараков. В Амурске люди из палаток сразу переселялись в каменные дома со всеми удобствами. К концу лета здесь пролегла первая улица — Пионерская, затем другая — Школьная. И пошел «сын Комсомольска» широкими шагами: что ми год — новые улицы, новые промышленные объекты, кинотеатры, Дворцы культуры.

Амурск возникает для приезжего, как сказка, как оазис среди монотонной угрюмости берегов. И берега сразу преображаются, теряют отчужденность, становятся красивыми. Зеленая кипень леса устилает склоны, над нею — белые прямоугольники домов. Хаос линий и очертаний дикой природы удивительно хорошо сочетается здесь со строгой геометрией новостроек.

Я входил в этот город, как в храм, по бесчисленным ступеням лестниц. Наверху отдышался, огляделся. Не знаю, чем руководствовались изыскатели, — всего скорее близостью железной дороги и обилием воды, так необходимой для целлюлозной промышленности, по если бы мне пришлось выбирать место, я не задумываясь, сказал бы: здесь будет город, только здесь, и нигде больше! С утеса открывались синие дали с бесчисленными амурскими протоками. И с другой стороны — тоже дали, туманные озерные разливы. С третьей — бело-розовые дома, подступающие к самым обрывам, лестницы к этим домам и радостные плакаты: «Главное, ребята, — сердцем не стареть!» И другие плакаты, сообщающие, что средний возраст амурчанина — меньше двадцати пяти лет.

Вокруг и впрямь была одна молодежь. Мальчишки носились по уличным лестницам и косогорам с такой хозяйской самоуверенностью, словно они, эти лестницы и косогоры, специально делались для их забав. Модно одетые парнишки и томные старшеклассницы прохаживались в мелком дубнячке над обрывом; ребята в рабочих робах сидели на уложенных вдоль улицы бетонных плитах, служащих основаниями для длинной шеренги флагов; другие бодро шагали по своим делам, не вразвалку шли, как в селах, и не суетясь, как в больших городах, а, я бы сказал, деловито, словно там, куда они спешили, их ждали как раз к тому самому моменту, когда они придут. И во всем здесь чувствовался какой-то новый для меня ритм, спокойный, размеренный. Они, эти молодые, построили город, они в нем живут и работают, совершенно точно зная, что нет ничего такого на свете, что бы они, захотев, не сделали…

Впрочем, стоп, а вон тот гражданин, что стоит на утесе и смотрит в озерные дали, — его вроде бы не назовешь молодым. Я подошел к нему, поздоровался.

— Вы тоже приезжий?

— А тут все приезжие. Коренные жители только вон те пацаны.

— А вы когда приехали?

— В шестидесятом году.

— В самом начале?

— Если бы. Когда я приехал, Амурск уже вовсю строился. — Он кивнул на ближайший пятиэтажный кирпичный дом, на торце которого под самой крышей была выложена цифра «1961». — Друзья позвали, когда я еще в армии служил: приезжай строить город. Вот и приехал. И остался тут. Получил специальность плотника-бетонщика, женился. Живу, жилые дома строю…

Амурск — это город проспектов. Я прошел по проспекту Мира и очутился на широком, как аэродром, Комсомольском проспекте. В конце его на возвышенности стояло громадное оригинальное здание Дворца культуры. К его подъезду вела широченная лестница, как мне не без гордости сообщил встречный мальчишка, — лестница в сто двадцать ступеней. Похоже было, что жители Амурска гордятся своими лестницами не меньше одесситов.

С высоты был виден почти весь Амурск. Справа, поодаль от города, внешне хаотическим скопищем корпусов, косых эстакад, высоченных труб простирался знаменитый целлюлозно-картонный комбинат. Он выглядел настолько внушительно, что было непонятно, то ли комбинат существует при городе, то ли город при комбинате. Этот комбинат — один из крупнейших в Советском Союзе и построен для того, чтобы ввести в хозяйственный оборот четверть всех союзных запасов ели и пихты, сосредоточенных в дальневосточных лесах. Его бездонные варочные котлы поглощают каждый час свыше двадцати тысяч кубометров амурской воды, но эта переработанная вода надежно обезвреживается на уникальных очистных сооружениях. Здесь ежегодно вырабатывается свыше ста пятидесяти тысяч тонн высококачественной целлюлозы..

Сюда, на высоту, откуда я рассматривал город и комбинат, ветер вдруг донес песню: «…мы построим новый дом и табличку прибьем на сосне». Спокойная, жизнеутверждающая мелодия была такой подходящей к случаю, что я невольно и сам стал напевать ее. И словно споткнулся. Зачем же таблички прибивать к соснам? Здесь, похоже, деревья не портили и таблички устанавливали, как и полагается, прямо на углах новых домов. Но песня уже жила во мне. «Снятся людям иногда… кому Москва, кому Париж…» Я сопротивлялся: Москва еще куда ни шло, но при чем тут Париж? Кому он может сниться на берегу Амура? Здесь скорее приснятся, скажем, Воронеж, Ленинград, Киев и прочие города, откуда, оторвавшись от маминых оладий, приехали сюда эти молодые строители. Не увлекся ли автор, приписывая другим свои собственные сны?

Но песня все равно звучала, не отставала. Потому, наверное, что это точно: снятся людям голубые города, города-новостройки. И первые, палаточные, и сегодняшние, такие, как Амурск, и будущие, утонувшие в золоте и голубизне, похожие на рисунки художников-фантастов. Но не сказочные, выросшие по мановению волшебной палочки, а построенные своими руками и потому особенно красивые, трижды дорогие.

С холма крутая лесистая дорожка повела к Амуру. На этой дорожке то и дело обгоняли меня крепкие парни с рюкзаками и ружьями, с удочками и спиннингами, одетые так, что можно было не гадать о их намерениях. Некоторые тащили на себе лодочные моторы.

— С мотором быстрее идти? — спросил я одного из таких тяжеловесов.

Он не принял шутки, ответил серьезно:

— А чего внизу оставлять, если дом — вот он, вверху, а лодка — вон она, внизу.

— У вас есть лодка?

Он окинул меня недоуменным взглядом и не ответил. Шел по тропе под своим мотором и смешно выворачивал голову, чтобы еще раз взглянуть на чудака, задающего странные вопросы.

Я понял этого парня, когда спустился к воде. Воды не увидел — всюду были одни только лодки. И весь берег занимали лежбища лодок. Удивляясь такому обилию, я пошел вдоль красных, синих, зеленых, салатовых, серых и всяких других форштевней. Там и тут копошились в лодках решительные лодочники. Кое-где пассажирками сидели на скамьях тепло одетые молодые женщины, ждали. Кое-где над форштевнями, словно живые украшения, возвышались собаки. Они сердито ворчали на меня, должно быть учуяв безлодочника, неизвестно зачем забредшего в чужие владения.

Затем я увидел длиннющий склад, в котором хранились лодочные моторы, мастерскую для их ремонта, будочку и пожилую женщину, сидевшую в ней. Решив, что она тут главная, я поднялся по ступенькам к будочке, спросил, сколько на этом берегу лодок. Женщина прикинула на счетах и ответила, что только на этой платной стоянке она принимает плату с полутора тысяч лодочников.

— А сколько лодок во всем Амурске?

Она развела руками и сама спросила:

— Может, каждая семья имеет?

Я выразил сомнение. Посмотрев на этот маленький город и на эту массу лодок, я готов был утверждать, что в Амурске на каждую семью приходится по меньшей мере две лодки. Кто их знает, амурчан, может, они взяли тайное обязательство в ближайшую пятилетку обойти по числу лодок саму Венецию? Женщина посмеялась, но спорить не стала.

Я еще долго шел по узкой тропе между лодками, стоявшими на воде и вытащенными на берег. Вышел к тому самому дебаркадеру, где впервые ступил на землю Амурска, завершив, таким образом, небольшой круг по городу. Снова поднялся на крутой утес и зажмурился от обилия света. Бесчисленные амурские протоки сияли солнечными бликами. По реке во всех направлениях сновали лодки. Они напоминали муравьев своими, казалось бы, бессмысленными передвижениями. Но, как и муравьи, они знали, чего хотели: одна за другой ныряли в светлые протоки и исчезали там.

В эту минуту я понял местную лодочную страсть. Каждый, кто приходил на этот утес, уже не мог не мечтать об увиденных далях. Даже мне, которому скоро надо было уезжать, вдруг остро захотелось заиметь свою лодку. Хоть на денек, но свою…

Точно в указанный в расписании срок, минута в минуту, к дебаркадеру подлетела «Ракета». Та самая, на которой я приплыл сюда. Я перехватил на лестнице, то есть, простите, на трапе, человека в форменной фуражке и с нашивками, представился, попросил сказать несколько слов о работе речников.

— Что сказать о нас? — сразу же ответил он. — Популярность «Ракет» огромна. Но не надо обольщаться. Есть конкуренты — железная дорога, автобусы. Если работать нестабильно — сегодня идти по расписанию, а завтра опоздать, — это отпугнет пассажиров…

Он говорил спокойно, деловито и, как мне вначале показалось, суховато. Но потом, уже в рейсе, перекинувшись с ним еще несколькими фразами, я понял, что он просто исключительно деловой человек. О работе говорил без восторгов и без равнодушного брюзжания, говорил, как о деле, — с уважением. Он и внешне был очень аккуратный и весь какой-то подчеркнуто правильный. Педант? Пусть так. Но мне, насмотревшемуся на людей в своих частых поездках по стране, такой «педант» был милее «рубахи-парня». Ибо, я знал, за напускным легкомыслием к себе, как правило, кроется легкомысленное отношение к делу, небрежение к другим людям.

Бежали назад зеленые берега, разворачиваясь, открывая и пряча сопки, леса, протоки. Я смотрел в окно и снова, как было уже много раз, думал об этой моей дороге, об этом крае, о людях, искал обобщений. И снова мне казалось, будто я слушаю увертюру или читаю предисловие к чему-то большому, интересному. У этого края богатое прошлое, светлое настоящее, но он как бы весь в будущем. Он слишком юн, он еще, как дитя, только произносит свое первое «мама». Но произносит так ясно и внушительно, что материнское сердце заходится от радости: «Талант!..»

А на другой день, как и было условлено, отправился я в новую дорогу, на северо-запад от Комсомольска, в таежную глухомань. Впрочем, трудно было назвать глухоманью места, куда вело отличное шоссе.

Вдоль дороги бежала горная речка Силинка. Та самая, название которой все эти годы повторялось рядом с названием Комсомольска. Потому что город рос в месте ее впадения в Амур. Та самая речка, которая и указала геологам дорогу к «Сокровищам». Я беру слово в кавычки потому, что это имя собственное. Так издавна назывались по-нанайски места, куда мы теперь ехали: Холдоми — «сумка сокровищ». В этой речке геолог Олег Кабаков нашел обломки драгоценного для промышленности камня касситерита. Он отправился вверх по руслу, стараясь не потерять эту исчезающую нить Ариадны. И добрался до глухого ущелья в горах Мяочана. Ударил молотком — и обомлел: сплошной оловянный камень!

Говорят, первый отряд геологоразведчиков добирался к месторождению на мощном гусеничном тракторе… 17 суток. Теперь всю эту дорогу можно проехать за час. Навстречу с воем проносились самосвалы и автобусы. К дороге подступали сопки, скалясь обломанными зубами серых глыб. А то сопки вдруг отбегали к горизонту, открывая болотистые мари, утыканные редкой щетиной хилых, замшелых лиственниц.

И вдруг!.. Я столько раз, описывая Приамурье, пользовался ним восклицанием, что теперь трижды подумал, прежде чем снова написать его. Но другое слово не подбиралось. Именно вдруг, неожиданно, как луч солнца в хмурый день, преображающий землю и небо, возникло передо мной видение белостенного города. На крайней девятиэтажной башне, прямо на крыше, было написано название: «Солнечный». Первую минуту я больше ничего не видел, кроме этого, так странно расположенного названия. Потом рассмотрел компактный, очень уютный городок, мачты высоковольток, в стороне — промышленные корпуса и люльки канатных дорог.

Я не ездил по этому городку — ходил пешком. Потому что ездить тут было просто некуда. Оставив машину возле Дворца культуры, я пошел по чистому тротуару вдоль светлых магазинных витрин, в которых отражался лес. Обогнув крайний пятиэтажный дом, вдруг очутился… в тайге. Вернулся, обошел дом с другой стороны и увидел большой и ухоженный двор, очень похожий на московские дворы в районах новостроек. Во дворе не было угрюмой таежной растительности. Шептались на ветру тополя, дубки, березки, ясени. Тихо и задумчиво стояли возле подъездов серебристые ели, окруженные разноцветными детскими колясками. Мальчишки и девчонки носились по двору, обалдевшие от свободы. В песочницах копошились те, кто жаждал созидательной деятельности.

Солнечный числился еще в поселках. Но он был как самый настоящий город. Город без окраин. Мираж. Оазис цивилизации среди тайги.

— Поедем дальше? — спросил шофер, когда я, обойдя каждый дом, через час вернулся к машине.

— Куда дальше?

— Дорога еще не кончилась.

И мы помчались в тесный распадок, куда убегала лента шоссе. Еще через восемнадцать километров — поселок Горный. Может быть, в нем и не было бы ничего удивительного, находись он где-нибудь в Причерноморье. Но здесь, посреди тайги, где привычнее видеть избушки-зимовья, этот уютный поселочек с ровным асфальтом улиц, с рядами двухэтажных каменных домов, спрятавшихся в зелени насаждений, производил ошеломляющее впечатление. Но тайга не давала забыть о себе; видная отовсюду, она висела над поселком на крутых горных склонах, подступивших к самым окраинам.

— Все, — сказал шофер. — Дальше и на вездеходе не проедешь. Дороги кончились. Разве что до карьера.

— Хоть до карьера.

Мы поехали по извилистой дороге, сторонясь тяжелых самосвалов, выскочили на площадку на вершине горы. Позади был провал с белым поселком в глубине ущелья. Впереди тоже был провал. Там урчали экскаваторы, ссыпали в кузова самосвалов рыжевато-беловатый камень.

— Самое дешевое олово в стране, — сказал шофер с уверенностью экскурсовода. Видно, нередко приходилось ему катать приезжих. — Месторождение уникальное, содержание металла в руде очень высокое. Много в ней и сопутствующих металлов — меди, цинка, свинца… Так что не зря нанайцы назвали это место «сумкой сокровищ»…

И тут только дошел до меня смысл этого названия — Холдоми.

— Выходит, нанайцы знали цену рудам?

Шофер пожал плечами.

Впоследствии я узнал, что этот вопрос и этот жест до нас повторялся множество раз. Кое-кто предполагал, что в бронзовом веке здесь добывали медь и олово. Но возможно и совпадение. В эти отдаленные ущелья нанайцы ходили на охоту и всякий раз возвращались не с пустыми руками…

Неподалеку от нас, спадая ступенями по склону и этим словно бы дополняя впечатление крутизны и высоты, белели корпуса горного комбината. Самосвалы, рыча от натуги, взбирались на гору и там, у верхней ступеньки, опрокидывали кузова, высыпали руду в ненасытный зев бункера. Тотчас из глубины доносилось жадное хрумканье, и мне казалось, что гора зябко вздрагивала от этого звука, словно знала, что эти челюсти не насытятся, пока не сжуют всю гору без остатка.

Ветер шумел на высоте, шевелил угрюмые лиственницы, доносил от поселка совсем не таежный запах, напоминавший мне аромат свежеиспеченного хлеба.

— Гроза собирается, пора ехать, — сказал шофер, показав на черную тучу, обложившую дальние горы.

И снова стлалось под колеса гладкое шоссе. Молнии поминутно рвали тучу. Мы торопились, стараясь обогнать грозу, но она была проворнее и, похоже, нагоняла нас. И все же среди окраинных домов Комсомольска я попросил остановиться. В том месте машина пересекла железнодорожный переезд, подкинув нас на выступающих рельсах.

— Рельсы ведут к мосту? — спросил я шофера.

— К мосту.

— Так ведь это же БАМ?

— Ну, БАМ, — спокойно ответил он.

Я выскочил из машины, побежал к рельсам, погладил холодную блестящую сталь. Вот он, БАМ, не книжный, не телевизионный, а такой, который можно потрогать. Вот где удалось, наконец, свидеться! Всю мою дальнюю дорогу по Амуру он незримо шел рядом, напоминал о себе радиоголосами, шорохом свежих газет.

Здравствуй, БАМ! Теперь, после всего увиденного в этих местах, я куда больше верю газетным заголовкам, называющим тебя Магистралью в будущее…

Я стоял на рельсах и не замечал приближавшейся грозы. Рельсы убегали на запад, в трехтысячекилометровую таежную даль. Рельсы убегали на восток, к одной из лучших в мире гаваней, как называли ее первооткрыватели, — к Советской гавани, к самому великому Тихому океану…

Весь этот день над Комсомольском, над притихшим Амуром взахлеб рыдала гроза и камень-монумент на набережной казался в свете молний окаменевшим сфинксом. Я долго стоял под большим козырьком над входом в кафе Дома молодежи и смотрел на Амур, вновь и вновь перебирая в памяти разноцветные камушки впечатлений. Мне пора было уезжать из этого города, и мне не хотелось уезжать.

Вечером из потемневшей дали возник белый теплоход. Когда он приблизился, я прочел на его борту надпись: «Г. Невельской». И решил больше не откладывать отъезд. Дорога была еще не пройдена. Дорога звала.

Я долго стоял в одиночестве на мокрой палубе, смотрел, как растворяются в серой дали контуры легендарного города. Еще немного — и будто и не было этого оазиса цивилизации, справа и слева потянулись нехоженые берега с низкими сопками в отдалении. Серо и печально стало вокруг. Лишь изредка в толкучке туч образовывался просвет, и тогда, как в луче прожектора, вспыхивали вдали уже начинавшие желтеть леса. И думалось мне о том, что наедине с дикой природой не очень-то уютно современному человеку.

Нам хорошо наедине с природой, когда в рюкзаках концентраты, приготовленные на заводах, когда добротна палатка, непромокаем плащ, а мази надежно предохраняют от насекомых. Нам хорошо лишь в том случае, когда мы в своих путешествиях опираемся на центры цивилизации.

Сейчас таким центром цивилизации был для меня теплоход. Чем хороши теплоходы, так это тем, что на них чувствуешь себя как дома. Железнодорожный вагон — это всего лишь вагон, в нем не развернешься, самолет — тем более вагон. А по теплоходу можно гулять. Он, как город с разными домами-квартирами, разными людьми. Теплоход — это, так сказать, центр цивилизации, который еще и передвигается.

Дождь холодный, совсем осенний, все моросил, мочил палубу, застилал сопки серым туманом.

Настоявшись на палубе, я пошел по коридорам. В третьем классе парни играли в домино и в пинг-понг. В сумрачном салоне первого класса кто-то тихо и грустно играл на пианино. В глубоком кресле у входа, опустив голову, сидел белобрысый парень и то ли спал, то ли, закрыв глаза, слушал музыку. По запотевшим широким стеклам салона сползали капли.

Каждый уголок теплохода жил по-домашнему. И я тоже пошел в свою каюту и увидел там соседа, которого пе было, когда я заходил сюда при посадке. Сосед сидел в одной майке, ел винегрет, запивая его шампанским.

Я вышел в коридор. Прошелся по нему и попал в небольшую нишу со столиком и двумя стульями. Во всю стену в этой нише висел стенд с портретами, картинками и листочками плотного машинописного текста. Наверху было крупно написано: «Геннадий Иванович Невельской». Это был обычный для всех больших теплоходов музейный уголок, где рассказывалось о человеке, чьим именем названо судно. Это был уголок, который в тот момент мне был больше всего нужен, и я понял, что пора, самая пора выделить в моем дорожном блокноте несколько страниц для рассказа об этом человеке, чье старание, чья самоотверженность сыграли такую важную роль в изучении и освоении Приамурья и Приморья.

Судьба Геннадия Ивановича Невельского настолько интересна и поучительна, что я считаю необходимым рассказать о нем подробнее.

Глядя на огромные корабли в порту Маго, еще раз подивился я странному заблуждению, повсеместно распространенному до середины прошлого века, будто Амур недоступен для морских судов. Наш пассажирский речной теплоход «Г. Невельской» был в два раза шире, почти в три раза длиннее и, конечно, неизмеримо тяжелее «Байкала», на котором Геннадий Иванович Невельской, совершив кругосветное плавание, пытался исследовать устье Амура.

Я смотрел на толчею японских судов и вспоминал малоизвестную страницу отечественной истории.

До середины прошлого века островная страна Япония совсем не имела флота. Виновата была политика самоизоляции, которую в течение веков проводили японские императоры. Считая себя богоизбранными, они ни с кем не хотели знаться, никого не пускали в свою страну и никого не выпускали из нее. Первыми, кто научил их строить корабли, были русские моряки.

Это случилось в 1854 году в том самом, когда англо-франко-турецкие войска штурмовали Севастополь, а по Амуру впервые плыл пароход «Аргунь» в сопровождении большого каравана барж и плотов с войсками и переселенцами. В ноябре в японский порт Симода на фрегате «Диана» прибыла русская дипломатическая миссия во главе с адмиралом Путятиным для завершения начатых ранее переговоров. А в декабре на Симоду обрушилось землетрясение и цунами. Волны то кидались на берег, то столь же стремительно откатывались. «Прилив и отлив сменялись с такой быстротою, что в продолжение полуминуты глубина изменялась более чем на сажень», — писал Путятин в своем рапорте царю. Корабль, стоявший на двух якорях, крутило, как щепку. «Фрегат в продолжение 30 минут сделал 42 полных оборота». Город был разрушен полностью, а «Диана» пострадала настолько, что с нее срочно пришлось свезти на берег все пушки и прочее снаряжение.

Попытки спасти фрегат не удались, команда сошла на берег и оказалась как бы на необитаемом острове: уплыть из Японии было совершенно не на чем. И тогда русские моряки приняли естественное для робинзонов решение: строить корабль. Среди бумаг, снятых с «Дианы», оказались чертежи небольшой шхуны, по ним-то и началось строительство.

Происходило это в бухте Хеда. На берегу был построен элинг, поставлены стапель-блоки, приготовлен киль. «Во все время постройки шхуны, — писал один из участников того строительства, — находились при ней два чиновника, которые следили за всеми работами, записывали, что делалось каждый день, с приложением рисунков и обозначая русские названия каждой вещи. Так же делали и мастеровые: у каждого была книжка, в которую он срисовывал все, что работал».

«Для вытачивания шкивов, юферсов и проч, был устроен токарный станок, тоже неизвестный тогда японцам. Они хотели тотчас же сделать модель станка, но им обещали отдать этот же самый станок по окончании постройки шхуны».

«14 апреля было назначено для спуска шхуны… Японцы видели такую постройку в первый раз и ожидали какого-то чуда; случись, что шхуна не сошла бы со стапеля, мы потеряли бы в их глазах всякое к нам доверие как к судостроителям».

«Начали выколачивать подпоры, и японцы, повинуясь чувству страха и недоверия, отодвинулись далее от шхуны. Вслед за тем обрубили найтовы, тронули ваги, и шхуна сперва тихо, потом все скорее и скорее, при дружном «ура» команды заскользила по стапелю и свободно заколыхалась на гладкой воде бухты Хеда… Удивленные японцы, присев на землю, безмолвно следили за шхуною, пока она на буксире у подоспевших наших гребных судов не скрылась за первый мыс. Тогда вея толпа чиновников, мастеровых и зрителей отправилась к адмиралу, приседая по-своему и низко кланяясь, поздравила и благодарила за данный им урок».

Осенью того же 1855 года, совершив плавание в Петропавловск и Николаевск, «Хеда» возвратилась в Симоду. По случаю заключения первого договора с Японией эта шхуна и 52 пушки, снятые с фрегата «Диана», были переданы в дар японскому правительству. Построенная русскими моряками «Хеда», таким образом, явилась первым японским морским кораблем. В том же году японцы заложили целую флотилию точно таких же шхун…

Полузабытую историю эту мне удалось вычитать только в старых книгах. Однако такого рода дела предков наших забывать не следует. Вот почему я счел необходимым привести здесь несколько поучительных цитат. Роль этой истории значительна и теперь, когда японское судостроение поднялось так высоко: она свидетельствует о великой пользе добрососедства. Примером такой пользы было также и столпотворение (другого слова не подберешь) японских судов в порту Маго, пришедших за русским лесом.

Проплыли назад и исчезли огни на рейде этого лесного экспортера. Почернело небо над Амуром, и Амур тоже потемнел. Усилился ветер, понес дождевую пыль. Погода стала такой, при которой только бы спать. Но скоро в темноте должны были показаться огни Николаевска-на-Амуре, и оживившиеся пассажиры тащили ближе к трапу узлы и чемоданы.

Мне в отличие от них было грустно и неспокойно. Грустно — от того, что никто не ждал меня в Николаевске, а неспокойно — от неизвестности. Всякий приезжающий в чужой город испытывает это чувство, ибо перед каждым стоит вопрос вопросов: как устроиться в гостинице? Днем бы еще ничего, побегал бы, похлопотал перед разными начальниками и добился. А как быть в такую поздноту?

Поразмыслив, я воскликнул «Эврика!» и отправился к капитану.

— Теплоход прибывает в Николаевск в десять вечера? А отправляется вниз по Амуру только в одиннадцать утра?

— Правильно, — подтвердил капитан.

— Так чего я буду ходить по ночному городу, искать гостиницу, когда могу спокойно выспаться в своей каюте?..

Поговорить нам не удалось. Открылся Николаевск, и капитан ушел на свой «боевой пост», то есть на мостик: на всех морях и реках швартовка в порту назначения — прерогатива и долг капитанов.

Отшумела суета причаливания и высадки. Пассажиры как-то неожиданно быстро разошлись, разъехались, исчезли, и затих теплоход, опустела площадь перед дебаркадером. И снова стало слышно, как шумит ветер.

Немного обеспокоенный тем, что капитан так и не сказал своего окончательного «да» насчет ночевки на теплоходе, я все же отправился смотреть город.

Страшная ночь бесновалась над Николаевском. Чернильное небо, казалось, совсем придавило землю. Деревья бились о мокрые крыши со смаком банных веников. Деревья заламывали ветви, не в силах противостоять ветру. Тусклые блики метались по черным, словно залитым нефтью, тротуарам. И посреди всего этого, вернее, над всем этим стоял на пьедестале уверенный Невельской с непокрытой головой, смотрел куда-то за Амур. Что он там видел? Наверное, будущее, которое, особенно с пьедестала, всегда кажется солнечным, какая бы непогода ни билась в настоящем.

Я вернулся на теплоход к капитану и взмолился:

— Так пустите же переночевать. Все равно ведь стоите.

Капитан был добрый. Капитаны всегда бывают добрыми после того, как отдан якорь в порту назначения…

Утром меня разбудил шум самолета. «Какой может быть самолет в такую погоду?!» — подумал я сквозь сон, не имея никакого желания вылезать из-под одеяла. Но уже не мог уснуть. Поднялся, опустил жалюзи на окне и увидел синее небо в редких лохмотьях туч, ослепительно зеленые под солнцем крутые склоны сопок на том берегу Амура.

Через полчаса я был уже в городе. Вдоль улиц вместо традиционных для всех городов лип и тополей стояли сплошные стены белоствольных берез, а вместо декоративных кустарников на обочинах дорог рос шиповник. По улицам бегали чистенькие автобусы. На перекрестках высились над домами длинноногие маяки, вглядывались стеклянными глазами в амурские дали.

В городском парке над обрывом шеренги пионеров декламировали что-то торжественное, обращаясь к памятнику павшим за Советскую власть. Неподалеку стоял гранитный конус обелиска, поставленного в честь Невельского еще в 1915 году. На нем когда-то красовалась надпись: «Волею государя императора Николая I здесь поднят флаг державы Российской и основан город Николаевск-на-Амуре».

Вот так бывало: памятник Невельскому, а восхвалял царя. Меня это не удивляло. Еще дома, в своей родной Костроме, насмотрелся я в музеях на фотографии и макеты дореволюционного памятника Ивану Сусанину, на котором на самом верху пьедестала был бюст первого Романова. Так что, когда после революции народ рушил памятники, прославлявшие царей, это прежде всего было восстановлением исторической справедливости. Но, как нередко случается в больших и азартных делах, кое-кто из тех, кто рушил эти памятники, перестарался. С памятника Невельскому, в частности, были сбиты все надписи, и в том числе та, что посвящалась Невельскому. Потом опомнились и установили на гранитном обелиске большую доску с надписью: «Адмиралу Геннадию Ивановичу Невельскому, впервые поднявшему 1 августа 1850 года русский флаг в устье Амура и основавшему город Николаевск». Случилось это ровно через сто лет после основания города. Вот так не скоро история окончательно расставила точки.

Сейчас именем Невельского названы город и гора на Сахалине, пролив, отделяющий остров от материка, поселок в устье Уссури…

Днем снова небо затянуло неровной серой пеленой и пошел мелкий дождик, затушевал сопки на другой стороне Амура. Пришлось прервать прогулку по городу и отправиться в музей.

Чем отличаются музеи Дальневосточья от всех других, где мне приходилось бывать, так это обилием медведей, тигров, лосей, кабанов, всяких прочих зверей и птиц. Музей Николаевска не был исключением. Но медведь — он везде одинаков, что в Хабаровске, что в Николаевске. И я прямиком пошел туда, где стены были увешаны стендами, картинами, старыми фотографиями, листами рисованого и машинописного текста. И первое, что прочел, была цитата А. П. Чехова: «Близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города отнимает охоту любоваться пейзажем… Половина домов покинута своими хозяевами, полуразрушена, и темные окна без рам глядят на вас, как глазные впадины черепа…»

— Не понимаю, почему ему город не поправился?

Обернувшись, я увидел рядом скромно одетую женщину. Нетрудно было понять, что она местная жительница, одна из тех патриоток, которые есть в каждом российском городе и городке и для Которых неприемлемо любое горькое слово о предмете их любви. Даже если это слово — правда.

Внимание мое привлек не совсем обычный посетитель. Он походил на заботливого деда, ненадолго выбежавшего в магазин за гостинцами для внучат, но заглянувшего в музей и задержавшегося здесь. Он был в телогрейке, сапогах, с хозяйственной сумкой в руке. Человек внимательно рассматривал фотографии через круглые стариковские очки, топорщил маленькие усики и поминутно ахал и вздыхал.

— Знакомых ищете? — спросил я его.

— Ага, — обрадованно отозвался он. — Как же, вот он — я.

На старой пожелтевшей фотографии была шеренга партизан в одежде, порванной до последней возможности. На юном бравом парнишке, в которого упирался палец моего нового знакомого, была солдатская шинель.

— И вот, — показал он на другую фотографию.

Я наклонился, разобрал внизу подпись: «Родион Вагин».

— Это вы?

— Ну.

— Николаевск брали?

— А как же.

— Сами местный?

— В Коль-Никольске живу. Недалеко тут, на Сахалинском заливе. С детства в Коль-Никольске. Тихо жили, рыбачили, картошку сажали. В солдатах побывал, в восемнадцатом году отвоевался, домой пришел. А тут белые начали зверствовать, ни за что издевались. Особенно эти офицеры, забыл уж фамилии. Ну люди и вздыбились. А как же…

— Потом, когда Николаевск взяли, наказали их?

— А как же!

— Расстреляли?

— Еще патроны тратить. Пустили в Амур: идите плывите…

— Как пустили? — не понял я.

— А так, под лед… Время было такое, — помедлив, сказал Вагин. — Они-то что с нами делали? Иголки вот сюда в спину загоняли, спрашивали у пленных, чего они и знать не могли. А скольких в лед вмораживали! Наиздеваются и посадят в речку, в прорубь. Человек так и стоял во льду голый. Вот этого уже потом вырубали, и вот этого…

Он ходил от фотографии к фотографии, показывал пальцем молодых улыбающихся партизан.

— Сердит был народ. Могли и не так отомстить. А это еще легкая смерть: утонул — и все…

Я подумал об относительности оценок. Можно ли осудить, к примеру, узников Треблинки или Бухенвальда за то, что они разорвали жестокого надзирателя? Осудить их могли бы только такие же надзиратели или люди, совсем лишенные чувства меры и времени. Нам не нужна жестокость. Но мы не можем тянуть за уши людей из прошлого в настоящее. Если уж тянуть, так вместе со всем, что их окружало, вместе с жизнью, в которой они рождались, страдали и умирали…

К сожалению, людей, лишенных чувства меры и времени, немало. Убаюканные мирными годами, они судят предков за то, что предки порой бывали грубы. А надо бы удивляться другому. Взять, например, Ерофея Павловича Хабарова. В эпоху, когда пытка считалась чем-то вроде нынешнего служебного выговора, он проявлял несвойственные своему времени снисхождение к местным малым народам, даже гуманность. Не отнимал, что ему было нужно, а покупал, не убивал строптивых, а пытался убедить их… Или взять дальневосточных партизан. В отличие от своих противников они не издевались над пленными. Наказывали врагов, как того требовала революционная законность, но не наслаждались мучениями наказуемых. Тем, кто живет и борется ради светлого будущего своего народа, свойствен гуманизм…

— А японцы как себя вели? — спросил я у Вагина.

— Вместе с белыми зверствовали, одинаково. Коварны они. То все о мире говорили — «пожалела, пожалста», чтобы мы, значит, уши развесили. А потом выступили…

«Коварны» — точнее определения, пожалуй, не подберешь. Когда в 1920 году партизаны прижали японцев, те закричали о нейтралитете. Но вскоре напали на партизан. Когда их разбили, они сделали вид, что страшно обиделись, и в качестве компенсации за поражение объявили о присоединении к Японии острова Сахалин и об оккупации чуть ли не всего Дальнего Востока. «После событий в Николаевске-на-Амуре считает себя японское императорское правительство вынужденным следующие приказы, которые японские интересы в Приморской и Амурской областях защищать могут, издать, — витиевато писало в своем приказе военное министерство Японии… — Мы рекомендуем вышеуказанную территорию на три части, три военных округа разделить… Общие интересы японского императорского правительства требуют, чтобы оккупация в скором времени в полном объеме была проведена…»

Как же похожи друг на друга все апологеты «гуманных агрессий»! Японское правительство под предлогом защиты нескольких сот японцев слало тысячи своих солдат на русский Дальний Восток. И число жертв этого вторжения уже никто не считал. Полвека спустя точно так же поступали американцы во Вьетнаме. Да и сколько еще раз повторялось это и французами, и англичанами, и теми же американцами и до и после Вьетнама! Дипломаты, не морщась, произносили вкрадчивые речи, генералы делали вид, что страшно сердиты не «жестоких аборигенов». И те и другие лисой уходили только от одного решения: если уж так дороги затерявшиеся на чужбине соплеменники, так вывезти их оттуда — и дело с концом. Вывозить никто не желает. Наоборот, ввозят все новых и новых и кричат, прямо-таки визжат, пытаясь словесной трескотней заглушить треск пулеметов…

Такое уж место — музей: трудно в нем заинтересованному человеку оставаться спокойным…

Николаевск — старейший из амурских городов. Это город судоремонтников и речников. Но главные здесь, пожалуй, рыбаки и рыбообработчики. К ним-то я и решил отправиться на другой день. Подтолкнула меня к этому решению местная газета «Ленинское знамя». Я купил ее в киоске, открыл, прочитал первую лопавшуюся на глаза фразу и… ничего не понял: «На заездке волны бились о бедро и гасли в способе. Сквозь щелистый пол на глаголи был слышен плеск воды…»

Вот тогда-то и зажглось во мне желание своими глазами увидеть загадочную «глаголь», добраться до рыбачьего «способа». Вечером пошел к дежурной по гостинице, и она посоветовала съездить на заездок в Озерпах. Это меня вполне устраивало, ибо на карте поселок Озерпах значился как раз там, где Амур выходит в гигантский Амурский лиман, отделяющий от материка остров Сахалин.

На другой день пришлось вставать пораньше. В Москве куранты еще только били полночь, когда озерпахский автобус взял старт в Николаевске и помчался навстречу рассвету. Пока тянулись городские окраины, я дремал, сидя у окошка. Но потом забыл и о московском вечере, и о николаевском раннем утре: автобус бежал по склону сопки, медленно разворачивая синий неровный горизонт за сверкающим зеркалом Амура.

— Красиво у вас, — сказал я соседке по креслу, досматривавшей свои утренние сны.

— Что? — встрепенулась она. Огляделась и сказала спокойно: — Это что, вот за Каменкой будет!..

За деревней Каменкой автобус сбежал с сопки и загудел вдоль кромки берега. Я боялся мигнуть, глядел и не верил, что все это — далекий край Азии, суровое место, где людям, живущим тут, выплачивают «северные». Темные скалистые мысы лежали на зеркале реки длинными причалами. Березки белыми толпами сбегали с круч. Сосны висели на кромках скал, обхватив камни толстыми корневищами. Дубы топорщили сухожилья ветвей, тянули их к узкой ленте дороги. Из лесной чащи, из ровной, как в блюдечке, поверхности воды выглядывали коряжины таких немыслимых форм, что московские любители так называемых «природных скульптур» иссохли бы тут от сожаления, что нельзя все эти громоздкие «причуды природы» перетащить в свои домашние коллекции.

Затем показался на берегу ряд сказочно раскрашенных домиков — база воскресного отдыха рабочих Николаевского судоремонтного завода, мелькнуло последний раз гигантское зеркало Амура и исчезло. Автобус нырнул в лесную чащу, устланную брусничным ковром, утыканную кустами шиповника с ягодами величиной с голубиное яйцо. Сквозь бензиновый чад пробились в салон влажные лесные настои. Березняки сменялись ольшаниками, осинниками, ельниками, такими густыми и запутанными, какие мне приходилось видеть лишь в иллюстрациях к некоторым русским сказкам.

Долго ли коротко ли ехали мы, только с какой-то высоты вдруг мелькнуло в прогалину светлым горизонтом, по которому, по самой кромке, зазмеилась темная полоска далекого берега.

— Сахалин, — сказала моя соседка.

— Неужели?! — изумился я и приподнялся, уставясь вдаль. — Товарищи, это же Сахалин!..

Товарищи молчали. Из всей богатейшей гаммы эмоций, присущей человеку, я разглядел на их лицах только недоумение. И я осекся со своим восторгом, догадался, что выгляжу по меньшей мере простаком, который, попав в Москву, закричал бы москвичам: «Гляди, это же Москва!»

А сахалинский берег все полз по горизонту тонюсеньким червячком, то выгибая спину, то совсем пропадая в белесой дали.

Озерпах — это большой поселок с самым крупным на всем Нижнем Амуре рыбокомбинатом. Населения в нем — чуть больше тысячи. Но мне он показался прямо-таки перенаселенным. По улицам толпами ходили девушки и парни в ставших уже традиционными зеленых куртках студенческих трудовых семестров.

Эту загадку разъяснил мне главный инженер комбината, к которому я заявился со своими расспросами. Но разъяснил не сразу. Сначала он повел меня по комбинату. Показал помост на сваях, называемый плотом, на который с плашкоутов и кунгасов выгружается производительница знаменитой красной икры — рыба кета.

С плота — прямая дорога в цех обработки. Здесь рыбу режут и моют, перед тем как отправить в посольный цех. Затем будущий деликатес попадает на пятнадцать суток в циркулирующий солевой раствор, охлажденный до самых низких температур. А икра приготавливается сразу после того, как извлекается из чрева рыбы. Уже через двадцать минут она доводится до известной покупателям кондиции.

Главный инженер провел меня через музейную тишину цехов — обработки, посола, икорного, уборочного, — показал три линии алюминиевых ванн, холодильник. Когда дошли до штабелей пустых бочек, я спросил:

— А где же рыба?

— А рыбы нету, — простодушно ответил он. — Ждем рыбу. Все, как видите, наготове. Сезонники приехали, тоже маются, слоняются по поселку. Ну, ничего, вот-вот рыба пойдет, тогда ни дня ни ночи ни у кого не будет.

— А если не пойдет рыба?

— Пойдет, — без особой, впрочем, уверенности ответил он. — Гонцы уже прошли.

Я отнес это его колебание к извечному суеверию всех, кто имеет дело с природой: вроде бы все известно, а кто его знает… Так самый современный капитан не любит называть точный час прихода в порт; так самый удачливый охотник не станет хвалиться неубитым медведем…

И тут я понял удивившее меня вчера сообщение газеты. На первой полосе крупным шрифтом сообщалось, что колхоз «Ленинец» добыл… четыре рыбины. Вчера я подумал, что тут какая-то ошибка. Но эти четыре рыбины были не простые, а поистине золотые. Они — гонцы, вестники следом идущих стад.

Однако гонцы в том году, как видно, слишком торопились и далеко обогнали свои стада: прошло уже несколько дней, а рыбы все не было и не было. И стояли наготове флот, рыбокомбинат, маялись в ожидании большой работы сотни людей. И ничего нельзя было изменить. Там, где берем непаханое, несеяное, приходится запасаться терпением, ждать, приходится рассчитывать на авось.

И тут мне вдруг подумалось, что, может, вот сейчас, в эту самую минуту, долгожданные косяки как раз подходят к рыбацким сетям. Я спросил, где находятся эти сети, и главный инженер показал мне какое-то сооружение в море, похожее на длинную изгородь.

— А вон колхозный заездок, — сказал он и, словно зная заранее все мои намерения, крикнул человеку, копавшемуся неподалеку в моторной лодке: — Семкин, чего делаешь? Ничего? Свози товарища на заездок.

Иван Семкин работал бондарем на рыбокомбинате, но, как все измаявшиеся в ожидании, он согласился устроить мне эту экскурсию охотно, даже с радостью. И вскоре под рев «Вихря» мы уже мчались по матовой глади тихого в этот час Амурского лимана.

— Это заездок колхоза имени Блюхера, что в Новопокровке. Вон деревня на горушке, — просвещал меня Семкин. — До революции деревня называлась просто Покровкой. В двадцатом году белые ее начисто спалили. Люди построили новую деревню. Потому и Новопокровка… Заездок — это забор в море. Его загодя городят. Дело не простое: колья длиннющие, волна качает, а все должно быть как по линеечке. Лососи натыкаются на такой забор, идут вдоль него и попадают в глаголь, загибающийся буквой «Г». А там способ — сеть такая. Ну и — дело в шляпе…

— А если рыба мимо пройдет?

— Бывает. Тогда весь труд насмарку. Только ведь рыбаки-то не первый год на путине, знают.

— Такой труд! — удивился я, разглядывая приближавшийся частокол, перегородивший море.

— Рыба даром не дается, — согласился Семкин. — Этот заездок полтора километра длиной. Два месяца городили. Только чтоб путину не прозевать. Потом снимать придется: осенью штормы все раскидают.

Мы причалили к лесенке-трапу у глаголи, взобрались наверх. Семь дощатых мосточков лежали поверх поперечных бревен, убегали к будочке на конце глаголи. Под ними матово поблескивала, покачивалась вода. По мосточкам шеренгой шли семь женщин, длинными баграми перебирали способ, то есть лежавшую в воде сеть. В сети, серебристо отсвечивая широкими боками, переваливались несколько больших кетин.

— Пошла, что ли? — забеспокоился Семкин.

— Вроде бы пошла, — задорно крикнула одна из рыбачек.

Оглянувшись на нас и белозубо улыбнувшись, она аккуратно положила шест на бревна возле мостков и направилась к нам.

— Некогда лясы точить! — крикнул от будки какой-то дядька и круто выругался.

— Будешь ругаться — сбросим, — спокойно пообещали из шеренги женщин. И дядька сразу притих, видимо, знал, что у этих женщин слово не расходится с делом.

Та, что направилась к нам, на ходу одернула брезентовую робу, поправила косынку, улыбнулась приветливо.

— Валентина Ивановна, — представилась она, — колхозница из Новопокровки.

— Рыбачка?

— Рыбачка, если хотите. А вообще-то библиотекарша.

— Библиотекарша? — удивился я.

— Да, — в свою очередь удивилась она. — Когда путина, все рыбаками становимся.

— Пошла, что ли? — снова спросил Семкин.

— Вроде пошла.

— Тогда ехать надо, — забеспокоился он.

— Вы уж извините, — сказала Валентина Ивановна, — когда путина — не до разговоров.

— Ехать надо, — повторил Семкин. — Счас навалится работы, не передохнешь.

Я понял, что никакие мои уговоры теперь не помогут. Идет большая работа, и в этой работе я со своими эмоциями-переживаниями буду чем-то вроде палки в колесе.

И снова мы помчались по серой, чуть взгорбившейся пологими волнами глади лимана. Я вдруг подумал, что отсюда, с этого заездка, началась моя обратная дорога и что пора, как водится, подводить итоги. Я сидел рядом с молчаливым, посерьезневшим Семкиным и думал о трехтысячекилометровом пути по Амуру, о городах и поселках, обо всем этом крае, именуемом «краем Азии». Думал о том, что, путешествуя по Амуру, невольно повсюду искал экзотику, не в силах избавиться от традиционных для европейца представлений. Искал экзотику даже когда мчался через тайгу в скоростном поезде или летел над амурскими волнами в крылатой «Ракете». Порой я даже сердился, видя здесь европейские привычки, и черные утесы, таежная непролазь казались мне более живописными, нежели белые кварталы новостроек, поднимавшиеся над тайгой.

А теперь, к концу пути, я многое переосмыслил и сам себе стал казаться наивным. Я не нашел на Амуре нехоженого «Эльдорадо», нашел другое — край, богатый историей, природными ландшафтами, кладовыми недр, край больших и малых городов и сел, населенных удивительными людьми. Об этих людях написаны книги и песни. Но пожалуй, лучше всего однажды сказала о них «Литературная газета»: «На Дальнем Востоке… растет, формируется личность с ярко выраженными свойствами — духовной подвижностью, деловитостью, свободой и широтой проявлений, иногда переходящими в лихость и дерзость, чувством солидарности, отличным пониманием своей роли первооткрывателей, пионеров».

И еще мне подумалось, что когда Михайло Ломоносов говорил, что российское могущество будет прирастать Сибирью, то он, возможно, имел ввиду не только территориальный и экономический рост, а еще и особенность этих просторов, которую та же «Литературная газета» определила, как «постоянно действующий очаг романтизма». И я уже знал, что если когда-нибудь устану от заумных теоретизирований и захочу юношеской деловитости и страстности, то снова приеду сюда, где плоды рук ценятся выше словопрений, где забитый гвоздь выглядит значительнее красивой фразы, где будущее такое ощутимое…

А волны, пологие волны, которых со стороны и не видно было, колошматили по днищу, подбрасывали сердито урчавшую моторку. Озерпах быстро приближался, и там, возле рыбокомбината, суетились люди, взволнованные близостью большой работы…