Удивительное зрелище открывается ранней осенью перед путником, нечаянно забредшим в Дикую степь неподалёку от Меотиды[1]. Высокие травы — в пояс человеку, а то и почти по плечи — издали кажутся огромным многокрасочным персидским ковром, достойным служить скатертью на пиру богов. Рыжевато-красные, песочно-жёлтые и коричневые бархатные латки иссушенной летним зноем травы перемежаются золотыми вставками ещё не опавшей листвы (деревья большей частью растут по ярам и буеракам), шёлковые полосы серебристого ковыля расшиты зелёными рисунками, — на берегах ручьёв и небольших речушек, где много живительной влаги, кустарники и небольшие деревца долго сохраняют летний наряд — а на редких возвышенностях, как кувшины с добрым вином, торчат каменные бабы.

Кто их там поставил, когда и с какой целью, знают только небожители. Изваяния веками наблюдали за людьми, которые жили в этих диких местах, и, судя по суровому выражению их ликов, каменные бабы вовсе не в восторге от того, что происходит на белом свете.

Впрочем, последние сто лет им и наблюдать было не за кем. Скифы и меоты, прежние насельники Дикой степи, ушли в Таврику[2] под нажимом сарматских орд, которые тоже не задержались долго, и огромная территория оказалась опустевшей. Поэтому никакой путник в здравом уме и по своей воле не мог здесь оказаться и оценить потрясающие красоты первозданной природы было некому. Но, конечно же, Дикая степь вовсе не напоминала бесплодную пустыню. Её наполняли птичьи и звериные голоса — шорохи, писки, лисье потявкиванье, орлиный клёкот, крики чаек, волчий вой, а иногда и могучий рык хищного зверя, скорее всего, льва. Львов, реликтов ушедших эпох, было совсем немного, но от этого менее опасными они не стали. Почти вся степная живность пряталась в высокой траве, самом надёжном убежище, и только дозорные сусликов столбиками стояли на кучках земли, зорко оглядывая окрестности и наблюдая за небом, откуда в любой момент могли свалиться на колонию шустрых зверьков коршун или выпь.

Неожиданно благостное спокойствие Дикой степи было нарушено ржаньем и топотом копыт. Лошадиный табун отыскал небольшую мелководную речку и подошёл к ней на водопой. Место было весьма удобным. Широкая залысина каменистой земли, на которой лишь кое-где, кустиками, росла трава, не позволяла хищникам незаметно подобраться к лошадям, а копыта не вязли в отложениях ила, на который был богат противоположный берег.

Лошади не похожи были на диких; скорее всего, они находились на свободном выпасе. Тем не менее их повадки совсем не походили на поведение одомашненных животных. Оказавшись на клочке свободной от высокой травы земли, молодые жеребцы тут же занялись выяснением отношений. Они схлестнулись не на шутку, и дикий визг, перемежающийся злобным ржаньем, разнёсся далеко вокруг. Это сильно не понравилось вожаку табуна, огромному гнедому коню, и он вмешался в схватку, бесцеремонно разогнав разошедшихся не на шутку жеребчиков. Шум мог привлечь внимание львов, и если от волчьей стаи табун мог отбиться, используя свои острые копыта, то нападение царя зверей почти всегда заканчивалось для лошадей трагически.

Животные были просто великолепны; они совсем не походили на мелкорослых скифских лошадок, на которых большей частью ездили немногочисленные обитатели Дикой степи. Они явно были восточных кровей. Горделивая стать, по-лебединому изогнутые шеи, стройные ноги и благородные масти — гнедая, караковая, буланая и вороная — подчёркивали их отличие от серых, чубарых и пегих местных лошадей. По скорости бега они превосходили скифских лошадок, и уступали им только в выносливости. Мохнатые степные коньки могли скакать с раннего утра и до позднего вечера практически без устали, чего нельзя было сказать о полукровках из табуна.

Чуть поодаль к водопою подошли и тарпан[3]. Пугливо поглядывая на своих ближайших родственников, они долго осторожничали, прежде чем войти в воду. Табун всегда ревниво охранял свои границы, но сегодня грозный вороной жеребец был настроен благодушно и выразил своё недовольство лишь гневным фырканьем.

Обычно тарпаны старались держаться поближе к табуну, который был для них хорошей защитой от хищников. А когда ближе к весне оголодавшие волчьи стаи начинали нападать на лошадей, жеребцы тарпанов принимали самое деятельное участие в защите двух табунов от изрядно отощавшего зверья. Их помощь была неоценима. Копыта тарпанов были не менее опасны, чем у сородичей, а своими острыми зубами они наносили страшные раны. Увернуться от нападения тарпана для любого волка было непросто; дикие лошади обладали потрясающей реакцией и быстротой движений…

И всё же опасность оказалась близка. Рассыпавшись цепью по степи, табун окружали всадники. Головы их лошадей были замотаны тряпками, чтобы они не могли нарушить тишину ржаньем, а мягкая травяная подстилка скрадывала поступь коней, которые по статям не уступали животным из табуна.

Посторонний наблюдатель изрядно удивился бы, присмотревшись к всадникам. Все они были женщинами! Притом хорошо вооружёнными. Каждая из наездниц держала в руках небольшое копьё — скорее, дротик — в горитах[4] покоились лук и стрелы, некоторые имели сагарисы[5] — топоры, удобные в ближнем бою, и все имели лёгкие, но прочные щиты в виде полумесяца, закинутые за спину.

Наконец вожак табуна, который так и не подошёл к воде, а стоял чуть в сторонке, настороженно прядая ушами, почуял опасность. Высокая трава всё ещё скрывала всадников, но чуткий слух не подвёл жеребца. Издав короткое ржанье, он поскакал вдоль берега в направлении синеющих вдалеке гор. Теперь всадницам скрываться не было смысла. Сорвав тряпки с морд своих лошадей, чтобы животные могли свободно дышать, они помчались вслед табуну, оглашая степь криками и свистом.

Погоня, казавшаяся глупым, бесперспективным занятием (преследуемые лошади мчались с такой же скоростью, как и всадницы), тем не менее вскоре стала приобретать смысл — табун не просто пытались догнать и окружить, а гнали в нужном направлении. Вскоре показалась высокая изгородь, и полудиким лошадям, зажатым с трёх сторон преследователями, ничего иного не осталось, как броситься искать спасение в единственном месте — через широко распахнутые ворота, за которыми виднелась манящая свободой степь.

Однако опытный вожак табуна на этот раз сильно просчитался. Прочная изгородь окружала обширное пространство, в котором и оказались полудикие лошади. Взбешённый вороной конь встал на дыбы и ударил копытами о толстые жерди изгороди, но они не поддались, лишь загудели в ответ.

Тогда лошади помчались по кругу, пытаясь найти брешь в загородке. Но всё было тщетно. У закрытых ворот толпились всадницы, оживлённо обсуждая свой «улов», а их кони приветствовали попавших в западню мирным ржаньем, которое немного успокоило табун.

— Зария! — возвысила голос старшая из всадниц, которая явно пользовалась наибольшим авторитетом среди своих товарок. — Лети птицей в стан и тащи сюда наших малышек. Пришла их пора выбирать себе коней.

— Слушаюсь и повинуюсь, о мудрая Тавас!

Зария умчалась, а оставшиеся женщины (скорее, девушки; все они были молоды, за исключением Тавас, и сильны) начали приготовление к жертвоприношению одной из своих главных богинь — Язате, которая покровительствовала воительницам и коням. Быстро соорудив импровизированный жертвенник из камней, благо их в этой местности хватало, лихие наездницы разожгли на вершине небольшой пирамидки костёр, бросили в него несколько жмень ячменя и три лепёшки, плеснули немного перебродившего кобыльего молока и, встав кругом, завели древнюю, как сам мир, песнь, подняв головы к безоблачному небу.

Табун приостановил свой бег; казалось, что лошади прислушиваются к заунывному многоголосому пению, в особенности кобылицы. Только вороной жеребец продолжал неистовствовать, время от времени пробуя на прочность жерди изгороди. Его бесило то, что он, со всем своим большим опытом вожака табуна, угодил в такую незамысловатую ловушку.

Покончив с обязательным ритуалом, девушки начали полдничать. Их еда была простой и грубой: изрядно зачерствевшие лепёшки, иппака — сыр из кобыльего молока, и хмельной молочный напиток, который бодрил и придавал сил.

Но вот послышались возбуждённые голоса, и к ним присоединилась Зария, которая привела с собой около десятка девочек лет двенадцати. Конечно, они не пришли пешком — стан наездниц находился далековато от загона. Но их небольшие скифские лошадки не шли ни в какое сравнение с конями старших. Тем не менее девочки управлялись с ними лихо, что предполагало немалый опыт обращения с животными.

— Начнём! — решительно провозгласила Тавас. — Сейчас вы будете выбирать себе своего лучшего друга, — обратилась она к девочкам, сбившимся в плотную кучку. — Не ошибитесь! От него будет зависеть ваша жизнь, и если чей-то выбор окажется неправильным, Язата отвернётся от неудачницы и конь подведёт её в самый неподходящий момент. Присмотритесь к лошадям повнимательней. Они уже знают, что им предстоит. И тоже выбирают. Симпатия должна быть обоюдной.

Девочки рассыпались, как горох, вдоль изгороди и, оживлённо обмениваясь мнениями, начали наблюдать за табуном. Только одна из них, черноволосая, статная не по возрасту смуглянка, упрямо закусив губу, осталась стоять на месте.

— Сагарис! — недовольно окликнула её Тавас. — Тебя что, моё распоряжение не касается?

— Я уже давно выбрала себе лошадь, о мудрая.

— Ну и где же твой будущий друг?

— Вон там, — указала Сагарис. — Буланый жеребец.

Конь был потрясающе мощным и красивым. Его жёлтый окрас отливал золотом, а косматая чёрная грива превосходно гармонировала с пышным чёрным хвостом и такого же цвета «чулками» на стройных ногах. Лёгкая, сухая голова жеребца, большие выпуклые глаза и длинные чуткие уши предполагали незаурядные скоростные качества.

Он явно метил занять место вожака табуна, потому что постоянно вставал на пути вороного, но тот будто не замечал притязаний буланого, обходил его стороной. Похоже, им уже доводилось драться, и вожаку явно не понравились мощь и натиск соперника.

— Даже так… — Тавас в удивлении покачала головой. — В прошлом году на этого буланого положила глаз Пасу, да вот только не смогла с ним совладать. Хорошо, что хоть шею себе не свернула…

Пасу была подружкой Сагарис. Ей уже минуло тринадцать лет, и она готовилась принять посвящение в воительницы. Пасу была девочкой крупной, но чересчур мирной. Даже её имя говорило о том, что подружке Сагарис, скорее всего, уготовано место воспитательницы подрастающего поколения, ведь оружием она при всём том владела превосходно.

Свои имена девочки получали, когда им исполнялось полтора года от роду. До этого их звали просто «дочь такой-то». Церемония наречения именем была весьма занимательным зрелищем, на которое сбегалось посмотреть почти всё племя воительниц. Даже мужчины, отцы девочек, имели возможность понаблюдать за увлекательным действом, но издали. Они жили отдельно, занимаясь разными хозяйственными работами. Им не доверяли никакого оружия, за исключением нужного в обиходе ножа, а также лука — когда предстояла большая облавная охота.

С утра на обширном лугу были разложены всевозможные предметы, большей частью разное оружие и охотничьи трофеи. Девочек, которые только-только начали ходить, запускали в это сборище интереснейших для малюток вещей, и каждая из них выбирала себе то, что приглянулось. Но Пасу оружие и разные безделушки не заинтересовали. Она прямиком направилась к небольшой отаре овец, которую пригнали мужчины, чтобы устроить пир по случаю наречения их дочерей именами. Девочка обняла одну из ярок за шею и начала ей что-то нашёптывать — будто у неё в этот момент прорезался дар речи, хотя она могла издавать лишь некоторые более-менее осмысленные звуки.

— Пасу! — недовольно покривившись, провозгласила Томирис, царица племени и по совместительству главная жрица, которая была судьёй на столь важной церемонии.

Так подружка Сагарис получила своё имя — Овца, которое впоследствии попортило ей немало крови. Пасу постоянно была объектом насмешек. Правда, до некоторого времени. Когда она подросла, то стала давать сдачи. А поскольку силушки ей было не занимать, охочих позубоскалить над Пасу-Овцой становилось всё меньше и меньше, тем более что дралась она, несмотря на свой мирный характер, отчаянно.

Имена у девочек были самыми разными — в зависимости от собственного выбора. Мрга (Птица) — выбрала недавно подстреленного стрепета; Сакаи (Олениха) соблазнилась большими оленьими рогами (её выбор был потрясающе точен; она и впрямь бегала быстрее всех); компанию ей составляла Такаи (Быстрая), которая положила глаз на тщательно полированные лошадиные бабки, предназначенные для игры в кости.

Как получила своё имя предводительница расмы (отряда) Тавас оставалось загадкой. Она и впрямь была Сильной, но каким образом малышка возрастом в один год смогла показать свою силу, оставалось загадкой. Что касается Сагарис, то её имя произошло от боевого топора. Она даже приплясывала от нетерпения, стоя в группе девочек, приготовленных к наречению. Сверкающее лезвие топора манило, тянуло её к себе со страшной силой. Крепенькая девочка, дочь одной из младших жриц, не замечала ничего иного; сагарис буквально околдовал её. И едва малышек пригласили к разложенным на лугу вещам, она бросилась вперёд, бесцеремонно сшибая и расталкивая своих крохотных соплеменниц; некоторые из них всё ещё ходили неважно, в отличие от Сагарис.

С того момента она не расставалась с боевым топором. Поначалу просто играла с ним, как с куклой, и брала в постель, а когда подросла, то начала прилежно упражняться в бое на топорах. К двенадцати годам редко кто из взрослых воительниц мог соперничать с ней во владении этим оружием. Сагарис обладала потрясающей реакцией и была быстра, как белка. За её перемещениями трудно было уследить.

— Ну что же, — сказала Тавас, глядя на Сагарис с лёгким удивлением, — начинай первой. Иначе жеребец может чересчур возбудиться, и тогда с ним может справиться разве что сама Язата.

Сагарис сурово сдвинула густые чёрные брови, села на своего скифского конька, и девушки, помощницы Тавас, распахнули ворота.

Буланый словно почувствовал, что его вольной жизни пришёл конец. Он грозно фыркнул и рванул прочь от Сагарис. Но девочка была настырной. Управляя своим коньком одними коленями, она быстро догнала жеребца и, раскрутив над головой прочный аркан, сплетённый из конских волос, ловко набросила петлю на его лебединую шею. Конь рванулся, встал на дыбы, а затем, вместо того чтобы продолжить сражаться с удавкой, бросился на Сагарис.

Чем хороши были степные скифские кони, так это тем, что они легко поддавались обучению. Иногда казалось, что неказистые с виду лошадки могут читать мысли человека. Конёк, повинуясь лёгкому нажатию колен девочки, легко уклонился от нападения буланого, и Сагарис резко потянула на себя свободный конец аркана. Петля сжала шею жеребца ещё сильнее, и он начал задыхаться.

Девочка была безжалостной. Её мать-жрица говорила: «Чтобы конь стал твоим и только твоим, сначала подчини его своей воле. Для этого все средства хороши. Но если дашь слабинку, пожалеешь коня, то после он в любой момент может преподнести тебе неприятный сюрприз. Даже если ты потом заласкаешь его. Хороший конь любит сильного наездника. Слабого он презирает, не ставит ни во что».

Наконец полузадохшийся жеребец сдался и упал на колени. Казалось, что ещё немного — и он отправится в конюшню богини Язаты. Тавас даже забеспокоилась, глядя на схватку Сагарис с конём. Лишиться такого великолепного производителя по глупости несмышлёной девочки было бы преступлением. Но Сагарис хорошо знала меру своих усилий. Быстро соскочив с конька, она подошла к буланому и жёстко взнуздала его; нужно было поторопиться, пока жеребец пребывал на грани жизни и смерти. А затем преспокойно вывела его за ворота, подогнала седло и остальную сбрую и, взяв нагайку, мигом взлетела на спину буланого.

Уставший от борьбы конь поначалу слабо среагировал на такую вольность своей юной хозяйки, но затем он всё понял, встрепенулся и рванул с места в дикий галоп. Чего только ни делал жеребец, чтобы сбросить наездницу! И становился на дыбы, и брыкался, и пытался упасть на землю на всём скаку, но за каждый свой трюк он получал сильный удар нагайкой, от чего бесился всё больше и больше.

А девочке всё было нипочём. Она ощущала упоение от безумной скачки. Уцепившись в пышную гриву жеребца, Сагарис, казалось, летела под облаками, так быстро скакал буланый. Постепенно конь начал понимать, что его наказывают поделом; когда он просто скакал по степи, девочка гладила его шею и нашёптывала разные нежные слова. Но едва он принимался за старое, как боевая нагайка-трёххвостка со свинцовыми наконечниками, начинала больно жалить…

Когда Сагарис возвратилась к загону, буланого было не узнать. Он был весь в мыле, а в его выпуклых фиолетовых глазах светилась покорность хозяйке. Но самое удивительное — жеребец слушался поводьев так, будто находился под седлом длительное время!

— Невероятно! — Тавас искренне удивилась. — Мы уже намеревались искать тебя, Сагарис. Думали, что буланый вышиб из тебя дух. А оно вон как обернулось… Что ж, конь твой. Береги его больше своей жизни, ведь буланый — это дар Язаты. Не разочаровывай её.

Изрядно уставшая девочка лишь сумрачно кивнула в ответ…

Жеребец и впрямь оказался подарком судьбы. Он был необычайно умён и поддавался обучению не хуже, чем скифские лошадки. Буланый оказался быстрее всех лошадей племени, даже коня, на котором ездила сама Томирис. Девочка побаивалась, что буланого у неё отберут, но царица строго блюла древний обычай. Дар Язаты — это святое. К тому же Томирис имела ещё десяток лошадей — заводных, которые сопровождали её в походах. И все они были просто великолепны…

Близилась зима. Она обещалась быть снежной — так определили опытные гадальщицы — и кочевавшее по Дикой степи племя женщин-воительниц начало собираться в дальний путь к своему стойбищу, которое находилось в горах. Этот момент был самым трудным для мужчин, которым предстояло снять шатры и нагрузить на повозки весь скарб. А ещё на них лежала обязанность собрать все полудикие лошадиные табуны и овечьи отары, принадлежащие племени, а также охранять и сопровождать их до самого стойбища, где в глубоких долинах, прикрытых от злых северных ветров высокими горными хребтами, даже зимой сохранялась сочная зелёная трава.

Караван воительниц растянулся на огромное расстояние. Охранные отряды не знали покоя ни днём, ни ночью. Волчьи стаи таились в буераках и лесных зарослях, и редко какой день обходился без схватки с кровожадными хищниками. В предчувствии близкой зимы с её снежными заносами и сильными морозами, от которых степная живность пряталась в укромных местах, и добыть её было очень сложно, волки старались набить брюхо с осени, чтобы поднакопить запас жирку к холодам. А какая добыча может быть более лёгкой и желанной, нежели медленно передвигающиеся по равнине отары овец?

Сагарис на своём коне (он получил имя Атар — огонь) трудилась вместе со всеми. Она была неутомима. Как и её конь. В восхищении от своего друга, — Атар, казалось, читал её мысли — она готова была не покидать седло сутки напролёт. Эйфория не покидала её с того памятного дня, когда она впервые оседлала жеребца и птицей полетела по степи.

Несколько раз Сагарис пришлось сражаться с волками, и Атар, взращённый на воле, оказался для хищников оружием не менее страшным, нежели боевой топор девочки. Своими копытами он ломал хребты серым разбойникам, дробил им черепа, при этом совсем не выказывая страха, что для домашней лошади было бы в диковинку.

Но однажды и Атар дрогнул. Всё случилось тогда, когда родные горы были уже совсем близко. Охраняя лошадиный табун, Сагарис неожиданно услышала жалобное конское ржанье. Оно доносилось из глубокого обширного яра. Не медля ни мгновения, Сагарис повернула коня в ту сторону, и тут Атар вдруг заупрямился. Он ни в какую не хотел спускаться по откосу, который был весьма крут. Тогда разозлённая Сагарис хлестнула его нагайкой, отчего Атар вздрогнул и встал на дыбы. Но, укрощённый крепкими руками девочки, он неохотно всё же повиновался её воле.

В яру разыгрывалась трагедия, коих немало случалось в кочевой жизни племени. По его плоскому дну, поросшему кустиками жёсткой травы, метался жеребёнок, а его неторопливо окружала небольшая львиная стая — две взрослые львицы, львёнок и лев, при виде которого Атар жалобно всхрапнул. Жеребёнок был породистый и очень быстрый, поэтому львы никак не могли его поймать.

Маленький конёк всё время уворачивался и носился как угорелый. Но силы его были на исходе. Выбраться из яра он не мог, так как понимал, что на крутом откосе он станет лёгкой добычей. А остальные пути перекрывали опытные львицы. В охоте не принимал участие лишь царь зверей. Он стоял на небольшой возвышенности, и по тому, как нервно хлестал себя хвостом по бокам, было понятно, что лев в любой момент готов подключиться к охоте на жеребёнка.

Львы в Дикой степи были большой редкостью. Ближе к горам водились барсы, но они старательно избегали встреч с людьми. Реликт древней эпохи, лев давно перестал быть объектом охоты, хотя и был желанной добычей. Трон Томирис покрывала огромная львиная шкура, но её привезли в дар царице воительниц греки.

Сагарис раздумывала недолго. Ей было жалко жеребёнка, да и охотничий азарт превозмог все опасения. Ведь лев — грозный хищник, и схватка с ним могла обернуться бедой. Миг — и в её руках оказался небольшой тугой лук. Хищники, увлечённые охотой, почуяли опасность лишь тогда, когда в воздухе запели жалящие стрелы.

Девочка стреляла превосходно, как и все юные воительницы, которых приучали к оружию с детства. Поэтому первая же стрела угодила льву под левую лопатку. Царь зверей издал громоподобный рык и совершил прыжок, которому могла позавидовать любая кошка. Он обернулся к Сагарис и ринулся на неё с такой яростью, что бедное сердечко девочки затрепетало, как птичка в силках. Похоже, острое жало стрелы не достало до сердца льва.

Собрав остатки мужества, она тщательно прицелилась и, когда лев оказался на расстоянии прыжка, Сагарис отпустила тетиву. У неё был единственный шанс выйти победительницей из схватки, и она им воспользовалась. Стрела вонзилась точно в глаз царю зверей, и лев, уже приготовившийся к решающему броску, покатился по земле, пытаясь вырвать лапами острое жало. Но это был его последний порыв. Некоторое время крупное тело хищника сотрясали конвульсии, а затем он затих, издав предсмертный рык. Львицы, занятые преследованием жеребёнка, не сразу поняли, что случилось. А когда до них дошло, что их повелитель мёртв, они бросились бежать, спасая львёнка. Это было для них главным.

Атар дрожал, как в лихорадке. Сагарис начала оглаживать его шею, нашёптывая самые нежные слова. Если бы испуганный конь при виде разъярённого зверя дрогнул и бросился бежать, лев настиг бы его, и дальнейшие события угадать было несложно. Но он стойко выдержал нелёгкое испытание.

Когда Сагарис присоединилась к охранной расме, которую возглавляла Тавас, с львиной шкурой на крупе коня, воительницы ахнули.

— Боги к тебе явно благоволят, — довольно сухо сказала Тавас. — Велика милость Язаты…

И она отъехала в сторонку, уступив место другим девушкам, которые принялись рассматривать шкуру убитого зверя и расхваливать девочку на все лады. Тавас снедала зависть. Добыть столь ценный охотничий трофей было её мечтой, а тут какая-то малышка оказалась удачливей лучших охотниц племени!

Солнце вышло из-за горизонта, и воительницы продолжили свой путь. Ещё немного — и появится ущелье, которое вело к родному стойбищу. Уже были видны дымы на сторожевых вышках, которые сообщали тем, кто остался охранять очаги, о приближении большого отряда. Стража на вышках наблюдала лишь клубы пыли, которые поднимали отары овец и лошади, и пока терялась в догадках, кто бы это мог быть. Воительницы всегда были настороже и не хотели, чтобы их захватили врасплох.

Зима выдалась морозной, затяжной. Даже в вечнозелёных горных долинах пастбища покрылись снегом, и животным приходилось трудно. Если рогатый скот и скифские лошади могли добывать себе корм тебенёвкой, разгребая снег, то более прихотливых породистых скакунов приходилось кормить сеном, запасы которого были невелики. Сено в основном предназначалось для овец и коз, а лошади получали его только во время буранов и гололедицы.

В начале весны пастбищами служили возвышенные места, где быстро пробивалась новая трава. Когда спадала вешняя вода, скот сначала перегоняли на выпас в долины, а затем в Дикую степь. Во время весенней тебенёвки строго соблюдался определённый порядок: впереди шли волы, которые срывали более высокие травы, скусывая их верхушки, за ними лошади, срывающие травы ближе к корню, и, наконец, овцы и козы, которые выбивали своими острыми копытцами всё пастбище.

Зимняя тебенёвка была почти сплошным голоданием. Большую часть времени животные находились под открытым небом, и только на ночь их загоняли в просторную пещеру. Что касается скифских лошадок, то стойла для них не требовались. Их мохнатую шкуру не мог одолеть никакой мороз. Они преспокойно отдыхали, зарывшись в сугроб. Остальных лошадей воительницы держали в тех же пещерах, в которых жили сами. Горный массив, где находилось поселение, был словно весь изрыт норами (если смотреть издали), и казался пристанищем колонии сурков. Если в Дикой степи воительницы держались вместе, кучно, то в Громовых горах (так называлось место, где находилось поселение) каждая из них старалась найти себе отдельную пещеру и обустраивала её с истинным женским прилежанием и выдумкой.

Особенно красивым и просторным было тронное помещение царицы Томирис. Его стены украшали заморские ковры, пол устилали звериные шкуры, а деревянный резной трон с позолотой укрывала великолепная львиная шкура. Сразу за ним блистала золотой и серебряной вышивкой занавесь из дорогой восточной парчи, которая скрывала спальню Томирис. Она была обставлена в соответствии с греческой модой — различные шкафчики, пуфики, диванчики и просторное ложе, прикрытое одеялом из барсучьих шкур.

В пещерах уже к осени становилось немного сыровато, а зимой и вовсе холодно. Открытый очаг, обложенный диким камнем, давал слишком мало тепла, чтобы хорошо обогреться. Да и с дровами было худо. Мужчины, исполнявшие роль слуг, днями искали в горах топливо, что в зимний период представляло собой большую проблему. Они ютились в плохо приспособленных для жилья пещерках, которые спасали от ветров, но только не от холода. Поэтому мужчины кутались в плохо выделанные овечьи шкуры, издающие неприятный запах, и в своём варварском одеянии издали напоминали горных духов, блуждающих среди скал.

У Сагарис тоже была своя пещера. Раньше она жила вместе с Пасу, но когда у неё появился Атар, она подыскала себе отдельное жилище, благо глубоких нор в горном хребте хватало на всех.

Поначалу пещера ей не приглянулась. Она была совсем крохотной и неприспособленной для жилья, тем более — для содержания коня. Но затем Сагарис заметила, что в её дальнем конце зияет дыра, которая при ближайшем рассмотрении оказалась входом в другую пещеру, более просторную. И самое главное — в ней находилось углубление в виде чаши, заполненное кристально чистой водой, которое выдолбили в каменном полу веками падающие сверху капли.

Теперь Сагарис имела свой личный источник, поэтому не нужно было каждый день по нескольку раз спускаться по обледеневшим камням к ручью, который находился далеко внизу, чтобы принести в кожаном ведре воду для Атара. Она позвала мужчин, и они расширили дыру с таким расчётом, чтобы в пещеру можно было завести коня, а также соорудили для Атара стойло и кормушку и убрали камни, усеявшие пол. Сагарис застелила дно пещеры речным рогозом, и его пряный запах приятно щекотал ноздри, навевая в долгие зимние вечера мысли о тёплом благодатном лете.

При свете факела пещера казалась ей сказочным дворцом. Её свод подпирали белые известняковые столбы, усеянные сверкающими кристалликами минералов, образованных натёками. Природа сотворила столбы давным-давно, но теперь пещера была сухой, и вода пробивалась через свод только в одном месте — там, где находилась «чаша».

Мать-жрица осталась довольна, что её дочь нашла себе столь приятное во всех отношениях жилище. Как-никак, а Сагарис уже исполнилось семнадцать лет, и спустя год с небольшим придёт её время зачать и затем родить наследницу. А в такой пещере дитя будет чувствовать себя превосходно.

Деторождение у воительниц всегда было тайной за семью печатями. Не сам процесс появления ребёнка на свет, — здесь всё было понятно; для таких вещей существовали жрицы-знахарки — а зачатие. Подготовка к нему начиналась за полгода до весеннего праздника, посвящённого богине Язате. Старшие жрицы собирали восемнадцатилетних девушек в отдельную пещеру и долго объясняли им, как выбрать себе достойного мужчину, как вести себя с ним, как его ласкать и ублажать. Но самым главным было то, что на целых десять дней избранный юной воительницей мужчина становился её повелителем, для которого девушка должна исполнять все его прихоти и пожелания. Это было наиболее трудным моментом. Весь год женщины помыкали мужчинами, как хотели, и только в дни чествования богини Язаты им приходилось смирять свою гордыню и изображать из себя покорных овечек. Это очень больно било по самолюбию, и не все выдерживали такое трудное испытание.

Удивительно, но Сагарис с нетерпением ждала, когда ей будет позволено общение с мужчинами. Днём из-за множества разных дел ей было не до размышлений, но по ночам её одолевало странное чувство, одновременно приятное и раздражающее. Несмотря на то что мужчины были изгоями в племени воительниц, она начала присматриваться к ним, чего раньше с нею не случалось. И в конечном итоге призналась самой себе, что некоторые из них, несмотря на диковатый вид и варварские одежды, весьма приятны. Особенно ей приглянулся один юноша, который выделялся среди остальных своей статью и красотой.

Его звали Ама — Могучий, и он был сыном Томирис. Аму прочили поставить главным над мужчинами, но пока ими командовал старый Арна — Свирепый. У него торчал изо рта жёлтый клык, которым он гордился, так как был не похож на остальных. Несмотря на преклонные годы, Арна был кряжист, как дуб, и обладал большой силой. Он один имел право спорить с Томирис и не соглашаться с её мнением, и царица иногда уступала ему, хотя могла запросто вспороть Арне живот. Но она была весьма благоразумна — Арна пользовался непререкаемым авторитетом среди мужской части племени.

Воительницы с нетерпением ожидали рождения младенцев. Частые стычки с племенами Громовых гор и разбойничьими шайками в Дикой степи не обходились без потерь, поэтому каждая родившаяся девочка была, что называется, на вес золота. Малышки всегда были окружены заботой, им доставались лучшие куски еды, их баловали до пяти лет, всячески ублажали. Но когда приходила пора обучения разным воинским премудростям, девочкам становилось совсем не сладко. Их гоняли с утра до вечера, ограничивая в еде и одежде, чтобы они были выносливыми и могли выдержать любые лишения в будущем, в том числе холод и жару.

Что касается мальчиков, то их сразу же отдавали на попечение Арны. У мужчин существовали специальные няньки, которые вскармливали малышей козьим и кобыльим молоком, и заботились о них не хуже, чем самая лучшая мать. Тем не менее часть мальчиков забирала в свои небесные чертоги Язата, но воительницы-матери, чувствовавшие себя виноватыми в том, что не смогли родить девочку, относились к таким трагедиям внешне безразлично. По крайней мере, на людях.

Жилище Сагарис было обставлено скудно. Да и откуда взяться дорогим вещам, которыми владели взрослые девы-воительницы, если она ни разу не ходила в набег на богатые селения, расположенные на берегах Меотиды?

Отряд молодых девушек в основном приобретал боевой опыт, отыскивая в Дикой степи стоянки разбойничьих шаек, от которых никому не было покоя — ни местным племенам, ни купеческим обозам. Нередко разбойники налетали на пастухов и угоняли скот воительниц. Но уйти от возмездия за воровство удавалось немногим. Девы-воительницы были беспощадны с разбойниками, вырезали всех, ведь животные давали им всё необходимое для жизни — мясо, молоко, сыр-иппаку, шерсть, шкуры, из которых шились зимние одежды…

Сагарис нежилась на ложе, покрытом львиной шкурой. Согласно обычаю она преподнесла свой охотничий трофей Томирис, но царица, поражённая бесстрашием девочки и её удачливостью, милостиво разрешила взять его себе. Сагарис явно пользовалась покровительством Язаты, и львиная шкура была предназначена ей, и только ей. А Томирис опасалась гневить богиню.

Рядом с ложем лежал её охотничий пёс. Он был огромен. Таких псов имели только самые заслуженные воительницы. Стоили они очень дорого, так как их привозили из-за моря греческие купцы. Греки покупали их на Востоке щенками в стране Ашшуру[6]. Когда-то царь этой страны завоевал огромные пространства, и в его войске едва не главной ударной силой были боевые псы. Теперь от Ашшуру остались только несколько городов и селений, но слава её великолепных псов пережила века. Они пользовались большим спросом не только у жителей Эллады, но и в других государствах. Два взрослых пса могли расправиться даже со львом.

Пёс достался Сагарис совершенно случайно. На Большом Торге, бурлившем в конце лета на восточном берегу Меотиды во время ежегодного Перемирия, когда на месяц запрещались любые распри и войны, собирались практически все племена, населявшие морское побережье и Дикую степь. Там можно было встретить и пиратов-ахейцев, наводивших ужас на караваны заморских купцов, и полудиких гениохов, закутанных в звериные шкуры, о свирепости которых слагались легенды, и горцев из племени колхов, которые лазали по скалам, как белки по деревьям, и мирных меотов-земледельцев, и воинственных скифов, изрядно потрёпанных закованными в броню отрядами сарматов…

На Большом Торге из заморских купцов в основном присутствовали римляне и греки. Северное Причерноморье не входило в состав Римской империи, но находилось в зависимости от Рима. Греческие города Ольвия, Херсонес и Боспорское царство получали от римлян военную и финансовую поддержку для борьбы со степными племенами. Через города Тиру, стоявшую в устье Данастриса[7], Ольвию, расположенную в устье Гипаниса[8], Танаис в устье Гиргиса[9] и другие торговые фактории греков шла оживлённая торговля с народами, населявшими Дикую степь.

Основным товаром был хлеб, который, как и встарь, шёл в Грецию и Малую Азию, где ощущалась его нехватка. Этим хлебом снабжались и приграничные римские гарнизоны. Кроме хлеба, через эти торговые фактории греки ввозили рабов и предметы роскоши — золото и меха, а вывозили хлеб, скот, кожи и соль. Что касается керамики, стеклянной посуды, изделий из металла, тканей, а также вина и оливкового масла, то всем этим добром торговали римские купцы.

Но всю эти идиллию разрушили сарматские племена. Их родные места находились в устье рек Гиргиса и Ра[10]. Сарматы, как и скифы, были конными воинами, но, в отличие от лёгкой кавалерии скифов, сарматская конница была в основном тяжеловооружённой. Сарматы носили панцири из металлических пластинок и металлические шлемы, главным их оружием было длинное тяжёлое копьё, которое при атаке держали обеими руками, и длинный прямой меч, приспособленный для нанесения рубящего удара с коня.

Скифская знать в основном была уничтожена, простые земледельцы стали платить дань сарматам. Греческие города в Причерноморье также подверглись нападению сарматов. Ольвия была полностью разрушена. Прекратилась поставка хлеба из Причерноморья в Грецию и Малую Азию, Римская империя стала испытывать нехватку продовольствия. Был разрушен и другой важный торговый город Причерноморья — Тира[11]. Племенное объединение даков образовало под предводительством царя Децебала государство Дакию и стало угрожать Римской империи.

Римские войска с трудом сдерживали прорывающиеся на территорию империи племена сарматов. Против них римляне предприняли несколько походов, но нанести дакам решающего поражения не смогли. Даки действовали привычными для них методами. Они согласились заключить мир. Но при условии регулярной выплаты им дани Римской империей. Римляне рассматривали дань, как откуп от кочевников, но им пришлось смирить свою гордыню, чтобы восстановить прерванную торговлю Рима со степной Скифией…

Греческий купец распродал свой живой товар очень быстро. Щенки боевых псов разбирались, как горячие хлебцы у лоточников. В корзине остался только один щенок, совсем квёлый. Он почти не подавал признаков жизни. Грек долго с сомнением присматривался к нему, а затем решительно сказал Сагарис, которая наблюдала за процессом торговли:

— Что смотришь, красавица? Жалко щенка?

— Да, — коротко ответила девушка.

Под её суровым взглядом грек смутился и отступил назад. Он был немало наслышан о грозных воительницах Дикой степи и сразу понял, кто перед ним. Греки называли их амазонками, а скифы — эорпата, мужеубийцами. Сагарис была в полном боевом облачении и выглядела как богиня войны. Её чёрные глаза дико сверкнули, а хищный прищур не сулил купцу ничего хорошего.

Конечно, во время большого Перемирия грек находился в полной безопасности. Любой нарушитель веками установленного порядка был бы немедленно казнён стражами, охранявшими покой торговцев и покупателей. Но легендарные воительницы считались настолько непредсказуемыми и своевольными, что с ними нужно было держать ухо востро.

— Тогда возьми его себе, — неожиданно расщедрился грек. — Если выходишь щенка, будет тебе верный друг.

Так у Сагарис появился пёс, о котором можно было только мечтать. Она возилась с ним так, будто пёс был её родным ребёнком. Какое-то время щенок пребывал между жизнью и смертью, но затем благодаря советам матери-жрицы и её чудодейственному зелью быстро пошёл на поправку. А спустя полтора года превратился в грозу всех псов поселения. И на охоте ему не было равных. Казалось, что пёс понимает не только человеческую речь, но даже умеет читать мысли своей хозяйки. Сагарис назвала его Бора (Жёлтый) из-за удивительного золотистого окраса.

Когда Бора мчался за очередной добычей (в степи воительницы в основном охотились на оленей и тарпанов), его шерсть, словно золото, сверкала на солнце. Он обладал потрясающей скоростью, неуёмной свирепостью и безумной храбростью. Однажды Бора сражался с волчьей стаей и вышел из схватки победителем.

Чтобы хоть как-то обезопасить его от клыков серых хищников, Сагарис соорудила ему широкий ошейник, окованный острыми шипами. Любимым волчьим приёмом была хватка за горло, и ошейник становился непреодолимой преградой даже для матерого волка. А среди них встречались особи ростом с жеребёнка…

Неожиданно Бора встал и издал низкое, утробное рычанье. Сагарис насторожилась — к пещере кто-то приближался. Человек был ещё далеко, но пёс имел превосходный слух. Жилище Сагарис находилось несколько на отшибе, далековато от других пещер, и девушка никогда не теряла бдительности. Она потянула к себе свой любимый топор, который, как когда-то в детстве, лежал рядом, на постели, и застыла в напряжённом ожидании.

Но вот Бора успокоился и снова лёг, не выпуская из поля зрения вход в пещеру, закрытый пологом из шкур тарпана. Вскоре в жилище Сагарис боязливо заглянула Пасу.

— Придержи своего зверя! — попросила она, с опаской глядя на пса.

— Не бойся, — засмеялась Сагарис. — Он девственниц не трогает.

Пасу была старше её на полгода, и весной ей предстоял поход в долину, где находилось святилище Язаты. Там из-под земли били горячие ключи, и трава всегда была зелёной, мягкой и сочной, даже зимой. Именно в этой прекрасной долине воительниц ждало испытание — близость с мужчинами.

Подружка боязливыми мелкими шажками приблизилась к ложу Сагарис и пёс презрительно отвернул в сторону свою лобастую голову. Он почему-то недолюбливал Пасу. Возможно, потому, что от неё пахло кошками. У Пасу была любимица — крупная серая кошка, пушистая шубка которой испещрили чёрные полосы и пятна. Девушка в кошке души не чаяла. Поэтому и не завела себе пса, полагаясь на Сагарис, с которой они всегда охотились вместе.

— Ну как я тебе? — спросила не без гордости Пасу и эффектным движением сбросила с себя шапку-колпак и меховой кафтан.

Обычно воительницы носили длинную одежду, не стесняющую движения, стянутую поясом и скреплённую на груди и плечах фибулами, а также широкие шаровары. Ворот, рукава и подол одежды обшивались мелкими бусами, а платье именитых воительниц, которые много раз ходили в набеги, было украшено ещё и вышивкой золотом.

Наряд Пасу резко отличался от общепринятого канона. Она была одета в короткую белоснежную тунику, вышитую чёрными и красными нитками. Поверх туники Пасу накинула длинный кафтан из тонкой тёмно-красной шерсти с меховой опушкой у горла и понизу. Её стройные ноги плотно обтягивали полосатые шаровары, а на ногах были мягкие сапожки из кожи горного козла с острыми носами, которые были расшиты разноцветными бусами. Свои тёмно-русые волосы Пасу заплела в несколько косиц, а голову прикрыла круглой бархатной шапочкой бордового цвета с высоким околышем, украшенным золотым шитьём.

Но не одежда поразила Сагарис, а украшения. На шее Пасу блистало всеми цветами радуги ожерелье из драгоценных каменьев, её пальцы были унизаны перстнями, на запястьях красовались браслеты, а мочки ушей оттягивали золотые серьги работы греческих мастеров.

— Откуда?! — только и спросила ошеломлённая Сагарис.

Она знала, что мать Пасу, хоть и была известной воительницей, но жила небогато. А тут такое…

— Это мне подарила Фарна! — Пасу сразу поняла, что так удивило её подругу.

Фарна приходилась родной бабушкой Пасу. Она была колдуньей. Несмотря на своё имя — Небесная Благодать, старуха наводила ужас даже на жриц. Иногда она впадала в транс, и тогда вместе с пеной из её щербатого рта вырывались пророчества, которые почти всегда были страшными и часто сбывались.

Она не пожелала поселиться вместе с племенем, а жила в некотором отдалении, в пещере Привидений. Воздух в ней был сладковатыми, и если долго там находиться, то появлялись призрачные фигуры предков, которые не всегда были добры. Когда в пещере умерли мучительной смертью две чересчур любознательные девицы, Томирис наложила строгий запрет на посещение этого места. Но Фарна пренебрегла наказом царицы и поселилась в пещере. Как она там выживала, никто не знал. А от этого воительницы ещё больше стали опасаться старой колдуньи. Тем не менее тайно её посещали — чтобы Фарна погадала, предрекла будущее. Ведь нет в мире ничего более привлекательного, чем знать свою судьбу. Особенно для женщин. А воительницы, при всей своей мужественности и неприятии мужчин, всё же оставались женщинами.

Сагарис не стала расспрашивать, как достались старой колдунье такие огромные ценности. Не исключено, что они были платой за предсказанье или за что-то другое. Поговаривали, что даже сама Томирис тайно пользовалась услугами колдуньи, которая могла продлевать молодость. А иначе как объяснить тот факт, что царица, сколько её помнила Сагарис, совсем не изменилась.

Другие воительницы старели, а Томирис всегда была в одной поре — красивая, зрелая женщина с великолепной фигурой и хорошо развитыми мышцами. Да и сражалась она вместе со всеми, хотя могла и не ходить в набеги. Так она поддерживала свой авторитет и великолепную физическую форму.

— Боишься? — после некоторой паузы спросила Сагарис.

— Угу, — кивнула Пасу и побледнела. — Но пусть только он попробует обидеть меня!

С этими словами Пасу достала из-под одежды небольшой кинжал и воинственно продолжила:

— Зарежу, как паршивого козла!

— У тебя уже есть кто-то на примете? — поинтересовалась Сагарис не без задней мысли.

Пасу потупилась, замялась, но всё же ответила:

— Да…

— Кто именно? — настаивала Сагарис.

Подружка тяжело вздохнула — иногда Сагарис становилась словно древесная смола; как прилипнет — не оторвёшь. Вот и сейчас она точно не отстанет, пока не узнает имя избранника Пасу. Поэтому девушка сдалась и сказала честно:

— Ама…

Ама! Сын Томирис! Сагарис даже задохнулась от неожиданного гнева, обуявшего всё её естество. Как Пасу посмела положить глаз на Аму?! Он должен принадлежать ей, и только ей! Сагарис и Ама! И никто иной! В этом году Ама, как и Пасу, впервые был допущен жрицами в священную долину богини Язаты. До этого он не знал женщин.

Сагарис едва справилась с чувствами, которые рвались наружу. Внутри неё родилось мстительное чувство, а рука сама потянулась к топору. Ей хотелось немедля раскроить голову своей подруге, которая стала соперницей. Глубоко вздохнув, Сагарис сделала над собой неимоверное усилие и криво улыбнулась.

— А он об этом знает? — спросила она хриплым от волнения голосом.

— Я пыталась с ним общаться, но Ама лишь что-то мычал в ответ и старался побыстрее скрыться с глаз, — не без горечи ответила Пасу.

— Наверное, он сильно стеснительный, — высказала предположение Сагарис.

А внутри у неё всё запело. Да уж — стеснительный! Ама буквально пожирал её глазами, когда Сагарис находилась поблизости. Они не перемолвились даже словечком, но всё было и так понятно. Не искушённая в любовных тонкостях, Сагарис тем не менее понимала, что Ама от неё без памяти. Он часто оказывался на её пути и делал ей массу разных услуг, что совсем не требовалось.

Когда он находился совсем близко, Сагарис слышала его бурное, прерывистое дыхание, и тогда где-то внутри неё зарождалось непонятное чувство томления, которое постепенно спускалось от груди до пупка, а затем всё ниже и ниже. И в какой-то момент внутри Сагарис начинали бушевать страсти, о которых она раньше не имела понятия.

Резко отвернувшись от Амы, она едва не бегом возвращалась в свою пещеру и начинала корчиться на своём ложе, будто её ранили в промежность. Нестерпимое желание буквально сводило её с ума.

— Возможно, — с сомнением в голосе согласилась Пасу.

— Да ты не переживай, — с фальшью в голосе утешила Сагарис подругу. — В Священной долине ты должна его очаровать.

— Ещё чего! — фыркнула Пасу. — С какой стати я должна кого-то очаровывать?! Тем более — мужчину. Фи!

В ней совершенно некстати проснулся гонор воительниц, которые не считали мужчин ровней себе. В старые времена они вообще были на положении бесправных рабов, но мудрая Томирис запретила эти предрассудки, и воительницы стали относиться к мужской половине племени более снисходительно. Особенно отличались добротой к мужчинам женщины, которые родили двух-трёх девочек.

До Сагарис доходили слухи, что некоторые воительницы тесно общаются с мужчинами не только во время праздника богини Язаты. Наверное, об этом знала и царица. Но на всеобщий суд такие связи не выносились, хотя воительницы постарше и осуждали безнравственное поведение своих более молодых подруг. Тем не менее тайна, по негласному соглашению, соблюдалась.

От всего этого особенно старались оградить юных девственниц. Вот тут всё было очень строго. Любой мужчина, позволивший себе вольное обращение с девицей, не достигшей совершеннолетия, тут же был бы казнён. Ведь на первое общение с мужчиной могла дать согласие только богиня Язата, и только в Священной долине.

— И то верно, — легко согласилась Сагарис.

Сагарис почему-то была уверена, что Ама думает точно так же, как и она…

День выдался погожий, ясный. Это радовало. Стада диких горных баранов в пасмурную погоду не разглядишь. А Сагарис и Пасу решили поохотиться на муфлонов. Обеих снедало одно и то же чувство — вожделение к Аме.

Пасу была в отчаянии — сын Томирис и не смотрел на неё, хотя она уже едва не прямиком намекала ему, что именно он её избранник на десять дней праздника богини Язаты в Священной долине. Сагарис тоже испытывала подобные чувства, но по другой причине — она ревновала к Аме. Притом не только Пасу, но и других девушек. Ведь он обязан был выбрать одну из них.

Не в силах сдержать бешеный напор чувств, она предложила Пасу пойти на охоту, а та с радостью согласилась. Ей тоже необходимо было отвлечься от переживаний и сомнений в том, что она в конце концов завоюет благосклонность Амы.

Зимняя охота в Громовых горах — далеко не мёд. Правда, она не требовала особого умения ориентироваться и передвигаться среди нагромождения камней и скал. При этом можно было особо и не маскироваться. Всего лишь нужно знать места, где кормились горные бараны. Охотиться приходилось с подхода — скрадком.

Стадо охотницы обнаружили быстро — по тропам на снегу. В ясный день тропы хорошо виделись даже на большом расстоянии. Тем более что накануне в Громовых горах прошёл снегопад, и животные оставили свежие следы. При подходе нужно было соблюдать крайнюю осторожность; раз увидев охотника, бараны никогда не выпускали его из поля зрения, и охота при этом сильно усложнялась. Обычно очень осторожные, муфлоны никогда не ходили одними и теми же тропами. Кормились они в основном ночью, до самого утра, а днём спали в укромных местах, причём очень чутко. Лучше всего было охотиться на них во время гона, в конце осени, но мясо дикого барана было чрезвычайно вкусным, — у Сагарис даже слюнки текли, когда она вспоминала жаркое из муфлона, — поэтому девушки решили рискнуть. Кроме того, очень ценным трофеем были ещё и мощные закрученные рога самцов.

Сагарис быстро определила по следам, что стадо баранов для дневного отдыха облюбовало небольшое плато у вершины крутой горы, с трёх сторон окружённое скалами, которые защищали животных от злого северного ветра. Это открытие полностью удовлетворило охотницу. Она знала, что при высоком снежном покрове (а снег в горах шёл три дня, практически без перерыва) муфлоны предпочитает не рисковать и не убегать от погони по узким горным тропам, а постараются вырваться на простор, в низинку, где их никто не сможет догнать, и где они вольны выбирать любое направление для бегства. А значит, у охотниц оставался только один вариант охоты — засидка у тропы. Сагарис была уверена, что уходить муфлоны будут по проторённой дорожке — для большей скорости.

Два конусообразных шалашика для засидки соорудили быстро. Они представляли собой переплетённые между собой ветви елей, которые девушки засыпали снегом. Со стороны засидки казались обычными сугробами, нанесёнными ветром возле больших камней, которых на этом открытом пространстве хватало; камнепады в Громовых горах были обычным явлением. Сагарис подозвала пса и долго что-то ему нашёптывала, ласково поглаживая, будто пёс и впрямь мог понять её наказы. И что самое удивительное, Бора побежал именно в ту сторону, в которую Сагарис его и направляла!

Потянулось томительное ожидание. Псу нужно было преодолеть крутой скальный подъём, чтобы подобраться к муфлонам поближе и чтобы они побежали в направлении засидок. А в том, что чуткие животные услышат пса, девушки совершенно не сомневались, как у них не было сомнений и в том, что Бора горит желанием самостоятельно добыть себе кусок свежатины. «Но это вряд ли, — подумала Сагарис. — В горах псы плохие охотники. Им нужен лес или равнина».

Но вот наверху что-то изменилось. В белом мареве появились мелкие вихри, а затем из широкого пролома в скалах сыпанули, как горох, муфлоны. Стадо было немаленьким; не менее ста голов, по подсчётам Сагарис. Но этот вопрос волновал её меньше всего. Она сильно встревожилась — часть стада неожиданно свернула с тропы и начала уходить по крутому карнизу, достаточно широкому, чтобы на нём мог поместиться даже крупный баран. Но тут же успокоилась — вожак стада летел, как вихрь, прямо по тропе, увлекая за собой молодняк и самок. Видимо, он понимал, что не все имеют возможность преодолеть коварный карниз, а только самые сильные молодые самцы.

Наконец показался и Бора. Он был сильно обескуражен своей неудачей. Пёс, конечно, преследовал муфлонов, но без обычного задора, а больше исполняя долг. Видимо, Бора сообразил, что догнать быстроногих баранов ему не удастся.

Сагарис пожалела вожака. Он был великолепен, в самом расцвете сил. Но девушка понимала, что без опытного, бывалого вожака стаду будут грозить разные беды. Поэтому она пустила разящую стрелу в другого муфлона, просто красавца. Он был моложе вожака, однако его рога были огромны.

Больше подстрелить не удалось ни одного животного. Муфлоны мигом поменяли направление бега, и достать стрелой хоть одного из них на столь большом расстоянии не представлялось возможным. Пасу сияла; она тоже подстрелила крупного барана и от радости прыгала вокруг него, словно козочка.

Освежевав добычу и выбросив внутренности (печень и сердце, конечно же, достались главному труженику — псу), девушки соорудили две волокуши и отправились в обратный путь. Нужно было торопиться. Небо постепенно затягивала сизая мгла, солнце поблекло, и поднялся ветер…

Весна пришла дружная. По утрам ещё случались заморозки, но днём благодатное солнце щедро изливало своё тепло на землю, изрядно промерзшую за зиму. Всё живое рвалось к солнцу и свету; трава росла так быстро, что все диву давались. Только вчера луговина, едва освободившаяся от снега, печально желтела кустиками сухостоя и рыжими проплешинами мха, а уже утром она была покрыта бархатным зелёным ковром. Ещё день-два — и зазеленевшие косогоры с восточной стороны запестрели первыми цветами.

Близился праздник богини Язаты. Печальная Сагарис, снедаемая ревностью, почти перестала общаться с Пасу. Но та не обижалась: ей было не до подруги. Она старательно обхаживала своего избранника — богатыря Аму. Он сильно выделялся среди других мужчин своей богатырской статью и независимостью. Его мать, царица Томирис, явно к нему благоволила, и Ама пользовался её покровительством без зазрения совести.

Чтобы хоть как-то избавиться от доселе незнакомого ей чувства, которое приносило страдания, и выбросить из головы дурные мысли, Сагарис занялась давно задуманным делом. Она решила изготовить себе кожаный панцирь. У неё имелся старенький, но на него надежда была слабая. Он изрядно обветшал, кожа начала плесневеть, а местами и вовсе превратился в труху.

Добыть себе панцирь, изготовленный ремесленниками, хотя бы греками-колонистами, которые жили на берегах Понта Эвксинского[12] и Меотиды, у Сагарис пока не было возможности. Ведь её отряд в основном сражался с разбойниками-оборванцами, которые сами пользовались ненадёжными матерчатыми панцирями или теми же кожаными, но плохо изготовленными. Их могла пробить даже стрела, пущенная с большого расстояния.

У Сагарис имелась превосходная шкура дикого быка — тура. Это был подарок матери. Несмотря на своё жреческое звание, мать была сильной воительницей и удачливой охотницей.

Раньше стада туров паслись в степи, и охотиться на них было легко, но теперь их количество стало значительно меньшим, и дикие быки начали прятаться по лесным зарослям. Охота на чуткого и сильного зверя в лесах стала делом избранных. Не всякая дева-воительница могла выследить небольшие стада туров. А выследив — убить.

Рассвирепевший тур мог наделать много бед. Его толстая кожа отбивала стрелы не хуже хорошего щита, а значит, нужно было приблизиться к нему на расстояние удара копьём. Но если в этот момент рука дрогнет, и наконечник копья не достанет до сердца зверя, тогда молись Язате о спасении. Убежать от неповоротливого с виду тура невозможно, а его рога, достигающие длины двух локтей[13], могли пришпилить к земле человека даже в металлическом панцире.

Как бы там ни было, но великолепная, хорошо вычиненная шкура дикого быка оказалась в распоряжении Сагарис. Она решила для особой прочности сделать панцирь из трёх слоёв кожи. Вырезав заготовки, юная воительница несколько дней вываривала кожу в масле, чтобы придать ей дополнительную твёрдость. После изготовления панциря нужно было ещё смазывать его и медвежьим жиром, чтобы он служил подольше. Такой доспех не уступал металлическому, но весил больше.

Однако это обстоятельство не пугало крепкую девушку. Тем более что она не собиралась воевать в пешем строю. А её любимец Атар мог нести на своей спине и более тяжёлый груз, нежели его хозяйка в полном боевом облачении.

Конечно, кожа в качестве панциря не могла служить более трёх лет. Она быстро запревала и приходила в негодность. Но это обстоятельство не очень волновало Сагарис. Она была уверена, что в одном из набегов на поселение греков-колонистов или на римские гарнизоны она обязательно добудет себе металлический доспех.

Помимо твёрдости, кожа имела важное защитное свойство — вязкость. Второй слой панциря Сагарис сделала сыромятным. Чередование в доспехе вываренной кожи и сыромятной давало очень хорошую защиту от стрел и колющих ударов. Конечно, при всех своих достоинствах кожаный панцирь плохо защищал от рубящих ударов боевым топором. Но Сагарис надеялась на своё превосходное владение оружие и увёртливость.

Кроме того, у неё был великолепный греческий щит-аспис. Этот свой первый воинский трофей она берегла, как зеницу ока. Выпуклый щит был цельнометаллическим, но не очень большим и не прикрывал весь торс всадницы. Тем не менее, благодаря своей форме он превосходно отражал стрелы, а удары топором или мечом приходились вскользь. Деревянная основа щита с внутренней стороны была обтянута кожей, а с внешней покрыта бронзой. На внутренней стороне, в центре, располагалась широкая бронзовая рукоятка, куда рука просовывалась до локтя, а кисть руки сжимала вторую рукоять, расположенную у края щита. Её изготовили из кожаного ремешка. По краю щита находились кольца, через которые был пропущен шнур. Во время движения Сагарис перебрасывала щит за спину, что было весьма удобно.

Конечно, щит был тяжёл, и чтобы удержать его, требовалась немалая сила. Но Сагарис выручали тренировки с луком, которые были обязательными для всех воительниц, начиная с детского возраста. Они подолгу стояли неподвижно, держа лук на вытянутой руке. Только так можно было добиться точного выстрела. К концу занятий лёгкий лук превращался в тяжёлый камень, и приходилось изрядно напрягаться, чтобы не опозориться перед наставницей. Но к шестнадцати годам мышцы девушки превратились в упругие канаты, и она могла сражаться сколь угодно долго, не чувствуя усталости.

Закончив работу, Сагарис натянула сырой панцирь на деревянную болванку, повторяющую контуры её фигуры, чтобы он хорошо высох и приобрёл нужную форму. Этот манекен сделал ей Ваху, мастер на все руки. Его имя — Добрый — подходило ему как нельзя лучше. Он всегда был приветлив с воительницами, особенно с юными, которые ещё несильно гордились своей исключительностью. Ваху был и кузнецом, и ювелиром, и столяром, и шорником, и вообще мастером на все руки, исполнявшим сложные ремесленные работы, столь необходимые в любом хозяйстве.

Когда Томирис гневалась, то шла в мастерскую Ваху, где его неизменная добродушная улыбка усмиряла её раздражительность и приносила успокоение. Особенно любила царица наблюдать, как Ваху трудится над очередным кузнечным изделием. Огонь горна её завораживал. Поговаривали, что Ваху был отцом Амы и что Томирис небезразлична к нему до сих пор, но об этом все помалкивали. Несмотря на резкое неприятие мужчин, некоторые воительницы тайно благоволили к ним. И опять-таки, это обстоятельство никогда не было источником пересудов и сплетен.

Сам Ваху был сложен, как греческое божество. Когда он, обнажённый до пояса, трудился над подковой, огонь горна освещал его мощную фигуру и великолепные мышцы, которые блестели от пота. Длинные кудрявые волосы, уже тронутые сединой, обрамлявшие освещённый алым пламенем строгий профиль Ваху, и впрямь делали его похожим на греческого бога. Неизвестно, чем больше любовалась Томирис, — танцующими огненными языками в горне или своим бывшим возлюбленным…

— Девочка, — говорил мастер Сагарис своим мягким, рокочущим басом, — скоро ты познаешь мужчину. И поверь мне, старику, это будет не самое худшее в твоей жизни. Скорее, наоборот. Для вас, воительниц, смыслом существования является вечная битва. В сражениях вы доказываете всем, и себе в первую очередь, что женщина стоит выше мужчины. В какой-то мере это так. Ведь она даёт жизнь человеку. Но с другой стороны, что такое женщина без мужчины? Дети от ветра не рождаются. Не будет мужчин, исчезнет род людской.

— Твои слова кощунственны! — гневалась Сагарис. — Мужчины — низшие существа!

— Это тебе сказала Тавас? — Ваху иронично улыбнулся. — Большей стервы трудно найти в нашем поселении. Ты никогда не задавалась вопросом, почему она бездетна?

— Нет! — отрезала Сагарис.

— А зря… — Ваху словно не замечал, что девушка гневается. — В юности Тавас убила своего первого мужчину, который хотел к ней прикоснуться. Уж не знаю, по какой причине. С той поры никто из нас не желает иметь с ней дело. Даже под страхом смертной казни. Томирис однажды хотела принудить одного из мужчин обратить внимание на Тавас. Но он готов был убить сам себя, только бы не оказаться в объятиях этой Гидры в человеческом обличье. Поэтому Тавас и бесится, сходит с ума от того, что её подруги-одногодки имеют детей, а она пуста, как детская погремушка из высушенного бараньего желудка, наполненного горохом…

Слова Ваху засели в душе Сагарис, как заноза в пятке. Тавас и впрямь была бешеной. А уж её ненависть к мужчинам превышала все разумные пределы. При виде воительницы молодые мужчины старались спрятаться где-нибудь или просто убежать с её пути. Она могла безо всякой причины огреть любого, даже самого уважаемого мужчину в преклонных годах, своей боевой нагайкой-трёххвосткой, которую никогда не выпускала из рук. А такой нагайкой можно было запросто покалечить человека. Тавас опасалась трогать только Ваху, потому как знала, что обидеть его — значит, попасть в немилость к Томирис.

Закончив хлопоты с панцирем, Сагарис после некоторого размышления принялась за львиную шкуру. Мысль использовать её в качестве боевого плаща пришла к ней несколько дней назад. Практически все воительницы носили меховые накидки, прикрывающие доспехи. Ведь в железных панцирях в зимнее время холодно, а летом жарко. К тому же густой мех и звериная шкура служили дополнительным защитным облачением. Стрелы теряли пробивную силу, впиваясь своими острыми жалами в сыромятную шкуру, упрочнённую травяными настоями, предохранявшими её от гниения.

Первым делом Сагарис пропитала шкуру изнутри барсучьим жиром — для мягкости. Она давно отскоблила мездру костяным ножом, поэтому пропитка удалась на славу. А затем занялась главным — начала мастерить из головы зверя шлем с таким расчётом, чтобы её лицо выглядывало из львиной пасти. Чтобы упрочить его, она сшила толстую матерчатую подкладку и теперь усиленно орудовала проколкой, пришивая её изнутри.

Неожиданно Бора заворчал, а затем вскочил и с угрожающим видом направился ко входу в пещеру. Сагарис насторожилась. К воительницам пёс относился снисходительно, хотя и был всегда настороже. Но теперь его оскаленная пасть и хищно заблестевшие глаза предупредили Сагарис, что наружи находится чужак. Кто бы это мог быть?

Схватить лук и наложить стрелу на тетиву было делом нескольких мгновений. Острое жало наконечника уставилось в сторону входа, и если там находится враг, то ему несдобровать.

Полог медленно отодвинулся, и в образовавшейся щели показалось лицо… Амы! Сагарис едва не выстрелила, да вовремя спохватилась и придержала руку. Ама! Что ему нужно? И как он решился войти в её жилище без приглашения?!

— Как посмел?!

Сагарис вскочила и схватила свой топор. Непонятная ярость ударила ей в голову, и она готова была немедленно изрубить наглеца на мелкие кусочки.

— Прости, госпожа…

Не обращая внимания на пса, который готов был в любой момент наброситься на незваного гостя, Ама упал на колени и с мольбой протянул к Сагарис свои сильные, мускулистые руки.

— Прости и выслушай…

Пылающий взгляд Амы, казалось, пробил грудную клетку девушки и вонзился в сердце. Она даже тихо охнула от дикого изумления. Могучий сын самой Томирис стоит перед нею на коленях! Ама, который вообще не признавал ничью власть над собой, — даже Тавас подходила к нему с опаской, потому что сын царицы мог сокрушить её своими железными руками и без оружия — вёл себя как самый последний раб!

Немного помедлив, Сагарис коротко ответила, тая сильное волнение:

— Говори.

— Скоро праздник богини Язаты…

— Знаю!

— И я должен…

— Это тоже мне известно!

— Но я не хочу!

— Почему?

— Потому что только ты в моём сердце! Можешь прямо сейчас меня убить, но другие девушки мне не нужны!

Сагарис опешила. Уж чего-чего, а этого она никак не ожидала. Конечно, юная воительница не раз замечала на себе взгляды Амы, которые волновали её до глубины души. Да и она несколько раз ответила ему не менее выразительным взглядом — помимо своей воли. Но мысль о том, что вскоре ему предстоит заключить в свои объятия Пасу, омрачала её чело и погружала в уныние. Ах, ну почему, почему она не родилась раньше своей подруги?!

— Ты предназначен другой… — глухо ответила Сагарис, пряча взгляд.

— Нет! Я испрашивал у Фарны свою судьбу. И она предсказала мне, что… В общем, неважно. Она говорила многое. Но в предсказании колдуньи была и ты! Именно ты, и никто другой! Фарна описала тебя во всех подробностях. Притом она не бросала гадальные кости, как обычно, а впала в настоящее безумие. У неё изо рта даже пена пошла! Я очень испугался… — признался Ама.

— Ну и что с того? Ты неволен решать, с кем тебе быть. Как решит Язата, так и будет. А уж Язата посильней Фарны с её предсказаниями.

— Никогда! Я лучше умру!

Взгляд Амы пылал, словно его поразило безумие. Однажды Сагарис довелось видеть обезумевшего мужчину, который бросался на всех, как бешеный пёс. Тавас убила его недрогнувшей рукой. Ама трясся, как в лихорадке, да так, что даже Бора отошёл от него, недовольно рыча. Похоже, сильное волнение юноши передалось и ему.

Сагарис не нашлась что ответить Аме. Топор выпал из её ослабевших рук, она уселась на своё ложе и опустила голову, стараясь не глядеть на юношу. О боги! Как в этот момент девушке захотелось, чтобы в Священной долине именно ей выпало счастье обнять Аму! Доселе неизведанное чувство сразило её наповал. Она уже мало соображала, что происходит.

Ама встал и нерешительно подошёл к ложу девушки. Бора зарычал, но у Сагарис всё-таки хватило сил резко сказать ему: «Фу!» Обиженный пёс убрался подальше и лёг у стены пещеры, не спуская настороженных глаз с ложа хозяйки. А там творилось то, чего ему никогда прежде видеть не доводилось…

Недавно построенная римлянами крепость Харакс на южном берегу Таврики поражала мощью своих стен. Высокий мыс сам по себе служил великолепным укреплением, а хорошо обученные наёмные солдаты, завербованные в молодости и обязавшиеся служить не менее двадцати лет, могли сокрушить любого противника, который дерзнул бы пойти на приступ твердыни.

Прежде на этом месте находилось укрепление местных обитателей — тавров. Заняв его, римляне оборудовали две оборонительные стены, защищавшие холм с суши. А со стороны моря большая крутизна делала его совершенно недоступным.

Первая стена, сооружённая таврами на северном склоне холма, представляла собой циклопическую кладку из колоссальных камней и глыб. Как тавры умудрились доставить их на мыс, было загадкой. Римлянам оставалось лишь закрыть бреши в стене. Кроме того, они сделали с внутренней и наружной стороны стены панцири, сложенные из довольно больших камней, пространство между которыми заполнял бут. Толщина таврской стены была не менее шести локтей, а высота — около девяти. В стене находились ворота шириною шесть локтей.

Выше по склону холма проходила вторая оборонительная стена — чисто римская. Она также имела два панциря, пространство между которыми было заполнено бутом и по ширине не уступала таврской.

Харакс был довольно тесно застроен. В крепости имелись нимфей — цистерна с водой, термы — бани с бассейнами, наполненными холодной и горячей водой, а также другие здания, в том числе казармы. Пол в банях подогревался — в помещении с бассейнами под кирпичным полом проходило отопление горячим воздухом. К термам сбоку примыкала палестра[14]. Кроме того, в Хараксе находились алтарь Юпитера Величайшего, официального римского божества, а также столбы с рельефными изображениями богов Диониса, Митры, Артемиды, Гекаты и Фракийского всадника, которым поклонялись обитатели крепости. За пределами стен Харакса находились капабы — поселения, обычное явление при римских постоянных военных лагерях, где жили торговцы, ремесленники и женщины лёгкого поведения. Что касается пространства между стенами, то оно в основном представляло пустырь, где обычно происходили тренировки солдат.

Утро в крепости выдалось суматошным. С инспекторской проверкой нагрянул легат[15] Нижней Мёзии Плавтий Сильван Элиан. Событие для Таврики и впрямь было незаурядным. Комендант гарнизона, центурион[16] Гай Фульвий Аттиан, был весь в поту, пребывая в большом недоумении, — что могло понадобиться самому легату Нижней Мёзии в его хозяйстве?

Рим постоянно вмешивался в дела Боспора, часто прибегая к военной силе. Кроме Харакса, римские гарнизоны находились также в Ольвии и Херсонесе. Они состояли из отрядов, выделенных пребывавшими в Мёзии легионами[17]: I Италийским, V Македонским и XI Клавдиевым, а также из солдат вспомогательных войск I когорты Бракаравгустанов, II Лукенсийской когорты, I Киликийской и других частей. Особые отряды наблюдали за дорогами, соединявшими занятые пункты.

Командиром вексилляций[18] в северной части Понта Эвксинского был военный трибун[19], находившийся в Херсонесе. Под его начальством находился триерарх[20] части Мёзийской эскадры, которая несла службу в водах Таврики.

Поначалу, следуя традиции, состоялся смотр войск гарнизона Харакса. Плавтий Сильван был брюзгой, и Гай Фульвий это знал, поэтому не без оснований опасался, что его подчинённые, разбалованные достаточно вольготной жизнью вдали от большого начальства, не окажутся на должной высоте.

Солдатам гарнизона часто приходилось принимать участие в строительных работах. Они сооружали различные здания, мосты, дороги. Поэтому воинская выучка была не на должной высоте, и Гай Фульвий с трепетом ждал момента, когда легат потребует, чтобы легионеры схлестнулись в учебных боях. Плавтия Сильвана трудно было обмануть. Он был ярым приверженцем древних традиций, особенно в части мечевого боя. Легионеры преимущественно применяли колющий удар, значительно более эффективный, чем рубящий. Он наносился много быстрее, поражал на более длинной дистанции, был менее заметен и поэтому не столь легко мог быть отбит неприятелем. Наконец, при рубящем ударе неизбежно открывалась рука и правый бок, что позволяло врагу ответить встречным ударом. Издревле римляне обучали новобранцев колющему удару и благодаря этому легко побеждали противника, который применял только рубку.

Но варварские племена Таврики, в частности, сарматы с их длинными тяжёлыми мечами, заставили поменять тактику боя. Достать конного аорса[21] или скифа на коне с помощью колющего удара не представлялось возможным, тем более что варвары дрались не плотным строем, а врассыпную, лавой. Поэтому основным оружием легионеров, сражавшихся в Таврике, стало копьё-дротик пилум. Оно было длинным, около пяти локтей, имело очень узкий железный наконечник, почти равный по длине массивному деревянному древку. Благодаря тяжёлому весу сила удара брошенного пилума была весьма значительна: он мог пробить щит и панцирь противника.

Пилум приносил немалую пользу даже в тех случаях, когда просто вонзался в щит. Под тяжестью древка тонкий железный наконечник обычно изгибался крючком, и неприятель не имел времени ни извлечь пилум, ни возможности его перерубить, так как своим мечом мог достать только длинный металлический наконечник. В таких случаях врагу приходилось бросать щит и вступать в рукопашный бой без прикрытия.

Плавтий Сильван был хмур и неразговорчив. Он стоял рядом с Гаем Фульвием и бесстрастно смотрел на солдат гарнизона, старательно сохранявших строй. Облачение легионеров состояло из железного шлема, кожаного или пластинчатого железного панциря и щита. Большей частью преобладало кожаное защитное снаряжение из-за жаркого климата Таврики. Сражаться в железном панцире под палящими лучами неистового солнца, которое ярко светило почти круглый год, и врагу не пожелаешь.

Щит имел полуцилиндрическую форму, делался из дерева и обтягивался воловьей кожей. По краям его обивали металлом, а середина наружной стороны была обшита небольшим железным листом, центр которого имел округлую выпуклость — умбон. За умбоном была расположена рукоятка, которую держали левой рукой. Защищаясь от неприятеля, легионер обычно стремился принять его удар на умбон щита.

Массивный, с очень широким, остроконечным клинком и большой рукояткой, меч носили в ножнах. У командиров они были на левом боку, у легионеров — на правом, чтобы ножны не бились о щит.

Отдельно стоял отряд баллистариев и пращников. О них Гай Фульвий беспокоился больше всего. Если легионеры центурии всё же кое-как соблюдали дисциплину, то бесшабашным камнемётчикам море было по колено. Местное вино хоть и было кислым, на вкус истинного римлянина, но его дешевизна и большое количество с успехом заменяли вкусовые качества. Баллистарии, обычно не занятые в разных работах и тренировках, редко когда были трезвыми, несмотря на разные кары, которыми грозил Гай Фульвий. В отличие от легионеров, они были незаменимы, поэтому приходилось терпеть их вольности.

На удивление, Плавтий Сильван ограничился только смотром. Буркнув что-то невразумительное, он решительно направился к домику коменданта гарнизона, где уже была приготовлена для него трапеза. Гай Фульвий расстарался на угощение. Ему было известно, что Плавтий Сильван не чурается чревоугодия, и очень надеялся, что легат сменит гнев на милость, хотя и не понимал, почему тот столь мрачен и неприступен.

К столу из закусок были приготовлены сардины, яйца и устрицы. За ними последовал напиток «мульс» — вино, подслащённое мёдом. Затем пошли основные блюда обеда — всего семь перемен. Из рыбы подали макрель в сладком соусе, солёного тунца, жареную на вертеле кефаль и копчёного угря. Мясные яства были из оленины, мяса молодого барашка, испечённого на угольях, и мяса молочных поросят. Особенно богато были представлены блюда из птицы: кур, гусей, журавлей, фазанов и даже экзотических для Таврики павлинов, которые подавались к столу только богатым патрициям.

После основной части обеда, по старой римской традиции, последовало короткое молчание, пока на алтарь приносилось пожертвование богам — пшеница, соль и «мульс». Затем был подан десерт или второй стол: подслащённые мёдом пироги, фрукты и доброе фалернское вино. Изрядно набивший брюхо, Плавтий Сильван значительно смягчился и даже начал шутить.

Гай Фульвий приободрился — а вдруг пронесёт; вдруг гроза пройдёт мимо? А в том, что Плавтий Сильван прибыл в эти варварские края не ради любознательности, центурион совершенно не сомневался. Похоже, причина для дальнего и небезопасного путешествия была очень веской.

Старый солдат угадал. Потягивая вино из большого серебряного кубка работы греческих мастеров, Плавтий Сильван внимательно рассматривал чеканные фигурки на его выпуклых боках. Ювелир изобразил несколько сценок сражения греческих гоплитов и амазонок.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил он центуриона, щёлкнув ногтем пальца по фигурке амазонки, которая, даже будучи раненой, продолжала отчаянно сражаться.

Гай Фульвий посмотрел на него с недоумением, немного помялся, а затем нехотя ответил:

— Прекрасный кубок. Моя воинская добыча. Позволь преподнести тебе в дар.

— Благодарю, — не стал отказываться Плавтий Сильван.

При этом в его карих глазах мелькнула искра жадности.

Тиберий Плавтий Сильван Элиан родился не в патрицианской семье. Его родным отцом был консул Луций Эмилий Ламия, а приёмным — претор[22] Марк Плавтий Сильван. На первых порах карьера Плавтия Сильвана складывалась вполне благополучно. В 35 году он был монетным триумвиром[23], затем находился на посту квестора[24] императора Тиберия, несколько позже занимал должность легата V легиона Жаворонков, в 42 году стал городским претором, спустя два года участвовал в качестве легата в завоевании Британии, а в 45 году занял должность консула-суффекта[25].

В 48 году Плавтий Сильван был возведён в патрицианское сословие, после чего долгое время не занимал никаких должностей. Причиной тому были недоброжелатели, которые составили на него донос императору Клавдию. Что в нём было, так и осталось тайной, тем не менее карьерный рост Плавтия Сильвана прекратился. И только после того, как императором стал Нерон, его послали управлять провинцией Азией в качестве проконсула, а с 61 года назначили на пост легата пропретора Мёзии.

Чтобы оказать помощь Херсонесу в борьбе против скифов и сарматов, он совершил удачный поход против варваров силами VII Клавдиева и VIII Августова легионов, а после Великого пожара в Риме отправил мёзийское зерно в столицу для обеспечения голодающего населения. Тем не менее даже после всех своих воинских заслуг и такого большого благодеяния он так и не получил триумф, что сильно сказалось на его характере. Плавтий Сильван стал желчным, раздражительным и большей частью пребывал в мрачном настроении.

Гай Фульвий догадывался, что одной из причин скверного характера легата была элементарная жадность. Несмотря на все свои высокие посты, Плавтий Сильван был небогат. Почётное звание патриция не принесло ему больших доходов, и легат лез из кожи вон, лишь бы удовлетворить запросы своего обширного семейства, что при его должности не всегда удавалось. Поэтому центурион приготовил для Плавтия Сильвана богатый подарок, но кубок в нём не значился. А Гай Фульвий им очень дорожил.

— Я говорю не об этом прекрасном творении великого мастера эллинов, — продолжил легат, любовно огладив кубок, который неожиданно стал его собственностью. — Здесь изображены амазонки, которые, как это ни удивительно, до сих пор существуют и вполне вольготно себя чувствуют на территориях, подвластных Риму. Я получил несколько донесений, что они нападают на наших фуражиров, вырезая их. Из-за этого войска не получают должного снабжения. А голодный легионер — плохой солдат. Что ты об этом думаешь?

Гай Фульвий неопределённо пожал плечами, подумал, и осторожно ответил, предполагая в вопросе легата какой-то подвох:

— Нас они не тревожат… И со снабжением крепости у меня полный порядок.

— Мне это известно. Тогда вопрос: как ты этого добился?

— Очень просто. Наладил добрые отношения с племенами Дикой степи. Проще купить у них всё, что нам нужно, нежели отбирать силой. Деньги плачу им смешные, зато ни разу на моих фуражиров никто не нападал. А всё потому, что варвары их сами охраняют.

— Разумно… — Плавтий Сильван с интересом пригляделся к центуриону.

Старый солдат Гай Фульвий оказался умней и на голову выше военачальников-патрициев, которые посылали манипулы[26] для грабежа местного населения. Попытки захватить у варваров стада овец и быков постоянно оборачивались кровопролитными схватками, которые не всегда заканчивались победой римлян. Да и найти животных в Дикой степи представляло собой сложную задачу. Ведь у кочевников не было постоянного местопребывания.

— Тем не менее что-то предпринимать нужно, — продолжил легат. — Последний набег амазонок на наш военный лагерь обернулся большими потерями.

— Мне это известно…

— В донесении трибуна указано, что девы-воительницы используют тактику скифов. Амазонки не входят в соприкосновение, они обстреливают из дальнобойных луков наши манипулы, и достать их невозможно. Пока наши солдаты отражают набег передовых сил амазонок, другой их отряд грабит незащищённый лагерь.

— Нельзя выводить манипулы за пределы ограды!

— Скажи сие трибуну, этому тупице! — грубо ответил Плавтий Сильван. — В Таврике он недавно и плохо ориентируется в местной обстановке. Да и военного опыта у него маловато. Ему не пришлось сражаться ни со скифами, ни с сарматами.

— Но ведь в его отряде, насколько мне известно, были опытные центурионы. Они-то почему не подсказали трибуну, как нужно действовать?

— А потому, что он из рода Корнелиев! — сердито сказал легат. — Их упрямству может позавидовать даже осёл.

Гай Фульвий промолчал. Плавтий Сильван происходил из плебейского рода, и отношение к древнему патрицианскому сословию испытывал двойственное. В Риме патриции первоначально составляли всё коренное население, входившее в родовую общину. Но после выделения из общины знатных патриархальных семей к патрициям стали относиться лишь представители родовой земельной аристократии. Принадлежность к родовой аристократии можно было получить по праву рождения, а также путём усыновления или награждения. Это право терялось по смерти или из-за ограничения в правах. Увы, Плавтий Сильван не мог похвалиться знатностью своего происхождения, поэтому, несмотря на то что сам был патрицием, к родовой аристократии он относился с предубеждением.

Тем временем Гай Фульвий всё никак не мог понять, к чему клонит легат. В том, что у того была какая-то тайная миссия, он уже не сомневался. А иначе зачем тащиться за тридевять земель из хорошо укреплённого Виминациума[27], столицы Мёзии, подвергая себя большой опасности? Похоже, в замыслах легата отведено место и ему, старому вояке, коль уж Плавтий Сильван первым делом посетил Харакс.

— Итак, к делу! — решительно заявил легат. — Сенат решил покончить с очередной опасностью, которая угрожает нашему присутствию на берегах Понта Эвксинского. Конечно, наши легионы по-прежнему сражаются с остатками варварских орд, но они разрознены и их нападения на посты и поселения не наносят нам существенного урона. В отличие от племени амазонок. Их царица Томирис обладает качествами великого полководца, что для нас просто неприемлемо.

— Легко сказать — покончить… — проворчал центурион. — Если наши манипулы истопчут своими калигами[28] всю Дикую степь, то и тогда надежда на благополучный исход этой авантюры весьма призрачна. Конные амазонки чувствуют себя на равнине, как корабль в открытом море. У них тысячи путей, а у наших пеших легионов только один.

— Об этом и речь. Во-первых, Сенат поручил мне собрать войско для карательной экспедиции против амазонок. Во-вторых, меня обязали найти достойного военачальника, который хорошо знает местные обычаи и который немало повоевал с варварами. И лучшей кандидатуры, чем ты, любезный Гай, не найти. И в-третьих, вскоре в Харакс прибудет фракийская конная спира[29] (позаботься о её размещении), а фракийцы весьма поднаторели в сражениях с конными стрелками варваров. Не думаю, что амазонки смогут драться с ними на равных. К тому же Биарта, трибун фракийской спиры, хитёр, как сам Улисс[30].

Гай Фульвий обречённо вздохнул — всё, мирная жизнь закончилась. Шёл двадцать пятый год его службы, он надеялся выйти в почётную отставку, получить полагающийся ему земельный надел, построить виллу, благо средств у него хватало, и остаток дней своих провести в окружении любящей жены и кучи детишек в благодушии и довольствии. Но, похоже, чаяния старого солдата могут остаться несбыточной мечтой. Поручение легата Мёзии вряд ли принесёт ему славу победителя амазонок и фалеры[31] за боевые заслуги.

Но приказ есть приказ, и оспаривать его центурион даже не подумал. Он налил себе полный кубок крепкого критского вина, которое предпочитал больше сладкого фалернского, и выпил одним духом. Плавтий Сильван лишь мягко улыбнулся, глядя на Гая Фульвия. Он хорошо разбирался в людях, и понял, какие чувства обуревают в данный момент старого служаку.

По Дикой степи катились волны серебристого ковыля. Отряд воительниц издали был похож на караван небольших суден, нагруженных под завязку, настолько высоким было разнотравье степи. Яркое весеннее солнце только-только появилось из-за дальних лесов, и солнечные лучи ещё не набрались палящей знойной силы, которая к полудню плавила голубой небесный купол, превращая его у горизонта в золотистое марево. Несильный ветер приятно ласкал открытые участки тела, и Сагарис наслаждалась умиротворённым покоем, который изливался с небес. Тем не менее на душе у неё кошки скребли. Она потеряла единственную верную подругу, которая старалась держаться от неё подальше. Пасу была обижена на Сагарис до глубины души и не скрывала своей неприязни. И было от чего. Причина их размолвки заключалась, конечно же, в Аме.

Безумная ночь, которую Сагарис провела в объятьях сына Томирис, не прошла даром. Во-первых, Ама наотрез отказался принять участие в празднике богини Язаты, чем разгневал даже собственную мать. Непокорного мужчину, не пожелавшего разделить любовное ложе с не понравившейся ему воительницей, заставить исполнить свой мужской долг было невозможно.

Так иногда случалось, уж неизвестно, по какой причине. В этом вопросе не помогали даже снадобья Фарны. Поэтому царица относилась к подобным выходкам «низших» — именно так воительницы именовали мужчин племени — снисходительно. Казнить непокорных, конечно, можно, но кто их заменит? Благодаря ухищрениям колдуньи воительницы рожали большей частью девочек. Но и без мужчин племя обойтись не могло. Они были «своими». Мужчины при случае сражались наравне с воительницами против врагов, им можно было доверять, в отличие от рабов, способных на предательство и месть.

А во-вторых, Сагарис всё же понесла; неожиданное любовное неистовство не прошло даром. К счастью, никто из воительниц не знал о проступке девушки, но от этого ей было не легче. Она не имела права рожать! Иначе её ждало всеобщее презрение и поражение в правах. И тогда вместо бешеной скачки на своём любимце Атаре в составе поисковой расмы Сагарис ждали кухонные работы наравне с мужчинами. Ведь сыр-иппаку из кобыльего молока разрешалось делать только женщинам, чем-то провинившимся перед Томирис и племенем.

Ама неоднократно пытался договориться о новой тайной встрече, но Сагарис поначалу отвечала суровым отказом, а в последний раз, почему-то взбесившись, едва не снесла ему голову своим боевым топором. Юношу спасли только отменная реакция и быстрота его крепких мускулистых ног. С той поры он замкнулся — да так, что из него невозможно было лишнего слова вытянуть — и старался не попадаться Сагарис на глаза.

Конечно, девушка знала многое о зачатии и деторождении (этими сокровенными сведениями с нею поделилась Пасу, прошедшая специальную подготовку; какие могут быть секреты от подруги?), но то, что она задумала, юным воительницам не преподавали. Однажды, совершенно нечаянно, Сагарис подслушала разговор двух жриц (одна из них была её мать). Оказывается, старая колдунья Фарна помогает женщинам племени не только рожать детей, но также избавляться от нежеланных последствий тайных встреч с мужчинами. Жрицы гневались, но тронуть Фарну никто не осмеливался. Даже сама царица.

Сагарис решила обратиться к старой колдунье от отчаяния. Она точно знала, что Фарна чужих тайн никому не выдаёт, но пещера Привидений, где жила бабка Пасу, вызывала страх. Бедное сердечко девушки трепетало, как у загнанной охотницами лани, когда она взбиралась по крутой тропе к её жилищу. Тропа шла над обрывами и была изрядно протоптана. Фарна явно не страдала отсутствием внимания со стороны воительниц.

— Пришла… — буркнула старуха, мельком глянув на Сагарис. — Давно пора…

Лик Фарны был ужасен. Седые всклоченные волосы ниспадали патлами на её изрядно поношенное рубище в многочисленных заплатах, на тёмном морщинистом лице выделялся огромный нос, похожий на орлиный клюв, заскорузлые руки с неестественно длинными пальцами всё время находились в движении, будто колдунья ощупывала нечто невидимое, стоявшее перед ней, а в чёрных бездонных глазах, удивительно живых для весьма преклонного возраста Фарны, горели хищные красные огоньки — словно у рассвирепевшей волчицы.

Слова колдуньи смутили девушку. Она ничего не ответила, лишь покаянно опустила голову и положила к ногам Фарны узелок с харчами — плату за предстоящее избавление от плода. Но и это ещё было не всё. Сунув руку в свою вместительную сумку, Сагарис достала оттуда превосходно выделанное барсучье одеяло. От Пасу она знала, что при всех своих знахарских способностях Фарна не могла вылечить себя от болей в суставах, которые мучили её в холодное время года. А что может быть лучше в таких случаях, нежели барсучьи шкуры, обладающие целительными свойствами?

При виде подношения глаза колдуньи жадно сверкнули; она схватила одеяло своими цепкими пальцами, долго мяла мех, даже дула на него, чтобы убедиться в отличном качестве подшёрстка, и наконец сказала:

— Что ж, угодила ты мне, угодила… Теперь я не только избавлю тебя от плода твоей преступной любви, но и погадаю. Я уже вижу, что твоя судьба ох как не проста, но что скажут боги?

С этими словами она подбросила в костёр поленьев (очаг колдуньи находился вне пещеры), затем сходила за котелком и снадобьями и долго варила напиток, который издавал противный запах. Остудив его, Фарна налила тёмную густую жидкость в каменную чашу с какими-то диковинными изображениями на боках и буркнула:

— Испей… До дна!

Сагарис послушно приложилась к краю чаши и едва не вскрикнула от неожиданной жгучей боли, которая вливалась в желудок вместе с напитком.

— Терпи! — резко приказала колдунья.

Девушка стерпела. Сжав волю в кулак, она выпила весь напиток без остатка — и едва не потеряла сознание. Колдовская жидкость побежала по жилам, как огонь, и опустилась до самого низа. Обильный пот заструился по всему телу, и спустя короткое время Сагарис стала мокрой, будто только что искупалась в горячем источнике, каких немало было в Громовых горах.

Фарна сидела молча и не без некоторой тревоги наблюдала за реакцией девушки. Её зелье было ядовитым и опасным для жизни, и она готова была в любой момент дать Сагарис противоядие, которое держала наготове в зелёном стеклянном пузырьке.

Но всё обошлось. Крепкий организм девушки выдержал мучительное испытание. Старуха облегчённо вздохнула и молвила:

— Всё у тебя будет хорошо… А теперь иди за мной. Ничего не бойся и ничему не удивляйся.

Ноги у девушки дрожали и подкашивались; однако она мужественно преодолела временную слабость и послушно поплелась вслед за Фарной в пещеру Привидений. Первым, что ей бросилось в глаза, был лёгкий голубоватый туман под потолком пещеры, который шевелился как живой. А затем она почуяла странный сладковатый запах. Он начал ощущаться только тогда, когда колдунья прошла вглубь своего обиталища и разожгла небольшой очаг. Водрузив на него медный котелок с какой-то жидкостью, она уселась на низенькую скамейку и начала вдыхать пар, который поднимался над котелком.

Какое-то время в пещере царило полное молчание.

Сагарис ощутила полную расслабленность во всём теле и невольно присела на большой камень неподалёку от очага. Скорее всего, это был жертвенник, но девушка об этом даже не задумалась. В её голове воцарилась совершенная пустота, в которой время от времени потрескивало, будто там началась гроза и засверкали первые молнии.

Но вот Фарна откинулась назад и заговорила каким-то неестественным голосом:

— Вижу… всё вижу! Степь… сражение… много мёртвых тел. Воронье! Кружит, опускается всё ниже и ниже…

Сагарис невольно подняла голову, будто хотела увидеть ворон прямо в пещере, и от неожиданности вздрогнула. Слова старухи начали превращаться в зрительные образы! Они выплывали из тумана, который забурлил, как море во время шторма, какое-то время жили своей жизнью, а затем исчезали, уступая место новым. Потрясённая девушка уже не вслушивалась в монотонную речь колдуньи, время от времени перемежающуюся резкими вскриками; она вглядывалась в живые картинки, пытаясь понять, что они изображают и какое имеют к ней отношение.

Но всё было таким незнакомым, таким странным, что у Сагарис начала кружиться голова. Много воинов-мужчин в диковинных доспехах, толпы людей, что-то орущих на незнакомом языке, яростные схватки, в которых и она принимала участие… и кровь, всюду кровь! Много крови.

Сагарис не вынесла неистового напора, который излучали движущиеся картинки, и начала терять сознание. Какое-то время она держалась усилием воли, но затем всё стало расплываться перед её глазами и девушка погрузилась в забытье…

Очнулась она снаружи пещеры. Колдунья настойчиво совала ей чашу с каким-то напитком, и Сагарис невольно сделала несколько глотков. Жидкость была приятна на вкус, и девушка жадно прильнула к чаше, ощущая, как с каждым глотком к ней возвращаются силы.

— Вот и хорошо… — Колдунья изобразила на своём страшном лице улыбку, показав Сагарис свои крупные жёлтые зубы. — Все видения запомнила?

— Не знаю… — выдавила из себя Сагарис. — Много непонятного…

— Ничего. Со временем ты всё поймёшь. Не нужно сопротивляться воле Язаты. Она на твоей стороне, однако тебе предстоят тяжёлые испытания. Но берегись! — В словах колдуньи прозвучала угроза; по крайней мере, так девушке показалось. — Ты нарушила заветы предков, поэтому жизнь твоя всегда будет висеть на волоске. И знай — отныне твоим лучшим другом будет топор. Никогда не выпускай его из рук! Иначе — беда.

Сагарис невольно вздрогнула, вспомнив предупреждение уродливой старухи, и притронулась к рукояти боевого топора, который висел в петле у пояса. А затем оглянулась и придержала своего резвого коня. Задумавшись, она несколько оторвалась от расмы, которую возглавляла Тавас.

Воительницы возвращались из очередного набега на римское поселение у побережья Меотиды. Сагарис могла быть довольна. Она наконец получила заветный трофей — великолепный панцирь, который сняла с убитого ею декуриона[32]. Схватка получилась нелёгкой, но стрелы воительниц, вонзившиеся в щит старого служаки, превратили его в шкуру дикобраза и не дали ему возможности орудовать своей защитой как должно. Сагарис, налетевшая на декуриона, как вихрь, срубила римлянина своим топором, словно трухлявое деревце.

И теперь она красовалась на своём жеребце, блистая фалерами сражённого легионера. Сагарис не стала снимать с панциря награды декуриона — было недосуг. Разведчики расмы донесли, что в степи появился большой отряд римской конницы, которая находилась неподалёку от поселения, поэтому Тавас решила немедленно возвращаться в походный стан воительниц, расположенный в глубокой балке.

Место для временного лагеря было просто превосходным. По дну балки протекал ручей, в котором поили коней, её склоны поросли деревьями и густым кустарником, поэтому заметить воительниц, расположившихся на отдых, было невозможно. В огонь они бросали только сухостой, поэтому дым от костра был прозрачен и почти не виден. Но прежде чем разжечь костёр, осторожная Тавас выставляла наверху балки охранение, дабы враги не застали расму врасплох.

Конечно, мелкие отряды скифов и сарматов, а также разбойничьи шайки, состоящие из разного сброда, большой опасности для воительниц не представляли. Да они и сами побаивались связываться с амазонками. Молва об их жестоком обращении с пленными мужчинами бежала впереди расмы, поэтому даже самые бесшабашные разбойники объезжали дев-воительниц десятой дорогой. Чего нельзя было сказать о римлянах, которые всё дальше и дальше проникали в Дикую степь. Риму край как нужен был хлеб, и манипулы усиленно искали поселения земледельцев, расположенные на пригодных для зерновых полей землях, чтобы обложить их данью. А уж римские легионеры никогда не пасовали перед любыми врагами, сражаясь умело и яростно.

Сагарис прилегла у костра и задумчиво смотрела на пляшущие языки огня. Другие воительницы бурно обсуждали набег и присматривали за кусками мяса, которые пеклись над костром, нанизанные на вертел. День и впрямь выдался везучим. Уже на подходе к балке отряд наткнулся на табун тарпанов, и меткие стрелы уложили на месте двух диких лошадок. Мясо тарпана у воительниц считалось деликатесом, потому как было нежным, сочным и приятно пахло травами.

В этот момент ей почему-то вспомнился рассказ матери о происхождении воительниц. В их жилах текла кровь скифов, сарматов и полудиких горских племён, и поначалу всеми делами в племени заправляли мужчины. Но однажды после очередного похода в Таврику мужскую часть племени поразила неведомая болезнь, они покрылись незаживающими язвами и начали умирать в страшных мучениях. Тогда самая старая и мудрая жрица посоветовала женщинам уйти в Громовые горы с их горячими целебными источниками и благотворным климатом, чтобы избежать страшной участи. Что и было сделано.

Мужчин, которые попытались пойти следом, воительницы безжалостно истребили, а родившихся уже в горах малышей мужского пола отделили, опасаясь дурной наследственности. Прошли годы, мальчики стали взрослыми, но участия в делах племени они уже не принимали, довольствуясь подчинённым положением. Так было решено на общем совете. А иначе и быть не могло — занявшие все важные посты старшие воительницы больше не захотели подчиняться мужчинам. Они немало от них натерпелись и не желали возврата к прошлому...

Фракийская конная спира следила за расмой воительниц уже вторые сутки. Биарта, трибун спиры, которого прозвали Огненный Лис не только потому, что он был медно-рыжим, а потому, что был большим хитрецом, приказал рассыпаться цепью и ни в коем случае не приближаться к амазонкам на расстояние выстрела из лука. Лишь несколько самых зорких и искусных лазутчиков спиры выдвинулись вперёд и наблюдали за передвижением воительниц, словно кот за мышиным выводком.

В отличие от остальных воинов-фракийцев, под сёдлами у которых были превосходные рослые скакуны, потомки знаменитых мидийских коней, отличающихся высокими скоростными качествами, лазутчики передвигались на невысоких скифских лошадках, практически полностью скрывающихся в высокой траве.

Чтобы лошади не выдали себя ржаньем или фырканьем, их морды закутали тряпками, а в сбруе полностью отсутствовали металлические предметы и украшения. Кроме того, лазутчики утыкали свои одежды пучками трав и веточками низкорослого кустарника и даже при ближайшем рассмотрении напоминали холмики, каких много встречалось в Дикой степи. Правда, «холмики» двигались, однако это мог заметить только пристальный востроглазый наблюдатель. Но воительницы, разгорячённые жаркой схваткой с легионерами и удачным набегом на римский лагерь-поселение, утратили присущую им осторожность и бдительность, поэтому слежка за ними не представляла особых затруднений для опытных следопытов спиры.

В какой-то момент амазонки вдруг исчезли из виду, сильно озадачив лазутчиков, которые тут же поторопились с докладом к Биарте. Неужели неуловимые и свирепые воительницы скрылись в преддверии ада, где, по рассказам греков-колонистов, находился их город? Биарта не очень верил этим легендам, хотя до сих пор никто не мог найти поселение амазонок. По всем признакам оно находилось в Громовых горах (так утверждали аорсы, и трибун не видел причины, чтобы не доверять местным жителям), но не в Дикой степи.

Озадаченный Биарта некоторое время размышлял, а затем одним мощным прыжком вдруг вскочил на круп своего жеребца, встал в полный рост и начал принюхиваться. Удивлённый Дюрге, декурион лазутчиков, промолчал; трибун не любил непонятливых, задающих глупые вопросы. Тем более Биарта, конечно же, не ожидал, что старый опытный легионер не поймёт смысл его действий.

— Дым... — наконец молвил Биарта и довольно ухмыльнулся. — Дым от костра! Ветер дует в нашу сторону... Амазонки в западне! Они скрылись в балке, которую трудно заметить.

Наконец и до Дюрге дошло. Он свирепо осклабился и невольно погладил рукоять своей кривой махайры[33]; конные фракийцы не любили короткие римские гладиусы[34], предпочитая им свои, более длинные и тяжёлые мечи.

— Ночью вырежем всех этих паскудных баб сонными, — сказал он с уверенностью в голосе.

— Э-э, не так быстро! — Биарта соскочил с коня и встал напротив Дюрге. — Вишь, как размахался... Ночью все кошки серы. К тому же амазонки отличаются большой бдительностью. Уже проверено. Как бы нам самим не угодить в капкан.

— Но выпускать их из балки нельзя!

— Не горячись, — примирительно сказал трибун. — Конечно же, не выпустим. Окружим балку, снимем по-тихому дозорных и обрушимся на амазонок всей своей мощью.

— Когда?

— Утром. Как только начнёт светать. Когда сон наиболее крепок. Но предупреди своих подчинённых, чтобы смотрели в оба! Если амазонки заподозрят неладное и ночью выскользнут из ловушки, то клянусь Геросом[35], я распну твоих лазутчиков на первом попавшемся дереве!

— Мог бы и не предупреждать, Огненный Лис... — буркнул декурион, стегнул своего скифского конька и скрылся в высокой траве, да так быстро и тихо, что отвернувшийся на мгновение Биарта не заметил его исчезновения.

Трибун в восхищении покачал головой. Дюрге был его старым боевым товарищем. Казалось, что Биарта знает декуриона вдоль и поперёк, однако умение опытнейшего лазутчика исчезать на ровном месте, на глазах наблюдателя, всегда вызывало в нём удивление и замешательство. Трибун даже иногда думал, что Дюрге спелся с нечистой силой. Иного объяснения способностей декуриона он не находил...

Рассвет проклюнулся какой-то робкий, словно солнце не хотело показываться из-за туч, чтобы не освещать бойню, уготованную фракийцами амазонкам. Ночные стражи воительниц, расположенные по краям балки, с трудом боролись со сном, который к утру начал одолевать даже самых стойких.

Невидимые в высокой траве, лучшие стрелки фракийской спиры ползли как змеи, совершенно неслышно. Не шевельнулась ни одна травинка, не затрещал сухостой, настолько осторожно и медленно продвигались вперёд опытные воины. Лазутчики выяснили расположение постов, и теперь дело оставалось за малым — бесшумно снять утомлённых бессонной ночью дев-воительниц. Они всё ещё пребывали в состоянии эйфории от удачного набега, поэтому их бдительность была ослаблена.

Эпоха римского владычества над фракийцами наступила с того момента, когда римляне взяли в плен вождя фракийского племени медов Спартака, впоследствии возглавившего восстание рабов в Италии. Но власть Рима на землях фракийцев утверждалась с трудом. Борьба то затухала, то разгоралась снова. Фракийцы то признавали власть Рима, то отвергали её. После восстания 44 года фракийское царство было превращено в подчинённую Риму провинцию Мёзия.

Римляне уделяли Мёзии особое внимание. Там стояло множество римских легионов, устраивались поселения ветеранов, наделяемых землёй и обладавших налоговыми льготами. В императорских салтусах (имениях) особенно процветали коневодство и овцеводство. Власти поощряли занятие виноградарством. Активно велась добыча меди, железа, золота, серебра. Рудники были собственностью государства. Здесь широко использовался труд рабов. В Мёзии было сосредоточено более трети оружейного производства империи. Фракийская знать, на которую опирались римские власти, получила права римского гражданства. «Варваров», попавших в плен, селили в Мёзии на положении полузависимых крестьян, обязанных платить налоги и нести воинскую службу; их продавали и наследовали вместе с землёй. Поэтому многие мужчины-фракийцы с удовольствием шли на императорскую службу, так как лишь в составе легионов они чувствовали себя свободными. К тому же им предоставлялись все льготы, положенные ветеранам.

Конная фракийская спира, которой командовал Биарта, была особым подразделением римской армии[36]. В ней служили лучшие из лучших, в основном охотники и следопыты, превосходные стрелки. Спира всегда шла впереди легионов, бесшумно снимая передовые охранения врага. Плавтий Сильван был уверен, что Биарта со своими воинами справится с трудной задачей. Несмотря на то, что спира требовалась в другом месте, легат рискнул посвоевольничать. Победителей не судят...

Дорога казалась бесконечной. Пыльное облако, которое создали своим движением сотни ног и повозки, запряжённые волами, поднималось к безжалостному небу, солнце обрушило на колонну несчастных пленников всю свою палящую мощь. Оно словно издевалось над людьми, потерявших свободу и всякую надежду на то, что их судьба может измениться к лучшему. Ни единого облачка, ни одной тучки, способных хоть немного облегчить участь бедолаг, не просматривалось на блёклом небосводе. Месяц скирофорион[38] в Таврике выдался настолько жарким, что даже теплолюбивые греки-колонисты старались работать только в утренние и вечерние часы.

По сторонам колонны ехала конная стража — часть фракийской спиры под командованием Дюрге. Пленники-мужчины шли пешком, а самый ценный товар на рынке рабов — девушки и красивые юнцы, до которых были сильно охочи некоторые римские патриции, тряслись на мажарах[39]. Им было гораздо легче, но пыль они глотали наравне со всеми.

На одной из мажар сидела и Сагарис. Если остальные пленницы были свободными от пут, то на юную воительницу по приказу самого Плавтия Сильвана были наложены железные оковы.

— Эту суку нужно распять! — ярился Биарта, когда явился на доклад к Гаю Фульвию. — Она положила добрый десяток моих лучших воинов!

— У тебя есть ещё одна пленница? — холодно поинтересовался центурион.

— Нет! Они не сдаются в плен! И тебе это известно!

— Но часть из них вырвалась из западни. Как случилось, что твои люди не смогли их догнать?

Биарта невольно смешался. Ему не хотелось рассказывать римлянину, что его фракийцы не справились с заданием. Погоню за амазонками он конечно же снарядил, да вот только длилась она недолго. Воительницы и не думали далеко убегать. Они устроили засаду и меткими выстрелами из луков сшибли на землю почти половину отряда, который их преследовал. Остальные фракийцы не стали испытывать судьбу и, подобрав раненых товарищей, поспешили присоединиться к спире — от греха подальше.

— Эти фурии хорошо знают местность... — буркнул Биарта. — Они буквально растворились в степи.

— А твои следопыты на что?

— Я решил не рисковать! — дерзко ответил трибун и соврал: — У меня были сведения, что неподалёку находится ещё один отряд амазонок. Они могли прийти преследуемым на подмогу.

— Что ж, разумно. Но коль пленница-амазонка у тебя одна, оставь её для Плавтия Сильвана. Он просто мечтает познакомиться с этими бешеными бабами. А начальству отказывать негоже.

— Ты знаешь, чей панцирь был на ней? Декуриона Секста Тиберия! Именно она его убила! Это её военный трофей. А уж с Тиберием я съел пуд соли. Он был моим другом. И потом, он ведь и твой боевой товарищ!

— Ты хочешь, чтобы я по личным мотивам нарушил приказ легата? Да в своём ли ты уме, Биарта?! Тогда ответь мне: почему, когда амазонка была в твоей полной власти, ты сам не распорядился её жизнью?

Биарта смешался. Конечно, у него были такие мысли, но он знал, что с римлянами шутки плохи. Так и самому недолго очутиться в опале; это в лучшем случае. А в худшем — подвергнуться очень серьёзному телесному наказанию и, самое главное, запятнать себя позором, когда все пути к вершинам власти будут закрыты.

Воинская дисциплина в римских войсках поддерживалась не столько осознанием каждым воином своего гражданского долга, сколько возможностью лечь под розги ликторов[40]. Особые проступки наказывались более жестоко — вплоть до применения смертной казни. Центурион имел право назначать лишь телесные кары, а решение казнить провинившегося воина могли принять только консул или диктатор.

Римляне большое значение придавали сознательной дисциплине. Перед сражением полководцы обращались к воинам с речью, в которой напоминали о долге перед Римом, объясняли стратегию сражения и ободряли бойцов. Каждый из воинов знал, что захваченные в бою земли будут справедливо разделены: одна часть поступит на продажу, вторая — государству, а третья часть предназначалась неимущим людям. Часто земли и значительные денежные средства передавались воинам, уходившим в отставку.

Участвуя в сражениях, римские солдаты приобретали ценный военный опыт и получали признание в обществе, что впоследствии способствовало занятию более высокого государственного поста. Жесточайшими были кары для целых подразделений, которые проявляли трусость в бою. В таких случаях казнили либо каждого десятого, либо каждого двадцатого, либо каждого сотого. А дезертир, перешедший на сторону врага и участвующий в грабеже своей страны, подлежал сожжению заживо. Лишиться жизни можно было и за менее значительные проступки: потерю оружия, оставление караула, ложное свидетельство, трусость, воровство. Но, несмотря на жёсткие меры по поддержанию дисциплины, воины прекрасно понимали свою необходимость и незаменимость, поэтому командному составу приходилось смещать акценты с физических воздействий в сторону психологических. Провинившиеся части ставили в унизительное положение, делая их предметом насмешек всей армии: заставляли надевать женскую одежду, лишали знамени, размещали на привалах рядом с пленными или животными.

К командному составу применялась такая мера воздействия, как порочащая отставка или перевод на нижестоящую должность, либо перевод в худшее подразделение, а также понижение в звании. Применялись и другие суровые взыскания: выговоры, направление на тяжёлые работы, уменьшение жалованья, телесные наказания, лишение прав римского гражданина... Но всё равно состояние дисциплины в легионах оставляло желать лучшего, и Биарта это отлично знал.

Командиры присваивали себе провиант, денежные средства, обмундирование, заставляли простых воинов работать на себя. Это вызывало ответную реакцию легионеров: они грабили гражданское население, занимались поборами и вымогательством. Эти нарушения в последнее время приобрели такой размах, что император своим указом грозил телесными наказаниями в отношении и простых воинов, и командиров.

Но Нерон находится в Риме, а Плавтий Сильван — в Мёзии, и поведение Гая Фульвия для Биарты было непонятным. При всей своей заносчивости римляне старались не конфликтовать с фракийцами. И центурион вполне мог бы потрафить чувствам Биарты, тем более что мать сражённого амазонкой декуриона была родом из Фракии.

Мог бы, но не захотел. Причина этому была вполне прозаической. Прощаясь, Плавтий Сильван сказал:

— Возьми в плен хотя бы одну амазонку! Получишь за неё лично от меня сто тысяч сестерциев[41].

Гай Фульвий лишь кивнул в ответ. Спрашивать, зачем легату бешеная степная волчица за такую большую сумму, он не стал. У патрициев свои резоны. Но сто тысяч сестерциев для небогатого центуриона — это целое состояние. Поэтому он строго-настрого приказал Биарте доставить к нему хотя бы одну амазонку. И для большей убедительности показал пальцем вверх — мол, приказ исходит из самых верхов. Центурион хорошо знал беспощадность и жестокость фракийцев, которые были способны нарезать ремней из кожи пленников. Тем более — неуловимых амазонок. Для фракийской спиры это было бы великолепным развлечением.

Гай Фульвий приказал доставить пленённую амазонку в Херсонес Таврический[42]. Притом относиться к ней фракийцы должны были, как к сокровищу. Грозный тон, которым был отдан этот приказ, поразил Биарту. Он решил не рисковать и наказал Дюрге глядеть за пленницей в оба и относиться к ней чрезвычайно бережно. Тем не менее на неё сразу же наложили цепи (тащить их на себе ей ведь всё равно не требуется), а руки связали таким образом, чтобы она не смогла причинить себе какого-нибудь увечья.

Но это было лишним. Сагарис словно окаменела. В её голове всё время звучали слова колдуньи: «Никогда не выпускай из рук свой топор. Иначе беда...» Она потеряла его, явно по воле богов, и теперь покорно ждала своей участи...

Когда на северный берег Понта Эвксинского высадились первые переселенцы из античного города Гераклеи, полуостров населяли дикие племена тавров. Климат для греков был слишком холодным, однако место оказалось весьма удачным, с двух сторон защищённым от нападений морскими бухтами, а распаханная целина давала щедрый урожай. Скромная колония быстро разбогатела, торгуя пшеницей, и вскоре возвела крепостные стены, храм и театр. Началась эра процветания.

Путешественника, впервые оказавшегося в Херсонесе, поражает, прежде всего, не манящая тёплая синева морского простора и не обильная благоухающая зелень акаций и кипарисов. В истинное изумление приводят окружающие город высокие оборонительные стены и мощные башни, которые располагались не только со стороны суши, но и вдоль всего побережья.

Херсонес строился по регулярному плану с первых дней своего существования, в строгом соответствии с рельефом местности и с учётом жизненно необходимых городу интересов. С юго-запада на северо-восток шли продольные улицы, а под прямым углом к последним с юго-востока на северо-запад располагались поперечные. Продольных улиц насчитывался десяток, а поперечных — двадцать четыре. Все улицы были неширокими — от восьми до четырнадцати локтей. Они были вымощены мелким известняковым камнем и тщательно утрамбованы. Вдоль улиц шли водосточные каналы из каменных плит.

Самым важным местом в городе была главная продольная улица протяжённостью около миллиатрия[43]. В районе театра она завершалась площадью. Пленники медленно брели по этой бесконечной улице, невольно прислушиваясь к едва уловимому мерному шуму морского прибоя. Они без особого интереса разглядывали окружавшие улицу белые стены жилых домов, обширные колоннады, портики административных построек с матовыми черепичными кровлями, небольшой уютный театр, сбегающий ступенями своего театрона[44] к городским оборонительным стенам, и, наконец, огромный многоколонный храм, взметнувшийся на высоту тридцати локтей.

Приморская площадь Херсонеса, мощённая крупными плитами, завершалась на её северной стороне посвящённым Афродите большим храмом, окружённым колоннами. Культ этой богини в Таврике был весьма распространённым. Она почиталась не только как богиня любви и красоты, но и как повелительница морской стихии и покровительница мореплавателей. В Греции храмы, посвящённые ей, чаще всего ставились в гаванях и бухтах. Так было и в Херсонесе — храм Афродиты поднимался над высоким берегом у входа в порт.

Со временем город разросся, и крепостные стены отступили к югу. В этом же направлении удлинилась и Главная улица, в центре которой появился акрополь. Теперь именно здесь находился главный храм Херсонеса, посвящённый богине Деве — главному божеству жителей города. Новая площадь стала местом народных собраний, праздничных шествий, массовых гуляний. Рядом с храмами и общественными зданиями на каменных пьедесталах стояли мраморные статуи божеств, заслуженных граждан Херсонеса и проксенов (правителей) города. На видном месте была установлена слегка сужающаяся кверху беломраморная стела с текстом присяги — клятвы херсонеситов в верности своему городу-полису и его демократическому строю. Здесь же размещались строгие плиты с декретами и священные алтари.

По мере удаления от главной улицы на северо-запад дома стали скромнее. Здесь жили ремесленники. У моря располагались красильные, литейные, гончарные и другие мастерские. Комнаты домов были обращены к внутреннему дворику, а на улицу выходили только глухие стены с входами да редкие маленькие окна, расположенные на уровне человеческого роста. Но стены домов были сложены не из кирпича-сырца, а из отёсанных известняковых камней на глиняном растворе. Практически на всех подворьях находилась глубокая цистерна для сбора дождевой воды, употребляемой на хозяйственные нужды, а нередко и питьевой колодец.

Пленников провели мимо цитадели, на страже входных ворот которой стояли неподвижные, как статуи, легионеры. Видимо, ожидалось появление какого-то большого начальства, потому что воины были при полном параде.

Цитадель Херсонеса представляла собой небольшое пространство, окружённое крепостными стенами. Она появилась во времена войн со скифами. Тогда горожане построили новый участок оборонительных стен, а старые разбирать не стали. Впоследствии цитадель облюбовали римляне. Здесь размещалась принципия — административный центр римского военного ведомства. В цитадели города, сменяя и дополняя друг друга, в данный момент стояли отряды I Италийского и XI Клавдиевого легионов из провинции Нижняя Мёзия, а в херсонесской гавани базировались корабли мёзийского Флавиевого флота. В городе также находилась ставка военного трибуна, командовавшего сухопутными и морскими силами в Таврике.

Всё это совсем не интересовало безутешную Сагарис. Она пребывала в мрачном отупении. Самым печальным для неё было то, что она не сумела свести счёты с собственной жизнью, дабы не оказаться на положении пленницы, а впоследствии и живым товаром. Сагарис хорошо знала, куда фракийцы ведут пленников и где закончится их путь.

Очнувшись от сильной встряски после того, как её изрядно потаскали на аркане по степи, она первым делом схватилась за пояс, где висел кинжал, взялась за рукоять... и резко отдёрнула руку, будто её ужалила змея.

Движение девушки было встречено громогласным хохотом окруживших Сагарис воинов спиры. Фракийцы уже не были разгорячены кровопролитной схваткой и превратились из свирепых бойцов в добродушных мужчин, способных на шутку. Они знали, как поступают амазонки в таких случаях, поэтому в ножны вместо кинжала запихнули сухую древесную ветку.

При этом каждый из них мысленно благодарил своих богов, что амазонки — фурии в человеческом облике — не отправили его к праотцам. К пленнице у всех воинов спиры, особенно передового подразделения, был особый счёт; она отняла жизнь у слишком многих их товарищей. Тем не менее жестокости по отношению к Сагарис они пока не проявляли — ожидали распоряжения Биарты. Трибун скрипел от ярости зубами, но ничего с воительницей поделать не мог — приказ есть приказ. Его нужно исполнять.

— В оковы её! Да так, чтобы рукой не шевельнула! И не трогать! — резко бросил Биарта, сплюнул от злости и отошёл в сторонку...

Оставив пленников на попечение представителя магистрата с отрядом, состоящим из скифских стрелков-гиппотоксотов[45], исполнявших полицейские функции, Дюрге позаботился, чтобы его воинов накормили и определили на отдых в казармах, а сам отправился навестить старого друга, отставного легионера Бриго Кальвуса.

По происхождению он был фракийцем, долго служил вместе с Дюрге, а после выхода в отставку решил поселиться в Таврике, так как на родине у него никого из родни не было. От земельного надела Бриго отказался, зато на полученное выходное пособие построил отличный дом и лавку, где торговал всякой всячиной.

Его голова была голая и гладкая, как колено, притом с достаточно молодого возраста, поэтому прозвище Кальвус — Лысый — прилипло к нему давным-давно. Завидев Дюрге, он ахнул от радости и сразу же потащил его за стол. Уж он-то знал, что требуется легионеру после изнурительного похода в Дикую степь, где иногда приходилось питаться грубой, малосъедобной пищей.

— Отобедаем — и пойдём в термы! — хлопотал Бриго Кальвус. — Зарина, мечи на стол всё, что у нас есть! — приказал он жене, смуглой сарматке.

Он выкупил её у работорговца, дал вольную и сделал своей супругой. Удивительно, но гордая сарматка неожиданно полюбила бывшего легионера и родила ему троих сыновей и дочь. Бриго и Зарина жили душа в душу и, оставшись наедине, ворковали как два голубка. Декурион, пока лишь мечтавший о спокойной жизни в отставке, о своей вилле и семье, только мрачно, с завистью вздыхал, глядя, каким любящим взглядом смотрит сарматка на мужа. Это же надо как свезло Лысому!

Посредине парадного помещения дома Бриго Кальвуса, где был накрыт стол, стоял алтарь, посвящённый титаниде Латоне, матери богов Дианы и Феба. Бриго, давно потерявший связь с родиной, забыл своих богов и поклонялся римским. В просторную светлую комнату можно было войти со двора, из пастады — портика с красивыми резными колоннами. Её стены были оштукатурены жёлтыми и красными квадрами, а потолок покрыт богатой росписью.

Вход в свой дом Бриго Кальвус сделал запоминающимся: он сильно отличался от входа в соседнее строение. Поэтому Дюрге быстро нашёл его жилище. Портал дома отставного легионера искусные греческие мастера сделали накладным, с горизонтальным карнизом, причём его детали были весьма оригинальными и неповторимыми.

Пол в помещении был мозаичный, выложенный разноцветной галькой. Мозаика изображала гетеру, которая пила вино из красивого кубка. На втором этаже дома Бриго находилась женская половина и комнаты детей. Туда можно было подняться по наружной лестнице. В другой части дома находились кухня, где хлопотали две рабыни, и дворик с колодцем. Там же размещались хозяйственные помещения и подвал.

Конечно, в походе Дюрге не голодал. Пища, которую готовили воины его подразделения, была вкусной и сытной. Полевых кухонь в римской армии, как таковых, не было, поэтому каждое отделение из восьми легионеров самостоятельно управлялось с котелками для варки и сковородками для жарки. Фракийцы были большими любителями овощной похлёбки, куда добавляли лук, мясо, свиное сало и местные пряные травы. Но главными компонентами похлёбки были свёкла и капуста, любимое блюдо римлян. На зиму капусту они солили и квасили в больших глиняных бочках и ели её с оливковым маслом.

Зарина принесла копчёный свиной окорок, рубленое мясо дичи, завёрнутое в капустные листья, свиные колбаски, жареную рыбу, печёную репу с мёдом, уваренный до густоты мёда виноградный сок (очень вкусное лакомство), «глобули» — шарики из теста, обжаренные в оливковом масле, смазанные мёдом и посыпанные маком, сыр и пышный пшеничный хлеб. Из напитков на стол подали доброе греческое вино из метрополии и пиво.

Хотя римляне и считали пиво напитком варваров, фракийцы не отказывали себе в удовольствии ощутить его приятный, терпковатый вкус. Бриго Кальвус знал, что Дюрге был большим любителем пива...

Однако оставим старых боевых товарищей наслаждаться мирной трапезой и вернёмся к Сагарис. Пленников привели на пристань и загнали в длинный барак. Вскоре предполагались торги, и людям, изрядно измождённым длинной дорогой в Таврику, нужно было придать товарный вид. Сначала их покормили — пирогами с горохом и примерно такой же похлёбкой, как та, которой питались легионеры, только без мяса. Правда, похлёбка была густой и наваристой — повар не поскупился и набросал в большой котёл много капусты и петрушки. А затем за пленников принялись опытные мастера своего дела — рабы-цирюльники. В соседнем помещении находились огромные каменные ванны, вделанные в пол (обычно они предназначались для засолки рыбы, но пока пустовали — до осенней путины), куда налили воды и заставили бедолаг мужского пола помыться. Затем пленников подстригли, обрезали им ногти на руках и ногах, брадобреи сбрили с их лиц многодневную щетину и бороды (у кого они были), а массажисты умастили тела оливковым маслом.

Что касается одежды, то пленникам она была не очень нужна. Ведь они представали перед покупателями в одних набедренных повязках, чтобы те могли в полной мере оценить их физические данные, от которых зависела цена будущего раба. А юнцов и красивых девушек вообще выставляли без какого-либо платья, тем самым подогревая повышенный интерес к ним потенциальных владельцев этого очень ценного товара.

Но прежде всего девушек и мальчиков отвели в городские термы, где их не только искупали, но и сделали массаж. Это был приказ Дюрге, который не пожалел денег на баню. Он был заинтересован получить за свой товар как можно больше полновесных сестерциев. А к Сагарис декурион приставил отдельно четверых солдат — на всякий случай, хотя оковы с неё так и не сняли. На его взгляд, превосходно сложенная амазонка была чересчур мускулиста, но у римских патрициев своё мнение на этот счёт.

Интересно, зачем Плавтию Сильвану понадобилась амазонка? Для любовных игрищ она точно непригодна — может зарезать легата прямо в постели. С недоумением размышляя о судьбе Сагарис, фракиец шёл в цитадель. Из принципии прибежал посыльный военного трибуна, коменданта Херсонеса, и Дюрге пришлось срочно покинуть гостеприимный дом Бриго Кальвуса. Хорошо, он успел вкусить почти всех яств, приготовленных Зариной, и теперь блаженствовал, ощущая приятную тяжесть в желудке.

Дюрге, хоть и торопился, но не без интереса рассматривал здания Херсонеса, среди которых уже появились новые. Он шёл к приморской площади по главной улице и видел вдалеке небольшую постройку — сокровищницу города. Она стояла точно по оси улицы, причём так, что видны были одновременно два фасада — главный и боковой. Такая постановка здания была интригующей и провоцировала желание поскорее дойти к нему и рассмотреть его во всех подробностях.

Это была хитрая уловка греческих архитекторов. Декурион уже бывал в Херсонесе Таврическом, но постоянно ловил себя на мысли, разглядывая сокровищницу издали, что совсем не думает о предстоящей встрече с великолепным храмом, тем более что он не был виден из-за стен жилых домов. Выйдя наконец на площадь и всё ещё рассматривая здание сокровищницы, Дюрге всегда останавливался, как поражённый громом, когда перед ним представал во всём своём великолепии огромный храм Афродиты с мраморными колоннами.

В прибрежных городах Афродита почиталась как богиня, успокаивающая морскую стихию, и как покровительница мореплавателей. Её храм в Херсонесе строители сориентировали таким образом, что его портал был обращён в сторону всеэллинского святилища Афродиты в городе Пафос на острове Кипр. Но долго думать об изысках греческой архитектуры Херсонеса фракийцу не пришлось. Военный трибун, худой и желчный римлянин, сразу взял быка за рога.

— Где амазонка? — спросил он резким скрипучим голосом.

Декурион угрюмо глянул на него и сухо ответил:

— Вместе со всем нашим «уловом» в бараке, на пристани.

— Её нужно было сразу отделить от толпы!

— У меня был приказ всего лишь доставить эту с...ку в крепость, — раздражённо ответил Дюрге. — Что и сделано. Остальное меня не касается.

Военный трибун Таврики брезгливо поджал тонкие ехидные губы. Он недолюбливал варваров, и хотя фракийцы спиры получили римское гражданство, всё равно трибун считал их неполноценными.

— Теперь будет касаться! — отчеканил военный трибун. — Слушай приказ легата: тебе следует выделить два десятка лучших воинов и вместе с ними сопровождать амазонку до самого Виминациума. Нужно передать её лично Плавтию Сильвану. В целости и сохранности! Трирема* уже в порту, ждёт. За амазонку отвечаешь головой.

Ого! Дюрге невольно вздрогнул. Похоже, приказ исходит даже не от Плавтия Сильвана, а от самого императора Нерона, скорого на расправу. На кой ляд им всем понадобилась эта бешеная девка?! Красива — да, но среди пленниц есть и покрасивее. Скорее всего, у Нерона намечается очередной триумф, и он хочет продефилировать по Риму вместе с одной из доселе неуловимых дев-воительниц, чтобы доказать Сенату и гражданам Рима своё превосходство.

— Будет исполнено, — коротко ответил декурион и покинул помещение принципии, злой и раздражённый.

Внутри у него горел огонь. Военный трибун Таврики, выходец из древнего патрицианского рода, был сущей бездарностью. Из-за того, что задуманные им воинские походы чаще всего заканчивались поражением римлян, его и отправили на край Ойкумены[46], где до него всё сделал Плавтий Сильван, разгромив племена скифов и сарматов и усмирив диких тавров. Военному трибуну оставалось лишь надувать щёки от значимости своей должности и гонять по степи немногочисленные отряды разбойников. Но теперь, когда в его руки попала неуловимая амазонка, он точно обскачет Плавтия Сильвана, представив этот успех как доказательство своего военного таланта. Дюрге совершенно не сомневался в том, что в данный момент быстроходное посыльное судно мчится под всеми парусами в Остию, главную гавань Рима в устье Тибра.

Чтобы хоть как-то поправить скверное настроение, Дюрге после некоторого раздумья решительно направился в сторону театра. Несмотря на своё незнатное происхождение, фракиец тянулся к высокому искусству. Он мало что понимал в театральных постановках, но его всегда возбуждал всеобщий подъём, царивший среди зрителей, большей частью греков и римлян.

В такие моменты Дюрге казалось, что он равный среди равных. Ведь римляне не делали большого секрета из того, что воины фракийской спиры — всего лишь варвары, хотя и весьма полезные для Рима. И с этим ничего нельзя было поделать. Vae victis — горе побеждённым...

Путь к театру проходил мимо Монетного двора Херсонеса. Здание поражало размерами. Оно находилось в удобном месте, на склоне скалистого плато, спускавшегося к порту, и примыкало непосредственно к главной улице города. Несколько поодаль к востоку от него начиналась центральная площадь Херсонеса — агора.

Здание Монетного двора было сложено из огромных, тщательно подогнанных известняковых блоков. Все его помещения были размещены вокруг двора с галереей, крышу которой поддерживали двадцать шесть колонн. В здании имелись подвалы, где располагались мастера монетного дела. Там же находились и горны для плавки металлов. Херсонес издревле чеканил свои деньги, и не только из бронзы, но и серебряные.

Театр был устроен на склонах балки. Лучшего места для театра не найти, так как склон балки позволял защитить места зрителей в театроне от северного ветра, прохладного в Херсонесе даже летом. Театральные представления обычно длились с утра до вечера, а иногда и по несколько дней кряду. Празднично одетые зрители приходили в театр, прихватив с собою мягкие подушечки и подстилки, чтобы не сидеть на холодном, жёстком камне скамей, а также разнообразную снедь и питьё.

Каменные скамьи театрона полукругом охватывали орхестру — площадку, где размещался хор, пение которого обязательно сопровождало театральное действо. На орхестре высился общественный каменный жертвенник — фимела. На нём во время представлений или общественных празднеств, происходивших в театре, возжигали благовонную смесь — фимиам из листьев лавра, корицы, шишек пиний, различных ароматических смол, миндального и других масел. Театрон был разделён на восемь секций-клиньев, между которыми на расстоянии двенадцати локтей друг от друга снизу начинались узкие лестничные проходы. В каждом секторе было по одиннадцать рядов скамей шириной и высотой чуть более локтя, расположенных уступами. В театре могло поместиться более двух тысяч зрителей.

Слева и справа от концов театрона находились два парода — входы, благодаря которым зрители попадали на лестницы, ведущие к скамьям, а участники представлений — на полукруг площадки орхестры. Напротив театрона и лежащей перед ним орхестры располагался длинный каменный помост — проскений, служивший подмостками для выступления. Он был украшен сплошным рядом полукруглых колонн. Они поддерживали каменный настил, а пустое пространство между ними и под помостом служило для улучшения акустики театра.

На задней стороне проскения во всю его длину тянулась крытая постройка — скене, в которую с помоста вели три двери. Под ней находился глубокий, обширный подвал, снабжённый железной решёткой — катарактой. После появления в Таврике римских легионов на площадке орхестры, превращённой в арену, устраивались бои гладиаторов. А в подвале находились дикие звери, с которыми сражались гладиаторы-бестиарии.

Дюрге повезло — именно в этот день трибун разрешил провести бои с дикими зверями. Добыть их и доставить в Таврику было сложно, стоило немалых денег, но выручили местные купцы — чтобы потрафить капризным и непредсказуемым римлянам. Пусть забавляются, лишь бы не совали свой нос в торговые дела.

Фракийцу давно хотелось посмотреть, как сражаются гладиаторы против диких зверей. Но постоянные походы не позволяли надолго оставаться в местах цивилизованных. К тому же гладиаторские бои в Таврике происходили только в Херсонесе, куда фракийской спире путь был заказан.

Римляне не без оснований опасались восстания местных жителей, к которым могли примкнуть и свободолюбивые фракийцы, которые никак не желали смириться со своим подчинённым положением. Постоянно находившиеся в сражениях воины спиры были на голову выше погрязших в лености и ничегонеделании легионеров, поэтому представляли собой серьёзную опасность. В I Италийском и XI Клавдиевом легионах, расквартированных в Таврике, бытовали такие вольности, за которые в Риме можно было лишиться головы.

Дюрге повезло — он поспел к началу представления. Оно было наиболее кровавым, потому что бестиариями были осуждённые на смерть преступники. Они принадлежали к категории наименее подготовленных гладиаторов и не пользовались уважением зрителей. Из вооружения у них были только копья, а тела практически полностью обнажены, безо всякого защитного снаряжения.

Первые бои мало напоминали поединки, скорее это была просто травля хищниками, один из видов смертной казни. Чтобы не затягивать представление, распорядитель принял решение напустить на группу бестиариев трёх тигров. Среди осуждённых были в основном скифы и сарматы, и только один римлянин. В чём он провинился, Дюрге так и не узнал, потому что провинности осуждённых были зачитаны глашатаем до его появления в театре.

Нужно отдать должное несчастным, они сражались отчаянно. Повинуясь приказам римлянина, в котором сразу можно было распознать бывалого солдата, варвары, став спиной к спине, образовали круг, ощетинившийся копьями, и первый тигр, наиболее свирепый, который, едва подняли железную решётку-катаракту, набросился на бестиариев, был поднят на копья.

Остальные два хищника оказались более хитрыми и благоразумными. Конечно, они были голодны, и запах живой плоти действовал на них возбуждающе. К тому же им не раз приходилось участвовать в травле несчастных осуждённых. Тигры какое-то время выбирали момент для атаки, и когда он наступил, звери действовали молниеносно. Уж непонятно, как они определили самое слабое звено в построении бестиариев, но напали на двух скифов, которые хоть и повиновались командам римлянина, но перебороть страх не могли. Ведь для них тигр был животным неизвестным, так как не водился в Дикой степи, поэтому они испытывали перед невиданными зверями священный ужас.

Тигры ухитрились избежать удара копьями, лишь один из них был легко ранен, из-за чего зверь ещё больше рассвирепел. Прорвав спасительный круг, хищники наносили ужасные раны осуждённым. Их полосатые мускулистые тела так быстро мелькали перед возбуждёнными зрителями, что за ними невозможно было уследить. Звериный рык превратился в сплошной рёв, вопли раненых бестиариев и их предсмертные крики взметнулись к безоблачному небу и докатились до порта, где разгружались иноземные суда, и моряки с трепетом прислушивались к этой страшной какофонии.

Вскоре из всех бестиариев на ногах остался только римлянин. Он успел подхватить второе копьё из рук умирающего сармата, и хотя ему тоже досталось тигриной лапой, мужество не покинуло бывалого солдата. Примерившись, он с силой метнул копьё, которое поразило одного из тигров. Но второй зверь мощным прыжком опрокинул римлянина на арену, вознамерившись вцепиться ему в горло. Отбросил бесполезное оружие, бывший солдат из последних сил схватил зверя за челюсти, при этом сильно поранившись о его клыки, и они начали клубком кататься по орхестре.

Тигр рвал тело римлянина когтями, но освободиться от мёртвой хватки ему никак не удавалось. В предсмертном порыве руки солдата стали железными. Неизвестно, как закончился бы этот захватывающий (для зрителей) поединок, но глубокие раны на груди бестиария сильно кровоточили, и в конце концов он ослабел. Тигр освободился от его хватки, но, вместо того чтобы убить свою жертву, он неожиданно отскочил на безопасное расстояние и озадаченно уставился на бестиария. Тот с трудом встал на колени и посмотрел прямо в глаза зверю с удивительным бесстрашием.

Поединок взглядами продолжался недолго. Тигр опустил свою лобастую башку, покрутил ею в замешательстве и неожиданно для всех присутствующих в театре медленной трусцой отправился в своё подземное жилище! Какое-то время зрители молчали, потрясённые столь невероятным оборотом поединка человека и зверя. А затем на арену словно обрушился камнепад. Любители кровавого зрелища орали так, что у Дюрге уши заложило:

— Свободу!!! Свободу бестиарию!!! Он её заслужил! Сво-бо-ду, сво-бо-ду!.. — скандировали зрители, подняв вверх большие пальцы, что означало пощаду.

Обессилевшего римлянина помощники распорядителя представления подхватили под руки и поставили на ноги, и военный трибун Таврики нехотя вскинул правую руку вверх — раскрытой ладонью к арене. Под одобрительные возгласы зрителей сильно израненного бестиария увели в подсобное помещение, где получившего свободу осуждённого ждал врач. Обычно гладиаторам, которые получали свободу за свои боевые заслуги, вручали деревянный меч — рудис, после чего они назывались рудиариями. Но осуждённый на смерть римлянин не был рабом, поэтому рудис ему не полагался.

Продолжение поединков Дюрге уже мало интересовало. Он всё ещё был под впечатлением победы человека над зверем. С голыми руками против тигра! Что прочитал зверь в глазах обречённого на смерть бестиария, почему проявил не свойственное кровожадным хищникам милосердие?

Это было большой загадкой...

После небольшого перерыва на арену вышли профессиональные бестиарии, скорее всего, доставленные из самого Рима. Похоже, трибун не жалел денег на устройство разных зрелищ, чтобы поднять свой авторитет в глазах солдат и жителей Таврики — бестиарии, которые прошли специальную подготовку в школах-бестиариорумах, стоили очень дорого. Сражения с хищниками с их участием чаще всего заканчивались победой бестиария. Так случилось и в этот раз.

Гладиаторы были защищены поножами, маниками (наручами) и овальными щитами. Из оружия они имели копья-гасты[47] и мечи-гладиусы. На них напустили двух медведей и двух львов. Вид у хищников был не ахти какой: похоже, для приезжих бестиариев выбрали из зверинца худших. Наверное, таким был уговор. Профессиональным гладиаторам, избалованным вниманием граждан Рима и почестями, рисковать жизнью в далёкой, забытой богами провинции не хотелось...

Вместо того чтобы как следует развлечься, Дюрге покинул театр в скверном расположении духа, не дожидаясь окончания представления. Возможно, этому обстоятельству способствовал подслушанный разговор двух херсонеситов, сидевших рядом, которые разговаривали на «койне»[48] — языке, бывшем в широком употреблении во всех греческих колониях. Дюрге владел им вполне сносно, наравне с латынью.

Оказалось, что бестиарии, выступавшие во втором отделении представления, не просто профессионалы, а циркачи, которые путешествовали от города к городу, зарабатывая таким способом себе и ланисте[49] на жизнь. Поэтому и звери для них были подобраны старые, и сражение изобиловало эффектными позами гладиаторов, рассчитанными на публику, чего они не могли бы себе позволить во время серьёзной схватки не на жизнь, а насмерть с молодыми, сильными хищниками. Тем не менее один из медведей всё-таки добрался до бестиария и хорошенько его помял, прежде чем вмешались служители арены и спасли незадачливого гладиатора из когтей рассвирепевшего зверя...

Спускаясь по крутому откосу к порту, разозлённый Дюрге бранился, вспоминая нехорошими словами хитроумного Огненного Лиса. Похоже, Биарта предполагал, что сопровождать амазонку в Виминациум придётся фракийцам.

Дюрге никак не улыбалось путешествие в столицу Мёзии. Он терпеть не мог водные преграды, а штормовое море и вовсе приводило декуриона в ужас. Конечно, пока Понт Эвксинский спокоен, но фракиец хорошо знал его изменчивый нрав. Шторм мог налететь внезапно, в любой момент дня или ночи, и тогда море становилось сущим адом.

Боевая трирема мёзийского Флавиевого флота под командованием триерарха Луция Эмилия Аттиана резала тёмные воды Понта Эвксинского, как огромный нож. Дюрге впервые попал на большой военный корабль, поэтому для него всё было интересно и внове.

В длину трирема была не менее восьмидесяти локтей, а в ширину — около четырнадцати. Фракиец лично измерил корабль шагами. Над водой на носу триремы находился заострённый медный таран в виде кабаньей морды. Декурион насчитал сто семьдесят вёсел. При этом он несколько раз сбивался со счёта из-за качки.

Пообщавшись с кормчим, Дюрге узнал, что гребцов верхнего ряда вёсел называют транитами (они были наиболее сильными и выносливыми), среднего — зигитами, нижнего — таламитами, а начальник над ними именовался гортатором. Траниты были самой высокооплачиваемой и привилегированной частью экипажа корабля.

Парусное вооружение триремы состояло из парусов большого прямого и малого на наклонной мачте в носовой части. Имелась также башня для стрелков, которую немедля заняли фракийцы, и перекидной мостик на носу корабля, длиной не менее двадцати пяти локтей. Он назывался «вороном» и применялся при абордаже. Кроме того, на вооружении корабля находился подъёмный кран, к которому была прикреплена тяжёлая гиря для разрушения палубы вражеского судна.

Все три яруса вёсел работали только во время боя. Даже при небольшом волнении таламиты втягивали свои вёсла внутрь корабля, и вёсельные порты закрывались кожаными фартуками. Во время путешествия благодаря попутному ветру все гребцы отдыхали и блаженствовали, а траниты с надеждой поглядывая на тугой парус, — лишь бы Аквилон, бог северного ветра, не отправился почивать в свои ледяные чертоги. Идти по бурному Понту Эвксинскому на вёслах пришлось бы только им, а это была тяжелейшая работа.

Не всем фракийцам пришлось по нутру морское путешествие. Некоторые из них заболели «морской болезнью» и теперь с ненавистью посматривали на Сагарис, прикованную к мачте триремы, считая её виноватой в том, что их оторвали от земной тверди. Дюрге не без основания начал побаиваться, что может не доставить её к месту назначения живой, поэтому на ночь располагался на отдых рядом с Сагарис, прямо на палубе триремы, закутавшись в овчинный плащ, который был в ходу у пастухов у него на родине.

Девушка словно окаменела. Все её чувства сжались в комок и спрятались под толстой скорлупой, словно ядрышко грецкого ореха. Она даже к еде стала относиться безразлично, начала отказываться, и декуриону пришлось пригрозить, что будет кормить её силой, если она не изменит своего поведения.

Питалась Сагарис гораздо лучше членов экипажа и фракийцев, но она этого не замечала. Еда ей казалась безвкусной, а вино, которое полагалось к трапезе, горчило полынью...

Виминациум с трёх сторон окружала вода — две реки (Истр[50] и Йезава) и глубокий ров. Цитадель, в которой размещался гарнизон, была обнесена стеной толщиною более трёх локтей с каменными башнями, их насчитывалось более двух десятков. В самом каструме — военном лагере, который практически превратился в город (хотя таковым официально пока не считался), — строились красивые храмы, его мощённые камнем улицы были просторны, а площади — обширны.

Со временем Виминациум изрядно разросся благодаря удачному расположению. Цитадель продолжилась предместьем, где бурлила торговая и ремесленная жизнь. Каструм располагался в очень важном для военной стратегии и экономики месте, на дороге, которая связывала метрополию с восточными территориями. Кроме того, местные земли были богаты рудой и давали хорошие урожаи, а практически под стенами цитадели протекал судоходный Истр.

Сдав амазонку на руки лично Плавтию Сильвану (из-за чего Дюрге поссорился с контуберналом[51], который представился секретарём легата: тот не хотел, чтобы загоревший до черноты под степным солнцем варвар предстал перед светлыми очами его господина), декурион первым делом направился в термы. У фракийцев не было принято долго мыться, тем более горячей водой, но длительная служба в качестве римского легионера приучила Дюрге наслаждаться водными процедурами. А они в термах были весьма разнообразны.

Термы Виминациума поразили Дюрге высокими сводчатыми потолками, настенными росписями и мозаичными полами, выложенными причудливыми разноцветными узорами. Они были гораздо краше термов Херсонеса. И если в Таврике общественные бани использовались только по прямому назначению — чтобы смыть грязь и пот с тела и оказаться в сильных руках массажиста, то в термах Виминациума народ проводил целые дни. Здесь велись длительные беседы на разные злободневные темы и даже заключались торговые сделки.

Но оставим фракийца наслаждаться заслуженным отдыхом и сибаритствовать в предбаннике за столиком, уставленным кувшинами доброго вина и вазами с фруктами, и отправимся в резиденцию Плавтия Сильвана. Это было отдельно стоящее двухэтажное строение с колоннами в греческом стиле, сооружённое по приказу трибуна, предшественника легата, который происходил из знатного патрицианского семейства и любил роскошь.

Тиберий Плавтий Сильван Элиан принимал своего родственника — Валерия Плавтия Сильвана Страбона. Прозвище Страбон (Косой) тот получил после того, как вражеская стрела попала ему на излёте в надбровную дугу, чудом не выбив левый глаз. В память об этом событии остались рваный шрам на лбу и косоглазие.

Впрочем, это обстоятельство лишь сыграло на руку Валерию, который не очень рвался положить свою жизнь за очередного императора Римской империи. С юных лет он пристрастился к ростовщичеству, а выйдя в отставку по причине ранения, организовал торговую компанию, которая успешно вела дела с греческими колониями Понта Эвксинского и Меотиды.

— ...И всё же я предпочитаю цекубу[52], — глубокомысленно заметил Валерий, любуясь на свету рубиновой жидкостью в дорогом стеклянном кубке.

— Хиосское вино гораздо лучше, — возразил ему легат.

— Согласен. Оно напоминает мне наше фалернское. Но что мы сейчас пьём? Уж не альбанское ли?

— Мамертинское. Лучшее из того, что можно найти в Виминациуме.

— И впрямь, оно превосходное... — Валерий сделал несколько глотков и продолжил: — Я привёз тебе в подарок несколько амфор вина из Сетии.

— Премного благодарен! — с воодушевлением ответил легат.

Это вино было дорогим подарком. Его делали из винограда, который произрастал в небольшом количестве на холмах над форумом Аппия. Оно считалось едва не лучшим великолепной цекубы. Валерий знал, чем угодить родственнику, который считался знатоком и большим ценителем хороших вин. Легат оказывал ему помощь в торговых делах (конечно же, не безвозмездно), поэтому Валерий не скупился на подношения.

Они пиршествовали в атрии[53] — внутреннем дворике здания. Он же был и залом приёмов, где Плавтий Сильван исправлял свои служебные обязанности правителя Мёзии. На втором этаже здания располагались спальни — для самого легата и его высокопоставленных гостей. Атрий был достаточно просторным. Его украшали греческие статуи и оружие, развешанное по стенам.

В одном из углов атрия находилась бронзовая угольная жаровня, благодаря которой в зимнее ненастье Плавтий Сильван мог не дрожать от холода, в отличие от его подчинённых, которые приходили на приём к легату. Неподалёку от неё стоял высокий бронзовый светильник с четырнадцатью подвесными лампами, в которые наливали дорогое оливковое масло. Они представляли собой плоские керамические блюдца изящной формы, имеющие ручку с одного конца и носик с другого, откуда выступал фитиль из перекрученных волокон льна.

Главным предметом торговли Валерия (как и многих других римских купцов) было зерно. Тысячи римлян находились в столь опасной близости к черте бедности, что их главным стремлением в жизни было лишь раздобыть достаточно хлеба на каждый день. Несмотря на огромную власть и богатство Рима, язва хронической бедности разъедала его правителей и умеряла блеск их имперского величия. Немногие римские правители осознавали рост безземельного плебса. В своё время за решение этой проблемы энергично взялись братья Тиберий и Гай Гракхи. Их судьба, как и многих других, которые пытались помочь беднякам за счёт богатеев, уготовила им смерть от рук противников-аристократов.

Но до этого младший брат, Гай Гракх, сделал так, чтобы раз в месяц правительство республики продавало пять модиев[54] пшеницы каждому гражданину по раз и навсегда установленной цене, составлявшей чуть больше шести ассов[55]. Государство должно было оплачивать транспортировку зерна и любые другие затраты, если вследствие плохого урожая цена превышала эту гарантированную стоимость. Всё это благодеяние оплачивалось, конечно же, не из мошны богатых патрициев, а за счёт провинций, которые облагались высокими налогами. А во времена Юлия Цезаря чтобы заручиться поддержкой народа, его сторонник, демагог Клодий, провёл закон, по которому зерно должно было раздаваться бесплатно. Гракх даже в самом благосклонном настроении никогда не предлагал ничего подобного. После этого очень скоро триста тысяч римлян впервые получили свой основной продукт питания бесплатно и за счёт других людей.

«Хлеба и зрелищ!» — таков был метод Цезаря для счастья римлян. В результате этого бедные земледельцы в окрестностях Рима прекратили борьбу за выращивание собственного жалкого урожая и стали стекаться в город. Так начал быстро расти праздный, полуголодный городской плебс, который нужно было кормить при любых обстоятельствах.

Однако, несмотря на то что многие получали бесплатно зерно, они не могли позволить себе горячую пищу, если только их не приглашали на обед более состоятельные друзья или покровители. Или если у них имелись деньги, чтобы купить себе закуску вместе с чашей подогретого вина в какой-нибудь захудалой харчевне. Поэтому хлеботорговцы пользовались особым вниманием и поддержкой властей. В особенности купцы, которые привозили зерно из метрополий. Всех военачальников обязали оказывать им всестороннюю поддержку и защиту. Что они и делали, не забывая о своих личных интересах.

— Я знаю, тебе нужен раб, который мог бы рачительно вести хозяйство на твоей вилле... — начал издалека легат.

Ему хотелось отблагодарить своего родственника за щедрый подарок — амфоры с превосходным вином — и за увесистый кошелёк с серебряными денариями[56], которые Валерий вручил ему как компаньону.

— Именно так, — ответил ему купец и сердито продолжил: — Мой вилик[57] — из вольноотпущенников, совершеннейший болван и вор! Благодаря ему хозяйство стало убыточным. Рабы распустились, делают, что хотят. А вернее, ничего не делают, только набивают себе брюхо и предаются возлияниям. Они научились делать из виноградного жмыха, которым кормят скот, какой-то дрянной, но крепкий напиток, и теперь дня не обходится без выяснения отношений и драк.

— Что ж, у меня есть для тебя подарок, — сказал легат. — Однако учти, он с норовом! Но если сумеешь совладать с ним и приручить, лучшего вилика тебе не сыскать.

— Ты заинтриговал меня! И что это за чудо?

— Амазонка!

— Ы-ы... — У Валерия отвисла нижняя челюсть от изумления.

Легат рассмеялся. На такой эффект он и рассчитывал. Тиберий Плавтий Сильван не стал говорить своему родственнику, что идея подарить Валерию пленённую амазонку пришла ему в голову спонтанно, в последний момент. Собственно говоря, заказ на таинственных и неуловимых воительниц, отличающихся жестокостью и потрясающими бойцовскими качествами, пришёл к легату от знакомого ланисты[58], который даже дал ему солидный задаток.

Хитроумный легат быстро смекнул, что можно одним выстрелом убить двух зайцев: выполнить указание Сената, обеспокоенного участившимися набегами амазонок на колонии Рима у Понта Эвксинского, которые разоряли дома земледельцев, угоняли их скот и сжигали хлебные посевы, а также обеспечить аппетит ланисты, страстно возжелавшего видеть среди своих подопечных легендарных воительниц. Ведь на сражения с их участием граждане не пожалеют никаких денег.

Увы, выгодная сделка оказалась пустышкой — чересчур жестокого ланисту убили взбунтовавшиеся гладиаторы. Весть об этом печальном событии привёз Валерий Страбон. Конечно, задаток остался у легата — не его вина, что вторая договаривающаяся сторона не в состоянии выполнить свои обязательства. Но амазонка была чересчур большой ценностью, чтобы просто продать её с торгов в Мёзии, где за воительницу дадут всего ничего. Не везти же её в Рим. А вот потрафить родственнику было хорошей идеей.

Если Валерию удастся приручить дикую степную кошку, честь ему и хвала. Но ежели он не справится с трудной задачей, то, по крайней мере, выгодно продаст амазонку, тем самым вернув часть денег, которые Валерий отсыпал от своих щедрот легату. Что тоже неплохо — родственник был весьма прижимистым во всём, что касалось финансов, и скрупулёзно подсчитывал свои прибыли и убытки, среди которых числилась и мзда правителю Мёзии.

— Умеешь ты удивлять, Тиберий... — Валерий покачал головой. — Подарок, и впрямь потрясающий воображение. Живая амазонка! До сих пор о них мы знали только со слов греков-колонистов да смотрели на изображения, которые выходили из рук ремесленников, расписывающих горшки и вазы. А там больше вымысла, нежели реалий.

— Ну так как, принимаешь подарок?

— Отказаться не могу. Только у меня есть некоторые сомнения...

— Подойдёт ли она на роль вилика? — догадался легат.

— Именно так.

— Не сомневайся, амазонка быстро наведёт порядок на твоей вилле. Если, конечно, ты сумеешь с нею поладить.

— Этот момент меня как раз и смущает. В Риме и так достаточно бунтовщиков. Как бы мне потом не пришлось пожалеть о своём решении. Но так ли она хороша, как ты мне тут расписываешь?

— Хочешь убедиться в этом? Чего проще. Эмилий! — позвал легат.

В атрий быстрым шагом вошёл юный контубернал.

— Наш гость хочет посмотреть на амазонку.

Контубернал сдержанно кивнул и уже хотел выйти, но тут легату пришла в голову интересная мысль, и он остановил его.

— Постой! По-моему, в нашем эргастуле[59] находится чересчур дерзкий раб-нубиец. Я ещё не придумал для него достойного наказания, поэтому сейчас в самый раз. Приведи сюда амазонку и нубийца. Дай им мечи и щиты и пусть сражаются за свою жизнь. Но прежде прикажи дежурному декану[60], чтобы в атрии присутствовали его солдаты, вооружённые пилумами. И один из них должен хорошо владеть сетью. Тебе всё понятно?

— Да, мой господин! — вытянулся в струнку контубернал.

— А теперь иди, — сказал легат и обернулся к гостю. — Ну, как тебе моя идея?

— Гладиаторское сражение в атрии... это что-то! — восхищённо воскликнул Валерий. — Превосходно!

Но тут его лицо несколько омрачилось, и он спросил:

— Всё это, конечно, хорошо, однако ты уверен, что победит амазонка?

Легат снисходительно улыбнулся. Он видел своего родственника насквозь. Купеческая натура Валерия Страбона проявилась во всей своей красе. Конечно, зрелище смертельного поединка в атрии было превосходным десертом для завершения пира. Однако терять свою собственность (теперь уже свою; тем более такую ценную!) Валерию не хотелось. Он быстро сообразил, что воительницу можно выгодно продать какому-нибудь ланисте, если она не справится с обязанностями вилика.

— Уверен! — бодро ответил легат. — Но если амазонка проиграет, то я верну тебе твой кошелёк с денариями.

Услышав ответ, Валерий приободрился. Он ничего не терял в любом случае. Что касается Плавтия Сильвана, то его сильно впечатлил доклад декуриона Дюрге, который рассказал, как пленённая амазонка лихо разобралась с добрым десятком воинов фракийской спиры. А ведь там были лучшие из лучших! Поэтому легат несильно беспокоился за участь кошелька с денариями. Он был уверен в победе амазонки над нубийцем.

Однако, когда Сагарис и нубиец, которого звали Туау, предстали перед легатом и его гостем, легат сильно поколебался в своём мнении. Нубиец был высокого роста, с хорошо развитой мускулатурой. Мало того, легат знал, что перед тем, как его пленили, Туау был личным телохранителем вождя племени. А значит, владел оружием превосходно. Что касается амазонки, то она не впечатляла физическими данными. Впрочем, о них трудно было судить, так как на Сагарис, в отличие от нубийца, который из одежды имел только набедренную повязку, была надета рубаха, подпоясанная тонким ремешком, и узкие шаровары. Но ростом она оказалась ниже гиганта-нубийца на добрых две головы.

— Может, не будем устраивать здесь представление с заранее известным исходом? — весело спросил Валерий. — Увы, увы, мой дорогой Тиберий, ты проиграл. Этот чёрный бык просто задавит твою малышку своей массой.

— Увидим... — недовольно буркнул легат и приказал резким голосом: — Эмилий, объясни им, что они будут драться за свою жизнь! И чтобы без бунтовских шуточек! Иначе их четвертуют. Но прежде поджарят в большом котле.

Эмилий принялся втолковывать амазонке и нубийцу условия легата. Нубиец приободрился и, хищно ухмыльнувшись, глянул на Сагарис с выражением превосходства на чёрном, как смоль, лице.

Что касается девушки, то она мало что поняла из объяснений контубернала (девушка свободно владела койне, но латынь знала весьма поверхностно, только некоторые слова), и лишь когда ей вручили меч и щит, её вялость и покорность судьбе мигом исчезли, и Сагарис тихо зашипела сквозь зубы — и впрямь, как дикая кошка. Она наконец сообразила, что ей предстоит сражаться за свою жизнь.

Сагарис бросила быстрый оценивающий взгляд на легата и его гостя. Но до них добраться она не имела никакой возможности, так как десяток легионеров были настороже и держали свои длинные смертоносные пилумы наготове. Тогда девушка перевела взгляд на нубийца. Туау с удовольствием оглаживал рукоять своего меча. Это было весьма странное оружие, древнее, как и его народ. Так пожелал легат, чтобы уравновесить шансы гладиаторов поневоле.

До того, как легат увидел соперника амазонки, он совершенно не сомневался в том, что она быстро разделается с рабом. А это не входило в его планы. Изрядно подогретому добрым вином легату хотелось, чтобы схватка длилась как можно дольше, дабы доставить удовольствие Валерию, который не пропускал ни одного гладиаторского турнира.

Меч нубийца назывался кхопеш[61]. Он был оружием искусных бойцов и элитных воинских подразделений, к которым в прежней жизни относился и Туау. Кхопеш был для него привычным, и он не сомневался в своей победе.

Сагарис меч не понравился. Это был обычный солдатский гладиус, чересчур короткий для того, чтобы сражаться с бойцом, у которого в руках кхопеш. Она подозвала Эмилия и резко сказала на койне:

— Мне нужен топор!

Контубернал беспомощно пожал плечами — он не знал койне, так как совсем недавно прибыл в Мёзию. Но легат понял девушку. И обрадовался — действительно, искусный боец с топором против кхопеша может выстоять. Что было только на руку легату.

— Она просит топор! — сказал правитель Мёзии. — Принеси. Только одна нога здесь, другая там!

Он заметил, что Валерий недовольно поморщился. Уж его родственник точно знал, что короткий гладиус против кхопеша с его мощными рубящими ударами — совершенно ничтожное оружие. Легат победоносно ухмыльнулся: вот теперь и посмотрим, чья возьмёт...

Заполучив в свои руки топор, Сагарис оживилась. Она несколько раз взмахнула ним, да с такой силой, что в атриуме раздался тихий угрожающий свист. Топор имел длинное топорище, усиленное полосками металла. Таким оружием обычно сражались северные германцы. Широкое лезвие топора имело форму полумесяца, а на задней стороне его боевой части, где обычно находится обух, был расположен острый шип. Этим топором можно было легко пробить любой панцирь, а при необходимости стащить всадника с коня. Он был несколько тяжеловат для Сагарис, но боевой азарт, охвативший девушку, придал ей сил, и она хищно посмотрела на нубийца, который, встретив её взгляд, пренебрежительно сплюнул себе под ноги.

Туау совершенно не сомневался в своей победе, потому как не знал, кто ему противостоит. Его не насторожило даже то, как девушка легко управлялась с топором. Впрочем, людям страны Нуб не были известны амазонки. Для мужчин племени Туау женщина была чем-то вроде домашней утвари.

Контубернал вопросительно глянул на легата, тот одобряюще кивнул, и Эмилий, взмахнув рукой сверху вниз, резко скомандовал своим высоким юношеским голосом:

— Начали!

Как и ожидалось, нубиец немедленно бросился в бой, стремясь подавить девушку своим грозным видом, необычным оружием для Таврики и главное — массой. Он и впрямь на фоне стройной амазонки выглядел гигантом. Но Сагарис не оправдала его надежд. Немыслимо лёгким, изящным движением она пропустила Туау мимо, и его кхопеш врубился в мозаичный пол атриума, да с такой силой, что полетели искры. Такой прыти нубиец не ожидал. У него даже мелькнула надежда, что девушка просто боится его и избегает схватки. Приободрившись, он издал рёв, похожий на львиный рык, — это был боевой клич его народа — и снова набросился на предполагаемую жертву. Но на этот раз его кхопеш встретился с топором Сагарис. Удар древним мечом был очень сильным, им можно было перерубить топорище, но металлические полоски не дали этого сделать.

Отбив удар нубийца, Сагарис провела молниеносную атаку, и лишь в последний момент Туау сумел защититься щитом. Что ему не сильно помогло. Щиты сражающихся не шли ни в какое сравнение с большими и прочными щитами легионеров. Они были сплетены из лозы и покрыты лишь бычьей кожей без единой металлической части — только железные заклёпки. Такими щитами обычно вооружались отряды вспомогательных подразделений римской армии, набранные из иноземцев. Комплектование их производилось частью наймом, частью обязательной поставкой воинов. Эти солдаты не входили в состав легионов, они составляли отдельные отряды — ауксилии, которые делились на когорты. Это были в основном критские лучники, балеарские пращники, галльская и фракийская конницы.

Тяжёлый германский топор проделал в щите нубийца дыру, и только мощные мускулистые руки Туау не позволили девушке лишить его этого средства защиты. Он отскочил на безопасное расстояние и впервые посмотрел на девушку с опасением. Такой прыти нубиец от неё не ждал. Но мужской гонор и ярость, которая вспыхнула в груди опытного бойца, затмили ему разум. Туау не стал сражаться по всем правилам боевого искусства, а снова набросился на Сагарис, как бык на красную тряпку.

Всё дальнейшее произошло настолько быстро и неожиданно, что ни легат, ни Валерий не смогли уследить за движениями амазонки. От поразившего их дикого изумления они даже открыли рты.

Сагарис приняла рубящий удар кхопеша на верхнюю часть топорища, а затем, вместо того чтобы всего лишь парировать смертоносный выпад, она крутанулась на месте и, подцепив топором меч нубийца, невероятно резким и сильным движением вырвала его из рук Туау. Сверкнув в воздухе серебристым металлом хищно изогнутого клинка, словно выпрыгнувшая из морских глубин большая рыбина чешуёй, кхопеш с металлическим звоном брякнулся о пол и отлетел к дальней стене.

Нубиец растерялся, наверное, впервые в жизни встретился с таким противником. Он не мог поверить в случившееся. С тупым недоумением Туау перевёл взгляд на свою правую руку, которая только что крепко сжимала рукоять меча. Что он в этот момент подумал, трудно сказать, но, похоже, его переклинило. От столь нежданной напасти у него обмякли мышцы, он невольно опустил щит, и в этот момент Сагарис нанесла ему разящий удар — сбоку, обухом топора, который представлял собой трёхгранный шип.

Туау рухнул, как подкошенный. Шип сокрушил ему рёбра и достал до внутренностей с правой стороны. Удар был несмертельным, но очень опасным, так как из раны бурно хлынула кровь. Опытный врач мог легко остановить кровотечение, и жизнь нубийца была бы спасена, тем более что Сагарис не стала его добивать. Однако легат и Валерий думали иначе.

— Однако... — наконец молвил потрясённый Валерий.

— Да уж... Честно говоря, я не ожидал такого конца. — Легат потёр глаза, словно пытаясь избавиться от наваждения.

— И что теперь? — полюбопытствовал Валерий.

Плавтий Сильван думал недолго.

— От этого раба теперь уже не будет никакого прока, — ответил он резко. — Лечить его нет смысла. — Он посмотрел на Сагарис, поднял правую руку на уровень плеча и большим пальцем показал вниз. — Добей его! — приказал легат.

Несмотря на свой скудный запас латинских слов, девушка поняла, что сказал правитель Мёзии. Она перевела взгляд на раненого нубийца и увидела умоляющее выражение на его чёрном лице. Туау понял, что смерть близка, и надеялся на милость победительницы.

В душе Сагарис словно что-то перевернулось. Ненависть к сопернику улетучилась и обратилась против надменных римлян. Ей совсем не улыбалась перспектива стать рабыней. А что может быть почётней для девы-воительницы, чем гибель в бою? Она бросила быстрый взгляд на охрану. Легионеры были не менее удивлены, чем легат и его гость, поэтому утратили на какой-то момент бдительность. Этим Сагарис и воспользовалась.

Она ворвалась в строй легионеров, как безумная фурия. Легко отбив направленные на неё копья, она нанесла несколько сокрушительных ударов, и два солдата получили ранения. Но большего сделать Сагарис не успела.

— Сеть! — рявкнул легат своим громоподобным голосом, которым он мог перекрыть даже шум битвы. — Оставить в живых! — тут же последовал второй приказ, потому что обозлённые ранением товарищей легионеры уже приготовились поднять амазонку на копья.

Один из солдат, исполнявший обязанности ретиария[62], ловко набросил на Сагарис мелкоячеистую сеть, в которой девушка, незнакомая с этим видом гладиаторского арсенала, и запуталась. Возможно, будь у неё в руках меч, она могла бы вырваться из сети, но топор на длинной рукояти не позволял ей даже развернуться. Спустя считанные мгновение легионеры спеленали Сагарис, как малое дитя, и беспомощным кулём бросили к ногам легата.

— И это мой будущий вилик? — с сарказмом спросил Валерий. — Да она мне глотку ночью перережет!

— Не нужно поспешных выводов, — ответил легат, когда солдаты унесли раненых товарищей, а две рабыни быстро смыли кровь с пола. — Эмилий, ещё вина!

Контубернал убежал, а Плавтий Сильван продолжил:

— Если сумеешь укротить её дикий нрав, — а это вполне возможно, — то лучшего управителя найти нечего и желать. Она будет держать нерадивых рабов в ежовых рукавицах. Попробуй перечить этой дикой кошке...

— Умеешь ты убеждать... — Валерий лихорадочно прикидывал в голове выгоды от такого «подарка» своего родственника.

Он быстро сообразил, что такой вилик ему точно не нужен, но можно будет продать её за большие деньги какому-нибудь любителю экзотики из патрициев. Это будет гораздо выгодней, нежели отправить деву-воительницу в школу гладиаторов. В любом случае ланиста вряд ли сможет заплатить больше, нежели богатый, пресыщенный развлечениями разного рода аристократ. Дальнейшего разговора Сагарис не слышала. Её волоком потащили из атрия и бросили в эргастул, даже не сняв сеть. При этом обозлённые солдаты не без удовольствия немного попинали её своими калигами. Хорошо, что из-за тёплого климата Таврики солдатская обувь была облегчённой, иначе девушка могла бы получить серьёзную травму...

Спустя неделю одномачтовая корбита[63] — тяжело нагруженный торговый корабль-зерновоз римлян — подняла якорь и покинула Харакс. Матросы с удивлением разглядывали единственного пассажира своего судна — девушку, которую почему-то приковали к мачте железной цепью.

Это была Сагарис.

Накануне декабрьских ид[64] в латифундии Гая Рабирия Постума царило оживление. В начале декабря закончились практически все сельскохозяйственные работы, и для земледельцев наступило время недолгого отдыха и весёлых праздников. Пастухи принесли козлёнка в жертву Фавну — покровителю стад — и чествовали бога гуляньями и плясками. А вскоре намечались сатурналии[65], когда веселье и вовсе начинало перехлёстывать через край.

Согласно легенде в далёкие незапамятные времена Землёй правил Сатурн, и она считалась всеобщим достоянием. Не было на ней ни бедных, ни богатых, ни господ, ни рабов. Поэтому в память об этом счастливом «золотом веке» рабам на празднике сатурналий разрешалось свободно шутить с господами, пировать за их столами и выбирать своего шутовского императора. Только во время сатурналий сельские рабы могли немного отдохнуть, досыта поесть и выпить. Обычно в этот праздник Гай Рабирий выдавал им по конгию (кувшину) вина на человека и выставлял сытное угощение. А в будни раб получал несколько лепёшек или кусок хлеба, по секстарию[66] перекисшего (из отжимок винограда) вина в день, секстарий оливкового масла в месяц, негодные для продажи маслины и немного дешёвого рыбного маринада. Если раб болел, то его скудный паёк ещё более уменьшался.

Гай Рабирий Постум часто посещал своё имение, так как твёрдо придерживался старинных взглядов, по которым земледелие, если к нему относиться с постоянным вниманием, должно всегда приносить большие доходы. Его латифундия была хорошо устроена, и место для неё он выбрал весьма удачно.

Вилла Гая Рабирия Постума, достаточно роскошная и вполне удобная для господского отдыха, была построена у подножья холма, дающего защиту от зноя и ветров. Зимние спальни и столовые были обращены на юг, летние — на север. Библиотека выходила окнами на восток, чтобы предохранить книги от сырости. В приёмной комнате был настелен мозаичный пол с изображением охоты на льва, её стены украшала превосходная живопись, щедро украшенная позолотой. Дом огибала широкая колоннада для прогулок, между колоннами стояли мраморные статуи знаменитых мудрецов древности работы греческих мастеров, которые вызывали восхищение гостей хозяина латифундии, понимавших толк в высоком искусстве. Зимой комнаты обогревались горячим паром, который по трубам подавался из котлов, расположенных в подвале. В термах — любимом месте времяпрепровождения Гая Рабирия — всегда была горячая и холодная вода. Хорошо распарившись, он выходил на свежий воздух, где и сибаритствовал за мраморным столиком, созерцая красивый сад, разбитый перед домом. Сад спускался с холма четырьмя террасами, деревья были посажены правильными аллеями, тщательно подстриженные садовником-фригийцем родом из Гиераполиса[67] кусты изображали фигуры зверей и буквы имени хозяина, а на клумбах росли самые разнообразные цветы.

Маленький водопад возле терм чуть слышно журчал и плескался, наполняя водой небольшой бассейн, выложенный мрамором и украшенный каменными дельфинами, и хозяин латифундии под его неумолчный говор предавался мечтаниям (нередко бесплодным), не забывая о кубке с вином. На столе разложили яблоки, абрикосы, персики, гранаты, айва, инжир... И всё это фруктовое великолепие произрастало в саду латифундии. Плоды хорошо ухоженного сада не только украшали стол Гая Рабирия Постума, но и с выгодой продавались в соседнем городе.

Если на веранде, где был накрыт стол, становилось жарко, хозяин виллы (нередко вместе со своими гостями) перебирался в одну из искусственных пещер, сооружённых в саду. Они позволяли отдохнуть от летнего зноя, а вид из пещер был не хуже, нежели со стороны терм.

Служебные постройки находились позади дома: большая кухня для рабов, баня, где они мылись по праздникам (благо у римлян их было немало), зимние хлева, летние загоны для скота и птицы, а при них помещения для пастухов, птичников и скотников. Все рабы жили в нескольких бараках, чтобы легче было наблюдать за ними.

Несколько в стороне были сооружены кладовые для сельскохозяйственных орудий и амбары для зерна и сена, давильня для винограда, погреб для масла и винный погреб, в котором хранились засмолённые и запечатанные амфоры с вином. За оградой усадьбы располагались мельница, рига, хлебная печь, ямы, где собирались удобрения, и два пруда. В одном из них мокли прутья для плетения корзин и очищенные от семян и листьев стебли конопли, а в другом плескались гуси и утки.

За усадьбой начиналось поле, засеянное пшеницей и ячменём, дальше тянулись невысокие холмы, покрытые виноградниками, а за ними виднелись оливковая роща и дубовый лесок, дающий прекрасные жёлуди для свиней и корм для коз и овец. Что касается крупного скота, то пастухи угоняли его в горы, где находились общественные пастбища. Удобная дорога, ведущая в город, куда отвозятся на продажу продукты из латифундии, шла через владения достопочтенного Флавия, что было очень выгодно для его хозяйства.

Прибыв на свою виллу и поклонившись домашним богам — ларам, Гай Рабирий Постум отправился осматривать своё хозяйство. За ним почтительно следовал вилик — немолодой, изрядно уставший раб, которого звали Нисей. Когда-то он был самым сообразительным, старательным и расторопным среди рабов, поэтому и получил престижную должность управителя имения. Нисей хорошо знал сельское хозяйство, замечал ошибки господина в управлении латифундии, но никогда не позволял себе оспаривать его распоряжения.

Он был неграмотен. Это обстоятельство не было его недостатком, скорее относилось к достоинствам. Достопочтенный Гай Рабирий считал, что для вилика это даже хорошо — не будет подделывать счётные книги и присваивать деньги. Нисей жил со своей семьёй в крохотном домике при входе в усадьбу и видел всех входящих и выходящих, что было весьма полезно — так легче выявить рабов-бездельников, увиливающих от работы. Вилик был почтителен с друзьями господина и не позволял себе сплетничать о нём с недоброжелателями, не заводил дурных знакомств и очень неохотно брал или давал взаймы.

Нисей первым вставал и последним ложился, убедившись, что всё заперто и убрано. Следить за домашним хозяйством, провизией, кухней, прядильщицами и ткачихами помогала ему жена, довольно молодая и сварливая особа. Скорее, она управляла виллой, нежели её слабохарактерный муж.

Управляющий виллой разбирал ссоры рабов, назначал обязанности и проверял выполненную работу. Прилежных, работящих рабов он поощрял, приглашая к своему столу, ленивых и непокорных наказывал розгами или заковывал в цепи и отправлял в подземную тюрьму — эргастул. Это был большой и тёмный подвал, освещённый лишь маленькими окошками, расположенными высоко над полом, чтобы узники не могли до них дотянуться. Присматривал за ними раб-эргастуларий, тупая, безмозглая скотина. Он был похож на быка — и мощной статью, и большими выпуклыми глазищами, которые ничего не выражали, а только отражали, и отличался чёрствостью и бессердечием по отношению к своим товарищам по несчастью.

Обычно закованных рабов, будучи при всей своей бесхарактерности весьма мстительным, Нисей посылал на самые тяжёлые работы под бдительное наблюдение надсмотрщиков. Впрочем, и остальные рабы всегда находились под присмотром. Их никогда не посылали на работу поодиночке или даже вдвоём, чтобы они не ускользнули из поля зрения управляющего.

Как правило, рабов делили на десятки — декурии, так легче было выявлять ленивых и старательных, чтобы наказывать первых и поощрять вторых. Каждому рабу отводится свой участок работы, дабы у того не возникло соблазна обвинить в нерадивости своего напарника.

Гай Рабирий Постум всегда очень строго проверял, не проявил ли вилик излишней расточительности или попустительства.

Ссылки на плохую погоду на него не действовали. Ведь и в дождь можно с пользой занять людей: свозить навоз, конопатить бочки, ремонтировать инвентарь, убирать хлева и амбары, сучить верёвки, чинить одежду и обувь...

Однако, выжимая из раба всё, что только возможно, приходилось заботиться и о его здоровье. На вилле существовало небольшое по размерам помещение для больных рабов, которых лечила и за которыми ухаживала жена вилика, которую звали Клита. Ведь за раба были заплачены деньги, и немалые. Ей эта нагрузка пришлась не по нраву, и она долго наседала на мужа, пока тот за бесценок не купил у разорившегося крестьянина старую бабку, не пригодную к тяжёлой работе.

Она оказалась не только знахаркой, но ещё и самой настоящей ведьмой с задатками пророчицы-сивиллы. Вилик старался не заходить к больным, опасаясь её дурного глаза. Что касается его жены, то ей было всё нипочём; своей вредностью она не уступала любой колдунье. Жена вилика боялась лишь одного — что её престарелого муженька лишат престижной должности, и тогда ей придётся влачить жалкое существование рабыни наряду с другими женщинами. Поэтому Клита и проявляла такое рвение в исполнении своих обязанностей — то есть обязанностей вилика. Рабы боялись её, как огня. Она находила недостатки в работе даже там, где их и в помине не было. И всегда придумывала для нерадивых рабов весьма изощрённые наказания.

Гай Рабирий Постум был не просто богат, а сказочно богат. Он давал деньги взаймы под большие проценты и имел корабли, возившие товары из Африки и Испании. Земля у него была не только в Италии, но и почти во всех провинциях Рима. Целые города могли разместиться на его апулийских пастбищах для овец, на сицилийских хлебных полях, в африканских оливковых рощах, на галльских льняных плантациях и виноградниках. На вилле достопочтенного Гая Рабирия в окрестностях Рима большие пространства были заняты под увеселительные парки с целыми полями роз и фиалок. Всевозможные птицы разводились в его лесах, редкостные рыбы вскармливались в садках. Он так любил одну из них, красивую мурену, что вдел ей в плавники драгоценные серьги, и гости специально приезжали, чтобы полюбоваться на неё.

Тем не менее Гай Рабирий Постум любил эту отдалённую виллу за тот покой и умиротворённость, которых так не хватало ему в Риме. Годы брали своё, богатство уже не радовало его в такой мере, как прежде, и простая сельская жизнь неожиданно стала отрадой при правлении сумасбродного Нерона.

Позади хозяина виллы шла девушка. Клит время от времени бросал на неё тревожные взгляды, но спросить хозяина, кто она, не решался. Девушка была одета небогато, однако что-то подсказывало вилику, искушённому в житейских передрягах, что она не относится к числу гостей господина. Тем не менее девушка вела себя независимо, а когда она посмотрела на Клита, вилик невольно втянул голову в плечи — на него словно подуло морозным ветром.

«Кто это, новая рабыня? — лихорадочно соображал Клит. — Но почему тогда девушку не отвели в барак, где ей самое место?»

Загадка разрешилась просто и буднично. Повернувшись к вилику, хозяин небрежно бросил:

— Передашь ей дела, — и кивком головы указал на незнакомку, и тут же упредил вопрос, готовый сорваться с уст вилика: — Всё остаётся на своих местах, за исключением того, что теперь она вилик. Ты же станешь её помощником, введёшь в курс дела. Я ценю твои заслуги, поэтому, когда она заменит тебя полностью, я дам тебе свободу... скажем, за три тысячи денариев[68]. В эту сумму входит выкуп за всю твою семью. Своим верным служением мне ты этого достоин.

Вилик встал, словно поражённый громом. Он и его семья получат свободу! Клит готов был целовать ноги милостивому господину: всего лишь три тысячи серебряных монет — и он может отправляться на все четыре стороны!

За долгие годы в качестве управляющего поместьем Клит скопил гораздо большую сумму, и теперь денег ему и его семье хватит на долгую и безбедную жизнь. Жизнь свободного человека! Не об этом ли он мечтал долгими зимними вечерами, когда время не бежало, а истекало медленными тяжеловесными каплями? «О боги, как вы милостивы ко мне!» — мысленно возопил вилик.

Новым видиком поместья патриция стала Сагарис. Эта неожиданная метаморфоза произошла с подачи Валерия.

Путешествие из Таврики в Италию на грузовой корбите не прошло даром для девушки. Поначалу она пребывала в состоянии полной отрешённости от окружающего мира. Со стороны могло показаться, что она живой труп. Её голова была пуста, отчаяние, которое охватило воительницу, когда она попала в плен, превратилось в тупое равнодушие к своей дальнейшей судьбе, девушку ничто не радовало, даже вполне сносная еда, которую ей подавали благодаря строгому приказу Валерия. Ела Сагарис машинально, не ощущая вкуса пищи, и оживлялась лишь тогда, когда сердобольный келевст из вольноотпущенников, начальник гребцов, украдкой подливал ей в кувшин для воды доброго вина.

Вино пробуждало её к жизни, и уже на пятый день плавания Сагарис начала прислушиваться к незнакомой речи матросов. Она обладала удивительной способностью к овладению чужими языками. Когда впереди показалась Остия — римский порт и город, Сагарис уже понимала латынь и даже пыталась составлять целые фразы из прежде незнакомых слов; правда, шёпотом, потому как до конца путешествия она оставалась объектом пристального внимания экипажа корбиты, от которого нельзя было избавиться ни днём, ни ночью — как от комаров в камышах.

Не все матросы относились к ней благосклонно. Они уже знали, что рабыня, прикованная к мачте, амазонка, и это обстоятельство лишь подогревало к ней интерес. Некоторые жалели Сагарис — те, кому пришлось испить чашу рабства в полной мере и свою свободу они отрабатывали на длинных и тяжёлых вёслах корбиты, но большинству она казалась диковинным животным, коих немало было в императорских зверинцах.

Приближаться к ней на расстояние длины цепи матросы не решались после одного случая. Помощник келевста из сабинян[69], злобное, недалёкое существо, взял за моду дразнить пленницу — бросал в неё обгрызенные кости, будто она была собакой, когда Сагарис погружалась в сон, он тихо подкрадывался к девушке и обливал её холодной водой, а однажды он настолько осмелел, что попытался пнуть амазонку ногой.

Этот подлый поступок оказался его трагической ошибкой. Реакция девушки была молниеносной. Она схватила негодяя за ногу, подтянула к себе, и её сильные руки сомкнулись у него на горле. Хорошо, этот момент видел один из матросов. Он поднял крик, и вооружённая охрана корбиты с трудом вырвала обеспамятевшего помощника келевста из мёртвой хватки девушки. Оклемавшись, он преисполнился злобой и, схватив копьё, хотел с нею расправиться. Но тут на шум вышел из каюты кормчего Валерий и остановил озверевшего помощника келевста. А когда ему объяснили, как обстояло дело, он приказал негодяя выпороть — в назидание другим. Как тот посмел поднять руку на господское добро?! Никто даже не пытался вступиться за сабинянина: он был чересчур жесток, и матросы терпеть его не могли. К тому же корбита была не наёмным судном, а принадлежала лично Валерию. Перечить хозяину — себе дороже...

По прибытии в порт Сагарис расковали и со всеми предосторожностями проводили на небольшую виллу Валерия. Собственно говоря, это была даже не вилла, а контора, главное здание целого складского комплекса, где хранились товары купца и где он совершал разнообразные торговые сделки. Там ей выделили вполне уютную комнатку и приставили старую служанку, по всем признакам — ведьму. Что и неудивительно — она была самниткой, а самниты в Риме всегда считались связанными с нечистой силой. Наверное, потому, что они не раз бивали хвалёные римские легионы.

Остия поразила девушку своим имперским великолепием. В удобном шестиугольном заливе толпились сотни судов, мощённые камнем широкие улицы, многоэтажные дома, храмы, таверны, рынки, большой театр, обрамленная мраморными портиками площадь Форума и даже некрополь носили на себе отпечаток огромного богатства Рима. Остия располагалась на месте впадения Тибра в Тирренское море. От порта до Рима было рукой подать, поэтому город был многолюдным и шумным. Присутствие вблизи Остии огромных солончаков составляло ценный источник дохода, что было веским поводом для многочисленных распрей среди народов, населявших эти территории ещё до образования Рима. Солеварни работали днём и ночью, и воздух в порту был пропитан запахами древесного дыма и соли.

Остия имела трое ворот: Римские ворота, откуда шла дорога на Рим, Лаурентские ворота — отсюда начинался путь в Лаурентум, и Морские ворота — начало путешествия в Ойкумену. Из Остии начинались морские походы Рима к полисам Великой Греции, разбросанным по Апеннинскому полуострову и Сицилии, из её порта отправлялись корабли в Испанию во главе с Публием Корнелием Сципионом для победоносных сражений против карфагенских войск во второй Пунической войне, отсюда шли торговые суда в Таврику, чтобы привезти оттуда пшеницу и накормить постоянно голодающий римский люд.

Около месяца на Сагарис никто не обращал внимания. За исключением слуг Валерия, которые относились к ней весьма предупредительно. Ей дали хорошую одежду (к сожалению, шаровары, принятые у дев-воительниц, в её гардеробе отсутствовали), чисто отмыли в термах и кормили превосходной едой — будто каждый день был праздник. Иногда её выводили в атрий, чтобы показать каким-то важным господам, но почему Валерий устраивал такие смотрины, ей не говорили.

Она смирилась со своим положением. По крайней мере, внешне. Сагарис хорошо понимала, что из виллы сбежать не удастся, ведь её постоянно охраняли огромные нубийцы, вооружённые до зубов. Да и куда бежать? В Таврику ей точно не попасть, а Италию она не знала. Да и с латинским языком у неё были затруднения, хотя она жадно впитывала новые слова и понятия. Впрочем, в Риме многие говорили на койне, здесь было немало греков, но это вряд ли помогло бы ей в случае бегства.

Конечно, Сагарис не сомневалась, что с двумя верзилами-нубийцами, торчавшими у двери её узилища денно и нощно, она легко справится с помощью подручных средств. Девушка незаметно для повара (спустя какое-то время ей позволили посещать хозяйственные помещения виллы) умыкнула длинный железный вертел, хорошо наточила его остриё, и теперь этот с виду мирный кухонный инструмент вполне мог заменить меч. А в качестве щита она наметила большой бронзовый кувшин с широким туловом, в котором находилась вода для омовения.

Однако Сагарис обладала здравым умом, и после долгих дней и ночей отчаяния, охватившего её после пленения и терзавшего девушки всю дорогу до самой Остии, она будто заледенела и стала размышлять хладнокровно и беспристрастно. Воительница вдруг вспомнила слова предсказательницы Фарны, что Язата к ней по-прежнему благосклонна. А значит, всё то, что с ней происходит — это наказание за нечестивую любовную связь с сыном царицы Томирис и тяжкое испытание, ниспосланное богиней для укрепления её духа.

Валерий только диву давался. Совсем недавно амазонка напоминала грязного зверька, который угодил в капкан, — запаршивевшего, беспомощного, вялого и безразличного к окружающим, а теперь перед ним, гордо выпрямившись, стояла красивая, прилично одетая девушка (правда, более мускулистая, нежели римские матроны) с бездонными чёрными глазами, в которых время от времени посверкивали колючие льдинки.

«А не оставить ли её в качестве наложницы? — подумал смущённый Валерий, но тут же его мысли приняли иной оборот: — О нет! Только не это! Она вполне способна зарезать меня на моём ложе, притом недрогнувшей рукой. М-да... Однако в таком виде амазонка стоит немалых денег».

Тут его торговая натура превозмогла неожиданную страсть, и он начал лихорадочно вспоминать богатых патрициев, которые могут дать за девушку увесистый кошелёк с ауреусами[70]...

Так Сагарис оказалась рабыней Гая Рабирия Постума, одного из богатейших людей империи и большого любителя экзотики. Валерий был ещё тот искуситель, он мастерски обрисовал выгоды столь ценного приобретения, а у кого из его друзей и клиентов есть в услужении настоящая амазонка? И патриций не устоял перед соблазном.

Тем не менее купец честно предупредил Гая Рабирия, что пускать змею в постель не стоит. Впрочем, престарелый патриций уже не горел желанием разделить ложе даже с девственницей (именно так Валерий отрекомендовал Сагарис). Пресыщенному аристократу хватало других наложниц, которых хватало в его многочисленных имениях.

Сагарис, уже будучи собственностью Гая Рабирия Постума, около трёх месяцев оставалась на вилле Валерия. Для неё наняли учителей, которые обучали девушку латыни, арифметическому счёту и правилам ведения хозяйства в большом поместье. Она не понимала, зачем ей нужно вникать в различные сельскохозяйственные тонкости, тем не менее училась прилежно, потому что Валерий пообещал ей награду за успехи в учёбе — прогулки по Остии. Это стало великолепным стимулом для Сагарис, изнывающей в четырёх стенах своей комнаты.

В основном она гуляла в сопровождении солидной матроны, потому что служанка была похожа на огородное пугало и никак не соответствовала статной девушке, на которую засматривались молодые мужчины. Матрона тоже была довольно симпатична и выразительные взгляды мужчин принимала на свой счёт, тем более что Сагарис игнорировала заигрывания и была холодна, как лёд. Её больше интересовали нравы и обычаи римлян (среди волков жить — по-волчьи выть; эту древнюю премудрость Тавас накрепко вбила в голову своей расме, которая большей частью занималась разведкой), а также прекрасная архитектура. Ведь ничего подобного в Таврике не было.

Большей частью Сагарис и матрона прогуливались по главной улице Остии, вымощенной камнем. Она была очень длинной — около двух с половиной тысяч шагов, а её ширина составляла чуть более двадцати локтей. На главной улице находился великолепный театр, у входа в который стояли статуи нимф, а за фасадом располагались шестнадцать лавок. Трибуна, ниши и колонны театра были украшены мрамором, но Сагарис больше интересовали торговые помещения, где продавались всевозможные товары из разных концов Ойкумены.

Этот интерес проснулся в ней неожиданно. Прежде она увлекалась только оружием и лошадьми. Одежда и украшения для неё не представляли особой ценности. Да и деньги девам-воительницам не были особо нужны. Всё необходимое для себя они не покупали, а брали в набегах. Но, глядя на увешанных драгоценностями патрицианок, на их великолепные платья, Сагарис невольно почувствовала себя уязвлённой.

Её приодели в новую белоснежную тунику, с короткими (по локоть) рукавами, которая подчёркивали великолепные формы девушки и оттеняла её степной загар, но окаймлённые красивой вышивкой столы[71] богатых патрицианок с многочисленными складками, длинным шлейфом и поясом, украшенным драгоценностями, конечно же, не шли ни в какое сравнение со скромной одеждой Сагарис.

Конечно, воительница с её быстрыми, резкими движениями, широким разворотом прямых плеч и высокой девичьей грудью, сильно отличалась от величественных и медлительных римских матрон, у которых прекрасной считалась фигура с округлой линией плеч, широкими бёдрами и плоской грудью. Но именно эта непохожесть и привлекала внимание мужчин, тем более что гордый, независимый вид Сагарис никак не ассоциировался с её низким статусом рабыни.

Чего только ни было в лавках на главной улице Остии! Свитки папируса, стеклянные флаконы и кубки, шерстяные и льняные ткани, мирра и ладан, слоновая кость, страусовые перья, различная бронзовая утварь, серебряная посуда (кубки, чаши, вазы), пряности — корица, имбирь и перец, черепаховые панцири, золотой песок, тонкие восточные ткани, в том числе китайский шёлк. Слепили глаза драгоценности и золотые ювелирные изделия невиданной красоты, на прилавках лежали горы разнообразной обуви, в том числе женской, украшенной вышивкой и мелким жемчугом, на специальных подставках высились большие амфоры с дорогими заморскими винами, блистала полированными боками медная посуда, а мраморные статуэтки богов были выполнены настолько мастерски, что с некоторого отдаления они казались живыми.

А какие умопомрачительные запахи издавала разнообразная снедь, которую продавали лоточники, располагавшиеся возле лавок! Горы пирогов, жареная рыба, оливки, разнообразные сыры, колбаски, копчёное и вяленое мясо, пышные хлебцы с пылу с жару... У Сагарис рот наполнялся голодной слюной при виде такого изобилия пищи. Хотя её кормили вполне сносно, однако ей очень хотелось купить пирожок с начинкой, немного горячей требухи, кувшин вина и, присев на скамью в тени деревьев, наслаждаться вкусной едой и видом пёстрой толпы, толкущейся возле прилавков.

Но гордая матрона хоть и располагала средствами, тем не менее на выразительный взгляд своей подопечной (что-либо попросить Сагарис не позволяла гордость) лишь презрительно фыркала и отворачивалась. Ещё чего — уподобиться простолюдинам, которые едят, как свиньи, где ни попадя, и всякую гадость! Требуха! Фи! Зато сопровождавшие их стражи (Гай Рабирий Постум строго следовал совету Валерия — не оставлять амазонку без присмотра) жадно жевали всё, что только успевали схватить по пути.

Вдоль главной улицы стояли инсулы — большие кирпичные дома с мозаичными полами, достигавшие пяти этажей в высоту. В них жили римляне, большей частью весьма состоятельные. Были там и другие дома, в которых одновременно располагались склады, конторы и жилые помещения. Но особенно красивыми были термы, богато украшенные мрамором, мозаикой и скульптурами. Их было не счесть: Термы на Форуме, Митры, Термы Нептуна, Морские и множество других. И почти на каждом шагу встречались таверны, которые никогда не пустовали.

Но наступил день, когда пришлось расстаться с Остией, где жизнь в качестве рабыни не была чересчур обременительна для Сагарис. Она не понимала, для чего нужна учёба — этого ей не удосужились объяснить. Наверное, Валерий хотел преподнести сюрприз своенравной амазонке, которая очень ему понравилась. Он уже начал сожалеть, что продал её Гаю Рабирию. Но что сделано, то сделано, и теперь купец, что называется, кусал локти, с удивлением наблюдая за тем, как хищная степная кошка постепенно превращается в красивую, умную женщину, спокойную и рассудительную, успехи Сагарис в учёбе потрясли даже его, немало повидавшего на своём веку.

Валерий удивился бы ещё больше, узнав, что престарелый учитель, который готовил девушку к должности вилика, восхищенный незаурядными способностями своей подопечной, заставил её изучать трактат «О сельском хозяйстве» Луция Юния Колумеллы[72], состоящий из двенадцати книг. Помимо садоводства, Колумелла в своём трактате давал ценные советы по виноделию, выращиванию оливок, разведению крупного и мелкого скота, птицы и рыбы, по пчеловодству.

Сагарис буквально проглатывала знания, хотя понятия не имела, зачем ей нужно знать, как выращивать плодовые и лесные деревья в питомниках, как их сажать и обрезать. Но благодаря занятиям время в заточении шло быстрее и не столь болезненными были воспоминания о её прошлой жизни, так как мысли Сагарис занимали совсем иные проблемы.

Иногда уставшей девушке к вечеру казалось, что от тех сведений, которыми пичкали её учителя, голова распухла и вот-вот лопнет, как перезрелый плод, но утром она поднималась бодрая и весёлая, как жаворонок, и с охотой выслушивала нудные сентенции учителей, которые на поверку оказывались широко распахнутым окном в новый для неё мир.

Когда Сагарис узнала о своей будущей участи, её удивлению не было предела. Она будет хоть и в качестве рабыни, но управляющей большим поместьем Гая Рабирия Постума! Впервые в её душе проснулась благодарность к Валерию, и на прощальном ужине, который устроил купец, она была с ним мила и разговаривала весьма приязненно, хотя до этого глядела на него исподлобья, а в её пронзительно чёрных глазах искрился лёд.

От этого Валерий ещё больше расстроился: ну зачем, зачем он продал такую драгоценность Гаю Рабирию?! Конечно, он получил вожделенные ауреусы (как за добрый десяток рабов), но что такое деньги по сравнению с возможностью покорить столь незаурядную девушку, которая обладала потрясающей фигурой, была очень симпатичной и чрезвычайно умной? Она стала бы ему не только любовницей, но и прекрасным помощником в его коммерческих делах. В этом купец совершенно не сомневался, слушая отчёты учителей об успехах амазонки.

Когда Остия скрылась за завесой пыли, Сагарис почувствовала, как глаза наполнились слезами. Что ждёт её впереди? Неужели она до конца своих дней будет беспразной рабыней и больше никогда не возьмёт в руки свой топор, не сядет на коня, чтобы птицей полететь по бескрайней степи, полной грудью вдыхая её ароматы? Нет, так не должно быть! Она получит свободу! Как этого добиться Сагарис пока не знала. Но в её душе крепла вера, что это случится. Рано или поздно.

Возница-раб, услышав позади возню, оглянулся, — от волнения Сагарис никак не могла устроиться на жёсткой повозке поудобней, — а затем прикрикнул на мулов, хлёстко щёлкнул кнутом, и они пошли быстрее. Дать ей коня Валерий не разрешил. Мало ли что может взбрести в голову своенравной амазонке.

Гай Рабирий недолго задержался в латифундии. Отдав необходимые распоряжения, он поторопился в Рим. Там назревали события, в которых он поневоле должен был принять участие. Император Нерон Клавдий Цезарь Август Германии, Великий понтифик, наделённый властью трибуна четырнадцать раз, властью императора тринадцать раз, пятикратный консул. Отец отечества, безумствовал.

Поведение Нерона резко изменилось после смерти его многолетнего наставника — Бурра. Император фактически отстранился от управления государством. В Риме воцарились деспотия и произвол. Сенеке[73] было предъявлено обвинение в растрате, и ему пришлось добровольно отстраниться от государственных дел. Нерон приказал казнить свою жену Октавию, а затем начались процессы по оскорблению императорского величия, в результате которых многие римляне лишились головы. Были казнены и старые политические противники императора: Паллант, Рубеллий Плавт, Феликс Сулла. Нерон предавал смерти без меры и разбора кого угодно и за что угодно. В Риме начались гонения на последователей новой религии — христианства. Христу поклонялись в основном рабы и вольноотпущенники, а также представители низших слоёв общества, на защиту которых Нерон встал в первые годы своего правления. Хотя христианство и не было запрещено официально, поклонение новому богу практически лишало всякой защиты государства.

Нерон считал себя превосходным певцом, сочинял пьесы и стихи, наслаждался участием в соревнованиях поэтов, а также спортивных состязаниях на колесницах. Поначалу император музицировал на пирах, но при помощи придворных подхалимов уверовал в свой талант и начал выступать публично. Он участвовал практически во всех поэтических и музыкальных конкурсах, где неизменно одерживал победы. Попробовали бы ему не присудить первое место в состязании...

Началось противостояние Нерона и Сената. Сенаторы помнили, что, получив власть, Нерон обещал им почти такие же привилегии, какие были у них во времена Республики. Однако постепенно император сосредотачивал всё больше и больше рычагов управления государством в своих руках, и к 65 году оказалось, что Сенат вообще не имеет никакой реальной власти.

Это противостояние вылилось в заговор, в результате которого было арестовано более сорока человек, из них девятнадцать принадлежали к сенаторскому сословию. Двадцать человек были казнены или принуждены к самоубийству, в том числе Сенека, Петроний[74], Фенний Руф. И, конечно же, Гай Рабирий Постум не мог оставаться в стороне от назревающих событий. А они принимали грозный оборот.

Гай Юлий Виндекс, наместник Лугдунской Галлии, недовольный политикой Нерона и налогами, накладываемыми на провинции, поднял свои легионы против императора. Подавить восстание поручили Луцию Вергинию Руфу, наместнику Верхней Германии. Виндекс понимал, что самостоятельно не справится с войсками Руфа, поэтому призвал на помощь популярного в войсках Сервия Сульпиция Гальбу, наместника Тарраконской Испании, и предложил ему объявить себя императором.

На таких условиях Гальба поддержал восстание. Легионы, находящиеся в Испании и Галлии, провозгласили его императором, и он двинулся на соединение с Виндексом.

Сенат объявил Гальбу врагом народа, но, несмотря на это, его популярность продолжала расти. В конце концов на сторону Гальбы встал второй префект преторианцев — Гай Нимфидий Сабин, и большая часть гвардии. Нерон покинул Рим и направился в сторону Остии в надежде собрать флот и армию в лояльных ему восточных провинциях.

А тем временем легионы Гальбы продолжали своё движение к Риму...

Эти трагические события в Римской империи ни в коей мере не волновали и не затрагивали Сагарис. У неё была своя «война». Вилик был сама покорность и предупредительность, в отличие от его жены. Коварством и жестокостью Клита мало отличалась от Нерона. Разве что масштабностью своих действий.

Ей, в отличие от Нисея, совсем не улыбалась перспектива расстаться с денежками. Отправившись в свободное плавание по неизведанному морю вольной жизни, можно было легко пойти ко дну, наткнувшись на коварные рифы самостоятельной жизни.

Многие вольноотпущенники, так и не найдя себе места среди свободных людей, спивались, опускаясь на дно общества, и надеялись лишь на дармовой хлеб. Однако это было всего лишь полбеды; Клита, с её цепкостью и знаниями, конечно же, могла выжить в любой обстановке и не только не растерять нажитое, а и приумножить его. Но на свободе ей будет не хватать главного — власти. О, это упоительное чувство вседозволенности! Когда можно карать или миловать любого раба в любой момент и по любому капризу. Когда у Клиты было плохое настроение (а это случалось часто), рабы старались скрыться с её глаз, спрятаться куда подальше, забиться в какую-нибудь щель, чтобы не слышать раскатов громоподобного гласа жены вилика, который ревел, как букцина — сигнальная труба римских легионеров.

Как раз первое столкновение у Сагарис с Клитой и произошло на почве её самоуправства. Девушка достаточно быстро вошла в курс дела — всё-таки наставления учителей и книга Колумеллы оказались хорошим подспорьем в деле управления латифундией. В отличие от своего предшественника и его жены, Сагарис была ровна в обращении с рабами и старалась объяснять их промахи, а не наказывать. Совсем уж ленивых, в особенности хитрецов, она переводила на более тяжёлую работу и спрашивала за её исполнение со всей строгостью. А от зоркого взгляда Сагарис скрыться было невозможно.

Но самое интересное — рабы боялись её не меньше Клиты. Они узнали, кем была Сагарис до того, как стала собственностью Гая Рабирия Постума, и при виде амазонки цепенели, будто она была мифической колдуньей Цирцеей, способной превратить человека в свинью. Её глаза всегда были холодны, она практически никогда не улыбалась, а довольно симпатичное лицо Сагарис напоминало каменную маску, на которой нельзя было найти ни единого человеческого чувства. Она была как ожившая статуя.

Однажды Сагарис, как обычно, ранним утром обходила дальние угодья. И наткнулась на площадку, где стоял столб с перекрестьем. В этом месте ей ещё не приходилось бывать, и она с удивлением воззрилась на человека, который был распят на столбе. Он или спал (хотя как уснёшь в таком положении?), или находился без сознания. По крайней мере, голова распятого раба была склонена, а его глаза закрыты.

Похоже, он висел на столбе целую ночь, потому что его полуобнажённое тело распухло от укусов кровососущих насекомых.

Сагарис достала нож, обрезала верёвки, которыми раб был привязан к перекладине, и, бережно подхватив бесчувственное тело, уложила его на траву. Затем она влила ему в рот из своей фляжки немного вина, и раб открыл мутные глаза. Он смотрел на Сагарис с таким видом, будто уже попал в Аид, а девушка — сама Персефона, жена владыки подземного царства.

— Кто ты? — спросила Сагарис.

— Галл... — глухо ответил раб, справившись с волнением.

— Я спрашиваю, как тебя зовут!

— Так и зовут... А вообще-то я Бренн.

— Кто тебя распял?

— Клита... Эта злобная сука! — невольно вырвалось у Бренна, который под влиянием вина постепенно возвращался к жизни.

— За что?

Бренн замялся. Сагарис ждала, глядя на него с непроницаемым видом. Конечно же, раб знал, кто она. И понимал, что от его ответа зависит многое.

Наконец он тяжело вздохнул, собравшись с силами, и ответил:

— Она хотела затащить меня в постель...

— И ты отказался?! — удивилась Сагарис.

При всём том Клита была довольно-таки аппетитная бабёнка. Нисей был гораздо старше неё, и, похоже, жена вилика пользовалась положением жены управляющего латифундией не только для удовлетворения садистских наклонностей, но и для того, чтобы ублажать свою плоть.

— Да! — с вызовом ответил Галл. — Лучше переспать с гадюкой, чем с этой сумасшедшей бабой!

— О как! — Сагарис покачала головой. — Ты сильно рисковал...

— Да уж... — буркнул Бренн. — Ночка у меня выдалась не из лёгких... Но лучше издохнуть, чем очутиться в её объятиях! Мерзкая тварь!

Сагарис присмотрелась к нему повнимательней. Бренн был молод — не более двадцати пяти лет, симпатичен, хотя черты его лица были несколько грубоваты, прекрасно сложен, а шрамы на теле галла говорили о том, что он бывалый воин и попал в плен в бою.

— Ладно, поднимайся, — сказала Сагарис. — Идти сможешь?

— Смогу... — буркнул Бренн и неожиданно быстрым и лёгким движением оказался на ногах.

— Иди и отдохни, — приказала Сагарис. — Но прежде зайди на поварню, пусть тебя хорошо накормят. Скажешь, что я приказала.

— Спасибо, госпожа... — Галл поклонился девушке. — Ты спасла мне жизнь, и я этого никогда не забуду.

— Посмотрим... — небрежно бросила амазонка, и Бренн неторопливо пошагал в сторону виллы.

Он ходил легко и неслышно, как большой кот, и Сагарис невольно залюбовалась его движениями. Галл ощутил её взгляд затылком, обернулся, и широкая улыбка осветила тёмное лицо раба.

Лик Сагарис остался холодным и бесстрастным...

В тот же день у неё состоялся первый неприятный разговор с Клитой. Бывший вилик и его жена по-прежнему жили в своём домике и, как прежде, исполняли массу разных обязанностей. Сагарис им не мешала, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что супружеской чете известны такие тонкости в управлении большим хозяйством, о которых не знали ни её учителя, ни сам великий Колумелла, хотя он и написал много умных книг.

Однако случай с Галлом возмутил девушку до глубины души.

— С каких это пор ты присвоила себе мои права? — резко спросила Сагарис, когда они остались с Клитой наедине.

— О чём ты? — деланно удивилась Клита.

Она уже знала, что Сагарис освободила Бренна от наказания и что тот в данный момент сидит на поварне и уписывает за обе щеки сытный завтрак — повар-раб проникся сочувствием к Галлу и подал ему полную миску бараньих мослов с остатками мяса.

— По какой причине был наказан Галл? — Сагарис хищно прищурилась. — И хватит юлить!

— Он был... м-м... слишком непочтителен со мной.

Тупо соврать Клита побоялась.

— Ещё немного — и со столба сняли бы его труп, — сказала Сагарис. — За здоровье и благополучие рабов отвечаю я, а не ты. Как я должна была докладывать нашему господину, случись непоправимое? Что у жены бывшего вилика случилась течка и она начала безумствовать? Этот раб стоит немалых денег, между прочим.

Клита молчала. Она чувствовала себя униженной и оскорблённой. Ей хотелось по старой привычке начать ругаться, притом самыми плохими словами, но холодный жёсткий взгляд амазонки подействовал на неё, как ушат ледяной воды. Она перевела взгляд на пояс Сагарис, где висел нож, зябко повела плечами — с этой девой-воительницей шутки плохи: свирепая амазонка может пустить в ход оружие не задумываясь. Клита потупилась и до крови прикусила нижнюю губу. «Ну ничего, мы ещё посмотрим, чья возьмёт!» — мстительно подумала она.

— Никогда больше без моего ведома не наказывай рабов! — жёстко отчеканила Сагарис. — Иначе, клянусь Язатой, я распну тебя на том же столбе, где был распят Бренн. Убирайся вон!

Испуганная Клита едва не вышибла дверь, с немыслимой для неё прытью покидая помещение. Сагарис невольно улыбнулась. Впервые за время, что она провела в имении Гая Рабирия, девушка почувствовала себя хозяйкой положения.

Рабы господина относились к ней по-разному. Большинство по старой привычке униженно подгибали плечи и со страхом ожидали какого-нибудь наказания. Но были и такие, которые вели себя дерзко, вызывающе.

Особенно отличался скверным нравом молодой раб-фракиец. Это был могучий детина, которого посылали на самые тяжёлые работы. Исполнял он их нехотя, зачастую и вовсе бездельничал. Дни стояли жаркие, и фракиец, расположившись в тени, преспокойно наслаждался ничегонеделанием. Зато на поварне, когда приходила пора обеда, он нагло требовал себе самые лучшие куски и похлёбку пожирней.

Сагарис долго терпела его выходки, но однажды она не выдержала. Наткнувшись среди дня на безмятежно почивающего раба (его звали Дажбор) в холодке под оливами, рассвирепевшая амазонка схватила палку и так отколотила фракийца, что тот три дня отлёживался под присмотром Клиты, которая смыслила в знахарских делах.

В ярости он пытался сопротивляться, надеясь на свою физическую силу, но Сагарис не дала ему ни малейшей возможности приблизиться к ней. Она жалила его, словно оса, — попадая по самим больным местам.

Наблюдавшие эту картину рабы быстро разнесли весть, что с новым виликом лучше не связываться, и с той поры отношение к ней стало вежливо-предупредительным. И самые ленивые старались исполнять свои обязанности с прилежанием. Тем более что Сагарис быстро разобралась с питанием рабов и поняла, почему еда у них такая скудная и откровенно скверная.

Оказалось, что часть самых ценных продуктов изымала Клита и они оказывались на близлежащем рынке. Сагарис запретила и ей, и вилику даже появляться на кухне, сменила поваров, и с той поры рабы стали питаться вполне сносно. Конечно же, они поняли, почему их стали хорошо кормить, и преисполнились благодарностью к новому вилику. Впрочем, Сагарис не заблуждалась на этот счёт: раб никогда не будет любить своего хозяина. Поэтому по-прежнему была с рабами строгой и бесстрастной.

Что касается Дажбора, то после выздоровления он проникся к Сагарис большим уважением. Фракиец ждал, что новый вилик прикажет его распять, — ведь он осмелился сопротивляться наказанию — но амазонка вела себя так, словно между ними ничего не было. Мало того, изрядно побитого фракийца, пока его пользовала Клита, кормили как на убой.

Неумолимый закон делал положение рабов в Риме невыносимым. Раб был не человеком, а вещью, с которой её хозяин мог обращаться по своему усмотрению. Лишь немногие хозяева считали себя обязанными заботиться о старых и больных рабах. Раба всегда могли выпороть или распять. Тем не менее в латифундии Гая Рабирия Постума к рабам относились достаточно бережливо. Прожжённый делец не считал разумным калечить рабов, а тем более — лишать их жизни. Ведь они стоили денег, иногда немалых. Чего нельзя было сказать о соседней латифундии. Её хозяин славился исключительной жестокостью по отношению к рабам. Его жена не отставала от него в наказании рабов, подвергая их всяческим издевательствам.

Владелец латифундии был человек необразованный и незнатный, и обладание огромным богатством сделало его надменным и жестоким. Он покупал много рабов и зверски обращался с ними: клеймил тех, кто родились свободными, но попали в плен и были порабощены, некоторых заковывал и держал в темницах, других посылал пасти скот, не давая им ни нормальной пищи, ни необходимой одежды. Ни дня не проходило без того, чтобы он не наказывал кого-нибудь из рабов без причины.

Рабы Гая Рабирия хорошо знали, что творится у соседей, и благодарили своих богов за то, что они послали им такого хозяина, а ещё больше — вилика. Даже старый вилик и его супруга старались не калечить рабов во время наказания, а что касается Сагарис, то при ней рабы и вовсе зажили вольготно. Она требовала лишь одного — безоговорочного исполнения её указаний.

Сагарис позволила рабам собираться по вечерам на обширной площадке у виллы, где они пели песни, танцевали и веселились как могли. Когда наступали официальные римские праздники, она выставляла им бочку вина и хорошее угощение, за что рабы преисполнились благодарностью к новому вилику. Конечно, Гай Рабирий не одобрял такое мотовство и строго спросил бы с девушки за это, но она оплачивала вино из своих личных сбережений.

Дела в латифундии пошли настолько хорошо, что Гай Рабирий диву давался. Понятно, что Клита ему доложила о вольностях нового вилика, но он проверил приходную книгу и, убедившись, что за вино уплачено сполна, лишь милостиво предостерёг Сагарис от попустительства.

— Любой, кому в жизни выпал жребий подчинённого положения, — назидательно сказал Гай Рабирий, — спокойно уступает право на славу и величие своему господину. Но если тот обращается с ним не как с человеческим существом, он становится врагом своего жестокого хозяина. Ты верно поступаешь. Тем не менее у всякой благотворительности есть пределы. Переступив их, можно наделать много бед. Рабы быстро забывают доброту. И твою заботу о них они могут посчитать твоей слабостью. Сагарис не возражала. Она вообще вела себя достаточно замкнуто, и никто не мог знать, какие мысли роятся у неё в голове. А они были только о свободе.

По ночам ей часто снился один и тот же сон — что она мчится по степи на своём Атаре, впереди сияет восходящее солнце, которое серебрит высокий ковыль, а справа и слева от неё цепью скачет расма во главе с Тавас. Теперь Сагарис готова была полюбить свою предводительницу и простить Тавас все её жестокие выходки.

Этот сон настолько запал ей в душу, что девушка решила возобновить тренировки с оружием. Конечно, о настоящем мече можно было только мечтать, и она выстрогала деревянный. Что касается её любимого оружия — топора, то с этим дело обстояло проще. Она заказала его кузнецу латифундии.

Правда, он немного удивился, для чего вилику понадобился небольшой топорик, ведь в хозяйстве применялись лишь массивные колуны, чтобы заготавливать дрова. Но объясняться с рабом Сагарис не намеревалась, и он в точности исполнил все её пожелания. Более длинную, чем обычно, рукоять для топора, сделал столяр. Девушка тщательно отшлифовала и отполировала деревяшку, а затем на её конце сделала ремённую петлю — чтобы импровизированное оружие не потерять в схватке. Впрочем, в ближайшем обозримом будущем сразиться с врагами ей вряд ли придётся. Так полагала Сагарис...

Место для тренировок она нашла быстро. Оно находилось в оливковом саду, в самом его отдалённом конце. Сюда не забредали даже рабы, которые ухаживали за деревьями. Небольшая поляна была окружена густым кустарником, а посреди неё стояла одинокая столетняя олива.

Она уже почти не давала плодов, её ствол начал усыхать, и Сагарис укутала его толстыми соломенными матами, чтобы окончательно не погубить ценное дерево. Обычно старые оливы спиливали и отдавали столярам-краснодеревщикам, которые изготавливали из них великолепную мебель. Гай Рабирий был очень рачительным хозяином: он полагал, что денег много не бывает и что в латифундии всё должно приносить прибыль.

Вскоре Сагарис убедилась, что она по-прежнему владеет топором в совершенстве. Конечно, неплохо бы сразиться с опытным воином, ведь никакие тренировки с манекеном не могут дать того ценного опыта, который нарабатывается в схватках равных по силе противников. А лучше, если вообще против тебя выходит настоящий мастер.

Но приходилось довольствоваться боем с «тенью» — воображаемым соперником — и совершенствовать своё умение в метании топора. Это был конёк Тавас. Она могла поразить врага топором на расстоянии в двести шагов. Бросок Тавас был настолько мощным и молниеносным, что уклониться от разящего удара могли очень немногие. У Сагарис с метанием топора дело обстояло похуже, и теперь она буквально с остервенением сражалась с оливой, отходя от неё всё дальше и дальше.

К окончанию тренировки у неё начинали болеть все мышцы, однако девушка не обращала внимания на такие мелочи. Всё это было ей хорошо знакомо. Девы-воительницы были жестоки в обучении детей, не давая им расслабляться ни на миг. Они гоняли их до седьмого пота, поэтому боль в мышцах была постоянным спутником всех девушек-подростков до тех пор, пока их не принимали в расму.

С топором вопрос был практически решён, и Сагарис наконец принялась за меч. Ей было противно держать в руках деревяшку, будто она снова стала маленькой девочкой, но иного выхода даже не предвиделось, потому как без ежедневных тренировок (и амазонка это хорошо знала) утрачивался навык владения оружием.

Первое время она казалась себе настолько неуклюжей, что едва не плакала от злости. Меч-деревяшка был чужим, непослушным и всё время норовил выскользнуть из рук. Прикусив губу до крови, Сагарис в диком исступлении рубила маты, взлохмачивая солому, при этом стараясь вспомнить приёмы мечевого боя, которые переняла у своих наставниц. Это не всегда получалось как должно, и рассвирепевшая девушка снова и снова повторяла позиции, доводя себя до изнеможения.

В один из таких моментов ей показалось, что в зарослях кто-то таится. Это могло быть опасно. Бывали случаи, когда из соседней латифундии сбегали рабы, которые не выдерживали издевательств хозяев. В поисках пропитания они не останавливались ни перед чем. Их жестокость была поразительной, хотя в какой-то мере понятной. Ведь побег мог стоить им головы. А то и чего похуже — страшных пыток и распятия на перекладине.

Топор мигом оказался в руках Сагарис, и она бесстрашно раздвинула ветки кустарника в той стороне, откуда исходила опасность. Её удивлению не было пределов — там находился Бренн! Он выпрямился во весь свой немалый рост и сказал, виновато опустив голову:

— Прости, госпожа... Я оказался здесь случайно.

— Случайно? — Сагарис разозлилась. — По-моему, сегодня твоё место работы на конюшне!

— Да. Но так вышло...

Сагарис посмотрела на него долгим взглядом и только теперь заметила, что Галл сильно взволнован и смотрит на неё каким-то странным взглядом. Что с ним?

Бренн был лишь в одной набедренной повязке, и бурное дыхание распирало его мощную мускулистую грудь. Он был красив той мужской красотой, которая нравится девушкам. Его несколько грубоватое лицо, освещённое заходящим солнцем, буквально светилось, а в зелёных глазах таилась страсть. Уж это Сагарис сразу поняла, вспомнив Аму, сына Томирис.

— Ты достоин наказания! — сказала она резко.

— Да. Я согласен, — ответил Бренн. — Но позволь сказать тебе, что так орудовать мечом нельзя. В бою любой опытный воин сразит тебя довольно быстро.

— Хочешь сказать, что ты что-то смыслишь в мечевом бое? — заинтересованно спросила Сагарис, злость которой почему-то мигом улетучилась.

— Да. Я мастер боя на мечах, — гордо выпрямившись, ответил Галл.

— Надо же... — Сагарис скептически ухмыльнулась. — Никогда бы не подумала.

— Уж поверь мне, госпожа.

— Что ж, посмотрим, на что ты гож, — решительно сказала девушка.

Она выбрала подходящее деревце, срубила его, очистила от веток и придала импровизированному мечу нужный размер.

— Держи... — Она вручила палку Бренну. — И покажи, какой ты мастер мечевого боя.

Бренн скупо улыбнулся и встал в позицию. Сагарис напала на него молниеносно. Но все её попытки достать Галла своим «мечом» оказались напрасными. Он легко, даже играясь, отводил её удары, но при этом не делал попыток ответить.

— Нападай! — наконец крикнула разъярённая Сагарис.

— Госпожа, это может быть больно. А на вас нет никаких доспехов.

— Бей, кому говорю!

— Ну, как прикажешь...

Сагарис не успела опомниться, как получила весьма болезненный удар по рёбрам. Она даже задохнулась от боли, хотя сразу поняла, что Бренн бил вполсилы. Девушка рассвирепела не на шутку. Она накинулась на Галла, словно фурия, и даже смогла несколько раз достать его своей деревяшкой, но Бренна это только позабавило. Он широко улыбнулся — и неожиданно очутился позади Сагарис, а его импровизированный меч оказался у горла девушки.

— Всё, госпожа, ты уже мертва, — сказал Бренн и нехотя выпустил её из своих объятий.

— Как это у тебя получилось?! — удивлённо спросила Сагарис.

— Ничего сложного. Главное — работа ног. А они у тебя иногда заплетаются. И потом, атака с нижней позиции, на которую ты уповаешь, редко приносит победу в бою с римлянами. Они закрыты большими щитами, которые мечом не пробить. Наконец легионеры в основном наносят колющие удары своими гладиусами, и как раз этот момент нужно использовать, чтобы ударить с верхней позиции в незащищённую шею.

— Хорошо! — решительно сказала Сагарис. — Отныне ты будешь работать вместе с садовниками в оливковой роще... по моему отдельному заданию.

— Хочешь сказать?..

— Да! После обеда, когда я освобожусь, будешь приходить сюда и учить меня мечевому бою. Только выстругай себе деревянный меч (так, чтобы никто не видел!) и не вздумай болтать лишнего. Иначе я отрежу тебе язык!

— Понял, госпожа. — Лицо Бренна осветила торжествующая улыбка. — Можешь не сомневаться, я буду нем, как рыба.

— И смотри не попадись на глаза Клите!

— Я бы эту паршивую суку задавил где-нибудь в тёмном углу! — пробормотал Галл.

— Но-но! Не вздумай. Иначе лишишься головы прежде времени.

— Слушаю и повинуюсь...

Бренн ушёл, а Сагарис некоторое время пыталась унять сильное волнение. Она вдруг поняла, что Галл ей отнюдь не безразличен.

В латифундию неожиданно прибыли сам хозяин Гай Рабирий Постум и негоциант Валерий Плавтий Сильван Страбон. С некоторых пор они сильно сдружились и часто вели совместные торговые дела. День выдался жарким, и они расположились в искусственной пещере, созданной каким-то безвестным гением архитектуры.

Пещера была сложена из огромных мраморных глыб, местами шлифованных и полированных, что создавало неповторимый эффект. Пещеру увивал плющ, а по задней стене струилась вода, местами превращаясь в крохотные водопады. Источник воды находился в большом пруду, выкопанном трудами многих рабов. Он наполнялся в осенне-зимний период, когда шли проливные дожди. Воду из пруда расходовали экономно и в пещеру пускали лишь тогда, когда хозяин изъявлял желание отдохнуть от жары, обычно в компании друзей или клиентов. Влажная прохлада, неумолчное журчание водяных струй и прекрасный вид на долину, особенно во время цветения деревьев или когда созревали плоды, навевали приятные мысли и способствовали пищеварению. Что было отнюдь немаловажно, так как Гай Рабирий был далеко не молод и обильные застолья уже не так радовали его, как прежде.

— Как твой новый вилик? — осторожно поинтересовался Валерий, когда они покончили с закусками — свежими устрицами — и принялись за мульс.

— Выше всяких похвал! — воскликнул Гай Рабирий. — Амазонка блестяще справляется со своими обязанностями. У меня нет к ней никаких претензий.

«Не ожидал»... — мысленно удивился Валерий.

Он хорошо знал строптивый характер Сагарис и предполагал, что она может принести немало неприятностей своему новому хозяину. Это была, конечно, уже не его проблема, но Валерий хотел, чтобы Гай Рабирий не сетовал на то, что он всучил ему не покорную во всех отношениях рабыню, а дикую степную кошку, готовую пустить кровь, не задумываясь.

Негоциант не раз наблюдал хищный блеск в глазах девушки и старался быть с ней весьма любезным. То, как она расправилась с лучшими воинами из фракийской спиры, говорило о многом. А ещё у него постоянно стоял_перед глазами её поединок с нубийцем.

Но, кроме опасения, Валерий вдруг начал испытывать к девушке другое чувство. В ней было что-то привлекательное, какая-то неотразимая женская сила, которая буквально рвалась наружу. Сагарис была совсем не похожа на его наложниц-рабынь, а свою любимую жену Валерий уже и не помнил — она умерла при родах.

С какого-то времени его начало тянуть на виллу Гая Рабирия со страшной силой, хотя он не признавался в этом даже самому себе. Валерий старался использовать любой удобный момент, чтобы погостить у своего нового компаньона. Гаю Рабирию нравилось общение с острым на язык Валерием, и он с удовольствием скрашивал своё пребывание в родных пенатах в его компании.

Иногда выразительные взгляды, которые Валерий бросал на Сагарис, вызывали её ответную реакцию, хотя обычно она была холодна и бесстрастна. В такие моменты глаза амазонки теплели, и в них появлялось нечто такое, от чего у Валерия замирало сердце.

Знал бы он, что девушка испытывает к нему всего лишь благодарность. Ведь, попади она к другому римлянину, её судьба могла быть и вовсе незавидной. А так она стала виликом, почти свободным человеком, к тому же Гай Рабирий после испытательного срока начал доверять ей гораздо больше, нежели Нисею.

— Боюсь, что я продешевил, — через силу рассмеявшись, сказал Валерий.

— Несомненно, — подтвердил Гай Рабирий. — Ей просто цены нет. Рабы слушаются её, как родную мать. Благодаря Сагарис латифундия получает большие прибыли. Это меня радует.

— Отлично... — Валерий немного помедлил и решил сменить тему разговора, в этот момент он горько посетовал на свою глупость и недальновидность — зачем он продал амазонку Гаю Рабирию. — Мне хотелось бы узнать обстоятельства смерти Нерона. Ты вращаешься в высшем свете и тебе должны быть известны все подробности. Надеюсь, это не государственный секрет?

— Ни в коей мере! — воскликнул Гай Рабирий. — Этот сумасброд погубил тьму выдающихся личностей. И сам подох, как пёс. Поэтому граждане Рима должны накрепко усвоить, что даже император, погрязший в грехах и гордыне, будет обязательно наказан.

— Мне известно лишь то, что Гай Софоний Тигеллин и преторианцы[75] присягнули Гальбе...

Гай Рабирий презрительно поморщился.

— Нерон сделал Тигеллина префектом претория вопреки мнению большинства, — сказал Гай Рабирий. — Как можно было доверить столь высокий пост грязному греку?! Во время правления Калигулы он был изгнан из Рима за развратную связь с сёстрами императора, Агриппой и Юлией. Вернувшись в Рим, он стал играть на пороках Нерона и своими интригами погубил массу людей. Смерть Петрония тоже на его совести. Да и в поджоге Рима подозревают Тигеллина. Ему простили дружбу с Нероном лишь потому, что за этого сукиного сына вступилась дочь Гальбы. Он осыпал её богатыми дарами, а какая женщина устоит перед блеском золота?

— Я хорошо знаю Тигеллина, — мрачно молвил Валерий. — Несколько лет назад благодаря ему я оказался на мели. Казна не полностью расплатилась со мной за зерно, которое я доставил из Таврики. По моим сведениям, остальные деньги оказались в сундуках Тигеллина. Он не только развратник и подлый убийца, но ещё и гнусный вор, мздоимец!

— Когда второй префект Гай Нимфидий Сабин встал на сторону Гальбы, Нерон вернулся в Рим, в свой дворец на Палатине. Охрана разбежалась, и он провёл во дворце вечер в одиночестве. Затем лёг спать, а проснувшись около полуночи, отправил приглашение во дворец всем, кто обычно участвовал с ним в оргиях. Но никто не откликнулся. Один из дворцовых прислужников рассказывал, что во дворце остались только рабы. Бежать им было просто некуда, да и опасно. Тогда Нерон, этот неисправимый позёр, начал искать легионера или гладиатора, чтобы опытный убийца заколол его мечом как можно безболезненней. Увы, даже для этого богоугодного дела никого не нашлось. Тогда Нерон вскричал: «У меня нет ни друзей, ни врагов!» — и бросился к Тибру. Он решил утопиться, но у него не хватило силы воли покончить с собой...

— Трусость — мать жестокости. Чудовищная, бесчеловечная жестокость в Нероне прекрасно сочеталась с женской чувствительностью. У него легко было вызвать слёзы, и он мог плакать по пустякам. Александр[76], тиран города Феры, не мог спокойно сидеть в театре и смотреть трагедию из опасения, как бы его сограждане не услышали его вздохов по поводу страданий Гекубы или Андромахи в то время, как сам он, не зная жалости, казнил ежедневно множество людей. — Валерий не преминул блеснуть своей начитанностью. — По-моему, таких людей, как Александр и Нерон, заставляет бросаться из одной крайности в другую душевная слабость.

— Возможно, — согласился Гай Рабирий. — Ноя продолжу. Вернувшись во дворец, Нерон нашёл там своего вольноотпущенника, весьма неглупого грека, который посоветовал императору отправиться на загородную виллу неподалёку от Рима — от греха подальше. В сопровождении четверых преданных слуг Нерон добрался туда и, понимая, что вся эта история добром для него не закончится, приказал выкопать ему могилу в саду. Он лично выбрал для неё место, в самом живописном уголке. Вскоре прибыл курьер, сообщивший, что Сенат объявил Нерона врагом народа и намеревается предать его публичной казни. Нерон приготовился к самоубийству, но воли для этого ему вновь не хватило, и он стал упрашивать одного из слуг заколоть его кинжалом. Однако испуганный раб не осмелился поднять руку на господина.

— Да-а... — мечтательно протянул Валерий. — Многие из высокородных полжизни отдали бы за возможность зарезать этого порфироносного негодяя. Как иногда важно — оказаться в нужное время в нужном месте!

— Слова сожаления по этому поводу мне уже довелось услышать из уст весьма уважаемых патрициев... Так вот, спустя некоторое время император услышал стук копыт. Поняв, что едут его арестовывать, Нерон собрался с силами, произнёс строфу из «Илиады» (и здесь он не удержался от театральных фокусов!): «Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает» — и с помощью своего секретаря Эпафродита перерезал себе горло. При этом он выспренно изрёк: «Какой великий артист погибает!» Когда всадники въехали на виллу, тот был ещё жив. Один из прибывших попытался остановить кровотечение, однако Нерон всё же умер. Его последними словами были: «Вот она — верность».

— Нерон всегда хотел остаться в истории. Не тушкой, так чучелом.

Гай Рабирий рассмеялся.

— Именно так, — сказал он и отхлебнул изрядный глоток мульса из золотого кубка, чтобы промочить горло. — Дозволение на погребение тела императора было дано Икелом, вольноотпущенником и клиентом Гальбы. Но никто не хотел заниматься похоронами Нерона. Узнав об этом, его бывшая возлюбленная Акта, а также кормилицы Эклога и Александрия завернули останки императора в белые одежды и предали огню. Прах его поместили в родовой усыпальнице Домициев на Садовом холме.

— Боги отправят Нерона в самый дальний конец Аида!

— Об этом никому знать не дано. У богов свои резоны. Но эпоха этого жестокосердного глупца и фигляра канула в Лету. Надеюсь, что Сервий Сульпиций Гальба окажется достойным императорских полномочий. Сенат уже утвердил его на правление.

— Гальба принадлежит к старой республиканской аристократии. Опыта ему не занимать. При Тиберии он был легатом и консулом Аквитании, при Калигуле — легатом Верхней Германии, при Клавдии участвовал в завоевании Британии...

— Поживём — увидим, — философски сказал Гай Рабирий и сменил тему разговора — повёл речь о совместных торговых делах.

Тем временем Сагарис пребывала в странном волнении. Несмотря на то, что у Гая Рабирия не было к ней никаких претензий, она металась по территории виллы, как волчица, которая потеряла своих волчат. Девушка замечала взгляды Валерия, они были ей приятны, мало того, Сагарис понимала, что они таят в себе, и от этого ей становилось немного не по себе. Но не более того — её сердце было занято другим. Да и на что могла рассчитывать рабыня в семье богатого негоцианта? Разве что Валерий мог дать ей свободу. А быть наложницей Сагарис не желала. Тем более что на вилле Гая Рабирия она и так была более-менее свободна; мало того, господин в разговорах уже намекал отметить её успешные труды в качестве вилика актом милосердия.

Хитрый богач хорошо знал, что от вольноотпущенников толку гораздо больше, нежели от бесправных рабов. Но возвратиться домой он, конечно же, ей не разрешил бы. Сагарис обошлась ему слишком дорого, почти как учитель-грек; греческие педотрибы в Риме всегда были в цене. А Гай Рабирий умел считать деньги...

Какое-то время Сагарис стояла, отрешённо глядя на рабов, проявляющих огромное рвение к работе (хозяин приехал!), а затем вдруг приняла решение и быстрым шагом отправилась к заветному уголку в дальнем конце сада. Бренн в это время был занят другими делами, поэтому встреча с ним исключалась. Но ей хотелось побыть наедине со своими мыслями, тем более что она уже отчиталась перед Гаем Рабирием о текущих делах в латифундии и до конца дня вряд ли ему понадобится. К тому же хозяин собирался переночевать на вилле, а значит, его посиделки с Валерием будут длиться до позднего вечера.

Занятия с Галлом дали ей очень многое. Теперь она владела мечом вполне сносно, и они сражались почти на равных. Конечно, будь у них в руках не деревяшки, а настоящее оружие, неизвестно, чем обернулись бы её смелые выпады. Одно дело — знать, что в худшем случае ты просто получишь болезненный удар по рёбрам, а совсем иное — ощутить в своём теле острую сталь. Сагарис была слишком опытным воином, чтобы не понимать этой разницы.

Мысли о Бренне в последнее время не покидали её. Когда они тренировались, Галл буквально пожирал девушку глазами. Однако вольностей себе он не позволял. Сагарис была с ним по-прежнему строга и умело держала дистанцию. И только по ночам, когда она укладывалась на своё ложе, в её тело вступала странная истома и просыпалось неистовое желание. Ей до душевной боли хотелось позвать Галла, чтобы очутиться в его объятиях, но холодный рассудок превозмогал этот порыв, и Сагарис, до скрежета стиснув зубы, мысленно повторяла: «Нельзя! Нельзя опуститься до уровня Клиты! Терпи!»

И она терпела...

Очутившись возле оливкового дерева, Сагарис достала топор из тайника и с остервенением принялась рубить и так изрядно взлохмаченные соломенные маты, которые окутывали древесный ствол. В этот момент девушка в очередной раз прокручивала в памяти свой последний бой с фракийцами, и ею начинало овладевать неистовство. Как она могла так глупо оказаться в петле аркана?! Ведь девы-воительницы мастерски владели арканами, мало того, их с детства учили освобождаться от этого бесхитростного, но весьма грозного оружия степных наездников. А она попалась, словно глупая птичка в силки...

Неожиданно Сагарис резко остановила свои упражнения. Она услышала какой-то подозрительный шум, доносившийся со стороны дороги, которая вела в соседнюю латифундию. Многочисленные людские голоса сначала звучали тихо, но затем раздались крики и, как ей почудилось, звуки сражения. Сагарис прислушалась.

И впрямь, неподалёку от виллы Гая Рабирия шёл настоящий бой. Теперь уже она ясно различала звон оружия и стоны раненых. Гай Рабирий всегда приезжал на свою виллу в сопровождении небольшого отряда телохранителей, и, похоже, они вели с кем-то бой. Но с кем?

Прихватив топор, Сагарис помчалась к вилле. То, что она увидела, поразило её до глубины души. У ворот латифундии, которые защищали телохранители хозяина, собралась огромная толпа рабов. И все они были чужаками.

Присмотревшись, девушка узнала одного из нападавших. Это был детина огромного роста, с лицом, сплошь покрытым шрамами. Сагарис знала, что он работает на соседней латифундии и находится в дружеских отношениях с Бренном. Похоже, рабы восстали!

Телохранители Гая Рабирия сражались отчаянно, однако слишком большим был численный перевес. К тому же рабы захватили оружие, и многие из них владели им неплохо. Вскоре кучка телохранителей растаяла, и восставшие с дикими воплями ринулись на территорию виллы. Таившаяся в зарослях Сагарис размышляла недолго. Валерий! Рабы убьют его! Что касается Гая Рабирия, то он был ей безразличен, хотя она и испытывала к нему некую привязанность, ведь хозяин всегда относился к ней по-доброму. Но Валерий — это совсем другое дело. Только благодаря Валерию она не влачила жизнь бесправной рабыни, с которой хозяин мог сделать всё, что ему заблагорассудится.

Приняв решение, Сагарис побежала к гроту, где пировали Валерий и Гай Рабирий. Грот находился в некотором отдалении от виллы, поэтому они не слышали шума сражения. Завидев Сагарис, Валерий от удивления икнул. Он уже изрядно нагрузился вином, тем не менее сразу сообразил, что случилось нечто серьёзное. Что касается Гая Рабирия, то он немного струхнул, увидев разгорячённое бегом лицо амазонки. К тому же она держала в руках топор.

— Уходите! — вскричала Сагарис. — Немедленно уходите!

— Чт-то... что случилось?! — заплетающимся языком спросил Гай Рабирий.

Виллу захватили восставшие рабы из соседней латифундии!

Гай Рабирий помертвел. Ему уже доводилось бывать в подобной передряге, поэтому он прекрасно понимал, чем грозит ему и Валерию встреча с разъярёнными рабами.

— К-куда уходить? — Гай Рабирий попытался встать, однако ноги его не держали, и он рухнул на свой дифр[77].

— Помоги ему! — приказала Сагарис Валерию, и тот безропотно повиновался. — Идите за мной!

Она нырнула в заросли орешника, а Валерий, пребывая в большом сомнении, — кто знает, что на уме у амазонки? — потащил за собой Гая Рабирия, который с трудом переставлял непослушные ноги. Вскоре они оказались возле летнего выгона, где обычно паслись рабочие лошади, большей частью старые клячи, которых держали только из жалости.

Поймав двух одров, Сагарис быстро смастерила недоуздки, помогла Гаю Рабирию забраться на одного из них (Валерий, уже полностью освободившийся от винных паров и приобретший необходимую живость, буквально взлетел на второго) и хлестнула клячу лозиной. Конь с укоризной глянул на неё (за что?! — вопрошали его большие выпуклые глаза) — и потрусил вниз, в долину. Острый, как топор, хребет одра больно впивался в ягодицы патриция, но что такое временные неудобства по сравнению со спасением от неминуемой смерти?

— Благодарю! — проникновенно сказал Валерий, заглядывая в глаза Сагарис. — От всей души благодарю! Я твой должник!

С этими словами он стегнул коня веткой, и одр потрусил вслед за Гаем Рабирием, кляча которого оказалась неожиданно резвой.

Подождав, пока Валерий и хозяин скроются с глаз, немного успокоенная, Сагарис начала усиленно размышлять. Ей-то что делать? Может, последовать за Валерием?

Она с сомнение посмотрела на оставшуюся лошадь и лишь тяжело вздохнула. Изрядно уморённая работой старая коняга и так едва держалась на ногах, поэтому любой груз для неё будет неподъёмным. Но и возвращаться на виллу у Сагарис не было никакого желания. Она хорошо знала, чем заканчиваются восстания рабов в Риме. К тому же для побега, мысль о котором никогда не покидала девушку, восставшие рабы только помехой. За ними обязательно будет погоня.

Её размышления прервал шум за спиной. Она резко обернулась и увидела толпу мужчин разбойной наружности. Судя по обветшалой одежде и разнообразному вооружению, которое большей частью представляло собой различные инструменты, сельскохозяйственные орудия и кухонную утварь, кузнечные молотки, топоры, серпы, заступы, мотыги, длинные кухонные ножи, острые вертела и прочая, это были восставшие рабы. Лишь несколько человек держали в руках римские мечи-гладиусы и копья. Видимо, это оружие они отняли у телохранителей Гая Рабирия, потому что кожаные ножны мечей были украшены золотыми накладками.

Богатый патриций считал, что нужно подчёркивать свой высокий статус, поэтому одежда, защитное снаряжение и оружие его телохранителей блистали красивой и дорогой отделкой. Собственно, как и лектика[78]. Престарелый богач предпочитал путешествовать не верхом на лошади, а в носилках с мягкими подушками. Носилки, сделанные из ценных пород дерева и блиставшие искусной резьбой и позолотой, тащили восемь крепких рабов.

«Каково ему теперь трястись на костлявой спине одра?» — с нервной улыбкой вдруг подумала Сагарис. А сама в это время неторопливым движением взялась поудобней за рукоять топора. Дурное предчувствие охватило девушку, и она напряглась. Злобные взгляды рабов не предвещали ей ничего хорошего.

— Эта расфуфыренная сука — наш новый вилик! — проскрипел чей-то до боли знакомый голос.

Из толпы в передний ряд пробился горбун, которого Сагарис не без основания считала проклятием латифундии. Звали горбуна Гавий. Он родился в неволе, его отцом был раб-самнит, а мать — шлюха неизвестного роду-племени. Гай Рабирий почему-то утвердился во мнении, что горбун приносит ему удачу в торговых делах. Во время посещения виллы он всегда призывал к себе Гавия и гладил уродца по горбу. Как утверждал патриций, после этого «ритуала» его предприятия, даже самые рисковые, всегда были чрезвычайно успешными.

Гавий обладал злокозненным характером и постоянно заводил ссоры с рабами. Мало того, пользуясь своим положением живого талисмана, он ещё и дерзил Сагарис. Однажды она не выдержала и самолично отстегала его плетью. Конечно же, Гавий пожаловался хозяину латифундии, но Гай Рабирий лишь пожурил Сагарис и строго наказал не трогать горбуна. Девушка не сомневалась, что злопамятный Гавий затаил на неё злобу и ждёт лишь удобного момента, чтобы свести счёты, поэтому всегда была с ним настороже.

Горбун назвал девушку «расфуфыренной» не зря. Сагарис была одета довольно прилично, в чистую, хорошо пошитую одежду из добротного материала, благо на вилле работали ткачихи и швеи, производившие одежду, которая продавалась в соседних городках.

Сагарис даже не заметила, как в руках горбуна появился дротик. Он метнул его молниеносно. Будь на месте Сагарис обычная женщина, дротик вонзился бы ей в грудь, но деве-воительнице с её потрясающей реакцией удалось уклониться. Горбун завыл, как бешеный пёс, и снова заорал:

— Смерть ей! Изрубите эту стерву на куски!

— Кто это здесь раскомандовался? — раздался грубый, басовитый голос, и вперёд вышел предводитель восставших, приятель Бренна.

Его звали Атти — Медведь, вспомнила Сагарис. Какого он роду-племени, девушка не ведала. Но сила у Атти и впрямь была медвежья.

При появлении предводителя восставших рабов горбун утратил свой пыл и спрятался в толпе. Атти присмотрелся к Сагарис и сказал:

— Я знаю тебя. Ты главная надсмотрщица над рабами латифундии. И заслуживаешь смерти, как все верные хозяйские псы. Говорят, что ты была добра к рабам, поэтому я окажу тебе честь — убью своей рукой.

С этими словами Атти угрожающе двинулся к Сагарис, загребая землю мощными кривоватыми ногами. В руках у него был гладиус, но по тому, как он держал меч, девушка поняла, что Атти не очень ловок в обращении с этим грозным оружием римских легионеров. Похоже, вожак восставших рабов давно не держал меч в руках. Сагарис не испугалась Атти. Она боялась другого — что убьёт его. Тогда рабы набросятся на неё скопом и точно не оставят в живых. Их было слишком много. Но выбирать не приходилось, и Сагарис несколько раз с вызовом взмахнула топором, готовясь продать свою жизнь как можно дороже. Атти лишь едко ухмыльнулся, заметив её приготовления к схватке. Перед ним стоял не опытный воин, а всего лишь хрупкая с виду девушка, которая, конечно же, не сможет выдержать его напор. Лицо предводителя восставших рабов вдруг налилось кровью, оттенив белые полоски шрамов, Атти взревел, и впрямь как медведь, и набросился на Сагарис. Он хотел сразу подавить её своей мощью.

Сагарис приняла первый удар на окованную металлическими полосами рукоять топора и едва не выронила своё оружие. У неё даже рука онемела, настолько мощно атаковал её Атти. Мигом отскочив на безопасное расстояние, Сагарис решила поменять тактику. Теперь она начала избегать контакта с противником, и гладиус Атти в основном разил пустоту. В конечном итоге предводитель восставших рабов совсем озверел и потерял осмотрительность. Именно этого Сагарис и добивалась.

В какой-то момент она вдруг подцепила меч Атти топором, резко крутанулась, и гладиус, сверкнув в воздухе рыбиной, выброшенной на берег, улетел в кусты. А затем немыслимо изящным и быстрым движением Сагарис оказалась позади громилы, сделала резкую подсечку, после которой Атти невольно упал на колени, и в следующий миг остро отточенное лезвие топора оказалось у его горла.

— Остановись! — раздался зычный крик, и к сражающимся подбежал Галл. — Оставь его! — сказал он приказным тоном.

— А я и не думала убивать... — Сагарис криво улыбнулась и отпустила Атти.

Верзила поднялся на ноги, с диким удивлением посмотрел на девушку и вдруг расхохотался.

— Это же надо так! — воскликнул он с восхищением. — Кому сказать, что меня победила эта пигалица, ведь не поверят же.

— Тем не менее это так, — сухо молвил Бренн. — Ко всему прочему Сагарис ещё и мастер боя на мечах. А ты поблагодари своих богов, что она не отправила тебя в Аид.

— Но что нам делать с ней?

— Она такая же рабыня, как все мы, — сказал Галл. — И это правда, что она была добра к нам и справедлива. Поэтому предложим ей выбор — или пусть идёт с нами, станет нашим боевым товарищем, или...

Дальше можно было не объяснять. Сагарис колебалась недолго. Отсалютовав Атти и стоявшему рядом с ним Бренну топором, она резко выкрикнула:

— Язата!

Рабы не знали имени богини амазонок, но поняли, что девушка присоединяется к восставшим. Раздались приветственные крики, которые заглушили горестный стон, похожий на вопль. Это сквозь зубы стенал горбун. От ненависти к Сагарис он едва не откусил себе нижнюю губу, чтобы не разразиться проклятиями.

Альпы поражают воображение своей суровой красотой. Могучие дубовые, буковые и каштановые леса поднимаются по склонам гор до самых альпийских лугов, которые на исходе летней поры напоминают пёстрый ковёр. Травы на лугах исключительно пышные, густые, и очень много цветущих растений: альпийские рододендроны с ярко-красными цветками, цикламены, клевер, альпийская астра, орхидея. Здесь растут стелющиеся низкорослые кустарники, среди которых особо выделяется вечнозелёный можжевельник, а также горная сосна с прижатыми к земле кривыми ветвями. А ещё выше начинается царство вечных снегов и льдов, которое украшает загадочный колдовской цветок — серебристый эдельвейс.

В Альпах гораздо больше диких животных, чем в соседних густонаселённых провинциях Рима. На горных хребтах нашли убежище многие звери, вытесненные человеком из равнинных и низкогорных районов. В горах можно встретить медведя, серну, благородного оленя, альпийского козла, сурков, зайцев, диких кроликов, белок. Кроме того, в Альпах водятся кабаны, волки, лисы, куницы, рыси, горностаи... Раздолье для охотников, только добраться до вожделенной добычи совсем непросто.

Много в Альпах и пернатых обитателей. Это беркут и ястреб-тетеревятник, глухарь и альпийская галка, каменная куропатка, филин, скальная ласточка и дрозд, пустельга, хохлатая синица и ещё много других. Почти все улетают зимовать с тёплые края, только некоторые живут в этих местах круглый год. Птицы, которые живут в Альпах постоянно, давно приспособились к местной природе. Вьюнок гнездится в скальных расщелинах, а пищу — семена и растения — ищет на горных склонах. Альпийская галка вьёт гнёзда прямо на скалах, выше лесной границы. Кедровки запасаются на зиму семенами и орехами, пряча их в землю. У кедровок очень хорошая память, и большинство своих тайников они находит даже под толстым слоем снега.

Немало в Альпах и рептилий. Чаще всего здесь можно встретить пятнистую саламандру, ужа, желтобрюхую жерлянку, альпийского тритона и гадюку. Как раз в это раннее утро огромная гадюка выползла на плоский камень над высоким скальным обрывом, чтобы погреться в первых солнечных лучах. Рептилия, судя по её толстому брюху, знатно поохотилась в ночное время и пожелала отдохнуть.

Неожиданно высокая трава, которая росла у камня, зашевелилась, и к краю обрыва подполз человек, одетый в звериные шкуры. Его голову прикрывала шапка, утыканная веточками можжевельника. Потревоженная гадюка мигом свила кольца, готовясь к броску, и злобно зашипела. Человек мгновенно застыл, даже затаил дыхание. Какое-то время рептилия выжидала, ощупывая воздух своим раздвоенным языком, а затем нехотя сползла с камня и скрылась в кустарнике.

— Уф-ф! — с облегчением выдохнул человек и спрятал острый, как бритва, клинок в ножны.

Он не боялся ползучих гадов, так как в сумке у пояса у него хранилось противоядие. Тем не менее укус гадюки мог стать большим препятствием на пути к осуществлению его замыслов. Человек (это был Бренн) осторожно поднял голову и посмотрел вниз.

Внизу находилось глубокое ущелье, по дну которого бежал бурный поток. Через ущелье был перекинут узкий мост, который охраняли римские легионеры. Достать их стрелами сверху, с обрыва, было невозможно, так как они укрывались под прочным навесом. Но и пробиться через мост представлялось задачей весьма многотрудной. Его защищали три контуберния[79], и то, что легионеры большей частью были новобранцы, ни в коей мере не упрощало задачу — римляне хорошо готовили своих воинов. Однако самой главной помехой в задуманном Бренном предприятии являлась большая куча хвороста, сверху которой стояли две большие бочки с маслом. При малейшей опасности легионеры обязаны были зажечь сигнальный костёр, и чёрный дым горящего масла, поднявшись к небу, известит ближайший военный лагерь, что охране моста требуется помощь. Конной але[80] нужно совсем немного времени, чтобы прискакать к ущелью, и тогда добравшихся до Альп восставших рабов вырежут, как цыплят.

Конечно, можно были перебраться на другую сторону Альп, в Трансальпийскую Галлию, через высокогорный перевал, которым пользовались контрабандисты. Но женщины и дети не смогут карабкаться по скалам над глубокими пропастями, которые временами казались вратами Аида.

Поначалу восставшие продвигались к намеченной цели довольно успешно и быстро. По пути к ним присоединились рабы ещё восьми больших латифундий. Командиром избрали Атти, а его помощником — Галла. Атти был опытным воином, немало повоевавшим против римлян и германцев. Он принадлежал к кельтскому племени битуригов, отличавшихся воинственностью и независимым нравом.

Атти категорически не хотел брать женщин-рабынь, тем более — с детьми, но они сами, собравшись в гурт, упрямо шли за восставшими рабами-мужчинами, сбивая босые ноги в кровь на каменистой дороге. Жажда свободы превозмогла все разумные доводы Атти, и он в конечном итоге смирился с присутствием женщин в лагере восставших. Тем более что они, в отличие от мужчин, не могли добыть для себя пропитание. Некоторые даже падали в голодные обмороки, чего не смогло вынести даже твердокаменное сердце предводителя восставших рабов.

Бренн хорошо знал путь, по которому они шли. Он был главным провожатым. Эти дороги Галл несколько лет топтал солдатскими калигами, пока его не изгнали из армии за тяжкий проступок, грозивший ему смертью. Потом он много раз благодарил богов за то, что его командир оказался очень жадным. Вместо казни, положенной строптивому легионеру, центурион продал Бренна работорговцу. Галл был видным мужчиной и стоил дорого.

Постепенно восставшие рабы неплохо вооружились, по пути нападая на небольшие воинские гарнизоны. Но затем своенравная Фортуна изменила им. Богатые латифундисты на свои деньги снарядили погоню за ними, и им пришлось идти к вожделенным Альпам потайными тропами, что, конечно же, сказалось на скорости передвижения. Казалось, горы были рядом, но это было обманом зрения, и добираться до них пришлось несколько недель.

Наконец восставшие рабы, изрядно измученные дорогой, добрались до моста, в который упирался единственный удобный путь в Трансальпийскую Галлию. По другую сторону Альп было спасение, но как туда добраться?

Бренн злобно оскалился, потянул к себе свёрнутую в бухту верёвку и одним концом прикрепил её к тяжёлому камню. То же самое сделали и другие рабы, собравшиеся на скальном выступе, который нависал над мостом. Чтобы забраться на него, пришлось здорово попотеть, но теперь крыша укрытия охраны и казармы находились как раз под тем местом, где расположился Галл.

Оставалось только ждать...

Легионеры играли в кости, которые из-за своей простоты были наиболее популярны в армейской среде. Кость представляла собой выточенный из кости какого-то крупного животного шестигранный кубик, на каждой грани которого были проделаны углубления — от одного до шести. Игроки бросали по три кости, и побеждал тот, количество очков у которого было наивысшим. После этого очки на всех кубиках игроков складывались, и проигравшие должны были выплатить заранее обусловленные суммы победителю.

Азартные игры в кости были широко популярны среди всех слоёв населения Рима — настолько, что император запретил играть в них на деньги. Те, кто был пойман за игрой в кости, должен был заплатить штраф, в четыре раза превышавший ставки в игре. Только во время Сатурналий, праздника, который отмечался в течение нескольких дней в декабре, этот запрет снимался. Но легионерам было наплевать на императорские эдикты. Рутина армейской службы хоть как-то скрашивалась азартными играми.

Бренн сосчитал бодрствующих легионеров — и повеселел. Их было немного — всего один контуберний. Остальные солдаты отдыхали в казарме. Со всё возрастающим волнением он перевёл взгляд на дорогу — и облегчённо вздохнул.

По дороге шла сгорбленная старуха. Она тащила на спине вязанку хвороста. Женщина едва переставляла ноги под чересчур тяжёлым для неё грузом. Казалось, ещё немного — и она просто упадёт посреди дороги. Но старуха упрямо тащила свою объёмную ношу, напоминая жука-скарабея, который справлялся с шариком навоза, в три-четыре раза превышавшим его размеры.

Наконец она привлекла внимание и стражи. Один из легионеров, стороживший вход на мост, очнулся от полусонного состояния (он дремал, опершись о пилум) и лениво спросил:

— Куда идёшь, старая?

Старуха что-то прошамкала в ответ и продолжала неспешно двигаться в сторону навеса.

— Стой! — возвысил голос страж. — Я спросил — куда ты идёшь?

— Туда... — неопределённо ответила старуха, кивком головы указав на противоположную сторону ущелья.

— Зачем? — тупо брякнул легионер.

Вопрос был, по меньшей мере, глупым. Охранники моста хорошо знали, что жители близлежащего селения частенько заготавливают дрова в дальнем лесочке, где было много сухостоя. Те, кто позажиточней, имели в хозяйстве ослов или мулов, везли брёвна и пеньки, пользуясь телегами и двуколками, а беднота тащила хворост на горбу.

— Надо... — коротко ответила старуха, упрямо продолжая свой путь.

Наверное, до легионера дошло, что он сглупил своим вопросом, но, как нередко случается с людьми ограниченными и недалёкими, эта промашка только разозлила солдата.

— Ну-ка, остановись! Стой, кому говорю, старая ведьма!

Солдат окинул взглядом вязанку хвороста, выискивая, к чему бы придраться, и неожиданно заметил топор на длинной рукояти, который лишь отдалённо напоминал хозяйский инструмент. Он был прикрыт тонкими веточками, но во время движения хворостинки расползлись и топор оказался на виду.

Прикинув на глаз вес топора, легионер сильно удивился — судя по состоянию старухи, которая едва переставляла ноги, для неё такое орудие должно было быть неподъёмным. Как же она им управлялась в лесу? Мало того, этот крестьянский инструмент сильно напоминал сагарис — боевой персидский топор, только был более тяжёлым, с широким лезвием. Он даже имел заострённый обух!

— А это откуда? — спросил легионер и протянул руку, чтобы взять топор.

— Оттуда! — молодым и звонким голосом ответила старуха.

Резким движением сбросив вязанку с плеч на землю, она схватила топор, и в следующее мгновение голова легионера покатилась по деревянному настилу моста. Его товарищ, стоявший неподалёку, опешил. Это был совсем молодой солдат, ни разу не побывавший ни в одном сражении. Сначала он схватился за пилум, но потом понял, что старуха стоит чересчур близко от него, поэтому копьё уже бесполезно, и потянулся за гладиусом. Но было поздно. Старуха ударила почти без замаха, заострённым обухом в правый висок, и череп легионера треснул, как перезрелый арбуз. А затем она обрушилась на игроков, которые при виде её действий впали во временный ступор, забыв об оружии. Спустя считаные мгновения на мосту забушевал вихрь. Старуха носилась, как фурия, раздавая удары своим топором направо и налево, и вскоре из солдат дежурного контуберния на ногах осталось всего трое.

Это были опытные бойцы, ветераны, которых на мякине не проведёшь. Легионеры начали атаковать старуху по всем правилам боевого искусства. Но их реакция оказалась несколько запоздалой. С обрыва над мостом полетели верёвки, и по ним на крышу навеса начали спускаться восставшие рабы во главе с Бренном. Пользуясь неожиданностью, они быстро справились с тремя ветеранами, однако из казармы стали выбегать отдыхавшие там стражи и, повинуясь командам декана, мигом построились в шеренгу, укрывшись за щитами и ощетинившись копьями.

Тут бы плохо обученным рабам и пришёл конец: против римской «стены» не могли устоять даже германцы, великолепные воины. Но неожиданно вступило в бой подразделение стрелков из лука под командованием Атти. Они ждали своего часа, таясь над обрывом. Благодаря действиям «старухи», которая выманила легионеров на открытое пространство, теперь солдаты представляли собой отличную цель. Град стрел посыпался сверху, и пока солдаты не построили крышу из щитов — «черепаху», половина из них получила ранения разной степени тяжести.

Декан, панцирь которого был увешан фалерами[81], быстро оценил ситуацию. А она складывалась для его подчинённых весьма скверно.

— Зажечь сигнальный костёр! Немедленно! — приказал он двум легионерам, и они побежали исполнять приказание.

Но Атти тоже был опытным солдатом. Для такого случая он поставил четверых самых лучших стрелков как раз над тем местом, где высилась гора хвороста с бочками наверху. И когда легионеры, прикрываясь щитами, добрались до сигнального поста и попытались зажечь пучки сухой травы, обмотанные паутиной (для этого им пришлось поневоле раскрыться), стрелки Атти выпустили по несколько стрел. За считанные мгновения солдаты превратились в дикобразов — практически все стрелы попали в незащищённые места на их телах.

Декан завыл от бешенства, как волк. Он обязан исполнить свой долг — подать сигнал, который должны увидеть сторожевые посты воинского лагеря. Непременно зажечь сигнальный костёр! Чего бы ему это ни стоило!

В отличие от своих подчинённых, неопытных солдат, многие из которых не успели надеть защитное снаряжение, декан был ветераном, поэтому, едва раздался сигнал тревоги, он первым делом облачился в свой надёжный пластинчатый доспех, а облегчённую пехотную кольчугу с двойным кольчужным покрытием на плечах он практически никогда не снимал. Кроме того, у декана щит был бронзовый, а меч более длинный, нежели те, которыми орудовали солдаты, — испанский гладиус. И только у декана на голове был очень надёжный имперский шлем[82].

Оставив солдат, он метнулся к куче хвороста — и резко остановился. Дорогу ему преградила давешняя «старуха». Только теперь её вид сильно изменился.

Она сбросила фригийский колпак, с прикреплёнными к нему седыми патлами, и освободилась от длинного, до пят, тёмного плаща, оставшись в плотно облегающих ноги варварских шароварах и тунике, поверх которой была надета двойная кольчуга, которая держала удар мечом не хуже панциря. В руках «старуха» держала боевой топор на длинной рукояти.

— Поди прочь, стерва! — взревел декан.

Ему казалось, что достаточно грозного окрика, чтобы «старуха» убралась с его пути. Впрочем, присмотревшись, он несколько поколебался в своём мнении насчёт её возраста. Перед ним стояла молодая черноволосая женщина в гриме, который от пота начал ползти. Морщины постепенно стирались, а на тёмной старческой коже стали появляться светлые пятна.

Но на что она рассчитывает? Декан не сомневался, что смахнёт её с моста, как надоедливую муху. Его тяжёлое защитное снаряжение не оставляло женщине ни единого шанса.

«Старуха» (конечно же, это была Сагарис) лишь презрительно ухмыльнулась. Её не пугал ни его грозный вид, ни длинный испанский меч. Она должна была остановить его, не допустить, чтобы римлянин подал сигнал опасности, и этим всё было сказано.

Захватить врасплох охрану моста было её замыслом. Бренн горячо протестовал — это было чистым безумием! Сагарис шла на верную смерть! — но Атти, которые не испытывал к амазонке тех чувств, которые таил в своей душе Галл, после некоторого раздумья дал согласие.

Нужно было выиграть немного времени, чтобы нападение прошло успешно, а для этого жизнь одного человека не была слишком большой платой. К тому же злопамятный Атти не мог забыть своего позора, когда девушка повергла его, вожака, на землю, словно какого-нибудь новичка в военном деле, притом перед толпой восставших рабов.

Задумка оказалась удачной, осталось лишь добить оставшихся в живых легионеров, чем и стали заниматься восставшие рабы. Они начали сбрасывать на солдат, которые образовали крышу из своих длинных щитов, каменные глыбы, и строй, железная стена римских легионов, разрушилась. В образовавшиеся бреши ворвались лучшие бойцы во главе с Бренном, и пошла дикая рубка.

Кровь мигом залила дощатый настил моста, сражающиеся скользили по красным лужам, падали, но продолжали драться даже лёжа. Стоны раненых, предсмертные вопли, звон железа, гортанные выкрики тех, кто вкладывал последние силы в разящий удар... — вся эта какофония боя разносилась далеко по горам, распугивая зверьё и поднимая в воздух стаи птиц.

«Нельзя медлить!» — мельком подумал декан и с остервенением кинулся на Сагарис. Ему достаточно было одного взгляда, который он бросил на своих солдат, чтобы понять — скоро они все падут.

Декан был опасным противником. Это девушка поняла сразу. Несмотря на обуявшую его ярость, он действовал осмотрительно, постоянно меняя позиции, чтобы не оказаться удобной мишенью для рабов-стрелков, засевших на краю обрыва. Впрочем, они даже не думали стрелять из опасения ранить Сагарис, которая вертелась, как белка. Стрелки ждали удобного момента. Никто из них не сомневался, что девушку ждёт быстрый конец, а уж потом наступит их черёд.

Так думал и декан. До того момента, когда девушка неожиданно ударила топором по краю щита. Ему пришлось приложить всю свою силу, чтобы удержать щит в руках. Но и это ещё было не всё. От чрезмерного усилия щит приподнялся вверх на несколько большее расстояние, чем положено, тем самым открыв девушке ноги декана в поножах, и она мигом воспользовалась этой возможностью. Резко присев, Сагарис нанесла удал топором по ногам римлянина, и только огромный боевой опыт уберёг его от очень опасной раны — он успел отпрыгнуть назад.

И всё равно Сагарис достала декана. Рана оказалась не очень серьёзной, тем не менее кровь из неё хлынула ручьём.

Коварно ухмыльнувшись, дева-воительница стала исполнять какой-то замысловатый танец: так могло показаться со стороны.

На самом деле Сагарис просто уклонялась от нападений декана, иногда парируя удары топором. Она ждала, когда римлянин ослабеет от потери крови. Ей была на руку такая задержка. Тем более что вскоре к Сагарис должна была подойти подмога, так как к Бренну присоединился Атти и меч вожака переломил ход сражения — легионеры гибли один за другим.

Но это понимал и декан. Собрав последние силы (всё-таки потеря крови начала сказываться на скорости движений и несколько притупила реакцию), декан нанёс неотразимый (как ему казалось) укол, целясь в живот Сагарис. Он сделал это, буквально распластавшись над настилом моста, и точно знал, что теперь ей не избежать смертельного исхода. Это был коронный приём ветерана, который никогда его не подводил.

Наверное, так было бы и в этот раз. Но его подвела раненая нога. Вернее, кровь с раны. Она уже не бежала, а сочилась, тем не менее лужа на дощатом настиле моста получилась изрядная. И именно в неё вступил римлянин своей толчковой ногой.

Декан поскользнулся и потерял равновесие. Острый кончик его испанского гладиуса всего лишь на два пальца не достал до Сагарис. Зато она не замедлила воспользоваться удобным моментом.

Немного сместившись в сторону, девушка рванулась навстречу декану и сильно рубанула топором по бронзовому назатыльнику шлема. Шлем свалился с головы декана, он попытался выпрямиться, что было нелегко, — в голове загудели шмели — но не успел. Следующий удар Сагарис раскроил ему ничем не защищённый лоб.

— Язата! Язата! — пронёсся дикий вопль Сагарис, отразившись в горах долгим эхом.

— Барра! — проорал Бренн клич римских легионеров, пронзая мечом своего очередного противника.

Бывший солдат II Августова легиона в пылу схватки забыл боевой клич своих предков.

Щедрое альпийское солнце сеяло на высокогорный луг свои животворящие лучи, заставляя зеленеть травы даже в осеннюю пору. Погода стояла великолепная. Днём было тепло, даже жарко, дул лёгкий, приятный ветерок, а по ночам с гор приходила сырая прохлада, но у костров она практически не ощущалась. Обширная луговина с одной стороны была ограждена скальными отрогами гор, а с другой — редколесьем, которое по мере спуска в долину превращалось в почти непроходимые лесные дебри.

Луг был пастбищем. Большая отара разномастных овец, рассыпавшись по зелёному, местами порыжевшему травяному ковру, напоминала пёстрый зимний плащ великана мехом наружу, расстеленный на земле. Овцы никуда не торопились, степенно щипали травку практически на месте, благо луговина была ещё свежей, не истоптанной овечьими копытцами — отару пригнали только третьего дня.

И как раз вовремя. Атта будто знал наперёд, что так будет. Чтобы сбить со следа погоню и дать возможность людям отдохнуть, вожаки восставших рабов, посовещавшись, решили изменить маршрут, уйти с битого шляха, хотя это и представляло некоторую сложность. Ведь чтобы подняться на луг, пришлось карабкаться по крутым склонам холмов.

Но иного выхода не было. Все сильно устали, в особенности женщины и дети. К тому же и Атта, и Бренн, опытные воины, знали, что погоня идёт не только по пятам беглецов. Они были уверены, что их поджидают и впереди. Для них не было секретом, что римляне общаются посредством голубиной почты.

А это значило, что о восставших рабах, которые с боями идут в Трансальпийскую Галлию, уже знают в большом римском лагере, охранявшем путь на перевал с другой стороны — от воинственных кельтов, разбойничьи отряды которых нередко прорывались в самую благословенную часть Римской империи, долину у подножья Самнитских гор, чтобы всласть пограбить местное население.

В разные времена долиной владели греки, этруски, самниты, и наконец полноправными хозяевами стали римляне. При них долина расцвела и стала житницей Римской империи.

Вожаки восставших рабов беспокоились, что им не хватит продовольствия, дабы прокормить людей во время отдыха. Была надежда на охоту, но дело это ненадёжное, а значит, придётся голодать какое-то время. Но всё равно дальше идти было просто невозможно. Они и так значительно опередили посланный в погоню отряд.

Однако теперь за ними шёл не сброд, набранный хозяевами мятежных латифундий, что называется, с бору по сосенке, а целых две манипулы[83] римской армии. Трибун ангустиклавии[84], который вёл их, горел желанием как можно быстрее догнать мятежных рабов и отомстить за солдат, которые погибли во время схватки на мосту.

Дело в том, что декан, сражённый Сагарис, был родственником трибуна — братом его жены. Она в резких выражениях наказала ему не возвращаться, пока рабы не будут наказаны самым жестоким образом.

Для трибуна её желание стало неприятной неожиданностью. В ближайшее время предполагались гладиаторские бои, а он поставил немалую сумму на некоторых своих любимцев. И теперь, вместо того чтобы насладиться великолепным зрелищем и получить свой выигрыш (в победе гладиаторов, на которых он поставил десять тысяч сестерциев, трибун не сомневался), ему нужно было истребить вонючее стадо «говорящих орудий труда», как римляне называли рабов. Конечно, трибун мог отказаться от такого сомнительного «удовольствия», — гоняться за толпой недочеловеков — поставив во главе воинского отряда одного из опытных центурионов-ветеранов. Но ссориться с женой — себе дороже. Она настаивала, что месть — дело семейной чести. Он, и только он сам, обязан был отомстить за смерть декана, её любимого братца. Поэтому передоверить это важное дело кому-либо трибун просто не мог. Жена бы потом его со свету сжила упрёками...

Пастухи с большим стадом овец подоспели как нельзя вовремя. Овцы были не их собственностью, а хозяина, богатого латифундиста, поэтому пастухи с лёгким сердцем смотрели, как под ножами восставших рабов испускают дух изрядно нагулявшие жирок бараны. Теперь у отряда были не только лепёшки (пастухи на двух осликах привезли с собой изрядный запас муки и оливкового масла), но и овечье молоко, сыр и простокваша, очень полезная для желудков совсем отощавших беглецов.

Сагарис после схватки на мосту стала всеобщей любимицей. На неё смотрели, как на божество в человеческом облике. Даже Атти перестал дуться на девушку и теперь лишь восхищался её воинской доблестью.

Это было просто невероятно — одна против целой контубернии римлян! Выжить, а тем более — победить в таких условиях не смог бы даже сам Атти. Уж он-то знал, что римских солдат обучают самые опытные центурионы, представлявшие собой основу и костяк римской армии. Это были профессиональные воины, которые жили повседневной жизнью своих подчинённых-солдат, а в ходе боя командовали ими. Обычно этот пост получали солдаты-ветераны, однако центурионом можно было стать и по непосредственному указу императора или иного высокопоставленного чиновника.

Самое высокое положение занимал центурион первой центурии первой когорты, а самое низкое — центурион шестой центурии десятой когорты. Поначалу обучением новобранцев занимались центурионы более низкого ранга, а затем мастерство будущих легионеров доводили до совершенства центурионы первой когорты. Поэтому после учебных сборов новички вполне могли сражаться практически на равных даже с опытными воинами варваров, которые постоянно воевали с Римом. А тут девушка, с виду хрупкая, слабая, как все женщины, пусть и очень быстрая. Атти, наблюдавшему за её схваткой с римлянами, в какой-то момент показалось, что в Сагарис вселилась сама Морриган, кельтская богиня войны и смерти на поле боя. Обычный человек (тем более — женщина!) просто не мог перемещаться с такой быстротой, что в глазах двоилось.

Что касается Бранна, то он и вовсе потерял голову от чар воительницы. Теперь его взгляды, которые он бросал на Сагарис, стали настолько выразительными, что в конечном итоге она сдалась. Это случилось нечаянно, хотя и Бранн, и Сагарис давно желали друг друга.

Вечер выдался тихим и тёплым. Перед заходом солнца Сагарис почему-то захотелось уединиться. Её охватило странное волнение. Оно началось в груди, а затем стало опускаться всё ниже и ниже, пока девушка не ощутила неистовое желание. Такого не было с того момента, когда она занималась любовью с сыном Томирис. Может, потому, что Сагарис находилась в постоянном напряжении. Но сейчас, после сытного ужина и под влиянием альпийских красот, она расслабилась и даже забыла, что за рабами идёт погоня, и если римские солдаты их догонят и пленят, то лучше бы ей умереть в бою. Ведь римляне были большими «мастерами» по части истязаний пленников, в особенности восставших рабов. Дерзнувшие восстать против Рима должны быть наказаны со всей строгостью! Так постановил Сенат. Строптивые «говорящие орудия труда» никому не нужны и чрезвычайно опасны.

Рим тщательно оберегал своё спокойствие...

Солнце коснулось вершин дальних гор, и его огромный золотой шар стал малиновым. Всё вокруг неожиданно окрасилось в неземные цвета. Заснеженные пики горных вершин вдруг стали розовыми, голубыми, зелёными, фиолетовыми, жёлтыми, а лёгкий туман, который начал клубиться в глубоких ущельях заблистал чистым золотом с малиновым оттенком. Это было потрясающе!

Сагарис, заворожённая невиданной доселе картиной, не услышала лёгкой поступи Бренна. Галл всегда ходил бесшумно, как огромный кот. Лишь когда он осторожно сел рядом с девушкой, Сагарис встрепенулась и схватилась за нож. Но, увидев, что это Бренн, она сначала застенчиво улыбнулась, а затем и расхохоталась. Он тут же последовал её примеру.

Насмеявшись вдоволь, они вдруг заглянули друг другу в глаза. Бренн задышал бурно, будто только что вскарабкался на вершину горы, а Сагарис прикрыла веки и поникла, словно прекрасный цветок, закрывающий на ночь свои лепестки. Галл сжал её в объятиях — поначалу мягко, не без боязни, зная строптивый характер амазонки, а затем, под влиянием вырвавшейся наружу страсти, грубо и бесцеремонно.

Но Сагарис уже было всё равно. Она плыла на волнах любви, и несильная боль только добавила желания...

Увы, их уединение не осталось незамеченным, хотя они и находились далеко от лагеря восставших рабов. В кустарнике таился Гавий. Горбун везде преследовал Сагарис, снедаемый жаждой мести. Конечно, делал он это тайно, при этом стараясь скрытно подобраться к амазонке вплотную, да ещё и чтобы поблизости не оказалось ни единой живой души, когда он нанесёт ей удар в спину, — у него наготове был кинжал, с клинком, смазанным смертельным ядом.

Мать-шлюха горбуна слыла ещё и колдуньей и хорошо разбиралась в разных приворотных средствах. Кроме того, она могла составлять сильные яды, в чём и преуспела. За то, что она отравила своего богатого любовника (муж отдал богам душу совсем рано, и явно не без её помощи), который поиздевался над ней и бросил, мать Гавия предали изощрённой казни.

Её подвергли публичному надругательству. На арене была поставлена кровать, отделанная черепаховыми гребнями, с матрасом из перьев, покрытая зелёным покрывалом. Женщину растянули на кровати и привязали к ней. Выдрессированный осёл встал коленями на кровать и совокупился с осуждённой. Когда он закончил, его увели с арены, а затем выпустили хищников, которые довершили издевательства над женщиной, разорвав мать Гавия на части.

И всё это страшное действо горбуну, которому тогда едва исполнилось восемь лет, пришлось наблюдать. Так решили судьи. Сын отравительницы — уже потенциальный преступник. После казни юного горбуна за несколько медных ассов продали хозяину одной из портовых таверн, в которой Гавий и провёл семь лет, пока его не перекупил за гораздо большую сумму Гай Рабирий Постум.

Гавий оказался в латифундии патриция благодаря счастливой случайности. Гай Рабирий долго вёл в отдельной комнате таверны безуспешные переговоры с богатым восточным негоциантом, а Гавий обслуживал их стол.

В юности на лицо он был довольно миловидным, и только горб, который с возрастом становился всё заметней и заметней, несколько портил приятное впечатление от его внешности. Гай Рабирий, несмотря на высокое положение и богатство, был относительно добрым человеком. В процессе разговора он участливо похлопал юношу по горбу, и — о, чудо! — торговец тут же согласился почти на все условия Гая Рабирия.

Суеверному патрицию этого оказалось достаточно. Он решил, что именно горб шустрого служки помог ему обмишулить ушлого торговца из Иудеи. Гай Рабирий не привык откладывать дела в долгий ящик и тут же выкупил Гавия у хозяина таверны, заплатив за него полновесными ауреусами. Правда, пришлось немного поторговаться — хозяин таверны был ещё тот хитрец. Он мгновенно смекнул, что интерес известного во всей Римской империи негоцианта и богатея к ничтожному служке неслучаен и запросил за уродца цену, как за крепкого здорового раба.

В конечном итоге и патриций, и хозяин припортовой таверны остались довольны сделкой. Гавий и впрямь оказался «талисманом», приносящим удачу в торговых делах, — по крайней мере, так считал Гай Рабирий, — а хозяин таверны был на седьмом небе от счастья. Это же надо как свезло!

Гавий и в юности был злокозненным малым, и хозяин уже хотел от него избавиться, а тут подвернулся такой счастливый случай. Он намеревался получить за Гавия хотя бы пятьсот сестерций, а богатый патриций заплатил ему шесть тысяч! Впрочем, по истечении некоторого времени хозяин таверны почувствовал себя обманутым. Дело в том, что на рынке рабов, который находился на римском Форуме, напротив храма Кастора и Поллукса, особым спросом пользовались различные уродцы — карлики, юродивые и прочая. И стоили они очень дорого, некоторые — до двадцати тысяч сестерциев. Хозяин таверны понял, что здорово продешевил. Горбун должен был стоить гораздо больше! Но дело уже было сделано, договор дороже денег. И потом, куда ему тягаться с прожжённым хитрецом-негоциантом, который мог обвести вокруг пальца любого, самого умного торговца?

Гавий наблюдал за любовными играми Бренна и Сагарис, и всё его естество было переполнено ядом. Ненависть горбуна к девушке достигла высочайшего предела; в дикой ярости он уже готов был выскочить из кустов, чтобы расквитаться с нею и Галлом за все свои мнимые обиды. Однако предусмотрительность и осторожность, помогавшие ему выжить в очень сложном и враждебном для уродца мире, сковали его тяжёлыми цепями.

Горбун быстро сообразил, что любовники ему не по зубам. Даже всецело занятые друг другом, они были настороже. В особенности Бренн. Это было заметно по тому, как во время отдыха он внимательно осматривался по сторонам и прислушивался. Конечно, лагерь охраняла ночная стража, но рабы не имели навыков профессиональных военных, а, значит, надежда на них была слабой. Максимум, что мог сделать горбун, так это поразить Сагарис. Или Бренна — как удастся. Но в следующий момент кто-нибудь из любовников перережет своим мечом нить его жизни. Чего Гавию очень не хотелось бы.

Он ушёл вместе с восставшими рабами только ради того, чтобы держаться поблизости от Сагарис. Горбун вполне мог остаться в латифундии, и никто не сказал бы ему за это ни единого дурного слова. Он был лишь обузой, так как сражаться с оружием не мог. А слабосильных доходяг и женщин среди беглецов и так хватало. Но он всё равно отправился вслед за толпой рабов, считая планы вожаков перейти Альпы и раствориться среди дружественных кельтских племён глупыми и несбыточными. Римляне никогда не упускали добычу, тем более — взбунтовавшихся рабов. «Говорящие орудия труда», которых в Риме не считали за людей, должны быть наказаны самым жестоким образом! Чтобы другим было неповадно.

Гавий и самому себе боялся признаться в том, что им движет не только месть. Совершенно неожиданно он влюбился. Впервые в жизни. И предметом его воздыханий стала... Сагарис!

Это открытие потрясло горбуна. Он начал подолгу разглядывать своё отражение в бронзовом зеркале, которое тайком умыкнул из хозяйских покоев, и пришёл к выводу, что вполне симпатичен, по крайней мере, не хуже Бренна, который, как подметил Гавий, засматривался на нового вилика. Однако когда он удалялся от зеркала на некоторое расстояние и в нём появлялась вся его нескладная фигура, горбун впадал в неистовство. Он ругал самыми подлыми словам и беспутного отца-пьяницу, и мать-шлюху, которая пустила на свет столь гнусного уродца. Иногда дело доходило даже до обмороков, настолько сильно проявлял свои чувства безутешный Гавий.

Когда Сагарис отстегала его за какую-то серьёзную провинность (Гавий уже забыл, за что именно), он даже не отправился к Клите, чтобы та смазала багровые полосы от нагайки целебной мазью. Гавий затворился в своей каморке, которую ему выделили по указанию Гая Рабирия, и с каким-то непонятным наслаждением долго упивался болью в своём изрядно исхлёстанном теле. Ведь кровавые полосы на спине были сделаны рукой Сагарис! Он так увлёкся эмоциями и мечтаниями, что даже непроизвольно пролил семя. Это было восхитительно!

По ночам, едва его голова касалась набитой сеном подушки, перед мысленным взором горбуна появлялась Сагарис, которая хлестала его нагайкой. Он долго сопротивлялся этому видению, а однажды не выдержал, встал, разделся до пояса и начал неистово охаживать себя по горбу ремёнными вожжами. Удивительно, но Гавий почти не чувствовал боли, а только приятное томление, которое почти всегда заканчивалось поллюцией.

Когда он в гневе метнул дротик в Сагарис, это был чисто импульсивный поступок. В тот момент он не желал ей смерти. Гавий лишь сильно ревновал её к Бренну, с которым она проводила слишком много времени. Для него не осталось тайной, что девушка и Галл устраивают тренировки с оружием в дальнем конце сада. Он замечал, какими глазами Бренн смотрит на Сагарис, и постепенно ревность начала перерастать в мстительное чувство. Временами ненависть к девушке затмевала любовь, и в такие моменты горбун готов был убить её. Особенно усилилось его желание наказать Сагарис во время перехода к Альпам. Атти обычно возглавлял толпу беглецов, а Бренн и Сагарис постоянно держались вместе, что для Гавия было как нож под сердце, — они замыкали колонну рабов с небольшим отрядом наиболее обученных воинскому делу мужчин. Это была нелишняя предосторожность. Никто не мог дать гарантий, что их не догонит кавалерийская ала. И встретить её должны были люди, привычные к оружию. Иначе римляне могли вырезать восставших рабов, как баранов.

Увы, Гавию не разрешили присоединиться к отряду, который возглавлял Бренн. Его определили заниматься хозяйскими делами. Сагарис знала, что горбун мог складывать цифры и был неглупым человеком, хоть и упрямым, как осёл. Его нельзя было переубедить, а тем более — подкупить.

Одной из самых важных проблем для восставших рабов было пропитание. Запасы еды были скудными, их расходовали бережно, более-менее сносно кормили только мужчин, способных держать оружие, а женщинам и детям попадали крохи, поэтому они часто голодали. Гавию было предписано строго беречь съестные припасы и выдавать их только по указанию Атти в общий котёл или сухим пайком — для разведчиков, которые шли впереди беглецов. Женщины нередко умоляли горбуна дать хоть чёрствую лепёшку для голодного ребёнка, однако ни уговоры, ни жалобный плач на него не действовали. Он был безжалостен и неприступен, как скала.

Долго наблюдать за любовными играми Бренна и Сагарис у горбуна не хватило душевных сил. Проклиная всё на свете: и неверную амазонку, и Галла, и родителей, и свою судьбу — Гавий потихоньку удалился от влюблённых и пошёл к коновязи, где в этот момент жевали свежескошенную траву ослики пастухов овечьего стада. Отвязав одного из них, он потихоньку потащил упрямое животное к горной тропе, которая вела в долину. Но тут его окликнул ночной дозорный:

— Эй, кто там?

— Не ори. Это я, — тихо ответил горбун, сжимая в руках свой остроотточенный кинжал.

— А, Гавий... — Из темноты нарисовался конюх из латифундии Гая Рабирия. — Какой нечистый тебя носит в столь позднее время? И зачем тебе осёл?

— Надо! — отрезал горбун, но потом спохватился и примирительно молвил: — Ладно, это, конечно, тайна, но тебе скажу. Слушай...

Бывший конюх, детина немалого роста, склонился к Гавию, чтобы лучше слышать, и горбун вогнал ему кинжал точно в сердце, бедолага даже не вскрикнул, только издал тихий стон.

— Идиот! — пробормотал горбун. — Угораздило тебя стать на моём пути...

Он искренне сожалел о содеянном. Конюх в латифундии Гая Рабирия был одним из немногих, кто относился к горбуну как к равному, по-товарищески. Но иного выхода у Гавия не было — конюх мог поднять тревогу или просто разболтать всем о странном поведении горбуна. А это совершенно не входило в его планы.

Ещё с вечера Гавий забрался на самое высокое дерево, — несмотря на горб, он лазал, как кошка, — и заметил далеко внизу дымы от многочисленных костров. Сомнений не было — это войско, посланное Сенатом для поимки беглых рабов. В том, что их затея закончится провалом, Гавий совершенно не сомневался. Притом с самого начала. Его погнала вместе со всеми только любовь к Сагарис и больное воображение. Но теперь любовь сменилась ненавистью. Увидев Сагарис в объятиях Галла, он едва не сошёл с ума. Только железная воля, удивительным образом вселившаяся в его уродливое тело, заставила горбуна собраться и принять решение. Месть! Он должен отомстить неверной девке! Шлюха, грязная тварь!..

Тихо ругаясь последними словами, Гавий спускался в долину.

Квинт Луций Фест, трибун ангустиклавии I Италийского легиона, созданного совсем недавно — 20 сентября 67 года — низложенным императором Нероном, с неодобрением наблюдал за тем, как легионеры распинали пленных рабов, дерзнувших восстать против Рима. Их вполне можно было продать в каменоломни и получить неплохие деньги. Но латифундисты, хозяева восставших рабов, были категоричны — распять! И теперь его солдатам пришлось заниматься грязной работой палачей.

Распятие в Римской империи считалось самой позорной казнью, поэтому применялось для рабов и военнопленных, а также для бунтовщиков, изменников и убийц. В случае убийства хозяина дома все проживавшие с ним рабы вне зависимости от пола и возраста подлежали распятию. А бунтовщики, захваченные в плен легионерами, предали мучительной смерти многих родных и близких владельцев латифундий.

Обычно казнь сопровождалась целым ритуалом. Ей предшествовала позорная процессия, в ходе которой осуждённому приходилось нести патибулум — деревянный брус, который потом служил горизонтальной перекладиной креста. На месте казни крест поднимали на верёвках и вкапывали в землю, а на нём толстыми коваными гвоздями или верёвками крепились руки и ноги осуждённого.

Распятый погибал долго и мучительно. Некоторые продолжали жить на кресте до трёх суток. Порой, чтобы продлить их страдания, им подносили в губке воду или уксус. Но в конечном итоге потеря крови, обезвоживание, палящие лучи солнца днём и ночной холод подтачивали силы несчастного.

Погибал он, как правило, от удушья, когда уже не мог поднять вес своего тела, чтобы сделать вздох. На некоторых крестах под ноги осуждённым делали выступ, чтобы облегчить им дыхание, но это лишь оттягивало приближение смерти. А когда её хотели ускорить, то перебивали казнённым голени.

Конечно, в походных условиях ничего подобного просто быть не могло. Наоборот — солдаты торопились побыстрее покончить с малоприятной процедурой казни пленённых рабов. Проблема заключалась в том, что с них нечем было поживиться. Обычно вещи осуждённого и украшения подлежали изъятию и делёжке между легионерами. Но что взять с грязных оборванцев, одежды которых были забрызганы кровью?

Трибун сидел под навесом на вершине невысокого холма, мимо которого шла дорога в Рим. Рядом стоял сигнум — военный знак когорты[85]. Он состоял из древка, на котором были закреплены фалеры. Сверху сигнум венчал наконечник в форме «мануса» — изображения открытой ладони, которая являлась символом принесённой легионерами присяги верности. Увы, на древке отсутствовали венки, которые были наградами за особые заслуги когорты. I Италийскому легиону и когорте ещё предстояло их заслужить, в чём Квинт Луций Фест совершенно не сомневался.

Сигнум охранял знаменосец когорты, сигнифер, также исполнявший обязанности казначея, — здоровенный детина в полном воинском облачении. Он стоял неподвижно, как истукан, лишь изредка косился на столик перед трибуном, и тогда можно было слышать его сдавленный вздох. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и легионеру в его панцире было жарко. Ему сильно хотелось пить, а Квинт Луций наслаждался охлаждённым вином и лакомился фруктами.

С холма трибуну были хорошо видны все действия его солдат, которые ставили распятия по обочинам дороги, чтобы каждый раб, проходя или проезжая мимо казнённых, мог видеть, чем закончится его непослушание хозяевам. Молоденький контубернал, обслуживающий Квинта Луция, занимался тем, что время от времени наполнял его кубок добрым фалернским вином[86] и отгонял мух, которые в предчувствии скорой осени и долгой зимней спячки, предполагавшей голодное существование, совсем ошалели — роями набрасывались на еду, всё время норовили окунуться в кубке, и садились на руки трибуна, открытые до плеч, при этом кусая его немилосердно.

Неожиданно Квинт Луций встрепенулся, прищурил глаза и начал всматриваться в поворот дороги, где появилось пыльное облако. Похоже, по дороге двигался конный отряд. Это заметил и дежурный центурион. Последовало несколько резких команд, и опцион, его помощник, быстро перекрыл дорогу двумя десятками солдат, которые прикрылись щитами и ощетинились копьями.

Предосторожность была отнюдь не лишней. В этих местах нередко шалили конные отряды кельтов, которые сваливались на римлян, как снег на голову — совершенно неожиданно. Чтобы потом раствориться в лесах, которые они знали, как свои пять пальцев. Но при ближайшем рассмотрении отряд оказался совсем небольшим, и, судя по одеянию всадников, это были римляне. Квинт Луций облегчённо вздохнул и покинул навес, чтобы встретить незваных гостей. А то, что всадники прибыли к нему, уже не было сомнений: один из них, в богатых одеждах, спешился и, широко шагая, начал подниматься на холм.

Остальные всадники представляли собой наёмную охрану, явно из бывших легионеров. Они не торопились слезть с коней, подозрительно поглядывая на «стену», возглавляемую опционом, и с вызовом держась за рукоятки длинных кавалерийских мечей.

В госте Квинт Луций узнал своего доброго приятеля, негоцианта Валерия Плавтия Сильвана Страбона, вместе с которым ему в своё время пришлось немало повоевать. Тот явно торопился, потому что на вершину холма он забрался почти бегом.

— Приветствую тебя, трибун! — От волнения голос запыхавшегося Валерия пресёкся.

— Рад видеть тебя, мой добрый друг! — ответил Квинт Луций, и они обнялись. — Что привело тебя в эти богами забытые места? Я почему-то не думаю, что ты воспылал желанием повстречаться со старым боевым товарищем. Но прежде присаживайся... — Он кивнул контуберналу, и тот поставил для Валерия складной походный дифр. — Утоли жажду фалернским.

— Благодарю... — Валерий одним махом выпил кубок до дна «по греческому обычаю» (в представлении римлян) — не разбавляя его водой; похоже, он сильно волновался. — Ты в своей стихии — пьёшь только лучшие вина, хотя стоят они немало.

— Сколько той жизни! Человеческий век и так короток, а у нас, военных, он и того короче. Поэтому стоит ли экономить презренный металл, отказывая себе в маленьких житейских радостях? Но что привело тебя сюда?

— Не буду ходить вокруг да около. Я узнал, что среди твоих пленников находится амазонка. Не так ли?

Квинт Луций помрачнел.

— Да, это так, — сдержанно ответил трибун; но тут лицо его побагровело и он, едва сдерживая ярость, продолжил: — Эта сука положила четверых моих солдат, прежде чем её схватили!

— Где она?

— Ждёт своей очереди. Её не стали убивать, а специально пленили и оставили ради некой церемонии. Мы не просто её распнём, а сдерём кожу. Это желание моих солдат, которые пылают жаждой мести. Она умудрилась поразить даже декана Руфуса — Рыжего! Ты должен его помнить.

— Конечно, помню.

— А он был бойцом первостатейным. И всё равно эта стерва разобралась с ним, как с новобранцем! Но почему она так заинтересовала тебя?

Валерий набрал в лёгкие побольше воздуха, словно намеревался нырнуть в омут с головой, и выпалил:

— Я хочу её забрать!

— Что-о?! — Трибун вскочил. — В своём ли ты уме, мой друг?! Зачем она тебе?

— Это уже второй вопрос, — сдержанно сказал Валерий. — А на первый я хочу дать ответ тем самым металлом, который ты считаешь презренным.

С этими словами Валерий достал из дорожной сумки и бросил на столик перед трибуном увесистый кожаный кошель, приятно отозвавшийся малиновым звоном.

— Здесь ровно пятьсот полновесных ауреусов. Я хочу выкупить у тебя амазонку.

— Зачем?! — опять спросил ошарашенный трибун.

Валерий широко улыбнулся.

— У меня есть на неё свои планы, — сказал он таинственно. — Ты же не думаешь, что негоциант моего уровня будет разбрасываться золотыми монетами без надежды получить прибыль?

— По-моему, лучше застать в своей постели змею, нежели иметь дело с этой кровожадной фурией!

— Именно фурия мне и нужна.

— О, Аид! Ты сошёл с ума!

— Возможно. Но я не думаю, что пятьсот ауреусов будут лишними в твоей личной казне...

Бросив взгляд на кошель с деньгами, Квинт Луций успокоился. На его обветренном, загорелом лице мелькнула хитрая улыбка и тут же спряталась среди морщин.

— Ну а как же солдаты Руфуса? — спросил он вкрадчиво. — Им не понравится, что убийца их декана избежала казни...

— А это для его солдат... — С этими словами Валерий положил на столик ещё один кошель. — Думаю, десять тысяч сестерциев — вполне приличные деньги, чтобы легионеры из контуберния Руфуса справили по нему богатую тризну. Ну что, по рукам?

Десять тысяч! Это сумма, которую он поставил на гладиаторов в предстоящем сражении на арене цирка! Даже если ему изменит удача, деньги Валерия подсластят горечь проигрыша. А что касается легионеров из контуберния Руфуса... ну, это уже совсем другая проблема. Её он решит своими методами.

— Чего не сделаешь ради старого друга, — проникновенно ответил трибун. — По рукам! Контубернал, вина! И прикажи привести сюда эту бешеную бабу. Только оковы не снимать!

— Слушаюсь и повинуюсь!

Контубернал поставил на стол ещё один кувшин с фалернским и убежал. Старые боевые товарищи «обмыли» сделку, а затем радостный Квинт Луций (ещё бы не радоваться — получить за презренную рабыню своё жалованье[87] за полтора года, что называется, на ровном месте) спросил:

— А как ты узнал, что мы захватили её в плен?

Валерий сдержанно улыбнулся и уклончиво ответил:

— Мне эту весть принесла сорока на хвосте.

— Угу... Кто бы сомневался.

Значит, в когорте находился осведомитель Валерия, который послал ему сообщение о пленении амазонки голубиной почтой... Всё-таки деньги — великая сила. А у Валерия их куры не клюют.

Вспомнив о богатстве Валерия, Квинт Луций засомневался — не мало ли ему тот заплатил? Судя по большой заинтересованности судьбой амазонки, Валерий имел на неё какие-то серьёзные виды. Но какие именно?

— Но ты ведь знаешь, — продолжил трибун, — что бунтовщики, по нашим законам, должны быть наказаны в любом случае...

— Да, мне это известно. И она будет наказана. Я чту закон.

— Каким образом?

Лицо Валерия приобрело загадочное выражение, и он молвил:

— Позволь мне до поры до времени сохранить это в тайне.

— Ну, как знаешь...

Казалось, что закованная в кандалы Сагарис превратилась в каменного истукана. Она стояла в ряду пленённых рабов с краю — до неё очередь должна была дойти нескоро. По злобным взглядам легионеров амазонка понимала, что ей уготована какая-то другая участь — пострашнее распятия. Но это её не тревожило. Мысленно Сагарис уже умерла. И теперь она готова была стоически перенести любые муки.

Атти погиб в бою, а Бренн был лишь ранен, и ей довелось наблюдать за казнью возлюбленного. Терзаемый ранением, он держался из последних сил, но, когда его подняли на перекладину, из глаз Галла потекли крупные слёзы. Он оплакивал не свою жизнь, а судьбу Сагарис. Она это поняла, потому как Бренн смотрел только на неё. И в этом взгляде было столько душевной муки, что девушке едва не стало дурно.

Среди пленников топтался и Гавий. Предавший восставших рабов горбун радовался, что его оставили в живых. Он наслаждался местью и постоянно хихикал, потирая руки, будто ему было зябко. Только его смех был нервным, а улыбка напоминала оскал хорька, которого хозяева застали в курятнике.

Гавий не понимал, почему его не отпустили на все четыре стороны, хотя трибун и обещал ему помилование и даже свободу, когда он заявился на ночной бивак когорты, а заставили находиться вместе с теми, кого должны были казнить. Ненавидящие взгляды пленённых рабов буквально прожигали ему кожу, и горбун начинал чесаться, будто его поразила чесотка.

Он привёл римлян на горное пастбище тайной тропой и указал, где находятся посты ночной стражи, которые были сняты быстро и бесшумно — среди разведчиков Квинта Луция находилось несколько солдат-горцев из племён Фракии. Трибун был опытным военачальником, поэтому специально взял их из другого подразделения, ведь легионеры когорты, в отличие от фракийцев, для которых горы были привычной средой обитания, привыкли сражаться на равнине.

Несмотря на внезапность нападения, восставшие рабы сражались отчаянно. В бою принимали участие даже женщины. Они набрасывались на солдат, как волчицы, норовя вцепиться в горло. Но слишком большим было численное преимущество римлян, и чересчур мало имели воинского опыта восставшие рабы. Поэтому бой длился всего час. Вскоре после его начала часть рабов была убита, а остальных легионеры пленили.

С детьми, которые шли вместе с женщинами, римляне особо не церемонились — их просто бросили в пропасть. А пленникам — в том числе и женщинам — предстояло показательное наказание в виде распятия. Это была обязательная процедура для таких случаев, и солдаты не осмелились нарушить приказ, хотя возиться с восставшими рабами у них не было особого желания. Им хотелось быстрее вернуться в лагерь, где их ждали вино (во время похода предаваться возлияниям было категорически запрещено), игры и беседы у костра с товарищами по оружию...

Несмотря на торжество, которое испытывал Гавий, — его мстительная натура упивалась собственной подлостью — постепенно в его мелкую душонку начал заползать страх. Он находился неподалёку от Сагарис и наблюдал, как рабов одного за другим уводили на казнь. Вскоре Гавий стал крайним в длинной шеренге несчастных. Когда распяли очередного раба, к нему подошли двое легионеров, без лишних слов заломили руки назад и повели к ещё не установленному столбу с перекладиной.

Гавий заверещал, словно его резали:

— Куда вы меня ведёте?!

— Чтобы поднять тебя повыше. Поближе к твоим гнусным богам, — грубо ответил один из солдат.

Остальные заржали. Они испытывали к горбуну презрение, несмотря на его помощь в подавлении восстания рабов. Предателей никогда не жаловали в любые времена, а мерзкий горбун к тому же вызывал брезгливость своим дёрганым поведением и подобострастием даже у самых грубых и жестоких натур, коих немало было среди легионеров.

— Вы не смеете! — заорал Гавий. — Трибун приказал!..

Последовал сильный удар рукоятью гладиуса под рёбра — и горбун заткнулся на полуслове.

— Доносчику первый кнут... — буркнул один из легионеров. — Наш трибун — человек справедливый. Он обещал тебе свободу. Полную свободу, которую может получить только мертвец.

Обезумевший от ужаса Гавий даже не пытался сопротивляться, когда его привязывали верёвками к перекладине. И только когда кованые гвозди прошили ему ладони (это уже была самодеятельность солдат: вес у горбуна был небольшим, ему хватило бы и верёвок), визг предателя оглушил легионеров.

— Заткни пасть этой свинье! — приказал солдатам декан.

Рослый легионер меланхолично ударил горбуна по голове большим деревянным молотком, которым вбивали в землю колья для защиты временного лагеря, и Гавий потерял сознание. Очнулся он уже на высоте, под палящими лучами солнца. Рабы, дожидавшиеся своей очереди на казнь, дружно плюнули в его сторону. Казнь уродца была для них последним радостным событием в их жизни.

Не радовалась только Сагарис. В этот момент она лишь горько пожалела, что не прибила горбуна раньше. Он всегда был подозрительным. В бою пас задних, всем постоянно дерзил, в том числе и ей, а на привалах смущал восставших рабов своим нытьём и пораженческим настроением.

Подошла и её очередь. Уже все пленники были казнены, и она осталась одна. Сагарис очень не понравилось, что на место казни начали сбегаться не только палачи, но и остальные легионеры когорты. Они обменивались скабрёзными шуточками, от которых у амазонки пошёл мороз по коже. Несколько человек готовили какое-то странное сооружение — два невысоких столба с перекладиной над ними. Похоже, оно предназначалось ей. Сагарис недоумевала — это ещё зачем?

Неожиданно к месту казни подбежал контубернал и что-то сказал одному из центурионов. Тот немного помедлил — похоже, был несколько озадачен, но всё же согласно кивнул головой, и Сагарис повели на холм, где находился трибун. Легионеры возмущённо загалдели, но строгий окрик центуриона заставил их замолчать.

Звеня цепями, девушка остановилась перед столиком. Она шла потупившись — глядела под ноги, чтобы не упасть, — а когда оказалась под навесом, то даже не подняла голову, поэтому не заметила Валерия.

— Можешь забрать её, — сказал трибун после долгого молчания, он с интересом разглядывал девушку.

Её одежда была изорвана, но ни единого серьёзного ранения трибун не заметил, только мелкие царапины и ссадины. Амазонку пленили, окружив стеной из щитов. Но ведь до этого она сражалась с лучшими солдатами когорты! Квинт Луций знал, что кроме трёх легионеров и Руфуса, сражённых девушкой в бою, ещё несколько получили раны разной степени тяжести. Какими же бойцовским навыками нужно обладать, чтобы свершить нечто подобное?!

— Сагарис! — окликнул Валерий девушку.

Она вздрогнула, подняла и увидела его лучезарный взгляд. Неожиданно к её горлу подступил комок, и Сагарис прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться перед врагами. Дев-воительниц с детства отучали плакать, но иногда слёзы сами наворачивались на глаза (особенно часто это случалось в детстве), и тогда Сагарис уединялась и давала волю своим чувствам. Но она давно изжила эту непростительную слабость, и тем более неожиданным было её нынешнее состояние.

Валерий ничего не стал ей объяснять. Контубернал позвал его охрану, наёмники повели девушку к лошадям, а негоциант, прощаясь, доверительно сказал трибуну:

— Она была виликом в латифундии Гая Рабирия Постума и спасла ему и мне жизнь — помогла сбежать от восставших рабов.

— A-а, ну тогда мне всё ясно... — Квинт Луций понимающе кивнул. — Но всё-таки ты не забывай о наказании. Иначе найдутся «доброжелатели», которые донесут Сенату о твоём пренебрежении законом. И тогда тебе не помогут ни твои капиталы, ни связи Гая Рабирия, с которым ты дружен.

Валерий мысленно рассмеялся. Он понимал озабоченность трибуна. Если и впрямь Сенат получит донос, то может раскрыться, что военный трибун I Италийского легиона получил взятку и отпустил рабыню-бунтовщицу на все четыре стороны, хотя закон предписывал распять её.

— Я это знаю, — ответил он с лёгкой душой. Валерий торжествовал — у него всё получилось, как он задумал! — Можешь быть спокоен, я тебя не подведу — она своё получит...

Вскоре аллея казнённых рабов осталась далеко позади. Валерий торопился. Солнце уже переползло полуденную черту и стремительно спускалось к горизонту — ночь в горах наступала быстро. Сагарис предоставили лошадь, которую вёл в поводу один из телохранителей негоцианта, но оков с неё не сняли. А она всё ещё не могла поверить, что избежала страшной казни.

Иногда девушка бросала вопросительные взгляды на Валерия, и в её душе вдруг затеплилось странное чувство, похожее на то, что она испытывала по отношению к Бренну. Нельзя сказать, что она любила Галла без памяти; просто это был властный зов плоти. Столь необычное для данной ситуации чувство было совсем некстати, тем не менее избавиться от него амазонка не могла. Возможно, потому, что смерть от неё отступила, и она всё ещё была жива благодаря Валерию.

Что он задумал, Сагарис понятия не имела. Но почему-то решила, что ничего дурного с нею не случится.

Школа гладиаторов — «лудий гладиатори» — Публия Нумиция среди частных заведений подобного рода считалась престижной. Кроме множества частных школ, в Риме существовали четыре императорские: Большая, Утренняя, где готовили бестиариев — гладиаторов, сражавшихся с дикими зверями, школа Галлов и школа Даков. Но заведение Публия Нумиция пользовалось особым авторитетом среди римских аристократов.

В последнее время у патрициев стало модным иметь своих личных гладиаторов, которые не только зарабатывали хозяину деньги выступлениями, но и выполняли функции телохранителей, что во времена гражданских волнений было чрезвычайно актуальным. А гладиаторы, подготовленные в школе Публия Нумиция, считались одними из лучших.

Сам Публий Нумиций был из плебейского рода, но очень гордился тем, что его номен — фамильное имя — точно такое же, как у патрицианской семьи Нумициев. Те, кто его мало знал, предполагали, что имеют дело с аристократом, а Публий умел пустить пыль в глаза. Частично и по этой причине патриции предпочитали заказывать себе личных телохранителей-гладиаторов в его школе.

Одно дело — общаться с ланистой[88] низкого происхождения, а другое — почти с ровней. Ведь ремесло гладиатора, впрочем, как и должность ланисты, считались в римском обществе постыдными, потому что те, кто предлагал своё тело за деньги, считались людьми недостойными.

Поэтому Публий Нумиций не очень удивился, когда его посетил богатый и уважаемый негоциант Валерий Плавтий Сильван Страбон. Несмотря на преклонные годы, ланист всё ещё выглядел превосходно — был высок, подтянут благодаря каждодневным упражнениям и держался непринуждённо. Он отлично владел всеми видами оружия, которые были в ходу у гладиаторов, и сражался с ними в учебных боях практически на равных.

Публий Нумиций и гость расположились в атрии его загородного дома возле имплювия — бассейна с удивительно прозрачной водой. Ланист гордился своим имплювием. У него был раб-грек, который знал секреты, чтобы вода оставалась чистой. Мало того, он запустил в бассейн красивых золотых рыбок, доставленных из южных морей, и Публий после трудов праведных любил отдыхать в атрии, подолгу любуясь их игрой.

Дом ланисты был достаточно просторным. Он мог себе это позволить, так как имел неплохой доход со своей школы. Очень немногие и только богатые люди имели в городе дом или отдельную виллу. Подавляющее большинство римлян проживало в доходных или многоквартирных домах, обычно не выше трёх-четырёх этажей. Император Август ограничил высоту домов по причине их довольно шаткой конструкции. К тому же строители стремились экономить камень. Римляне всё больше использовали при строительстве стен и укладке полов отличный известковый раствор. Он был очень крепким, устойчив к перепадам температур и служил долго.

Валерий с интересом рассматривал жилище Публия Нумиция. Конечно, вилла самого Валерия была гораздо роскошнее: украшена мраморными колоннами, полами и стенами, щедро увешана занавесями и уставлена элегантной мебелью из слоновой кости, бронзы и редких сортов дерева. Но общий план дома ланисты и виллы Валерия был похож — ряд комнат, сосредоточенных вокруг атрия, и ещё несколько комнат, выстроенных вокруг примыкающего сада. Дом Публия был двухэтажным; на втором этаже располагались спальни. Правда, Валерий добавил к атрию ещё и второй дом. Это был перистиль — часть здания, окружающего двор, построенный по греческому образцу.

В более просторных жилищах богатых римлян и в провинциальных городах во внутреннем дворе часто разбивали сад. Так сделал и Валерий. В Риме многие состоятельные люди были вынуждены довольствоваться садами на крыше солнечной террасы, где находились плодовые деревья и пруды с рыбой. А Валерий был не просто состоятельным, а очень богатым. В перистиле его дома находились спальни, домашний алтарь, кухня, столовая и библиотека, потому что негоциант интересовался литературой.

Ланиста угощал Валерия превосходным сетийским вином и фруктами из собственного сада. Это было любимое вино императора Августа, и Валерий мысленно отдал должное его вкусу. Сетийское ценилось очень высоко, наравне с фалернским, однако было достаточно редким.

Валерий оценил широкий жест ланисты. Тот понимал, что столь известный и богатый негоциант посетил его дом не просто для светской беседы, а ради важного дела. Он терпеливо ждал, когда Валерий перейдёт к главной теме.

Наконец гость утолил жажду и молвил:

— Уважаемый Публий! Моя просьба к тебе будет несколько необычной, но твой авторитет среди ланист столь высок, что к другому я просто не рискнул обратиться.

— Я весь внимание! — оживился ланист.

Он сразу понял, что Валерий хочет приобрести себе надёжного телохранителя (а может, и не одного) или предоставить сырой «материал», из которого нужно подготовить стоящего бойца. А это было недешёвое удовольствие. И Публий мысленно прикидывал, какую сумму можно содрать за это с богатого патриция. В том, что Валерий не поскупится, он был совершенно уверен. Род Плавтиев в древние времена был плебейским, поэтому его представители старались поддерживать свою репутацию патрициев большими щедротами, не жалея денег.

— Я хочу, чтобы ты в своей школе обучил надлежащим образом моего гладиатора, — немного помедлив, сказал негоциант.

— Какие проблемы, уважаемый Валерий! Все знают, что мой «лудий гладиатори» лучший в Риме. Гладиаторы моей школы — это победители!

— Не сомневаюсь. Но в этом деле есть одна особенность...

— Твой гладиатор — мавр? Это не проблема. Мавры — отличные бойцы. Конечно, после соответствующей подготовки.

— Нет, не мавр. Амазонка.

— Что?! — У ланисты от удивления отвисла нижняя челюсть.

— Да-да, именно так — женщина. Дева-воительница.

Какое-то время ошарашенный ланиста молчал, а затем молвил:

— Признаюсь, ты меня удивил. Амазонка! Чудеса... Я думал, что девы-воительницы — это миф. Откуда она?

— Из Таврики.

— Невероятно! Однако, чтобы её обучить всем премудростям гладиаторского ремесла, ей придётся сражаться с мужчинами...

Валерий улыбнулся.

— Не сомневайся, — сказал он, — моя амазонка даст фору многим твоим гладиаторам. Но её нужно приготовить для арены, а это для девы-воительницы несколько необычно. Она весьма успешно сражалась против легионеров, но не секрет, что гладиаторы — в основной своей массе более сильные бойцы, нежели имперские солдаты.

— Да, это так. И всё же...

— Тебя что-то смущает?

— Она будет одна среди грубых мужчин. Это может стать большой проблемой...

Валерий понял, что Публий торгуется.

— Чтобы снять эту проблему, я заплачу за её обучение столько, сколько ты скажешь.

— Ну, если так...

— Значит, ты согласен?

— Уважаемый Валерий! Как я могу тебе отказать? Только один вопрос — она свободная женщина?

— Нет. Она моя рабыня.

— Это упрощает дело.

— Так что, уговор?

— Уговор! Эй, кто там! Ещё вина! И принесите побольше закусок!

Публий Нумиций сиял. За большие деньги он готов был подготовить стоящего гладиатора, даже если тот никогда не видел оружия...

Сагарис держали в доме Валерия взаперти. Он никому её не показывал и никого к ней не подпускал, кроме старой служанки, которая не отличалась болтливостью. Валерий некоторое время выжидал, как аукнется его поступок. Но время шло, и никто даже не заикнулся, что богатый негоциант нарушил закон. Похоже, хитроумный Квинт Луций сумел заткнуть рты легионерам когорты, жаждущим мести за смерть Руфуса от рук амазонки.

Тем не менее Валерий, всегда отличавшийся осторожностью в торговых делах, решил на всякий случай обезопасить себя от наветов. Ему очень хотелось сделать Сагарис наложницей, даже супругой, однако его сдерживало nobilitas — патрицианское достоинство, вошедшее в кровь и плоть. К тому же Сагарис должна была, прежде всего, стать вольноотпущенницей, а значит, у сенаторов могли возникнуть вопросы, откуда она взялась и за какие заслуги получила вольную.

Когда амазонку отмыли от грязи, умастили ароматическими маслами, причесали и приодели подобающим образом, поражённый Валерий едва не задохнулся сначала от изумления, а затем и от вожделения. Сагарис показалась ему Минервой — покровительницей военных, в честь которой проводились гладиаторские игры во время Квинкватрий, главного праздника в её честь. Она была настолько похожа на мраморное изваяние богини, установленное в храме на Марсовом поле императором Октавианом Августом после победы при Акциуме[89], что Валерий отказывался верить своим глазам.

Сагарис была гораздо смуглее римских матрон, но её загорелая шелковистая кожа не имела ни малейшего изъяна. На фоне белых одежд тело девушки выглядело просто потрясающе. Его не портили даже чересчур развитые для женщины мышцы, а уж тонкий гибкий стан и вовсе был выше всяческих похвал. Валерий мысленно дивился — как могла эта с виду хрупкая девушка сражаться наравне с мужчинами и даже побеждать закалённых в многочисленных войнах ветеранов?!

Для начала он решил сделать девушку личным охранником. Это ни в коей мере не возбранялось. Правда, женщин-телохранительниц не было даже у императриц, тем не менее закон не препятствовал нанимать их для личной охраны. А уж рабыню сделать телохранительницей можно было безо всякого разрешения. «Говорящим орудием труда» хозяин мог распоряжаться так, как ему заблагорассудится.

Конечно, Сагарис могла стать телохранителем и без обучения в школе гладиаторов, она превосходно владела оружием, однако над Валерием всё же довлело опасение, что когда-нибудь его тайна раскроется. Поэтому после недолгих раздумий он и решил в виде «наказания», положенного по закону, определить рабыню-амазонку в «лудий гладиатори» Публия Нумиция, хорошо зная его жадность к деньгам. Ведь женщин-гладиаторов учили в других школах.

Но ланиста и впрямь был мастером своего дела, а его гладиаторы считались одними из лучших. Наконец учебные бои с мужчинами дадут Сагарис гораздо больше, нежели тренировки с представительницами слабого пола.

А ещё где-то в отдалённых закоулках мозга прожжённого торгаша теплилась подленькая мыслишка вернуть деньги, потраченные на выкуп Сагарис и на её подготовку в школе гладиаторов. Если не удастся уложить девушку в постель по той или иной причине, пусть она принесёт ему пользу хотя бы в качестве гладиатора. А насильничать Валерий опасался, зная, на что способна амазонка.

Валерий понимал, что участие Сагарис в гладиаторских играх будет сенсацией. «На арене цирка амазонка-гладиатрикс[90]! Граждане Священного Рима, делайте ваши ставки!» — слышался в ушах негоцианта голос распорядителя боёв. И виделся золотой поток, который заполнял сундуки в подвале его виллы...

Известие о том, что ей предстоит обучаться в школе гладиаторов, Сагарис восприняла с олимпийским спокойствием. Валерий не стал ей объяснять, почему он так решил, а она уже привыкла к превратностям судьбы. Сражаться за свою жизнь было для неё привычным состоянием, а у рабыни не спрашивают, чего бы ей хотелось. По крайней мере, это гораздо лучше, нежели выполнять работы по дому.

Сагарис замечала откровенные взгляды Валерия и понимала их смысл, но слишком большим было расстояние между патрицием и рабыней. А у неё не было желания стать постельной принадлежностью Валерия. Она испытывала к нему чувство благодарности за то, что он спас ей жизнь, но не более того. Возможно, прояви Валерий настойчивость, Сагарис сдалась бы ему, однако осторожный негоциант не рискнул воспользоваться своим положением...

«Лудий гладиатори» Публия Нумиция мало чем отличался от других гладиаторских школ. Она представляла собой около сотни маленьких комнатушек без окон, выходивших во внутренний двор, где целый день шли занятия. Жили гладиаторы по двое в голых каморках скромных размеров, спали на сенниках, питались из общего котла. В школе имелось прочное хранилище для разных видов вооружения и тюрьма для непокорных. Потолок в тюремных камерах нависал так низко, что проштрафившийся гладиатор не мог даже встать во весь рост. Нередко его приковывали цепями к стене и кормили гораздо хуже, нежели других воспитанников школы.

Школа была заведением, которое давала работу и хлеб большому числу людей. Помимо учителей — в основной массе бывших гладиаторов — при школе Публия Нумиция работали повара, массажисты, лекари, оружейники, могильщики, управляющий и многочисленные надсмотрщики и охранники. Гладиаторов кормили сытно и лечили добросовестно. Слишком дорогим был живой «товар», а Публий Нумиций слыл рачительным хозяином. Но были среди учеников школы и добровольцы, свободные граждане Рима. В первую очередь их привлекало вознаграждение из казны, которое получал каждый, кому в течение контрактного срока удавалось остаться в живых. Добровольно шли в гладиаторы не только бедняки и опустившиеся бездельники. Нередко в гладиаторские школы стремились попасть и юноши из вполне обеспеченных и даже знатных семей. На арену их влекла жажда приключений, рискованная игра со смертью.

В отличие от рабов, пленников и преступников, добровольцы имели право жить дома, но были обязаны регулярно являться в школу на занятия и службу. В остальном же свобода их не была ограничена. Многие даже были женаты и имели детей. И всё-таки их существование было незавидным, так как, подписав контракт, они обязывались беспрекословно подчиняться дисциплине своей новой профессии. Временную потерю свободы они подтверждали клятвой, что отныне их можно «жечь, вязать, сечь и казнить мечом». Впрочем, в любое время они могли расторгнуть контракт, если были в состоянии заплатить выкуп.

Тренировки, продолжавшиеся с утра до вечера, были очень интенсивными. Новички обучались фехтованию под руководством опытного наставника. Каждому из них давали деревянный меч и щит, сплетённый из ивы. Удары отрабатывались на вкопанном в землю бревне высотой в рост человека. Новичок должен был овладеть умением наносить сильные и точные удары в воображаемые грудь и голову противника, а также не раскрываться при обороне. Для укрепления мышц следующее после деревянного железное учебное оружие специально делалось в два раза тяжелее боевого. Когда новичок в должной степени постигал азы боевого искусства, его, в зависимости от способностей и физической подготовки, определяли в ту или иную группу гладиаторов.

В «лудий гладиатори» Публия Нумиция обучались «самниты», названные так по имени народа, хоть и покорённого римлянами, но нанёсшего Риму несколько военных поражений, за что его практически истребили в конце прошлого века. Их вооружение состояло из большого прямоугольного щита, шлема с высоким гребнем и султаном из перьев, короткого прямого меча и поножи на левой ноге.

На «самнитов» очень походили «гопломахи», с той лишь разницей, что их щиты были большими и круглыми. Соперниками «гопломахов» и «самнитов» (которые иногда назывались «секуторами») были, как правило, «ретиарии». Задачей «ретиария» было метнуть сеть с тяжёлыми грузилами по краям так, чтобы опутать противника с головы до ног, а затем уже прикончить его трезубцем или кинжалом. Ни шлема, ни щита у ретиария не было — ему приходилось рассчитывать только на собственную ловкость. В эту группу брали наиболее быстрых новичков.

«Фракийцы» были вооружены маленьким круглым щитом, небольшим изогнутым мечом, поножами на обеих ногах, железным нарукавником на правой руке и закрывавшим всё лицо шлемом с забралом, имевшим множество отверстий.

На шлемах «галлов» или «мирмиллонов» изображалась рыба, а их вооружение соответствовало галльскому. Несколько особняком стояли «эсседарии» — гладиаторы, сражавшиеся на боевых колесницах. Они были вооружены арканами, пращами, луками и дубинами. «Эсседариев» Публий Нумиций не готовил. Это было слишком дорогое удовольствие. Собственно говоря, как и «андабатов», но последних по иной причине.

В «андабаты» попадали наименее способные ученики. Они были вооружены только двумя кинжалами, без всякой дополнительной защиты. Довершал это снаряжение шлем с двумя отверстиями, совершенно не совпадающими с глазами. Поэтому «андабаты» вынуждены были сражаться друг с другом практически вслепую, наугад размахивая оружием.

Цирковые служители им «помогали», подталкивая сзади раскалёнными железными прутами. Публика всегда очень веселилась, глядя на несчастных, и эта часть гладиаторских боёв считалась у римлян самой забавной. Но Публий Нумиций не мог себе позволить тратить драгоценнее время и деньги на этот человеческий мусор. Убедившись, что с новичка никакого толку не выйдет, он старался продать его какому-нибудь провинциальному ланисте, мало смыслящему в своей профессии.

На занятиях от учеников требовалось строжайшее соблюдение дисциплины. Гладиатор не смел даже поморщиться, когда противник размахивал оружием прямо перед его лицом. За малейшую провинность ученика беспощадно наказывали: секли, сажали на цепь, а в особых случаях даже прижигали калёным железом.

В большинстве своём гладиаторы, стиснув зубы, терпели выпавшие на их долю тяготы, тем более что изменить они ничего не могли. Но порой некоторые из них впадали в отчаяние. Чаще всего их посещала мысль о самоубийстве. Надзиратели, зная это, строго следили за тем, чтобы во время тренировок никому не вздумалось обратить оружие против себя. Ученикам строго запрещалось иметь ножи или другие острые предметы. Нарушителей этого правила строго наказывали. И всё же отчаявшиеся рабы-гладиаторы находили способ свести счёты с жизнью. В «лудий гладиатори» Публия Нумиция бытовало предание об одном гладиаторе, который по пути на утреннее представление сумел так изогнуться в повозке, что голова его попала между спиц колеса, и ему сломало шею. Другой вонзил себе в горло острую щепку. Были и такие, которые дрались на арене без ненависти — то есть попросту позволяли себя убить. Иногда доведённые до крайности гладиаторы поднимали мятеж или совершали побег.

Гладиаторы, подобно актёрам, изгнанным из армии солдатам, мелким мошенникам и падшим женщинам, принадлежали к разряду так называемых «недостойных», то есть к отбросам римского общества. Они считались людьми второго сорта. Гладиаторы не имели права занимать государственные должности, обращаться с жалобами в уголовный суд, лишь в порядке исключения их иски рассматривали гражданские суды. Погибших во время игр или умерших от ран и болезней гладиаторов хоронили в общих могилах. Только изредка их удостаивали отдельного погребения, если этого настоятельно требовали и оплачивали родственники, хозяева или поклонники их воинственного искусства.

Школа Публия Нумиция отличалась от других подобных заведений более мягкими порядками. Хитроумный ланист знал, что иногда добротой можно достичь большего эффекта, нежели чрезмерной строгостью. Несмотря на то, что в «лудий гладиатори» существовала обязательная тюрьма, её камеры большей частью пустовали. Самым строгим наказанием в его школе считалось лишить гладиаторов возможности общения с женщинами лёгкого поведения.

В Риме проституция процветала в храмах, театрах, цирках, термах, в тавернах, постоялых дворах, на улицах и даже на кладбищах. Большинство проституток происходило из рабынь, работавших таким образом по принуждению хозяина, или из вольноотпущенниц, которые зарабатывали себе на жизнь.

Публичные дома располагались как на окраине или даже за пределами города, так и в центральной его части. Одним из старейших мест, где процветала проституция в Риме была Этрусская улица. Её название происходило от племени этрусков, которые пользовались дурной славой за чрезмерное сладострастие. А главным центром проституции в Риме был квартал Субура, связывающий Форум с восточной частью города. Местами для уличной проституции и частью для устройства лупанариев (публичных домов) являлись галерея Помпея, портик Октавия, портик Марцелла, располагавшиеся на Марсовом поле, портик Ливия на Эскливине, колоннады при храме на Палатине. Часто посещался проститутками и сводницами храм Изиды на Марсовом поле, Юлианский форум и находившийся там храм Венеры.

Услуги официальных проституток были дороги, им приходилось платить по пятнадцать-двадцать ассов за посещение, поэтому Публий Нумиций пошёл по другому пути — при школе он держал около трёх десятков молодых рабынь. Несмотря на немалую цену, которую ему пришлось за них заплатить, в конечном итоге они оправдали его расходы.

Днём женщины помогали поварам и убирали помещения, а по вечерам ублажали наиболее отличившихся в боях гладиаторов. По этой причине ученики «лудий гладиатори» Публия Нумиция старались изо всех сил, лишь бы заполучить на ночь одну из женщин...

Появление Сагарис в школе гладиаторов вызвало большое волнение среди гладиаторов. Один из них, самый заслуженный, — он уже провёл на арене двадцать успешных боёв — завидев девушку, категорически заявил:

— Сегодня она моя!

— С какой стати?! — возмутился другой гладиатор, не менее заслуженный. — В последнее время, Приск, ты стал много себе позволять!

— Пошёл ты в Аид! — отгрызнулся Приск. — Право первой ночи — моё! Я доказал это на недавних играх!

Разъярённые гладиаторы уже готовы были выяснить отношения на кулаках, но тут появился сам ланист.

— Приск, Ютурна, уймитесь! — грозно рявкнул Публий Нумиций. — А то я не посмотрю на ваши заслуги и отправлю в эргастул, чтобы вы там немного поостыли.

— Хозяин, ты сам сказал, что сегодня моя очередь иметь женщину! — не сдавался Приск. — У меня есть право выбора!

— Я правда так сказал?

— Клянусь богиней Ма[91], это чистая правда!

Публий Нумиций коварно ухмыльнулся.

— Ну, ежели так... — молвил он, бросив косой взгляд на Сагарис.

Амазонка хорошо поняла, о чём идёт разговор, и решила про себя, что задушит наглого гладиатора, если он попытается взять её силком. Немногие из дев-воительниц знали специальные приёмы борьбы, которыми владели только жрицы племени. А им было запрещено передавать свои знания непосвящённым. Но мать Сагарис пренебрегла запретом и обучила дочь всем премудростям самозащиты без оружия.

— Ежели так... — продолжал хозяин «лудий гладиатори», — то я не против. Но! — Он поднял вверх указательный палец. — Но не раньше, чем ты победишь её в поединке!

— Что-о?! — У Приска глаза полезли на лоб. — Хозяин, это шутка?

— Я похож на шутника? — резко спросил ланист. — Завоюй её! И этой ночью сможешь хорошо поразвлечься.

— Ладно... — В голосе Приска прозвучала угроза. — Это мы быстро...

— Ну-ну... — Ланист хищно осклабился.

Он уже знал, что собой представляет амазонка. Но проверить, так ли она сильна на самом деле, как её представлял Валерий, не мешало. Конечно, без членовредительства! Школа — не цирковая арена. А гладиаторы — слишком ценный товар, чтобы портить его в угоду чьим-либо амбициям. В том числе и желаниям Приска.

Конечно, гладиатор принёс ланисте много денег своими победами, но ещё больше будет неприятностей, ежели с амазонкой случится беда. Публий Нумиций не сомневался, что в таком случае Валерий сотрёт его в порошок. Похоже, эта девка много значила для известного негоцианта. А о связях Валерия в Сенате ланист был наслышан. Да и его торговый компаньон Гай Рабирий Постум, один из богатейших патрициев Империи, имеет большой авторитет среди законодателей.

— Принести учебное оружие! — распорядился ланист. — Второй номер!

Спустя недолгое время двор «лудий гладиатори» превратился в арену для гладиаторских боёв. Был убран весь учебный инвентарь, место для схватки посыпали свежим песком и очертили круг чтобы зрители (а их набежало много; весть о необычном поединке разнеслась по школе, как лесной пожар) не мешали бойцам.

Сагарис с лихой усмешкой на строго очерченных губах выбрала себе германский меч — за неимением длинного испанского гладиуса. Германский меч был лишь немного короче последнего, что вполне устраивало девушку. Что касается Приска, то ему было безразлично, с каким оружием выйти на поединок с девкой. Он подобрал себе обычный пехотный гладиус — с ним удобно сражаться при тесном контакте.

Приск уже представлял, как обезоружит свою «добычу» и на глазах ланисты и всей школы заключит её в объятия. Но прежде девка получит от него доброго «леща»: знай, с кем связываешься! Приск видел бои женщин-гладиаторов, но их сражения больше походили на театральное действо, нежели на настоящую кровопролитную схватку. Да и обучены они были неважно. За редким исключением. Знаменитые ланисты неохотно брали женщин в свои школы — с ними была одна морока.

Ладно бы ещё рабыни занимались столь непрестижным ремеслом, но ведь в гладиаторы шли и дочери патрицианских семейств ! Конечно же, своей популярностью женщины-гладиаторы не могли превзойти мужчин. Мало того, многие состоятельные римляне при всей их развращённости были настолько шокированы появлениям на арене дочерей преторов и даже консулов, что активно протестовали против таких зрелищ, которые они считали непристойными. Тем более что женщины сражались с обнажённой грудью.

Однако простолюдины, заполнявшие арены цирков, — а таких в Риме, как и в провинциях, было большинство, — напротив, находили выступления полураздетых женщин очень привлекательными. Многие считали, что нет ничего более волнующего, чем бой женщин-гладиаторов ночью, при мерцающем свете факелов...

Вторым номером шли затупленные учебные мечи нормального веса. Первым номером считалось тупое оружие, в два раза тяжелее боевого. Публий Нумиций решил, что Сагарис пока не готова к отягощениям. С виду амазонка не производила впечатления грозного противника, обладающего большой физической силой. Только опытный глаз мог заметить лёгкие вкрадчивые движения Сагарис, предполагавшие неплохую технику владения оружием и большой опыт поединков.

Бой начался в вихревом темпе. Приск надеялся побыстрее закончить дурацкое представление, предвкушая уединение с девицей в своей крохотной каморке. К его удивлению, Сагарис легко справилась с наскоками, а когда в очередной раз, нанося, казалось бы, неотразимый удар, Приск провалился в пустоту, амазонка неожиданно резко хлестнула гладиатора по заднему месту. Удар был нанесён с такой силой, что Приск едва удержался на ногах.

Зрители — большей частью охранники (которые всегда были настороже), гладиаторы и школьная прислуга — восхищённо взревели. Всё было проделано настолько мастерски, что у ошарашенного ланисты глаза полезли на лоб. Так разобраться с Приском, великим мастером меча, редко кто мог. Что касается гладиатора, то он совершенно озверел. Его, Великого Приска, опозорила какая-то пришлая сучка! И это видела вся школа! Убить, растерзать девку! Приск уже не хотел предаваться любовным утехам. Наказать! С этой мыслью он и набросился на Сагарис, горя желанием отомстить за свой позор.

Именно этого амазонка и ждала. Любая схватка требовала не только боевой ярости, но и холодного рассудка. А Приск словно сошёл с ума. Он молотил мечом по щиту Сагарис, как дровосек топором по непокорному пню. Нанести колющий удар опытный гладиатор был просто не в состоянии — девушка тщательно держала нужную дистанцию.

А затем и вовсе случилось неожиданное. Сагарис вдруг отбросила щит, перехватила руку Приска с мечом, и с такой силой швырнула его на арену, что казалось, земля загудела. Ошеломлённый гладиатор сделал попытку встать на ноги, но тут последовал удар мечом плашмя по голове, и он надолго погрузился в беспамятство...

Во дворе школы воцарилась мёртвая тишина. У ланисты даже челюсть отвисла от изумления. А затем раздался грохот; сначала тихий, нестройный, потом всё более и более громкий. Это били мечами о щиты воины охраны, которые стояли на стенах, окружавших «лудий гладиатори», выражая таким образом своё восхищение блестящим поединком.

— Язата! — вскричала Сагарис, поднимая вверх свой германский меч. — Язата-а!!!

Её переполняло доселе неведомое чувство победителя, которому всегда важна благосклонность зрителей. На миру и смерть красна.

Валерий сидел в гордом одиночестве и предавался возлияниям. Небольшой ухоженный сад во внутреннем дворике благоухал цветочными запахами, но безутешный Валерий совершенно не обращал внимания на окружающие его природные красоты. Иногда он тяжко вздыхал, и тогда его высокое чело прорезали морщины, предполагавшие мрачные мысли. А они крутились вокруг Сагарис.

С её появлением в Риме он только и думал про амазонку. Валерий время от времени посещал школу гладиаторов, чтобы с закрытой галереи понаблюдать за тренировками Сагарис. Восхитительное полуобнажённое тело девушки притягивало его со страшной силой. Он готов был бросить к её ногам всё своё состояние, но сдерживал эти порывы, так как точно знал, что амазонку золото не прельщает. Она была полной противоположностью римских куртизанок.

Как почти все богатые граждане Рима, Валерий пользовался услугами распутных девок. Это было древней традицией. Проституток с берегов Тибра прозывали волчицами — «лупа». К ним принадлежала и кормилица Ромула. На куртизанке по имени Флора даже женился один из богатейших патрициев Рима — Таруций. Умирая, она завещала своё огромное состояние Риму. Приняв золото куртизанки, город в знак благодарности установил празднество в её честь — Флоралес. Оно происходило в цирках под руководством эдилов[92] и проституток.

Прежде Валерий с удовольствием посещал такие зрелища. Куртизанки во главе с трубачами выходили из своих домов целым кортежем, одетые в просторные одежды на обнажённом теле, украшенные всеми своими драгоценностями. Они собирались в цирке, где их окружал со всех сторон теснившийся народ. Там куртизанки сбрасывали с себя одежду и показывались совершенно обнажёнными, с готовностью выставляя напоказ всё, что угодно было зрителям. И вся эта бесстыдная постановка сопровождалась самыми непристойными телодвижениями. Куртизанки бегали, танцевали, боролись, прыгали, точно атлеты или шуты, и каждый раз новая сладострастная парочка вызывала крики и аплодисменты из уст неистовствующего народа. А затем на арену при звуках труб бросалась толпа нагих мужчин и при восторженных воплях толпы происходила ужасающая оргия разврата.

Всё это было, было...

Валерий недовольно поморщился, будто съел что-то очень кислое, и поторопился испить кубок до дна. Куртизанки перестали его волновать, прежнее вожделение к распутным жрицам продажной любви как рукой сняло. По вечерам, укладываясь на своё ложе, он мысленно ласкал Сагарис, а затем бесился, что он, имея полное право распоряжаться её судьбой, не в состоянии даже пригласить девушку на пир, не говоря уже про ублажение плоти.

Валерий боялся доноса; рабыня, которая участвовала в восстании, не может быть даже служанкой в приличном доме. Её место на арене, где жизнь гладиатора коротка и большей частью бесславна. Осторожный негоциант, конечно, мог дать ей волю, но он хотел, чтобы Сагарис добыла её своим мечом и чтобы сам император вручил ей рудис — меч свободы. Тогда никакие наветы ему не страшны. Действия императора не подлежат обсуждению или отмене...

Мрачные размышления Валерия прервал раб-нубиец, который охранял виллу.

— Господин, к тебе гость...

— Кто? — раздражённо спросил Валерий.

Если это кто-нибудь из параситов[93], он прикажет выгнать его взашей. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.

— Высокочтимый Тит Корнелий.

— Приглашай...

Тит из патрицианской семьи Корнелиев был давним другом Валерия. Они сошлись накоротке ещё в юности, посещая куртизанок. Пиры и застолья в обществе падших женщин для Тита были едва не главным развлечением; конечно, не считая гладиаторских игр. Он относился к столичным прожигателям жизни, благо родовитость и богатство семьи позволяли не задумываться о будущем.

Если Валерий добывал своё богатство каждодневными трудами, что называется, в поте лица, Титу Корнелию это было без надобности. В юности он некоторое время служил в XI Клавдиевом легионе контуберналом, но затем жёсткий армейский регламент стал ему претить, и он перешёл на гражданскую службу, которую исполнял спустя рукава.

— Приветствую тебя, мой дорогой друг! — бодро воскликнул Тит. — Да ты, я вижу, опять в тоске!

— С чего ты взял? — вяло откликнулся Валерий.

— A y тебя всё написано на лице.

— Хандра замучила... — признался Валерий.

И наполнил Титу серебряный кубок почти доверху. Тот не стал смешивать вино с холодной ключевой водой (с некоторых пор среди римских аристократов пошла мода пить вина неразбавленными) и жадно прильнул к чеканному краю.

— Уф! — выдохнул Тит, отставив пустой бокал в сторону. — Жажда мучает с раннего утра.

— Никак вечер провёл у гречанки Калипсо?

— Нетрудно догадаться... О боги! Она пьёт вино, как лошадь воду. И главное — почти не пьянеет.

— И ты старался не ударить в грязь лицом...

— А по-иному никак. Калипсо (да ты и сам это знаешь) предпочитает любовные игры в полуневменяемом состоянии. Но что она творит в постели! Потрясающая женщина!

— Когда-нибудь она доведёт тебя до врат Аида. Ты ведь уже не молод.

— Иногда я и сам об этом думаю. Но что мне делать, если моя жена — бесчувственный чурбан? Она подпускает меня к себе лишь раз в неделю. Представляешь — всего четыре раза в месяц! С ума сойти!

— Так выгони её.

— Ты пошутил?

— Прости, это и впрямь глупая, неуместная шутка...

Тит Корнелий был женат на родовитой патрицианке из семьи Юлиев. Избавиться от своей супруги для него значило потерять очень многое. Юлии не простили бы ему такой вольности, хотя жена так и не родила ему ни одного мальчика. Это было настоящее горе, позор. Оставалось уповать лишь на то, что жена Тита сама решится провести три ночи подряд вне его дома. Тогда он был вправе освободиться от законных брачных уз. Но о таком «подарке» для Тита его властная мужеподобная жена, конечно же, даже не помышляла. К тому же супруга Тита Корнелия получила богатое приданое, и ему совсем не хотелось его терять. Иначе со своим разгульным характером он мог запросто оказаться на мели. В принципе, можно было затеять выгодный для него развод, тем более что супруга пристрастилась к одному из восточных мистических культов. Но она не была замечена, как некоторые другие матроны, ни в порочных связях с пользующимися успехом актёрами, ни с гладиаторами, ни с возницами колесниц, а также была добра по отношению к рабам, обслуживающим дом.

Титу очень хотелось, чтобы жена обратила внимание на домашнюю прислугу. Он специально покупал красивых юношей и втихомолку наставлял их, как обращаться с хозяйкой, чтобы она обратила на кого-нибудь свой благосклонный взгляд. В таком случае сбившаяся с праведного пути жена могла быть продана как рабыня, или придерживающиеся древних традиций Юлии просто лишили бы её жизни, а виновного раба Тит обязан был сжечь заживо. Зато приданое осталось бы в его распоряжении.

Но супруга была настолько холодна и безразлична к мужчинам, что надеяться на измену Тит никак не мог.

— Ты по-прежнему отдаёшь предпочтение альбанскому, — заметил Тит, когда раб-виночерпий принёс очередной кувшин с вином.

— У меня есть и доброе хиосское. Если желаешь...

— Брось! На похмелье сойдёт любая гадость. Чего нельзя сказать о твоём альбанском. Дома я выпил только мульс, но этого оказалось недостаточно. Хотя мой эконом — просто волшебник. Мульс у него получается великолепным.

Валерий скептически фыркнул.

— Подумаешь, проблема... — сказал он со смешком. — Смешиваешь вино с мёдом — и мульс готов.

— Э-э, не скажи! Мой эконом смешивает мёд не с вином, а с виноградным суслом. И сусло нужно брать до того, как из него будет выдавлен весь сок целиком.

— Как по мне, так это всё едино. Мульс, конечно, это хорошо, но чистое, без примесей вино всё-таки лучше.

— Кто бы спорил... Слушай, у меня есть предложение как развеять твою хандру! — оживился Тит.

— Благодаря общению с тобой, мой друг, я уже немного ожил.

— Это всего лишь цветочки. Ты забыл, что сегодня праздник Изиак, посвящённый богине Изиде!

Валерий скептически поморщился и завздыхал, вспомнив о Сагарис.

— Только не говори мне, что сегодня ты никуда не пойдёшь! Обижусь, — сердито сказал Тит Корнелий.

— Откровенно говоря, участвовать в Изиаке у меня нет никакого желания...

— Стареешь?

— Не то чтобы... В общем, есть причина.

— Э, мой друг, да ты никак влюбился! И кто она, эта прекрасная наяда? Ты ведь весьма щепетилен и разборчив по части женщин, поэтому я не сомневаюсь, что твоя пассия — абсолютное совершенство.

— Позволь мне промолчать на эту тему, — уклонился Валерий от ответа. — Врать тебе как лучшему другу постыдно, а всю правду сказать не могу. Но! — Тут он перебил возмущённого Тита, который уже намеревался пристыдить Валерия за его скрытность.

Они дружны были с давних пор и никогда не утаивали друг от друга личные секреты. По обоюдному согласию друзья лишь старались не касаться денежных вопросов — по возможности. Негоции Валерия и откуда Тит черпает деньги (весьма немалые) для своей разгульной жизни были для них Табу.

— Но! — продолжил Валерий. — Я готов составить тебе компанию на время таинств, посвящённых Изиде!

— Узнаю старого солдата! — радостно воскликнул Тит, мигом забыв о своём недовольстве. — Вино и женщины — что может лучше утешить его душу, задубевшую в походах, как старая кожа калиг. Тогда вперёд, друг мой! И не забудь прихватить с собой бурдючок с твоим альбанским. Не думаю, что жрецы Изиды, эти нищенствующие развратники, угостят нас добрым вином.

Они быстро собрались и вскоре уже шагали в сторону городской околицы — туда, где росли леса, подступавшие к стенам Вечного города. Именно там, на отшибе, и находился просторный храм Изиды.

Друзья были не одиноки в своём стремлении. К храму богини стекались со всех концов города посвящённые в таинства мужчины и женщины, одетые в прозрачные белые одежды. Они шли небольшими группами, потрясая металлическими систрами[94]. Валерий и Тит ради конспирации не стали облачаться во всё белое, тем более — прозрачное. Для предстоящих оргий вполне достаточно было белой туники с шитьём золотыми и серебряными нитями, которое подчёркивало аристократическое происхождение друзей.

Внешний вид туники зависел от социального положения её владельца. У крестьян и рабов одеяние было простым, тёмного, в основном коричневого, цвета. Аристократы предпочитали белый цвет и украшали свою одежду вышивками, инкрустациями камней и драгоценными застёжками. По тунике можно было отличить сенатора от полководца, а того — от рядового солдата или жреца. Мужские туники шились без рукавов, поскольку наличие рукавов считалось признаком изнеженности. Но юноши из аристократических семей временами любили шокировать общество, появляясь на улице в женском варианте туники с рукавами и покрывалом на голове. Именно в таких одеждах шли к храму Изиды многие отпрыски патрицианских семей. Они хотели быть неузнанными, потому что в последнее время общество (в том числе и сам император) начало косо посматривать на участников оргий.

Валерий и Тит успешно делали вид, что направляются по своим делам, поэтому маскироваться не сочли нужным. К тому же они держались несколько поодаль от страждущих поклониться развратной богине.

Наконец появились и жрецы Изиды. Они выросли, словно из-под земли, возглавив толпу. Жрецы несли в руках фаллос, сделанный из золота — почитаемое изображение Изиды. Жрецам Изиды — нищим и сводникам — предназначалась главенствующая роль и на празднествах в честь Вакха — вакханалиях.

Главная церемония вакханалий состояла в шествии, во время которого крепкие мужчины несли сосуды с вином, украшенные виноградными лозами. Затем шли девушки с корзинами, наполненными плодами и цветами. За ними следовали музыкантши, играющие на флейтах и цимбалах, женщины и мужчины, замаскированные и переодетые сатирами, панами, фавнами, силенами, нимфами и вакханками. Все они были с растрёпанными головами, увенчанные фиалками и листьями плюща.

Придя в назначенное место, будь то в тихом лесу или в глубокой долине, окружённой скалами, вся масса фанатически настроенных людей вытаскивала из особого ящика изображение Вакха-Бахуса. Оно водружалось на столб и в жертву ему приносили свинью. За этим следовало обильное угощение фруктами и вином. Мало-помалу под влиянием выпитого вина, усиливавшихся криков, неумеренных восторгов и общения двух полов появлялось чувственное возбуждение, и безумие охватывало жрецов божества. Нагие женщины бегали взад-вперёд, возбуждая мужчин телодвижениям и бесстыдными предложениями. Мужчины в эти моменты не заботились о том, что делали в этих собраниях их жёны, сёстры и дочери. Бесчестье не трогало их, так как оно было взаимным...

Нечто подобное начало твориться, едва толпы людей ввалились в широко распахнутые двери храма. Те, кто был ранее посвящён в таинства Изиды, начали любовные забавы сразу же, а неофитов стали приобщать, да с таким усердием, что Валерию едва не стало дурно при виде отвратительных картин человеческого грехопадения.

— Что с тобой, мой друг? — удивлённо спросил Тит, к которому прилипло полуобнажённое существо, у которого едва начали наливаться перси.

Девочка-плебейка была изрядно пьяна, тем не менее сразу определила, что Тит — патриций, и вцепилась в него, как клещ. Она точно знала, что богатый дяденька не только ублажит её плоть, но ещё и денег даст. Так было принято на празднике Изиды. Богиня не любила жадных, поэтому девочка надеялась, что патриций осыплет её золотом. И была недалёка от истины — Тит и впрямь не жалел денег на любовные забавы. А симпатичная малышка явно ему приглянулась.

— Ничего... всё хорошо, — ответил Валерий, мимоходом отмахнувшись от старой мегеры, которая вызывающе трясла перед ним своими отвисшими грудями — пыталась привлечь внимание.

Тит успокоился, удалился в дальний угол, подвинул разгорячённую парочку, освобождая необходимое пространство, и с удовольствием занялся своим любимым делом, на которое у него всегда хватало и времени и денег.

— Валерий, ты ли это, мой милый шалунишка? — раздался вдруг знакомый воркующий голос над ухом негоцианта, который был уже не рад, что поддался на уговоры друга и посетил Изиак; ему почему-то совершенно расхотелось предаваться плотским утехам.

Впрочем, причина этому была, что называется, налицо. Перед его внутренним взором вдруг возникла Сагарис, притом настолько явственно, что он даже испуганно вздрогнул. Естественное для храма Изиды желание найти себе вторую половину испарилось мгновенно; разве можно было сравнить пышные формы женщин, участвующих в оргии, с божественной статью гордой амазонки?

Валерий резко обернулся и увидел знаменитую на весь Рим куртизанку Филенис. Конечно, это было не её имя. Раньше девицу звали Лелия, и носила она прозвище Замарашка. Поднялась она из плебейских низов как раз благодаря Валерию, который сумел рассмотреть в совсем юной нищенствующей проститутке благородный, но неогранённый адамас[95].

Какое-то время она была его единственной любовницей, которой он платил столь щедро, что Лелия обзавелась собственным домом и прислугой. Но затем дела позвали Валерия в дальние края, где он изрядно задержался. Валерий отсутствовал в Риме больше года, а когда возвратился, то вместо преданной ему до мозга костей Лелии он застал ветреную куртизанку Филенис, в клиентах которой значились самые выдающиеся сенаторы и негоцианты Рима.

Этот удар мнительный Валерий перенести не смог (он был влюблён в Лелию, хотя не признавался в этом даже самому себе) и резко прервал с ней все отношения. Лелия-Филенис понять не могла, с какой стати Валерия обуяла ревность (при том разнузданном образе жизни, которую вели практически все аристократы Рима), и долго преследовала его, пытаясь опять завлечь богатого и щедрого негоцианта на своё ложе. Но Валерий в своём решении был несокрушим, как скала. Мало того, он пригрозил спустить на неё собак, если она вздумает явиться к нему на виллу.

— Сальве... — из вежливости буркнул Валерий стандартное приветствие и вознамерился удалиться.

— Постой! — Куртизанка придержала его за тунику. — Разве ты не хочешь вспомнить наше прекрасное былое? Посмотри на меня! Воспылай прежней страстью!

Валерий нехотя глянул.

Филенис блистала красотой. Её густые и пышные волосы цвета старой меди с позолотой выгодно оттеняли несколько бледноватый овал лица, на котором под влиянием винных паров играл лёгкий румянец. Фигура у Филенис тоже была безупречной (естественно, по римским канонам): округлые пышные плечи, широкие бёдра и небольшая грудь, правда, не плоская, как у рожавших матрон, а похожая на два больших наливных яблока. Росту она была среднего, двигалась с изяществом — легко и непринуждённо, а из её удивительно глубоких, бездонных глаз, похожих на маслины, исходил легко читаемый призыв предаться низменным страстям, против которого устоять было практически невозможно. И куртизанка это знала.

Тем не менее Валерий резко освободил край туники из цепких ладошек Филенис и ответил:

— Извини, мне недосуг. Прощай!

Переступая через тела совокупляющихся почитателей Изиды, он торопливо направился к выходу из храма. Ему вдруг всё стало противным: и вонь догорающих жертвенников, и миазмы от потных тел, пребывающих в свальном грехе, и даже запах благородного лавра, которым перед празднованием Изака жрецы украсили храм. Выскочив наружу, он задышал полной грудью, широко разевая рот, как рыбина, выброшенная на берег бурным потоком.

Филенис задумчиво посмотрела ему вслед, а затем резким, неприятным голосом позвала:

— Прискилла! Поди сюда!

Служанка куртизанки вырвалась из объятий козлобородого мужчины, похожего на фавна, и подбежала к госпоже.

— Поправь одежду, сучка! — приказала Филенис.

Прискилла торопливо накинула на голые плечи остатки изорванной одежды (козлобородый оказался слишком горяч и нетерпелив) и покорно опустила голову.

— Валерия видела?

— Да, моя госпожа.

Служанка никогда не забывала о своих обязанностях, даже в пылу страстей, и, естественно, заметила короткий диалог между Филенис и богатым негоциантом, давним любовником куртизанки.

— У него, похоже, появилась постоянная пассия... Как думаешь?

— Похоже на то, — осторожно ответила Прискилла.

Она хорошо знала, что Филенис никак не может выбросить из головы Валерия, который обошёлся с ней грубо и бесцеремонно. Куртизанка, как и многие женщины, обладала скверной особенностью — забывать всё хорошее, что делали для неё мужчины. Зато мелкие обиды, не говоря уже о крупных, копила, словно скупец свои сокровища, чтобы в определённый момент вывалить их на голову ничего не подозревающего бедолаги, заставив его вертеться как угорь на сковородке. Мстительность была её второй натурой, которую она тщательно скрывала.

— Так узнай! С этого дня не спускай с Валерия глаз! Тебе понятно?

— Как не понять...

— Проваливай!

Прискилла удалилась, а Филенис, занятая своими думами, начала пробиваться к выходу из храма. Именно пробиваться, потому что к ней тянулось множество жадных мужских рук. Но куртизанка утратила приподнятое настроение, и мысли её были заняты не похотью, естественной во время Изака, а чувствами гораздо более сложными, противоречивыми и отнюдь не праздными.

Валерий был взволнован, как никогда прежде. Сегодня Сагарис впервые появится на арене цирка! Прошло почти полтора года с той поры, как она оказалась с его подачи в школе Публия Нумиция, и наконец ланиста с полной уверенностью сказал, что амазонка готова сразиться не только с лучшими гладиаторами Рима, но даже с самим трёхглавым псом Цербером, охранявшим вход в царство мёртвых.

Объявления о предстоящих играх гладиаторов двух лучших школ Рима были представлены не только в самом городе, где они должны были состояться на главной арене, но и далеко за его пределами. Эдитор — устроитель игр — Тит Флавий Веспасиан, сын императора Веспасиана Августа и фактически его соправитель, поручил столь важное мероприятие опытным людям. Они начали свою работу с того, что сочинили короткий, но доходчивый текст, который специально обученные рисовальщики большими буквами писали красной краской на видных местах — у городских ворот, на стенах домов и даже на надгробиях:

«20 мая в Риме выступят бойцы знаменитых “лудий гладиатори” Публия Нумиция и Авла Септимия. Гладиаторы этих школ приводят в восхищение весь мир! Под навесом амфитеатра состоится травля диких зверей. Удачи всем, идущим на смерть! Писал Всесбин, стену белил Тимотеус, помогал Неро, по поручению Нумы Пробуса».

Тит очень заботился о том, чтобы ублажить плебс, и устраивал роскошные зрелища. К людям он был внимателен и старался удовлетворить просьбы просителей, проявляя большую доброжелательность. Однажды за обедом он вспомнил, что за целый день никому не сделал ничего хорошего, и произнёс свои знаменитые слова: «Друзья мои, я потерял день!»

Валерий был дружен с Титом и хорошо знал его биографию. Детство Тита прошло при дворе Клавдия, где он воспитывался вместе с сыном императора — Британиком. Он обучался тем же наукам и у тех же учителей и был таким другом Британика, что даже отравленное питьё, от которого тот умер, Тит слегка пригубил прежде него и от того долго мучился тяжкой болезнью.

Его отличали замечательная красота, в которой было столько же достоинства, сколько приятности. Он обладал отменной силой, несмотря на небольшой рост и слегка выдающийся живот, конём и оружием владел отлично. Кроме того, произносил речи и сочинял стихи по-латыни и по-гречески с охотою и лёгкостью, даже без подготовки, был знаком с музыкой настолько, что пел и играл на кифаре искусно и красиво.

Службу Тит начал войсковым трибуном в Германии и в Британии, прославив себя великой доблестью. После военной службы он стал выступать в суде — больше для доброй славы, чем для практики. В это же время он женился на Аррецине Тертулле, а после её смерти — на Марции Фурнилле из знатного рода, с которой развёлся после рождения дочери. За должностью квестора Тит получил начальство над легионом и в 66 году отправился вместе с отцом в Иудею. Он покорил здесь две сильнейшие крепости — Тарихею и Гамалу.

Уезжая в 69 году в Египет, Веспасиан оставил Тита с войском в Иудее, поручив ему самое трудное дело — штурм Иерусалима, который представлял собой первоклассную крепость. Построенный на четырёх обрывистых холмах, он был окружён тройной стеной. Внутри располагались дворец Ирода, крепость Антония и Храм, имевшие собственные мощные укрепления, не уступающие городским.

С огромным трудом римляне подвели валы к наружной стене и разбили её таранами. Но чем дальше продвигались они внутрь города, тем отчаяннее сопротивлялись осаждённые. Сражение не прекращалось ни днём ни ночью. Римлянам было бы нелегко выдержать такое напряжение, но Тит постоянно вдохновлял и подбадривал их. Он разрабатывал планы, руководил работами, отражал вылазки иудеев, сам сражался в передних рядах и снискал великое уважение и любовь своих солдат. Разрушив вторую стену, римляне ворвались в город, но вскоре были окружены со всех сторон иудеями. Легионеры дрогнули и стали отступать. Сам Тит в этом бою отходил в последних рядах, разя из лука нападавших и прикрывая отход. Через три дня он повторил атаку, приказав снести предварительно большой кусок стены, и на этот раз добился успеха.

Тит же решил сосредоточить свои усилия на взятии Храма, так как, овладев этой господствовавшей над Иерусалимом крепостью, он получал ключ ко всему городу. После того как часть стены Антония рухнула вследствие подкопа, римляне смелым штурмом взяли и разрушили эту крепость. Так они приблизились непосредственно к укреплениям самого Храма. После этого война стала ещё ожесточённее: иудеи заманили ложным отступлением большой отряд римлян на галереи Храма, а затем зажгли их и уничтожили большое количество нападавших. Но этим они только подсказали римлянам средство к успеху. Так как мощные камни, из которых были сложены стены Храма, не поддавались даже таранам, Тит велел поджечь ворота. Огонь неожиданно перекинулся на галереи, и вскоре весь Храм оказался объят пламенем.

Римляне, ворвавшиеся вслед за огнём, предали всех защитников поголовному истреблению. Солдаты захватили столько сокровищ, что в Сирии цена золота упала в два раза. Поверженный Иерусалим, бывший до войны одним из богатейших и красивейших городов Азии, Тит приказал сравнять с землёй, оставив только три башни, возвышавшиеся над местностью, чтобы использовать их как укрепление для римского лагеря.

С тех пор Тит бессменно был соучастником и даже блюстителем власти. Вместе с отцом он справлял триумф, был цензором, делил с ним и трибунскую власть и семикратное консульство. Тит принял на себя заботу почти о всех ведомствах и от имени отца сам диктовал письма, издавал эдикты, зачитывал вместо квестора речи в Сенате. Он даже принял начальство над преторианцами, хотя до этого столь ответственная должность поручалась только всадникам[96].

Тем не менее благодаря проискам врагов и недоброжелателей Тит приобрёл себе дурную славу. В нём подозревали не только жестокость, но и распущенность из-за его попоек до поздней ночи с самыми беспутными друзьями (среди которых часто присутствовал и Валерий, хотя он и был старше Тита), а также сладострастие — из-за множества его мальчиков и евнухов и по причине пресловутой любви к иудейской царице Беренике, на которой он даже обещал жениться, находясь в Иудее. Кроме того, Титу приписывали чрезмерную алчность, так как было известно, что в судебных делах, разбиравшихся отцом, он торговал своим заступничеством и брал взятки. Но в этом вопросе он находил понимание у Валерия — для ублажения плебса никаких средств не хватит, если пользоваться только личной казной. Именно Тит пригласил Валерия в свою ложу, чтобы вместе насладиться превосходным зрелищем гладиаторских поединков...

Валерий с трудом проталкивался к зданию цирка. Кроме будущих зрителей гладиаторских боёв, по улицам ходили взад-вперёд рабы с флажками и плакатами, на которых были написаны имена участников. А поскольку большинство зрителей не умели ни читать, ни писать, о предстоящем событии извещали народ своими криками уличные глашатаи. Они так орали, что уши закладывало.

Валерий морщился, и старался побыстрее удалиться от голосистых глашатаев, что было весьма затруднительно — народ пёр толпами. Всем было известно, что «лудий гладиатори» Публия Нумиция и Авла Септимия всегда дают самые интересные зрелища; оба ланисты знали толк в театральных постановках.

Несмотря на то что в их «лудий гладиатори» не обучались бестиарии, — гладиаторы, предназначенные для боя с хищниками, — они пригласили лучших бойцов из императорской Утренней школы, чему поспособствовал сам Тит Флавий Веспасиан, весьма заинтересованный в захватывающем зрелище.

Первые бестиарии были слабо вооружены, обычно их представляли осуждённые на смерть преступники. Они принадлежали к категории наименее подготовленных гладиаторов и не пользовались уважением зрителей. Вооружением первых бестиариев было всего лишь копьё, а тело почти ничем не защищено. Эти бои мало напоминали поединки; это была просто травля осуждённых хищниками, фактически один из видов казни. Но преступников, выступавших в роли бестиариев-смертников, было маловато, да и гибли они, как осенние мухи, поэтому оборотистые ланисты начали создавать специальные школы-бестиариорумы, бойцы которых сражались со зверями за деньги, притом вполне профессионально. Битвы с их участием чаще заканчивались победой бестиариев, тем не менее занятие это было смертельно опасным. Трудно не дрогнуть в последнее мгновение перед тем, как сразиться с громадным львом...

Вчерашним вечером Валерий присутствовал в школе Публия Нумиция на торжественной трапезе. Это было обязательное действо перед поединками. В «лудий гладиатори» был объявлен день открытых дверей, и все желающие могли прийти туда, где пировали гладиаторы, для которых завтрашний день мог стать последним в жизни.

Любопытствующие посетители, переходя от одного стола к другому, с восхищением рассматривали вблизи героев арены. Это и впрямь было интересное зрелище, даже для искушённого Валерия. Как обычно, лучшие бойцы ланисты Приск и Ютурна бравировали и заигрывали с женщинами, другие пели и шутили, иногда через силу (это было хорошо заметно), но остальные просто угрюмо напивались, обжираясь яствами, а некоторые на изрядном подпитии даже начинали рыдать. Это были новички.

Сагарис среди пирующих Валерий не заметил. Он подошёл к Публию Нумицию и тихо спросил:

— Где?..

Тот сразу понял, о чём речь.

— В своей комнате, — ответил ланист.

— Не захотела присоединиться к остальным?

— Отнюдь... — Публий Нумиций хитро осклабился. — Амазонка — мой сюрприз на предстоящих играх.

— Это как? — заинтересовался Валерий.

— Она выступит в качестве тёмной лошадки, когда начнутся единоборства лучших гладиаторов.

— Но её пока нельзя выставлять против опытных турнирных бойцов!

— Не волнуйся, глубокоуважаемый Валерий. Твоя гладиатрикс произведёт фурор! В учебных боях она одолела всех моих лучших бойцов. Сагарис станет выше даже легендарной Герардески Манутис. Я в этом уверен! Так что мой тебе совет — поставь на неё крупную сумму и приумножь свои богатства. Я, к примеру, так и сделал.

Валерий задумчиво покивал, весь в сомнениях и тревоге.

Герардеска Манутис... Величайшая девушка-гладиатор прошлого века, убийца-амазонка, зарезавшая на арене более двухсот соперников. Пламенная красавица с чёрными, как смоль, волосами и идеально пропорциональным торсом, радовала каждого завсегдатая гладиаторских боёв в Риме. Попав на арену, она сразу стала знаменитостью. Двадцативосьмилетняя Герардеска Манутис была среди девяноста тысяч рабов, объединившихся под командованием Спартака, взбунтовавшегося гладиатора, сбежавшего из школы в Капуе и прятавшегося на горе Везувий. Довольствуясь ролью куртизанки, она находилась в его отряде, когда бунтовщики двигались к Альпам, и потом, когда они пытались грабить богатства Вечного города. Всё это время упрямая от природы Герардеска брала уроки борьбы с мечом у лучших гладиаторов и быстро стала опытным бойцом. В яростной битве при Лукании, в которой Спартак был убит, Герардеска была захвачена в плен Марком Лицинием Крассом. Он приказал распять её вместе с беглыми рабами, которых насчитывалось шесть тысяч. Но позже Красе изменил своё решение в отношении прелестной бронзовокожей Герардески в тот самый момент, когда она была уже привязана к кресту около Аппиевой дороги.

Он провёл с ней ночь в своей палатке, а на другой день послал её в Капую для обучения гладиаторскому искусству с надеждой, что однажды она сможет обрести свободу. Видимо, Герардеска произвела на него неизгладимое впечатление. Собственно говоря, Валерии поступил как Красе, только у того было больше прав делать по-своему, вопреки закону.

У Герардески не было трудностей с освоением основ гладиаторских боёв. В течение нескольких недель ей организовали первый бой, сопровождавшийся ажиотажем, связанным с тем, что она была протеже Красса. За несколько минут она убила своего соперника, мускулистого Трасиана из Северной Греции.

В течение одиннадцати месяцев Герардеска Манутис уничтожала всех своих противников, включая лучших в этом деле бойцов-мужчин, а убита была в схватке с двумя карликами. Во время боя один из них зашёл девушке за спину и воткнул свой трезубец прямо ей в почки. Тело Герардески утащили с арены, грубо и бесцеремонно спустили с лестницы в мрачный вестибюль и бросили в угол на кучу собранных за день жертв.

Валерий невольно вздрогнул, представив на месте легендарной Герардески столь обожаемую им Сагарис. Нет и ещё раз нет! Она должна побеждать, чтобы получить в конечном итоге свободу! Он ускорил шаг и вскоре оказался у двери каморки, где ютилась амазонка.

Валерий осторожно постучал и услышал в ответ:

— Катитесь в преисподнюю! Оставьте меня в покое!

— Сагарис, это я, Валерий...

— Господин... — Резкий выразительный голос Сагарис потускнел. — Входи, не заперто...

Стараниями слуг Валерия жилище амазонки имело достаточно привлекательный вид, в отличие от каморок других гладиаторов. Это были маленькие комнатушки без окон, двери которых выходили во внутренний двор, где целый день шли занятия. В этих голых каморках, где едва помещались две кровати и крохотный столик, негде было развернуться.

Спальное ложе в комнате Сагарис представляло собой не просто дощатый настил, как в жилищах остальных гладиаторов, а достаточно мягкую постель, укрытую звериными шкурами. Комната была относительно просторной, с маленьким окошком, на столике стояла глубокая миска и кувшин с водой — для гигиены, каменный пол был застелен не циновкой, а ковриком, на одной из стен висело бронзовое зеркало, в которое как раз и смотрелась девушка, примеряя своё новое защитное облачение. В нём она должна была выйти на арену, чтобы принять свой первый бой.

Ланист решил, что амазонка должна изображать одного из воинов-самнитов, которых римляне покорили лишь после многолетних войн. Они выглядели необычайно живописно в своих сверкающих шлемах с пышными султанами, в сияющих нагрудниках и поножах, с богато украшенными прямоугольными щитами. Появление этих «райских птиц» на арене привлекало особое внимание публики, чего и добивался хитроумный Публий Нумиций. Амазонка должна была поразить воображение римлян не только своим воинским мастерством, но и внешним видом. В отличие от защитного снаряжения других гладиаторов, её «лорику сегментату» — пластинчатый панцирь — носили в основном заслуженные легионеры, центурионы и преторианцы, императорская гвардия. Он был легче кольчуги и прочней. Если кольчуга при ударе вдавливалась в тело, то пластинчатый панцирь благодаря эластичности поглощал силу удара.

Но и это было ещё не всё. Панцирь для Сагарис был изготовлен по личному заказу Валерия из прочнейшей толедской стали. Во всём мире не существовало искусства закалки стали, равного толедскому. Имя Толедо, древней столицы Испании, на протяжении всей своей истории ассоциировалось со знаменитыми клинками, которые ковали ещё иберы и кельты. Армия Ганнибала перед походом на Рим вооружалась именно в Толедо. Из толедской стали был изготовлен и превосходный меч амазонки. Так же, как и глухой коринфский шлем с султаном из конской гривы и наносником, полностью закрывавшим лицо. Этот шлем обеспечивал полную защиту головы и делал гладиатора неузнаваемым, чего и добивался ланиста.

Обычно новичков «лудий гладиатори» начинали обучать фехтованию возле вкопанного в землю столба высотой в человеческий рост. Каждому из них давали деревянный меч и щит, сплетённый из ивы. Будущий гладиатор должен был овладеть умением наносить сильные и точные, удары в воображаемые грудь и голову противника, а также не раскрываться при обороне. Следующее после деревянного железное учебное оружие специально делалось в два раза тяжелее боевого — для укрепления мышц. Но Сагарис эта наука не требовалась. Она уже была достаточно опытным бойцом. Тем не менее оказалось, что её воинской подготовки всё же не хватает для гладиаторских боёв. Сагарис заставляли тренироваться с отягощениями — тяжёлыми цепями на щиколотках, с повязкой на глазах, с одной рукой, закреплённой за спиной, на коленях или сразу после долгого кругового бега по дорожке.

А ещё с амазонкой занимались «доктора» и «магистры» — лучшие из лучших учителей фехтования, в основном рудиарии[97] — бывшие гладиаторы или же легионеры-ветераны. Они были жестоки и знали своё дело блестяще. Сражаться с ними в учебных боях Сагарис приходилось на пределе сил и возможностей. И всё равно без синяков и ссадин редко когда обходилось.

Всё это было частью стратегии ланисты, заключавшейся в том, чтобы в реальном бою Сагарис было легче и чтобы она смогла действовать более проворно. Валерий пожелал, чтобы девушка стала непобедимой, и опытный Публий Нумиций не торопился выпускать её на арену, пока она не прошла все круги Аида «лудий гладиатори», после которых ломались даже самые закалённые бойцы.

Однако Сагарис на удивление стойко переносила лишения и даже не помышляла покончить жизнь самоубийством, хотя ланиста очень опасался такого исхода своего «террора» и приказал тайно следить за амазонкой денно и нощно.

Единственное, с чем не могла смириться девушка, сызмала привыкшая к мясной пище, была сугубо вегетарианская еда в школе. Гладиаторов кормили преимущественно бобами, ячменём и сухофруктами. Мясо и рыбу подавали только во время больших праздников или перед сражениями на арене.

Но они случались редко — три-четыре раза в год. Чаще мог не выдержать организм гладиатора, а ланисты берегли своих кормильцев; гладиаторы слишком дорого обходились своим хозяевам, чтобы можно было позволить себе терять бойцов.

Сагарис ненавидела супы-болтушки, которыми потчевали гладиаторов повара. И больше налегала на хлебцы и лепёшки, отчего её угловатая девичья фигура налилась силой, округлилась. Она похорошела, расцвела, несмотря на занятия с оружием с утра и до ночи, отнимавшие много сил. Валерий при её виде едва сдерживал неистовое желание заключить девушку в объятия. Чтобы не выдать себя, он говорил с ней сухим тоном, избегая смотреть Сагарис в глаза, но она всё понимала, а оттого сильно смущалась.

Удивительно, но мужчины, с которыми она была близка раньше и которых поклялась никогда не забывать, как-то незаметно начали стираться из её памяти. Сагарис всё больше и больше начинал волновать Валерий. Он был гораздо старше неё, но его статная фигура, уверенные движения, а главное, забота, которой негоциант окружил свою рабыню — «говорящую вещь», льстили девушке. У Валерия было мужественное лицо с правильными чертами; его не портили ни рваный шрам на лбу, ни лёгкое косоглазие.

— Приветствую тебя, господин... — Сагарис поклонилась.

При этом девушка старалась не смотреть на Валерия. Её приветствие было сугубо официальным, ведь он был её хозяином.

— Ты готова? — немного помедлив, спросил Валерий.

— Да.

— Как тебе твоё новое защитное снаряжение?

— Оно превосходное. Благодарю, господин.

— Знаешь, с кем тебе придётся сразиться?

— Ланиста уже сообщил...

— Не боишься? Для главного боя Авл Септимий выставляет Акилу. Он рудиарий. Очень опытный, закалённый в сражениях боец. Я за тебя волнуюсь...

— Ланиста сказал, что этот бой для меня просто необходим. Только победив Акилу, я смогу завоевать любовь и признание публики.

«И свободу...» — мысленно добавил Валерий.

Он не мог не отдать должное хитроумному ланисте. Бой с любым другим гладиатором-рабом, даже в случае блистательной победы, мало что принесёт Сагарис. За исключением монет и разных драгоценных побрякушек, которые благодарные зрители бросали на арену, чтобы таким образом воздать должное победителю. А вот победа над рудиарием Акилой, выдающимся бойцом, который долгие годы не знал поражений, оказалась бы весьма запоминающимся событием. Тем более в присутствии Тита Флавия Веспасиана, устроителя игр.

Но задача эта была очень непростой. Валерий практически не сомневался в бойцовских качествах Сагарис, но опасался лишь какой-нибудь случайности, которая нередко вмешивается в, казалось бы, предсказуемое развитие схватки. Негоциант уповал лишь на то, что с годами Акила изрядно потяжелел, несколько подрастерял живость и реакцию и свои победы добывал в основном за счёт громадного опыта турнирных боёв и незаурядной силы.

Что касается амазонки, то она была так проворна и сражалась с таким блеском, что приводила в изумление даже видавших виды «магистров» и «докторов», обучавших гладиаторов школы Публия Нумиция. И всё равно в глубине души Валерий отчаянно боялся, что первый же выход Сагарис на арену может оказаться последним.

Нет, нет и ещё раз нет! Привязанность к прекрасной амазонке боролась в душе Валерия с жаждой наживы, свойственной его профессии. Он просто не имел права потерять деньги, уплаченные за её освобождение от казни! А если Сагарис и впрямь окажется похожей на Герардеску Манутис, то на него прольётся золотой поток. Уже сегодня он рискнёт поставить на Сагарис сто тысяч сестерциев. Они могут принести ему баснословную сумму в случае победы амазонки.

Или он их потеряет...

О нет, нет!

— А почему шлем закрытый? — волнуясь, поинтересовался Валерий. — Ведь его «щёчки» перекрывают боковой обзор.

— Для схватки один на один это неважно, — ответила девушка. — А вот в групповых боях шлем нужен другой.

— Будет тебе другой. Но ты должна победить Акилу!

— Постараюсь... — буркнула Сагарис; мысленно она уже была на арене.

Попрощавшись с амазонкой, Валерий покинул её жилище весь во власти тревог и сомнений. Он вдруг понял замысел ланисты, который настаивал на том, что её шлем обязательно должен быть именно коринфского типа.

Сагарис будет выступать не под своим именем, а под девизом, как новый, неизвестный никому гладиатор. Такие фокусы всегда производили большое впечатление на зрителей, вызывая к поединку повышенный интерес. В случае её победы над рудиарием она должна будет открыть публике лицо. Это произведёт потрясающий эффект на граждан Рима, смыслом жизни которых были два слова — хлеба и зрелищ. Что и требовалось доказать. В таком случае слава деве-воительнице будет обеспечена. А значит, её дальнейшие сражения на арене принесут Публию Нумицию кучу денег.

Задумавшись, Валерий не заметил в сгущающихся сумерках женщину в тёмных одеждах, которая притаилась у стены под приоткрытым окошком комнаты Сагарис. Это была Прискилла, верная наперсница куртизанки Филенис. Она слышала весь разговор Валерия и амазонки. И сделала соответствующие выводы.

Подождав, пока Валерий удалится восвояси, она незаметно покинула «лудий гладиатори» Публия Нумиция, нимало не интересуясь пиршеством «идущих на смерть», и поторопилась к своей хозяйке. Ей было что рассказать Филенис...

Филенис принимала своих подруг-куртизанок. Это было довольно пёстрое сборище. Все красавицы, как на подбор, в дорогих одеждах и с весьма вольными манерами, которые никогда бы не позволила себе ни одна римская матрона, супруга и мать семейства, образец благовоспитанности.

Матрона пользовалась всеобщим уважением, в её присутствии непозволительны были брань и непристойное поведение. В своём доме она считалась полновластной хозяйкой, которая распоряжалась всем; не только рабы и слуги, но и сам муж обращался к ней весьма почтительно. Тем не менее отцы семейств нередко искали развлечений на стороне. Им больше импонировало раскованное поведение падших женщин, нежели целомудрие и высокая нравственность собственных жён.

Любовь за деньги в Риме была вполне естественным явлением. Несмотря на попытки правителей-принцепсов отстоять чистоту римских нравов, их юридические акты зачастую были лишь актами лицемерия — частью грамотно спланированной политической игры. Так они создавали положительный образ «благодетеля отечества», поддерживая доверие народа к собственной персоне.

Внутри лупанарий — римский публичный дом — был разделён на тесные каморки. Обычно он состоял из партера и первого этажа, где находились несколько окружавших вестибюль узких комнат с вделанной в стену кроватью, с рисунками и надписями эротического содержания. Против входа находилось отхожее место, а в вестибюле — перегородка для привратницы. Комнаты не имели окон, только дверь в коридор. Они были так темны, что освещались фонарями, дымными и смрадными. В этих кельях всегда стояли жара и духота.

Убранство комнат было примитивным и состояло из покрывала на полу или кровати с одеялом, сплетённым из тростника. Простибулы (продажные девки) не жили постоянно в лупанарии, а лишь приходили на определённое время, установленное законом. Каждая из падших женщин получала на ночь отдельную комнату с обозначенным на двери её прозвищем («титулом»), внесённым в официальные списки. Другая надпись указывала, занята ли комната.

Время посещения борделей начиналось в три часа пополудни и продолжалось до рассвета. Временные ограничения устанавливались законом, чтобы молодёжь не начинала посещать эти заведения с раннего утра, пренебрегая гимнастикой.

Доступную римлянку нетрудно было узнать в толпе. Любая публичная женщина, лишённая права облачаться в столу[99], стыдливое платье матрон, носила поверх укороченной туники тёмную тогу[100] с разрезом спереди. Эта одежда утвердила за ними прозвище «тогата».

В волосах падших женщин, обычно рыжих или выкрашенных в светлый цвет, не было белых лент, поддерживающих причёску «порядочных» девушек. На улице голову куртизанки покрывал капюшон, а в театре, цирке или на общественных собраниях её украшала митра, нимб или тиара. Наконец, женщины лёгкого поведения, в отличие от матрон, которые носили полусапожки, обувались в сандалии на каблуке. Каблук был их привилегией.

Простибулы делились на категории — в зависимости от того, посещали ли они булочные, таверны, публичные площади, перекрёстки, кладбища или окрестные леса. «Аликария» (булочница) держалась вблизи булочников и продавала лепёшки; «бустурия» — падшая женщина на кладбище, которая одновременно могла быть и профессиональной плакальщицей — исполнительницей ритуальных погребальных плачей; «форария» — простибула, приехавшая в большой город из деревни для занятия этим видом деятельности; «перегрина» — чужестранка, «вага» — бродяжка, вступающая в беспорядочные связи с кем угодно и где угодно, «проседа» обычно сидела перед лупанарием; «квадрантария» — та, что отдавалась за четверть асса; «диабола» — обслуживающая клиентов за два обола; «таберниа» — простибула при таверне...

Были ещё и блудницы — нелегальные или свободные искательницы сомнительных приключений. Они не могли быть внесены в списки, как простибулы, потому присуждались к штрафам, а пойманные вторично — изгонялись из города, если только «лено» (содержатель публичного дома) не принимал их в число своих пансионерок. Свободными куртизанками становились и многие замужние женщины. Некоторые с разрешения своих мужей, некоторые — без; они тайно отдавались в гостиницах, винных лавках, в булочных, у цирюльников.

Среди продажных женщин особо выделялись «меретрикс», которые предоставляли свои услуги клиентам более высокого статуса, поэтому должны были в обязательном порядке получить лицензию у эдила. Эту категорию обычно пополняли знатные и богатые дамы, желавшие вести свободный образ жизни.

Наравне с «меретрикс» стояли танцовщицы, флейтистки и кифаристки, совмещавшие проституцию с навыками танца или игры на свирели. Изящные и обаятельные, они продавали себя дорого и появлялись только у богатых людей к концу пиров или симпозиумов. Своим искусством они умело возбуждали сладострастные желания у всех зрителей.

Но существовали ещё и «бона меретрикс» — куртизанки высшего ранга. Окружённые роскошью и многочисленными поклонниками, они были законодательницами мод и предметом воздыхания стариков, зрелых мужей и юношей. Подражая им, римские матроны передвигались по городу на октофорах — носилках, рассчитанных на восемь рабов-носильщиков, и облачались в полупрозрачные шёлковые одежды. Равных «бона меретрикс» в грации и кокетстве в Риме не существовало. К этой категории как раз и принадлежала сама Филенис и три её подруги, пировавшие в богатом доме куртизанки.

Филенис знала, что все они завидовали ей и не упускали возможности перебежать дорожку, перехватив у неё богатого клиента. Но она любила остроту ощущений, к которой относилось и соперничество, и была к своим подружкам снисходительна.

У Филенис существовали свои козыри, побить которые не могла ни одна куртизанка Рима. Она превосходно разбиралась в литературе (даже сочиняла стихи), рисовала, играла на всех инструментах, имела великолепный голос, благодаря которому не раз принимала участие в театральных постановках, разбиралась в политике. Поэтому к ней тянулись самые богатые патриции.

Подруги щебетали, делясь впечатлениями от своего предприятия — харчевни, открытой ими на паях. Они хотели как-то пристроить заработанные денежки с выгодой и надеждами на обеспеченную старость, которая к простибулам приходила чересчур рано. Пока ты юная, все блага жизни твои, но когда приходит зрелость, появляются морщины и прочие спутники старения, поток состоятельных клиентов резко идёт на убыль, а уподобляться дешёвым булочницам или того хуже, простибулам-квадрантариям, у элитных куртизанок желания не возникало.

Филенис уже побывала в их харчевне. Она находилась южнее Рима, на Латинской дороге, у Восемнадцатого камня[101], рядом с древним алтарём Венеры. Подруги показали ей и бумагу, скреплённую вислой печатью магистрата, где было написано: «Флация Лаис, вольноотпущенница Авла; Орбия Лаис, вольноотпущенница Орбия; Коминия Филокария, вольноотпущенница Марка, и Вентурия Тайс, вольноотпущенница Квинта, построили харчевню у жертвенника Венеры на арендованном участке...»

Харчевня была просторной, светлой и чистой, в отличие от других заведений подобного рода. Состоятельные клиенты куртизанок быстро прознали об этом предприятии своих пассий и стали его частыми гостями. Поэтому харчевня радовала превосходными винами и яствами (естественно, большей частью дорогими, не каждому по кошельку) и всегда полнилась народом — в основном проезжими негоциантами и военными.

Нанятый куртизанками управитель харчевни каждое утро приносил им кошель с деньгами — выручкой за сутки (заведение работало и днём, и ночью). И она была отнюдь немаленькой, что очень радовало девиц.

У Филенис гостили Флация Лаис, Коминия Филокария и Вентурия Тайс. Четвёртая подружка — Орбия Лаис — была занята с клиентом, богатым сенатором. У него были свои причуды, поэтому после каждой встречи с ним Орбии приходилось долго лечить синяки и ссадины. Но она терпела — сенатор-изверг был чрезвычайно щедр.

Подружки Филенис взяли себе наиболее ходовые в среде простибул имена-прозвища — Тайс и Лаис, потому что так звали знаменитых греческих куртизанок. Жрицы свободной любви вообще любили присваивать имена известных женщин. Это обстоятельство благоприятно способствовало их профессии.

В Риме каждый год проводились «флоралии» — праздники богини весны Флоры. Главной их частью было шествие простибул и представления мимов. Блудниц выводили на сцену, и глашатай объявлял их возраст, разряд и цену услуг. При этом перечислялись «достоинства» простибул, в том числе такие, о которых следовало бы помолчать в приличном обществе.

На сцене обычно изображались пикантные подробности из личной жизни простых людей, излюбленной темой которых являлось измена одного из супругов. Сюжеты этих вульгарных комедий сопровождались непристойными диалогами, танцами, жестами и фривольными телодвижениями. В последней сцене актёры появлялись полностью обнажёнными, потому что зрители требовали: «Сними всё с себя!»

Флация Лаис, Коминия Филокария и Вентурия Тайс тоже прошли через эти унизительные представления, когда начинали свою деятельность. Теперь они стояли гораздо выше столь низменных страстей и появлялись на сцене театра только в благопристойных постановках, главную роль в которых играли их красота, грация и недюжинный актёрский талант, без чего стать «бона меретрикс» было просто невозможно.

Причёски подружек Филенис были очень сложные, замысловатые, на них требовалось тратить уйму времени, так как по причёске можно было определить цену и статус куртизанки. Её пышность все трое увеличили накладными волосами, а зубы покрыли эмалью на основе сока кизила. Прыщики, некрасивые родинки, бородавки они замаскировали мушками, на лица наложили толстый слой свинцовых белил, брови и глаза подвели сурьмой и соком шафрана, щёки нарумянили, а губы освежили яркой помадой.

Выход куртизанки в свет напоминал процесс приготовления воина к битве. Тело подвергалось болезненной процедуре — чистилось банной скребницей, с него удалялись все волоски, затем умасливалось. Римлянки (и куртизанки, в частности) превосходно владели наукой поддержания себя в самой лучшей форме. Они знали великое множество косметических рецептов, прекрасно разбирались в благовониях. Маски для лица и рук, ванны из фруктовых соков и молока ослицы, мази и кремы для поддержания молодости кожи, искусственные зубы, отбеливающие средства для лица, накладные брови и ресницы, разнообразные утяжки и накладки для усовершенствования фигуры, мамиларе (корсет) из тончайшей кожи, приподымающий грудь... И это лишь неполный перечень ухищрений римлянок, стремящихся к идеалу красоты.

Красавицы часто прогуливались по Аппиевой дороге. Обычно они возлежали в носилках или проезжали в своих обитых шёлком экипажах. Самые красивые экипажи были запряжены четвёркой.

Куртизанка усаживалась в носилки в наиболее привлекательной позе, опираясь рукой на подушку, при этом показывая те из своих прелестей, что, по её мнению, стоило показать достойной публике. Рядом шли две рабыни, одна с зонтиком, другая — с веером из павлиньих перьев. Впереди спешили скороходы-мавры, а всю процессию замыкали рабы.

Эти прогулки были не только приятным зрелищем и способом завлечь жертву в сети любви, но и важным общественным действом. Только дефилируя по Аппиевой дороге, можно было напомнить гражданам Рима о своём существовании.

Филенис невнимательно прислушивалась к пустой болтовне подружек-соперниц. Её мысли были заняты Валерием. Как это ни странно при её профессии, она по-прежнему была влюблена в негоцианта. Может, потому, что он был первым мужчиной, который сумел разбудить в ней женщину. Любящую, страстную женщину, готовую пойти на любые жертвы ради своего возлюбленного. Но — не сложилось.

До встречи в храме Изиды куртизанку мало занимали мысли о Валерии. Все её действия и помыслы были направлены на единственно важное занятие, по её понятиям, — заработать как можно больше денег. Чувствам в этом ежедневном марафонском забеге просто не оставалось места. Но нечаянно увидев Валерия, она вдруг поняла, как много потеряла с его уходом. И даже не материальное благосостояние, с этим как раз всё было в порядке, а нечто большее, более возвышенное и ценное. И эта мысль терзала её душу железными когтями.

«Он влюблён! — думала куртизанка. — О боги, Валерий влюбился... в другую женщину! Этого не должно было случиться, но случилось. Кто она, эта тварь?! Узнать, обязательно узнать её имя!»

Возможно, возлюбленной Валерия стала патрицианка, и тогда шансы Филенис снова оказаться на его ложе приближались к нулю. Но она почему-то думала, что это не так.

После смерти жены негоциант не стал даже пытаться завести новую семью. Ему претила связь с благовоспитанной римской матроной, неспособной удовлетворить его пылкую страсть. Это Филенис знала точно. Валерий был весьма искушён в любовных играх, поэтому предпочитал жриц свободной любви. А значит, у Филенис могла появиться возможность вернуть всё на круги своя — она была уверена в своей неотразимости. Дело оставалось за малым — узнать, кто его новая пассия и поступить с ней так, как обычно поступали ревнивые римлянки. В столице империи хватало тёмных людишек, которые за малую мзду могли пойти на любое преступление...

Задумавшись, Филенис не заметила Прискиллу, которая стояла в двери и отчаянно жестикулировала, пытаясь привлечь внимание госпожи.

Куртизанка запретила слугам входить в атрий, когда она развлекалась с подругами. Их разговоры нередко касались богатых клиентов, и она не хотела, чтобы болтовня простибул коснулась чужих ушей. Филенис, конечно, доверяла своим слугам, но не настолько, чтобы не опасаться их длинных языков. Тем более что слуг могли подкупить, дабы выведать секреты «бона меретрикс», которые оказывали услуги даже сенаторам, что запрещалось законом.

Подставить такого клиента — значило лишиться доверия богатых любовников, а это было просто непозволительно. Иначе потом придётся перейти в разряд «аликарий» — булочниц, и продавать себя разному полунищему сброду...

— Госпожа, госпожа!.. — наконец негромко взмолилась Прискилла.

Филенис нахмурилась и повернула свою изящную головку в сторону двери. Прискилла изобразила с помощью рук женскую фигуру, и куртизанка, моментально поняв, что служанка принесла важную весть, вскочила, словно её ткнули раскалённым шилом в заднее место.

— Я сейчас... — бросила она подругам и вышли из атрия. — Говори! — сказала она резко, оставшись с Прискиллой наедине. — Ты узнала, кто она?

— Да!

— Ну и?.. Не тяни!

— Гладиатрикс!

Филенис опешила. Возлюбленная Валерия — женщина-гладиатор! Но какого она сословия? Относительно гладиаторов в Риме было принято несколько законодательных актов. Ими были установлены наказания для каждого мужчины или женщины из сословий сенаторов или всадников, которые будут участвовать в представлениях на сцене или сражениях на арене. Также закон запрещал вербовать в гладиаторы не достигших двадцатилетнего возраста дочерей, внучек и правнучек сенаторов и всадников.

Первые гладиатрикс были свободными женщинами, как правило, состоятельными римлянками, которые любили воевать и рассматривали бои как развлечение. Женщины боролись не для того, чтобы заработать деньги, так как уже были богаты. Они искали внимания, азарта и славы. Для участия в состязаниях гладиатрикс должны были получить специальное разрешение от организатора боёв. Впрочем, это правило нередко нарушалось. Обычно благородные мужи старались не ходить на бои гладиаторов-женщин, которые были чрезвычайно популярны. Это считалось неприличным.

Значит, новая пассия Валерия, скорее всего, вольноотпущенница или рабыня. Рабыня! Бывшая или настоящая. Это упрощало дело. Но почему она не заявлена в программе боев? Может, Прискилла ошибается?

— Нет, госпожа, это точно! — горячо сказала Прискилла. — Я всё слышала! Благородный Валерий за свои средства купил ей в Толедо меч и превосходное защитное снаряжение. Завтра она выйдет на арену.

Толедо! Филенис знала, что оружейники столицы Испании дерут немилосердные цены за свои изделия. И обычно прижимистый негоциант не поскупился! А он деньги на ветер просто так не бросает. Значит, девица-гладиатор очень ему дорога.

Рабыня — любовница Валерия! С ума сойти...

— Как её зовут? — нетерпеливо спросила Филенис.

Прискилла виновато опустила голову и буркнула:

— Не знаю...

— Как так?! Почему не узнала?

— Спросить было не у кого. К тому же я торопилась принести известие. Прости, госпожа...

— Ладно, ты заслуживаешь поощрение, — сменила гнев на милость Филенис. — А теперь убирайся! И скажи виночерпию, пусть подаст нам кувшин фалернского. Новость стоит самого дорогого вина!

На завтрашний день у неё были другие планы, однако после известия, которое принесла служанка, Филенис решила, что обязательно должна присутствовать в цирке на играх гладиаторов...

В Риме насчитывалось семь цирков. Самым обширным и самым древним из них являлся Большой цирк, в котором должны были состояться гладиаторские бои и который находился в долине, образуемой двумя холмами, — Палатином и Авентином. С древнейших времён здесь ежегодно проводилось большинство игр, в том числе и конные бега на колесницах. По преданию, их узаконил один из основателей Рима — Ромул.

Большой цирк представлял собой прямоугольную арену длиной свыше тысячи локтей и шириной около двухсот. По всей её протяжённости с обеих сторон были расположены повышающиеся рядами места для публики. На мраморных сиденьях располагалась знать, а на верхних, деревянных, скамьях теснилась беднота. Чрезвычайное скопление плебса на верхних рядах не раз приводило к пожарам и обвалам, сопровождавшимся большим числом жертв.

Любопытной особенностью цирковой арены была «спина» — широкая (в двенадцать локтей) и невысокая (в три локтя) каменная стена, которая, подобно хребту, разделяла арену на две половины. Тем самым «спина» препятствовала произвольному переходу состязавшихся лошадей с одной части арены на другую. Стену украшали памятники — обелиски, статуи и небольшие храмы римских богов. Здесь же находилось и остроумное приспособление, благодаря которому зрители всегда знали, сколько заездов совершили уже колесницы.

На поверхности спины, около каждого её конца, было сооружено по постройке о четырёх колоннах. На плоской крыше одной из них покоилось семь металлических позолоченных яиц, а на другой — столько же позолоченных дельфинов. Как только передняя колесница завершала очередной заезд (а их обычно полагалось семь), снималось по одному яйцу и по одному дельфину. Такие «счётные единицы» были связаны с божествами, покровителями цирка, — Нептуном и братьями Диоскурами.

Церемония открытия игр всегда была впечатляющим зрелищем. Когда все зрители с билетами расселись, солдаты, охранявшие входы, отошли в сторону и безбилетники ринулись через проходы на верхний ярус, чтобы захватить стоячие места. Каждый думал только о себе. Женщин сбивали с ног, топтали детей, в проходах и на пандусах возникали драки. В конце концов огромный амфитеатр заполнился.

На верхнем ярусе вокруг мачт, державших веларий, — тент, защищавший от солнца, — толпилось столько людей, что охраняющим его матросам императорского флота было трудно работать. Свет, проходя сквозь красную ткань велария, приобретал красноватый оттенок, и всё пространство амфитеатра было залито ровным алым сиянием. Фонтаны, которые служили в основном для того, чтобы создавать в цирке прохладу, разбрызгивали ароматизированную подкрашенную воду. Мраморные статуи богов держали в руках дельфинов, из которых били водяные струи.

Статуи могли «потеть» духами с помощью специальных приспособлений. Через этот аромат благовоний пробивались тяжёлые запахи пота, кожи, чеснока и вонь от зверей с выгульных площадок под ареной. Уличные торговцы, продававшие прохладительные напитки, с трудом протискивались через забитые людьми проходы. Зрители были заняты заключением пари друг с другом. Шум толпы был похож на шум прибоя в шторм.

Амфитеатр был настолько высок, что при взгляде вниз с верхних рядов кружилась голова. Деревянный настил арены покрывал свежий песок, который привозили из Египта. Перед мраморным алтарём, установленным в середине арены, жрецы совершали жертвоприношения. Алтарь был посвящён богу Юпитеру. На подиуме уже собрались избранные. Первые тридцать шесть рядов предназначались тем, кто принадлежал к высшему классу римского общества.

Наконец до зрителей донеслись звуки музыки и шум приветствий. Это подходила к амфитеатру процессия Тита Флавия Веспасиана. Устроитель игр в окружении пышно разодетых друзей и приближённых ехал на колеснице, запряжённой зебрами (римляне называли их «тигровыми лошадьми»). На его голове был золотой венок. Впереди шли музыканты, а за колесницей следовали платформы, запряжённые мулами, лошадьми и слонами. На каждой платформе стояла статуя бога или богини. Процессия обошла арену под приветственные возгласы, свист и крики толпы, уже предвкушавшей запах крови.

Затем прозвучала труба, и начался парад участников игр. Возничие ехали на колесницах, гладиаторы маршировали в военном строю. Слоны несли башенки, в которых сидели вооружённые люди. Ехали верхом конные нубийцы, шла кавалерия императорской гвардии, бестиарии вели дрессированных слонов, страусы тащили лёгкие колесницы. Шли заклинатели змей с обвившимися вокруг них питонами. Прошла группа бойцов с быками. На мужчинах были лишь набедренные повязки. За ними в роскошных костюмах появились наездники верхом на жирафах, оленях, антилопах и даже на приручённом носороге. Шла группа пигмеев из африканского леса Итури.

В процессии были парфянские лучники, сирийские пращники, ассирийцы с цепями, египтяне с топорами, возвращающимися после броска, африканские метатели камней, германцы с дротиками, индийские сикхи, бросавшие кольца с заточенными краями. Прошествовали скоморохи, клоуны, карлики, одетые в шутовские костюмы. Процессию замыкал, блистая доспехами, отряд преторианской гвардии.

Пройдя под бурные овации круг по арене, участники парада выстроились перед императорской ложей и отсалютовали Веспасиану. После общего приветствия основная масса участников парада развернулась и строем покинула арену. Остались только гладиаторы. Публика, приветствуя своих любимцев, буквально неистовствовала. Гладиаторы остановились напротив императорской ложи и, выбросив вперёд правую руку, прокричали:

— Ave imperator! Morituri te salutant!

Император ответил на приветствие — поднял вверх свой жезл, сделанный из белой слоновой кости и украшенный резьбой, изображавшей сцены его побед. Золотой римский орёл — символ легионов и отваги — укреплённый на вершине жезла, сверкнул в лучах утреннего солнца, как звезда. Снова раздался рёв зрителей, и гладиаторы ровным строем ушли в помещение под трибунами, где им предстояло ожидать выхода на арену.

Филенис заметила среди друзей Тита Флавия Веспасиана и негоцианта Валерия Плавтия Сильвана. При виде бывшего возлюбленного кровь ударила в голову куртизанки с такой силой, что она едва не потеряла сознание. Своей мощной фигурой и мужественным лицом он сильно выделялся из толпы лизоблюдов, окружавших устроителя игр. «Как могло случиться, что я потеряла его?!» — в отчаянии думала куртизанка. Валерий в своих блистательных одеждах показался ей божественно прекрасным.

Однако сколько Филенис ни напрягала зрение, но на арене она не заметила ни одной женщины. Неужели Прискилла ошиблась? Нет, такого не может быть! Тем не менее это было так — женщин среди гладиаторов не наблюдалось. Обычно гладиатрикс выходили на арену без головного убора — чтобы их отличали от мужчин. К тому же женщины-гладиаторы сражались облачёнными в лёгкий доспех, а грудь прикрывали «строфием» — кожаной полосой.

После парада начались показательные выступления укротителей зверей, предшествующие «венацио» — схваткам с хищниками. Римские дрессировщики достигли в своём искусстве невиданных высот: медведи ходили по канату, львы клали бестиарию под ноги загнанного, но ещё живого зайца, обезьяны ездили верхом на свирепых гирканских гончих, а олени были запряжены в колесницы. Этим удивительным трюкам не было числа. Народ веселился от души, и его крики были слышны далеко за пределами цирка.

Наконец пресыщенная толпа потребовала крови, и на арене появились бесстрашные бестиарии, которые умели убивать зверей не только различными видами оружия, но и голыми руками. Особое восхищение вызвал венатор, накинувший на голову разъярённого льва плащ и убивший зверя одним ударом меча. Это считалось высшим шиком, и на арену посыпались монеты и драгоценности — подарки благодарных зрителей.

Это был знаменитый Карпофор, который подписал договор на несколько выступлений с Авлом Септимием. Его родителями были вольноотпущенниками. Они рано умерли, оставив мальчика без средств к существованию. Беспризорник рос вблизи Большого цирка. Маленький Карпофор таскал воду для слонов, чистил клетки, полировал доспехи гладиаторам и был на побегушках за несколько медных монет и питание. Ночью он спал под арками Большого цирка. Карпофор научился ориентироваться с закрытыми глазами в пересекающихся проходах, отверстиях, выходах, узких щелях цирка. Под трибунами существовал свой особый мир, населённый предсказателями будущего, простибулами, торговцами фруктами и вином, скоморохами, сирийскими и мавританскими танцовщицами, исполняющими непристойные танцы под звуки барабанов, цимбал и кастаньет. Все эти люди составляли одно братство. Они зарабатывали себе на жизнь, развлекая зрителей, приходящих в цирк. Карпофор вырос в этом мире.

Одно время он мечтал стать знаменитым гладиатором, потом — прославленным возничим, но его настоящий талант был в работе с животными. Он подобрал на улице пару бездомных собак, научил их танцевать на задних лапах, ходить по канату, зловеще выть, когда их спрашивали: «Что ты думаешь об упряжках — красных, белых и голубых?», и лаять с энтузиазмом, когда их спрашивали: «А что ты думаешь об упряжках зелёных?» Последнее бывало тогда, когда у спрашивающего был зелёный платок или шарф. Естественно, собаки реагировали не на слова, а на тайные движения руки Карпофора; они скулили или лаяли на любой цвет по его желанию.

У мальчика не было иллюзий в отношении своего ремесла, римской черни, знати и самого императора. В нём укрепилась вера в то, что весь мир похож на арену; в нём нет места справедливости и милосердию, и в нём выживают лишь энергичные и безжалостные. Через некоторое время Карпофор получил место помощника бестиариев в цирке. Он изучил их технику обращения с опасными дикими животными. Однажды один из бестиариев попытался выгнать медведя с арены, используя плеть со свинцовыми шариками на концах, но зверь бросился на него и схватил за плечо. Юный Карпофор вырвал у раба-служителя пучок пылающей соломы и прогнал медведя прочь. Слухи об этом эпизоде дошли до одного из инструкторов школы бестиариев. Он предложил Карпофору пройти курс обучения в этой школе, но юноша должен был за это стать его рабом на следующие десять лет. Карпофор принял предложение инструктора и временно стал его рабом.

В школе он провёл два года, изучая методы обращения с различными животными — от лисиц до слонов. Хотя все восхищались умением Карпофора обращаться с животными, его в школе не любили. Но даже самые проницательные из его учителей не предполагали, что этот угрюмый и замкнутый юноша в один прекрасный день станет лучшим бестиарием Рима.

Его внешние физические данные не соответствовали тем параметрам, которыми должен обладать хороший бестиарий. В нём не было того изящества и лёгкости движений, которые так высоко ценились в цирке. Жизнь сделала его подозрительным и научила не доверять людям. Это было одной из причин страстного желания Карпофора работать с животными. Его замкнутость и отчуждённость не нравились окружающим. Ученики школы считали Карпофора надменным, а он смотрел на них как на сборище дилетантов, поскольку большинство из учеников школы не работало раньше с животными, он же с раннего детства тесно общался с ними.

Карпофор обладал большой силой и жёсткой техникой, поэтому стал венатором — охотником. Он научился драться с дикими животными голыми руками — душил их или ломал им шеи. Он набрасывал львице на голову плащ, лишая её возможности видеть, а затем убивал, ломая ей хребет одним ударом ребра ладони. Для того чтобы научить Карпофора увёртываться от нападения зверей, его выставляли против леопарда и быка, связанных длинной верёвкой. Юноше приходилось сражаться одновременно против льва и леопарда, и он увёртывался от обоих. Его заставляли лежать на земле, выпускали дикого кабана, и Карпофор учился вскакивать в последний момент, чтобы избежать нападения и практически неминуемой гибели — рассвирепевший вепрь был опасней льва.

Естественно, Карпофор был весь покрыт шрамами, но, как и все бестиарии, он гордился ими, как солдат гордится своими боевыми наградами, и смотрел на них как на знаки своего профессионального мастерства. У него было только два серьёзных недостатка: он много пил и имел бешеный нрав.

Таким был знаменитый венатор, за которого ланистам Публию Нумицию и Авлу Септимию пришлось выложить немалые денежки его хозяину. И они не прогадали — Карпофор отработал свой номер с блеском, изрядно поиграв на нервах зрителей, и потряс их воображение.

Неспешно забрав плату за свой подвиг (деньги и драгоценности собирали служители цирка), Карпофор гордо удалился, красуясь мощной фигурой. Ему на смену вышел глашатай, который объявил, что наступило время казни преступника, приговорённого к смерти на арене. Этим несчастным оказался ювелир, продававший фальшивые драгоценные камни.

Бестиарии выгнали его на середину цирка и поставили напротив закрытой львиной клетки. Львиный рык громыхнул, как гром. Бедолага в ужасе ждал неминуемой, притом страшной, смерти. Наконец дверь клетки распахнулась, и из неё вышел... цыплёнок! Не выдержавший страшного напряжения ювелир упал в обморок.

Казалось, что от хохота зрителей обрушатся даже толстые стены цирка. Тит Флавий Веспасиан был доволен — его шутка удалась на славу. Когда зрители вдоволь насмеялись, глашатай объявил волю развеселившегося императора: «Этот человек обманывал, поэтому и его обманули». Ювелира привели в чувство, вылив на него две бадьи холодной воды, и отпустили на все четыре стороны.

Начались театрализованные бои, — для разогрева публики — во время которых кровь проливалась редко. Участники их — лузории и пегниарии — бились по всем канонам гладиаторской техники, но лузории тупым оружием, а пегниарии — бичом и палкой. Пока зрители вынуждены были довольствоваться этим представлением. Тем не менее народ веселился, наблюдая за тем, как гладиаторы немилосердно лупили друг друга, стараясь победить, потому что денежный приз полагался только за победу.

Устройство и проведение игр требовали громадных расходов. В году было отведено шестьдесят четыре дня для развлечений, и большие массы людей, стекавшиеся на эти праздники со всей Италии, требовалось не только бесплатно развлекать, но и бесплатно кормить. Поэтому после «сражения» лузориев и пегниариев служители накрыли прямо на арене сотни столов.

Тит Флавий Веспасиан не поскупился. На столах красовались зажаренные целиком быки, свиньи, козы, а разные вина чередовались с апельсинами, гранатами, имбирём. Всеми этими яствами насыщалась в первую очередь знать, а затем распорядитель игр подал знак голодному плебсу — заднескамеечникам — и народ лавиной устремился вниз, начав в давке и драке расхватывать остатки еды. Это зрелище было не менее занимательным, нежели шутовские бои лузориев и пегниариев. Довольные богатым угощением, изрядно подогретые вином, патриции веселились от души, наблюдая, как плебеи мутузят друг друга.

Но вот глухо взревели медные букцины, которые известили заждавшуюся публику о начале главного действа игр — боёв не на жизнь, а на смерть. Солнце уже переползло полуденную черту, жара постепенно покидала стены цирка, и приятная истома охватила Филенис, которая не стала уподобляться плебеям, ринувшимся на арену за едой. Прискилла взяла из дому корзинку с фруктами, сыром и вином, и куртизанка немного поклевала — как птичка. Филенис опасалась растолстеть, поэтому ела чрезвычайно мало.

Пока шли потешные бои, куртизанка сидела как на иголках. Филенис совсем не интересовали знаки внимания, которые оказывали ей мужчины; один из них даже прислал куртизанке дорогую диадему, тем самым претендуя занять место в её ложе, но Филенис решительно вернула подарок — у неё уже был богатый и щедрый покровитель-сенатор, который не терпел соперников.

Всё внимание куртизанки было сосредоточено на арене. Особенно её заинтересовала жеребьёвка. Порядок сражений всегда определялся жребием. Противники могли иметь одинаковое вооружение, но порой толпе хотелось увидеть неравный поединок. Так распорядитель боёв решил и в этот раз, стараясь угодить сыну императора.

Против ретиария, вооружённого кинжалом, трезубцем и большой сетью с грузилами, выставили секутора с мечом, щитом, металлическими наголенниками, доспехом для той руки, в которой он держал меч, и ограничивающим обзор гладким шлемом без выступающих деталей, чтобы затруднить броски сетью.

Бойцы долго нарезали круги, выжидая, когда соперник сделает ошибку. Ретиарий старался опутать секутора сетью, но тот был крайне осторожен; иногда со стороны казалось, что он даже пуглив. Это очень не нравилось зрителям, и они принялись освистывать секутора, хотя к ретиариям публика обычно относилась не очень хорошо.

Особенно тяжёлым проступком гладиатора была его «изнеженность». Здесь самые плохие шансы были у ретиариев. Даже среди гладиаторов ретиарии считались низшей кастой. Как правило, они выступали под прозвищами вроде Нарцисс или Купидон. Их натёртые маслом мускулистые тела производили неизгладимое впечатление на женщин, но правом голоса обладали мужчины, которые были безжалостны к писаным красавцам. Поэтому ретиарию приходилось стараться изо всех сил, чтобы угодить публике.

Когда он делал неудачный бросок, то старался побыстрее подтащить к себе сеть за верёвку, которую держал в левой руке. Ретиарий довольно ловко отражал удары меча своим трезубцем, при этом пытаясь поразить противника кинжалом. В конечном итоге явно не очень опытный секутор всё-таки сделал неосторожный шаг вперёд, его правая нога попала в сеть, и ретиарий, принадлежавший к школе ланисты Публия Нумиция, резким движением сначала повалил его на арену, а затем опутал сетью, словно паук свою добычу — глупую муху.

Секутор отчаянно пытался сопротивляться даже в таком состоянии, но два удара кинжалом заставили его выпустить оружие из рук. Из ран потекла кровь, и песок арены обагрился.

— Пощады! — отбросив меч в сторону возопил раненый секутор, обращаясь к императору; дрожа от страха, он поднял левую руку и выставил указательный палец вверх — знак покорности победителю и просьба к зрителям о помиловании.

Именно император позволял толпе решать, достоин гладиатор пощады или нет. Но гладиатора, не понравившегося зрителям, обычно убивали на месте. А секутор явно трусил, опасаясь за свою жизнь. Он был добровольцем, свободным гражданином Рима, — одним из тех, кто подписал договор с ланистой Авлом Септимием. У него был небольшой домик с виноградником, жена, дети, но зрителей это не интересовало и не волновало. Император склонил свой жезл, показав тем самым, что жизнь секутора во власти зевак, и по трибунам прокатилось сдержанное одобрение.

Веспасиана граждане Рима уважали, в отличие от Нерона. Он дал им много свобод. Веспасиан стремился к мирному сосуществованию и с Сенатом. С самого начала правления Тит Флавий старался противопоставить свою умеренность произволу Нерона. Он выстраивал отношения с сенаторами, как с равными, заботился об их имущественном положении и об уважении к ним со стороны других сословий, игнорировал доносчиков. Тем не менее патриции относились к Веспасиану настороженно — из-за его низкого происхождения. Зато плебс души не чаял в императоре, который вышел из низов.

Пока зрители бурно спорили, решая, как быть с раненым секутором, арбитр стоял между противниками, удерживая руку ретиария с трезубцем. Когда одерживающий победу воин в запале битвы наносил смертельный удар без разрешения на то императора, его приговаривали к суду. Если люди на трибунах махали платками или поднимали указательные пальцы к небу, призывая в свидетели богов, значит, они дарили жизнь отважному, но потерявшему способность сражаться бойцу. Но ежели зрители опускали палец вниз, это значило, что побеждённый в течение схватки проявлял излишнюю любовь к жизни и что победителю приказывается нанести последний, смертельный, удар.

И нобили, и плебс были единодушны; большинство из них направили указательные пальцы вниз. Секутор жалобно возопил, арбитр отпустил руку ретиария, и тот молниеносно и точно нанёс смертельный удар. Ретиарий позаботился, чтобы его противник долго не мучился, ведь не исключено, что и он когда-нибудь проиграет поединок и к нему кто-то из гладиаторов проявит такую же милость.

К поверженному бойцу подошёл служитель цирка, облачённый в мрачное одеяние этрусского бога мёртвых Харуна. Его задачей было констатировать смерть. Для этого раскалённым прутом прижигались открытые раны. Если побеждённый был ещё жив, то служитель должен был прекратить предсмертные мучения несчастного, нанеся «удар милосердия». Но в школе Публия Нумиция обучали слишком хорошо, и ретиарий сделал своё дело безупречно. «Харун» дал знак, рабы уложили бездыханное тело на носилки и через Врата Либитины[102] унесли его в мертвецкую. Рядом с носилками шёл служитель в облачении бога Меркурия, который сопровождал покойного в подземный мир. Тем временем под звуки труб рабы приводили в надлежащий вид арену, разравнивая песок и засыпая следы крови.

Вскоре на арену вышла следующая пара гладиаторов. Представление продолжилось...

Филенис места себе не находила, вертелась на скамье, словно это была горячая сковородка. Где эта гладиаторша-мерзавка, завоевавшая любовь Валерия?! Который должен — да, должен! — принадлежать всецело ей, первой красавице Рима; и не только среди жриц свободной любви, но и среди гордых патрицианок, которые ей и в подмётки не годятся.

Но как она ни всматривалась в захватывающие сражения, разворачивающиеся на арене цирка, ни одной женщины там не оказалось. Неужто Прискилла ошиблась?

Филенис злобно посмотрела на служанку, которая даже голову втянула в плечи под её взглядом, которые ожёг Прискиллу, как удар плетью. Она понимала свою госпожу с полуслова, даже мысли её иногда читала, и теперь мучилась тем же вопросом: где гладиатрикс, которая беседовала с Валерием?

Наконец ближе к вечеру игры подошли к своему завершению. Школы Публия Нумиция и Авла Септимия шли вровень по количеству побед и поражений. Но на кону от устроителя игр стоял богатый приз ланисте, хозяину «лудий гладиатори», которая возьмёт верх. Поэтому от последнего поединка, в котором должна была сражаться Сагарис, зависело очень многое.

Когда Авл Септимий выпустил на арену своего последнего бойца, Публий Нумиций похолодел. Это был не Акила, с которым Сагарис могла справиться без особых затруднений — уж кто-кто, а ланиста знал хорошо её возможности — а знаменитый рудиарий-димахер, сириец, сражавшийся двумя мечами сразу. Звали его Фламма. Авла Септимия можно было понять — спасти его школу от поражения мог только выдающийся боец (коим Акила не был), хотя Фламма и выступал на арене совсем недавно и вряд ли мог в достаточной мере восстановиться после тяжёлых боёв. При той суровости, которой отличалась жизнь гладиаторов, можно было предположить, что каждый из них только и ждёт того счастливого дня, когда он сможет навсегда покинуть арену. Однако об этом мечтали далеко не все.

Фламма после каждого освобождения подписывал новый контракт. Четырежды вручали ему деревянный меч «рудис», приносивший свободу, а он всё равно упрямо возвращался на арену. За его плечами было уже тридцать восемь побед! Только девять боёв закончились для него ничьей, и лишь три схватки на арене он проиграл. Это было выдающимся достижением.

Настоящее имя сирийца было неизвестно. Как и большинство гладиаторов, он носил броское прозвище, которое обозначало «пламя». Смуглый Фламма и впрямь пылал на арене яростью, буквально сжигая своих противников неукротимым нравом и бесстрашием.

Сагарис наконец дождалась своей очереди. После парада её сразу же отделили от остальных гладиаторов для сохранения тайны, и она коротала время в одной из крохотных комнатушек под трибунами. Приставленный к ней охранник кормил и поил девушку, пока шли игры. При этом он очень злился, потому что ему было приказано не оставлять подопечную наедине, а ему сильно хотелось посмотреть захватывающее представление.

Фламма не впечатлил Сагарис. Чтобы не пугать амазонку, Публий Нумиций не стал ей говорить о будущем сопернике. Поэтому она не знала, что Акилу в последний момент заменили на непобедимого Фламму. Впрочем, для Сагарис это было не суть важно. Она никогда не выходила на бой с трепетом в сердце. Её приучили с детства только побеждать.

Сириец не был чересчур крупным и с первого взгляда не казался слишком опасным. Однако по тому, как он двигался (словно леопард, подстерегающий свою добычу), девушка поняла — противник у неё очень серьёзный. Но самым скверным было то, что она давно не сражалась с димахерами. Двурукие девы-воительницы были редкостью. Сама Сагарис тоже принадлежала к ним. Правда, Тавас, которая обучала её сражаться без щита, с двумя мечами, превосходила девушку по всем статьям в этом вопросе. Но то Тавас; сладить с предводительницей расмы никто не мог. Особенно в бою. Она была настоящей фурией.

Глашатай объявил имена гладиаторов, и над ареной повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь недоумённым шёпотом публики. Фламму знали все, у него было много почитателей, но имя его противника ничего не говорило зрителям. Публий Нумиций решил, что амазонке ради первого боя нужно дать прозвище — для соблюдения эффекта неожиданности. Лицо амазонки скрывал коринфский шлем, и определить, что она девица, было невозможно. Поэтому ланист записал Сагарис в программу выступлений как гладиатора-самнита под именем Арканус — Таинственный.

Арбитр взмахнул своим жезлом с фигуркой бога Меркурия на вершине, и бой начался. Фламме тоже не понравился его соперник. Он был слишком миниатюрным для серьёзного противника. Сириец пребывал в недоумении. С какой стати хитроумный Публий Нумиций выставил неизвестного публике бойца на завершающий игры бой, очень важный для его школы? Да ещё такого с виду хилого?

Фламма насторожился. Сириец почувствовал подвох. Только не мог понять, в чём он состоит. Поэтому вместо привычного для него натиска на противника с первого мгновения схватки Фламма начал бой осторожно, без обычного своего «пламенного» вихря. И вскоре убедился, что его опасения не напрасны.

Сагарис легко парировала все удары сирийца, но атаковать не спешила. Нужно было приспособиться к манере боя Фламмы. Это называлось «укачать» противника — заставить его выдерживать определённый ритм. Задача была сложной, тем более в схватке с опытным рудиарием, но Сагарис упрямо добивалась своей цели.

Фламма начал заводиться. Он уже рубился, как обычно, и всё же не торопился пускать в ход все свои коварные приёмы — уж неизвестно, почему. Его гибкий и проворный противник оказался большим мастером. Несколько раз меч Фламмы доставал Сагарис, но превосходная толедская броня могла выдержать и более сильные удары. А уж те, что приходились вскользь, — тем более; Сагарис умело держала дистанцию. Мало того, она намеренно подпускала Фламму чуть ближе, чем следовало. Пусть уверится в том, что его соперник уступает ему в мастерстве.

Народ на трибунах неистовствовал. Такого потрясающего сражения им ещё не доводилось видеть на протяжении всех игр. Да, пролилось много крови, были интересные схватки, появились новые имена, один из гладиаторов школы Публия Нумиция даже стал рудиарием (им оказался Ютурна), но столь завораживающего мастерства фехтования зрители ещё не наблюдали.

Бойцы оказались достойны друг друга; темп сражения всё нарастал, а вскоре стал и вовсе вихревым. Казалось, что бойцы не дерутся друг с другом насмерть; просто они показывают почтенной публике разнообразие приёмов мечевого боя, настолько все их движения были выверены и точны. В конечном итоге Сагарис «укачала» Фламму. Он поддался на её уловку хотя бы по той причине, что нужно было поберечь силы. Противник сирийца, как ему показалось, не испытывал никакой усталости, поэтому Фламма несколько умерил свой пыл и стал фехтовать более размеренно, без неожиданных выпадов. Именно этого Сагарис и добивалась.

В какой-то момент она вдруг неуловимо быстрым и резким движением выбила из рук гладиатора один из мечей, а затем, не дожидаясь, пока Фламма придёт в себя от такого поворота событий, метнула в него свой щит. Конечно же, сириец уклонился от тяжёлого предмета, для чего ему пришлось опуститься на колени, а когда он попытался встать на ноги и занять нужную позицию, меч Сагарис ужалил его в левый бок.

Удар был очень коварным. И попал в самое незащищённое место. Дело в том, что панцири гладиаторов оружейники специально делали не глухими, а оставляли открытые места, куда и целились бойцы. Иначе публика, которая заводилась от вида крови, льющейся на арене, могла уйти разочарованной. Что было совсем не на руку устроителям игр. Ведь бои гладиаторов считались в Риме высокой политикой. Полуголодный плебс мог простить императору временные затруднения с раздачей бесплатного хлеба, но только не отсутствие увлекательного действа. А бои гладиаторов и конные бега считались вершиной зрелищ.

Фламма не упал; он был очень стойким и мог терпеть любую боль. Сагарис даже позволила ему подобрать с арены второй меч. Но лучше бы он оставил всё как есть. Коварная амазонка знала, что делает. Сражаясь двумя мечами, сириец начал терять больше крови, которая не переставала литься из раны. Он сильно ослабел, а Сагарис всё усиливала и усиливала натиск.

Наконец Фламма в полной мере прочувствовал бойцовские качества соперника. Это было очень неприятное открытие, тем более для раненого, но сириец уже ничего не мог поделать со своим противником, как ни старался.

Развязка наступила достаточно быстро. Отчаявшийся Фламма бросился на Сагарис, как тигр, с высокого прыжка, стараясь провести борцовский захват руки соперницы с мечом для последующего броска (он прекрасно владел приёмами панкратиона — древней греческой борьбы), но амазонка словно ждала этого. Она слегка отклонилась и нанесла резкий удар ребром левой руки по горлу сирийца — словно отмахнулась.

Мать-жрица Сагарис будто предвидела нечто подобное, когда учила дочь тайному знанию побеждать голыми руками. За это её могли сжечь на костре, тем не менее жрица пошла на столь тяжкое преступление, потому что Сагарис у неё была одна. Она беременела три раза, и два плода оказались выкидышами. Поэтому мать души не чаяла в своей девочке и готовила её ко всем мыслимым и немыслимым превратностям жизни.

Фламма захрипел и рухнул на землю, корчась от удушья. Удар получился несмертельным — Сагарис нанесла его спонтанно, не готовясь заранее, — но сириец выронил меч и оказался в полной власти амазонки. Она уже приготовилась пронзить Фламму мечом, потому что он не поднял палец вверх, призывая к милосердию (просто не мог; держался обеими руками за шею), но тут вмешался арбитр. Он встал между бойцами и обратил свой жезл в сторону императорской ложи.

Веспасиан раздумывал недолго. Отовсюду неслись крики мужчин: «Пусть живёт!», женщины махали платками и кусками материи, плебс в едином порыве поднял пальцы к небу (собственно, как и многие патриции, хотя они Фламму почему-то недолюбливали; возможно, за то, что рудиарий был слишком надменным) ... Император прислушался к гласу народа и поднял вверх руку с раскрытой ладонью. Это означало, что он дарует любимцу публики жизнь. Рука, сжатая в кулак, означала смерть.

Цирк взревел от радости, и Веспасиан решил продолжить свои милости. Теперь они должны были распространиться на победителя.

— Принесите мне золотой венок! — приказал Веспасиан и дал знак арбитру, чтобы тот подвёл неизвестного гладиатора к его ложе, что и было исполнено.

Сагарис стояла перед императором, и ей казалось, что это сон. Веспасиан был не только видным мужчиной, но и умел одеваться. Золотые браслеты и кольца с дорогими каменьями на руках, туника и тога, сшитые из дорогих заморских тканей, затканных золотой и серебряной нитями, благородное, несколько надменное лицо, пронзительные глаза, в которых светился незаурядный ум, завитые локоны причёски, которая благодаря Веспасиану начала входить в римскую моду...

— Кто ты? — Сагарис услышала голос императора, словно через толстую кошму. — Сними шлем!

Она повиновалась. Её длинные волнистые волосы рассыпались по панцирю, и народ в цирке ахнул.

— Амазонка! — невольно воскликнул ошарашенный Веспасиан.

— Амазонка! — пронеслось среди патрициев.

— Амазонка! — грянула буря с верхнего яруса, где находился плебс.

Сагарис была прекрасной. Всё ещё раскрасневшаяся после тяжёлого боя, с глазами-звёздами, которые сияли, как два чёрных адамаса, в своём великолепном испанском панцире, она показалась Валерию, находившемуся в ложе устроителя игр Тита Флавия Веспасиана, богиней победы Викторией.

— Как твоё настоящее имя?! — возвысил голос Веспасиан, потому как в цирке творился настоящий бедлам.

— Сагарис... — ответила, смущаясь, девушка.

Она произнесла своё имя тихо, однако его услышал не только император, но и глашатай, который тут же возвестил публике своим трубным, хорошо отработанным гласом:

— Граждане Рима! Фламму победила амазонка-гладиатрикс по имени Сагарис! Виват победительнице! Adoria![103] Adoria!

— Adoria! — громыхнуло с верхнего яруса.

— Слава, слава! — в восхищении скандировали патрицианки.

Им было радостно и приятно. Амазонка постояла за их честь, доказав на арене цирка, что женщины могут побеждать мужчин и с мечом в руках, а не только в алькове.

— Слава... — едва выдавил из себя Валерий, который сидел полумёртвый, пока Сагарис сражалась с Фламмой.

Рудиарий в последние годы был непобедим, и негоциант с ужасом ждал того мгновения, когда амазонка окажется на песке арены в луже собственной крови. Но всё обошлось, — хвала богам олимпийским! — и, мокрый от пота, Валерий облегчённо вздохнул.

Он невольно залюбовался Сагарис, которая в золотом венке победительницы показалась ему ещё краше. В этот момент Валерию было наплевать на выигрыш, который причитался ему за ставку на «неизвестного» гладиатора. А это были большие деньги. Публий Нумиций как в воду глядел, когда советовал негоцианту поставить на амазонку крупную сумму. Но его бывшей возлюбленной Филенис победа амазонки в денежном плане была вовсе не безразлична. Куртизанка поставила на Фламму немалую сумму — уж она-то хорошо знала возможности сирийца, который несколько раз побывал в её постели, — и проиграла. Однако и это было не главное. Филенис наконец увидела соперницу! И не могла не отдать должное вкусу Валерия — рабыня-гладиаторша не могла считаться красавицей по римским канонам, но в ней существовала какая-то неотразимая привлекательность. Сагарис словно светилась изнутри.

Даже император, несмотря на свои преклонные годы, расплылся, словно квашня, когда водружал на голову амазонки золотой венок. Лично водружал! Это было нарушением этикета, тем не менее...

Стиснув зубы до скрежета, Филенис тихо, чтобы не слышали окружающие её куртизанки, произнесла страшную клятву мести, в которой присутствовало имя богини Мании[104]. Aut Caesar, aut nihil![105] Только она должна снова занять место на ложе Валерия, другого не дано! И для этого все средства хороши.

В Риме существовало несколько рынков: Бычий Форум, Овощной рынок, Рыбный и Лакомый, где продавали фрукты, мёд и цветы. Центральным рынком считался Форум Ливии на Эсквилине, построенный Августом. Открытый двор рынка окружал портик, куда выходили лавки, где торговали всяческой едой, кроме того, целый ряд был занят продавцами притираний, мазей и красок. В 59 году Нероном был открыт Большой рынок на Целии — круглое двухэтажное здание, крытое куполом, с множеством лавок. Здесь было около ста пятидесяти торговых помещений, в которых шла оживлённая торговля.

На первом этаже лавки имели вид глубоких ниш; здесь продавались овощи и фрукты. Были лавки с небольшими водоёмами в полу, где в ожидании покупателей держали рыбу. Торговали здесь также вином и маслом. За лавками шли тёмные помещения, служившие складами. Значительное место занимали продавцы заморских товаров — восточных пряностей и перца. Были тут и лавки с дорогой привозной одеждой, мебелью, серебряной посудой и драгоценностями. Они находились на втором этаже.

Рим был средоточием всей внутренней и внешней торговли империи. По земле и по морю сюда доставляли различные товары из италийских городов, провинций и далёких стран. Из Китая в Рим привозили шёлк, из Индии — пряности, ладан и драгоценные камни, из Египта — зерно, слоновую кость и папирус, из северных морей — янтарь, из Греции — мрамор и пурпур, из Северной Африки — зерно, оливковое масло, золото, диких зверей и рабов, из Испании — оливковое масло, фрукты, вино, мёд и солёную рыбу. Большую часть зерна, рабов и предметов роскоши распродавали тут же, на римских рынках. В западные провинции, прежде всего Испанию, Британию и Дакию, купцы везли вино и изделия италийских ремесленников.

Торговля рабами шла на Марсовом поле. Прежде работорговцы имели лавки на Форуме и на Священной дороге, но когда Рим подчинил себе всё Средиземноморье, в центре города не хватало места для продажи многих тысяч привозимых сюда рабов. Пришлось использовать для этого обширное Марсово поле, предназначенное первоначально для военных упражнений. Здесь издавна происходили выборы должностных лиц, для чего были построены узкие проходы и огороженные площадки для проголосовавших избирателей. Эти постройки были очень удобны для торговли людьми.

Венатор Карпофор внимательно заглядывал в рот рослому рабу, приказывал ему сжимать кулаки, ощупывал мускулы, заставлял бегать и прыгать. Раб тяжело дышал, обильный пот струился у него со лба, обмазанные мелом ноги покрылись пылью, венок сбился на сторону и опустился на глаза.

Рядом в оковах стояли его товарищи по несчастью — уже отобранные Карпофором галльские пленники, тоже с выбеленными ногами и в венках. Обмазанные мелом ноги указывали на то, что эта партия рабов продаётся, а венки на голове должны были предупредить покупателей, что эти люди захвачены на поле боя с оружием в руках.

В стороне тоже кучками стояли другие рабы. Там были азиаты, негры, скифы, греки и даже германцы, выделявшиеся своими лохматыми бородами. Среди продававшихся рабов находились и женщины, некоторые с маленькими детьми. У многих на шее висели дощечки с надписью о происхождении, здоровье и поведении. Головы нескольких рабов были прикрыты круглыми войлочными шляпами. Это обозначало, что продавец не ручается за их здоровье и поведение. Истомлённые жарой и ожиданием, рабы безучастно смотрели на толпу покупателей.

Весь этот участок рынка был огорожен высоким деревянным забором. Возле забора был сделан помост, на котором и стояли рабы. Глашатаи, выводя вперёд то одного, то другого раба, наперебой расхваливали его достоинства. Время от времени кто-нибудь из толпы покупателей поднимался наверх, отбирал подходящих ему людей, расплачивался и уводил рабов по длинному, огороженному плетнями коридору, служившему выходом из загона.

Поторговавшись, Карпофор купил четверых галлов и написал купцу расписку. Он действовал по распоряжению Авла Септимия. Ланист доверял покупку новых гладиаторов только Карпофору, потому что у того был намётан глаз на хороших бойцов.

Купец, старательно спрятав кусок пергамента, сказал с самодовольной улыбкой:

— Жалеть не будешь, Карпофор. Таких крепких рабов ты сможешь перепродать с большой выгодой хоть в Риме, хоть в Сицилии. Вечером они будут доставлены под охраной к тебе на дом. Не купи я этих галлов у солдат прямо на поле боя, не уступил бы их так дёшево.

— Доставишь не мне, а в «лудий гладиатори» Авла Септимия, — сухо сказал Карпофор. — Только покорми их хорошо! А то они от голода еле на ногах держатся.

— Будет сделано.

— Но это ещё не всё. Мне нужны две женщины.

— О, этого добра сколько угодно! — воодушевился работорговец. — Тебе нужна молодка или карга для кухонных работ?

— Мне нужны женщины подешевле, — ответил Карпофор. — Старух не предлагать.

— Да у меня старух и нет. Было несколько, но по дороге в Рим пришлось отправить их за борт, на корм рыбам. Не выдержали тягот пути.

— Показывай!

Вскоре Карпофор покинул Марсово поле в сопровождении двух неплохо сложенных рабынь среднего возраста и направился к своему дому. Женщины посматривали на венатора со страхом: им не понравился взгляд нового хозяина. Глаза Карпофора были бездонны, как сам Аид, и в них чёрными волнами плескалась холодная жестокость.

Карпофор никогда не забывал, что его основная задача — развлекать толпу, а не демонстрировать замечательные трюки, которые могли оценить только другие бестиарии или несколько знатоков с подиума. Он вырос под трибунами и знал, что цирком управляет чернь, а не патриции с первых рядов и не старые бестиарии, сидящие по вечерам в винной лавке Чило на Аппиевой дороге и рассказывающие про свои былые подвиги молодым венаторам. Римская толпа хотела захватывающих зрелищ, и оборотистый Карпофор решил предоставить ей такое развлечение. У него был договор с Авлом Септимием, который касался только выступления Карпофора на арене в качестве гладиатора. В остальном как рудиарий он был предоставлен самому себе. У него был просторный дом и неплохой побочный доход, происхождение которого не знали даже вездесущие публиканы[106], ведающие взысканием налогов.

Венатор подготовил личный номер, в котором звери насилуют женщин. Проблема состояла лишь в том, чтобы найти животных, которые делали бы то, что от них требовалось. Что касается женщин, то их хватало.

Карпофор упорно пытался научить животных этому неестественному соитию. Это было очень трудно. Но набравшийся с раннего детства опыта под трибунами, он очень хорошо понимал, в чём тут дело. Звери в основном ориентируются с помощью обоняния, а не зрения. Поэтому Карпофор внимательно следил за всеми самками в зверинце, и когда у них наступала течка, пропитывал кровяными выделениями мягкие ткани. Затем он находил под трибунами женщину, согласившуюся помогать ему.

Используя совсем ручных животных, не обращавших внимания на шум и столпотворение вокруг них, он побуждал их совокупляться с женщиной, завёрнутой в заготовленные ткани. Он создал у зверей привычный образ поведения и никогда не давал им возможность вступать в контакт с самками своего вида. По мере того как животные возбуждались, они становились агрессивными. Если женщина, следуя инструкциям Карпофора, защищалась, гепард вонзал свои когти ей в плечи, хватал её за шею зубами, тряс и вынуждал подчиниться. Изнасилованная быком или жирафом женщина обычно не переживала испытания, но Карпофор всегда мог купить рабынь или достать сломленных жизнью старых простибул из провинции, которые не понимали в полной мере, в чём заключается их работа до тех пор, пока не становилось слишком поздно.

Карпофор произвёл сенсацию своими новыми трюками. Никто не мог даже вообразить себе львов, леопардов, диких кабанов, зебр, насилующих женщин. Римляне очень любили представления на мифологические сюжеты. Юпитер, царь богов, часто совокуплялся с молодыми девушками, принимая облик различных животных, поэтому «театральные постановки» венатора имели на арене большой успех. А где успех, там и деньги. Карпофор вскоре стал достаточно (по римским меркам) состоятельным человеком. Из-за своего полуголодного детства он был очень скупым и жадным, старался не тратить деньги, только копил.

Венатор держал свой метод обучения в глубоком секрете, притворяясь, что всё дело в особом амулете, который он всегда вешал на шею животного перед тем, как выпустить его на арену. Бестиарии старой закалки презирали Карпофора. Они утверждали, что, ставя грязные зрелища, он унижает их благородную профессию. Правда, они забыли, что в годы их молодости бестиарии-ветераны осуждали их самих за то, что они учат хищников пожирать безоружных мужчин и женщин...

Дома его ждал раб, верный слуга и наперсник, которого звали Фрикс. Впрочем, это было прозвище — слуга родился во Фригии. Как звали его на самом деле, никто не знал, даже сам Карпофор; впрочем, венатора такие тонкости не интересовали. Его вполне устраивало то, что Фрикс умел обращаться с обученными разным гнусностям животными, которые содержались в домашнем зверинце.

Дом Карпофора находился на окраине Рима, поэтому занимал вполне большую площадь, на которой венатор расположил клетки со своими «артистами».

— Хозяин, тебя ждут... — смиренно согнув плечи, сказал Фрикс.

Фригиец был весьма коварным человеком и большим интриганом, но венатора боялся до дрожи в коленках. Карпофор умел быть очень убедительным, когда дело доходило до наказания раба. Однажды Фрикс сильно провинился и венатор бросил его в яму со змеями. После этого сражения с разъярёнными рептилиями снились фригийцу почти каждую ночь. Он чудом остался в живых, и то только потому, что был колдуном и знал, как лечиться от змеиных укусов.

— Кто? — спросил венатор.

— Какая-то старая шлюха.

— Гони её взашей!

Карпофора женщины не интересовали. Он их презирал. Любимым развлечением венатора было наблюдение за тем, как животные творят мерзости с простибулами, попавшими в его силки. В такие моменты он дрожал, как осиновый лист, покрывался потом и начинал испытывать ни с чем не сравнимое вожделение. Чёрная муть вырывалась из глубины его души, и он тонул в ней, захлёбываясь от восторга.

— Она сказала, что её прислала госпожа...

— О какой госпоже идёт речь? Не тяни, отвечай прямо!

— Куртизанка Филенис.

— О-о... — Удивлению Карпофора не было пределов. — Приведи служанку в атрий.

Филенис! Это имя было на слуху у всех состоятельных граждан Рима. Карпофор знал, что у куртизанки большие связи среди патрициев. Значит, придётся поговорить со служанкой Филенис.

Просто прогнать её нельзя. Если Филенис обидится на него, то, несмотря на славу великого венатора, он может очень скоро оказаться в эргастуле, где его подвесят за ребро.

Капризы красавицы-куртизанки её клиенты-нобили удовлетворяли с большой охотой. Это Карпофор знал точно. Как-то один известный рудиарий отказался исполнить её прихоть и провести с нею ночь — уж неизвестно, по какой причине; возможно, у него уже была возлюбленная, в которой он души не чаял, — и спустя несколько дней его загрызли боевые псы.

Как он оказался на псарне I Италийского легиона, про то никто не ведал, но в день его страшной смерти Филенис закатила совершенно безумный пир-поминки по рудиарию. Так что всё было яснее ясного — месть куртизанки свершилась.

Прискилла заждалась венатора. Коварный Фрикс оставил её у клеток с животными, и бедная женщина дрожала от страха, потому как при её виде осёл начать дико орать, а бык бросался на железные прутья клетки с такой свирепостью и силой, что, казалось, ещё немного — и он вырвется на свободу.

Конечно же, Прискилла знала о «театральных представлениях» Карпофора, о них не раз беседовала Филенис со своими подружками, поэтому, мысленно представив, что с ней могут сотворить животные, она едва не потеряла сознание.

— Жива? — ехидно поинтересовался Фрикс и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Пойдём. Господин ждёт...

Прискилла низко поклонилась Карпофору и произнесла приветствие. Венатор не стал отвечать тем же, он лишь резко прищёлкнул пальцами и сказал:

— Ну!

— Госпожа Филенис приглашает посетить её сегодня в любое удобное для тебя время...

— Зачем?

— Про то не ведаю. Но она просит настоятельно, — с нажимом ответила Прискилла.

«А чтоб её!» — раздражённо подумал венатор. Похоже, вечерняя дрессировка животных срывается. Но что надумала куртизанка? Неужели она хочет затащить его в свою постель? О-о, только не это!

— Передай госпоже, что я скоро буду, — мрачно сказал венатор и пошёл переодеваться.

Перед Филенис нужно было явиться во всём блеске. Она терпеть не могла неряшливо одетых мужчин...

Куртизанка не находила себе места. Она бесцельно бродила по дому, переставляя с места на место различные дорогие безделушки и стулья. Мебель у Филенис была очень дорогой — кипарисовой. Столы искусный мастер вырезал из единого куска древесины у комля дерева, где находился исключительно замысловатый рисунок. Куртизанка гордилась меблировкой дома, представлявшей собой произведение высокого искусства. Её ложе и кушетки из редких и очень ценных пород дерева, привезённых из Африки, инкрустированные слоновой костью, черепаховым панцирем и золотом, могли соперничать с мебелью в доме какого-нибудь богатого нобиля. А покрывала и вовсе были просто великолепными — Филенис обладала хорошим вкусом.

Расписные стены, мозаичные полы, египетские хрустальные кубки, богатые восточные ковры и гобелены, использованные в качестве занавесей, серебряные подсвечники, позолоченные жаровни, красивый буфет с гравированной и покрытой инкрустациями серебряной и золотой посудой работы греческих ювелиров... — всё это великолепие сражало наповал любого мужчину, которого приглашала куртизанка в свои покои. Он начинал понимать, как ему повезло, и старался не ударить в грязь лицом — не только щедро платил за услуги, но и одаривал Филенис богатыми подношениями, чтобы продолжить с ней общение и в дальнейшем.

Для одежды куртизанка подбирала только очень тонкие изысканные ткани — косские, которые шли на вес золота. Они ввозились в Грецию и Рим с острова Кос. А ещё она, как и многие другие «бона меретрикс», любила дорогие китайские шелка. Мужчины от её шёлковых одежд таяли, как воск в свечах.

От дурных мыслей Филенис отвлекли звуки флейты. Это заиграла её серебряная клепсидра[107]. Она была очень дорогой, и не только потому, что её украшали драгоценные камни. Клепсидру не нужно было время от времени заполнять водой. Некий грек Ктесибий из египетской Александрии создал весьма хитроумное устройство, в котором вода циркулировала в механизме часов под действием собственного веса. Клепсидра Филенис была ещё и будильником. Вода, вытекая из верхнего сосуда в нижний, потихоньку вытесняла воздух. Воздух по трубке устремлялся к флейте, и та начинала звучать — часы как бы «дули» в музыкальный инструмент.

Где запропастилась эта негодница Прискилла?! — с раздражением подумала куртизанка и уселась за туалетный столик перед большим зеркалом работы римских стеклодувов. Оно представляло собой толстый лист стекла, с обратной стороны которого была подложена оловянная подкладка. Раму зеркала сделали из чеканного серебра и украсили дорогим северным камнем электром[108].

Столик был уставлен маленькими горшочками из алебастра, мрамора и редкого камня, которые содержали бесценные духи и эссенции. Из дорогих шкатулок, которые сами по себе были драгоценностями, сыпались золотые кольца, браслеты, надеваемые на щиколотку или на запястье, серьги, булавки, пряжки, броши, ожерелья и изысканной работы ободки для волос, щедро украшенные драгоценными каменьями.

В зеркале отразился прекрасный лик Филенис. Она уже была в своей «боевой» раскраске, поэтому старалась сдерживать гримасы — чтобы не осыпался слой белил и румян. Но её глаза метали молнии.

Сагарис! Это ненавистное имя куртизанка повторяла много раз. С первого же выступления амазонки на арене цирка Филенис поклялась, что уничтожит её. Но легче сказать, чем сделать. Имя Сагарис уже было у всех на слуху. Амазонка сражалась в разных цирках, но ей неизменно сопутствовал успех. Наконец после седьмой победы ей вручили рудис — деревянный меч свободы, о чём свидетельствовала надпись на клинке. Валерий едва дождался этого знаменательного момента. Хитрый негоциант давно мог даровать ей свободу, но он хотел, чтобы примкнувшая к восставшим рабам амазонка получила освобождение из рук самого императора. Тогда даже донос на имя Веспасиана ничего не смог бы изменить. Слово императора — кремень. Иначе его перестанут уважать граждане Рима. Тем более в случае с Сагарис, которую плебс просто обожал.

Едва Сагарис стала свободной, Валерий забрал её в свой дом и сделал телохранительницей, как и намеревался ранее. Римские нобили обзавидовались: иметь телохранителя-гладиатора вообще было престижно, а уж красавицу амазонку, непобедимого рудиария, — тем более.

Когда Сагарис в своём великолепном защитном облачении шла рядом с носилками Валерия, народ сбегался посмотреть на это диво. Её приветствовали крики толпы. Всенародная любовь к деве-воительнице здорово помогала Валерию, как ни странно, и в торговых сделках.

Негоцианты считали его счастливчиком, поймавшим птицу удачи за хвост, и охотно соглашались на предложенные им условия договора, предполагая хороший куш от сделки. Зато потом они кичились знакомством с Валерием, и красочно расписывали на пирах его знаменитую амазонку.

Нельзя сказать, что телохранительница-амазонка была нужна Валерию только для поднятия престижа. Рим кишел преступниками разных мастей. Римским гражданам приходилось тревожиться не только из-за воровства, но и грабителей хватало. Конечно, магистрат следил за поддержанием порядка, и эдил мог сформировать отряд для погони за бандитами, но обычно они предпочитали ничего не делать, если только жертвой не становился представитель нобилитета или инициативу по поимке преступников не проявляли сами горожане.

Пойманный вор или грабитель обычно передавался судебным властям, но иногда с ним расправлялась и сама толпа. Схваченного на воровстве подвергали пыткам, чтобы добиться от него признания. Осуждённого приговаривали к различным видам наказаний: отрубанию рук, беспощадной порке, каторжным работам на рудниках. Людей обезглавливали, вешали, заставляли участвовать в гладиаторских боях, распинали на кресте и отдавали на растерзание диким зверям. Но это мало помогало: голод, постоянный спутник римского плебса, заставлял людей идти на всевозможные преступления, чтобы выжить.

Сагарис несколько раз приходила на выручку своему господину. В некоторых районах Рима преступники настолько обнаглели, что нападали на носилки с патрициями средь бела дня и хватали, что под руку попадётся, в первую очередь кошелёк. Многие из них были вооружены; среди грабителей встречались не только рабы и вольноотпущенники, но и солдаты, изгнанные из армии за какие-либо проступки. Если нобиль и его охрана сопротивлялись наглому ограблению, их запросто могли убить.

Однажды на носилки с Валерием напала банда дезертиров. Их не испугал даже грозный вид вооружённой до зубов амазонки, которая наконец заполучила в свой арсенал любимое оружие — боевой топор. Что может противопоставить хрупкая с виду девушка легионерам, закалённым в битвах?

Дезертиры здорово ошибались. Сагарис набросилась на них, подобно разящему вихрю. Да и Валерий, бывалый солдат, не дал себя в обиду. Он превосходно орудовал мечом.

Валерий и амазонка дрались спина к спине, и вскоре грабители предпочли ретироваться, оставив на поле боя трупы четверых товарищей и второго телохранителя негоцианта, раба-фракийца. После этого происшествия отношения Валерия и Сагарис стали гораздо теплее, но негоциант всё ещё опасался предложить ей свою руку и сердце. Он намеревался действовать наверняка, хотя любовь к девушке буквально сжигала его изнутри.

На хорошем питании в доме негоцианта Сагарис расцвела. Когда она выходила из домашних терм — раскрасневшаяся, свежая, словно созревший персик на дереве, — Валерий едва сдерживал желание, которое рвалось изнутри, будто вулкан. Иногда ему казалось, что во взгляде амазонки светится призыв, но он быстро менялся на холодную сталь, и негоциант виновато опускал глаза и прятался за портьеры...

— Госпожа... Госпожа! — Голос Прискиллы вырвал Филенис из состояния глубокой задумчивости.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила куртизанка. — Пришёл?

— Да.

— Проси!

Приняв одну из своих самых соблазнительных поз, оголив для этого грудь, Филенис стала ждать.

Карпофор был мрачнее обычного. Мельком окинув тусклым взглядом куртизанку, он слегка поклонился, пробормотал дежурное приветствие и, не ожидая приглашения, бесцеремонно уселся на мягкий греческий дифр, который заскрипел под тяжестью его грузного тела.

По лицу Филенис пробежала тень, она знала, что венатор безразличен к женщинам. Но не до такой же степени! Будь на его месте клиент, она бы выставила наглеца из дома в два счёта. Как можно относиться с безразличием к её несравненной красоте?! Но Карпофор был ей очень нужен. Придётся потерпеть...

— Позволь тебя поздравить, — мягко начала куртизанка. — Твоё сражение с двумя львами на недавних играх просто потрясает воображение!

— Пустяки! — нетерпеливо отмахнулся Карпофор, он всё ещё надеялся провести вечер со своими зверями. — Говори, что тебе нужно.

— Прискилла, вина! — не ответив на вопрос венатора, приказала Филенис.

Фалернское вино и лёгкая закуска — сыр и фрукты — появились, словно по мановению волшебной палочки. Прискилла, несмотря на возраст, была шустрая, как белка. Может, потому, что её госпожа была скора на наказания.

Венатор любил хорошие вина. Он не мог не отдать должное угощению. После кубка фалернского он немого подобрел и теперь смотрел на куртизанку с интересом. Похоже, у неё и впрямь наметилось какое-то важное дело, сулящее большие деньги. А уж к звонкой монете Карпофор относился с пиететом.

— Мне нужна твоя помощь... — с удовлетворением сказала Филенис, заметив изменение в поведении венатора.

— Сочту за честь, — вежливо ответил Карпофор.

И тут же подумал: «Не много чести быть в обществе простибулы. Но с паршивой овцы хоть шерсти клок...»

— Всё, что ты сейчас услышишь, должно остаться между нами, — остро прищурившись, сказала куртизанка. — Я не потребую от тебя клятвы, но, надеюсь, ты человек благоразумный...

«Ещё бы!» — мелькнула в голове венатора мысль. Уж он-то хорошо знал, что длинный язык до добра не доводит. А уж подставить известную куртизанку, в клиентах которой значились могущественные патриции, — себе дороже.

— Можешь не сомневаться, я буду нем, как могила, — заверил он Филенис.

— Хорошо сказано... — Куртизанка криво улыбнулась. Могила — это самое то... Мне нужна одна услуга. Стоит она дорого. Это... — Она указала венатору на кожаный кошель на столике возле дифра, на котором расположился Карпофор. — Задаток. Здесь десять тысяч сестерциев. Исполнишь мою просьбу — получишь ещё столько же.

Десять тысяч сестерциев! Венатора даже в пот бросило. Это какую же услугу потребует от него Филенис?

— Я весь внимание, — после некоторой заминки осторожно молвил Карпофор.

— Я хочу, чтобы ты похитил одну особу и отдал её на развлечение своим шаловливым зверушкам.

Конечно же, куртизанка знала про увлечение венатора. Филенис не приходилось присутствовать на его «представлениях», в основном предназначенных для плебса, — её клиенты избегали отвратительных зрелищ, а значит, и ей там нечего было делать, — но она была наслышана про эксперименты Карпофора.

— Хотелось бы знать, кого ты имеешь в виду, — ответил несколько приободрившийся венатор.

Он не хотел выступать в качестве наёмного убийцы, хотя Карпофору случалось прежде заниматься такими тёмными делишками (правда, давно, когда он был совсем юным и никому не известным бестиарием), но предложение куртизанки ему импонировало.

— Сагарис!

— Что-о?! — Изумлению венатора не было пределов.

Блестящие победы амазонки никого не оставляли равнодушным. Даже Карпофор считал её приятным исключением из женской половины человечества и относился к Сагарис вполне благосклонно.

— Это невозможно! — воскликнул Карпофор.

— Почему?

— Чтобы её похитить, нужен целый отряд воинов! Она сражается, как фурия!

— Найми их! Для этого ты получишь ещё десять тысяч сестерциев. Итого тридцать тысяч серебряных монет, мне кажется, вполне достойная плата за мой каприз.

Венатор боролся с самим собой. Предложенная ему сумма и впрямь представляла собой большой куш. Его скаредная натура не могла устоять против искушения — куртизанка хорошо знала слабое место знаменитого бестиария.

— Сорок тысяч! — наконец выпалил Карпофор. — Двадцать авансом.

— Вот и договорились, — облегчённо вздохнула Филенис. — Только у меня есть одно пожелание — я должна лично присутствовать на твоём «представлении».

— Это как придётся... — буркнул венатор.

— Это обязательное условие! — отчеканила куртизанка.

— Ладно... быть по сему.

— Прискилла, ещё вина! Грех не обмыть нашу сделку. Надеюсь, что ждать мне долго не придётся...

Карпофор ушёл от Филенис в изрядном подпитии. Он не мог упустить возможности всласть налакаться баснословно дорогим вином. Фрикс тащил мешки с серебром на своём горбу и удивлённо вопрошал сам себя: с какой стати куртизанка отвалила его господину такие деньжищи?!

Это была какая-то тайна, в которой нужно обязательно разобраться. Это было сложно, — венатор не отличался болтливостью — но ничего невозможного нет, если постараться.

Фригиец любил чужие секреты, которыми нередко торговал с большой прибылью для себя. Несмотря на привязанность к венатору, он готов был продать его с потрохами. Лишь бы ему хорошо заплатили.

Выйдя в Риме из дома или из терм, человек оказывался на узких улицах города, где со всех сторон его окружали невероятный гам и суета. Шныряющие в толпе нищие, которые гнусавыми голосами требовали (именно требовали, не просили!) милостыню, уличные музыканты, получающие за свои труды от щедрот прохожих медные монетки, а иногда пинки, если их музыка резала слух, уличные философы со своим трёпом, поэты, читающие стихи собственного сочинения, риторы, произносившие выразительные декламации, предсказатели, большей частью темнокожие представители восточных народов, с умным видом обманывающие излишне доверчивых горожан, фокусники, глотающие огонь, мошенники, обделывающие тёмные делишки, разного рода ловкачи, пристающие с предложениями, нередко нескромного характера, зазывалы таверн и кабачков...

От всего этого гвалта и сплошного мельтешения провинциалы, попадая в столицу империи впервые, едва не сходили с ума. А о тавернах, харчевнях, винных лавках и говорить нечего. Там царили шум и оживление днём и ночью. В заведениях подобного рода можно было не только поесть и выпить, но ещё найти доступную женщину, узнать новости, поболтать и посплетничать, сыграть в кости.

Таверны считались притонами греха, и заходили туда кроме простонародья только совершенно опустившиеся аристократы. Высшее общество предпочитало отдыхать в общественных термах. Там имелись роскошные обеденные комнаты, где организовывались многолюдные пиры, нередко проходившие с большим размахом.

Фрикс, слуга Карпофора, как раз и направлялся в таверну «Семь мудрецов»[109]. Она была лучшей в Остии, одном из районов Рима. Несмотря на внешне непрезентабельный вид — стены с проплешинами отвалившейся штукатурки, колонны, опоясанные цепью керамических фляг и связки красных колбас, висевшие вдоль стен, яства, которые там подавали, были выше всяческих похвал.

Котлеты из рубленного мясного фарша с добавкой лука, чеснока, зелени петрушки и укропа, ботулус — кровяная колбаса, луканские копчёные колбаски, превосходно закопчённый свиной окорок, мясо молодого козлёнка, поджаренное на решётке, разнообразная дичь, молочный поросёнок с начинкой, испечённый в глиняной обмазке, устрицы, сыр, жареная рыба...

А каким чудесным соусом, который назывался «гарум»[110], потчевали в таверне! В «Трёх мудрецах» он всегда был свежим. Фрикс обожал его за потрясающую остроту, хотя запах соуса не всем нравился.

Рим снабжался превосходно. Кто имел деньги, тот мог насладиться первосортным оливковым маслом из Венафро, сырами из Умбрии и Этрурии, маслинами из Пицен. В долине реки По и Галлии производили превосходное копчёное сало, свинину и ветчину, из Брундизия завозили устриц, из Тарента и Аричча — порей, Равенна славилась спаржей, Помпеи — капустой, Лукания — колбасой. Молочные продукты, поросята и ягнята, домашняя птица и яйца в Рим поступали из окрестных пригородных имений — из области вестинов в Центральной Италии, а леса около Циминского озера и под Лаврентом поставляли в изобилии дичь. Впрочем, происхождение продуктов и вин, которые подавались в таверне, мало интересовало Фрикса. Он торопился встретиться со своим давним приятелем-вольноотпущенником, которого звали Урван. Тот обещал свести Фрикса с компанией людишек, для которых пустить кровь, что высморкаться. Именно такие негодяи срочно понадобились Карпофору.

Фрикс не стал спрашивать хозяина, зачем они ему нужны. Меньше знаешь — больше шансов проснуться в собственной постели, а не в яме на кладбище. Жестокость и подозрительность венатора не знали границ, и слуга постоянно ходил, что называется, по лезвию ножа.

Внутри таверны было дымно и несколько мрачновато. Замусоренные полы в ней были мозаичными, а на стенах висели рисунки с изречением мудрецов. Они пользовались среди римской знати большим уважением, их бюсты украшали дома нобилей, но то, что было нарисовано на стенах таверны, не лезло ни в какие ворота. Люди, изображённые в процессе облегчения мочевого пузыря, подражали высказываниям семи мудрецов весьма живописным и вульгарным языком. На брани была густо настояна и сама атмосфера таверны. Народ в ней собрался непритязательный, грубый и нагловатый — в основном рабы, вольноотпущенники, матросы, грузчики и простибулы, поэтому и речь здесь была соответствующая.

Таверна делилась на два помещения, и одно из них, более светлое и приятное на вид, предназначалось для людей состоятельных — путешественников, иноземцев, купцов и небогатых аристократов. Тем не менее нобилей, охочих отведать превосходных блюд таверны (а они и впрямь были отменными, даже самые простые, которые подавались плебсу), в этот вечерний час почему-то не наблюдалось. Что ни говори, а перспектива потерять кошелёк (нередко вместе с жизнью) аристократам и негоциантам не улыбалась — уж больно народец шебутной собирался в «Семи мудрецах» к ночи. Без драки и поножовщины в таверне ни один вечер не обходился.

Урван встретил Фрикса укором:

— Где тебя носит?! Люди давно ждут.

— Они что, спешат на виселицу? — огрызнулся Фрикс.

— Ты обещал, что угостишь их за свой счёт. Хозяин таверны рвёт и мечет. Требует с них денежки. Он боится, что они уйдут, не заплатив за ужин.

— Моё обещание остаётся в силе. Веди...

Бандиты (а как иначе можно было назвать сброд, собравшийся в «чистой» половине таверны?) при виде Фрикса оживились.

— Этот? — грубым голосом спросил здоровенный детина, с виду бывший легионер, судя по шрамам на его квадратной физиономии.

— Да, это он, Пинна, — робко прошелестел Урван.

— Ты кто? — Детина остро воззрился на фригийца.

— Слуга своего господина, — спокойно, без малейшего смущения, ответил Фрикс.

Мало кто знал, что невзрачный с виду фригиец опасней самой ядовитой змеи. Он мог нанести смертельный удар с любого положения и кому угодно. Поэтому грозный вид отставного легионера его не впечатлил.

— Я так полагаю, — продолжил Фрикс, окинув взглядом стол со скудными останками еды, — что неплохо бы всем нам хорошо подкрепиться и выпить доброго вина...

Компания радостно загалдела. Поесть и выпить на дармовщину — что может быть желанней для проходимцев? Вскоре стол начал ломиться от обилия вкусных яств, вино полилось рекой, а хозяин таверны в приятном возбуждении пересчитывал сестерции в кошельке, который вручил ему фригиец.

Фрикс смотрел на бандитов оценивающе. Хозяин сказал, что они нужны для серьёзного дела, не исключающего кровопролития. Судя по всему, подручные Пинны (а он явно был вожаком банды) умели обращаться с оружием и не раз бывали в переделках. Это обнадёживало. Значит, деньги, которые Карпофор, наступив на горло своей жадности, выделил для угощения будущих наёмников, не должны пропасть зря.

— Урван говорил, что у тебя есть для нас какое-то серьёзное дело, — наконец сказал Пинна, осушив очередную чашу с вином.

Именно так. Притом весьма денежное. Обижены не будете.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто нас обидит... — Пинна коротко хохотнул. — Щебечи, о чём идёт речь.

— Об этом тебе скажет мой хозяин. Будешь с ним договариваться.

— Идёт. Когда?

— А прямо сейчас и свалим отсюда. Хозяин ждёт. Ты ведь тут главный?

— Вроде того, — важно кивнул Пинна.

— Вот и хорошо. Мы пойдём, а твои люди пусть продолжают гулять. За всё уплачено.

— Ты обожди меня на улице. Я потолкую со своими парнями.

— Добро...

Спустя некоторое время Фрикс и Пинна торопливо вышагивали по улицам Рима, стремясь добраться до дома Карпофора засветло. В сгустившихся сумерках мелькали подозрительные тени, но внушительная фигура бывшего легионера заставляла их растворяться в темноте подворотен.

В Риме наступало время его ночных хозяев. Отбросы общества выползали из своих глубоких щелей и торопились на охоту...

Валерий томился на пиру у Тита Флавия Веспасиана. Негоциант любил весёлые компании, но терпеть не мог I обжираться на званых обедах. А у его друга столы ломились от разнообразных яств. Некоторые были и вовсе экзотическими, но Тит Флавий отмечал свою новую должность — префекта претория[114] — и не поскупился на угощение.

Основатель Римской империи Октавиан Август на завтрак ел грубый хлеб, мелкую рыбу, влажный сыр и зелёные фиги. А спустя несколько веков император Нерон уже не завтракал, он не переставал обедать. Пиры попросту не прекращались.

Застолье происходило в обширном триклинии богатого дома семьи Флавиев. С трёх сторон квадратного стола стояли три ложа, четвёртая сторона оставалась свободной — оттуда подавали еду. На каждом ложе возлежали по три дорогих гостя. Обычно трапеза длилась с утра и до позднего вечера. Большинство гостей новоиспечённого префекта претория были весьма тучными людьми, поэтому над столом стоял едкий запах пота. Специальные рабы пытались бороться с этим злом застолий, покрывая пирующих разноцветными накидками и периодически их меняя, но это мало помогало.

Иногда на пиры заявлялись так называемые «убогие гости» — просто чтобы поесть задарма. Их социальный статус был настолько низок, что даже рабы относились к подобным людям с презрением. «Убогие» шли на разные ухищрения, чтобы урвать лишний кусок. Они приносили свои салфетки, куда заворачивали еду, унося её домой. Но на пиру у Тита Флавия не было случайных людей, только его высокопоставленные и богатые друзья.

Сам пир делился на три части: закуски, бесконечный обед, состоящий из горячих блюд, и десерт. Перед основным блюдом подали павлиньи яйца, которыми были обложены запечённые винноягодники под соусом из желтка и перца. Винноягодниками называли птиц, считавшихся деликатесными; у них было жирное мясо. В качестве закуски повара предложили продукты, которые вызывали аппетит: салат из эндивия, петрушки и лука, приправленный мёдом, солью, уксусом и с добавкой оливкового масла, артишоки, спаржу, дыню под перцем и уксусом, огурцы, лук-порей, отваренный в вине, маринованные сливы, солёную и копчёную рыбу, устрицы и трюфели.

Смена блюд вовсе не означала, что со стола уносят жареную свинью, а взамен приносят тушёную рыбу. В каждую перемену входило до двадцати и более яств.

Птичьи лапки с гарниром из петушиных гребешков, устрицы, запеканка из варёной курицы, копчёные луканские колбаски, морские ежи, говяжья печень, приправленная «лазером» — смолой с чесночным вкусом и едким запахом, которая добывалась из корня ферулы, разнообразные сыры, поросята с начинкой из мозгов, филе жирафа, фаршированные слоновьи хоботы... — всех экзотических блюд было не перечесть. На десерт предполагались пироги, засахаренные фрукты и сладкие вина. Впрочем, вино и так текло рекой.

Валерий пытался поддерживать разговор, но это получалось у него плохо. Несколько раз он ловил на себе удивлённые взгляды Тита Флавия — негоциант отличался лёгким весёлым нравом, но не стал на них реагировать. Ему было не до того. На душе у него кошки скребли, уж непонятно, почему. Даже изрядная доза фалернского не помогла развеять угнетённое состояние негоцианта.

Когда на пороге триклиния появился его раб Эвтик, исполнявший обязанности вилика дома, Валерий даже не удивился. Он ждал нечто подобное. Извинившись перед сотрапезниками, негоциант вышел в соседнее помещение, и Эвтик выпалил:

— Господин, прости, но дева-амазонка исчезла!

— Как... почему?!

— Не знаю. Валент возвратился один. Он не дождался своей телохранительницы. Может, она решила нас оставить? — осторожно предположил вилик.

— В Эреб[115] твои домыслы! — рявкнул Валерий. — Сагарис не могла так поступить! Значит, с ней случилась беда! Домой, скорее домой!

Он надеялся, что девушку что-то задержало и она уже находится в своей комнате. Но его надежды оказались тщетными.

Ближе к вечеру, после невыносимо томительного ожидания, Валерий отправился на поиски Сагарис. Очень скоро он установил, что Вир обычно дожидался Валента в расположенном неподалёку от школы термополии. Валерий предположил, что и Сагарис могла воспользоваться свободным временем для приятного времяпровождения. Когда он в сопровождении вооружённой охраны зашёл в питейное заведение, порядком струхнувший хозяин термополия рассказал ему, что девушка исчезла в кубе фокусника.

Найти люк, который вёл в римскую канализацию, не составило особого труда. Потерявший самообладание Валерий едва не прибил хозяина заведения. Он понял, что Сагарис похитили, и решил, что тот был соучастником преступления. Но перепуганный до икоты хозяин термополия призывал в свидетели всех богов, что он понятия не имеет, кому понадобилось похищать телохранительницу столь уважаемого в Риме патриция. Пришлось ему поверить.

Тогда Валерий начал поиски фокусника. Однако грек словно в воду канул. Впрочем, так оно и было. Карпофор приказал Линне не оставлять никаких следов, и бандиты утопили фокусника и его помощников в Тибре.

Ночью Валерий так и не смог уснуть. Перед глазами стояла Сагарис. Только сейчас он понял, что любит её безумно.

А ранним утром вилик сообщил хозяину, что его дожидается какой-то раб, у которого есть сведения, где находится похищенная амазонка. Валерий как был в ночной тунике, так и выскочил в атрий. Там его дожидался Фрикс.

Фригиец был мудр. Он понимал, что Карпофор впутался в смертельно опасную интригу. Связаться с богатым патрицием в деле, оскорблявшим его достоинство, значило навлечь на себя страшную кару. Даже если ты знаменитый, всеми уважаемый венатор. А Фриксу очень не хотелось взойти на эшафот вместе с хозяином. Что ни говори, но и он был замешан в похищении амазонки, хотя и косвенно.

Поразмыслив, фригиец решил не только себя обезопасить, но и приобрести капитал. Его верность Карпофору не была беспредельной. Он давно хотел сбежать от венатора, но яма со змеями, в которой ему довелось побывать в качестве наказания, удерживала его в доме Карпофора крепче волосяного аркана.

— Говори! — потребовал Валерий. — Где... где она?!

— Господин, не сочтите меня наглецом... — Фрикс униженно поклонился, но при этом его маленькие глазки хитро блеснули. — Но добрая весть стоит денег...

Валерий взбеленился.

— Ты... смеешь... мне... ставить условия?! — прошипел он, словно потревоженная змея. — А не боишься ли ты, раб, что под пыткой расскажешь не только, где находится эта девушка, но и многое другое, о чём предпочитаешь забыть?

— Господин, прошу простить меня за дерзость, но это не моя тайна, — заюлил испуганный Фрикс, но своей линии поведения решил придерживаться твёрдо, поэтому начал откровенно лгать: — Я должен заплатить тому, кто её поведал мне. Иначе вы никогда не увидите свою амазонку!

Последнюю фразу он постарался произнести как можно твёрже, хотя весь дрожал от страха. Фрикс знал, что патриции горазды на выдумки, когда дело доходит до наказания рабов.

Одной из самых страшных была пытка ослом. Убитому животному разрезали брюхо и вынимали внутренности. Раба раздевали догола и запихивали внутрь осла. Затем брюхо зашивали таким образом, чтобы из него выглядывала только голова — это предотвращало смерть от удушья и продлевало страдания. Ослиную тушу выставляли на солнцепёк, она начинала разлагаться. Подвергнутый пытке раб внутри неё изнемогал от жары, всё его тело покрывалось червями, а грифы клевали гниющую плоть животного. Смерть приходила медленно, и несчастный готов был рассказать даже то, чего не знал.

В ряду самых страшных наказаний была пытка в наглухо заколоченной бочке. Раба обмазывали мёдом и молоком, затем его запихивали в бочку и клали туда привлекающую паразитов пищу. Паразиты пожирали внутренности раба, его тело начинало гнить, и спустя две недели он умирал.

Пытали рабов даже пчёлами. Несчастного раздевали и помещали в большую корзину. Затем её поднимали на дерево, на котором находилось большое пчелиное гнездо. Пчёлы начинали злиться и кусали человека внутри корзины до тех пор, пока тот не умирал.

А ещё истязали раскалённым железом, хоронили заживо, распинали, отдавали на растерзанье диким свиньям... Римские нобили были весьма изобретательны в деле наказания рабов, в особенности заговорщиков и бунтовщиков.

Валерий несколько остыл. Он понимал, что пытка ничего не даст. Конечно же, раб под принуждением заговорит, но тогда может быть поздно. Валерий принял решение.

— Эвтик! Принеси мне тысячу сестерциев! — приказал негоциант вилику. — Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы ты перестал темнить? — резко спросил он Фрикса.

— О, господин, более чем!

— Тогда веди!

Сборы были недолгими. Вскоре Валерий в сопровождении вооружённой охраны отправился к дому Карпофора...

Сагарис с ужасом смотрела на страшное действо, которое разворачивалось у неё на глазах. В просторной клетке мул насиловал женщину. Её истошные вопли сводили с ума. А Карпофор, наблюдая за реакцией амазонки, хохотал как сумасшедший.

— Готовься, — сказал он неприятным скрипучим голосом. — Ты следующая.

— Нет!

— Да! Конечно же — да! Ха-ха-ха!..

Девушка не могла видеть, что кроме них присутствовал и третий зритель гнусного злодеяния. Несколько в стороне, в полумраке, скрывалась фигура в тёмном плаще. Это была Филенис.

Она жадно наблюдала за «представлением» и с нетерпением ждала очереди Сагарис. «О, как сладка месть!» — злобно думала куртизанка. Вскоре между нею и Валерием не останется никаких преград. «Он должен быть мой, и только мой!» — повторяла Филенис, как заклинание.

Растерзанная женщина умерла. Карпофор позвал:

— Эй, кто там, уберите эту падаль!

Два здоровенных раба-нубийца, у которых предусмотрительный венатор отрезал языки, освободили клетку — палками выгнали мула, который продолжал беситься, и вытащили безжизненное тело его жертвы.

— Фрикс! Фрикс! Куда он запропастился?! — Карпофор с самого утра не мог найти своего наперсника. — А, чтоб тебя! Где шляется этот бездельник?

Но вопрос остался без внятного ответа. Нубийцы лишь невразумительно замычали и развели руками. Раздражённый венатор подошёл к Филенис и сказал:

— Надо немного подкрепиться и выпить вина. В горле пересохло.

— Потом покрепишься! Сначала дело! — резко ответила куртизанка.

Не так быстро, луноликая. И животное, и эту сучку нужно сначала подготовить. Пока мои люди будут этим заниматься, мы немного отдохнём. Прошу в мой триклиний.

Филенис скрипнула зубами, — сукин сын! — но смолчала, понимая, что хозяин положения — венатор, и пошла вслед за ним. А Карпофор в этот момент брезгливо подумал: «Хорошо бы вместо Сагарис тебя в клетку...»

Сам будучи гладиатором, венатор уважал амазонку за её блистательные победы на арене цирка. И никогда бы не позволил себе обидеть её ни словом, ни делом. Да уж больно большой куш предложила ему Филенис. За такие деньги жадный до неприличия Карпофор отправил бы в Аид кого угодно...

Дом венатора напоминал крепость. Раб-привратник, детина на голову выше Валерия, встал на его пути, как скала, о. — Хозяин велел никого не впускать! — сказал он решительно и для большей убедительности многозначительно выставил вперёд дубину, окованную железом.

И меня тоже хочешь оставить за воротами? — вызывающе спросил Фрикс.

— Ты входи, а остальные подождут. Прикажет хозяин — впущу.

У Валерия от ярости потемнело в глазах. Его гладиус словно сам выпрыгнул из ножен, и в следующее мгновение раб упал, обагряя кровью камни мостовой.

— Негодная тварь! — процедил сквозь зубы негоциант. — Вперёд!

Испуганный Фрикс безропотно переступил через тело привратника, и вооружённые охранники Валерия ворвались в дом.

— Где она?! — спросил Валерий у Фрикса, ярость которого достигла высшего предела.

Он обыскал весь дом, но Карпофора нигде не было. Испуганные рабы жались по углам, в триклинии был накрыт стол, за которым явно кто-то недавно трапезничал, но венатора словно корова языком слизала. Охранников Валерия попытались остановить четверо нубийцев-телохранителей Карпофора, но их безжалостно убили.

— В зверинце... — дрожащим голосом ответил Фрикс.

Он с ужасом представлял, что натворит Валерий, если они опоздали и Сагарис уже мертва. Ведь после «представления» редко какая женщина выживала, да и то потом чаще всего она отдавала концы, истерзанная животными.

Сагарис мало что соображала. Она лишь хрипло дышала, потому как кричать уже не могла — потеряла голос. Её завернули в тряпки, хранившие запахи самки онагра, который взвизгивал от нетерпения. Его песчано-жёлтая шкура потемнела от пота, — онагра предварительно «разогревали» — и он рвался в клетку, где находилась девушка. Возбуждённый Карпофор тянул время, наслаждаясь испугом бесстрашной амазонки.

Рядом с венатором стояла Филенис, которая не хотела упустить ни единого мгновения столь сладостной мести своей сопернице. Она словно сошла с ума. Её причёска растрепалась, тонкая подсохшая корка мазей и притираний на лице начала осыпаться из-за пота, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

Валерий ворвался в зверинец, как ураган. Карпофора мигом скрутили охранники негоцианта, ничего не соображающую Филенис отшвырнули в сторону, как узел с тряпьём, а онагра, который едва не заскочил в клетку, когда её отворили, Валерий убил одним ударом меча.

Подняв Сагарис на руки, он приказал охране, указав на венатора и куртизанку:

— Тащите их в триклиний!

Девушка пришла в себя и начала хоть что-то соображать лишь тогда, когда ей влили в рот немного фалернского. Увидев Валерия, она обхватила его шею руками, тесно прижалась к нему и заплакала — пожалуй, впервые в своей взрослой жизни. Но тут Сагарис увидела связанного венатора, который с безучастным видом стоял в окружении слуг Валерия, и девушку будто ветром сдуло с кушетки, куда её положил негоциант.

Она вырвала из рук одного из слуг Валерия боевой топор и крикнула:

— Дайте меч этому негодяю! Ты умрёшь, паршивый пёс! — Сагарис ударила венатора ладонью по лицу.

Карпофор промолчал, лишь оскалился, как хищный зверь. Но в груди у него забушевал огонь. Своим ударом Сагарис нанесла ему сильное оскорбление. Его избила женщина! Венатор готов был завыть от ярости, как волк.

— Его ждёт суд, — попытался Валерий успокоить амазонку. — И страшная казнь. Это я гарантирую.

— Я поклялась, что убью его лично!

— Ты ещё слишком слаба, чтобы сражаться с опытным бестиарием, — мягко сказал негоциант.

— Нет, я в порядке!

— Что ж, коли так... — Валерий пожал плечами; он знал, как Сагарис упряма, и решил с нею не ссориться. — Я не могу отказать тебе в этой просьбе. Хотя у меня для этого мерзавца приготовлено много чего интересного...

Филенис стояла неподалёку от Сагарис ни жива ни мертва. Её не стали связывать, и она, не отрываясь, смотрела на амазонку. Постепенно куртизанкой начало овладевать бешенство. Филенис совсем перестала собой владеть. Ненависть к сопернице, которая на её глазах обнимала Валерия, переросла в настоящее безумие.

Рука куртизанки спряталась в складках одежды, и она нащупала рукоять небольшого кинжала, клинок которого был смазан ядом. Филенис никогда не расставалась с этим смертоносным оружием.

В её профессии женская честь не была в цене, но своенравная куртизанка дорожила последним, что ей оставили мужчины, — свободой. И она никогда не позволяла им помыкать ею по своему усмотрению. Несколько её особо дерзких и жестоких клиентов уже нашли упокоение на дне Тибра, попытавшись творить с Филенис разные мерзости.

Куртизанка метнулась к Сагарис со скоростью молнии. Казалось, что гибель амазонки неизбежна. Но тут в события вмешалось провидение в лице Фрикса. О нём все забыли, и он стоял, зорко следя за окружающей обстановкой. Хитроумный слуга венатора размышлял: не пора ли ему взять ноги в руки и бежать куда подальше от дома Карпофора? Его сдерживало лишь одно — жадность, слуга был под стать хозяину.

Фриксу был известен тайник, где венатор держал свои сбережения. Он давно к нему подбирался — с той поры как нечаянно подглядел, какие сокровища хранятся в двух больших сундуках, спрятанных в подземелье дома. Но без ключа туда хода нет, а венатор всегда носил его с собой на груди, подвешенным к цепочке.

Фригиец не сомневался, что Карпофору не жить — уж больно лют был на него Валерий. А значит, у него есть шанс снять ключ с тела мёртвого хозяина. И поскольку он теперь главный в доме венатора, никто не станет ему на пути к заветным сундукам.

То, что Филенис замыслила недоброе, Фрикс понял сразу. Куртизанку выдали глаза. А когда она сунула руку под одежду, фригиец уже не сомневался, что именно там у неё хранится. Однажды ему довелось испытать на собственной шкуре острый клинок простибулы, которую прижимистый Карпофор хотел заполучить задарма для своих опытов с животными. Фрикс не учёл, что даже у падших женщин, готовых отдаться за два-три асса кому угодно, очень силён инстинкт самосохранения.

Он оглушил «вагу» — простибулу-бродяжку, которая вступала в беспорядочные связи с кем угодно и где угодно, и уже тащил её на закорках, когда она ударила его ножом. Боль была такой резкой и сильной, что он выпустил из рук свою «добычу», и «вага» была такова. Хорошо, что она промахнулась и не попала в печень.

Фрикс рванулся на перехват. Он с силой ударил куртизанку по руке, и она выпустила нож. Сагарис резко обернулась, моментально оценила обстановку, и в следующее мгновение топор, описав дугу, плашмя опустился на прелестную головку Филенис. Она вдруг поняла, что женщина оказалась в логове венатора не случайно, и была не просто зрительницей отвратительного «представления», а его соучастницей. Куртизанка рухнула, как подкошенная. Валерий от неожиданности охнул. С падшими женщинами особо не церемонились, но Филенис — другое дело. Слишком много было у неё влиятельных и высокопоставленных клиентов и покровителей. Если она умрёт, неприятностей не оберёшься. Даже если будет доказано, что куртизанка замешана в похищении Сагарис.

— Ничего с нею не станется! — резко сказала Сагарис. — Немного полежит и оклемается. Мне только одно непонятно — где и когда я перешла этой твари дорогу?

Зато Валерию всё было ясно. Похоже, именно Филенис стала вдохновителем похищения амазонки. Притом заплатила за это венатору немалые деньги. Иначе Карпофор и пальцем бы не двинул, чтобы исполнить её прихоть. А мстила куртизанка амазонке из ревности.

«О, эти женщины! — мысленно воскликнул негоциант. — Если женщина красива, как Афродита, то берегись и знай, что в ней сидят эриннии»[116].

Карпофора развязали и дали ему меч. С недоброй ухмылкой он размялся, да с таким азартом, что клинок издал зловещий свист.

— Будьте настороже! — шепнул Валерий двум копьеносцам. — Если он будет одолевать Сагарис — убейте его!

Он и сам был готов вступить в бой в любой момент. Сагарис должна жить! А этот подлый венатор уйдёт в Эреб! — твёрдо решил негоциант. Ланиста Карпофора не останется внакладе; тысяча ауреусов из закромов Валерия заставят Авла Септимия запамятовать о договоре со знаменитым бестиарием. И вообще забыть о его существовании.

Сагарис постаралась успокоиться и собраться. Поединок с опытным гладиатором — всегда лотерея. А уж с Карпофором — тем более. Венатор был истинным храбрецом и обладал потрясающей реакцией, столь необходимой, когда тесно общаешься с хищниками. Но девушку это обстоятельство не пугало. Всё её естество горело местью. Карпофор оскорбил девушку до глубины души попыткой изнасиловать её с помощью животного, и Сагарис готова была умереть, но смыть позор кровью — своей или венатора. Так её учила мать, так учили наставницы дев-воительниц из Громовых гор.

Карпофор понимал, что живым его из дома не выпустят. И в этом виновата проклятая амазонка! Он постарался забыть, что причиной предстоящего путешествия в Аид послужила его жадность к деньгам. Сагарис! Если ему суждено отправиться в вечный мрак, то только в её компании!

Ни девушка, ни венатор не имели защитного снаряжения. Карпофору его не дали, а Сагарис сама отказалась взять хотя бы щит. Они схлестнулись, как два вихря. Удары сыпались с обеих сторон молниеносные. Спустя какое-то время Карпофор с ужасом начал осознавать, что амазонка владеет оружием просто виртуозно. А ему давно не приходилось сражаться с секутором, вооружённым топором.

Амазонка отрешилась от всего земного. Она ничего не слышала и не видела, кроме своего врага. Любой выпад гладиусом она парировала легко и непринуждённо и немедленно переходила в атаку. Топор в её руках порхал, как стриж, и Карпофор терялся, не зная, с какой стороны ждать удара, потому что Сагарис быстро перебрасывала оружие из одной руки в другую.

Отступая назад, венатор неожиданно споткнулся и на какой-то миг потерял равновесие. Сагарис ринулась вперёд, Карпофор поднял меч, чтобы парировать удар, но девушка перекинула топор в другую руку, и его широкое лезвие врубилось ему в бок. Он вскрикнул от резкой боли, отскочил в сторону, но сделал это неуклюже. Сагарис крутанулась, как юла, совершив почти полный оборот, и топор с устрашающей силой снёс голову венатора с плеч.

— Язата! — Неистовый вопль амазонки, казалось, мог обрушить потолок триклиния. — Язата-а!!!

Она подошла к телу Карпорфора, макнула ладонь в кровь венатора и вымазала своё лицо. Месть свершилась! По её телу пробежала судорога, и совершенно обессиленная Сагарис потеряла сознание и мягко упала на руки подскочившего к ней Валерия...

Богат и славен город Пантикапей! Кто в Таврике не мечтает побродить по его улицам, потолкаться на шумных рыночных площадях, а затем, если ты богат и важен, потрапезничать в городском пританее*[118]? Даже самый последний дикарь, варвар со скифской равнины или подозрительный горец, попадая в столицу Боспорского царства, с немым благоговением взирает на величественные белокаменные храмы чужих богов и циклопические стены акрополя. Да что говорить о них: погрязший в гордыне просвещённости, видавший виды эллин, едва ступив на причал, не может прийти в себя от изумления до самых дверей первой из попавшихся на глаза харчевен, где подают любые вина и такие яства, что о них в Элладе слыхом не слыхивали. Лес мачт в гавани, стук молотков и визг пил в доках и на верфях, сверкающая серебром чешуя свежайшей рыбы в корзинах, горы золотой скифской пшеницы, рассыпанной по деревянным настилам для просушки перед отправкой в заморские страны, запотевшие амфоры с молодым вином, кучи просоленных шкур, круги тёмного воска, окорённые брёвна, тюки с тканями, ящики со звонкой черепицей; менялы, моряки, рабы, наёмники, ремесленники... о, боги, да мало ли кто мог встретиться путешественнику на пороге Пантикапея!

Подкрепившись с дороги, чужестранец первым делом поспешает на городскую агору, благо это по пути — общественные здания для приезжих находятся у подножья горы, на плоской макушке которой, за широкой лентой стен акрополя, высятся храмы и царский дворец. Вымощенная тщательно отёсанными и подогнанными плитами улица неторопливо взбирается на склон горы, превращённой подпорными стенами из дикого камня в широкие террасы, где горделиво красуются среди зелени деревьев богатые дворцы знати и приближённых царя.

На агоре в любое время дня многолюдно. Огромный фонтан, отделанный привозным мрамором, плещется желанной прохладой, а полуденный зной кажется не таким невыносимым в тени навесов, сооружённых вокруг площади, украшенной статуями, стелами и колоннами зданий, соединённых крытыми галереями. Молодые девушки с гидриями* в сопровождении степенных матрон в высоких головных уборах с ниспадающими на плечи покрывалами — дань варварской моде — щебечут у водоразборного бассейна с кристально чистой холодной водой, бегущей сюда по керамическим трубам из горных источников, и их невинный лепет заставляет трепетать мужественные сердца воинов царской спиры*, щеголяющих начищенным до нестерпимого блеска оружием и пёстрой одеждой из дорогих персидских тканей. Убелённые сединами старцы под навесами неторопливо и обстоятельно обсуждают последние городские новости и сплетни, сокрушаясь по поводу дороговизны привозных вин и попивая местное боспорское. Купцы из метрополии, собравшись в плотные группы, едва не шёпотом решают важную проблему — как сбить цены на сочную боспорскую солонину, пользующуюся большим спросом в Аттике*. Гордые потомки Спартокидов* в белоснежных, украшенных нашивными золотыми бляшками одеждах — опять-таки влияние варварского окружения — медленно прохаживаясь в обществе слуг и блюдолизов, с вальяжным цинизмом сибаритов беседуют об отличии в мировоззрении давно почивших философов См икра и Сфера Боспорского и возмущаются плохим состоянием городских терм, где который год не могут отремонтировать гимнастический зал.

Наш путешественник, наконец, постепенно приходит в себя. С неожиданным удивлением он таращится на праздношатающихся горожан и приезжих, и ему начинает казаться, что это вовсе не варварский Восток, населённый кровожадными номадами в звериных шкурах, как ему представлялось, а благолепные, милые его сердцу Афины или другой город Эллады, где такая же агора и театр, храмы и рынки, харчевни и мастерские, и, наконец, такой же вздор и бессмыслица в выспренних речах власть имущих и людей менее знатных и богатых, стремящихся приобщиться к сонму избранных — спартокидской аристократии.

— ...Идём поскорее, любезнейший мой друг. Что проку в бестолковом шатании по городу, если вокруг столько соблазнов. Мой язык уже давно присох к горлу, а в желудке стоит сушь почище, нежели в пустыне. Сюда, сюда, здесь подают самые крепкие в Пантикапее вина. И даже не разбавляют водой. Между прочим, скифы знают толк в этих делах. Нам, эллинам, стоило бы у них поучиться. Сюда, вход здесь. И не нужно пялиться на этих уличных замарашек. Мы сейчас выпьем, и я найду тебе юную красивую гетеру по сходной цене и на целую ночь. Не споткнись о порог...

Так балагурил рапсод Эрот, едва не силком тащивший своего приятеля Мастариона в одну из харчевен, где обычно коротали время игроки в кости. Гость из Неаполиса, ошеломлённый величием столицы Боспора и многолюдьем на улицах и площадях, пытался сопротивляться, но цепкий, как клещ, рапсод, посмеиваясь, слегка наподдал ему коленкой под зад, и Мастарион опомнился только за столом с огромной чашей в руках, которую успел осушить невесть когда.

— Повторить! — скомандовал Эрот, и тёмное вино хлынуло пенной струёй в скифос* Мастариона. — Мой демон сегодня ненасытен и ему совершенно нет дела до того, что кошелёк несчастного рапсода пуст, а такие верные друзья, как ты, Мастарион, увы, встречаются не часто. Надеюсь, ты не откажешься заплатить за нашу скромную трапезу?

— У-р-р... — проурчал хозяин харчевни из Неаполиса Скифского в ответ, торопясь проглотить очередную порцию неразбавленного вина. — Уф! — воскликнул он, в блаженстве поглаживая округлый живот. — Клянусь Гелиосом, я воспарил на Олимп. Эрот, это не вино — нектар. Даже в Ольвии такого не сыщешь, хочешь верь, хочешь нет.

— Верю, верю... — успокоил его рапсод, снова доливая в чашу приятеля. — Однако неплохо бы и подкрепиться. Эй, ты, купидон! — окликнул он разбитного малого, слугу-вольноотпущенника, кудрявого, как месячный барашек, со смешливым лицом проказливого фавна. — Мечи на стол, что повкуснее. Да побыстрей, видишь, мой друг голоден, как Сцилла с Харибдой.

— Да, но... — слуга незаметно для Мастариона похлопал по-своему кошелю, подвешенному к поясу. — Позволю тебе напомнить, — продолжил он шёпотом, наклоняясь к уху рапсода, — что в прошлый раз ты мне задолжал некую сумму...

— Ты прав, ты прав, мой златокудрый. Видишь, я каюсь, мне очень стыдно, а посему наполни снова этот кратер и принеси фаршированную креветками рыбу. — Эрот бесцеремонно полез за пазуху Мастариона, достал оттуда припрятанный кошелёк и потряс им перед носом слуги. — Вот, утешься, страдалец. За всё будет уплачено в полной мере. И смотри — мой друг очень важный господин, его знает сам царь Перисад: если ты ему не угодишь, будешь собирать долги в царском эргастуле. И не забудь лепёшки и зелень! — крикнул рапсод вслед напуганному слуге, словно на крыльях понёсшемуся в поварню.

— Однако... — наконец прорвало и ошарашенного Мастариона; он тешил себя мыслью воспользоваться гостеприимством рапсода, изрядно опустошившего винные запасы его харчевни в Неаполисе в последний приезд. — Мне кажется, что... в общем, эти деньги... — Мастарион хотел развить свою мысль, но не успел.

— Спасибо! — с горячностью хлопнул его по плечу рапсод. — Я всегда в тебя верил. Ты настоящий друг. И, между прочим, брат по вере. Как и ты, я преклоняюсь перед Гелиосом, он мой бог.

— Правда? — просиял Мастарион, мигом забыв свои терзания. — Это для меня новость.

— Когда я тебе врал? — изобразил оскорблённую невинность Эрот. — Долгие дни и ночи раздумий, сомнений и колебаний наконец закончились. Братство Гелиоса — вот моё будущее, мой удел. А поэтому выпьем, Мастарион. В Аид всех: Тота и Ахурамазду, Зевса и Сераписа, Кибелу и Аримана! И да воссияет Гелиос!

— Дай я тебя расцелую, — заметно опьяневший Мастарион облобызал насмешливо ухмыляющегося рапсода. — Воистину, ты мой брат. Поди сюда! — позвал он слугу, с некоторой опаской наблюдавшего за ними в ожидании заказа, шкворчащего на противне. — Ещё вина! — потребовал гость Пантикапея. — И самого лучшего.

— Что тебя привело в Боспор? — поинтересовался Эрот, с удовольствием располагаясь на широкой скамье, покрытой толстой кошмой.

Древний эллинский обычай возлежать во время трапезы на Востоке постепенно предавался забвению. Но хозяин харчевни, обедневший потомок первопоселенцев в Таврике, выживший из ума старик, свято чтил заветы и законоуложения предков. Поэтому в его заведении, больше похожем на обычный притон поклонников Лаверны, стояли древние ложа и низкие столы с массивными столешницами, используемые завсегдатаями харчевни для игры в кости.

— М-м... — промычал Мастарион, набивая рот восхитительно пахнущей ароматическими травами антакеей. — Вж... бше... льзя... — еле проговорил он, усиленно орудуя челюстями; Эрот с трудом уловил смысл сказанного: «Там больше жить нельзя».

— Почему?

— Клок-клок-клок... — Достаточно объёмистая мегарская чаша показала дно с удивительной быстротой. — У-уф... — Мастарион наконец последовал примеру рапсода и растянулся на скамье. — Царь Скилур доживает последние дни. За нас, чужаков, некому больше заступиться. Обложили данью, поборами — не продохнуть. Молодой Палак и Зальмоксис почти всё время в походах. В Неаполисе правит в их отсутствие двоюродный брат Скилура, номарх... Бешеный пёс, доложу тебе. Ненавидит всех чужеземцев лютой ненавистью. Многие ремесленники, лучшие из лучших, под разными предлогами уже бежали в Херсонес, на Боспор и в метрополию*. Остались только те, кто сумел кое-что скопить на заказах Скилура: вывезти эти сбережения и трудно и опасно для жизни.

— Но ты-то сумел? — как бы невзначай обронил Эрот, потянувшись за киафом, чтобы наполнить чашу гостя.

— Да, — победно улыбаясь, ответил Мастарион. — Ну, не совсем так... — спохватился он, опасливо косясь по сторонам. — Кое-что, совсем немного...

Не прибедняйся, ты у нас известный хитрец, — польстил ему рапсод. — Коль уж тебе в своё время удалось обмануть сверхбдительных ольвийских жрецов, то варваров и подавно. Не так ли?

— Ты прав, — сделал важную мину Мастарион. — Но это мне вылилось в приличную сумму, — не удержавшись, пожаловался он.

— За всё в этой жизни приходиться платить, — философски заметил Эрот.

— Я спрятался в повозке сарматских* купцов, под тюками с тканями. Рёбра болят до сих пор... — поморщился Мастарион, ощупывая бока. — Скифская стража пропустила их без проверки.

— Это что-то новое, — прищурился рапсод. — С каких это пор скифы так задружили со своими извечными врагами?

— С недавних. Прошлой осенью в Неаполисе были послы царя роксолан* Тасия. Теперь между ним и Скилуром мир и согласие. Роксоланы даже сопровождают караваны со скифской пшеницей.

— Тревожное известие... — нахмурился Эрот. — Похоже, грядёт большая война.

— И я так думаю. Потому и бежал на Боспор. Пока варвары не захватят хору Херсонеса, сюда они не сунутся. А это не так просто.

— Не знаю, не знаю... — задумчиво произнёс рапсод. — Если к скифам присоединятся и сарматы — быть беде. Боспору этот натиск не сдержать. По моим сведениям, казна пуста, среди приближённых царя распри и разброд, вожди меотов и синдов отказываются давать пополнение в войска, а из Перисада главный стратег, как из лягушки мул.

— Неужто всё так плохо? — встревожился Мастарион. — О, лучезарный Гелиос, будь ко мне милостив! — вдруг возопил он в порыве пьяной страсти. — Если и здесь я не найду покоя, то мне, вечному скитальцу без рода и племени, один путь в Аид.

— Успокойся, — рассмеялся Эрот, глядя на пустившего слезу приятеля. — Поверь — жизнь прекрасна. Даже такая. Пей, ешь, веселись, пока мойры не вспомнили о твоём существовании. Да, в этом мире всё скучно и постыло, но главная мудрость и состоит в том, чтобы не замечать этого. В противном случае душа твоя истлеет от терзаний, и ты будешь мёртв ещё до того, как оборвётся нить твоей жизни. Эй, милейший! — схватил он за руку пробегающего мимо слугу. — Принеси кифару. И вина, побольше вина! — с этими словами рапсод принялся за свою порцию фаршированной антакеи, с видом знатока вкушая зашитые в рыбье брюхо креветки.

Харчевня постепенно наполнялась городским демосом. Важные персоны — купцы, знать, воины царской хилии и чиновники — сюда не захаживали, несмотря на то что кухня и вина у старого хрыча, хозяина харчевни, были отменными. В основном здесь обретались небогатые ремесленники, любители игры в кости, странствующие музыканты и певцы, малоизвестные атлеты, чужестранцы и моряки. Гетер не пускали и на порог — по известной причине древний воитель за старые добрые нравы и порядки не мог терпеть их. Но разновозрастные шлюхи, совершенно непонятно из-за чего (увы, такова женская натура), слетались к харчевне, как мухи на мёд, и в вечернее время не давали проходу подгулявшим клиентам старика (что не вызывало особых трений) и праздношатающимся горожанам мужского пола, которые в душе были не прочь предаться вакхическим усладам, и только недремлющие глаза бдительных матрон заставляли их громко возмущаться и сетовать на несчастного блюстителя нравов, расплодившего возле своей харчевни столько нечисти. К слову сказать, из-за этих сражений заведение старика пользовалось известной славой, приносившей ему немалый доход.

Тем временем солнце медленно клонилось к закату, растворяя жаркими лучами дальние горы в колеблющееся марево, местами вспучивающееся золотым багрянцем. Красная черепица крыш исторгала накопленное за день тепло, и над домами вставали трепетные столпы горячего воздуха, но улицы и переулки уже погрузились в тень, и вечерняя прохлада благостно разливалась по предместью и гавани, постепенно поднимаясь к акрополю, где блистали первозданной белизной колоннады храмов. Где-то в казармах взревел рог, призывая гоплитов к вечерней поверке, и перепуганная голубиная стая взмыла в небо, догоняя усталых чаек, торопившихся отдохнуть на ласковой морской волне.

Безмятежный Пантикапей, главная твердыня Боспорского царства, окунувшись в вечернюю негу, отдыхал от трудов праведных.

Савмак привычными движениями снимал воинскую амуницию. Сегодня выдался трудный день: меоты пригнали в Пантикапей табун лошадей для царской спиры, и наёмные гиппотоксоты, стоящие по рангу гораздо ниже личной охраны царя, объезжали ещё не знавших седла дикарей. Горячие, чистокровные жеребцы нисейской породы, специально взращённые в степях Меотиды для боспорского царя, доставили много хлопот укротителям, несмотря на то что среди них были лучшие из лучших, в основном миксэллины.

Теперь Савмака узнать было трудно. Он повзрослел, возмужал, раздался в плечах. Коротко остриженные на эллинский манер волосы открывали высокое чело, ещё не изборождённое морщинами ранней зрелости, проницательные серые глаза сверкали умом и той особой настороженностью, обычно отличающей людей немало повидавших и переживших, которым есть что скрывать от окружающих.

По прибытию в Пантикапей гребцы-рабы пиратского миопарона «Алкион» разделились: римляне и фригийцы вернулись в родные края, эллин-флейтист уехал в Херсонес, где у него жили родственники, а два скифа, проданные в рабство вождём своего племени за долги, предпочли остаться в столице Боспора, нанявшись конюхами в царские конюшни. Фракийцы, дети суровых гор, восхищенные красотой и богатством Пантикапея, тоже последовали их примеру, записавшись в царскую хилию, где служили только выходцы из Фракии, откуда были родом и ныне правящие на Боспоре Спартокиды.

Лишь Савмак, Тарулас, Пилумн и гигант-кормчий римской триремы Руфус некоторое время болтались без дела по столице, перебиваясь случайными заработками в гавани. Впрочем, это обстоятельство их мало смущало — опьянённые воздухом свободы, они пребывали в блаженном состоянии, чувствуя себя как рыбы в воде среди многочисленного и многоязычного городского демоса. Вскоре у них появились новые знакомые и приятели среди моряков, грузчиков, вольноотпущенников и рабов, к которым они питали особую слабость но вполне понятным причинам. «Алкион» решили пока не продавать, хотя на такое добротное и быстроходное судно положили глаз многие купцы, — оставили его стоять на приколе в небольшой бухточке под присмотром старого морского волка на покое, полупирата, забулдыги и сквернослова, что особенно импонировало Пилумну, нашедшему в нём родственную душу.

Макробий, едва ступив на причал гавани, исчез, будто его поглотил Тартар. Месяца два о нём не было ни слуху ни духу. Что, собственно говоря, вовсе не волновало нашу четвёрку. Но однажды их разыскал посыльный, передал значительную сумму денег — Пилумн от такой щедрости долго не мог прийти в себя, пока не напился до изумления, — и пригласил от имени Макробия отужинать в городском пританее, от чего уже Тарулас-Рутилий едва не лишился дара речи: на такую честь могли претендовать только люди богатые и знатные, не чета им, бездомным бродягам. Бывший римский центурион хотел было отказаться, но Руфус и особенно Пилумн, большой любитель дармового угощения, настояли на столь лестном приглашении, и дней десять спустя наша четвёрка в новых одеждах, купленных за деньги Макробия, важно возлежала на мраморных скамьях пританея в окружении вышколенных слуг и поваров, исполнявших любую прихоть гостей. Сам ростовщик так и не показался, но всё тот же посыльный, пронырливый малый — каллатиец, передал им пергаментные свитки — договора, обычно заключаемые с царскими наёмниками. Это обстоятельство и вовсе добило простодушного Пилумна, тут же осушившего три чаши подряд за здоровье бывшего покровителя.

Так Руфус, Тарулас и Пилумн оказались в казармах аспургиан*, набранных, в отличие от воинов-фракийцев царской спиры, со всей Ойкумены, а Савмак, записанный в договоре как миксэллин из Танаиса, где их было больше всего, нанялся гиппотоксотом. Вскоре Тарулас и Пилумн стали лохагами, Руфуса назначили учителем борьбы, и только Савмак старался держаться как можно незаметнее, лелея мысль каким-либо образом добраться до Неаполиса. Что было совсем не просто...

Таврика бурлила. Скифы царя Скилура, усиленные переселенцами с берегов Борисфена, постепенно вытесняемыми оттуда племенами сарматов, захватили Калос Лимен, Керкенитиду*, осаждали Херсонес и даже отдалённые крепости хоры Боспора. Богатые земледельцы боялись выезжать на свои наделы из-за летучих скифских отрядов, часто возникавших как привидения в предутреннем тумане и после скоротечной схватки, ограбив поместье, исчезавших так же мгновенно и бесшумно, будто их испаряли первые солнечные лучи. И только горький дым обугленных пшеничных полей да собачий вой, похожий на поминальный плач, ещё долго витали над затаившейся степью, предупреждая боспорцев о нынешних и грядущих напастях.

Юный царевич терпеливо ждал своего часа. Выйти из города было вовсе не просто, особенно для варваров и полукровок. Начальник царского следствия, он же спирарх*, Гаттион отличался маниакальной подозрительностью и невероятной проницательностью. Его сикофанты и агенты были вездесущи, а небольшие, хорошо вооружённые отряды на быстроногих лошадях денно и нощно прочёсывали окрестности Пантикапея в поисках лазутчиков скифов и сбежавших рабов. Впрочем, таких смельчаков находилось немного — уйти от Гаттиона мог только удивительно счастливый человек, что среди рабов являлось исключением, а пойманных беглецов в связи с военным временем казнили сразу же. И Савмак, спрятав в глубине души свои чаяния, с удивительным стоицизмом ожидал, когда гиппотоксотов выведут за город, в степи, чтобы принять участие в боевых действиях против скифов. А там он — вольная птица...

Камасария Филотекна зябко повела плечами и поплотнее укуталась в богато расшитую золотыми нитями пенулу. Пантикапей изнывал от жары, под её ногами сверкали уголья керамической жаровни, но стылая старческая кровь, казалось, несла по телу осенний иней.

На голове вдовствующей царицы, бабки ныне правящего царя Боспора Перисада V, возвышалось причудливое сооружение из золота и драгоценных камней, отдалённо напоминающее персидскую китару, с прикреплённым к нему коротким покрывалом, ниспадающим на плечи свободными складками. Но даже это сверкающее великолепие, рукотворное чудо лучших мастеров-ювелиров Боспора, не могло добавить привлекательности морщинистому лицу некогда грозной властительницы. Щедро набелённое и нарумяненное, оно больше напоминало голову старинной статуи, отреставрированную и раскрашенную небрежным живописцем, нежели человеческий лик.

— Ну... — проскрипела старуха, наконец обратив внимание на согбенную фигуру.

Голова склонённого человека поднялась, и на Камасарию глянули пронзительные серые глаза безбородого рыхлого мужчины с узкими злыми губами и коротким носом ноздрями наружу. Его одежда представляла собой странную смесь одеяний слабой и сильной половин рода человеческого, а длинные, уже тронутые сединой волосы цвета ржавчины были сплетены в косицы и схвачены в узел на затылке дорогой фибулой из белого золота. Это был главный евнух царского гинекея Амфитион.

— Вчера царь... м-м... — евнух пожевал губами, подыскивая выражение помягче, — отдыхал в обществе гетер... — его голос был высок и тонок, как у подростка.

— Короче говоря — пьянствовал, — перебила его Камасария. — О, Великая Матерь Кибела, за что такие беды на мою голову? Он вылитый дед, — с неожиданной злобой сказала она, вперив внезапно загоревшиеся гневом глаза в лицо Амфитона, будто именно он был виновником несчастий царской семьи. — Такой же забулдыга и нечестивец.

— Осмелюсь сказать, ваш внук и впрямь не пошёл в своего отца... — осторожно молвил евнух, пытаясь перевести столь опасный разговор в иное русло.

— Да, — смягчилась старуха; её глаза влажно заблестели, подёрнулись слезой. — Мой сын Перисад Филометор — великий воитель и рачительный государь. Разве при нём могли эти негодные номады что-либо требовать? А теперь они хозяйничают в нашей хоре, как у себя дома. Жгут поля, разрушают поместья, угоняют скот. И что? А ничего: царь пьянствует и блудит с уличными девками, гоплиты разжирели от безделья, слоняются по городу, как сонные мухи, ремесленники бунтуют — им, видите ли, не нравятся налоги — рабы злословят и отказываются повиноваться надсмотрщикам, а военачальники мирно почивают на пуховиках и подсчитывают барыши от тайных сделок с чужестранными купцами, которым продают воинские припасы и перекупленных в Танаисе рабов. Фу, мерзость!

— Вчера в столицу приехал наместник меотов Хрисалиск. Его усадьбу едва не захватили разбойничающие беглые рабы, и он хочет потребовать дополнительный отряд гоплитов и метательные машины.

— Этот отъявленный лжец? — фыркнула Камасария Филотекна. — На своём полуострове он как у бога за пазухой. Беглые рабы... — Она хихикнула. — Ему просто не хватает воинов, чтобы выловить беглецов и продать по сходной цене колхам. А метательные машины нужны для отвода глаз. Скажи стратегу, пусть гонит его в три шеи. И не забудь посмотреть, какие подарки он привёз мне и царю, — сварливо добавила царица.

— Будет исполнено, о мудрейшая, — поклонился евнух.

— Что у тебя ещё?

— Главный жрец храма Аполлона Асклепия святейший Стратий просит твоего милостивого соизволения преподнести тебе дары...

— И в очередной раз что-либо выклянчить, — подхватила царица, наморщив некогда тонкий, красиво очерченный нос, теперь больше похожий на ястребиный клюв.

Евнух в ответ только вздохнул и выразительно развёл руками.

— Пусть войдёт. А ты приготовь всё необходимое для жертвоприношения Матери Кибеле. Я пойду в святилище ближе к вечеру. Буду молиться, чтобы вернуть её благосклонность к моему заблудшему внуку, — в её голосе чувствовалось сомнение.

Амфитион низко склонил голову и попятился к выходу. Его глаза лукаво блеснули — вдовствующая царица не отличалась большой набожностью, но никогда не упускала удобного случая появиться среди подданных во всём блеске царственного великолепия, обычно одетая в пурпур, украшенный золотыми бляшками и дорогими каменьями. Её надменное лицо, похожее на маску мима из-за толстого слоя краски, издали казалось молодым и нестареющим, и богобоязненные матроны мысленно творили молитвы и заклинания против злых духов: в удивительной и непонятной для них вечной молодости древней старухи им виделись козни потусторонних сил. По этой причине её побаивались и придворные, к тому же с ними она была крута и коротка на расправу.

— Но прежде позови служанку, пусть захватит мази и притирания, — приказала вдогонку евнуху царица. — А Стратий немного подождёт. Подай ему вино и фрукты.

Евнух мысленно возопил: уж он-то знал, сколько придётся ждать его старому приятелю Стратию. Впрочем, в приказе повелительницы не было ничего необычного — её непоследовательность и капризы давно вошли в поговорку среди знати Боспора.

Служанка была почти такая же старуха, как и царица. Камасария давно бы её выгнала, но во всей Таврике невозможно было сыскать более умелую массажистку, в совершенстве владеющую искусством грима. Потому царица, скрепя сердце, мирилась со вздорным характером служанки, не менее капризным и неприятным, чем собственный.

— ...Нет покоя, — недовольно бубнила служанка, массируя лицо Камасарии. — Я даже пообедать не успела, — она с отвращением зачерпнула из широкогорлого сосуда пахнущую серой мазь. — Третий раз за сегодняшний день...

— Замолчи, негодная! — не выдержала царица. — Тебе бы только валяться в постели да жевать сласти.

— Или я не заслужила? — возмутилась служанка. — Видят боги, моему терпению тоже есть предел. Уеду в метрополию к сыну, уж он-то не станет попрекать меня куском хлеба.

Камасария в ответ лишь покривила губы в едкой ухмылке — сын служанки из-за её вздорного характера продал за бесценок свой дом в Пантикапее и сбежал куда подальше. И теперь старая карга жила вместе с отставным моряком, пьяницей и сквернословом, он нередко поколачивал её, требуя у прижимистой сожительницы денег на вино.

Наконец, не прекращая брюзжать, служанка закончила свои труды, и из глубины тщательно отполированного бронзового зеркала на царицу глянуло щедро нарумяненное лицо с дугами чёрных нарисованных бровей и яркими карминными губами. Прицепив огромные височные подвески, скрывающие дряблые уши, Камасария довольно улыбнулась и выпила чашу подогретого вина с настоем бодрящих трав. Благостное тепло хлынуло по жилам упругой волной и терпкая горечь настойки вдруг разбудила аппетит. Царица приказала принести еду, и терпеливо ожидающий приёма Стратий едва не взвыл от злости, когда мимо него в гинекей Камасарии понесли жареную рыбу, лепёшки и мёд — для бабки Перисада, старой аристократки, трапеза была священнодействием, растягивавшимся надолго...

Стратия позвали, когда солнце давным-давно перевалило за полуденную черту. Измаявшийся жрец кипел негодованием, но внешне его тёмное, словно высеченное из гранита, лицо оставалось бесстрастным. Это был мужчина лет тридцати, с крупными жилистыми руками, статный, черноволосый и темноглазый. Судя по шрамам, виднеющимся на обнажённых участках крепко сбитого тела, ему пришлось испытать и нелёгкую, полную смертельных опасностей судьбу воина.

— Приветствую тебя, о мудрейшая, — сдержанно поклонился он благодушествующей после трапезы царице. — Прими моё скромное подношение... и да продлятся дни твоей бесценной жизни.

С этими словами он вручил Камасарии Филотекне отрез рытого бархата и золотое ожерелье искусной работы эллинских мастеров. Старуха жадно схватила дары и принялась рассматривать их с восхищением младого дитяти, даже забыв поблагодарить дарителя. Стратий про себя с горечью рассмеялся: с годами царица всё больше выживала из ума, помешавшись на накопительстве разного дорогостоящего хлама. Её личная сокровищница была сплошь заставлена ларцами и сундуками, доверху набитыми одеждой, драгоценностями и дорогой посудой. Особенно она любила золото. Боспор в это время не чеканил золотые деньги, и Камасария с помощью евнуха Амфитона скупала чужеземные монеты и прятала их в только ей известных тайниках.

— Ах, угодил, угодил... хитрец, — наконец она отложила подарки и жестом пригласила жреца сесть. — К сожалению, ты один из немногих, кто знает толк в этикете. Можно ли было представить такую наглость в старые добрые времена, чтобы кто-нибудь из поданных мог явиться на царский приём с пустыми руками? — Камасария от возмущения даже встала со скамьи, застеленной медвежьей шкурой. — А теперь такое сплошь и рядом. Наглецы! — фыркнула она, подошла к настенному зеркалу в половину человеческого роста, осмотрелась — осталась довольна. — Выпьешь? — показала царица на красивый резной столик из морёного дуба пантикапейской работы, где стоял кратер с вином и высоко ценимые на Боспоре стеклянные фиалы с золотым ободком поверху.

— Благодарствую, — отрицательно покачал головой жрец.

— И то верно, — старуха облегчённо вздохнула. — Прежде всего дело, — отказ жреца наполнил её сердце радостью — в кратере было очень дорогое и любимое ею родосское вино; жреца, пока он ждал приёма, угощали обычным боспорским, пусть и хорошо выдержанным, но конечно же несравнимым с густым ароматным вином острова Родос, очень редким в Таврике.

— Так что тебя привело ко мне, к старой больной женщине, чьи слова и пожелания для царя Боспора — пустой звук? — между тем продолжала Камасария, приняв скорбный вид. — Власть, сила — как давно это было... — она притворно пригорюнилась и украдкой бросила взгляд на невозмутимого жреца — проняло ли?

Несмотря на преклонные годы и нездоровую страсть к накопительству, Камасария Филотекна сохранила острый ум и великолепную память. Её язвительность и прямота не раз ставили в тупик искуснейших дипломатов варварского Востока и даже Эллады. Дочь царя Боспора Спартока V, жена Перисада III, в своё время мудрая и жестокая правительница, к старости превратилась в кладезь бесценных сведений о закулисных деяниях власть имущих. Давно устранившись от государственных дел, вдовствующая царица, тем не менее, имела достаточно сильное влияние на своего безвольного внука, царя Перисада V. Но чтобы добиться её благосклонности и помощи, нужно было потратить немало усилий и нетленного металла — с виду простая, даже грубоватая, она в последний момент могла выскользнуть, как угорь, из рук уже предвкушающего вожделенный миг просителя, явившегося к ней за содействием в каком-либо предприятии. Стратий знал эти её черты достаточно хорошо, ибо и сам превосходно владел искусством придворной интриги, потому последние слова Камасарии он воспринял не как дурной знак, а как приглашение потешить ум и красноречие в ближнем бою, где малейший промах мог разрушить всю постройку, тщательно продуманную и возведённую с прилежанием великого мастера.

— Верно сказано, о многомудрая... — в тон ей сказал жрец, глядя на царицу с напускным состраданием. — И поверь, мне вовсе не хочется омрачать твои дни своими мелкими заботами... хотя они и очень важны для судьбы нашего царства, — молвил он с отменным лицемерием. — Думаю, и впрямь нужно обратиться к самому царю. Надеюсь, у него найдётся для меня время... — с этими словами Стратий сделал вид, что хочет откланяться.

— Нет, нет, погоди! — старуха от нетерпения заёрзала на скамье — женское любопытство, как и рассчитывал жрец, возобладало над благоразумием. — Я, конечно, не могу обещать многого, но моё расположение к тебе не позволяет нанести обиду своим безучастием столь известному и уважаемому человеку, — добавила она поспешно.

— Ни в коем случае, — изобразил лучистую улыбку Стратий, что удалось ему с большим трудом. — Я и в мыслях не мог представить, что ваше царское величество столь безразлично к моей скромной особе, пекущейся денно и нощно о благополучии Боспора. Но стоит ли перекладывать часть моей тяжкой ноши на хрупкие женские плечи... — он с удивительным мастерством изобразил колеблющегося, глубоко страдающего человека.

— Говори! — требовательно сказала Камасария Филотекна, решив одним махом отбросить все дипломатические увёртки. Если это в моих силах, ты получишь помощь.

— Премного благодарен! — воскликнул с вдохновенным порывом Стратий. — Ты была и остаёшься моим светочем, о мудрейшая из мудрых! Да будут к тебе благосклонны боги и наш прекрасноликий Аполлон.

Царица с некоторым сомнением посмотрела на возбуждённого жреца. Ей показалось — и небезосновательно, — что тот перегнул палку в своих излияниях. Она тоже хорошо изучила его натуру — жестокую, непримиримую и лицемерную, — чтобы не уловить в возвышенных тонах немалую долю фальши. Но любопытство заглушило все другие чувства, и царица, оставив колебания, стала внимательно слушать неторопливую размеренную речь Стратия.

— Пантикапей, как тебе известно, царица, город многоязыкий. Здесь вдоволь людей пришлых, как свободнорождённых, так и рабов. Многие поклоняются не только Аполлону Асклепию, Дионису и Матери Кибеле, но и другим, чужеземным, богам.

— Это не возбраняется, — заметила царица.

— Да. Но не подумай, что я переживаю из-за упавших в последнее время доходов храма Аполлона. Отнюдь.

— И в мыслях подобное не могу допустить, — поспешила заверить Камасария, но в её зелёных глазах, уже несколько утративших от старости изумрудный блеск, мелькнула хитроватая искра.

— Мы не препятствуем поклонению другим богам, — между тем продолжал жрец. — Ибо истинная вера в сознание людей входит значительно медленней, чем нам бы хотелось. Это всё дело времени и обстоятельств. Беда в другом: в Пантикапее появились почитатели Гелиоса.

— Что же тут странного? Солнцеликий бог ничуть не хуже других, — веско сказала царица, но лицо её омрачилось: теперь она начала понимать, куда гнёт хитроумный жрец Аполлона.

— Согласен. Плохо другое — верующие в Гелиоса собираются тайно и ведут речи подстрекательские и опасные.

— Откуда тебе это известно?

— У нас был среди них свой человек... — поколебавшись, ответил жрец.

— Был?

— Именно. Несколько дней назад рыбаки выловили его сетями со дна бухты.

— Убит? — уже с тревогой спросила Камасария.

— В том то и дело, что следов насилия на теле не обнаружено.

— Возможно, он был просто пьян. Такое и раньше случалось.

— Этот человек отличался воздержанием в винопитии. И был отменным пловцом. Он исчез после очередного собрания поклонников Гелиоса, куда пошёл только по моему настоянию, — ему казалось, что его заподозрили как нашего сикофанта.

— Ну ладно, пусть Гелиос, — с раздражением молвила царица. — Что там у них случилось, неведомо, а догадки строить — вещь неблагодарная. Напрашивается вопрос — ну и что из этого? Судьба государства ни в коей мере не может зависеть от какого-то безымянного соглядатая, которого угораздило пересчитать ракушки на дне Понта Евксинского. По-моему, твои опасения просто смехотворны.

— Если бы... — жрец посуровел; его глаза метали молнии. Вспомни, царица, Пергам. Восстание Аристоника тоже поначалу никто не воспринял всерьёз. По моим сведениям, среди почитателей Гелиоса в основном рабы, вольноотпущенники, моряки и даже воины царской хилии.

— Много?

— Сосчитать их невозможно, всё держится в большой тайне. На свои моления они приходят в плащах с капюшонами, скрывающими лица.

— Возможно, это и впрямь опасно... — в раздумье сказала царица.

— Ещё как, — подтвердил Стратий. — А если учесть, что среди них недавно появился проповедник — к слову, великолепный оратор, — то и вовсе хорошего мало.

— Кто он?

— Неизвестно. Скорее всего, вольноотпущенник. Но не боспорец — его выдаёт говор.

— Интересно, чем твои сикофанты занимаются?! — неожиданно разгневалась Камасария. — Ты принёс мне только догадки, не более.

— Они пытались проследить, где его жилище, — жрец сокрушённо покачал головой. — Но он оказался им не по зубам. Хитёр и предусмотрителен. Похоже, человек битый и бывалый. Есть предположение, что он пергамец.

— Ты обращался к спирарху Гаттиону?

— Да. Но слово жреца для него не указ, — саркастически покривился Стратий. — Ловить беглых рабов и муштровать гоплитов — вот, по его мнению, занятие, достойное государственного мужа. А копаться в умах подданных царя Боспора, и, тем более, разбираться в верованиях, должны другие.

— Самое интересное, что он прав, — резко ответила царица. — Но помощь оказать обязан. Иди, — она поднялась и величественным жестом указала на дверь. — Я поговорю с царём. Если твои догадки верны, нас ждут тяжёлые времена. А если учесть, что скифы требуют каждый год дань всё больших размеров, то... о, боги, сколько крови прольётся! — заламывая руки, в провидческом экстазе воскликнула Камасария Филотекна.

Невольно содрогнувшись при виде неожиданной истерики обычно уравновешенной царицы, Стратий постарался побыстрее исчезнуть. Даже его чёрствая практичная душа в этот миг вдруг издала громкий стон, и мрачные мысли застучали в виски, вызывая головную боль.

Вечерело. Безмятежный Пантикапей всё ещё нежился в лучах усталого солнца, но с севера, от Меотиды, медленно и неотвратимо надвигалась сизо-охристая туча. Возбуждённые чайки белыми молниями кроили небо, оглашая окрестности города истошными криками, и только буревестник, забравшись на недосягаемую для них высоту, жадно ловил чуткими перьями первые порывы надвигающегося шторма.

Царь Боспора спал тяжёлым похмельным сном. В опочивальне стояла духота, насыщенная запахами прокисшего вина, острого мужского пота и дорогих восточных благовоний. На обширном ложе, застеленном богатым атласным покрывалом, валялась скомканная одежда и предметы женского туалета. Сам властелин Боспора лежал на полу, на толстом ковре, в объятиях юной обнажённой гетеры. Дверь в опочивальню подпирал объёмистый сундук — царь ещё с вечера выгнал пинками слуг и приказал телохранителям-фракийцам, лучшим воинам царской спиры, не впускать к нему никого, даже царицу Камасарию Филотекну. Но, как знал Перисад, бабка была очень уж настырной, поэтому, для подстраховки, он и подпёр дверь тяжеленным сундуком.

— А-а-а... — толстая зелёная муха, обстоятельно исследовавшая все волоски на небритом лице царя, наконец разбудила его. — У, подлая... — вяло махнул он рукой, прогоняя назойливое насекомое. — А-а-а... — опять простонал Перисад, ощупывая голову, — в этот миг она казалась ему пустотелой наковальней, по которой лупил безжалостный Гефест своим огромным молотом.

Царь встал и, пошатываясь, направился к окну, где стоял столик с яствами и вином. Он попытался налить вино в чашу киафом, но золотистая жидкость больше кропила стол, нежели попадала куда следует. Тогда Перисад, измученный нестерпимой жаждой, швырнул узорчатый ковшик на пол и, схватив кратер обеими руками, прильнул к нему, как телёнок к коровьему вымени. Вместительный кратер показал дно с завидной скоростью, и удовлетворённый царь с облегчением почувствовал, как к нему постепенно возвращается способность здраво мыслить и действовать. Боль в голове утихла, но приободрившийся царь поспешил вылить на своё разгорячённое тело воду из гидрии, стоявшей в углу, рядом с ночным горшком.

Журчание льющейся воды разбудило гетеру. Потянувшись в сонной истоме, она призывно посмотрела на Перисада, приняв соблазнительную позу. Царь недовольно поморщился — ночь для него выдалась не из лёгких (гетера, несмотря на юный возраст, знала толк в любви) — но неожиданное желание, подстёгнутое хмельной волной, бегущей в жилах, напрочь разрушило благоразумное намерение повелителя Боспора приступить как можно скорее к делам государственным, и он, рыча, как дикий зверь, набросился на гетеру, ответившую ему сладострастным стоном. Какое-то время в опочивальне царил бедлам: царь ревел, словно бык, гетера кричала, будто её резали, на пол с грохотом падали золочёные дифры, попадающиеся на пути барахтающихся любовников... Полусонная стража по другую сторону двери опочивальни навострила уши и, посмеиваясь, начала приводить в порядок амуницию — царь проснулся, нужно быть готовым к сиятельному выходу.

Удовлетворённая гетера снова улеглась вздремнуть, теперь уже на постель, но царь с раздражением наградил её увесистым шлепком. Обиженная девушка, капризно надув губы, стала разыскивать своё платье. Одевшись и с трудом отодвинув сундук, показавшийся ему гораздо тяжелее, нежели ночью, Перисад позвал постельничего, маявшегося от безделья со вчерашнего вечера, когда господин наградил его оплеухой и вышвырнул вместе с пуховой подушкой за дверь.

— Проведи, чтобы поменьше видели... — приказал ему царь, показывая на гетеру. — Накинь на неё плащ, наконец. И смотри, если попадётесь царице... Да хоть через окно, болван! Пошёл вон!

— Э-э... — напомнила о себе гетера, выразительно протягивая к нему раскрытую ладонь.

— У-у... — застонал в бешенстве царь, но покорно поплёлся к своей одежде, брошенной впопыхах как попало, где должен был находиться и кошель с деньгами.

К сожалению, его надежды были тщетны: кошель и впрямь оказался на месте, но сплющенные бока замшевого мешочка, расшитого бисером и полудрагоценными камнями, указывали на то, что монеты в нём и не ночевали.

— Поди сюда, — позвал он постельничего. — Дай, — засунув руку ему за пазуху, царь достал кошелёк своего знатного слуги и высыпал на ладонь гетеры всё его содержимое: золотую драхму и немного серебра. — Ты была просто великолепна, милочка... — с царственной снисходительностью погладил её щёку и поторопился уйти, встреченный громким приветственным кличем сателлитов.

— А, чтоб тебя... — в гневе воскликнула девушка, считающая, что её любовь стоит гораздо дороже. — Пошли, ваше степенство, — с иронией напомнила она приказ царя постельничему, смотревшего на свои деньги, как на свежую могилу матери.

Безутешный слуга молча повернулся и, словно слепой, спотыкаясь, побрёл из опочивальни. Оставленная на какое-то мгновенье без присмотра гетера времени даром не теряла: воровато глядя на согбенную спину постельничего, она молниеносным движением подхватила с пола брошенный царём киаф, дорогую вещицу из серебра с позолотой, и спрятала его под плащом.

— Поторопись... шлюха... — добавил уже тихо постельничий — он всё ещё никак не мог смириться с утратой денег.

Царь нередко брал таким образом «взаймы» у своих слуг и придворной знати, и можно было на пальцах пересчитать случаи, когда он возвращал долг. Поэтому во дворце трудно было встретить кого-либо с подвешенным к поясу кошельком, за исключением иноземных гостей; обычно деньги держали за пазухой. Но, как оказалось, Перисад тоже был не лыком шит...

Подъёму, казалось, не будет конца. Сложенные из дикого камня ступени, обшорканные сандалиями многочисленных паломников до матового блеска, упирались в закатное небо. Слева высились зубчатые стены акрополя, у их подножья рос чахлый кустарник и жёсткая высокая трава. Внизу лежал лоскутный ковёр красных черепичных крыш Пантикапея, разрезанный на ровные дольки узкими улицами и переулками. Дальше, сколько могло видеть око, синело море. Огромный оранжевый диск расплавился почти до половины, и стынущее золото жадно глотало уплывающие в дальние страны суда, растекаясь по горизонту огненной рекой. Небесная лазурь смешалась с прозрачной охрой, и невидимый титан-живописец уверенной рукой расцвечивал широкими яркими мазками прибрежные скалы и степь. Воздух был неподвижен, горяч, но вечерняя прохлада уже изливалась из небесных глубин пока ещё робкими струйками на вершины просыпающихся от дневной спячки деревьев.

Савмак перевёл дух, поправил акинак, подвешенный к поясу, и едва не бегом припустил но ступеням, наконец выведшим его на неширокую площадку, вырубленную в скале. Дальше подъём был пологим, узкая тропинка змеилась между угрюмыми замшелыми глыбами, поросшими полынью, житняком и кустами тёрна.

Грот появился неожиданно: чёрная рваная дыра в скале, украшенная венками из цветов и трав и разноцветными лентами. В глубине грота мерцали огоньки светильников, заправленных оливковым маслом. Там же стояла бронзовая чеканная чаша; на её дне лежало несколько монет разного достоинства. Савмак достал кошелёк и, немного поколебавшись, бросил в чашу серебряную драхму. По преданиям, в этом гроте в древние времена жила орестиада*, нимфа горы, милостиво позволившая ойкисту* Пантикапея построить здесь акрополь.

Не задерживаясь дольше, юноша пошёл вдоль скалы к виднеющемуся неподалёку храму. Это было святилище одной из самых почитаемых богинь Боспора Кибелы, Матери Богов. Старинная кладка стен храма уже покрылась тленом веков, колонны, поддерживающие антаблемент* с грубо высеченными барельефными узорами, пошли трещинами, а между стыками гранитных плит, которыми была вымощена крохотная площадка перед входом в святилище, пробивалась трава и побеги непритязательного к почве горного кустарника.

В глубине храма, освещённая многочисленными светильниками, расставленными полукругом у ног, восседала на троне сама Кибела, изваянная из мрамора весьма искусным скульптором, чьё имя давно кануло в Лету. Грозный каменный лев, с почти человеческим лицом, лежал впереди трона богини, и вставленные в орбиты глаза — тщательно полированные кусочки янтаря, — отражая трепетные всполохи светильников, казались живыми и хищными. Сбоку трона стоял мраморный тимпан; на нём лежали цветы.

Савмак хотел было пройти к алтарю, но тут, словно из-под земли, вырос дюжий детина, одетый в дорогую кольчугу. Не говоря ни слова, он оттеснил юношу к краю площадки и, положив ладонь на рукоять меча, застыл, как истукан.

Только теперь юный скиф заметил перед алтарём согбенную фигуру в тёмном плаще. Судя по телохранителю, коим без сомнения являлся воин в кольчуге, паломник был знатен и богат. Чуть поодаль, в тени колонн, стоял ещё кто-то, видимо слуга, с сосредоточенным видом внимая тихому бормотанью своего господина, возносящего молитву Матери Кибеле.

Наконец паломник шевельнулся, намереваясь отправиться восвояси, и слуга в поклоне предложил ему свою руку, на которую господин и оперся.

Когда они вышли наружу, на ясный свет, Савмак с удивлением воззрился на человека в плаще: им оказалась немолодая женщина с бесстрастным лицом, напоминающим раскрашенную маску. На голове у неё был тонкий золотой обруч, украшенный каменьями, уши прикрывали дорогие височные подвески. Холодно взглянув на юного скифа, она проследовала к калитке в стене акрополя, находившегося в сотне локтей от храма. Слуга, чьё безбородое женское лицо подсказало Савмаку, что это евнух, семенил рядом, приспосабливаясь к мелкому женскому шагу. Сзади шёл каменноликий телохранитель, топая, как слон.

Уже у самой калитки женщина вдруг остановилась и ещё раз посмотрела на царевича, теперь уже гораздо пристальней. От этого взгляда у юноши забегали по спине мурашки; быстро отвернувшись, он поторопился войти в храм, где его ждал жрец Кибелы, худой, как щепка, фригиец с тёмным, иссушенным лицом и голодными волчьими глазами. Не переставая думать о престарелой паломнице, Савмак бросил в чашу в руках жреца серебряную монету, а затем насыпал в углубление алтаря немного муки и щедро полил её смесью вина с мёдом — кувшинчик с этими жертвенными дарами он принёс с собой. Царевич просил у Матери Богов только одного — помочь ему побыстрее вернуться в Неаполис. Боги эллинов были чужды юному скифу, но Кибела напоминала Савмаку великую Апи*. Помолившись как мог, юноша быстро зашагал вниз, так как сумерки постепенно сгущались, и на городских улицах замелькали факелы. Впрочем, сегодня он мог и не спешить в казармы — его отпустили на сутки в связи с предстоящими празднествами по случаю прибытия послов Понта. Он и ещё несколько лучших наездников-гиппотоксотов должны были услаждать взор высокочтимых гостей укрощением диких жеребцов...

Камасария Филотекна вопросительно посмотрела на евнуха, помогавшего телохранителю запирать тяжеленным засовом калитку акрополя:

— Кто этот юнец?

— О ком изволишь спрашивать, о мудрейшая? — в недоумении воззрился на неё Амфитион.

— Глупец! — вдруг рассердилась царица. — Куда смотрели твои глаза?

— А-а... — наконец понял евнух, что Камасария имеет в виду молодого паломника. — Не ведаю. Похоже, это варвар, гиппотоксот, судя по одежде.

— Мне его лицо знакомо... — в раздумье сказала царица. — Но откуда?

Амфитион пожал плечами. Сумасбродства Камасарии ему были не в новинку, поэтому он стоически ждал, что ей ещё взбредёт в голову. Лично для него юный варвар был пустым местом.

— Амфитион! — повысила голос царица. — Узнай, кто он и откуда... — И добавила тихо, про себя: — Мне он не нравится... От него исходит какая-то неведомая опасность... Где я могла видеть это лицо? Где и когда?

Евнух только сморщился страдальчески: бить ноги и ломать голову в поисках мельком встреченного варвара казалось ему верхом глупости. Но он оставил эти мысли при себе и лишь поклонился. Царица с подозрением посмотрела на его лисью физиономию и, высокомерно поджав губы, направилась по вымощенной известняковой крошкой дорожке в свои покои.

Пантикапейский гипподром располагался на окраине города. Посыпанная известняковой крошкой дорога к нему полнилась празднично одетыми горожанами, не спеша, но всё равно с нетерпением, направлявшим свои стопы к огромной овальной чаше, построенной в прошлом десятилетии искусными плотниками и резчиками по дереву. Скамьи, окружавшие скаковое поле, были сделаны из липовых досок и покрыты горным воском. Они поднимались вверх на десять ярусов. Крепкий буковый помост поддерживала сложная конструкция из дубовых брусьев и столбов, по верхнему ободу чаши-гипподрома были установлены конные статуи и флагштоки; на них пестрели вымпелы с тамгами* спартокидских аристократов, чьи лошади принимали участие в скачках. Западная, теневая сторона гипподрома предназначалась для знати и почётных гостей Пантикапея. Там же блистал золотым шитьём и балдахин царя, возле него стояли на страже в полном боевом облачении воины спиры. Несколько левее виднелась крытая галерея с резными воротами, украшенными живыми цветами и разноцветными лентами. Она вела в конюшни, где благородных скакунов готовили к предстоящим состязаниям. В самом центре гипподрома возвышалась выкрашенная в яркие тона скена*, с примыкавшим к ней проскением*. Его плоская деревянная крыша и должна была служить местом театрального действа, входившего в программу праздника.

Гипподром постепенно заполнялся. Уже прибыли и послы Понта, ради которых, собственно, и затеяли празднество, а резные с позолотой скамьи, предназначенные для царя и его приближённых, всё ещё пустовали. Впрочем, это обстоятельство не особенно волновало горожан, в основном людей состоятельных и понимающих толк в событиях подобного рода. Между скамьями сновали вольноотпущенники, предлагая охлаждённое вино и солёные ядрышки лесного ореха, и изнывающие от жары пантикапейцы не скупясь сыпали в их кошельки медь и серебро, чтобы вкусить божественного напитка и привести себя в состояние возвышенности, когда все житейские горечи, невзгоды и заботы кажутся совершенно несущественными и мелкими по сравнению с бурей страстей на театральных подмостках и на скаковом поле.

— Удивительно и невероятно! — воскликнул один из понтийцев, худощавый молодой мужчина, чьи волосы, тем не менее, уже тронула седина. — Может, я сплю, и всё это мне снится? Такое впечатление, что я вовсе не в Таврике, в этой дикой стране, где живут необразованные варвары-номады, а в благословенной и просвещённой Синопе. Прекрасные здания, храмы и этот гипподром...

— Не верь глазам своим, ибо они обманут, — философски заметил его приятель, лысый толстяк. — Я прислушиваюсь только к голосу чрева, мой друг. А он мне сейчас нашёптывает: не пей эту кислую дрянь, которую разносят босоногие слуги Бассарея*, иначе вместо услаждающего слух хорала* будешь внимать журчанию воды в нужном месте, — он хитро подмигнул худощавому и, запустив руку за пазуху, достал небольшой бурдючок. — Лучше хлебни несколько глотков родосского, и твой дух немедленно воспарит на Олимп. А оттуда, как тебе известно, видно всё. И да рассеются твои сомнения: мы и впрямь в варварской стране, где коварные номады пьют вино из черепов своих врагов, а потомки гордых воителей-эллинов превратились в стяжателей и сутяг, коим плевать на заветы предков и на просвещение, ибо оно ни в коей мере не способствует обогащению.

— Откуда это у тебя? — с удивлением спросил худощавый, показывая на бурдючок.

— Ты, случаем, не думаешь, что я привёз его из Синопы? — рассмеялся толстяк. — Отнюдь, мой друг. Все винные запасы посольской триеры, как тебе известно, мы осушили. Занятие, если честно, было нелёгким, но приятным. А этот драгоценный сосуд мне ссудил ойконом пританея.

— Ссудил? — улыбаясь, покачал головой его приятель.

— Не придирайся к словам, — снова засмеялся толстяк. — Как бы там ни было, а это славное родосское сейчас в самый раз. Выпей, и твои подозрения рассеются, как винные пары.

— Во славу Диониса... — с этими словами худощавый, в ком читатель, надеюсь, узнал понтийского поэта Мирина, приложился к горловине бурдючка и, нимало не смущаясь сидящей рядом посольской свиты, пропустил такой богатырский глоток, что толстяк — а это конечно же был грамматик Тиранион — даже крякнул от неожиданно обуявшей его жадности.

В состав посольства они попали случайно, вместо молодого, но уже достаточно известного философа Метродора, заболевшего как раз накануне отплытия в Пантикапей. Конечно, ни Мирин, ни Тиранион не питали пристрастий к дипломатической службе, но удушающая живую мысль атмосфера всеобщей подозрительности, воцарившаяся вместе с Лаодикой в столице Понта, надоела им до такой степени, что они были готовы отправиться куда угодно, лишь бы подальше от злобствующих интриганов и льстецов, окружающих царицу и уничтожающих неугодных и инакомыслящих. Вакансия в посольской свите была только одна, но пронырливый Тиранион сумел подкупить кого-то из чиновников, и послу, насквозь трухлявому персу, которого держали при дворе только из-за его угодливой преданности Лаодике, пришлось смириться со свершившимся умножением будущих подчинённых. О чём ему довелось горько пожалеть, едва триера покинул синопскую гавань — весьма общительный Тиранион до такой степени напоил посольскую свиту, что дипломатов качало ещё сутки после прибытия в Пантикапей.

— Тиранион, а ты, случаем, не прихватил и чего-нибудь съестного? — лукаво глядя на своего друга, спросил Мирин.

— У-у... — простонал от досады грамматик, с закрытыми глазами прильнувший к бурдючку. — Ах, не трави душу... — Он с видимым сожалением взвесил в руках полупустой кожаный сосуд и бережно закрыл его пробкой. — Там подавали, если ты помнишь, запечённых в тесте великолепных гусей, а это моя слабость... Увы, мой друг, на нас были такие лёгкие одежды, что и с бурдючком возникли определённые трудности. Но это дело поправимое. Эй, любезнейший! — позвал Тиранион разбитного малого, разносившего сладости и орешки. — Поди сюда. Нет-нет, сие нам не угодно, — решительно отверг он предложенные деликатесы. — Принеси что-либо посущественней. Только одна нога здесь, другая там!

Тем временем под сенью балдахина появился и Перисад со своей свитой. Судя по раскрасневшимся щекам, он уже успел отдать немалую дань богу виноделия и теперь находился в том блаженном состоянии, когда человека умиляет даже крохотная невзрачная букашка, ползающая по руке. Рядом сидела и Камасария Филотекна; возле неё угодливо согнулся её неразлучный слуга евнух Амфитион. Сегодня он принарядился, одев приличествующую мужскому полу одежду, богато затканную золотой нитью.

Солнце уже давно пересекло полуденную черту, и на западную трибуну легли голубые тени. Повинуясь милостивому царскому кивку, распорядитель скачек поднял руку и под варварскую музыку, исторгаемую рожками, авлосами и тимпанами, на поле гипподрома выехали участники соревнований. Напуганные шумом и многолюдьем жеребцы становились на дыбы, ржали и лягались, а восхищенные отменными статями огненноглазых красавцев пантикапейцы хлопали в ладони и бросали удалым наездникам серебряные оболы, которые всадники с удивительной ловкостью ловили на лету.

Впрочем, не обошлось и без происшествий. Один из наездников, пытаясь поймать сразу две монеты, свалился с коня, да так неудачно, что сломал руку. Его быстро увели за трибуны, и парад продолжался.

Великолепное зрелище! В те далёкие времена лошади ценились очень высоко, а чистокровные красавцы, попирающие копытами скаковое поле гипподрома, подчас составляли целое состояние. Только знать и богатые купцы могли позволить себе подобную роскошь. Коней привозили в основном из Мидии и Парфии, они отличались быстротой и выносливостью, а от этих качеств нередко зависела жизнь воина. Были представлены здесь и полукровки, помесь лошадей скифов и благородной нисейской породы, но искушённые зрители внимания на них почти не обращали — эти скакуны никогда не выигрывали состязаний, а потому и обсуждать их достоинства считалось пустой тратой времени.

Однако, перенесёмся в конюшни гипподрома, где шла подготовка к выездке дикарей, совсем недавно пригнанных меотами в подарок царю Перисаду. Запертые в тесные стойла, эти дети вольных степей не подпускали к себе даже конюхов, поднаторевших в своём ремесле. Мохноногие, широкогрудые, с длинными гривами, они кусались, как хищные звери, и с ржанием, больше похожим на рёв медведя-шатуна, бросались на жерди загонов, разбивая их острыми копытами в щепу.

Гиппотоксоты (среди них был и Савмак) с некоторым смущением обменивались мнениями — таких звероподобных жеребцов и объезжать им не приходилось. Похоже, лошади росли в вольных табунах и ещё не видели человека.

Савмак присмотрел себе саврасого жеребца, неистовствовавшего больше остальных. Судя по повадкам, это был вожак табуна. И по росту и по статям он превосходил остальных диких лошадей. Юноше было известно условие предстоящего укрощения — тот, кто останется в седле, получает коня в подарок. А на этом жеребце можно уйти от любой погони...

Неожиданно раздался чей-то раздражённый голос, и на пороге конюшни появился распорядитель скачек, высокий седобородый фракиец.

— ...Клянусь Сабазием, этот купец удивительный нахал! — распорядитель был взбешён. — Он осмелился обвинить нас в том, что ему подсунули неопытного наездника. Гром и молния! Будто ему не известно, что наездников выбирают по жребию.

— Да, это так, — соглашался с ним его помощник, судя по говору, тавр. — Но не всегда и не всех... — осторожно добавил он, избегая встречаться взглядом со своим начальником.

— И ты туда же! — возмутился распорядитель. — Уж не собирается ли этот купчишка поставить себя на одну скамью с высокорожденными? — спросил он язвительно.

— Ты, как всегда, прав... — смиренно пробормотал тавр и со злобой посмотрел на спину фракийца.

— То-то... — надменно вскинув голову, распорядитель подошёл к гиппотоксотам. — Мне нужен кто-нибудь из вас, чтобы заменить получившего травму наездника. Да побыстрее думайте, провалиться вам в Тартар! У нас мало времени.

Гиппотоксоты переглянулись и потупились: выдержать скачки и объездку было чрезвычайно трудно. Тем более что наезднику — конечно, если он не победитель — полагалось лишь скромное угощение и несколько оболов, а укротителя в случае удачи ждал поистине царский приз — великолепный конь.

— Собачьи дети... — плюнул разъярённый распорядитель. — Я предполагал нечто подобное. Ладно, тогда я сам назначу. Ты! — ткнул он пальцем в грудь Савмаку, стоявшему ближе всех. — И не вздумай упрямиться, — добавил с угрозой.

— Слушаюсь и повинуюсь, — спокойно ответил Савмак и под сочувственными взглядами товарищей направился к выходу.

Его охватило странное возбуждение. Что-то неподвластное ни уму, ни рассудку вдруг овладело всем естеством юноши, и он почувствовал, как забурлила кровь в жилах, а мышцы налились богатырской силой. Высоко подняв голову, с горящим глазами, он шёл за распорядителем с поистине царским величием. Зов предков, гордых воителей-пилофириков, гремел как большой тимпан в сознании Савмака; предчувствие чего-то необычного, возможно опасного, разбудило в юноше вековые инстинкты свободнорождённого дикаря-кочевника, охотника за скальпами, вышедшего на военную тропу...

Конь оказался полукровкой. Невысокий в холке, тяжеловатый с виду, он, тем не менее, обладал удивительно упругими трепетными мускулами. Савмак хорошо знал достоинства и недостатки таких скакунов — они медленно набирали ход, что в условиях ограниченного пространства гипподрома было весьма скверным обстоятельством, не позволяющим рассчитывать на успех; зато в длинном беге им не было равных, но большая скученность вырвавшихся на первые позиции чистопородных коней мешала обойти их и победить.

Потрепав буланого полукровку за коротко подстриженную гриву, Савмак достал лепёшку с солью и протянул скакуну. С благодарностью скосив на юношу опаловый глаз, жеребец ласково прикоснулся к ладони бархатистыми губами и неторопливо, с достоинством, сжевал лакомое угощение. Теперь Савмак был уверен, что между ними установилась та невидимая связь, без которой любой уважающий своё ремесло наездник не в состоянии слиться с конём в единое целое, чтобы достичь даже невозможного.

А на трибунах всё шло своим чередом: потные, разгорячённые разносчики вина не успевали выполнять заказы жаждущих зрителей, самые рисковые из пантикапейцев, верящие в провидение и свою удачу, делали ставки на приглянувшихся скакунов, нередко выражающиеся в приличных суммах, степенные матроны жаловались на жару и судачили, перемывая косточки царю и дворцовой знати, а сам Перисад с вожделением высматривал себе очередную пассию. Зная его слабость к женскому полу, пантикапейские гетеры старались занять места поближе к царскому балдахину и козыряли каждая на свой манер: кто звонкоголосым чарующим смехом, кто грациозными движениями поправляя замысловатые причёски, а некоторые, постарше и поопытнее товарок, бросали на повелителя Боспора томные, многообещающие взгляды, заставлявшие царя вздрагивать, как застоявшегося жеребца-производителя.

— По поводу чревоугодия, мой друг, мы с тобой спорили неоднократно, — Тиранион с видимым удовольствием уплетал за обе щеки нанизанных на прут перепелов. — Откушай, — протянул он зажаренную дичь Мирину. — Ибо нам ещё долго придётся тереть эти жёсткие скамьи в ожидании конца праздника. А чем нас угостят вечером, трудно сказать. Надеюсь, в Пантикапее спартанские обычаи не в моде, потому что чёрствые ячменные лепёшки и скверное боспорское вино на ночь меня вовсе не воодушевляют.

— Удивительно, но сегодня я с тобой согласен, — Мирин последовал примеру приятеля, несмотря на неодобрительные взгляды чопорных служивых из посольской братии; впрочем, возможно они просто завидовали. — Видимо, в Таврике какой-то необычный воздух, возбуждающий зверский аппетит. Теперь я могу поверить рассказам путешественников, утверждавших, что степной номад может за один присест слопать целого кабана.

— Хотел бы я с ним посоревноваться, — мечтательно вздохнул грамматик. — Но чтобы обязательно было хорошее вино, пусть даже, согласно скифскому обычаю, и не разбавленное водой.

— Надеюсь, возможность воочию увидеть это прелюбопытнейшее зрелище мне не представится, — поэт изобразил испуг. — Дело в том, что тебе терять нечего, — и он со смехом показал на лысину толстяка, — а мой скальп, — Мирин дёрнул себя за густые ухоженные волосы, — пока ещё мне не надоел.

— Начинается! — вскричал Тиранион, от возбуждения едва не уронив перепелов на доски помоста. — Смотри, сейчас распорядитель подаст знак и...

Его голос тут же растворился в невообразимом рёве, пронёсшемся над гипподромом, — глухо ухнул большой тимпан, и всадники, горяча коней, вихрем сорвались со старта.

— Мирин! — пытаясь перекричать неистовствующих почитателей одного из древнейших видов состязаний, Тиранион едва не ткнулся в ухо поэта. — А ведь мы с тобой не поставили ни на одну лошадь. Это неинтересно.

— Согласен! — неожиданно принял его предложение Мирин. — Выбирай, только поскорее.

— О, боги, ну и задачка... — грамматик с расширившимися от возбуждения глазами смотрел на скакунов. — Вон тот, вороной.

— Великолепный конь, — поэт напряжённо размышлял. — А я, пожалуй... да, именно! Рискну! Выбираю буланого.

— Сколько ставишь?

— Пять ауреусов.

— Ого! Я, конечно, принимаю твои условия... — Тиранион саркастически ухмыльнулся. — Но, мой любезный друг, мне кажется, твой выбор несколько странен. Я не предполагал, что ты так плохо разбираешься в лошадях. Этот буланый — полукровка. Даже сам Аполлон на таком одре вряд ли придёт первым. Но я готов чуток подождать, пока ты не изменишь решение. Понимаешь, мне будет стыдно воспользоваться твоей неосведомлённостью в подобных делах.

— Этот, и никакой иной, — Мирин упрямо боднул головой.

— Как знаешь... — вздохнул с напускным смирением грамматик, втайне радуясь — упрямство Мирина вошло в поговорку среди понтийских мыслителей и поэтов, и Тиранион, достаточно хорошо зная характер друга, своим предложением только подбросил дров в огонь; теперь он был совершенно уверен, что пять ауреусов вскоре зазвенят в его кошельке.

Уже на втором круге чистокровные мидийские жеребцы доказали своё преимущество. Их тонкие, стройные ноги мелькали с такой скоростью, что рябило в глазах. Парфянские скакуны держались несколько сзади — их время должно было наступить чуть позже, когда пройдёт первый запал, и начнётся игра нервов и мастерства наездников. Кони Парфии обладали удивительным свойством — они были «думающими». Главное для седоков заключалось в том, чтобы не мешать им выбрать наиболее удобную позицию для решающего рывка; дальнейший путь они просчитывали с изумительной точностью, как самые выдающиеся математики древности.

А что же полукровки? Они отстали на четверть круга, и зрители даже не обращали на них внимания — там было всё известно заранее. Их богатые хозяева-купцы потрясали полными кошельками, будущей наградой победителю, стараясь таким образом воодушевить и подстегнуть наездников, но те, раздосадованные неудачным жребием, заведомо лишившим их даже малейшей возможности, как им казалось, надеяться на победу, были совершенно равнодушны к этим посулам и теперь лелеяли надежду только сократить расстояние с основной группой.

Один Савмак был хладнокровен и уверен в силе и скорости своего жеребца. Он каждой частицей тела ощущал, как постепенно разогреваются железные мышцы коня, как его широкая грудь всё больше и больше захватывает напоенного пылью воздуха, и кровь мощными толчками пульсирует в жилах, питая энергией неутомимые ноги. Склонившись к шее жеребца, Савмак шептал ему какие-то нежные слова на родном языке, и животное, чьи предки носили на спине не одно поколение скифов, будто понимало этот удивительный монолог, всё прибавляя и прибавляя в искромётном стелющемся беге.

На десятом круге наконец показали свои способности и парфянские жеребцы. Сначала один, игреневый красавец из конюшни царя Перисада, каким-то чудом проскользнул в неширокую щель между крупами двух хрипящих от натуги мидийцев и возглавил забег, а затем и второй, вороной в белых чулках, надежда его владельца спирарха Гаттиона, протаранив скопище впереди, пристроился к нему в хвост. На царской трибуне раздались ликующие крики, и Перисад не замедлил поднять чашу во здравие Матери Кибелы.

— Удивительное невезение... — с напускным смирением ханженским голосом сказал Тиранион, обращаясь к Мирину, не отрываясь смотревшему на скаковое поле. — Лучше бы я выбрал игреневого. Вороной, спору нет, хорош, но наездник на нём никчёмный.

— Тебе поговорить не о чем? — едва сдерживая рвущийся наружу азарт ответил Мирин, и неожиданно быстрым движением отобрал у грамматика бурдючок с остатками вина. — Жди и надейся, лицемер... — с этими словами он осушил кожаный сосуд и небрежно ткнул его в руки оцепеневшего приятеля.

Потерявший дар речи Тиранион с горестным мычанием уронил пустое вместилище драгоценной влаги под ноги и обратил свой страдальческий взор на скаковое поле.

А там происходили события совершенно невероятные с точки зрения рассудительных и практичных пантикапейцев: в группу возглавляющих гонку чистопородных жеребцов вклинился буланый полукровка; его хозяином был небогатый купец Аполлоний, известный жмот и сквалыга. Он сидел неподалёку от понтийских послов, в безумной надежде на удачу сжимая в пухлых ладонях варварский оберег — крохотную бронзовую фигурку скифского бога Гойтосира, покровителя стрел и всадников. Буланого ему уступил по сходной цене номарх царя Скилура, для которого Аполлоний привёз в Неаполис дорогой эллинский панцирь, шлем и кнемиды. Этот конь стал среди богатых людей Пантикапея притчей во языцех: жадный Аполлоний запросил за него такие деньги, что на них можно было купить двух чистокровных жеребцов. Желающих заплатить не нашлось, а купец стал посмешищем, и его собратья по торговому ремеслу обычно приводили своим подмастерьям и ученикам этот случай как пример человеческой благоглупости и неумения вести дела.

Савмак почувствовал, что его начинают оттеснять. Буланый пока шёл в средине группы и, казалось, не представлял серьёзной опасности для будущих победителей — просто нечаянный каприз богов, как считали зрители; ещё чуток, и всё станет на свои места: дерзкого полукровку загонят в хвост, а ленты и венки достанутся баснословно дорогим мидийским или парфянским скакунам. Но наездники, люди весьма опытные и поднаторевшие в своём деле, достаточно хорошо знали достоинства и недостатки полукровок, а потому встревожились гораздо раньше, нежели самые искушённые знатоки конных состязаний, поставивших немалые деньги на привозных красавцев. И ещё одно обстоятельство, отнюдь немаловажное, смутило и обозлило наездников — Савмак был в их среде чужой.

Хлёсткий щелчок нагайкой по ноздрям буланого, сильный, жестокий и подлый, заставил жеребца отпрянуть в сторону. Но на этот раз Савмаку просто повезло — буланый, видимо, обученный, как боевой конь, вместо того чтобы, как предполагал ударивший наездник в зелёных одеждах, сбиться с галопа, неожиданно рванул вперёд и с диким ржанием вцепился зубами в бок его скакуна. Опешивший наездник не смог совладать с поводьями, и ослеплённый внезапной болью мидиец врезался в скачущую рядом лошадь. Через какое-то мгновение на поле гипподрома царило столпотворение: наткнувшись на препятствие, жеребцы вставали на дыбы, лягались, кое-кто из наездников оказался под копытами, а один конь, потеряв ориентацию, врезался в проскений.

Крики возмущения и разочарования казалось обрушат трибуны: большинство жеребцов толклись в куче мале, а значит, надежды многих зрителей на победу любимцев стали призрачными.

Теперь впереди шли четыре коня: игреневый царя Перисада, вороной спирарха Гаттиона и ещё два парфянских жеребца, наездники которых щеголяли в красных и чёрных одеждах, расшитых золотой нитью. Один из коней принадлежал наместнику Хрисалиску, а второй, с седоком в чёрном плаще, был собственностью некоего тайного лица, не пожелавшего объявить своё имя. Буланый Аполлония чуть приотстал, и бедный купец в полный голос стенал, обращая лихорадочно блестевшие глаза в небо, — теперь он призывал в помощники и всех богов олимпийских, не надеясь только на одного Гойтосира.

— О, превеликая и могущественная богиня Ма! Прости, что я до сих пор в тебя не верил, но, клянусь остатками своих волос, если вороной победит, принесу тебе богатые жертвы... и стану твоим преданнейшим почитателем, — последнюю фразу Тиранион произнёс значительно тише и не очень уверенно.

— Я бы на твоём месте поставил на Диониса, — насмешливо сказал Мирин. — Его благосклонность к тебе не подлежит никаким сомнениям.

— Ты как считаешь? — озадаченно нахмурился грамматик. — О, боги, я умираю от жажды... — Он с осуждением взглянул на приятеля, но тот сделал вид, что не услышал. — Эй, ты, сын блудливого фавна! — раздражённо позвал он разносчика вина. — Налей, что там у тебя есть. Как, за эту отвратительную кислятину два обола?! Бери один, и сгинь, пока я окончательно не разозлился: — Тиранион осушил чашу и с омерзением вернул её испуганному вольноотпущеннику. — Фу, экая дрянь... Мирин, если я сегодня помру от несварения желудка, прошу — похорони меня в Синопе и положи в могилу амфору книдского или родосского.

— Исполню, — с напускной торжественностью поэт приложил правицу к груди. — Конечно, сие действо обойдётся мне не дёшево... но на какие только жертвы не пойдёшь ради друга. Смотри! — вдруг вскричал он, больно толкнув локтем под бок грамматика. — Что творится, что творится...

Парфянский жеребец Гаттиона поравнялся с игреневым мидийцем. Наездник царского скакуна, уже торжествовавший в душе, считая себя победителем, и мысленно прикидывавший, какими милостями осыплет его Перисад, невольно скосил глаза — и засуетился. Вместо того чтобы предоставить мидийцу самому разобраться с соперником из Парфии, он потянул повод вправо, чтобы идти по бровке малого круга. И перестарался вместо хорошо утоптанного скакового поля копыта игреневого взрыхлили плохо утрамбованную известняковую крошку вперемешку с песком; скорость жеребца упала, и обычно невозмутимый Гаттион, не удержавшись, вскричал от радости, забыв на миг, что неподалёку сидит сам царь — конь спирарха вырвался вперёд и чёрной молнией вспарывал густо настоянный на запахах пыли и лошадиного пота воздух.

Юный скиф не торопился. По тому, как судорожно вздымались и опускались бока скакуна, принадлежавшего Хрисалиску, он определил, что этот конь буланому не соперник. Похоже, его выезжали на короткий бег, и теперь ему не хватало выносливости.

Царский конь, на взгляд человека мало сведущего, был прекрасен, но Савмак и здесь увидел изъян: игреневый сильно потел, а это могло означать только одно — перед скачками жеребца напоили для большей резвости водой с настоем целебных трав и мёдом, и теперь чрезмерная старательность конюхов проступала мыльной пеной на великолепной груди мидийца.

Оставались вороной спирарха и серебристо-серый неизвестного хозяина. Оба благородных кровей, хорошо выезженные и подготовленные к скачкам, они, казалось, не знали устали. Под стать им были и наездники: один миксэллин, с младых ногтей занимающийся выездкой, а второй, на сером красавце, судя по раскосым глазам и смуглому лицу — меот, сын бескрайних степей, табунщик, конь которого мог, как собака, свободно заходить в шатёр и пользовался большими правами, нежели жена и любимая наложница.

Но Савмак, несмотря на юные годы, был на удивление терпелив и проницателен. Он умел ждать...

— Мне кажется, я не доживу до конца скачек, — простонал грамматик, смахивая с лица обильный пот. — Этот гиппотоксот на твоём буланом меня доконает.

В этот самый момент Савмак неожиданно для всех резко взял вправо, направив коня на большой круг. Впрочем, его решение было загадкой только для непосвящённых в тонкости подобных соревнований — до конца забега оставалось всего пять стадиев и буланому нужен был простор.

— Зачем?! — стукнул себя кулаком по колену Мирин. — Эх...

Он хотел ещё что-то добавить, видимо, не очень лестное для наездника буланого, да так и остался с открытым ртом — конь Аполлония, завидев свободное пространство, казалось, обрёл крылья.

Гипподром вдруг затих. Никто не мог поверить своим глазам — неизвестный наездник-гиппотоксот на буланом полукровке словно вихрь промчался по прямому отрезку скакового поля и на повороте легко обошёл признанных фаворитов...

Савмак летел, как в тумане. Убегающая из-под ног скакуна дорожка гипподрома слилась с небом, будто оно опустилось и легло под копыта буланого. Соперники были позади, но о них юный царевич уже не думал. Впереди сверкал солнечным диском огромный гонг и зеленели листья венков.

Победитель закончил скачку в полной тишине. И только когда Савмак остановил буланого перед царским балдахином и поклонился совершенно отрезвевшему от перипетий захватывающего зрелища Перисаду, гипподром обезумел — вопль, достойный великанов-лестригонов, вырвался из деревянной чаши и упал на тихие спокойные воды гавани.

Среди этого бедлама тонкий вскрик обрюзгшего толстяка был похож на комариный писк — Аполлоний не выдержал нежданной радости и упал в обморок.

Зачем только я так стремился в эти богомерзкие места? — брюзжал Тиранион, со страдальческим видом посматривая на кошелёк приятеля, отягощённый проигрышем грамматика — пятью полновесными золотыми ауреусами. — Похоже, только для того, чтобы окончательно испортить желудок и получить сердечный приступ.

— Не огорчайся, мой друг, в жизни всё преходяще, — с фальшивым сочувствием утешал его поэт, ещё не веря в свою удачу. — Я, конечно, могу вернуть тебе эти деньги, — тут он заметил, как жадно блеснули глаза грамматика и поспешил добавить: — Но разве в них счастье? Посмотри на купца, чей конь пришёл первым. Воистину, жадность может погубить человека.

Бедного Аполлония, похоже, от переживаний хватил удар, и получать награду из рук царя его понесли на носилках два дюжих стражника.

— Иногда мне кажется, — между тем продолжал Мирин, — что лучше быть простым рыбаком, у которого всё богатство — это лодка и дырявые сети. Ему терять нечего, а значит, и совесть его незамутнённа и чиста, как горный снег. Свежая лепёшка, глоток вина, чистая постель и заботливая жена — вот всё, что нужно мужчине. Тогда его век будет долог, и никакие заботы не омрачат чело, не проложат на нём морщин. Терзания скопидома над грудой нетленного металла достойно сожаления и порицания — ни за какие деньги не купишь вечную юность, уважение сограждан и не отягощённую преступлениями душу.

— Я всегда подозревал, что в тебе таится великий философ, — с сарказмом сказал безутешный Тиранион. — И особенно это свойство к отвлечённым от действительности рассуждениям проявляется, когда ты с удивительной лёгкостью и беспечностью прощаешь свои долги или угощаешься за чужой счёт, — он поднял беспризорный бурдючок и вызывающе потряс им перед носом поэта.

— Фи, как грубо... — поморщился Мирин и примиряюще потрепал приятеля по плечу. — Намёк мне понятен, но стоит ли из-за таких пустяков ломать копья? Даю слово, что твои пять ауреусов послужат благому делу.

— Надеюсь, ты не передашь их казне какого-нибудь храма? — встревожился грамматик.

— Моя вера в богов зиждется на полном бескорыстии, — напыщенно произнёс поэт. — Мы оставим деньги в какой-нибудь харчевне, где и совершим возлияния во славу любого из предложенных тобой небожителей.

— Согласен, но только если там подают отменное вино, — облегчённо вздохнув, ответил ему Тиранион.

— Твоя твёрдость и постоянство в этом вопросе достойны всяческих похвал, — рассмеялся поэт.

Оставим наших общих знакомых пикироваться, сколько их душам угодно, и проследуем за помощником распорядителя соревнований в конюшни. Угодливо изгибаясь и неестественно хихикая, тавр сопровождал двух девушек; одна из них поражала неземной красотой. Её мраморное личико ещё не знало мазей и притираний, тугие и свежие, как только что сорванное с ветки яблоко, ланиты светились нежным румянцем, а полные, чувственные губы блестели влажным, зовущим кармином. Судя по одежде и украшениям, она была из богатой семьи, но живые чёрные глаза красавицы и отсутствие даже намёка на присущую аристократкам чопорность предполагали острый, незаурядный ум, образованность и любознательность, характерные качества самых выдающихся гетер древнего мира. Впрочем, её общественное положение таковым и являлось — это была достаточно известная в Пантикапее жрица свободной любви Ксено. За нею шла служанка, стройная светловолосая фракийка по имени Анея.

Тем временем на подмостках проскения разворачивалось театральное действо. Ставили комедию Аристофана «Лисистрата». Но, увы, события двухвековой давности мало волновали взбудораженных скачками зрителей. Они, всё ещё обсуждали захватывающее зрелище, закончившееся победой — что и вовсе невероятно! — буланого-полукровки какого-то купчишки Аполлония. Имя наездника-гиппотоксота было у всех на слуху — Савмак. Царь, огорчённый поражением игреневого, всё же — надо отдать ему должное — оказался на высоте положения; выдал награды, ленты победителей и венки с отеческой улыбкой и добрыми словами. Смущённый Савмак тут же поторопился на конюшню, где его ждал необъезженный дикарь, а на потерявшего способность что-либо соображать и даже внятно говорить Аполлония посыпались предложения о продаже буланого. За него теперь давали такие суммы, что у купца и вовсе голова пошла кругом.

Однако войдём вместе с красавицей Ксено в конюшню. Там царило обычное после скачек оживление: благородных жеребцов кутали как малых детей в попоны, уставшие наездники бесцельно слонялись из угла в угол — мысленно они были ещё на скаковом поле и пытались осмыслить свои ошибки, — а гиппотоксоты шумно поздравляли Савмака с победой. Немногословный юноша, пунцовый, как мак, не знал, куда деваться, и когда в конюшне появилась блистательная Ксено, он вздохнул с облегчением и поторопился отойти подальше от своих товарищей, набросившихся на красавицу, словно мухи на мёд.

Но Ксено, достаточно холодно отвечая на приветствия, направилась к наезднику в чёрном плаще, скакавшему на серебристо-сером жеребце. При виде прекрасного личика он вздрогнул, будто его огрели нагайкой, и склонил голову, как провинившийся мальчуган.

— Странно, — сказала она, обращаясь к Анее. — Странно, что я до сих пор не замечала в этом человеке откровенного угодничества и отсутствия ума, — Ксено рассматривала наездника с брезгливым сочувствием, будто перед ней было отвратительное насекомое с оторванной конечностью. — Проиграть скачки на таком великолепном коне — это нужно уметь.

— Но, госпожа... — жалобно простонал наездник.

— Я исправлю свою ошибку, — красавица надменно вздёрнула чернокудрую головку. — С этих пор в твоих услугах я не нуждаюсь. Анея, распорядись, чтобы конюхи забрали коня, а он пусть идёт на все четыре стороны. Одежду пусть оставит себе — мне эти испоганенные обноски ни к чему. Только в страшном сне можно представить, что кто-либо из моих наездников когда-нибудь наденет её... бр-р!

Наездник, смазливый малый с глубоко посаженными хищными глазами, хотел что-то сказать в своё оправдание, но, встретив непреклонный взгляд Ксено, в этот миг похожую на разъярённую пантеру, безнадёжно склонил голову и побрёл, пошатываясь, как пьяный, к выходу.

Удивительно, но сочувствия отверженный у наблюдавших достаточно жестокий поступок красавицы не вызвал — все смотрели на неё с немым обожанием и восхищением. Однако её карие глаза остались холодны и равнодушны к этим знакам внимания — поклонников у капризной прелестницы было великое множество. Правда, никто из них, даже самые знатные и богатые, не могли похвастаться мужской победой над своенравной Ксено, одинаково любезной со всеми; она властвовала, царила, смущала умы своей образованностью и остроумием — но не более.

Изгнав неудачника, Ксено, тем не менее, уходить не спешила. Её взгляд блуждал по лицам наездников и гиппотоксотов, явно кого-то выискивая. Наконец она приметила в дальнем углу Савмака — в этот момент он пытался ублажить саврасого разнообразными лакомствами, от пучка свежескошенной сочной травы до душистой лепёшки с солью. Но вожак был непреклонен; устав от бесплодных попыток разметать жерди стойла, он в ответ на ласковые слова Савмака скалил зубы и с яростным хрипом пытался укусить юношу.

Ксено решительно направилась к Савмаку. Он заметил её только тогда, когда она подошла вплотную. Глянув исподлобья на красавицу, юноша коротко поклонился и занялся замысловатой упряжью, предназначенной для укрощения диких коней.

— Прими мои поздравления, — с обворожительной улыбкой кротко сказала Ксено. — Я восхищена.

— Спасибо, госпожа... — с трудом выговорил Савмак, чувствуя, как бешенно заколотилось сердце, — голос красавицы был чист и мелодичен, будто журчанье горного ручья.

— Я хочу, чтобы ты служил у меня, — без обиняков предложила Ксено, явно не предполагая отказ. — Стол, одежда и плата в десять раз больше, чем ты получаешь сейчас.

— Премного благодарен, — вежливо поклонился Савмак. — Но я на воинской службе, у меня договор.

— Ах, какие преграды — договор... — насмешливо улыбнулась девушка. — Если ты согласен, уже завтра покинешь казармы, чтобы никогда туда не возвращаться. По рукам?

— Госпожа, я гиппотоксот, — Савмак выпрямился и строго посмотрел на Ксено. — Негоже воину уподобляться изнеженным сибаритам даже ради больших денег. Нет.

— О боги, что он говорит? — красавица опешила. — Ты... отказываешься?!

— Не сочти меня невежливым, но я всего лишь простой воин. Думаю, что ты найдёшь себе наездника гораздо лучше, чем я. Сегодняшняя победа — просто счастливый случай.

— Анея, что я слышу? — Ксено была возмущена до глубины души. — Он посмел мне отказать. Мне! — она высокомерно взглянула на Савмака и поморщилась. — Фу, от этого варвара несёт псиной. Пошли. Большего унижения мне ещё не довелось испытать. И от кого?!

Одарив благосклонной улыбкой наездников и гиппотоксотов, изумлённых невероятной с их точки зрения глупостью юноши, красавица с царственным величием пошла к выходу. Хмурый Савмак, задетый последними словами девушки за живое, снова вернулся к своему занятию, не обращая внимания на галдёж, поднявшийся с уходом Ксено. В его душе бурлил гнев. Он ненавидел эту бесцеремонную красавицу. И теперь все колебания и сомнения были отброшены — он должен бежать из Пантикапея как можно быстрее, пусть даже это будет стоить ему жизни...

Городской пританей полнился гостями. Провожали послов Понта, и самые достойные граждане Пантикапея, всеми правдами и неправдами получившие приглашение на это торжество, стекались тонкими, благоухающими дорогими восточными благовониями ручейками на одну из террас, окольцовывавших гору с акрополем на вершине.

Здание пританея поражало красотой и архитектурным совершенством. Его начал строить отец Перисада, когда казна Боспора ещё была наполнена звонкой монетой, а морские караваны с зерном, солёной рыбой, кожами, деревом, воском и другими дарами Таврики бороздили голубые воды Понта Евксинского с ранней весны до осенних штормов, направляя резные акростоли на юго-запад, к берегам Эллады. Строительные и отделочные работы завершились совсем недавно, лет десять назад, и многоколонный пританей до сих пор блистал первозданной чистотой и свежестью. Просторное здание длиной около восьмидесяти и шириной не менее сорока локтей состояло из пяти помещений и дворика, вымощенного тщательно отшлифованными и подогнанными плитами. В южной части пританея находился парадный андрон с облицованным мраморными плитами главным очагом города, являвшимся символом единения всех граждан Пантикапея. Рядом с ним была комната для омовения и хозяйственное помещение с печью — поварня. В западной половине располагались ещё два больших зала с полами из известняковой крошки и гальки, где обычно трапезничали не столь важные гости, как иноземные послы. Дворик к северу был открыт, а с трёх других сторон его окружала колоннада. В пританее находился и алтарь, украшенный рельефной головой быка и гирляндой лавровых листьев, а также сложенная из дикого камня цистерна для воды. Расписные стены имитировали дорогие сорта мрамора, а пол андрона покрывала удивительной красоты мозаика.

Главенствовал на торжестве городской агораном Исиад, благообразный старик с длинной седой бородой и выцветшими от времени маленькими глазками, постоянно прячущимися под морщинистыми веками. Был среди приглашённых и наместник Хрисалиск. Он немного похудел, и его обычно смуглое, пышущее здоровьем лицо приобрело желтоватый оттенок. Проверка деяний наместника, устроенная царём, как видно, не прошла для него бесследно. Впрочем, Хрисалиск, судя по торжествующей улыбке, словно приклеенной к скуластой физиономии, похоже, вышел сухим из воды. В какую сумму ему это вылилось, знали немногие, в том числе и благообразный хитрец Исиад, слывший, кстати, бессребреником. Но такие мелочи конечно же не могли омрачить чело наместника, уже успевшего возместить убытки, продав пиратам-ахайям почти половину съестных припасов — дань меотов Боспору — и кое-что из оружия.

Хрисалиск, согласно своему высокому рангу, возлежал за пиршественным столом в андроне. Компанию ему составляли спирарх Гаттион, жрец Стратий, боспорский наварх Панталеон, известный кутила и выпивоха, рослый, жилистый морской волк, и евнух Амфитион. Кроме них и ещё кое-кого из дворцовой знати в андроне трапезничали и посольские люди Понта.

В других залах, как мы уже говорили, были гости поплоше, которые не могли кичиться аристократическим происхождением или близостью к царскому престолу: богатые купцы, не только чистокровные эллины, но меоты, скифы и иные, в чьих жилах было столько всяких примесей, что определить их принадлежность к какому-нибудь народу или племени не представлялось никакой возможности; крупные землевладельцы и эргастериархи, несколько пантикапейских поэтов и мыслителей, никогда не упускавших случая отведать дармового угощения, два хилиарха, начальник аспургиан — нелюдимый и молчаливый полуварвар, царский логограф, невесть каким образом попавший сюда пантикапейский синдик* — угодливый толстогубый мужчина с удивительно гибкой спиной, гимнасиарх, политарх* — этот достойный муж по чину имел право присутствовать в андроне, но не пожелал; он стремился быть поближе к простым согражданам, хотя в этих двух залах сыскать их было весьма трудной задачей, — и даже борец Калус, дюжий, квадратный молодец, обжора, каких свет не видывал.

Спирарх Гаттион мрачно жевал кусок фаршированной рыбы, даже забыв полить её соусом. Его мысли витали далеко от пританея, и основное место в них занимал Эрот. Сводный брат Гаттиона, вечный бродяга и насмешник, залил сала за шкуру спирарху ещё в детстве, и он ненавидел рапсода так, как только могут ненавидеть друг друга близкие по крови люди. Теперь начальник царской спиры мысленно представлял Эрота, распятого на дыбе подземного эргастула, и себя с плетью в руках.

— О чём задумался, наше воинское совершенство? — насмешливый голос Хрисалиска ворвался в мысли спирарха как камень из пращи, заставив его вздрогнуть и болезненно поморщиться.

— Осень... неопределённо ответил Гаттион, неприязненно глянув на наместника.

— Действительно, осень... — почему-то удивился Хрисалиск. — Премерзкая пора, доложу я тебе. Но по мне, так в самый раз — пока штормит, ни один разбойник и пират не сунутся в мои владения. А вот зима — это уже и впрямь скверно: пролив скуёт льдами, и по этому мосту того и гляди дождёшься незванных гостей. Ой-ей...

— Зима — отличная пора, га-га-га... — заржал во весь голос наварх Панталеон, расслышавший в разговоре сотрапезников всего несколько слов. — Отоспимся, винца попьём вдоволь, гетер всех перещупаем... — он вновь загоготал.

— Кому что... — предосудительно заметил Хрисалиск, но всё равно скабрёзно ухмыльнулся.

— Блудники... — тяжёлый взгляд Стратия заставил замолчать наварха. — Вам бы только Бахуса ублажать, да вакханалии устраивать с непотребными девками. Тьху!

— Сам хорош... — проворчал обиженный Панталеон. — Своё уже забылось?

— По-моему, мы сюда пришли вовсе не для того, чтобы выяснять, кто во что горазд, — спокойный тихий голос евнуха Амфитиона подействовал на сотрапезников, как холодный душ. — Я прошу выслушать уважаемого Стратия, ему есть что сказать вам, достопочтимые господа.

— Воистину, верные слова, — пригладил бороду Стратий. — Здесь собрались единомышленники, и я не буду начинать издалека. Скажу только одно — государство наше падёт, развалится, если мы, достойные мужи, этому не воспрепятствуем.

— Оно-то верно... — Хрисалиск осторожно покосился на других участников пиршества.

Но там было не до них — тон задавал Тиранион, уже пригласивший двух флейтистов и кифареда; они как раз настраивали инструменты на что-то весёлое.

— Однако, не слишком ли мы торопимся? — продолжил наместник, оглядывая всех по очереди цепкими глазами. — И вообще — собираемся уже в который раз, а толку с наших замыслов как с козла молока.

— Сие дело спешки не терпит. Тут я согласен, — важно кивнул жрец. — А насчёт толка — это как сказать. Главное мы уже выяснили — многие недовольны правлением Перисада.

— Но вот готовы ли они последовать за нами — это вопрос, — мягко проворковал евнух.

— Нас поддержат царская спира и флот, а это уже немало, — ответил ему Хрисалиск.

— Как сказать... — вступил и Гаттион. — Аспургиане и царская хилия за нами вряд ли пойдут.

— За меотов я тоже не ручаюсь, — уныло покачал головой наместник. — Стоит им только учуять смуту, и мне придётся брать ноги в руки и надеяться на покровительство богов. Эти мерзкие полуварвары и сейчас косо смотрят. Пока держишь их в железных оковах — ещё куда ни шло, а случись такое...

— Чего копья зря ломать и головы сушить? — Панталеон воинственно выпятил грудь. — Отправим некоторых в Эреб — и дело с концом. А там — будь что будет.

— Тише! — зашипел Хрисалиск, втягивая голову в плечи. — Мы, уважаемый Паталеон, находимся не в чистом поле.

— Будь я проклят, но труса праздновать мне к лицу! — вспылил наварх.

— Твои заслуги и храбрость хорошо известны, дорогой Панталеон, — примирительно сказал Стратий. — Но малая толика предосторожности тоже не повредит. Нельзя преждевременно открывать наши намерения, ибо это грозит всем нам большими бедами, а возможно, изгнанием и лишением гражданских прав. А сие хуже смерти.

— У нас есть два выхода, — наконец, после долгих раздумий, решил сказать слово и евнух Амфитион. — Первый, пожалуй, самый приемлемый — уйти под крыло Понта. На тайных переговорах, насколько мне известно, об этом шла речь. И первым такое предложил сам царь. Но им сейчас, к глубокому сожалению, не до наших бед — в Понте назревает большая смута, и царица Лаодика подтягивает войска к Синопе. К тому же в Понтийском царстве весьма вольготно чувствуют себя римляне. А они не преминут и Боспор прибрать к рукам, спаси и сохрани нас Матерь Кибела, что и вовсе не приемлемо.

— Может, договоримся со скифами? — неуверенно спросил Хрисалиск.

— Никогда! — резко ответил ему Гаттион. — Варвары понимают только язык меча и огня. Я готов сдаться на милость даже римлянам, не говоря уже о Понте, но быть посмешищем в глазах всего просвещённого мира, подставив голову под ярмо номадов, не желаю.

— Значит, остаётся последнее... и единственное решение... — евнух поморщился, как от зубной боли. — Не лучшее, но...

— Да говори уже, не тяни! — не выдержал нетерпеливый наварх, подогретый изрядной дозой заморского вина.

— Царь Перисад должен сам, — да, именно, сам! — отказаться от престола, — с нажимом сказал Амфитион.

— А если нет? — опустив глаза, тихо спросил Хрисалиск.

— Судьба каждого из нас, в том числе и порфирородных, на коленях богов... — уклончиво ответил евнух.

Жрец, посмотрев на него исподлобья, коротко кивнул. На какое-то время все умолкли, о чём-то напряжённо размышляя. Наконец первым нарушил всеобщее молчание заговорщиков наместник Хрисалиск:

— Кто станет... после...?

Стратий переглянулся с Амфитоном и неторопливо ответил:

— Надеюсь, никто из вас не сомневается, что это будет достойнейший...

Опять наступило молчание. Но видно было, что оно даётся нелегко — в душе у каждого царило смятение, и множество вопросов готовы были сорваться с кончика языка не только у простодушного Панталеона, но и у хитроумного Хрисалиска, жестокого и решительного Гаттиона и у смиренного с виду евнуха, которого побаивался даже его старый приятель Стратий — под женоподобной личиной Амфитиона скрывался человек себялюбивый, жестокий, волевой и умный.

В это время заиграла музыка, и посольская братия захлопала в ладони, вторя весёлому ритмичному такту. Под этот шум Хрисалиск не выдержал и шепнул, злобно скаля зубы:

— Себя метит... праведник холощённый...

— Чего? с недоумением поднял мохнатые брови Панталеон, к чьему уху приблизил свои губы наместник. — Евнуха царём? Ты, братец, похоже, спятил или перепил. Гы-гы... — хохотнул он и потянулся к чаше. — Выпей и опомнись.

— Дубина... — процедил чуть слышно сквозь зубы Хрисалиск; а чуть громче сказал: — Я не о нём веду речь. Стратий...

— Ну, это иное дело, — наварх выпил и громко икнул. — По мне так всё едино, кто там нацепит царский венец. Главное, чтобы был порядок и жалование приличное. А то у меня сейчас в кошельке ветер свистит. Флот обнищал дальше некуда. Паруса латаем каким-то гнильём, краску купить не за что, а судовые крысы с голодухи уже вёсла грызут.

— Кому что... — выругался наместник и сплюнул в досаде...

Тиранион, доедая огромную фаршированную рыбину, жаловался Мирину:

— По-моему, я здесь превратился в речную выдру. Столько рыбы, как за время пребывания в Пантикапее, я не съел за всю свою жизнь. Такое впечатление, что у них тут давным-давно перевелась вся дичь, а гусей кормить нечем. О-о, гусь... — с вожделением простонал он, с наигранным отвращением проглатывая очередной кусок белого рыбьего мяса.

— Ничего, — утешал его поэт, лукаво посмеиваясь. — Такая диета тебе только на пользу. Ты здорово похудел и даже иногда высказываешь вполне здравые мысли, что в прежние годы из-за твоего неумеренного аппетита тебе было несвойственно. Ведь не секрет, что тяжёлая мясная пища вовсе не способствует остроте ума и вдохновению, так необходимых людям творческим.

— Всё это враки, друг мой, — ответствовал ему грамматик. — Способность к творчеству, увы, ни в коей мере не зависит от пищи. Иначе некоторые наши приятели, искренне считающие себя великими поэтами и мыслителями, осушили бы Понт Евксинский и слопали всю рыбу, какую только можно сыскать на морском дне. А то, что я похудел... — Тиранион мечтательно закрыл глаза. — Мирин, скажу честно, — краше гетер, чем в Пантикапее, мне видеть не доводилось.

— Да уж... — откровенно рассмеялся поэт. — Они будут безутешны, когда ты отплывёшь в Синопу. От их слёз море выйдет из берегов, а Ойкумене будет грозить новый потоп.

— Не преувеличивай, не преувеличивай... — деланно засмущался грамматик. Я ведь не Аполлон и не Геракл, чтобы сходит по мне с ума.

— Совершенно верно, — подтвердил поэт, подмигивая. — Они будут горевать только по твоему кошельку, бывшему им лучшим другом и любовником все эти дни.

— Ах, кошелёк... — помрачнел Тиранион. — Он, бедняга, тоже похудел. И эта болезнь меня больше угнетает, нежели возвращение в Синопу, к нашей «царственной и несравненной».

— Крепись, — похлопал его по плечу Мирин. — Деньги — это зло. Впрочем, зло совершенно необходимое, ибо без денег человек не смог бы познать взлётов и падений, нищеты и богатства; они движитель нашего бытия и перемен, ведущих к обновлению мира.

— Ты меня убедил и утешил, — вздохнул грамматик, поднимая чашу. — Выпей, Мирин, выпей, и пусть Посейдон усмирит шторма и разгладит своим трезубцем волны, когда наша триера выйдет в море.

а ом купца Аполлония стоял на склоне горы, неподалёку от глубокого общественного колодца. Вымощенный булыжником двор отделял от улицы забор из кирпича-сырца; поверх него стояли маленькие статуэтки из красной обожжённой глины, обереги. Кого они изображали, определить было трудно — фигурки ваяли ещё в начале столетия, и теперь они от времени растрескались и покрылись копотью. За домом шелестел осыпающейся листвой неухоженный сад с торчащим посреди него, как гнилой зуб, замшелым каменным алтарём. У его подножья валялись разбитая ойнохоя и засохшие цветы. Похоже, хозяин мало заботился о благосклонности покровителя дома и семьи, потому что в углублении алтаря вместо свежих жертвоприношений белели мелкие кости какой-то птицы и лежала окаменевшая, исклёванная голубями лепёшка.

Двухэтажный дом был построен дедом Аполлония, богатым купцом. Отец тоже не бедствовал, при нём стены комнат были расписаны лучшими художниками Боспора, а полы выложены мозаикой. Ныне стены кое-где облупились, краски выцвели, а в щербинах мозаики чернела грязь.

Купец, одетый в замызганный хитон, бесцельно слонялся из угла в угол. Он уже оправился от радостного потрясения, случившегося с ним на гипподроме месяц назад, и теперь его лицо было унылым и постным.

Немалые деньги, вырученные от продажи знаменитого буланого жеребца, победителя скачек, уплыли, как песок сквозь пальцы. Их хватило только на погашение долговых расписок и вынужденный пир по случаю чествования наездника-гиппотоксота, не явившегося, между прочим, на праздничный обед; он даже не удосужился объяснить причину своего отсутствия. И сейчас Аполлоний мучительно размышлял, чем платить наёмной охране каравана, снаряжаемого им в Танаис на ежегодное осеннее торжище.

Его мрачные мысли прервал какой-то шум. Купец, недовольно поморщившись, прислушался. Говорили, вернее, спорили, два голоса. Один, визгливый и кричащий, купец узнал сразу — он принадлежал его рабу, полуглухому старому скифу. Второй, чистый и звонкий, Аполлоний где-то и когда-то слышал, но, несмотря на внешне приятное впечатление от чистого эллинского произношения и внутреннюю мелодику, этот голос почему-то заставил купца вздрогнуть. Всё ещё не понимая причины непонятного душевного томления, Аполлоний выглянул за дверь — и едва не упал, сражённый увиденным наповал.

У калитки суетился слуга-скиф, пытаясь преградить дорогу худощавому смуглому человеку в невзрачном плаще. За ним маячил ещё один, но он был Аполлонию незнаком. А в худощавом купец сразу же узнал своего проводника к Неаполису Скифскому, рапсода Эрота. Они не виделись уже несколько лет, и Аполлоний начал постепенно забывать этого неугомонного зубоскала и прощелыгу.

— Эй, хозяин, убери этого дрянного старикашку! — Эрот, широко улыбаясь, появился в дверном проёме, пытаясь стряхнуть со своей ноги слугу, вцепившегося в неё, как клещ. — Аполлоний, брат мой, как я рад, как я рад... — он, наконец, вырвался и крепко обнял ошарашенного купца.

По щеке рапсода прокатилась слеза и капнула на грудь всё ещё безмолвствующего Аполлония. Стоящий сзади человек только хмыкнул и ухмыльнулся при виде расчувствовавшегося Эрота — он, похоже, достаточно хорошо знал незаурядные актёрские способности своего приятеля.

— Прекрасно выглядишь, Аполлоний! — рапсод критически осмотрел расплывшуюся фигуру купца. — И домишко у тебя что надо. Цветочки, мозаика... Богато живёшь. Так чего же мы стоим? Или не рад, а? — пытливо заглянул он в остановившиеся глаза Аполлония. — Прости, я просто неудачно пошутил. Конечно же ты, как и я, счастлив встретить старого приятеля. А! — вдруг вскричал он, хлопнув себя ладонью по лбу. — Забыл. Скверно и непростительно, но сейчас исправлю... — Он отстранил слугу и позвал: — Собачка, поди сюда! Иди, иди, тут тебя не обидят.

В дом, угрюмо поглядывая на собравшихся, неторопливо и важно прошествовал огромный лохматый волкодав. Он немного прихрамывал на переднюю лапу, а в его густой темно-рыжей шерсти кое-где заплутались колючие шарики репейника.

— Узнаешь? — любовно почесал пса за ухом рапсод. — Да, это тот самый зверюга степных разбойников. Обычно я его с собой не беру, но сегодня такой день — встреча друзей по несчастью. Я ему придумал отличную кличку — Фат, — Эрот заразительно рассмеялся. — Как память о нашем приключении. Фат, поприветствуй хозяина!

Псина мигнул несколько раз, посмотрел, как показалось купцу, с укоризной на рапсода, и протянул Аполлонию свою лохматую лапищу. Купец от неожиданности пожал её и, смутившись, быстро отдёрнул руку.

— Признал! — восхитился Эрот. — Умнющий пёс, доложу я тебе, Аполлоний. Когда мне бывает туго с деньгами, он идёт на пристань и приносит свежую рыбу. Нет, нет, он не ворует! Я предполагаю, что его просто угощают... ну, скажем, за приятную внешность и безобидный нрав. Сейчас он — как и я, между прочим, — голоден, потому и не в настроении, а так псина отменная. Умница.

— Да, конечно... проходи, — смутился Аполлоний при последних словах рапсода. — Садитесь. Сейчас будет вино... и перекусить...

— Какие великолепные краски, — восхищался Эрот, разглядывая расписные стены столовой. — Даже в Афинах — а я бывал там не раз — трудно сыскать такую красотищу. А лепнина... Ух ты-ы...

— Правда? — польщённый купец наконец соизволил улыбнуться. — Тебе и впрямь нравится?

— У меня просто не хватает слов, чтобы выразить своё восхищение. Впрочем, иного и не должно быть — у такого знатного и известного во всём Боспоре господина, как ты, всё конечно же самое лучшее и дорогое: дом, усадьба, еда и вино...

— Ты прав, — напыжился Аполлоний. — Всё это так. Убери, убери сейчас же! — зашипел он на слугу, принёсшего кувшин с местным вином, — скиф справедливо рассудил, что такие подозрительные гости его господина вполне могут обойтись и недорогим боспорским. — Неси родосское, — приказал он. — Болван... — и извиняющимся голосом сказал, обращаясь к невозмутимому рапсоду: — Он у меня недавно, ещё не всё знает, потому и перепутал.

— Я так и предполагал, — благодушно кивнул Эрот и наполнил чаши родосским, появившимся на столе с волшебной быстротой. — Э, погоди! — вдруг спохватился он. — Вы ведь не знакомы, — Эрот показал на молчаливого приятеля. — Это весьма уважаемый господин, владелец одной из лучших харчевен Пантикапея, мой друг Мастарион.

Мастарион вежливо кивнул и жадно схватил фиал. Его мучила жажда со вчерашнего вечера, и потому он мечтал только об одном — побыстрее залить адский огонь, сжигающий внутренности и вызывающий мелкую дрожь в руках.

Конечно, про лучшую в Пантикапее харчевню Эрот загнул. Мастарион всё-таки купил злачное место по настоятельному совету Эрота, но не в черте города, а в гавани, в одном из тех гнусных закутков, где обычно шлялись весьма подозрительные личности, готовые отправить в Эреб за один-два обола любого, и где обретались гетеры самого низкого пошиба. Называлась харчевня «Хромой пёс», кормили в ней скверно, а от вина нередко случались колики в животе и ещё кое-что и вовсе непотребное.

Мастарион хотел изменить название своего приобретения, но рапсод настоял оставить всё, как было, и в качестве талисмана подсунул харчевщику хромого пса, ужасного обжору и такого же пройдоху, как и сам.

Поначалу Мастарион, засучив рукава, горячо принялся за работу, лелея надежду как можно быстрее поправить свои дела и разбогатеть. Но роспись на стенах, на которую он потратил почти все свои сбережения, вскоре опять покрылась копотью и всяческими непристойными надписями, а нанятые в услужение новые повара-вольноотпущенники и слуги стали воровать пуще прежних. Тогда Мастарион махнул на всё рукой и запил. Впрочем, к его великому удивлению, концы с концами он кое-как сводил и даже имел мизерную прибыль, но стать богатым и уважаемым гражданином Пантикапея ему с такими доходами не светило.

— Наслышан, наслышан... — между тем продолжал трепаться рапсод, обращаясь к повеселевшему от вина купцу. — Весь город говорит. Этот твой буланый полукровка ввёл всех в смущение. Я тебя поздравляю. Денежку, наверное, немалую отхватил? — полюбопытствовал он.

— Да... в общем, ничего... — смутился Аполлоний, мысленно послав назойливого Эрота куда подальше.

— Счастливчик, — не стал развивать эту тему рапсод и переключился на иное: — Кстати, кто этот твой наездник-гиппотоксот? Говорят, удалой малый. Сам царь повысил его в звании, назначил лохагом. Далеко пойдёт, ей-ей...

— Не знаю, — ответил ему купец и незаметно, под столом, пнул ногой пса Эрота, доедавшего уже вторую баранью лопатку от щедрот своего хозяина.

— Как не знаешь? — удивился рапсод.

— Мне его подсунули в последний момент. А представиться он не пожелал. Дикий и невоспитанный народ эти номады.

— А ты ему заплатил? — как бы между прочим поинтересовался Эрот, зная наперёд ответ жадного купца.

— Пытался, — соврал, не моргнув глазом, Аполлоний. — Но у них там какие-то учения... В общем, меня в казармы не пустили, а сам он не пришёл.

— Ай-яй-яй... — покачал головой Эрот. — Это очень нехорошо. Что подумают люди? Такой известный своими добродетелями господин и вдруг... — он посмотрел на купца горестным взглядом, как на безвременно усопшего родственника. — Оплатить услуги наездника — долг чести. Нехорошо...

— Что ты...? — всполошился Аполлоний. — Да, я... Как только, так и сразу... Завтра же!

— Поторопись, а не то пойдут слухи... — Эрот с видимым удовольствием отхлебнул золотистого вина. — Видишь, я тебя спасаю второй раз. Теперь уже от бесчестья, — и постучал по пустому кувшину с прозрачным намёком.

Аполлоний не сдержал тяжёлый вздох и голосом, в котором звучала вселенская скорбь, позвал слугу...

Пантикапей пришла ненастная осень. Ещё совсем недавно деревья стояли в золотом ореоле увядающей листвы, и спокойное море лениво плескалось о берега тихой прозрачной волной. А теперь по улицам и переулкам столицы Боспора с разбойничьим свистом гулял сырой, промозглый северный ветер, и мрачный Понт Евксинский злобно швырял на скалы огромные водяные валы, вскипающие грязно-жёлтой пеной.

Гавань обезлюдела, городской сброд забился в свои тёмные грязные логова, а достойные граждане выходили из дому только в случае крайней необходимости. Лишь в казармах царило оживление: почти каждый день всё новые и новые отряды гоплитов и гиппотоксотов уходили в степь, и пронзительные звуки воинских рожков заставляли сжиматься от недоброго предчувствия сердца пантикапейцев. Скифская равнина неумолимо и неустанно пожирала детей Эллады, и грозный призрак приближающейся к стенам Пантикапея войны готов был вот-вот обрести плоть и ринуться на мирный город из-за чёрных клубящихся туч, низко нависших над земной твердью.

Дом Ксено стоял неподалёку от акрополя. Построен он был недавно, и в его архитектуре чувствовалось значительное влияние римского стиля, всё больше входившего в моду не только в метрополии, но и в греческих апойкиах. Облицованный розовым привозным мрамором дом с некоторого отдаления казался раскрывшимся бутоном диковинного цветка, выросшего невесть каким образом среди довольно мрачных камней. В перистиле неумолчно журчал фонтан, а стены триклиния покрывала великолепная роспись — виноградные гроздья, цветы, сцены охоты.

Ксено сидела у окна опочивальни и задумчиво смотрела на своё отражение в зеркале с оправой, искусно украшенной перламутром и витой золотой проволокой. Её густые чёрные волосы были распущены, и служанка Анея с видимым удовольствием расчёсывала их костяным гребнем. Неподалёку, на низенькой скамейке, дремал огромный персидский кот с пепельной шерстью. Изредка он сонно потягивался, открывал глаза, и тогда в них отражались оранжевыми искрами тлеющие в вычурной керамической жаровне древесные угли. В опочивальне было тепло, попахивало дымом, благовониями и степными травами, засушенные стебли которых, собранные в букет, стояли в стеклянной вазе египетской работы.

— Ах! — невольно вскрикнула Ксено, когда Анея чересчур туго стянула узел из волос на макушке.

— Прости, я нечаянно... — побледнела служанка, закусив губу.

— Ладно, чего уж там... — Ксено хотела выругать Анею, но мигом смягчилась, заметив, как в глазах служанки блеснула слеза. — Спирарх Гаттион получил приглашение на обед?

— Да, госпожа.

— Хорошо... — задумчиво оборонила Ксено и жестом выпроводила служанку из опочивальни.

Своенравную Ксено в последнее время было не узнать. После памятных для всех пантикапейцев соревнований на гипподроме она замкнулась в себе, стала редко появляться на людях. Её обширный дом теперь большую часть времени пустовал, и только изредка, когда наезжали знатные гости из метрополии, в основном её старые друзья и подруги, уютные, со вкусом отделанные комнаты освещались множеством дорогих заморских светильников, а обширный стол триклиния ломился от изысканных яств.

Поклонники и почитатели неприступной гетеры, всеми правдами и неправдами стремившиеся проникнуть за вожделенные розовые стены её дома, получая вежливый, но твёрдый отказ из уст обычно добродушной и мягкой Аней, терялись в догадках о причинах столь странного поведения блистательной красавицы, до этого обожавшей шумное и весёлое общество и буйные пиршества. Некоторые, особенно настырные, делали попытки подкупить Анею, чтобы выведать мотивы необычного затворничества Ксено. От подарков и подношений служанка не отказывалась, любезно благодарила, но на этом всё и заканчивалось — сделав многозначительную мину, она с проворством белки исчезала за дверью, а ошарашенный ценитель несравненных достоинств её госпожи ещё долго топтался на вымощенной плотно подогнанными плитами дорожке парадного входа, бормоча проклятия в адрес лукавой Аней и ругая себя последними словами за неоправданное мотовство: несбывшиеся чаяния делали в его воображении цену подарка и вовсе астрономической.

Ксено влюбилась. Впервые в жизни. Неистовая, всепоглощающая страсть смутила её ум, воспламенила сердце, а временами доводила до исступления. Но самым странным и совершенно невероятным, случись вдруг кому из приятелей Ксено подслушать потаённые мысли девушки, было то, что объектом её воздыханий служил не достойный и богатый эллин, как следовало по логике событий, а простой гиппотоксот, варвар, не имевший за душой лишней монеты, не говоря обо всём остальном.

Сначала она возненавидела Савмака. Уязвлённая гордыня искала достойного отмщения, но придуманные ею в часы одиночества остроты и злая ирония остались невостребованными: юный варвар не появлялся в домах богачей, хотя его приглашали наперебой. Сжигаемая злым нетерпением, Ксено искала встречи с ним на улицах Пантикапея, но лохаг гиппотоксотов словно задался целью довести её до умопомрачения — он отсиживался в казармах, куда женщинам путь был заказан.

Тогда, преступив свою гордость, Ксено решилась на отчаянный шаг — она послала через Анею приглашение на обед начальнику гиппотоксотов, с условием, что он приведёт с собой и Савмака. Польщённый и обрадованный вниманием к своей персоне, старый рубака явился в точно назначенный срок, но, увы, в одиночестве. Пил и ел он, как и полагается людям военным, за троих, а любезное и обходительное отношение к себе со стороны гордой и неприступной красавицы истолковал чисто по-мужски, предложив располагать им в любое время суток, когда она пожелает.

С трудом сдержавшись от дерзости, Ксено вымучила из себя вежливую улыбку и тут же предложила ему выпить за будущую дружбу. Огромная чаша крепкого заморского вина привела старого воина в состояние полнейшего благодушия, и наконец девушка узнала то, что поразило её до глубины души. Савмак исчез. Это событие держалось по приказанию спирарха Гаттиона в тайне, но начальник гиппотоксотов, разомлевший от столь прекрасного и редкого в его аскетической воинской жизни времяпрепровождения, поведал сей секрет юной красавице как нечто весьма пикантное, что должно было ещё больше возвысить его особу в глазах очаровательной прелестницы.

Разом утратив интерес к пиршеству, Ксено едва дождалась ухода болтливого стратега. Закрывшись в опочивальне, она разрыдалась, как никогда прежде, и проплакала почти всю ночь, пока сжалившийся над бедной девушкой Гипнос* не распростёр над её ложем свои бесшумные убаюкивающие крылья.

Проснувшись, девушка долго лежала в постели, пытаясь привести мысли и чувства в порядок. И когда испуганная необычным поведением госпожи Анея осмелилась предложить ей завтрак, Ксено наконец приняла решение: этот грубый, неотёсанный варвар ей милее всего на свете, и она приложит все свои силы и связи, чтобы разыскать его. Женская интуиция подсказывала девушке, что в исчезновении Савмака кроется нечто большее, чем побег, как пытался истолковать это событие по наущению спирарха Гаттиона стратег гиппотоксотов...

Повелитель Боспора устало опустился на скамью и расстегнул дорогую массивную фибулу*. Тяжёлый златотканый палудамент, подбитый куньим мехом, с тихим шорохом сполз с уставших плеч, и приятная прохлада начала медленно просачиваться сквозь пропотевшие одежды, предназначенные для парадного выхода. Сегодня ойконом царского дворца явно перестарался: день был на удивление тих, светел, и конечно же не стоило ставить дополнительные жаровни для обогрева андрона. Принимая скифских посланцев, Перисад изнывал от жары и в душе проклинал чересчур долгую и нудную церемонию передачи послания царя Скилура. Он и так знал, что там написано: варвары требуют от Боспора выполнения обязательств по уплате фороса. И мучительно пытался найти приличествующие моменту слова, которые могли бы как можно дольше затянуть переговоры и этим самым продлить перемирие, столь необходимое изрядно подупавшему духом боспорскому воинству.

Слова такие нашлись — льстивые и постыдные, — удовлетворённые номады отправились восвояси на постоялый двор, где их ждал поистине царский обед, а сам Перисад, хмурый как грозовая туча, поторопился уединиться в своих покоях.

Шествуя мимо придворных, он кожей чувствовал их презрительные и ненавидящие взгляды, и его сердце обливалось кровью от злобного и тупого неприятия знатью реалий нынешнего безвыходного положения Боспора.

Глядя прямо перед собой отсутствующим взглядом, царь нащупал как слепец колокольчик, валявшийся на туалетном столике, и позвонил. Мелодичный звон серебра вспорхнул под потолок и тут же беспомощно затрепыхался, забился как певчая птица в силках, растворился в объятиях толстых ковров, закрывающих стены.

Тишина. Никого. Перисад недоумевающе посмотрел на плотно закрытую дверь и вдруг с неожиданной яростью швырнул колокольчик на пол. Коротко вскрикнув, как подранок, серебряный певун закатился под скамью и затих.

— Эй, кто там, провалиться вам в Эреб! — крикнул, не сдерживая голос, царь. — Вина!

За дверью послышался приглушённый говор, затем быстрые шаги, и на пороге появился уже знакомый нам постельничий, выполнявший многие обязанности, — царь не терпел суеты и многолюдья возле своей особы, и в особенности слуг, насквозь лживых обжор и мотов. В этом он был похож на бабку Камасарию Филотекну, хотя та обходилась без положенного по этикету большого штата прислуги по причине прижимистости и скаредности.

Налей... — хмуро бросил царь, и постельничий поторопился наполнить фиал из запотевшей ойнохои, вино он всегда держал на подхвате в только ему известном тайнике.

Жадно выпив, Перисад бессильно откинулся назад, прислонившись к стене, и кивком головы отпустил слугу. Но тот почему-то не торопился уходить, стоял, переминаясь с ноги на ногу и нервно потирая руки, будто в царских покоях дул ледяной ветер.

Чего тебе? — недовольно буркнул Перисад.

— Там... — замялся постельничий, робко указывая на дверь.

Что — там?! — постепенно свирепея, вызверился царь.

— Женщина... — начал было слуга.

Но Перисад закончить фразу не дал:

— Гони её пинками, в шею — как хочешь! — взвился он, будто ужаленный. — Сейчас только женщины мне и не хватало.

— Но... — опять начал своё постельничий, жалобно глядя на своего повелителя.

— О, боги! — возопил Перисад, вскочил и, схватив слугу за одежды, потащил к двери. — Пошёл вон, иначе я разобью ойнохою о твою башку!

Постельничий покорно отворил дверь, но на пороге всё-таки обернулся и с укоризной сказал:

— Там Ксено... Просит принять.

— Ксено?! — царь вытаращился на слугу, будто увидел по меньшей мере голову одной из горгон.

Гордая и неприступная гетера, прекрасная, словно Афродита, была ему желанна, как никакая иная женщина. Но ни высокое положение Перисада, ни посулы не помогали — красавица отмахивалась от его предложений, как от назойливой мухи. Впрочем — и царь это сознавал вполне определённо — деньгами её заманить в постель было невозможно: у Ксено золота водилось больше, нежели в царской казне. Чтобы и вовсе не стать посмешищем, Перисад скрепя сердце отказался от своих намерений, но в душе сгорал от вожделения и старался найти себе подружку для ночных забав, хоть чем-то внешне похожую на блистательную Ксено.

— Зови... — стараясь унять волнение, невнятно молвил царь и поторопился к зеркалу, чтобы привести себя в порядок.

Постельничий удовлетворённо осклабился и выскользнул за дверь. Он был на верху блаженства — ему удалось выполнить просьбу знаменитой красавицы (а она не могла оставить равнодушным даже стариков), и теперь кошелёк с золотыми ауреусами, полученными от Ксено, принадлежал ему всецело и безраздельно, согревая тщедушное тело и будоража разыгравшееся воображение.

Ксено не вошла, вплыла в царские покои, словно лебедь. Перисад ещё не доводилось видеть её так близко, и он едва не задохнулся от восхищения — гетера оказалась ослепительной, нечеловеческой красоты девушкой, такой юной и свежей, что царь неожиданно почувствовал себя совсем молодым юношей, к которому на свидание пришла его возлюбленная.

— Царю Боспора мой поклон и самые лучшие пожелания... — с деланным простодушием робко склонила голову Ксено.

— О-о... — простонал Перисад, не в силах молвить слово. — Я рад... очень рад! — наконец спохватился он и с неожиданной для его комплекции грацией предложил красавице золочённый дифр. — Сюда... вот так... здесь не дует, тепло...

Ксено улыбнулась, показав ряд жемчужно-белых зубов, и царь с трудом сдержался, чтобы не пасть перед нею на колени и не поцеловать её украшенные золотыми колечками сандалии. Видимо поняв его состояние, красавица посерьёзнела, строго посмотрела на Перисада, и царь от этого взгляда опустился на скамью напротив.

— М-мм... — пожевал он губами, пытаясь завязать разговор: только теперь до него дошло, что причина, побудившая блистательную Ксено прийти к нему во дворец, вряд ли касалась его мужских достоинств; но костёр надежды, возгоревшийся в груди Перисада, потушить было не так просто.

— Надеюсь, мои глаза мне не лгут, — благосклонно улыбаясь, начал царь, вспомнив, что всё-таки этикет соблюсти необходимо. — И я вижу не олимпийскую богиню, а несравненную Ксено. Ну-ну, не стоит краснеть, я всего лишь мужчина... хотя и царь, — подчеркнул он не без задней мысли.

Ксено поняла. Вымучив ответную улыбку, она покорно опустила глаза, где зажёгся опасный огонёк.

— Так что привело тебя сюда? — между тем продолжал Перисад, пожирая взглядом мраморно-белые обнажённые руки гетеры, казалось, источающие неземное мерцающее свечение.

— Милосердие и человеколюбие государя Боспора известно не только в Ойкумене, но и в Элладе, — осторожно начала свою речь Ксено.

— Кгм... М-да... — смущённо прокашлялся царь и насторожился: по своему богатому опыту общения с другой половиной рода человеческого он достаточно хорошо знал, что когда вот так женщины мягко стелют, то спать приходится на жёстком.

— И любая несправедливость, проявленная к поданным слугами его царского величества, больно ранит твоё великодушное сердце, — проникновенно молвила девушка.

— Тебя кто-то обидел? — побледнел от внезапного гнева Перисад. — Если это так, клянусь всеми богами олимпийскими, он проклянёт тот день, когда появился на свет!

— Нет-нет, о пресветлый царь! Речь идёт не обо мне.

— Тогда... о ком же? — недоумённо уставился на Ксено царь.

— Надеюсь, ты не забыл недавние конные состязания?

— Да, — помрачнел Перисад. — Воспоминания лично для меня не весьма приятные... Впрочем, я доволен, — он просветлел лицом. — Праздник удался, а это главное. Граждане Пантикапея вкусили сладость великолепного, захватывающего зрелища, что в нынешние нелёгкие времена подобно глотку божественного нектара.

— Ты тогда наградил и возвысил наездника-гиппотоксота, — гнула своё девушка. — Помнишь, о повелитель?

— Как же, как же, смелый воин, настоящий атлет, — оживился царь. — Достоин самых высоких почестей.

— Сейчас он их получает в царском эргастуле, — зло отчеканила Ксено.

— Почему... как? — удивление царя было совершенно искренним.

— А разве его не по твоему повелению заточили туда? — в свою очередь удивилась девушка.

Неужто я похож на человека, который одной рукой даёт, а второй отнимает? — ответил вопросом на вопрос Перисад. — Твой незаслуженный упрёк, о несравненная Ксено, горек для меня, как степная полынь, — набычившись, он умолк, глядя в пол.

— Даже в мыслях я не хотела тебя обидеть, — воскликнула красавица и, как бы невзначай, коснулась руки царя узкой точёной ладошкой. — Тогда кто посмел без твоего высочайшего соизволения совершить сию несправедливость?

— В этом я разберусь сегодня же, — мрачно ответил Перисад, боясь шелохнуться и вспугнуть руку красавицы, приютившуюся на его смуглых дланях, как белоснежный мотылёк. — Я так понял, что ты пришла просить за этого юношу, а выполнить любую твою просьбу для меня большая радость, — он поднял на девушку горящие вожделением глаза. — Гиппотоксот будет выпущен из эргастула и помилован, даже если он совершил совершенно немыслимое святотатство. В этом тебе моё царское слово, — царь говорил с запинками, его тело сотрясала крупная дрожь. — Коль мне выпало... счастье лицезреть тебя, о луноликая, я не могу не воспользоваться счастливым случаем, о котором только может мечтать любой мужчина Боспора. Приглашаю тебя сегодня вечером отужинать вместе со мной...

— Я приду... — покорно склонив голову, тихо ответила Ксено.

Она прекрасно понимала, что царь от своего не отступит. Будучи во всех других отношениях человеком мягким, добросердечным и уступчивым, Перисад с женщинами был напорист, крут и неистов, словно племенной бык. Отказ мог означать одно — Савмак будет гнить в эргастуле до конца своих дней. Царское слово и царская справедливость, увы, требовали ответных жертв...

Проводив Ксено, царь тут же послал гонца за спирархом Гаттионом. Он сразу сообразил, кто осмелился без его ведома заключить в темницу лохага гиппотоксотов.

Гаттион ещё больше похудел и почернел лицом. Он был насторожен и старался не выдать встревоженности: этот срочный вызов к царю мог означать что угодно, в том числе и заключение в темницу, если Перисад узнал о его участии в заговоре. Уже на подходе к двери царских покоев спирарх едва не повернул обратно, завидев на страже необычайно большое количество телохранителей. Сателлиты подчинялись только повелителю Боспора и недолюбливали Гаттиона за его высокомерие и чрезмерную жестокость в обращении с нижестоящими по рангу. Поэтому спирарх не сомневался, что они с превеликим удовольствием переломают ему рёбра ещё по дороге в эргастул, если, конечно, царь прикажет взять Гаттиона под стражу.

Преодолев внезапный страх, спирах холодно ответил на довольно пренебрежительные приветствия телохранителей и с замирающим сердцем переступил порог комнаты приёмов.

Похоже, самые худшие опасения Гаттиона подтвердились: обычно любезный и приветливый с начальником следствия Перисад в этот раз встретил его угрюмым молчанием. Он рассматривал спирарха как какое-то гнусное насекомое — с презрительным недоумением и отвращением. Чувствуя, как ноги сковала доселе незнакомая ему слабость, Гаттион почтительно склонил голову и застыл, боясь поднять на царя глаза и первым начать разговор.

— Странные, если не сказать — весьма странные дела творятся в твоём ведомстве, спирарх, — голос царя был на удивление тих и бесстрастен.

Тёмный, всеобъемлющий ужас постепенно вползал в душу обычно уравновешенного и хладнокровного начальника следствия — таким тоном достаточно мягкосердечный Перисад разговаривал очень редко, но Гаттион, довольно хорошо разбиравшийся в противоречивой натуре повелителя Боспора, знал: в душе царя бушует ярость. Неужто Перисаду стало известно о заговоре? Лихорадочно соображая, что ответить царю, спирарх пытался вычислить неизвестного доносчика и предателя. По здравому рассуждению им мог быть только наместник Хрисалиск, скользкий, как уж, и опасный, словно змея.

— Превеликий царь... я не понимаю, о чём идёт речь... — пытаясь выиграть время, пробормотал спирарх, чувствуя, как по спине побежали струйки холодного пота.

— Удивительная непонятливость для начальника царского следствия, — презрительно покривился Перисад.

Царю вдруг пришло в голову, что он совершенно не знает этого человека, занявшего по его воле одно из главенствующих мест у трона. Несмотря на смиренный вид, от Гаттиона веяло неведомой опасностью, будто отверзлись врата Аида, и пока ещё невидимое подземное чудище вползло в царский дворец и оскалило ядовитые клыки.

Перисад вздрогнул и тряхнул головой, прогоняя мимолётное наваждение — перед ним стоял всего лишь худощавый невзрачный спирарх, наверняка хитрый и вероломный тип, но не более того; царь знал, что среди придворной знати трудно сыскать человека благочестивого, верного и порядочного: увы, как ни странно, но самое тёмное место — под светильником...

— Кто приказал бросить в подземный эргастул лохага гиппотоксотов? — прямо спросил Перисад — ему надоело ходить вокруг да около.

Гаттион едва не заплакал от радости — всего-то! Он облегчённо вздохнул и распрямил плечи. Теперь перед царём стоял совершенно другой человек — не кающийся, дрожащий от страха грешник, а уверенный в себе воин, правая рука повелителя Боспора.

— Прости, о мудрый и всевидящий, — коротко поклонился Гаттион. — Виноват. Я обязан был раньше сообщить тебе об этом. К сожалению, военные действия против скифов заставили меня покинуть город в большой спешке и вернулся я всего два дня назад. Перепоручить же сие дело помощнику я не решился.

— Почему? — заинтересовался царь.

— Лохаг гиппотоксотов, как мне удалось выяснить... — Гаттион сделал многозначительную паузу и закончил фразу, по-военному чеканя слова: — Скифский лазутчик, сын царя Скилура!

— Что?! — удивлению Перисада не было границ. — Спирарх, в своём ли ты уме?!

— Готов ответить своей головой, — сухо сказал Гаттион, в душе ликуя — теперь его черёд перейти в нападение. — Повелитель мой и господин, — он обиженно склонился перед царём, — мне больно видеть твоё необоснованное недоверие к самому преданному и верному слуге.

— Невероятно... — царь потёр ладонями виски и сел на скамью. — Он признался?

— Н-нет... — запинаясь, ответил Гаттион, уже праздновавший в мыслях победу. — Но достоверность сведений не вызывает никаких сомнений.

— Кто? — резко спросил Перисад.

— Её царское высочество, Камасария Филотекна, — несколько выспренно молвил спирарх; он понял, что Перисад хочет знать имя человека, отдавшего приказ бросить гиппотоксота в эргастул.

— О, боги... — едва слышно простонал царь и отвернулся к окну, чтобы Гаттион не заметил выражения безысходности, внезапно появившееся на лице Перисада. — Похоже, на Боспоре государственными делами занимаются все, кому не лень, а на царя смотрят как на мебель, — прошептал он с горькой улыбкой. Но мы ещё посмотрим, так ли это, — добавил повелитель Боспора уже громче. — Эй, стража! — кликнул он телохранителей.

Каменноликие фракийцы стали по бокам Гаттиона, ожидая приказаний царя.

— Спирарх! — возвысил голос Перисад. — Ты сейчас пойдёшь в эргастул и приведёшь этого юношу во дворец. Живым и невредимым! — в его голосе прозвучала неприкрытая угроза. — Мои сателлиты помогут выполнить приказ. Иди!

Начальник следствия покорно повернулся и вышел. Мысленно он молил всех богов олимпийских, чтобы Савмак оказался жив-здоров; Гаттион понял — случись наоборот, место гиппотоксота займёт он.

Вспомнив ужасное подземелье, мрачное и зловонное, спирарх едва не упал, споткнувшись заплетающимися ногами о крохотный камешек. Железные руки телохранителей, подхватившие его подмышки, помогли преодолеть несколько невысоких ступенек, и Гаттион увидел ворота акрополя. До эргастула оставалось не более сотни локтей...

«Судьба... О, превеликие боги, даже вам не дано знать будущее, — размышлял взволнованный Перисад, меряя крупными шагами комнату царских приёмов. — Если гиппотоксот и впрямь сын скифского царя, то у меня есть возможность распорядиться этим неожиданным даром судьбы с наибольшей пользой для Боспора...»

«Будь проклят тот день, когда я ввязался в это дело!» — спирарх Гаттион с ненавистью посмотрел на пергамент, испещрённый чёрными каракулями — почерк у царского писаря оставлял желать лучшего. Впрочем, послание не относилось к важным документам, которые составлялись искусными каллиграфами, а чернилами служил пурпурный сок корней марены. Это был указ Перисада о назначении спирарха начальником пограничной стражи.

Сам по себе пост был высок и весьма почётен, но только не для начальника следствия. По сути, Гаттион попал в опалу. Как и следовало в таких случаях, горечь царской немилости подсластили перечнем его великих заслуг перед Боспором, но от этого словоблудия легче не стало. Завтра спирарх должен отбыть в ознакомительную поездку по хоре Боспорского царства, чтобы проверить готовность многочисленных поместий, похожих на маленькие крепости, к длительной осаде в случае новой войны с номадами.

Гаттион с отвращением отшвырнул указ и стал проверять воинскую амуницию, чтобы хоть как-то скоротать время. На дворе стояла глубокая ночь, но благодатный Гипнос, похоже, сегодня забыл дорогу в дом спирарха. Мысли Гаттиона были унылы и беспорядочны, и только когда перед его внутренним взором всплывало лицо Савмака, они начинали напоминать осиный рой, ищущий выход из западни.

Варвар и впрямь оказался скифским царевичем. Перисад приблизил его к трону, и теперь бывший лохаг гиппотоксотов бывает почти на всех царских приёмах и пирах. Камасария Филотекна однажды воспротивилась этому кощунству (с её точки зрения), но с некоторых пор внука будто подменили: даже не дослушав царицу, он дерзко расхохотался и посоветовал бабке проветрить и вытрясти ковры, ибо в них уже завелась моль. Ошарашенная таким ответом вдовствующая царица закрылась в своих покоях и не принимала даже евнуха Амфитиона, и он днём неприкаянно слонялся по тёмным закуткам дворца, а по вечерам, в полном одиночестве, напивался допьяна.

И всё же особенно неприятной неожиданностью для Гаттиона и дворцовой знати оказалось появление в акрополе знаменитой Ксено. Аристократка по происхождению, богатая, как Крез, и умная, как Афина, красавица-гетера за словом в кошель не лезла. Царь от неё был без ума, и дерзкая прелестница вертела придворными, как хотела. Спирарх подозревал, что и его опала не обошлась без подсказки проклятой блудницы...

Ранним утром следующего дня новый начальник пограничной стражи во главе небольшого отряда наёмников-фракийцев выехал из казарм и направился в сторону степи. Мрачное небо сеяло на землю косой дождь, а сильный низовой ветер хлестал по лицам воинов взвихренными дождевыми каплями. Хмурый и задумчивый Гаттион в полном воинском облачении с накинутым на плечи фракийским плащом с капюшоном сидел на вороном жеребце нахохлившись, как сыч; он так и не поднял глаз от дороги, пока Пантикапей не скрылся за горизонтом. Потому спирарх и не заметил, как из бурлящей морской дали появились паруса купеческого каравана и, вспенивая сине-чёрную волну, устремились к гавани столицы Боспора.

На пантикапейской пристани волнение: прибыли купцы из Нимфея! Забившиеся в тёплые норы безработные до весны грузчики, покинув свои пристанища, оживлённо галдели, напирая на агоранома, ведающего складами в гавани, — до хрипа договаривались об оплате за разгрузку. Хотя нежданное появление каравана они и считали даром небес, но, тем не менее, своего упускать не хотели — зима ещё впереди, а их кошельки и в лучшие времена не отличались особой упитанностью.

Сбившиеся в тесные кружки пантикапейские купцы, сами прожжённые ловкачи и пройдохи, терялись в догадках: что на уме у нимфейцев, рискнувших выйти в море поздней осенью? Тем более что во главе их каравана был достаточно известный всем хитрец Евтих, своего рода припонтийский Улисс*. Некоторые из купцов уже мысленно подсчитывали убытки — теперь конечно же цены на их товары упадут, а значит, выход только один: купить оптом всё, что привезли нимфейцы, не торгуясь и не скупясь.

В этой толчее и суматохе вряд ли кто из пантикапейцев обратил внимание на двух пассажиров, одетых в небогатые, но добротные одежды; они торопливо спустились по сходням на причал и растворились в толпе. Только один из сикофантов, пожилой неудачник с унылым постным лицом, какое-то время сопровождал их, пытаясь определить по внешнему виду, кто бы это мог быть. Несмотря на достаточно бесформенные плащи, маскирующие фигуры приезжих, старый сикофант сразу определил, что эти двое по меньшей мере опытные воины — лёгкую, пружинистую походку и хищную настороженность бывалых бойцов, готовую в любой миг взорваться молниеносным разящим выпадом меча, скрыть было трудно. А когда они зашли в самую убогую харчевню с косо прибитой вывеской, настолько загаженной голубиным помётом, что её название «Хромой пёс» читалось с большим трудом, сикофант уныло вздохнул и повернул стопы обратно — судя по всему, это были обычные наёмники, коих немало скиталось по этим окраинам Ойкумены в поисках хорошо оплачиваемой службы.

В харчевне царил полумрак. Путешественников встретила настороженная тишина, изредка прерываемая мягкими шлепками дождевых капель, просачивающихся через прохудившуюся крышу. В дальнем конце харчевни, на широкой деревянной скамье, подложив кулаки под голову, спал какой-то горемыка, а рядом с ним растянулся на полу здоровенный волкодав, приветствовавший вошедших низким утробным урчанием.

Переглянувшись, приезжие сбросили плащи и уселись за ближайший стол. На головах у них были широкополые петасы*, изрядно потерявшие форму от дождя, но путешественники снимать их не стали. В харчевне был только один светильник, и лица приезжих остались в тени.

Хозяин харчевни, казалось, появился из ниоткуда: только что рядом со столом сверкали падающие капли, а теперь на их месте стоял, угодливо изогнувшись, бородатый здоровяк с искалеченной левой рукой без двух пальцев.

— Чего желают досточтимые господа? — спросил он хриплым простуженным голосом.

— Вина и еды, — коротко ответил один из путешественников; ширине его плеч мог позавидовать сам Геракл.

— Надеюсь, господа... э-э, — замялся хозяин харчевни, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Надеюсь, у господ имеются...? — он смутился и умолк, опустив глаза на давно не метёный пол.

Товарищ широкоплечего коротко засмеялся и небрежно швырнул на стол серебряную драхму, тут же исчезнувшую в правице бородача с такой быстротой, будто её слизала нечистая сила.

Хозяин харчевни (в нём читатель конечно же узнал Мастариона), облегчённо вздохнул и поспешил выполнить заказ. Вскоре на столе появилась баранина несколько подозрительного вида, вчерашние лепёшки и ойнохоя с вином. Без лишних слов приезжие жадно набросились на еду, и Мастарион, у кого были некоторые сомнения на счёт её качества, удовлетворённо ухмыльнулся — похоже, его клиентов это обстоятельство не очень волновало.

Какое-то время в харчевне был слышен лишь хруст мелких костей и звуки льющейся жидкости. Дождь почти прекратился, и теперь только редкие капли дождя время от времени нарушали благостную тишину трапезы.

Волкодав, до сих пор спокойно наблюдавший за приезжими, неожиданно встал и требовательно потянул плащ, служивший спящему одеялом. Тот что-то недовольно буркнул и повернулся на другой бок. Тогда пёс от негодования тихо зарычал и цапнул его огромными клыками за предплечье.

— Фат, чтоб тебя! — возмутился человек и сел, протирая сонные глаза. — Если ты голоден, то это не значит, что завтрак нужно начинать со своего хозяина. Поди прочь, ненасытная утроба.

Рапсод Эрот (а это был он) потянулся и принюхался.

— Мастарион! — позвал приятеля рапсод. — По-моему, я чую запах жаркого. Не кажется ли тебе, что наш вчерашний ужин был несколько скуден? И мы бы с Фатом не прочь... — он выразительно похлопал себя по животу.

Но, похоже, Мастариону так не казалось. Сделав вид, что он ничего не слышит и не видит, хозяин харчевни шмыгнул в поварню и затаился там, как мышь в подполе.

Дела в «Хромом псе» шли всё хуже и хуже. Мастариону пришлось уволить даже повара, и теперь еду стряпал раб-скиф, невзрачный старикашка, купленный по случаю за бесценок. Скиф был бестолков, ленив и передвигался, как сонная муха. Приготовленную им стряпню не могли переварить даже лужёные желудки нищего городского демоса, и постепенно многие завсегдатаи «Хромого пса» переметнулись в другие харчевни, где кормили так же скверно, но цены были поумеренней, нежели у жадноватого Мастариона. Потому сюда захаживали или приезжие, или те, кому после приличной дозы местного пойла, которое трудно было назвать вином, «Хромой пёс» казался родным домом, где можно делать всё, что душе угодно.

— Ба, да у нас гости! — наконец Эрот обратил внимание на молчаливых клиентов. — Собачка, — тихо обратился он к нетерпеливо переступающему с лапы на лапу псу, — похоже, у нас сегодня может быть праздник. Если, конечно, мы постараемся... — с этими словами рапсод достал из-под скамьи кифару и решительно направился к столу приезжих.

— Хайре, досточтимые господа! — вежливо поклонился рапсод, острым взглядом окидывая внушительные фигуры нечаянных клиентов Мастариона. — Надеюсь, пища телесная ни в коей мере не входит в противоречие с пищей духовной. Поэтому — а у нас так принято — с вашего позволения я хочу усладить ваш слух божественными мелодиями непревзойдённого Орфея, перед коим я преклоняюсь и кому пытаюсь подражать по мере своего таланта.

И, нимало не смущаясь молчанию путешественников, Эрот присел на соседнюю скамью и ударил по струнам. Наблюдательный, как и все его собратья по ремеслу, он сразу понял, что перед ним люди достаточно состоятельные и, возможно, знатные: под кафтаном широкоплечего рапсод заметил персидскую кольчугу, очень дорогую и редкую на Боспоре, а ножны акинака, который его товарищ положил на колени, были украшены изумительными по красоте чеканными золотыми бляшками. Судя по всему эти двое приехали издалека, местных обычаев не знали, а поэтому просто грех было не воспользоваться таким благоприятным обстоятельством.

Эрот играл вдохновенно, чему, несомненно, способствовал пустой желудок и жалобный взгляд волкодава, не отрываясь смотревшего на груду костей перед приезжими. Они уже почти закончили трапезу и теперь допивали остатки вина, к слову, достаточно неплохого — драхма заставила прижимистого Мастариона наступить на горло своей жадности. Струны кифары то журчали звонкими весенними ручьями, то гремели победным громом, а временами, казалось, забирались в небесную высь и оттуда роняли на осеннюю степь прощальный журавлиный клич.

Наконец широкоплечий, видимо старший по положению, улыбаясь, поднялся, накинул на плечи плащ и выразительно прищёлкнул пальцами. Второй кивнул, с видимым сожалением достал из кошелька драхму и положил её на скамью, где сидел рапсод. С осуждением посмотрев на товарища, широкоплечий нахмурился, гневным движением отобрал у него кошелёк, на ощупь нашёл монету и положил рядом с драхмой.

— Спасибо, — коротко кивнул он и направился к выходу.

— Гелиайне, — недовольно буркнул его товарищ и последовал за ним, на ходу пряча акинак в складках плаща.

— Эй, Мастарион! — возопил, не веря своим глазам, Эрот: на скамье желтел кругляшек золотого ауреуса. — Вина, старый скупердяй! Да поторопись — мы разбогатели.

Оставим наших друзей по несчастью радоваться невероятной и совершенно нежданной удаче и посмотрим, куда направили стопы чужестранцы. Теперь они шагали бодрей и уверенней, чем прежде, с интересом осматривая по пути достопримечательности Пантикапея. Видно было, что приезжие не торопились, но по-прежнему старались не привлекать особого внимания к своим персонам. Они, похоже, направлялись в сторону акрополя, над которым всё ещё висела тяжёлая дождевая туча.

Несмотря на достаточно раннее время, городские харчевни не пустовали. Конечно, в них сейчас трудно было сыскать людей состоятельных, предпочитавших утром подольше понежиться в постелях, чему способствовала, ко всему прочему, и ненастная погода. Там был больше люд простой, непритязательный, те, кому убогое злачное место казалось дворцом по сравнению с их грязными закопчёнными лачугами. Длинные осенние ночи и невольное безделье дурно влияли на полунищий сброд, и он топил свою хандру в вине и сладковатом ячменном пиве, потому в харчевнях нередко случались драки, временами превращавшиеся в кровавые побоища. Городская стража на всё это смотрела сквозь пальцы — кому охота за здорово живёшь получить в пьяной свалке коварный удар ножом. К тому же привлечь к ответственности разбойников обычно не удавалось: записаться в свидетели охотников находилось мало.

На такую потасовку как раз и наткнулись наши чужестранцы: прямо посреди мостовой напротив харчевни, мало чем отличающейся от заведения Мастариона, схлестнулись десятка два оборванцев, дравшихся чем попало и ругавшихся почти на всех языках и наречиях скифской Ойкумены. В центре этой кучи малы стоял пегобородый великан и с невозмутимым спокойствием раздавал налево и направо богатырские затрещины, от которых трещали кости и ломались челюсти.

Это был Фат, предводитель степных разбойников. В начале осени отряд скифов под командой Палака наконец разыскал тайное убежище кровожадных грабителей и убийц, и только хитрость и невероятная сила пегобородого разбойника спасли его скальп от сомнительной чести красоваться на уздечке боевого коня скифского гиппотоксота. Потеряв почти всех подручных, хитроумный Фат решил пересидеть зиму в тепле и сытости, затерявшись среди разноплеменного населения столицы Боспора, благо здесь у него были приятели, товарищи по разбойному промыслу, предусмотрительно пустившие награбленное добро в оборот и теперь почивающие на лаврах как почтенные граждане Пантикапея.

Чужестранцы некоторое время с интересом наблюдали за схваткой, а затем продолжили свой путь, стараясь держаться поближе к стенам домов, где толпились праздношатающиеся зеваки, любители острых ощущений, хоть как-то скрашивающих их сонное размеренное существование. Но, кажется, сегодня великие мойры не отличались прилежанием и нити судеб сплелись в совершенно немыслимый клубок, в коем нередко запутывались даже боги. Один из забияк, кряжистый меот с разбитым в кровь лицом, вывалился из кучи малы и, видимо, потеряв способность от злости что-либо соображать, набросился на подвернувшихся под руку чужестранцев.

Удар, которым без особых раздумий встретил его широкоплечий путешественник, мог бы свалить даже быка; подброшенный в воздух чудовищной силой, меот рухнул на выщербленные плиты мостовой, завалив ещё несколько драчунов. И тут, словно по мановению волшебного жезла, драка прекратилась. Оборванцы, а с ними и Фат, обратили горящие злобой взгляды на приезжих, пусть не по своей воле, но вмешавшихся в их дикую забаву.

Так бывает в собачьей своре, когда ещё недавно непримиримые враги, рвущие друг дружку в клочья, мгновенно объединяются против волков, нечаянно забредших на их шабаш.

— Эге, да у нас тут господа появились... — угрюмо проворчал Фат, злобно ухмыляясь и оценивающе осматривая внушительные фигуры чужестранцев. — По-моему, сюда их никто не приглашал... — то ли спросил, то ли подтвердил он общее мнение.

— Чистенькие... — выплюнув раскрошенный зуб, с ненавистью прошамкал длинновязый вольноотпущенник-скиф с лицом, исполосованным шрамами.

— Клянусь Сераписом, я вырву у них печень и скормлю псам! — прорычал смуглый илириец с налитыми кровью глазами и, словно выпущенный из пращи камень, бросился на приезжих.

Оплеуха, которой его наградил широкоплечий, лишила иллирийца на некоторое время не только способности думать, но и самостоятельно передвигаться — подхваченный оборванцами, он бессмысленно икал и норовил прилечь на мокрую мостовую. Впрочем, те и не собирались с ним возиться: уронив его под ноги, они с воем набросились на чужестранцев.

Дальнейшее напоминало недавнюю свалку, лишь с небольшой разницей — на этот раз оборванцам противостояли настоящие атлеты, мастера кулачного боя. Они работали руками с такой удивительной слаженностью, что временами чудилось, будто они части какой-то невиданной, диковинной машины, беспощадной и бездушной. Стороннему наблюдателю даже могло показаться, что эта драка доставляет им немалое удовольствие.

А такой любитель был: несколько поодаль от зевак стоял в задумчивости широкоплечий симпатичный юноша с тонкой талией, туго схваченной широким кожаным поясом с подвешенным акинаком. Его одежду — замшевый кафтан, короткий воинский плащ и шаровары — нельзя было назвать богатой или изысканной, но массивная золотая цепь на шее указывала на принадлежность юноши по меньшей мере к купеческому сословию, хотя наличие оружия и та особенная собранность, присущая воинам или искателям приключений, позволяли предположить, что он мог быть и одним из наёмников, коих немало расплодилось с лёгкой руки Перисада в столице Боспора, да и в других апойкиах эллинов.

Конечно, читатель без особого труда узнал в юноше Савмака. Бывший лохаг гиппотоксотов, волею царя приближённый ко двору, шёл в это ненастное утро на встречу со своими друзьями — Таруласом, Пилумном и Руфусом. Обычно они собирались у старого морского волка, сторожа «Алкиона», но сегодня как раз был выходной день у его сожительницы, служанки царицы Камасарии Филотекны, а старая карга терпеть не могла прощелыгу Пилумна, никогда не упускавшего случая позубоскалить и подшутить над почтенной матроной. Потому друзья решили скоротать время в одной из харчевен, куда и направлялся Савмак, сопровождаемый сикофантами, — затаивший злобу на юного скифа, Гаттион не поверил слову царевича, данному им Перисаду; в случае даже намёка на побег из Пантикапея (а царевич поклялся без разрешения царя за пределы столицы Боспора не выходить), сикофантам было приказано убить юношу без раздумий и малейшего промедления.

Тем временем события перед харчевней перешли в несколько иное русло: самоуверенный (правда, не без оснований) Фаг, наконец добравшийся через груду поверженных забияк к широкоплечему атлету, был тут же брошен на землю одним из приёмов греческой борьбы, которым будущие гоплиты, эфебы, учились с детства. Оклемавшись после жестокого удара о каменные плиты, озверевший главарь разбойников выхватил из-под плаща длинный нож, больше похожий на акинак, и, собрав вокруг себя присных, тоже вооружённых клинками самых разнообразных форм и размеров, бросился на чужестранцев с явным намерением убить храбрецов.

Не сговариваясь, приезжие сбросили плащи, намотали их на левые руки и обнажили мечи, до сих пор спрятанные под одеждами. Похоже, хладнокровие оставило атлетов, не чаявших обыкновенную драку превратить в кровавую бойню. Широкоплечий, отразив несколько коварных ударов, впервые подал голос, больше похожий на рёв разъярённого тигра — боевой клич понтийских гоплитов, отразившись от стен зданий, обрушился на головы потерявших человеческий облик оборванцев вместе с разящей сталью дорогих персидских клинков. Пали первые убитые и раненые, серые плиты мостовой обагрила кровь, но защищающимся атлетам стало совсем туго — им противостояли закалённые в подобных побоищах отбросы общества, мало ценившие не только чужие, но и собственные жизни; к тому же их количественный перевес почти не оставлял шансов чужестранцам на благополучный исход схватки.

Савмак, наблюдавший за дракой, преградившей ему путь, со спокойствием странствующего философа, вдруг почувствовал, как бешено заколотилось сердце и горячая кровь волной хлынула в голову — он узнал Фата! Человек, по чьей милости он стал рабом, скитальцем без роду и племени, часто посещал юношу в кошмарных снах. Будучи ещё гребцом пиратского миопарона, он поклялся когда-нибудь встретиться с главарём разбойников и отомстить за поруганную честь и достоинство свободнорождённого, вольного сына степи. И наконец его чаяния сбылись — Фат был рядом, в десяти шагах. Нимало не раздумывая, Савмак выхватил акинак и словно смертоносный вихрь налетел на орущих оборванцев, пробиваясь к главарю разбойников.

Подбодрённые неожиданной подмогой, атлеты удвоили усилия, и не один из этого сброда пал под могучими ударами калёных клинков. Но всё же оборванцев было чересчур много, а пролитая кровь только подхлестнула их, помутив разум и высвободив из мелких душонок все самые низменные чувства...

— Нет, я просто в отчаянии! Нашего малыша нельзя оставлять одного ни на миг, — сокрушённо проговорил здоровенный детина, привычным движением обнажая широкий римский меч. — Он обладает удивительной способностью попадать в самые немыслимые переделки.

— Лучше давай поторопимся, Пилумн, — грохочущим басом ответил ему богатырь в небрежно накинутом на плечи дорогом, но изрядно замызганном плаще. — Иначе нашему птенчику могут остричь уши.

— Ба-а, как бы не так, — с иронией сказал Пилумн; но ходу, тем не менее, наддал. — Ты забываешь, Руфус, что он — ученик самого Таруласа, лучшего рубаки нашей когорты. Конечно, не считая меня... — невинно добавил он уже тише, чтобы его не услышал бывший центурион, шагающий чуть сзади.

Появление трёх наших приятелей, одетых в форму аспургиан, мгновенно изменило ход кровавой схватки. Завидев царских гоплитов, оборванцы бросились врассыпную, сразу растеряв мужество и злобный пыл — подземный эргастул, куда они могли попасть за нарушение общественного порядка, был им страшнее разящих клинков и даже смерти. Хохочущий Пилумн награждал убегающих богатырскими пинками, а Руфус со всего размаху молотил их огромным мечом плашмя, после чего неудачник, подвернувшийся ему под руку, если только не валился наземь, уносил ноги с такой скоростью, будто за ним гнались все чудища Аида. Тарулас, небрежно отбив несколько неуверенных выпадов, прорвался в самый центр побоища и стал плечом к плечу с Савмаком, едва не плакавшим от злости, — завидев царских гоплитов, Фат могучим прыжком перескочил через забор одного из домов и был таков. Вскоре улица перед харчевней опустела; поторопились уйти от греха подальше и зеваки — им вовсе не улыбалась перспектива участия в царском следствии.

— Прими мою сердечную благодарность, — широкоплечий чужестранец с чувством склонил голову перед Савмаком. — Без тебя нам пришлось бы худо. Возьми, — с этими словами он снял с шеи золотую цепь с медальоном, на котором был изображён Дионис. — В знак признательности и дружбы. Надеюсь, когда-нибудь я отплачу тебе тем же... — он положил талисман на ладонь юного скифа, вежливо поклонился друзьям Савмака, и, поправив петас, по-прежнему закрывавший лицо, быстро зашагал по пустынной улице в сторону царской горы; за ним, вытерев окровавленный акинак об одежду одного из поверженных оборванцев, бросился вдогонку и его товарищ.

— Где я его видел? Где и когда? — пробормотал, глядя вслед широкоплечему, Тарулас — от него не укрылось, что чужестранец, завидев бывшего центуриона, вздрогнул и поторопился отвернуться.

— Знатные бойцы... — с восхищением поцокал языком неунывающий Пилумн, с удовлетворённым видом рассматривая окровавленную мостовую и убитых и раненых оборванцев. — С такими я бы не прочь осушить кратер повместительней, а ещё лучше — подружиться. Эй, ты, чучело! — позвал он хозяина харчевни, вольноотпущенника-меота, робко выглядывавшего из двери своего заведения. — Поди сюда. На, — всучил ему несколько мелких монет. — Убери тут всё, да получше. Кликнешь лекаря, кому он ещё нужен, а остальных... сам знаешь...

Пантикапей встречал послов царя царей припонтийской Скифии престарелого Скилура. Стояли ясные тёплые дни ранней весны, и проснувшаяся от недолгого зимнего сна степь уже успела сменить лохматую прохудившуюся шубейку серо-ржавого цвета на рытый зелёный бархат праздничной хламиды. Высокое прозрачное небо над столицей Боспора сверкало, словно драгоценный сапфир, а утреннее солнце, улыбчивое и мягкое, как женские ладони, стелило по морской лазури тканую ясным золотом дорожку. Отмытый дождями город с его белокаменными дворцами и храмами издали казался диковинным огромным цветком, выросшим среди прибрежных скал.

Посольский караван был, на удивление видавших виды пантикапейцев, многолюдный, богатый и пышный. Если до сих пор номады присылали для переговоров в лучшем случае какого-нибудь захудалого номарха с десятком воинов охраны, угрюмых звероподобных дикарей в замызганной одежде, и раба-переводчика, то теперь во главе посольства стоял Палак, соправитель Скилура, а сверкающую начищенными панцирями свиту возглавлял один из самых известных военачальников Зальмоксис, тоже сын царя скифов. Воины в свите были из знатных семей, все как на подбор рослые, надменные, закалённые в битвах. С высоты дорогих тонконогих аргамаков они снисходительно посматривали на толпящихся вдоль дороги обывателей, с нескрываемым ужасом пялившихся на страшные трофеи скифских воинов — многочисленные скальпы поверженных противников, украшавшие уздечки коней. Добытое в набегах воинское снаряжение эллинских гоплитов было богато разукрашено накладным золотом, а конская сбруя потрясла воображение городского демоса обилием драгоценных камней, вмонтированных в кожаные ремешки. На плечи Палака был наброшен алый палудамент, а Зальмоксис щеголял в атласных шароварах, украшенных золотым шитьём.

Кавалькада всадников железной змеёй проползла по улицам Пантикапея и исчезла за воротами постоялого двора, где номадов ждала трапеза и короткий отдых — приём у царя Боспора был назначен пополудни. Любопытствующие граждане Пантикапея, вольноотпущенники и рабы постепенно разбрелись по своим делам, горячо обсуждая увиденное и теряясь в догадках, а у ворот посольского пристанища появилась охрана — с полсотни отборных воинов царской спиры.

Перисад с трудом сдерживал волнение: от того, как пойдут переговоры, зависело будущее Боспорского царства. Огромный форос, выплачиваемый варварам, истощил казну, постоянные стычки на рубежах хоры Боспора, временами переходящие в настоящие сражения, уносили жизни многих колонистов, а из-за этого приток чистокровных эллинов из метрополии иссякал на глазах. Да и то не становилось панацеей — вновь прибывшие были в основном людьми беглыми, ворами, убийцами и пройдохами, а почтенных, добропорядочных граждан можно было пересчитать по пальцам. Пантикапей оказался переполненным миксэллинами, меотами, оседлыми скифами, колхами и другими многоязычными варварами, мало заинтересованными в процветании государства; они становились источниками смут, пьянства, разврата и диких побоищ, из-за чего состоятельные горожане по вечерам боялись нос высунуть на улицу.

Зал царских приёмов украсили свежей зеленью, и пряные запахи степного разнотравья приятно щекотали ноздри вольных сынов скифской равнины. Палак блистал дорогой одеждой, сшитой из персидских тканей, и золотыми украшениями такой цены, что на них можно было купить половину Пантикапея. Его кафтан был подпоясан широким боевым поясом из халибского железа, начищенным до нестерпимого блеска и украшенным чеканкой, изображающей подвиги Геракла. В руках скифский царевич держал древний бронзовый клевец с навершием в виде орлиной головы, тотема рода Скилура — знак неограниченной власти над подданными, а в данном случае означающий посольские полномочия первостепенной значимости.

Будь здесь Эрот или купец Аполлоний, они, пожалуй, с трудом узнали бы в зрелом широкоплечем муже румяного юношу, вызволившего их от разбойников Фата. Быстрые серые глаза Палака потяжелели, и временами сверкающая в них синь уже казалась не отражением полуденного чистого неба, а блеском разящего клинка, покидающего ножны. Высокий лоб перечеркнула поперечная складка, а во всё ещё густых и длинных тёмно-русых волосах кое-где заплутались паутинки ранней седины. Фигура соправителя царя скифов дышала спокойной, уверенной силой и мужественностью, отличающей человека зрелого, бывалого и обладающего высоким положением, позволяющим повелевать и властвовать.

Стоящий чуть сзади Зальмоксис изменился мало. Он был так же угрюм, нелюдим, сдержан и насторожен, как хищник, вышедший на ночную охоту. Только в его чёрной бороде появились кое-где седые клочки, будто комья подтаявшего снега на шкуре медведя-шатуна. Глубоко посаженные карие глаза Зальмоксиса пытливо ощупывали боспорскую знать, толпящуюся вдоль стен андрона, словно выискивая неведомого коварного врага, готового нанести удар в спину. Его взгляд был холоден, недоверчив и злобен. И только когда он останавливался на лице Савмака, стоящего неподалёку от трона, лицо самого удачливого и опытного военачальника царя Скилура смягчалось, теряя окаменелость черт, и в глазах мелькало выражение, отдалённо напоминающее сочувствие и даже приязнь.

Савмак стоял, как высеченный из скалы идол. Одет он был с подобающей случаю пышностью и даже изысканностью, но украшений на нём было мало, и только золотая гривна на шее указывала на его высокое положение при дворе. Юноша старательно избегал любопытных взглядов, особенно со стороны скифских военачальников и старейшин, тихо шушукавшихся между собой — нет ли подмены? Однако даже неискушённый наблюдатель, стоило ему сравнить облики двух братьев по отцу, Палака и Савмака, мог бы поразиться их сходству. Та же стать, такие же волосы, серые глаза, скуластые смуглые лица, тонко очерченные носы и даже выражение лиц — немного напряжённое, надменное и строгое. Только Савмак, пожалуй, был чуть повыше и покряжистей брата; да ещё отличались руки: у Палака — узкая сухая ладонь с длинными пальцами, а у сына Сарии — короткопалая, широкая длань, разбитая рукоятью весла пиратского миопарона, узловатая и мозолистая.

— Великий царь скифов Скилур приветствует повелителя Боспора, — Палак отвесил учтивый поклон и продолжил: — Прими наш скромный дар в знак давней дружбы, — он ещё раз поклонился, и старейшины положили у подножья трона свёрток с дорогим оружием: фракийской махайрой, пучком дротиков с длинными подтоками, панцирем сирийской работы и чеканными эллинскими поножами; небольшой овальный щит, похоже, римский, с изображением Юпитера, один из знатных скифских воинов по обычаю вручил спирарху Гаттиону, как военачальнику самого высокого ранга из всех присутствовавших на приёме.

По тесно сгрудившимся знатным гражданам Боспора словно пробежала волна; кто-то в последних рядах даже тихо рассмеялся (впрочем, может, царю это и послышалось). Но Перисад понял, что таилось за этими злобными шепотками: он никогда не отличался воинственностью и последний раз на поле брани был в незапамятные времена, ещё неоперившимся птенцом. Понял и взъярился: никто из этих захребетников не смеет сказать ему, что он тогда праздновал труса! Но что было, то прошло, а ныне... ныне льющаяся кровь вызывала у него неприятие и отвращение.

Сгрудившиеся позади трона царские советники и вельможи тоже не остались равнодушными при виде скифских даров. Но их волнение несколько отличалось от злорадства других присутствующих — они пытались разгадать тайный смысл подношения. Что означали эти атрибуты бога войны Ареса* — примирение или новые битвы? Советникам была хорошо известна склонность варваров к иносказаниям и таким вот дарам-загадкам.

— Я... благодарю царя царей скифов Скилура... за эти подарки... — Перисад говорил, запинаясь, всё ещё во власти гнева. — Желаю ему здравствовать многие лета. Пусть не оскудеют ваши поля, а кобылицы дают каждый год здоровый и быстроногий приплод.

Палак с натянутой улыбкой, больше похожей на оскал зверя, склонил голову согласно ритуалу подобных приёмов и пропустил вперёд Зальмоксиса, вручившего царю Боспора пергаментный свиток с личной печатью Скилура. Соправителя в этой ситуации больше всего злило и угнетало то, что он не ведал, о чём говорилось в тайном послании отца. Палак знал, что речь на переговорах пойдёт о судьбе его пропавшего без вести брата Савмака, невесть каким образом очутившегося в Пантикапее, да ещё в царском дворце. И решение должны принять старейшины. Это не значило, что Скилур перестал доверять сыну-соправителю. Просто древние законоуложения в мирное время ограничивали власть царя, и только на поле брани повелитель скифов был для воинов и богом, и владыкой.

На этом приём закончился. Теперь переговоры будут вести лишь избранные и за закрытыми дверями. Многие из присутствующих понимали, что решение давно принято Перисадом и осталось только добиться согласия скифов, но даже если оно могло быть высказано сегодня, всё равно столь представительное посольство по неписанным законам древней дипломатии должно гостить по меньшей мере дней десять. Впрочем, истинную причину переговоров знали всего несколько самых доверенных советников царя Боспора. Остальные считали, что номады опять будут требовать увеличение размера фороса и выплаты долгов и что их горе-царь, вместо того чтобы дать хорошего пинка обнаглевшим варварам, будет изображать из себя рыночного менялу, торгуясь за каждый обол.

В степи Таврики пришла осень. Уже убрали хлеба, и над полями встали дымные столбы — земледельцы сжигали сорную траву и остатки соломы. В это мирное лето урожай выдался знатный, и многочисленные караваны с зерном потянулись к гаваням Боспора, где их уже ждали грузовые суда из Эллады и других заморских стран. Пернатая дичь торопилась нагулять жирок перед зимними холодами, и у путников загорались от вожделения глаза, когда дорогу им пересекали неторопливые и важные дрофы или стайки стрепетов. А серых куропаток и перепелов было столько, что отяжелевшие от сытной жизни степные пернатые разбойники — орёл, пустельга и лунь — даже не давали себе труда подняться повыше, чтобы выискать среди разнотравья желанную и пугливую добычу; они летали едва не над самой землёй, придирчиво выбирая дичь пожирнее и помоложе, и плюхались на землю как-то нехотя, без обычного кровожадного азарта, больше повинуясь хищническому инстинкту, нежели насущной потребности насытиться.

Ранним утром в одной из отдалённых усадеб хоры Боспора царило суматошное оживление, обычно предшествующее большой облавной охоте. Усадьба была построена на невысоком холме и напоминала крепость. Её окружали высокие (не менее девяти локтей) стены, сложенные из дикого камня толщиной в шесть-семь локтей. В плане усадьба представляла собой почти правильный четырёхугольник; каждая сторона оборонительных стен была длиной до сотни локтей. Через узкие двойные ворота, сколоченные из толстенных дубовых плах и окованные железом, в обычные дни закрытые на мощные засовы, а нынче распахнутые настежь, виднелись хозяйские постройки и двухэтажный дом владельца поместья, одного из приближённых Перисада, старого приятеля и дальнего родственника. У подножья холма выписывала причудливые петли неглубокая, но чистая речушка; по её берегам щетинилось жнивье, кое-где в чёрных заплатах сожжённой стерни.

Двор усадьбы-крепости полнился охотниками рангом поплоше, челядью и рабами владельца. Из конюшен выводили скакунов, возле летней печи хлопотали рабыни, наполняя саквы разнообразной снедью, чтобы охотники могли пообедать, не возвращаясь обратно, из подвала выносили бурдюки с вином и нагружали ими низкорослых широкогрудых полукровок (на них должны были ехать слуги и загонщики), в небольшой кузнице дымился горн, где заросший почти до глаз чёрной бородищей раб-кузнец калил в бараньем жиру наконечники облегчённых охотничьих дротиков, а детвора, для которой вся эта суета была праздником, шныряла под ногами взрослых, на ходу догладывая кости, выпрошенные у кухарок, и дразнила освирепевших от непривычного шума и голода охотничьих псов, привязанных в дальнем конце двора возле корыта с водой.

Наконец появился и сам царь в окружении приближённых — он завтракал в доме, вместе с владельцем усадьбы. Взревел охотничий рог, заржали от радостного предвкушения свободного бега по равнине застоявшиеся скакуны, взвыли от нетерпения псы, едва не обрывая поводки, и кавалькада всадников выехала за ворота навстречу ясному, умытому росой, рассвету.

Среди охотников скакал и Митридат. Одетый в скромные одежды, он ничем не выделялся среди царской свиты, состоявшей в основном не из пантикапейской знати, недолюбливающей Перисада, а из отпрысков семей богатых миксэллинов, в последнее время всё больше входивших в силу при дворе да и в самом царстве. Рядом с ним, словно привязанный невидимой нитью, ехал на довольно смирном коньке верный Гордий. Охота его мало интересовала — пригнувшись к лошадиной шее, он как ястреб осматривал горизонт и все попадающиеся по пути балки и яруги своими холодными беспощадными глазами. В руках слуга царевича держал тугой боевой лук со стрелой, предназначенной вовсе не для мелкой пернатой дичи. Гордий был недоволен — он так и не смог уговорить господина поддеть под хитон хотя бы кольчугу.

Тем временем Митридат, и в Пантикапее носивший своё второе имя Дионис, с любопытством поглядывал на скачущего неподалёку скифского царевича Савмака, по невероятной прихоти богов ставшего наследником престола Боспорского царства. С юным варваром он встречался не часто из-за схожести характеров — и тот и другой были склонны к затворничеству, — но всегда испытывал какое-то необъяснимое притяжение к не по годам суровому и сдержанному любимцу Перисада. Краем уха Митридат слышал про нелёгкие испытания, выпавшие на долю скифского царевича, и это обстоятельство ещё больше подогревало интерес к варвару, чья судьба была так похожа на его собственную. Савмак ехал на саврасом полукровке, больше похожем на дикаря, нежели на объезженную верховую лошадь, и Митридат невольно позавидовал истинно варварской грации и уверенности, с которой юный скиф управлял этим полузверем.

Настоящая охота началась только тогда, когда кавалькада оставила далеко позади последние сторожевые посты боспорцев и рассыпалась по обширному участку скифской равнины, считающемуся ничейной землёй. Места тут были неезженные и нехоженые, изобилующие непуганой дичью. Собачья свора, спущенная с поводков, сразу же исчезла с глаз, будто её проглотило невидимое чудовище, и только неистовый лай да стайки вспугнутых пернатых указывали на присутствие опытных четвероногих следопытов среди высоченного, уже сухого, разнотравья. Горяча коней, охотники азартно ринулись вслед псам, в воздухе густо замелькали стрелы и даже дротики — в одном из буераков загонщики наткнулись на волчий выводок. Вскоре все рассыпались по степи в основном поодиночке, и лишь небольшое охранение, личные сателлиты Перисада, числом с треть лоха, скакали всё так же кучно и настороженно, не обращая внимания на куропаток и стрепетов, выскакивающих едва не из-под копыт их быстроногих жеребцов, и не упуская ни на миг из виду своего повелителя, подогретого изрядной дозой крепкого вина, а потому беспечного и весёлого, как малое дитя.

Под Митридатом был, как и под многими участниками охотничьей забавы, в особенности миксэллинами, мохноногий низкорослый конь, помесь северных скифских скакунов и сарматских аргамаков, отличающихся неутомимостью в беге и особым чутьём на многочисленные кочки и рытвины, скрытые в высокой траве. Поэтому понтийский царевич, бросив поводья и полностью доверившись жеребцу, мчал по степи куда глаза глядят, на скаку поражая стрелами поднятую дичь, тут же подбираемую Гордием.

Беда случилась, как ей и положено, внезапно — конь оруженосца, вскормленный в неволе и привыкший к укатанному скаковому полю и дорогам, пусть неважным, но всё же зримым, со всего разбега ухнул в коварную ловушку, устроенную самой природой, — подземную старицу, прикрытую сверху сплетёнными корневищами и дёрном. Некогда на этом месте протекал узкий, глубокий ручей, впадающий в одну из степных речушек, полноводных ранней весной и пересыхающих уже к началу лета; теперь на её месте рос чахлый камыш, пырей и кустики полыни. Русло ручья, давно не поенное половодьем, кое-где и вовсе исчезло, подмытое дождями, а местами превратилось в каверны, где находили себе убежище лисы и волки. Гордий, приученный скитаниями по горам Париадра к любым неожиданностям, упал по-кошачьи на четвереньки, совершив головоломный кульбит, но конь... Бедное животное сломало передние ноги и жалобно ржало, умоляюще глядя на хозяина влажными от слёз глазами. Посмотрев на белеющие обломки костей, прорвавших шкуру, слуга царевича, стиснув до скрежета зубы, полоснул животину ножом по горлу, чтобы прекратить её страдания, — в такой глуши помочь коню он не мог. Свершив кровавый акт милосердия, Гордий забрался на лысый пригорок и окинул взглядом степь. До самого горизонта, куда ни кинь взглядом, она была безмолвна и пустынна. И только белобрюхий лунь, разомлевший от сытости и яркого полуденного солнца, парил в вышине, купаясь в воздушных потоках, исторгаемых нагревшейся землёй...

А в это же время неподалёку, примерно в тридцати стадиях к западу, в глубокой балке, заросшей терновником, бузиной, невысокими кустами шиповника и бересклета, расположилась на привал компания степных разбойников. На первый взгляд они казались родными братьями: все бородатые, низкорослые, в безрукавках мехом наружу и кожаных шароварах, заправленных на скифский манер в видавшие виды опорки, не раз чиненные и перевитые для крепости сыромятными ремешками. И только вблизи, присмотревшись, можно было заметить различия: у одного отсутствовало ухо, второй пытался достать грязной культей кость из котла с похлёбкой, лоб третьего обезобразило выжженное клеймо раба — родовая тамга какого-то из сарматских вождей, четвёртый хромал, а у пятого на голове краснела плохо поджившая плешь, память о встрече со скифским гиппотоксотом — видимо, в схватке он был ранен, и воин, посчитавший его мёртвым, снял с головы лишь скальп. Будь здесь купец Аполлоний или рапсод Эрот, они несомненно узнали бы в этих несчастных подручных Фата, захвативших караван пантикапейца.

— ...Мы торчим здесь уже четвёртые сутки, а от Фата ни слуху ни духу, — брюзжал плешивый, вылизывая миску с остатками ячменной каши. — Пропади оно всё пропадом...

— Ему что, он зиму в пантикапейских харчевнях переждал, в тепле да сытости, мы же в холодных норах вшей кормили, — с завистью поддержал его хромой. — У него денег куры не клюют, а нам приходиться вместо вина пить это вонючее скифское пойло, оксюгалу.

— Закройте хлебальники, без вас тошно! — вызверился на них клеймёный, похоже, старший, один из помощников Фата. — Будто вам не известно, что теперь скифы заодно с боспорцами, и нашему брату впору зубы положить на полку. Караваны ходят почти без охраны, но попробуй к ним подобраться поближе — степь прямо кишит скифскими гиппотоксотами и легкоконными отрядами роксолан, — он невольно погладил клеймо и грязно выругался. — У сармат договор со Скилуром, и для них охота на нас — азартная игра и первое развлечение. Вот и крутись тут...

— Нужно уходит в горы, — пробормотал разбойник с культей. — Пересидим холода, а там видно будет. Это перемирие не вечно. Мы ещё своё наверстаем.

— В горах нас тоже никто не ждёт, — возразил плешивый, с опаской поглядывая в сторону старшего разбойника, скорого на расправу. — Разве что жрецы капища таврской богини Девы, что расположено в Священной Роще, — на его жертвенном алтаре всем нам места хватит.

— Ты и там успел побывать? — с неожиданным интересом спросил до сих пор безмолвствующий разбойник с искалеченной рукой.

— Приходилось... — невольно втягивая голову в плечи, отрезал плешивый и отвернулся, видимо, не желая больше говорить на эту тему.

Разбойник с культей хотел было продолжить расспросы, но тут раздался тихий свист, подействовавший на разбойников, как удар боевой нагайки с металлическими наконечниками. Судя по лихорадочной поспешности, с которой они уничтожили следы кострища и нырнули в заросли, это был сигнал тревоги. Нужно отдать им должное: не шевельнулась ни одна ветка, не затрещал сухостой, и даже шорох травы, принявшей степных изгоев в свои объятия, казался одним из несильных порывов низового ветра.

На дне балки, там, где кустарник уступил место голому скалистому обрыву, из-под земли бил чистый прозрачный ключ. Монотонно журча и искрясь на солнце, он изливался в крохотное озерко. Его берега были истоптаны степной живностью, приходившей сюда в ночное время на водопой. Как раз к нему и стремился одинокий всадник, спускаясь по пологому откосу на звериную тропу, вьющуюся среди разнотравья и чахлого кустарника.

Это был Митридат. Озадаченный внезапным исчезновением Гордия, он некоторое время плутал по степи, пока не понял, что окончательно заблудился. Другой на месте Митридата мог и запаниковать, но привычный к нелёгкой кочевой жизни царевич только порадовался столь редкому приключению в его нынешнем скучном существовании беглеца и городского затворника. На балку и озерко он наткнулся случайно и с облегчением решил: самое время перекусить и дать отдых уставшему от бешеной скачки коню, чтобы затем со свежими силами отправиться на поиски охотничьего лагеря.

Утолив жажду, царевич досуха вытер всё ещё влажный от пота круп жеребца, напоил его, а затем спутал и пустил пощипать зелёную травку, росшую возле ключа. Внимательно осмотрев склоны балки и не заметив ничего подозрительного, Митридат поторопился снять одежду и с наслаждением окунулся в обжигающую холодом глубину озерка. Вдоволь наплескавшись, он вылез на берег и, развязав перемётные сумы, стал доставать немудрёную снедь.

Арканы взлетели в воздух с удивительной слаженностью и упали на Митридата как клубок змей в кошмарном сне — беззвучно и внезапно, в мгновение ока опутав мускулистое тело юноши тугими петлями. Взревев львиным рыком, он вскочил, пытаясь разорвать сплетённые из конского волоса верёвки, но опытные разбойники предусмотрели и такой поворот событий — раздался переливчатый свист, и короткий кожаный ремень с привязанными на обеих концах свинцовыми грузиками опутал ему ноги. Последнее, что увидел катающийся по земле Митридат, была увесистая дубина, окованная железными кольцами; описав замысловатую дугу, она со страшной силой опустилась между его глаз...

Очнулся царевич от хохота. Пленившие Митридата разбойники угощались найденным в перемётных сумах царевича вином и смаковали подробности столь удачной охоты за живым товаром. Особенно потешался разбойник, стоявший на страже и первым заметивший такую знатную добычу. В отличие от остальных грабителей, он был молод, силён и не равнодушен к одежде. На нём красовался достаточно новый парчовый кафтан, щегольские сапожки с вышитыми на голенищах узорами, замшевые шаровары и короткий плащ с дорогой фибулой из электрового сплава. Похоже, совсем недавно он вращался среди достойных людей, но порочные наклонности в конце концов привели его в эту весьма сомнительную компанию. Щёголь был самоуверен, смазлив, и только хищный блеск глубоко посаженных чёрных глаз выдавал в нём натуру жестокую и беспринципную. Будь здесь кто-либо из наездников пантикапейского гипподрома, ему не составило бы труда узнать в молодом разбойнике бывшего собрата по ремеслу, служившего у красавицы Ксено и изгнанного за поражение на прошлогодних скачках.

На эмпории в Танаисе за него дадут кучу денег, — заметил не принимавший участия в общем веселье разбойник с искалеченной рукой и бросил быстрый, испытывающий взгляд на плешивого. — Таких дюжих молодцов, как он, сыщется немного, ему самое место на галерах. Думаю, этот богатырь потянет не менее чем на пять, а то и все шесть талантов серебром.

— Ты уверен? — среди внезапно наступившей тишины спросил напряжённым голосом клеймёный вожак.

— Мне ли не знать, сколько платят пираты за хороших гребцов, — ответил ему разбойник с культей и невольно погладил свою искалеченную руку.

— Пять талантов... это много... — в раздумье протянул плешивый, исподлобья глядя на бывшего галерного раба, расплатившегося за свободу тремя пальцами левой руки. — Нам бы хватило их надолго.

— Э-э, ты о чём? — повысил голос клеймёный. — Или забыл, что добычу мы обязаны делить по-честному, как уговорились?

— Не сомневайся, котелок у меня пока варит неплохо, — плешивый зло оскалил гнилые от дурной пищи зубы. — Да вот только я никак в толк не возьму, почему Фату полагается половина, притом лучшая, а нам — что останется? Когда нас гоняли по всей степи, как прокажённых, Фат с туго набитым кошельком, своей долей, спокойно вино хлестал, а мы кровью заработанное барахло гноили по ямам, потому что на кой ляд оно нужно в той глухомани, где нам пришлось спасать свои шкуры. Вот и выходит — лучше десяток полновесных монет, свободно помещающихся за пазухой, чем здоровенный и тяжёлый тюк с товарами на горбу, выпавшими по жребию при дележе добычи. Попробуй снести их на торжище и продать, при этом не влипнув в какую-нибудь историю. А гнить заживо в эргастуле или носить ошейник беглого раба — благодарю покорно, дураков нет.

— Дерьмо собачье... — выругался клеймёный и неожиданно, хлёстким ударом наотмашь, влепил плешивому увесистую затрещину. — Заткнись, иначе я сам, не дожидаясь Фата, язык твой поганый вырву!

Плешивый взвился, будто его ткнули раскалённым шилом. Казалось, что кривой персидский нож сам прыгнул в его руку. Клеймёный вожак, не мешкая ни единого мига, с немыслимой прытью откатился в сторону и кошачьим прыжком встал на ноги. Его акинак, со свистом взметнувшись над головой, направил остро отточенное жало в сторону взбешённого плешивого. Тем временем бывший галерный раб с угрожающей ленцой потянул к себе окованную железом дубину и стал рядом с плешивым. Его тусклые безжизненные глаза были холодны и безжалостны, как сама смерть. Чуть помедлив, присоединился к ним и хромой, сжимая в руках боевой топор. Одноухий и (не без колебания) бывший наездник Ксено стали плечом к плечу с клеймёным. В полном безмолвии поделившиеся на два противоборствующих лагеря разбойники начали медленно сближаться.

— Остановитесь! — первым опомнился галерник. — Вы что, белены объелись?! Нам сейчас только этого и не хватает. Мы клялись, что будем братьями, а теперь готовы вцепиться друг другу в глотки, как бешеные псы. Брось нож, — с угрозой повернулся он к плешивому, порывавшемуся кинуться на клеймёного. — Иначе огрею дубиной по башке.

— Нечистый попутал... — хмуро буркнул вожак разбойников и небрежно сунул акинак в ножны. — Это всё вино... — он хотел добавить ещё что-то, но только издал долгий протяжный хрип.

Остолбеневшие разбойники увидели, как он схватился за горло и упал навзничь, дёргая ногами, будто пытался бежать лёжа. И только когда из его рта хлынула быстро чернеющая кровь, они наконец заметили древко короткой стрелы, воткнувшейся в шею по самое оперение. Впрочем, долго размышлять над этим происшествием им не пришлось: раздался тихий щелчок и уже одноухий ткнулся лицом в вытоптанную траву со стрелой в сердце.

— Скифы! — заорал плешивый и схватил небольшой овальный щит; в него тут же с противным зудом впилась очередная стрела.

Разбойники бросились врассыпную. Надо отдать им должное — несмотря на внезапность нападения, они не растерялись. Битые-перебитые судьбой, побывавшие не в одной схватке, закалённые голодом и скитаниями, ценившие свою и чужую жизнь не дороже металла, который может в любой момент её прервать, степные пираты и не подумали убегать куда глаза глядят. Они знали, что их, испуганных и безоружных, гиппотоксоты скифов перестреляют, как глупых куропаток. Потому разбойники первым делом бросились к оружию, всегда лежавшему на подхвате. И ещё звучало эхо от крика плешивого, как они уже были на конях.

Митридат скосил глаза и в досаде тихо выругался: по звериной тропе к озерку скакал только один воин! Сначала царевич решил, что это верный Гордий, наконец отыскавший своего господина, но, присмотревшись к масти коня и посадке спешившего к нему на выручку храбреца, тут же убедился в ошибке. Обычно персы и эллины сидели на лошади, сместившись к крупу, а этот незнакомец едва не лежал на шее коня, спрятавшись от стрел по варварскому обычаю за густой косматой гривой.

Приободрившиеся разбойники, понявшие, как и царевич, что неизвестный враг один, в большой спешке успели пустить ему навстречу несколько стрел, попавших в небо. На большее у них просто не хватило времени: воин обрушился на степных пиратов, словно камень из пращи. Его акинак чертил в прозрачной небесной голубизне сверкающие сталью замысловатые фигуры с такой немыслимой скоростью, что, казалось, у воина было по меньшей мере четыре руки с клинками. Хромой разбойник, пытавшийся достать храбреца топором с длинной рукоятью, так и не успел понять, каким образом акинак незнакомца очутился в опасной близости от незащищённой щитом правой подмышки. Он суетливо уклонился, дёрнув на себя поводья, чтобы прикрыться конём, но этот манёвр стал последним осознанным порывом в земной жизни степного пирата — в следующее мгновение холодное железо, оставив на шее ровную, невыносимо жгучую полоску, отправило его душу в Аид.

Плешивый только крякнул, завидев, как хромой брякнулся на землю. В сердце старого разбойника не было места жалости и состраданию, но с убитым товарищем он рыскал по степям Таврики не один год и испытывал к нему чувства, отдалённо напоминавшие дружеские. Потому плешивый, подбодрив себя яростным воплем, налетел на неизвестного воина, как смерч, стараясь завалить того вместе с конём. И тут же, холодея от недобрых предчувствий, понял, что просчитался — жеребец храбреца, полудикий зверь, поднявшись на дыбы, с диким визгом вцепился в шею его скакуна и, помогая себе железной твёрдости копытами, стал рвать живую плоть словно взбесившаяся рысь. Конь старого разбойника жалобно заржал, в свою очередь встал свечой на задних ногах, но сдержать неистовый напор полудикаря не сумел и опрокинулся на спину. Поднялся он уже без седока — плешивый лежал на каменистой земле со сломанным хребтом, недвижимый и безгласый, и только в наполненных смертной болью глазах всё ещё теплилось постепенно угасающее сознание.

Бывший наездник красавицы Ксено, бросившийся на подмогу плешивому и увидевший его бесславный конец, в смущении остановился, а затем, совершенно неожиданно для последнего из разбойников, бывшего галерного раба, развернулся и погнал коня с места в галоп по звериной тропе к спуску в балку. Вскоре плащ труса, реющий за его спиной словно вымпел, в последний раз мелькнул над обрывом и растаял, как мираж.

Презрительно ухмыльнувшись вслед трусливому негодяю, разбойник неторопливо перевёл взгляд на врага. Глаза бывшего галерного раба были по-прежнему мертвы и только изредка в них проскакивали колючие искры, похожие на падающий иней. Он не боялся потерять жизнь, ничего, кроме страданий, ему не сулившую. Чересчур долго ему пришлось носить ошейник раба, оставивший на шее хорошо видимый рубец, чтобы ценить какие-либо житейские блага. Не было в его истлевшей душе ни злобы, ни ненависти. Он забыл, что такое женская ласка и как тепло и уютно у семейного очага. Это был живой труп, удерживаемый на земле только выстраданной и долгожданной свободой.

— Кто ты и что тебе нужно? — угрюмо спросил он неизвестного храбреца.

Бывший галерник наконец рассмотрел, с кем ему придётся иметь дело. Это был юный варвар, возможно, миксэллин, одетый в неброскую с виду, но достаточно дорогую и добротную одежду. По тому, как он управлялся с конём и держал оружие, разбойник понял, что юнец достаточно опытный, бывалый воин, чему немало подивился. Впрочем, в те далёкие времена в этом чего-либо из ряда вон выходящего не было: многие, и в особенности варвары, начинали упражняться с оружием едва встав на ноги, с младых лет.

— Я хочу забрать его, — юноша показал на связанного Митридата.

— Всего лишь? — насмешливо покривил губы разбойник. — Стоило ли затевать всю эту драку, — его взгляд скользнул по поверженным товарищам.

— Дело сделано, и нечего больше об этом говорить, — отрезал юный воин. — Я спешу, — добавил он, нетерпеливо горяча коня.

— Хочешь сказать, что ты меня отпускаешь с миром? — с некоторым высокомерием спросил разбойник.

— Да, — коротко ответил юноша. — И только потому, что мне тоже приходилось, как и тебе, быть прикованным к банке, — он красноречивым жестом указал на свою шею.

Бывший галерный раб невольно дёрнул головой и про себя восхитился необычайной зоркости юнца, рассмотревшего неизгладимый след ошейника. Что-то отдалённо похожее на уважение шевельнулось в его душе, и он сказал:

— Вот как... Это меняет дело. Но, согласись, ты был неправ, — разбойник указал на убитых. — И платить этот долг придётся мне.

— Как знаешь... — пожал плечами юный воин, и в тот же миг у него в руках появился лук со стрелой, нацеленной на галерника. — Если они тебе так дороги...

— Ты меня убедил, — спокойно ответил разбойник, даже не пытаясь закрыться щитом, — он знал, что юный варвар отпустит тетиву прежде, чем он шевельнётся; а в его меткости он уже успел удостовериться. — Прощай, — бывший галерный раб неторопливо повернул коня, при этом подставив юноше совершенно незащищённую спину, и медленным шагом направился к выходу из балки.

Восхищенный храбростью противника и его пренебрежением к жизни, юный воин некоторое время наблюдал за ним, а затем спешился и подошёл к Митридату.

— Савмак, ты выручаешь меня уже второй раз, — подставляя связанные руки под нож юноши, сказал понтийский царевич.

Он наблюдал всю схватку от начала до конца, и его удивление воинским мастерством и храбростью юноши было безграничным. Пожалуй, этот скифский царевич мог бы стать ему верным другом и соратником.

— Я тебе признателен, — продолжил он разговор, разминая затёкшие ноги. — Знаешь, какое сейчас у меня самое страстное желание? Ответить тебе тем же. И, клянусь Дионисом, я никогда ничего не забуду и постараюсь вернуть долг с лихвой. Вот тебе моя рука.

Посмотрев исподлобья на Митридата, юный скиф молча пожал протянутую руку и без разбега, одним прыжком, вскочил на спину саврасого.

— Поторопись, скоро стемнеет. Путь неблизок,— коротко сказал он, тревожно осматривая кромки обрывов балки, — появись там вражеские лучники, за их жизнь нельзя будет дать сломанной стрелы.

Митридат собрался быстро, и вскоре они скакали по степи, ведя в поводу коней разбойников. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, но грязно-оранжевые тучи постепенно размывали его огненный лик, и равнина, иссушенная летним зноем, казалась огромным бездымным костром, от которого раскалился докрасна небосвод.

Охотничий лагерь они заметили по многочисленным дымным столбам, подпирающим предзакатное небо. Но ещё раньше соколиный взор Савмака отметил необычное оживление, царившее на равнине куда ни кинь взглядом. Небольшие отряды всадников разлетались по степи, будто круги от брошенного в воду камня. Похоже, встревоженный долгим отсутствием Савмака и Митридата, царь Боспора снарядил поисковые группы.

Один из таких отрядов, заметив юношей, с гиком и разбойничьим свистом помчал им навстречу.

— Царевич! — обратился к Савмаку рыжекудрый миксэллин, отпрыск знатного рода, лохаг Пятой Мирмекийской фаланги. — Дурные вести... — Он замялся, подыскивая слова. — Прости, что принёс их именно я... но таков приказ.

— Говори, — внутренне сжимаясь, кивнул Савмак.

— Гонец из Неаполиса Скифского... Умер царь Скилур. Ты должен ехать... Скорблю вместе с тобой... — миксэллин низко склонил голову, не решаясь посмотреть на царевича.

Не сказав в ответ ни слова, Савмак медленно зарысил в направлении лагеря. Митридат с сочувствием вздохнул и попустил поводья. Конь понтийского царевича, видимо почуяв внутреннее состояние хозяина, нехотя перешёл на небыстрый бег. Перед мысленным взором Митридата, заслонив необъятную степь, всплыло лицо отца. Широко открытые глаза Митридата Евергета, казалось, буравили мозг сына. И они взывали о мести.

«Царь скифов, или, как они себя именуют, сколотое, Скилур почил на рассвете... Уже пятый день в Неаполисе траур, варвары ходят в обносках с исцарапанными согласно обычаю лицами. Многие прокалывают левую руку стрелой, а личные телохранители царя отрезали по кусочку уха. Среди жён и наложниц плач и стенания. Трудно сказать, из-за чего более: то ли потому, что жаль своего повелителя, то ли по причине более веской и значимой для одной из них — по древним законоуложениям несчастная, на которую падёт жребий, будет похоронена рядом с мужем...»

— Бр-р! — содрогнулся придворный эмпор царя Скилура эллинский купец Евмен. Варварская страна, варварские обычаи... Что меня здесь держит? — он в горестном недоумении покачал головой, отхлебнул добрый глоток вина и снова приналёг на стилос.

«Впрочем, может так случиться, что на этот раз обойдётся без человеческих жертв. Насколько я знаю, Палак и Зальмоксис воспротивились жрецам и части старейшин, настаивающих на точном соблюдении древнего обряда. Видимо, сказывается эллинское воспитание...»

Евмен отложил в сторону исписанный пергамент и взял чистый. От непривычных для него литературных трудов ломило кисть руки, а на лбу выступила испарина. Придворный эмпор взялся за стилос не по своей воле, а для того, чтобы составить тайное донесение херсонеситам, чьим агентом он был уже много лет.

«Уже почти закончены приготовления к похоронам: тело царя набальзамировали и покрыли воском, резчики по дереву вызолотили погребальную колесницу, каменных дел мастера вывели свод мавзолея, где положат Скилура, жрецы отобрали для поминальной тризны бычков и коней, а энареи посадили в клетку одного из сторожевых псов. Его кормят до отвала, чтобы заколоть у входа в гробницу. Теперь ждут только номархов и царя роксолан Тасия, друга и союзника Палака; по их прибытию похоронная процессия отправится по городам и землям Скифского царства — подданные Скилура должны проститься с ним и проводить в последний путь. Исходя из вышесказанного, думаю, что скифы не будут тревожить Херсонес по меньшей мере до весны следующего года».

Эллинский купец смахнул с чела капли пота, облегчённо вздохнул и, скатав пергаментные листики в тонкую трубочку, запихнул их в пустотелый посох из обожжённого дерева. Затем, расплавив над жаровней с пылающими древесными углями свинец, залил им отверстие и с довольным видом поставил своё произведение в угол. Завтра эта невзрачная с виду палка, на самом деле из-за свинца достаточно грозное оружие, отправится вместе с купеческим караваном в Ольвию, откуда на таврской биреме поплывёт в Херсонес.

Когда Евмен вышел из дома, Неаполис уже проснулся. Но было удивительно тихо и безлюдно на его улицах, и только псы грызлись из-за невзрачной с виду суки, наблюдавшей с удовлетворённым видом, как её ухажёры полосуют друг друга острыми клыками. Разогнав пинками собачью свору, купец направил стопы к царским амбарам, где скрипели колёса и была слышна негромкая перебранка слуг и наёмных воинов охраны будущего торгового каравана — несмотря на траур, он обязан был продолжать отправку скифской пшеницы на склады Ольвии, откуда её повезут на осенний хлебный эмпорий.

Придворный эмпор почившего царя Скилура уже было свернул в проулок, сокращавший дорогу к амбарам, как вдруг его взгляду открылось нечто такое, от чего ему сразу расхотелось заниматься набившими за последний месяц оскомину хлебными делами.

С того места, где он стоял, была хорошо видна площадь у главных ворот скифской столицы, куда въезжала небольшая группа всадников, судя по пёстрым значкам-вымпелам на копьях, воинов Боспора. Такие гости теперь, после заключения мирного договора с Перисадом, не были в диковинку. Однако проницательного Евмена поразило другое — боспорцев встречал сам Зальмоксис, принаряженный в лучшие одежды. А достаточно хорошо зная затворнический характер военачальника скифских катафрактариев и на большие царские приёмы хаживавшего весьма редко, Евмен уверился в мысли, что эти гости — люди не простые, может быть даже посольство самого повелителя Боспора. Впрочем, такую возможность купец отмёл сразу — чужестранных посланников обычно встречали старейшины или скептухи, но уж ни в коем случае не второе теперь после Палака лицо скифского царства. А когда предводитель боспорцев спешился и обнялся с Зальмоксисом, Евмен, ни мало не раздумывая и не смущаясь не свойственной его положению и комплекции прыти, едва не бегом припустил к воротам, куда постепенно начал стекаться и праздношатающийся городской люд.

Он подоспел как раз вовремя — Зальмоксис и предводитель боспорцев, о чём-то тихо беседуя, направились во дворец, а не в общественное здание для знатных приезжих. И это тоже было необычно. Сгорающий от любопытства, как нам уже известно отнюдь не праздного, Евмен примкнул к кучке скифской знати, почтительно следующей за военачальником катафрактариев. Купец старался рассмотреть приезжего вельможу, но ему был виден только профиль. Им оказался молодой человек приятной наружности с бесстрастным закаменевшим лицом и надменно поднятым подбородком. Коротко, на эллинский манер, подстриженные волосы юноши прикрывал неглубокий шлем из турьей кожи с приклёпанным нашейником, на широкие прямые плечи был накинут дорожный утеплённый плащ из тонкой валяной шерсти, из-под него временами посверкивали дорогие доспехи фракийской работы, а у широкого пояса висел акинак с клинком, длина которого была не менее чем на ладонь больше обычной. Единственным украшением, насколько успел подметить Евмен, оказалась массивная шейная гривна. Ноги юноши в скифских сапожках ступали мягко и по-кошачьи цепко, от чего он казался хищником, подкрадывающимся к жертве.

Евмен мучительно пытался вспомнить, на кого похож этот юноша, в чьих жилах, судя по внешнему облику, явно текла варварская кровь. И только когда знатный боспорец несколько замешкался у двери царских покоев, мельком посмотрев на сопровождавших его и Зальмоксиса скифов, придворный эмпор едва не ахнул от удивления: знакомый по частым встречам взгляд Палака, беспощадно острый и, казалось, вонзающийся в мозг, обжёг опешившего купца холодным, а от этого вдвойне жгучим пламенем.

Придворный эмпор отстал от свиты Зальмоксиса и медленно побрёл восвояси. Теперь он знал, кто пожаловал в Неаполис Скифский. Это был незаконнорождённый сын царя Скилура от наложницы Сарии Савмак, наследник боспорского престола. Вяло отвечая на вопросы купцов, которые должны были сопровождать караван с зерном в Ольвию, Евмен безуспешно искал ответ на нелёгкий вопрос: что теперь дальше будет? Судя по последним событиям, Херсонес вряд ли дождётся помощи от Боспора, связанного по рукам и ногам мирным договором с номадами. А это значит, что к весне херсонеситам придётся опять закрыть городские ворота и драться со скифами до последнего без надежды на благополучный исход военной кампании — они будут блокированы не только со стороны суши, но и с моря. Флот Боспора не покинет гавань, а боспорские гоплиты вместо хорошей драки с варварами утешатся топтанием по учебному плацу и скудным жалованием мирного времени, едва хватающего на несколько вечеринок в самой дешёвой харчевне...

Савмак, внешне совершенно спокойный и уравновешенный, переступил порог отцовского дворца с сердечным трепетом и горькой, как степная полынь, обидой. Он пытался вытравить её из своей души всю долгую дорогу в родные края, но так и не смог. Светлый образ несчастной обездоленной матери не давал ему покоя на привалах, а когда сон всё-таки смеживал веки, кошмарные сны терзали измученный мозг видениями полуголодного и такого короткого детства. Ему, как и другим детям наложниц, нанимали и учителей поплоше, которые скорее отбывали срок, нежели учили по-настоящему. Только природный ум и непреодолимое упрямство позволили Савмаку в основном самостоятельно научиться чтению, письму и счёту на эллинском языке. А когда его недолгое обучение закончилось, разбуженная жажда знаний погнала подростка на городское торжище, куда приходили с караванами и эллинские купцы, по тем временам люди весьма образованные и бывалые. Затаившись где-нибудь в уголке, он, словно губка, впитывал новые слова и фразы, различные истории и побасёнки.

Однажды Савмаку удалось выменять у подгулявшего стражника, миксэллина, охранявшего караван ольвийского купца, старый, изрядно потёртый пергамент за маленький, заплесневевший от сырости, бурдючок прокисшего вина, выброшенного царским виночерпием на помойку. У этой своеобразной книги не было ни начала, ни конца, и только гораздо позже, уже будучи лохагом пантикапейских гиппотоксотов, он узнал имя автора и название — «Илиада» Гомера, — но события, воспетые в ней гениальным поэтом, захватили его настолько, что Савмак какое-то время был похож на безумца. Ничего не видя и не слыша, мальчик слонялся за крепостными стенами, а то и по некрополю, расположенному на склонах балки, и, полузакрыв глаза, в восхищении повторял и повторял особенно понравившиеся ему строки.

Всё это было, было... Задумавшийся Савмак не услышал шёпот Зальмоксиса, и только когда тот, нимало не смущаясь теперешнего высокого положения брата, крепко ткнул ему кулаком под рёбра, он вскинул опущенные глаза.

Перед ним стоял Палак. Он был одет в замшевый кафтан простого воина и шаровары, расшитые бисером. О его царском положении напоминал разве что старинный дедовский акинак в ножнах, богато украшенных накладными чеканными пластинами из золота. Взгляд старшего брата был равнодушен и пуст. Смуглое осунувшееся лицо Палака, казалось, было разрисовано чёрными полосами, словно ритуальная маска знахаря, но, присмотревшись, Савмак понял, что это подсохшие царапины. В Пантикапее им так и не удалось поговорить с глазу на глаз, они перекинулись только мало значащими фразами, изображая на виду у придворных Перисада радость долгожданной встречи. Впрочем, ни тот ни другой и не высказывали страстного желания остаться наедине — прошлое легло между ними густой чёрной тенью.

Но теперь пришла пора объясниться — обстоятельства обязывали. От этого зависело многое, и окружавшие их старейшины, военачальники и номархи с некоторой тревогой ждали первых слов, которые должен был произнести Савмак, ибо он был не просто гостем, а официальным представителем дружественного государства и в то же время, младшим братом теперь уже царя Палака.

Савмак медленно склонил голову перед Палаком и сказал:

— Я приветствую тебя, царь царей скифов. Прими мои соболезнования... Горечь утраты слишком велика, чтобы её можно было передать обычными словами, но, клянусь хранительницей царского очага Великой Табити, скорбь моя беспредельна, как степь в заоблачной выси, куда теперь направил стопы наш великий и мудрый отец.

Среди знати послышались одобрительные шепотки — Савмак сказал именно то, что от него и ждали.

Палак впился взглядом в закаменевшее лицо брата, словно пытаясь найти нечто скрытое и недосказанное. Но скорбные складки губ и густые нахмуренные брови ясно доказывали правдивость слов Савмака. Коротко выдохнув сквозь плотно сжатые уста, новый царь скифов подал знак, и старший энарей поднёс наследнику боспорского престола керамическую чашу с лощёными боками; на ней белой краской были нарисованы Апи и Папай. Юноша с поклоном принял чашу и отпил ровно половину налитого в неё вина. До дна этот ритуальный сосуд осушил уже сам Палак. Братья обнялись. И тут же их обступили остальные сородичи, торопясь поприветствовать Савмака по скифскому обычаю — потёршись носами, что означало братский поцелуй. Но вот после некоторого оживления снова наступила тишина.

Два энарея, взявшись за кованые кольца, отворили двустворчатую дверь. Савмак и Палак плечом к плечу вошли в парадный зал и, скорбно склоня головы, стали у застеленной персидским ковром скамьи, где лежал царь Скилур. Его лицо, покрытое тонким слоем подкрашенного воска, казалось живым, будто повелитель скифов лёг подремать после сытного обеда, но тонкие золотые пластинки с чеканным изображением Священного Оленя, прикрывающие сомкнутые веки, указывали на то, что этот сон — последний, вечный. На царе был длиннополый кафтан, богато расшитый золотыми штампованными бляшками в виде звёздочек, пчёл, сердечек, львиных голов. Седые волосы прикрывал боевой царский шлем, начищенный до зеркального блеска. По бокам погребального ложа, у ног, стояли скамейки пониже. На одной из них, справа, лежало оружие, которое должны были положить в гробницу: лук, горит со стрелами, дротики, меч и нагайка с резной деревянной рукоятью. Скамейка по левую руку была сплошь уставлена снедью и кувшинами с вином: царь царей Скилур не должен ни в чём испытывать недостатка на длинном пути к прародителю Таргитаю.

Савмак быстрым пытливым взглядом окинул парадный зал. В нём мало что изменилось: тот же старый дедовский очаг в окружении резных стояков, ковры на полу, оружие, развешанное по стенам. Разве что он показался ниже и, как ни странно, родней, чем во времена детства. У очага-алтаря полукругом стояли жрецы в чёрных мантиях с капюшонами, скрывающими лица; монотонно покачиваясь взад-вперёд, они тихо напевали слова древних заупокойных молитв. Ароматный дым тугими клубами спешил протолкнуться сквозь узкое вытяжное отверстие и седыми прядями растекался по недавно подновлённой росписи потолка. Пахло дорогими заморскими благовониями и чебрецом.

Жрец-энарей, верховный хранитель священного царского очага, чьё толстощёкое лицо представляло сплошную рану, молча вручил Савмаку стрелу с новым наконечником, предварительно макнув её в чашу с вином. С совершенно бесстрастным лицом юноша медленно проткнул стрелой левую руку и, сломав древко пополам, вернул обагрённые кровью обломки женоподобному священнослужителю. Затем он достал нож и под одобрительные восклицания скифской знати надрезал мочки своих ушей. Кто-то из жрецов поторопился подставить под капающую на пол кровь золотой ритон с вином, который затем передал верховному хранителю царского очага. Энарей бросил в тлеющие угли половинки стрелы, плеснул туда же немного вина и торжественно вручил ритуальный сосуд Савмаку. Отпив глоток, юноша пустил ритон по кругу. Когда церемония жертвоприношения усопшему закончилась, все, пятясь, покинули парадный зал...

— Отец знал, что делает, — заплетающимся языком твердил Зальмоксис. — Когда он получил царский скипетр и власть над Таврикой, мы были нищие и голодные. Налей... — На дворе стояла глубокая ночь, и он был пьян как самый последний кочевник-конокрад. — Тебя ещё не было, а я помню толпы увечных и сирых, изгнанных сарматами с берегов Данаприса*. Это сейчас аланы*, сираки* и аорсы* поумерили свой пыл, а тогда... Отец построил Хабеи*, Палакий*, укрепил Неаполис, захватил Ольвию, заставил платить форос Боспор и Херсонес. Помню, уже с шестнадцати лет я сутками не слезал с коня. Под Напитом мы дрались с роксоланами, — да, да, роксоланами, нынешними нашим союзниками! — от зари до зари. Подо мною убили четырёх коней, трава была скользкая от крови, нельзя было на ногах устоять. В свалке разили и своих и чужих. А как узнаешь? Спросить? Нету времени, да и глотки от крика только сипели. Я столько скальпов снял, что можно было из них шатёр сшить. Одно жаль, — Зальмоксис сокрушённо покачал головой, — царь Гатал, отец Тасия, от меня ушёл. Я уже было достал его, заарканил, но мой жеребец споткнулся — проклятая скотина! — и мне пришлось мордой землю пахать. Эх! Плесни ещё...

— Может, хватит? — осторожно спросил Савмак. — Завтра в дорогу...

— Все там будем... — философски заметил старший брат и стал жевать вяленую конину. — Эта дорога от нас никуда не сбежит. Ты ведь знаешь, что я пью редко — некогда. А отца — жаль... Что там ни говори, а здесь он нужнее. Тем более — сейчас. Я уже далеко не молод, по ночам кости ломит, старые раны ноют. После боя молю богов, чтобы хоть к утру уснуть. Мои жёны уже забыли, когда я в последний раз их постели мял... Проклятье! Омерзительная штука — старость. Иногда хочется отбросить щит и подставить грудь под дротик — пусть его! Боли я не боюсь, но, — он хрипло рассмеялся, — скальп жалко потерять. И постыдно — терпеть поражения я не привык. Вот так, мой петушок.

— Отца жалко, да... — задумчиво проронил Савмак. — Но я думаю, что Палак продолжит начатое отцом. Он опытный военачальник, умён...

— Ха-ха! — оскалил зубы Зальмоксис. — Как бы не так. Уж я-то его хорошо знаю. Ума у него и впрямь вполне достаточно для царского скипетра. Править, судить да рядить он мастак, не скрою. В другое время, при других обстоятельствах цены бы ему не было. Но! — он с многозначительным видом поднял вверх узловатый палец. — Главное качество любого правителя — предусмотрительность и осторожность. Прежде чем сунуть руку в котёл с похлёбкой за жирным куском мяса, не мешало бы удостовериться, насколько она горяча. А вот этого как раз у Палака и не хватает. Посоветовать? Чур тебя! Вся беда в том, что сначала родилась гордыня, а потом уж наш царственный братец, — Зальмоксис недобро ухмыльнулся.

— А ты, как я вижу, недолюбливаешь Палака...

— С какой стати я должен его любить? Он стал соправителем отца ещё неоперившимся птенцом по прихоти судьбы, тогда как я своё положение заработал кровью и потом. Пока он сытно ел и мягко спал, мой пустой живот чесал спинные позвонки, а на рёбрах не было живого места от походных привалов, особенно когда мы воевали в горах тавров. Но! — Зальмоксис тряхнул головой и принял торжественный вид. — Что бы я ни думал, клятвы нашей царскому очагу — помнишь? — не нарушу, даже если с меня начнут живьём кожу сдирать.

Он помолчал, сосредоточенно глядя на медленно угасающий светильник — время было позднее, далеко за полночь, — а затем неожиданно коротко хохотнул:

— Ты, однако, братец, хорош гусь... Да не прикидывайся придурком, уж меня-то не проведёшь. Нашёл кого защищать — нашего несравненного, богами избранного... Тьху! Он тебя любит, как бык слепня. Только вот от твоей персоны ему хвостом никак не отмахнуться.

— Твоя правда, — спокойно согласился Савмак. — Есть кое-какие вещи, которые нельзя простить даже единокровному брату. Но клятву я тоже не забыл и никогда её не нарушу.

— Вот таким ты мне нравишься больше, — Зальмоксис похлопал брата по плечу. — И ещё одно — ты уж прости меня, если когда я был с тобой крут. Запомни — на меня можешь положиться в любом случае. В Пантикапее есть наши верные люди, если что — шли гонца, выручу.

— Спасибо, брат, — растроганно молвил Савмак. — Я тебе многим обязан и буду помнить об этом всегда.

— Ну-ну, ты ещё слезу пусти, — с деланной строгостью сказал Зальмоксис. — Лучше налей по последней и — на боковую...

А что же наши добрые друзья Пилумн, Руфус и Тарулас? В тот самый момент, когда Савмак занял своё место в траурной процессии, первые двое играли в шашки, дожидаясь, пока бывший центурион сменит постовых из своего лоха. Шашки уже в те далёкие времена были, наряду с костями, любимыми играми римских легионеров. Правда, они несколько отличались от нынешних, тем более тех, какими коротали время гоплиты царя Боспора, собственноручно вырезанных из липовых чурок мастеровитым Руфусом. Однако, несмотря на весьма невзрачный вид, игра в эти шашки временами вызывала нешуточные страсти.

Когда Тарулас, стряхнув у входа песок с тяжёлых воинских сандалий, зашёл в караульное помещение, разъярённый Пилумн как раз выуживал из кошелька последние оболы, чтобы расплатиться с довольным Руфусом.

— Ты и сегодня ходишь в неудачниках? — насмешливо поинтересовался бывший центурион, расстёгивая пояс с прицепленной к нему махайрой. — В последний раз, насколько мне помнится, ты проиграл плащ и поножи. Что в этот раз поставил на кон?

— С этим мошенником я больше не сяду играть! — вскричал красный как рак Пилумн. — Он плут и сукин сын!

— Э-э, потише, ты! — Руфус тяжело встал и сжал кулачищи. — Так недолго и схлопотать...

— А ты попробуй! — не помня себя от бешенства, Пилумн смахнул шашки со столика и, набычившись, принял боевую стойку. — Наконец-то я размажу эту образину по стенке.

— Довольно, вы, петухи! — резко сказал Тарулас, встав между спорщиками. — Уймитесь, иначе я лично отсчитаю вам по двадцать палочных ударов. Если хотите какой-либо мужской забавы, так лучше померяйтесь силой.

— О, золотые слова! — Пилумн с вызовом поиграл внушительными мышцами. — Вот тут уж будет всё без обмана. Будешь судьёй, Тарулас. Или слабо? — ехидно подмигнул он Руфусу.

— Чего там, давай... — буркнул бывший кормчий и поплевал в ладони. — Козявка...

— Посмотрим, — с мстительной радостью ответил ему Пилумн, опустившись на колени перед широкой скамьёй. — Ставлю панцирь и шлем против твоих двух ауреусов. Идёт?

— Это ржавое железо не стоит и пятой части названной суммы, — ворчливо заметил Руфус, располагаясь в такой же позе напротив. — Но я согласен. У меня есть знакомый старьёвщик, и его, надеюсь, не придётся долго уговаривать приобрести такой хлам. Правда, он скупает в основном битую посуду и прохудившиеся ночные горшки, но, думаю, выручит по старой дружбе.

— Поговори, пока в сознании... — мрачно пошутил Пилумн и сжал ладонь противника.

Руфус только крякнул в ответ и поставил свой локоть рядом с локтем отставного легионера.

— На счёт три, — предупредил их Тарулас, усаживаясь сбоку на казарменный дифр без спинки. — Раз... Два... Три!

Казалось, что два богатыря не расслышали слов лохага. Сцепив ладони, они в безмолвии и полной недвижимости пожирали друг друга глазами, округлившимися от искусственно подогреваемой ярости, этим известным способом выживания римских гладиаторов, для которых самая крепкая и верная дружба заканчивалась за решёткой цирковой арены — чтобы выжить самому, нужно убить и не важно кого. И только по участившемуся дыханию соперников да взбугрившимся мускулам, казалось, готовым прорвать кожу, можно было представить, каких титанических усилий стоило каждому из них такое с виду спокойное течение схватки.

Но вот поистине геркулесова сила Руфуса начала брать своё — медленно, с едва слышным хрустом, рука Пилумна начала клониться к скамье. Похоже было, что ещё немного и Руфус возьмёт верх. И тут случилось неожиданное: каким-то непостижимо быстрым, неуловимым движением отставной легионер вывернул кисть своей руки и с диким торжествующим воплем припечатал правицу Руфуса к отполированным доскам.

— Провалиться тебе в Тартар! — Руфус с тупым недоумением посмотрел на руку, сжимая-разжимая пальцы. — От этой казарменной еды я скоро стану слаб, как ребёнок, — пожаловался он смеющимся приятелям и достал кошелёк. — Держи... — бывший кормчий высыпал на скамью монеты и, обиженно ворча, поплёлся в угол.

— Да ладно тебе... — к торжествующему Пилумну вновь вернулось его обычное благодушное настроение. — Я всего лишь вернул свой проигрыш, — он коротко хохотнул. — С небольшой прибылью, скажем так. А поэтому приглашаю вас в харчевню отведать доброго вина.

— Хорошее предложение, — оживился Руфус и со вздохом сожаления сунул опустевший кошелёк в перемётную суму. — С раннего утра во рту словно в свинарнике, но тем вином, что нам выдают, можно разве что тараканов травить.

— Однако вчера вечером так тебе не казалось, — переодеваясь, насмешливо сказал Тарулас. — Ты вылакал и половину моей доли.

— Так то было вчера, — широко осклабился бывший кормчий, доставая новый плащ.

— И-хей! — возопил внезапно развеселившийся Пилумн. — Сегодня гуляем! И пропади оно все пропадом. Мне эта служба во где сидит, — красноречивым жестом показал на горло. — Как в болоте киснем. Сейчас бы с нашим бывшим легионом взять пару городов да сдобных молодок помять. А, брат? — он хлопнул по спине Таруласа. — Бывали деньки...

И в этот миг скрипучая дверь караульни отворилась, и на пороге появился один из подчинённых бывшего центуриона, плосколицый сармат-полукровка, кряжистый и кривоногий.

— Лохаг, к тебе... там... это... — обратился он к Таруласу, коверкая эллинскую речь. — Девишька.

— Девушка? — в недоумении переспросил его лохаг. — Что ей нужно?

— Гы-гы-гы... — заржал Пилумн. — То-то и оно, брат. Ты уже начал забывать, что девушкам от нас нужно. Веди её, узкоглазый, сюда. Да смотри, чтобы поменьше видели. Иди, иди, — подтолкнул он замешкавшегося аспургианина к выходу.

Тарулас меланхолично пожал плечами и поторопился натянуть кафтан. Пилумн, пригладив вихры, принял молодецкий вид, выставив вперёд левую ногу и положив правицу на рукоять меча. Только Руфус смешался и, закутавшись в плащ, выбрал самый тёмный угол.

Девушка была светловолоса, стройна и улыбчива. Приветливо кивнув Руфусу и Пилумну, она непринуждённо, будто знала его по меньшей мере добрый десяток лет, обратилась к Таруласу:

— Хайре, лохаг. Моя госпожа, несравненная Ксено, приглашает тебя и твоих друзей разделить с ней трапезу.

— В самый раз... — расплылся в улыбке Пилумн и лукаво подмигнул Руфусу, от смущения красному, как варёный рак.

— Мы благодарим твою госпожу за её доброту, — лохаг строго посмотрел на развеселившегося Пилумна. — Но я не думаю, что такие неприметные личности, как воины полуварварской хилии, могут усладить взор первой красавицы Пантикапея. Передай ей от нас низкий поклон и наши лучшие пожелания. К тому же мы сейчас должны проводить учебные поединки.

Недоумевающий Пилумн, уже предвкушавший обильный обед в славящемся на всю столицу Боспора гостеприимством и редкими заморскими винами доме гетеры, хотел было возразить приятелю, но, натолкнувшись на его жёсткий непреклонный взгляд, прикусил язык: по опыту общения с бывшим центурионом он знал, что тот почти никогда не совершает необдуманных поступков. Поэтому наш обжора и забияка, в душе негодуя и свирепствуя, потупился и присоединился к безмолвствующему Руфусу — бывшего кормчего при виде Аней, служанки Ксено, казалось, хватил столбняк.

— Ах, учения, поединки... — с пренебрежением отмахнулась Анея от доводов Таруласа. — Хитрецы... — она погрозила тонким изящным пальчиком. — Держи, лохаг, — Анея протянула Таруласу вощёную табличку с надписью. — Моя госпожа предполагала нечто подобное, а потому испросила согласие на увольнительную у вашего начальника.

— Похоже, это не приглашение, а приказ, — хмуро заметил Тарулас, бросив око на «верительную» грамоту Аней.

— Поверь мне, что это самый сладкий приказ, какой только может получить воин, — смеясь, ответила ему Анея. — Поторопитесь, и вас ждёт встреча с самыми красивыми и нежными девушками Пантикапея.

—Ну, если так... — сделав постное лицо, Пилумн решительно направился к выходу, стараясь не встречаться взглядом с Таруласом.

За ним, виновато потупясь, загромыхал тяжёлыми воинскими сандалиями и Руфус — пожалуй, впервые за всё время знакомства с бывшим центурионом он осмелился поступить вопреки его воле. Но взгляд, которым Анея одарила Руфуса, напрочь лишил гиганта способности не только кому-либо повиноваться, кроме золотоволосой фракийки, но и здраво соображать.

Тарулас, исподлобья зыркнув в наивные и простодушные глаза служанки Ксено — чересчур наивные и простодушные, чтобы в это можно было поверить, — тяжело вздохнул про себя и мрачно зашагал вслед приятелям. Он понимал, что своенравная красавица-гетера позвала на обед лохагов аспургиан вовсе не из-за мужских достоинств, а по причине несколько иного свойства, пока ему неведомой. И от этого измученное невзгодами и скитаниями сердце старого легионера в предчувствии беды больно сжалось и трепыхнулось не в такт — как бы не пришлось расплачиваться за поистине царское угощение в триклинии Ксено слишком дорогой ценой.

Авл Порций Туберон лежал на узкой, неудобной скамье, служившей ему спальным ложем. Несмотря на подстеленные шкуры, кажется барсучьи, его сухорёбрые бока никак не могли найти покоя, и римский агент, в душе проклиная судьбу, ворочался, пытаясь устроиться поудобней. Похоже, безрадостно думал он, ему так и суждено быть вечным скитальцем по воле всемогущего Сената на этом опостылевшем до печёночных колик варварском Востоке. В свой последний приезд в Рим он пытался заручиться поддержкой старого приятеля, Марка Эмилия Скавра, чтобы наконец отойти от дел и уединиться в небольшом поместье на берегу Тибра и предаться житейским усладам, коих он был лишён уже многие годы. В подвалах его белокаменной виллы хранились сокровища, привезённые с Пергамской войны — большей частью награбленные, но кое-что и заработанное на купеческом поприще, — и потому приближающаяся старость в сытости и довольствии прельщала Авла Порция гораздо больше, нежели нынешнее высокое положение в Понте, связанное с большим риском и постоянными путешествиями; от них уже начали поскрипывать кости и побаливать сердце.

Однако ни Скавр, которого прочили в консулы, ни энная сумма золотом, всученная кому надо, ему не помогли — Сенат наотрез отказал в отставке. Мало того, ему ещё пришлось выслушать и весьма нелестные мнения на свой счёт от нескольких сенаторов, старых маразматиков, пытавшихся научить его уму-разуму — как нужно вести дела на этом, богами проклятом, Востоке. Внешне невозмутимый, но в глубине души взбешённый, он стоически выдержал пытку нравоучениями, и только дома дал волю гневу, собственноручно избив дубиной нерадивого раба, чего прежде никогда с ним не случалось.

Римский агент мысленно открыл шкатулку с секретным замком, где он обычно хранил самые ценные документы и наставления Сената. Там, в водонепроницаемом футляре, покоился кусок пергамента с привешенной на шнуре электровой печатью. Подобные документы выдавались Сенатом весьма редко и только ввиду чрезвычайных обстоятельств. Написанные киноварью строки подтверждали неограниченную власть Авла Порция Туберона в восточных провинциях и варварских государствах, пока ещё не подвластных квиритам.

Тщеславная, высокомерная ухмылка покривила тонкие губы римлянина: разве не является этот архиважный документ признанием его несомненных заслуг перед Сенатом и народом? И разве может брюзжание выживших из ума старцев, коих уже не грела и утеплённая сенаторская тога, поколебать доверие к нему истинных владык Рима, направляющих тяжёлую поступь легионов по тропам, проторённым такими, как он, незаметными и непритязательными первопроходцами?

Постепенно успокоившись и изгнав дурные мысли, Авл Порций начал размышлять над тем, что привело его на Боспор. Конечно же послание Сената по поводу известного бунтовщика и клятвопреступника Рутилия, состряпанное им собственноручно, было всего лишь необходимым прикрытием, хоть в какой-то мере объясняющим его вояж. Другое и главное дело, торчащее уже столько лет как заноза, заставило римлянина взойти на борт триеры, любезно предоставленной ему навархом Понта, чтобы отправиться в Таврику, где, по донесениям лазутчиков, жили малограмотные варваризованные греки и дикие номады, чьи обычаи не ушли далеко от обычаев звероподобных гептакометов. Другое, и имя ему было — Митридат Дионис, наследник престола Понтийского царства.

Стараниями Оронта след Митридата был обнаружен в Нимфее. Каким образом царевич попал туда, это так и осталось загадкой. Заместителю начальника царского следствия удалось найти и лохага, командовавшего охраной на судне купца Евтиха и запомнившего двух странных пассажиров, скрывавших под одеждами воинское облачение. Они пользовались особым покровительством Евтиха, что и не преминул подметить не в меру любопытный и хитрый лохаг, — его мать была киликийкой из древнего разбойничьего рода, а в жилых отца, рыночного надсмотрщика, текла персидская кровь. Эти воспоминания обошлись Оронту в немалую сумму, мало того, он едва ноги унёс подобру-поздорову от дружков лохага, польстившихся на кошелёк одного из самых доверенных подручных Авла Порция; но это все были мелочи, недостойные внимания. Выяснилось, наконец, главное — Митридат скрывается в Таврике. Но где именно? Судно нимфейского купца причалило в Пантикапее, и оттуда римский агент решил начать поиски заклятого врага Рима, ибо в Понте назревала великая смута, и имя Митридата Диониса служило ей путеводной звездой. Только голова беглого царевича, водружённая на агоре Синопы, могла заткнуть рот римским недоброжелателям Авла Порция и остудить пыл персидской знати, бряцающей оружием в понтийских провинциях...

Мысли римского агента оборвал стук в дверь опочивальни, служившей ему одновременно и кабинетом. Авла Порция приютил один из пантикапейских пританов* — общественные здания, пусть и богато обставленные, но всё же по своей сути ночлежки, римлянин терпеть не мог. В них в любое время года царил запах плесени и чужого пота, перебить который не могли ни душистые смолы в курильницах, ни ароматные, долголетней выдержки, вина.

— Ты заставляешь себя ждать, — недовольно молвил Туберон, обращаясь к появившемуся на пороге человеку в удобной для путешествия одежде варваров: узкие кожаные штаны, заправленные в невысокие сапожки, кафтан с меховым подбоем и короткий грубошёрстный плащ.

— Дела... — независимо бросил вошедший и, не дожидаясь приглашения, уселся на дубовый дифр.

Трудно было признать в совершенно неприметном с виду мужчине, в своих одеяниях смахивавшего на одного из небогатых, но пронырливых купцов неизвестно какого роду-племени, заполнивших эти окраины Ойкумены, заместителя начальника следствия Понтийского царства, всемогущего, вездесущего и жестокого Оронта. Прожитые годы наложили на его лицо частую сеть морщин, настолько мелких, что казалось, будто тёмную, выдубленную ветрами странствий кожу поцарапали воробьиные лапки. Нос ещё больше загнулся к верхней губе, и оттого профиль Оронта был воплощением уныния и покорности, что нередко вводило в заблуждение его самых проницательных противников. И только внимательный и опытный физиономист мог заметить, как под шелушащейся личиной трепещут тонкие жилки, выдающие злобную страстность натуры, а бегающие, всегда опущенные глаза временами проясняются, и тогда в них распахивается бездна Тартара, наполненная непостижимыми для обычного человека ужасами.

— Что нового? — с нетерпением поинтересовался Туберон у своего подручного, расслабленно откинувшегося на спинку дифра и прикрывшего веки.

— Всё то же... — негромко ответил Оронт, не меняя позы. — Я устал шляться по харчевням и поить вином здешних прожигателей жизни. Никто ничего не видел и не знает. Что, впрочем, и не мудрено: днём они отсыпаются после ночных попоек, а вечерами торопятся залить похмельный огонь в желудке. Поэтому смотреть по сторонам им недосуг да и незачем, — он злобно оскалил крупные зубы. — Такие же твари, как и у нас в Понте.

— А как насчёт акрополя?

— Туда может проскользнуть разве что уж. Охрана состоит в основном из варваров, а с ними разговор короток: чуть что не так, сразу достают стрелы из колчанов. Дикари...

— Нужно завести знакомство с кем-либо из придворных, — хмуро посоветовал разочарованный Авл Порций.

— Ты уже забыл, как тебя принимал Перисад? — насмешливо посмотрел на него Оронт. — Увы, мой господин, здесь не Понт, и римляне в Таврике не в чести.

Нет, Туберон не забыл; он обладал удивительно мстительной натурой. Тот, кто когда-либо обидел Авла Порция — вольно или невольно, не имело значения, — мог заказывать себе эпитафию; Туберон никогда, никому и ничего не прощал, и, держа такие случаи в уголках своей незаурядной памяти, время от времени доставлял себе огромное удовольствие, отправляя того или иного обидчика в Эреб. Можно только представить, как удивился бы несчастный, узнав, что причиной его безвременной, иногда страшной кончины послужило всего лишь неосмотрительно оброненное слово или фраза, оскорбившие внешне невозмутимого и предупредительного римлянина. Впрочем, кое-кому сподобилось узнать, но слишком поздно — когда раскалённые клещи палача уже рвали живое тело.

Перисад встретил Авла Порция даже не прохладно, а с полнейшим безразличием, несмотря на внушительные верительные грамоты римского агента. Едва скользнув взглядом по постной физиономии Туберона, он, не читая, сунул пергаментные свитки в руки придворного логографа и, буркнув нечто приличествующее моменту, исчез во внутренних покоях дворца, даже не пригласив римлянина, согласно обычаям, отобедать вместе. Правда, затем Авла Порция всё же угостили отменной, поистине царской трапезой, но обида уже терзала душу и сердце Туберона, и превосходно приготовленные яства, казалось, были приправлены горькой полынью.

Нет, Авл Порций Туберон не забыл и не собирался забывать...

— Но мне удалось отыскать гопломаха Таруласа, — между тем продолжал перс, наливая вино из кратера изящной черпалкой-киафом.

— Рутилий здесь, в Пантикапее?! — вздрогнул от такой неожиданной новости римский агент.

— И да и нет... — Оронт покривил невидимую Туберону половину лица в презрительной ухмылке.

Он был не менее мстителен, чем римлянин, но искать ускользнувшую жертву годами считал пустой тратой времени и сил, благо под рукой всегда находился кто-нибудь, на ком можно было выместить скопившуюся злобу. Только за Митридатом Оронт полез бы и в Тартар, но этот поиск был его работой, за которую ему хорошо платили, а свои служебные обязанности заместитель начальника царского следствия привык выполнять с примерным прилежанием.

— Объяснись, — изменившимся голосом резко приказал Туберон.

— Он теперь лохаг аспургиан. Как по здешним меркам — немалая шишка.

Мы потребуем выдать его именем Сената! И посмотрим, осмелился ли царь Перисад воспротивиться пожеланиям Рима.

— Так-то оно так... — перс уже не сдерживал насмешливой улыбки. — Да вот одна беда — в случае с Рутилием у нас руки коротки.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что сейчас он выполняет высочайшее повеление владыки Боспора и находится в таких местах, откуда его не выцарапает даже ваш великий Юпитер.

— Не богохульствуй, Оронт, — с нескрываемой угрозой сказал побледневший от ярости Авл Порций. — Ибо уши богов всегда открыты, и возмездие нечестивцу никогда не заставляет себя долго ждать.

Под гневным взглядом римского агента перс смешался, опустил голову и заёрзал на сидении дифра. Ему было наплевать на всех чужеземных богов, но ссориться с Тубероном было куда опаснее, нежели поцеловать ядовитую змею, как это делают египетские танцовщицы.

— Рутилий два дня назад выехал в степи собирать пополнение для варварской хилии, — елейным голосом сообщил он Туберону, состроив подобострастную мину.

— Два дня назад? — переспросил римлянин и задумался.

Оронт сидел, стараясь не шевелиться, и незаметно наблюдал за выражением лица хозяина. Спустя какое-то время бледность отхлынула, и кожа Авла Порция приобрела свой обычный желтовато-коричневый оттенок.

— Значит, его предупредили... — чуть слышно молвил римский агент. — И вес этого предателя и отступника в Пантикапее гораздо больше, чем можно было предположить: за такой короткий срок получить царский указ и исчезнуть... Нет, я прав у Рутилия есть покровитель, пользующийся большим влиянием на царя. А это очень опасно для нас, Оронт.

— Пока слежки за собой я не замечал.

— Присмотрись получше. Здесь варварская страна, а эти номады и полугреки очень хитры. И уж ни в коей мере в перечень их доблестей не входит любовь к Риму. К тому же, насколько мне стало известно, здесь немало переселенцев из Пергама, бежавших на Боспор после поражения Аристоника. А это вдвойне опасно. Нужно усилить нашу охрану.

— Но у меня есть и хорошие новости, господин, — решив, что настало и его время, осмелел Оронт.

— Если они такие, как до сих пор, то можешь оставить их при себе, — в сердцах бросил Туберон и одним махом осушил фиал.

— С какой стороны посмотреть... Я всё-таки надеюсь, что моё сообщение будет небезынтересным.

— Ладно, выкладывай.

— Мне сообщили, что отыскался Макробий.

— Да ну?! — удивился Авл Порций. — И где же он притаился?

— Недалеко отсюда. В Херсонесе.

— По-прежнему ворочает крупными делами?

— Отнюдь. Здесь он стал рыночным трапезитом, живёт скромно, тихо, ни с кем не общается.

— Ах, старая паршивая обезьяна, — с видимым удовольствием потёр руки римлянин. — Я перерыл весь Понт в поисках его, Фракию и Элладу, а он, оказывается, был под боком. Доставь его в Пантикапей под любым предлогом. Мне нужно с ним встретиться. Он может оказаться нам весьма полезным. Я никогда не поверю, что Макробий стал отшельником. У него ума хватит на двоих, а уж глаза и уши открыты всегда и везде. Этот горбатый урод — кладезь сведений, за которые он всегда платит, не скупясь. Найди мне его. Даю тебе пять дней.

— Это не так просто, как кажется, — осмелился возразить Оронт. — Сейчас Херсонес на осадном положении. Войти за его стены ещё можно, но возвратиться... К тому же теперь у Макробия, несмотря на его нынешний, весьма скудный, достаток, охрана под стать какому-либо стратегу, как рассказывал мой агент: около десятка вооружённых до зубов каллатийцев, преданных Макробию, словно цепные псы.

— Значит, денежек у него по-прежнему куры не клюют... — невнимательно прислушиваясь к словам Оронта, со сладострастным удовлетворением пробормотал Туберон. — Иди и доставь его в Пантикапей через пять дней, — поднимаясь на ноги, с металлом в голосе непререкаемо отчеканил римлянин. — На расходы не скупись, здесь золото тоже в чести, — и добавил тихо, про себя: — Макробий мне всё оплатит... Поторапливайся!

Оронт, кипя от возмущения, молча поклонился и вышел. Легко сказать — доставь! Провалиться в Тартар всем этим римлянам вместе с Тубероном! Он надеялся хотя бы в Пантикапее немного отдохнуть, поесть человеческой пищи и отоспаться. Увы, опять торопливые сборы, дорога, полная опасностей, еда, на которую не взглянешь без содроганий, ночлеги в походном облачении, когда сон больше похож на предутренний кошмар, ломота в пояснице и ожидание новых кровавых рубцов на теле, и так испещрённом старыми шрамами...

На улицы столицы Боспора уже опустился сырой промозглый вечер. Оронт ступал с настороженностью рыси, вышедшей на ночную охоту. Но даже его изощрённый слух не мог уловить звуки шагов двух человек, сопровождавших перса от дома, где остановился Туберон.

Наместник Хрисалиск приласкал полусонную, уставшую от ночной оргии гетеру-меотку и начал одеваться. Смуглая, крепко сбитая девушка с пышными бёдрами облегчённо вздохнула и тут же зарылась в ворох меховых одеял. Несмотря на годы, Хрисалиск обладал завидным здоровьем и в вопросах плотских утех был как племенной жеребец. В свои нечастые наезды в Пантикапей он не оставлял без внимания ни одной новой жрицы свободной любви и, нужно признаться, пользовался среди этой части населения столицы Боспора весьма благосклонным расположением и взаимностью — Хрисалиск был щедр, неутомим в ласках и неистощим на выдумки, чего так не хватало постоянным посетителям притонов, где подвизались пантикапейские блудницы, — грубым, неотёсанным полуварварам из царских хилий и женатым сластолюбцам, торопящимся предстать перед своими половинами.

Над морем уже плыл огненный солнечный диск, когда наместник покинул покои и направился в сторону агоры. Погода стояла морозная, но безветренная, и алмазная пыль утреннего инея придавала голым деревьям сказочный вид. Над крышами домов поднимались столбы оранжевого дыма, а колонны храмов акрополя, казалось, поддерживали голубовато-дымчатое стекло небосвода.

Однако красоты этого зимнего утра ни в коей мере не способствовали улучшению настроения Хрисалиска. Он был хмур, задумчив и невнимателен. Его смуглое широкое лицо кривила постная мина, а в узких чёрных глазах временами вспыхивали искорки рвущейся наружу злобы.

Наместник шёл на пир по случаю прибытия посольства союза сарматов. Сарматы прибыли вчера, пополудни, огласив улицы столицы Боспорского царства хриплым рёвом труб и уханьем больших боевых тимпанов. Они были вовсе не похожи на союзников Перисада аспургиан и даже на воинов сарматского племени роксолан, недавно ставших под знамёна нового скифского царя Палака. Все, как на подбор, рослые, широкоплечие, с длинными вислыми усами, непрошенные гости Пантикапея с высоты звероподобных жеребцов бесстрастно взирали на волнующихся горожан, испуганно жавшихся к стенам домов, чтобы пропустить гремящую доспехами кавалькаду. Они казались выходцами из иного мира — тёмного, пугающего дикостью, безжалостного и кровожадного.

Но особенно поразили зевак лошади посольской свиты. Закованные в чешуйчатую броню от холки и до копыт они напоминали мифических драконов, тем более что над шлемами воинов разевали страшные пасти сшитые из разноцветных лоскутов военные знаки — вымпелы, прикреплённые к древкам копий. У широких, окованных железом поясов грозных воителей висели длинные, свыше двух локтей, мечи и кривые ножи, некоторые имели в своём снаряжении боевые топоры с массивными обухами, а около десятка стрелков, видимо слуг, были вооружены дротиками и небольшими луками из бычьих рогов. Позади отряда неторопливо вышагивали тяжело груженные мулы, сопровождаемые погонщиками; всё их вооружение состояло из увесистых палиц, окованных шипами, и волосяных арканов.

Прибытие сарматских послов (среди них были в основном представители аланов и языгов, племён, кочевавших на столь большом удалении от Таврики, что о них никто ничего толком не знал), смутило и не на шутку встревожило царя Перисада и его советников. Что привело этих чужеземцев в Пантикапей, какие новые заботы и волнения вскоре добавятся к уже имеющимся?

Ответить на эти нелёгкие вопросы мог только большой царский приём, торжественный церемониал, которого удостаивались лишь избранные: чужеземные правители, цари номадов, или, в крайнем случае, главы жреческих коллегий Эллады. Похоже, царь Перисад решил перестраховаться, так как среди прибывших были воины знатных родов, но отнюдь не царских, что успел выяснить пронырливый евнух Амфитион. Однако он же, посоветовавшись с купцами, водившими караваны за Борисфен, доложил повелителю Боспора, что у кочевых сарматов в гораздо большей чести воины, отличившиеся на поле брани, нежели отпрыски царских фамилий, и что конечно же послами могли быть только лучшие из лучших.

Оставим за бортом нашего повествования описание большого царского приёма в столице Боспорского царства, ибо все подобные церемониалы, как в те далёкие времена, так и ныне, похожи друг на друга, словно две капли воды: слащавое словоблудие, невыносимая скука, вымученные улыбки, нередко маскирующие злобный оскал, — неизменная принадлежность выработанных ещё в ту пору дипломатических правил и условностей, — богатые, нарядные одежды приглашённых на это действо, старательно скрывающие отсутствие лишнего ума, и конечно же роскошная обстановка помещения для приёмов, где выставляется, будто в музее, всё самое ценное, что только можно найти в кладовых государства. Скажем лишь, что царь Перисад был на высоте, несмотря на ночную бессонницу, а блистательная Ксено поразила невежественных варваров в самое сердце, заставив их на некоторое время потерять врождённую суровость и приобретённую в победоносных битвах надменность.

Перенесёмся сразу на пиршество, вылившееся царской казне в немалую сумму. Золота и серебра было истрачено столько, что на эти деньги можно было кормить пантикапейский полунищий демос до самой весны... но, как и во все времена, на какие только жертвы не пойдёшь ради высших государственных интересов, почти всегда идущих вразрез с чаяниями простолюдинов.

— ...И однако же, любезный Хрисалиск, мне они нравятся, — разглагольствовал наварх Панталеон, указывая перстом на сарматских послов. — Если бы мы могли иметь таких гребцов на наших триерах... м-да, — он глубокомысленно покачал головой. — Скифы и меоты мелковаты для этого дела. Конечно, выносливости у них достаточно, но силёнок, — увы... — Наварх осушил чашу и продолжил: — Кроме того, наши гребцы обленились вконец. Скоты! Иногда, знаете ли, бунтуют, требуют добавить еды и вина. Наглецы. Ну ничего, я до них скоро доберусь. Кого в кандалы, а некоторых — на корм рыбам...

— О! — с ехидной ухмылкой поинтересовался жрец Стратий, обменявшись быстрыми понимающими взглядами с Гаттионом. — Нам бы решить свои внутренние дела, а уж после этого попытаться всучить вёсла этим совершенно диким номадам. Я не оговорился — именно попытаться. Мне почему-то кажется, что добиться их согласия быть прикованными к банке триеры будет весьма нелегко и даже небезопасно.

— Несомненно, — хмуро подтвердил Хрисалиск. — Это тот самый случай, когда, позарившись на шерсть чужих баранов, сам вернёшься стриженым. Вы бы лучше обратили внимание, как они смотрели на убранство дворца. По-моему, кое-кто из них — а может и все — уже мысленно примеряет обновки, сшитые из царского балдахина.

— Про то — пусть его... — брезгливо покривился желчный Гаттион. — Как по мне, так этот никчёмный кусок ткани я бы давно отдал на штаны варварам. Вместе с дублёной кожей его хозяина, чтобы обтянуть ею горит.

— Тиш-ше! — испуганно пропищал агораном Исиад, примкнувший к заговорщикам совсем недавно, а потому дрожавший как осиновый лист. — Мы здесь не одни.

— Га-га-га! — раскатисто загромыхал Панталеон. — Ну ты насмешил. Да об этом говорят не только во дворце, но и на улицах. С таким царём нам остаётся только пряжу прясть, да ставить сети на рыбу в ясный тихий день. Ладно бы по девкам шастал, мы к этим подвигам давно привыкли, так он ещё и с варварами якшается, ржавый якорь ему под ребро. Вы себе можете представить: будущий царь — какой-то паршивый гиппотоксот, наёмник... тьху, дерьмо собачье! — отвёл душу наварх в солёной ругани.

— Поостерегись, Панталеон... — вдруг раздался тихий, но твёрдый голос евнуха Амфитиона, до сих молчаливо наблюдавшего за окружающими. — И ты, Гаттион, тоже. Негоже плевать в руку дающего. Все мы здесь кормимся из одного корыта, а пойло туда льёт Перисад. Своим возвышением вы обязаны только ему и никому другому. Будем справедливы: да, он слаб, не способен управлять царством, да, он кладезь пороков. Да — трижды да! — его нужно заменить кем-то другим, воистину достойным царской тиары. Но он — муж царской крови и заслуживает иной участи, нежели той, что можно предположить, исходя из вашего злословия.

— Что я слышу? Ты ли это, драгоценный мой Амфитион? — искренне изумился наварх. — Ведь не далее как в том месяце ты нам внушал, что по нашему венценосному уже соскучился Харон, ждёт не дождётся заполучить полагающуюся ему плату за труды.

— А я и не отрекаюсь от своих слов. Более того — готов содействовать этому, насколько хватит моих сил и возможностей. Для того мы и собираемся, чтобы кое-что изменить в нашем государственном устройстве.

— Так что же тогда? — продолжал недоумевать Панталеон.

— Ум мой слаб и несовершенен, — ханжески опустил глаза евнух. — Но мне не хотелось бы испытывать муки ущербной совести, когда на троне Боспора воссияет новый властелин, ибо то, над чем мы сейчас изгаляемся, будет принадлежать ему. И я вовсе не уверен, что наши упражнения в низкой словесности не дойдут до его ушей.

— Куда ты клонишь, Амфитион? — резко спросил Гаттион; будучи не меньшим хитрецом и притворщиком, нежели евнух, спирарх встревожился — среди собравшихся заговорщиков этот холощёный пройдоха находился ближе всех к подножью царского трона, а потому его необычные речи могли означать и некие новые веяния, угрожающие их замыслам.

— А клоню я к тому, что не стоит торопиться, — прямо ответил евнух. — Есть много иных, более надёжных и внешне благопристойных способов помочь Боспорскому царству обрести утраченную силу и величие.

— Мы об этом думали и не раз, — Стратий саркастически ухмыльнулся. — Да толку... Получается, что опять начинаем толочь воду в ступе.

— Да, не возражаю, но времена меняются. Появились новые обстоятельства, позволяющие нам и приличия соблюсти и немалую выгоду заиметь, — евнух свысока посмотрел на поражённых его словами приятелей.

— Ты имеешь в виду римского посланника? — нахмурился Хрисалиск, недолюбливающий квиритов.

— Нет, — отрезал Амфитион. — Рим — это, конечно, сила и мощь, но он далеко, и что ему до нашей, забытой богами, Таврики, погрязшей в нищете и варварстве. Даже если и сможем договориться с Сенатом, проку от этой сделки будет мало. Эти жадные и вечно голодные выкормыши капитолийской* волчицы готовы оттяпать по самый локоть и руку дающего.

— Говори, наконец, что надумал, не томи, — с мольбой в голосе сказал Исиад; глаза агоранома готовы были выскочить из орбит от испуга — ему казалось, что все присутствующие на пиру смотрят в их сторону и прислушиваются к разговору.

Однако его страхи были совершенно беспочвенны. Пирующие уже дошли до такого состояния, когда и слова соседа воспринимались с трудом, а уж тем более никому не было дела до наших чопорных — за исключением, пожалуй, Панталеона, известного выпивохи и сквернослова, — радетелей за общее благо. Раскатистый смех изрядно поднагрузившихся на дармовщину придворных, визг и болтовня гетер, рычанье комнатных собачек, грызущихся из-за объедков, чересчур громкая игра музыкантов, под шумок успевших неоднократно попробовать дорогие и хмельные царские вина, — вся эта вакханалия звуков отделяла заговорщиков от других сотрапезников невидимым пологом надёжней самого толстого войлока.

— В Понте восстание, — на этот раз Амфитион говорил совсем тихо, но с нажимом.

— Вот это новость! — Панталеон от неожиданности поперхнулся вином и закашлялся.

— Нечто подобное я слышу уже на протяжении двух-трёх последних лет, — холодно прокомментировал евнуха недоверчивый Гаттион. — Кое-кому не терпится, судя по всему, выдать желаемое за действительное. Но нам от этого ни холодно ни жарко.

— Погоди, — перебил его Стратий, пронзительно глядя на снисходительно ухмыляющегося евнуха. — Это только слухи, или...? — спросил он Амфитиона.

— Или, — отрезал тот с раздражением. — Я не рыночный меняла, чтобы от безделья выдумывать разные небылицы. Конечно, сие известие предназначалось не для моих ушей, но, как вы знаете, для меня во дворце не существует тайн. В понтийских провинциях идёт настоящая резня: изгоняют стратегов Лаодики, топят в реках стражников, жгут на кострах сборщиков налогов, распинают на столбах римлян. Смута докатилась уже и до Синопы, но там сильный гарнизон и царские хилии, а потому бунтовщики на приступ идти не решаются. Все ждут подкрепления — наёмников с Крита. И того, кто должен их возглавить, — царевича Митридата.

— Митридата? — удивился Панталеон. — Насколько мне известно, его уже нет в живых.

— Ложь, — глаза евнуха сверкали от с трудом сдерживаемого возбуждения, как уголья. — Хитроумная уловка, придуманная им самим.

— И где же тогда этот быстроногий и неуловимый понтийский Улисс? — насмешливо поинтересовался наместник Хрисалиск. — Где этот лев, которого никак не могут найти охотники?

— Твоя ирония, достойнейший Хрисалиск, по меньшей мере неуместна, — с осуждением посмотрел на него Амфитион. — А что касается Митридата, так он здесь, вы его видели почти каждый день, но не узнали, несмотря на ваши великие умы и проницательность, присущую государственным мужам.

— Что?! — вскричали едва не в один голос Панталеон и Хрисалиск. — Он здесь, в Пантикапее?!

— В своём ли ты уме, Амфитион? — на этот раз спокойствие и выдержка изменили и Гаттиону, воспринявшему слова евнуха, как личное оскорбление — бывший начальник царского следствия мнил себя всеведущим.

— В своём, — зло огрызнулся евнух и тут же мысленно поклялся припомнить спирарху в удобный момент его непочтительность — Амфитион, втайне страдающий из-за своей мужской неполноценности, был злопамятен и мстителен, как порождение Ехидны. — И это лишний раз доказывает, что будущий царь Понта — великий мудрец и притворщик, несмотря на молодые годы. А эти качества, согласитесь, не менее нужны повелителю, нежели умение владеть оружием.

— Где сейчас Митридат и кто он? — Жрец Стратий, сразу поверивший сообщению евнуха, был напряжён, как туго натянутая тетива.

— Я уже говорил вам — здесь, вместе с нами, в этой пиршественной зале, — в голосе евнуха звучало мстительное торжество. — Это вон тот молодой богатырь. До сих пор мы его знали под именем Диониса и как родственника всеми уважаемого нимфейского купца Евтиха.

Заговорщики словно по команде повернули головы и вперили взоры в несколько грубоватый мужественный профиль юноши с волосами цвета старой меди; он в это время беседовал со скифским царевичем Савмаком. Почти единодушный вздох, похожий на всхлип, вырвался из лёгких всей компании (за исключением евнуха, наслаждающегося впечатлением от своих речей) — Митридата узнали. Теперь им стало понятным поведение юноши и манера держаться — немногословная, уверенная речь, надменный, слегка прищуренный взгляд, упругая, быстрая походка вождя, впереди которого не имеет права идти никто, знание языков и незаурядная образованность, не свойственная в такой мере той среде, где якобы воспитывался лжеплемянник купца Евтиха. Кроме того, Митридат был похож на своего отца, а Митридата V Евергета в лицо знали почти все заговорщики, исключая Гаттиона, бывшего моложе остальных.

И тут же, узнав будущего повелителя Понта, мгновенно протрезвели и в страхе переглянулись: несомненно, царь Перисад знал, кто скрывается под именем Диониса, мало того, способствовал воцарению Митридата, тем самым значительно упрочив свои позиции и пошатнувшуюся за последние годы власть.

А всё это могло означать то, что правитель Боспора не такой уж глупый и недалёкий человек, каким представлялся заговорщикам, и что их козни, возможно, ему уже давно известны...

Бледные и встревоженные заговорщики не стали дожидаться конца пиршества, а потихоньку, стараясь не обращать на себя внимания, разошлись по домам.

На следующий день Хрисалиск поспешно выехал в свои владения, к меотам, спирарх Гаттион с не меньшей прытью, нежели наместник, отправился в пограничные районы Боспора, так как его назначение пока никто не отменял, а главный жрец Стратий вспомнил о неотложных делах, ожидавших его в Херсонесе, и отбыл без всякой помпы, буднично, скромно и незаметно.

Только евнух и агораном Исиад, которым придумать причину для выезда из Пантикапея было весьма затруднительно, остались в столице Боспора, каждый забившись в свою нору. Но если Амфитион под крылом у вдовствующей царицы чувствовал себя пусть и не в полной безопасности, но, по крайней мере, мог рассчитывать на известное снисхождение к своей персоне хотя бы из-за упрямства старухи, недолюбливающей царственного сына, то Исиад, потерявший аппетит, покой и сон, в конце концов слёг, а затем вскорости отправился к праотцам, что ни у кого не вызывало удивления из-за его преклонного возраста. Впрочем, среди придворных ходили неясные слухи о желании агоранома покаяться перед царём Перисадом в каких-то грехах, но тому сначала было недосуг, а потом, когда Исиада разбил паралич, стало поздно — старик только беззвучно зевал, как выброшенная на берег рыба, и плевался густой пеной.

Услышав о кончине приятеля, евнух с облегчением вздохнул и, закрывшись в своей опочивальне, напился допьяна. А протрезвившись, не замедлил передать придворному лекарю, своему наперснику, увесистый кошель с золотыми статерами, вторую половину обещанного вознаграждения за его великие познания в средствах, облегчающих страждущим дорогу в Эреб...

Однако, уважаемый читатель, мы оставили пиршество в самом разгаре, что, несомненно, может обеднить наше повествование, ибо дальнейшие события, начало которых случилось именно здесь, в великолепном дворцовом андроне, украшенном искусной мозаикой, настенной росписью и золотыми безделушками, будут иметь далеко идущие последствия и окажут немалое влияние на судьбы наших героев. Так крохотный, почти невесомый камешек, случайно задетый ногой неосторожного охотника, начинает катиться с крутого горного склона и в конце концов, став лавиной, превращает цветущую, благоухающую долину в хаотическое нагромождение булыжников, валунов и истерзанных каменными зубами древесных стволов, вывороченных с корнями.

Савмак невнимательно прислушивался к словам Диониса. С ним у него завязались тёплые, дружеские отношения, правда, не настолько тесные, чтобы они могли по-свойски похлопать друг друга по плечу — сказывалась разница в воспитании и происхождении. Несмотря на скитания, Митридат так до конца и не смог вытравить из сознания впитанное с молоком матери чувство превосходства над варваром, пусть даже царских кровей, а Савмак держался с Дионисом несколько скованно по причине прямо противоположного свойства — как истинный сын свободолюбивого народа, степных воителей, властелинов бескрайних просторов, некогда победивших самого царя Дария Гистаспа, надменного повелителя персов. Скифский царевич, разогретый густым и терпким хиосским вином, с вожделением, не смея признаться даже себе в своих сокровенных помыслах, наблюдал за красавицей Ксено, развлекающей сарматских послов.

Царь Перисад, как того требовали правила приёма таких высоких гостей, выслушав с десяток велеречивых тостов, не без сожаления удалился, уступив место хозяина застолья стратегу аспургиан, — тот достаточно хорошо знал обычаи и нравы сарматов и понимал их язык. Вместе с царём ушли и старейшины. После их ухода воцарилось безудержное веселье, грозящее превратиться в настоящую вакханалию, — оставшиеся были молоды и самоуверенны, а потому им казалось, что они смогут опустошить все винные запасы дворцового ойконома. Однако царские погреба на поверку оказались воистину бездонны...

Сарматы пили наравне со всеми, но, в отличие от боспорцев, которым хмель веселил сердца и развязывал языки, всё больше и больше мрачнели, замыкаясь в себе. И только когда на глаза им попадались драгоценные безделушки и дорогое оружие, развешанное по стенам андрона, или какая-нибудь из пантикапейских красавиц, их взгляды начинали исторгать молнии необузданной звериной похоти и с трудом сдерживаемых жадности и злобы.

Впрочем, и подвыпившие гетеры не остались равнодушны к гостям, чей варварский облик источал грубую, первобытную силу и свирепость. Особенно колоритными фигурами были два военачальника сарматов, возглавлявшие посольство: жилистый, с тонкой осиной талией алан по имени Ардабеврис и гороподобный богатырь-языг Варгадак. Примерно полголовы Ардабевриса синело свежевыбритой кожей, а оставшиеся волосы были заплетены в длинную косу. В мочке левого уха алана торчала увесистая серьга, а на груди висела массивная золотая цепь с тотемом племени — чеканным изображением пантеры. Обритую наголо голову Варгадака украшали ритуальные шрамы, а бычью шею обвивал гайтан с нанизанными волчьими клыками. Видимо, чтобы подчеркнуть устрашающее звучание своего имени (Варгадак в переводе с сарматского языка обозначало «пожиратель волков»), на широченные плечи языга была накинута тщательно выделанная шкура степного волка, судя по величине, вожака стаи. Голова хищника с оскаленной пастью лежала на правом плече богатыря, угрожающе посверкивая на пирующих огромными полированными изумрудами, вставленными в глазницы.

Ксено её роль на этом пиршестве тяготила. Она старательно изображала радушие, иногда смеясь над удачной остротой, но большей частью исполняла роль виночерпия, с самой обворожительной улыбкой наполняя чаши гостям. Ей до смерти хотелось побыстрее их упоить и отправиться домой, чтобы смыть с себя зверино-мускусный запах угрюмых и неразговорчивых варваров с манерами оголодавших хищников. Но, похоже, хмель на них почти не действовал. Единственным следствием многократно осушенных чаш оказался непомерно возросший аппетит варваров. Они уничтожали всё подряд: и запечённых в тесте фазанов, и ароматный скифский сыр, и фаршированную зайчатину, и кабаньи окорока, и дивные персидские сладости, и пироги с рыбой. Ксено едва сдерживала брезгливую мину, наблюдая за тем, как сарматы чавкали, пожирая политую соусом оленину — редкий деликатес, достойный самого изысканного гурмана.

Иногда красавица замечала красноречивые взгляды Савмака. В такие мгновения в неё вселялся дух противоречия — она начинала смеяться, расточать любезности довольно симпатичному Ардабеврису, от чего сармат, немного понимавший эллинский язык, расплывался в глуповатой ухмылке и бесцеремонно поглаживал гетеру по упругим бёдрам. Негодующий Савмак, в душе которого бушевал пожар, отворачивался к Митридату-Дионису и, старательно маскируя глубоко уязвлённое мужское самолюбие, как ни в чём не бывало продолжал степенный разговор со своим другом. Раздосадованная Ксено какое-то время продолжала проявлять искусственно подогретый интерес к алану, но затем, задетая за живое мнимым безразличием к своей персоне со стороны Савмака, довольно бесцеремонно осаживала всё больше и больше распаляющегося варвара.

К сожалению, гордая прелестница не учла некоторых особенностей быта сарматов. Что, впрочем, извинительно — о нравах и обычаях жестоких и могущественных воителей в те времена было известно очень мало, так как только редкие смельчаки отваживались водить караваны в их кочевья, а тем россказням, больше похожим на небылицы, которыми потчевали на городской агоре и на эмпориях заезжие суесловы, весьма просвещённые пантикапейцы не верили. Всё дело в том, что у аланов, чьи женщины до замужества воевали наравне с мужчинами, именно такое поведение — грубоватое и даже жёсткое — считалось признаком особого благоволения к противоположному полу. А потому Ардабеврис, нимало не сомневаясь в своих мужских достоинствах и благосклонности Ксено, подогрев себя ещё несколькими чашами неразбавленного родосского, неожиданно поднял на руки красавицу и пошёл во внутренние покои дворца, куда, как успел заметить его острый проницательный взгляд, уже направилась не одна влюблённая пара.

Негодующие крики и звуки хлёстких пощёчин, которыми разъярённая Ксено награждала незадачливого любовника, застали Савмака на пороге андрона — измученный её холодной надменностью и безразличием к его чувствам, он решил незаметно покинуть весёлое общество, чтобы предаться в уединении скорбным размышлениям. Завидев девушку в объятиях сармата, скифский царевич, расшвыряв по пути замешкавшихся сотрапезников, в мгновение ока очутился возле радостно гогочущего алана — Ардебеврису ярость Ксено казалось увлекательной любовной игрой.

Изумлённый неожиданным препятствием сармат тупо уставился на юношу, загородившего выход. В андроне воцарилась напряжённая тишина. Савмак, бледный как полотно, тихо сказал:

— Оставь её...

Воспользовавшись временным замешательством алана, Ксено с не женской силой рванулась, выскользнула из его поистине медвежьих объятий, и, сгорая от стыда, поспешила спрятаться среди ошеломлённых гетер. Проводив её всё ещё непонимающим взглядом, Ардабеврис, медленно наливаясь пьяным гневом, обернулся к Савмаку.

— Уйди с моей дороги, сын мула, иначе я расшибу твою глупую башку, — прошипел он, буравя юношу налитыми кровью глазами.

— Только твой посольский сан, сармат, удерживает меня от достойного ответа на оскорбление, — с удивительным, пугающим спокойствием процедил сквозь зубы Савмак.

Они говорили на смешанном скифо-сарматском наречии, бытовавшем на берегах Данаприса. Ардабеврис сразу признал в юноше исконного врага своего рода, одного из сколотов-пилофириков, объединившихся под началом Скилура и не пустивших сарматские племена в благодатную Таврику. И от этого обычно сдержанный алан на какой-то миг потерял голову.

— Прочь! — Ардабеврис попытался двумя руками оттолкнуть Савмака.

И тут же, взлетев над головами испуганно шарахнувшихся в стороны пантикапейцев, гордый алан грохнулся на мозаичный пол андрона — уроки греко-римской борьбы, преподанные Руфусом, не пропали для Савмака втуне.

Алан вскочил на ноги с невероятной быстротой и сноровкой; взревев от ярости, он попытался достать меч, но, увы, ножны были пусты — пирующие оставили оружие охране дворца во избежание таких вот недоразумений и ссор, нередко случавшихся и ранее.

В это время из глубины андрона послышался боевой клич сарматов, и на помощь Ардабеврису, сметая всё со своего пути, поспешил тугодум Варгадак — до него только теперь дошёл смысл происходящего. Размахивая ручищами-клешнями, он ревел, как раненый буйвол, стараясь добраться к ощетинившемуся Савмаку. Ему осталось совсем немного, два-три шага, как неожиданно на его запястья будто легли и замкнулись железные тиски — гигант, чуть ниже языга ростом, но шириной покатых плеч вовсе не уступающий забияке, стал перед ним, словно скала.

— Э-э, приятель, потише, — мягкий, рокочущий бас Митридата-Диониса, казалось, заполнил андрон по самый потолок. — Негоже воинам выяснять отношения таким недостойным способом. Добрый конь, острый меч и хорошо утоптанное ристалище — вот и всё, что нужно мужчинам для славной беседы.

Митридат, как и Савмак, тоже знал скифо-сарматское наречие — обладая невероятной склонностью к изучению чужих языков, он и в Пантикапее не терял времени даром.

Опешивший Варгадак слабо трепыхнулся, будто намереваясь вступить в рукопашную с Митридатом, но тут раздался властный голос стратега аспургиан, вовремя вспомнившего про свои обязанности:

— Остановитесь! Именем царя Боспора приказываю — все на свои места! Ослушники, не взирая на сан и заслуги, будут подвергнуты бичеванию как последние рабы! И с позором изгнаны за пределы царства...

Стратег подошёл ко всё ещё не остывшим сарматам, за чьими спинами уже сгрудились соплеменники, недобро осмотрел гостей, хотел что-то сказать, но смолчал и обратился к Савмаку:

— Стыдно, царевич! Наследник престола — и пьяная драка. Фи! — с негодованием фыркнул он; но, заметив опасный блеск в глазах юноши и вовремя вспомнив, что перед ним стоит уже не его лохаг, а будущий господин, примирительно добавил: — О случившемся я обязан доложить царю, уж извини. Остальное, как верно заметил этот юноша, — стратег кивком головы указал на невозмутимого Митридата, — вы можете выяснить на свежую голову и в подобающем месте. Хотя это и не по правилам... — едва слышно пробормотал он, удаляясь на своё ложе.

— Поединок! — вскричал наконец обретший дар речи Ардабеврис. — На живот!

— А кто против? — с ленцой в голосе спросил Митридат — его явно забавлял этот инцидент. — Мы готовы, — он дружески подмигнул всё ещё бледному от гнева Савмаку.

Когда? — рыкнул и Варгадак, распаляясь злобой к нежданному врагу в особе этого хладнокровного юноши, по силе не уступающему лучшим бойцам, с кем доводилось прежде встречаться языгу.

— Если тебе не терпится — то завтра, — отрезал Митридат. — А вам, — дружелюбно обратился он к остальным сарматам, — я советую освежиться родосским и отведать печёной на углях антакеи — такая лёгкая пища на ночь в самый раз.

Но его призыв пропал втуне — глухо урча, словно волчья стая, у которой перед носом украли добычу, сарматы покинули андрон. Вскоре за ними потянулись и удручённые происшествием пантикапейцы. Их, как и всех обывателей во все времена, мучил тоскливый вопрос: «Что теперь будет..?» Впрочем, пантикапейцев можно было понять и посочувствовать их страхам и волнениям: к одной беде в образе грозных скифов царя Скилура теперь может добавиться и другая напасть — ещё более дикие и кровожадные сарматы, мстительные, не прощающие обид пришельцы из пустынных и бесплодных берегов далёкого Аракса...

А как поживает наш общий знакомый, достопочтенный Авл Порций Туберон? Чересчур бурные и волнующие события, случившиеся по прибытию сарматского посольства в Пантикапей, как-то заслонили от нашего взора деяния римского агента, конечно же вовсе не собиравшегося всё это время пребывать в неге и бездействии, наслаждаясь чистым морским воздухом и видом на безмятежный Понт Евксинский, сонно ворочающий нескончаемые водные валы. Поэтому оставим ненадолго звенящее доспехами ристалище и перенесёмся в одно из тех мрачных и небезопасных для простого гражданина Пантикапея мест неподалёку от гавани, где нашёл себе пристанище осторожный и предусмотрительный Оронт.

Комната поражала запущенностью и пустотой. Только под одной из глинобитных стен на охапке сена валялись барсучьи шкуры и замызганная кожаная подушка — судя по всему, спальное ложе заместителя начальника следствия Понтийского царства. Авл Порций, мрачный и задумчивый, сидел на колченогом дифре с поломанной спинкой; напротив него на деревянном чурбаке примостился Оронт, при свете коптилки просматривающий какие-то записи. В комнате витал стойкий запах пропитанной лошадиным потом сбруи и человеческих нечистот. Похоже, что римский агент и его подручный кого-то ждали.

Наконец скособоченная дверь скрипнула, отворилась, и на пороге появились подчинённые Оронта — два перса с отталкивающей внешностью садистов и палачей. Они поддерживали под руки Макробия, помертвевшего от страха. Ночью его вытащили из тёплой постели и, закутав в попону, доставили в Пантикапей. После бешеной скачки купец едва не отдал богу душу, и только горячая купель и чаша подогретого вина с пряностями помогли ему вернуться в состояние, граничащее с безумием. Он что-то бормотал, брызгая слюной, и таращил помертвевшие глаза на огонёк масляного светильника.

— Так-так-так... — с удовлетворением протянул Туберон. — А вот и мы. С прибытием, Макробий! Давненько не виделись.

Однако его обращение осталось безответным — Макробий только вздрогнул и закатил глаза под лоб.

— Принесите жаровню с углями! — резко приказал Оронт персам. — Мы его сейчас немного подогреем, чтобы пришёл в себя, — с гнусной улыбкой обратился он к Туберону.

— Не торопись, — с осуждением посмотрел на него Авл Порций. — Это всегда успеется. Надеюсь, что мы договоримся без твоих штучек. Лучше пусть подадут ему вина, да хорошего, покрепче. И какую-нибудь скамью.

Пожелания римского агента были исполнены немедленно. И вскоре наш бедный купец, которому едва не силком влили в горло чашу крепкого хиосского вина, мог самостоятельно сидеть на обгаженной голубиным помётом скамье со спинкой, невесть где отысканной пронырливыми живодёрами Оронта. Жаровню тоже внесли, и теперь в комнате стало гораздо уютней и теплей от жарких, посверкивающих расплавленным золотом, древесных углей.

— Оклемался? — с неприятной усмешкой спросил Туберон, наблюдая, как лицо Макробия постепенно приобретает свой обычный пергаментно-желтоватый цвет.

— Ты?! — воскликнул купец и в невольном страхе замахал руками, будто отгоняя страшное видение.

— А то кто же? Успокойся, Макробий, ты среди друзей.

При этих словах Туберона лицо Оронта покривила злобная ухмылка. Многозначительно глядя на Макробия, он достал из перемётной сумы железные щипцы и сунул их в пылающие угли.

Не отводя взгляд от змеиных глаз Оронта, купец с трудом выговорил:

— Что... т-тебе... н-нужно?

— Вот так бы сразу, — благодушно отхлебнул Авл Порций глоток вина из чаши. — Мне сегодня недосуг тут тары-бары с тобой разводить, нужно спешить на воинскую потеху — она обещает быть весьма интересной. У меня к тебе несколько вопросов. Возможно, и не весьма приятных для твоей персоны, но, увы, дорогой мой Макробий, служба. И хочу напомнить, что ты, как и твой покорный слуга, — он церемонно поклонился, — граждане Рима. А это, знаешь ли, обязывает кое к чему.

— Говори, я слушаю, — собрав всё своё мужество, горбун пронзительно посмотрел на постную физиономию бывшего приятеля.

— Не встречался ли тебе где-нибудь в Таврике царевич Митридат? Это главный вопрос, и подумай хорошенько, прежде чем ответить, — с угрозой произнёс помрачневший Туберон.

— Нет, — коротко выпалил Макробий, смело выдержав испытующий взгляд Авла Порция.

— Верю, — с разочарованием сказал римский агент.— Очень похоже на правду. Ладно, второй вопрос: а не знаешь ли ты, где сейчас находится наш общий знакомый Рутилий?

По тому, как Авл Порций и Оронт обменялись молниеносными взглядами, всё ещё не утративший остроту ума и проницательности из-за вышеназванных перипетий Макробий понял, что им всё уже известно, и они просто испытывают его. Мысленно испросив у богов прощения за невольное предательство своих освободителей, он ответил почти без запинки:

— Знаю.

— Ну-ну, говори, я весь внимание.

— Когда ты меня предал пиратам-киликийцам, Рутилий помог мне обрести свободу, — с вызовом ответил купец.

— Кто старое помянет... — поморщился Туберон — для него эти воспоминания были как соль на открытую рану. — Обстоятельства, мой дорогой Макробий, иногда бывают выше всяческих благородных соображений. А как бы ты поступил на моём месте?

— Не знаю... — нахмурился Макробий, в глубине души сознавая правоту соотечественника.

— То-то и оно... Ладно, это всё детский лепет. Где Рутилий?

— В Пантикапее. По крайней мере был год назад. Я ссудил его деньгами и... — Купец едва не проговорился, что он ещё и помог устроиться беглому бунтовщику на службу к царю Перисаду.

— Что «и»? — взгляд римского агента, казалось, готов был пробуравить Макробия насквозь.

— И подарил воинское снаряжение, — отважно соврал Макробий, стараясь не выдать себя ни единым движением.

— Благодетель, — криво ухмыльнулся молчавший до сих пор Оронт.

— Опять-таки — обстоятельства, — назидательно изрёк Туберон, довольный покладистостью обычно строптивого купца.

Только теперь он до конца поверил Макробию — сведения, добытые Оронтом, полностью совпадали с признаниями купца. К счастью для горбуна, перс так и не раскопал, кто дал рекомендации Рутилию, Пилумну, Руфусу и Савмаку для поступления в царские хилии.

— И последнее, — на лице Туберона появилось слащавое выражение. — Ты тут заикнулся о деньгах, что ссудил этому клятвопреступнику Рутилию...

— Своему освободителю, — с вызовом перебил его Макробий.

— Не придирайся к словам. Смысл и так понятен. Так вот, дорогой мой Макробий, мы, знаешь ли, понесли некоторые затраты ради нашей знаменательной и долгожданной встречи. А поскольку ты, как истинный гражданин всемогущего Рима, обязан помогать соотечественникам в этих варварских краях и словом и делом, поэтому не грех тебе наши затраты — весьма солидные! — возместить. Не так ли?

Макробий уже давно понял, к чему они в конце концов придут, а потому лихорадочно пытался найти выход из западни, устроенной ему сладкоголосым «приятелем» с волчьим оскалом. Но, увы, даже его незаурядный практичный ум, изощрённый в разных коммерческих махинациях, был беспомощен против грубой силы и жестокости этих двух негодяев.

— К сожалению, мои дела сейчас в упадке, — сделал скорбную мину ростовщик. — Да и что можно иметь в этих нищих, полупустынных краях, где войны не прекращаются ни на один день?

— Не прибедняйся, старый скупердяй! — весело подмигнул ему Туберон, ожидавший нечто подобное, — уж он-то достаточно хорошо знал невероятную прижимистость и жадность ростовщика. — На охрану тебе хватало, и с лихвой. Кстати, должен сказать, что теперь твои расходы сократятся — нанятые тобой каллатийцы уже больше не станут просить прибавки к жалованию, разве что оттуда... — он показал пальцем вниз.

Оронт злобно расхохотался. Не разжимая губ, засмеялись и персы, до сих пор безмолвными тенями таившиеся в тёмных углах комнаты.

— Сколько ты хочешь? — с отчаянностью обречённого прошепелявил горбун.

— Двадцать талантов серебром, — с грубой прямотой ответил Туберон — ему уже начал надоедать этот театр. — И как можно быстрее.

— В своём ли ты уме?! — поражённый в самое сердце, воскликнул Макробий. — Такой суммы я не видывал уже лет пять.

— А вот это уже твои заботы, — сказал Авл Порций, вставая. — Мне пора. Я оставлю тебя, чтобы не было скучно, вот с этими милыми созданиями, — смеясь, он ткнул пальцем в сторону низколобых подручных Оронта с неподвижными глазами хладнокровных убийц. Когда они с тобой побеседуют, ты найдёшь и тридцать талантов. Но я не жаден, в отличие от тебя, а потому больше мне не требуется. Я уже говорил — всего лишь возместить убытки, не более. Так что думай, и побыстрее. Когда я вернусь, твои послания к собратьям по ремеслу, у которых ты держишь деньги, должны лежать на этом дифре. Письменные принадлежности тебе доставят в один момент. Пока, Макробий, — и, посмеиваясь, Туберон вместе с Оронтом вышли вон.

Помертвевший Макробий в каком-то оцепенении наблюдал за вяловато-размеренными движениями палачей. Негромко болтая о чём-то своём, они деловито подбросили углей в жаровню, затем достали ремни, чтобы привязать его к скамье, попутно поспорив о качестве местной кожи, не шедшей ни в какое сравнение с понтийской...

Всецело поглощённый ужасным созерцанием приготовлений к пытке, ростовщик, как и палачи, не заметил медленно отворяющейся двери. И только когда в комнате сверкнули акинаки и раздались чуть слышные предсмертные хрипы персов, он увидел, что логово Оронта заполнили какие-то люди, безмолвные и безголовые. Впрочем, когда прошёл первый испуг, Макробий понял, что головы пришельцев скрыты под толстыми стёгаными шлемами-башлыками с прорезами для глаз, с нашитыми поверх прочной ткани металлическими чешуйками.

Один из них, видимо предводитель, что-то коротко приказал на незнакомом Макробию языке и, сняв шлем, подошёл к ростовщику. На него глянули пронзительные чёрные глаза уже немолодого мужчины; лицо его было исполосовано шрамами.

— Не бойся, Макробий, мы пришли, чтобы освободить тебя.

— К-кто... в-вы? — пролепетал, заикаясь больше обычного, горбун.

— Просто друзья, — широко улыбнулся мужчина. — В своё время узнаешь. А теперь поторопись. Нам нужно покинуть это осиное гнездо как можно быстрее. Помогите ему, — заметив, что ростовщика не держат ноги, позвал он безмолвных воинов, обыскивающих пристанище Оронта и убитых палачей.

Будь на месте Макробия скифский царевич или Рутилий, они сразу бы узнали в предводителе Гелианакса, жреца бога Гелиоса. Но нашего бедного горбуна в этот момент мало интересовала персона незнакомца. Его мучил единственный вопрос: а не попал ли он из огня да в полымя? Видят боги, двадцать талантов серебром он бы ещё наскрёб, а вот сколько запросят эти?

Накинув на плечи Макробия тёплый плащ и напялив на голову шлем-башлык, воины едва не на руках потащили ростовщика по грязным извилистым закоулкам в только им известном направлении. Уже у выхода из этого зловонного лабиринта Макробий споткнулся о тело мёртвого перса, одного из его похитителей. Неподалёку, выпучив остекленевшие глаза в небесную синь, лежал ещё один бандит. И у того и у другого горло было захлёстнуто тонкой волосяной удавкой...

Мы оставили ристалище, когда над гипподромом подобно горному обвалу громыхнула первая сшибка поединщиков. Некоторое время из-за пыли, поднятой копытами коней, зрители не могли толком разобрать, чей верх. На вскоре бойцы, как было согласовано ранее, разбились на пары и разъехались в стороны, и взору пантикапейцев предстала такая ожесточённая и яростная рубка, которую просто трудно описать обычными словами. Звериный рёв, вырывающийся из глотки Варгадака, грохот железа о щиты, неистовое ржание и визг ошалевших жеребцов — весь этот ужасающий ураган звуков обрушился на затаивших дыхание зрителей с таким напором, что некоторые степенные матроны и слабонервные девицы даже потеряли сознание. Впрочем, если честно, то ненадолго — нюхательная соль и подогретое вино с пряностями возвратили их к действительности настолько быстро, что эту извинительную слабость успели заметить лишь слуги; отцам же и попечителям добропорядочных семейств, как вы, надеюсь, понимаете, было не до этого — их глаза приковала арена.

Варгадак бил по щиту Митридата булавой, как кузнец молотом по наковальне — методично и неустанно. Понтийский царевич только морщился от сильных сотрясений и изредка отвечал молниеносными выпадами акинака, целясь в солнечное сплетение противника. Он, конечно, знал, что колющим ударом пронзить защитное облачение языга невозможно; но упорный юноша преследовал несколько иную цель, помня уговор с Савмаком, — ему нужно было сбить дыхание неуёмного богатыря. Варгадак только крякал, когда остриё клинка царевича высекало искры из его брони, но защититься нужным образом не желал, надеясь на свою бычью силу и железные мышцы.

У Ардабевриса дела обстояли похуже. Подхлёстываемый сознанием того, что за ним наблюдают глаза любимой, юноша неистово рубился двумя акинаками, что само по себе ставило в тупик даже такого столь искушённого воина, как алан — «двурукие» бойцы всегда были редкостью среди воинов и скифских и сарматских племён. Таких искусных удальцов могла остановить лишь калёная стрела, но, увы, лук Ардабевриса спокойно лежал у ног его оруженосца вместе с колчаном. Меч алана был длиннее акинаков Савмака, но это обстоятельство никак не отражалось на течении поединка: юноша носился на саврасом вокруг Ардабевриса словно сверкающий вихрь, а сармат едва успевал поворачивать своего коня и отмахиваться от острых железных жал, казалось, порождаемых жёлтой пылью гипподрома в невероятных количествах и со всех сторон.

Но вот вконец освирепевший Варгадак, которому надоело считать весьма болезненные синяки под рёбрами, поднял коня на дыбы и обрушил на Митридата удар такой силы, что великолепный щит знаменитых эллинских мастеров рассыпался, будто его изготовили из деревянных дощечек. Воодушевлённый многообещающим выпадом, языг торжествующе захохотал, считая противника совершенно беззащитным перед его устрашающей булавою. Потрясая ею над головой, он вскричал:

— Ну теперь держись, щенок! Не бойся, я постараюсь сохранить твой череп в целости. Мне из него сделают отменную чашу для вина. Ха-ха-ха!

Швырнув на землю остатки изуродованного щита, Митридат хладнокровно перебросил акинак в левую руку, а правой достал из петли у пояса кистень. С нескрываемым презрением наблюдая за приготовлениями юноши, Варгадак стегнул своего жеребца, широкогрудого тяжеловеса, и с волчьим воем, всполошившим лошадей у коновязи, ринулся на Митридата с явным намерением покончить с ним одним ударом.

Молниеносный замах понтийского царевича застал языга врасплох; в какое-то мгновение Варгадаку показалось, что щит стал раз в десять тяжелее, и он едва не выронил его под копыта жалобно заржавшего жеребца — второй удар железным шаром кистеня пришёлся в бронзовый налобник коня. Чудом сохранив равновесие, сармат поторопился отвернуть в сторону и какое-то время, ошеломлённый и удивлённый, вяло изображал готовность продолжить поединок, понуканиями и уговорами стараясь успокоить бедное животное, которое никак не могло оправиться от столь жестокого и страшного по силе удара.

Наконец повезло и Ардабеврису: отражая очередной наскок Савмака, ему удалось копьевидным умбоном щита ранить юношу, не защищённого ничем, кроме двух акинаков, в правое предплечье. Царевич продолжал сражаться как ни в чём не бывало, словно не чувствуя боли, но обильно кровоточащая рана всё-таки вскоре заставила его бросить один из акинаков в ножны и достать притороченный к спине щит. Теперь противники поменялись ролями: Ардабеврис нападал, а юный скиф защищался, стараясь разными уловками ослабить рубящие удары сармата, отдающие пронзительной болью в напряжённых мышцах. Но это ему плохо удавалось: бывалый воин, участник многих сражений, Ардабеврис усиливал натиск. Так разъярённый тигр, от которого ускользнула раненая добыча, мчится по запаху крови убегающей жертвы, не выбирая дороги, напролом, желая только одного — догнать и погрузить клыки в живую трепещущую плоть.

Теперь проявились все достоинства длинного сарматского меча перед акинаком, больше пригодным для схватки в пешем строю. Проклиная обильный пот, разъедающий глаза, Ардабеврис, тем не менее, не давал себе передышки, рубился, словно одержимый, пытаясь измотать раненого юношу. Щит Савмака лохматился исполосованной кожей, пластины панциря погнулись, и только пододетая под него кольчуга всё ещё предохраняла покрытое синяками и ссадинами тело царевича от последнего, разящего выпада. Чувствуя, как вместе с кровью из раны уходят силы, Савмак в неистовом порыве налетел на уже предвкушающего победу алана и каким-то немыслимым образом сумел найти замаскированные застёжки панциря противника и воткнуть в едва заметную щель клинок акинака.

Однако это ранение подействовало на Ардабевриса как комариный укус на медведя: меч, скользнув по рёбрам, всего лишь порезал кожу. Вызывающе захохотав, сармат макнул пальцы в кровь и, сняв шлем, облизал их, злобно скалясь и рыча, будто волк.

Силы оставляли юношу. Словно в тумане он увидел, как Ардабеврис не торопясь вложил меч в ножны и взял в руки топор. Перекинув щит за спину, алан деловито поплевал в ладони, как дровосек перед началом работы, повертел оружием над головой, приноравливаясь, и поднял в галоп нетерпеливо храпящего жеребца. У коня сармата тоже были свои счёты с саврасым Савмака — каменной твёрдости копыта недавнего дикаря не раз и не два испытали на прочность его чешуйчатое облачение.

Уже не надеясь ни на что, юноша со стоицизмом истинного варвара закрылся щитом и отрешённо затянул севшим голосом древнюю воинскую песнь. Лишь саврасый, не догадываясь о состоянии хозяина, слегка присел на задние ноги, готовясь достойно встретить неистового в злобе жеребца. Глаза саврасого метали огонь, а мягкие бархатистые губы растянулись в свирепом оскале, обнажая крепкие зубы, готовые рвать, кусать, дробить всё что угодно.

И удар не заставил себя долго ждать. Топор с хрустом прогрыз в щите брешь и застрял; но это обстоятельство, весьма неприятное для Ардабевриса, будь юноша при силе и в полном здравии, теперь никак не повлияло на участь Савмака — теряя сознание, царевич выпустил из слабеющей руки акинак и рухнул на землю, едва не завалив сармата, из-за чего тому пришлось выпустить рукоять грозного оружия. Едва избежав увечья от копыт саврасого, алан отъехал на безопасное расстояние и, потрясая руками, три раза прокричал победный клич сарматов. Ответом ему была гробовая тишина i ипподрома, прерываемая лишь бряцанием оружия двух других поединщиков, всё ещё выясняющих отношения.

— Собаки! — прохрипел раздосадованный алан на сарматском языке. — Даже враги приветствуют победителя, если бой был честный и на равных. Тьху! — сплюнул он, смахивая ладонью обильный пот с разгорячённого лица. — И эти люди считают нас варварами... — Ардабеврис посмотрел на поверженного Савмака. — Жаль, что я не могу добить тебя, скифский перевёртыш. Ну да ладно, отыграюсь на другом, — с этими словами он надел шлем и, понукая коня, бросился на подмогу Варгадаку.

Митридат, краем глаза увидев распростёртого на земле Савмака (к нему уже спешили его товарищи-гиппотоксоты, чтобы унести юношу подальше от копыт лошадей сражающихся), только крякнул удручённо — такого исхода он не ожидал. Пора было прекращать игру в кошки-мышки, затеянную им с порядком уставшим Варгадаком. Словно проснувшись, Митридат зычным голосом прокричал боевой клич понтийских гоплитов и с остервенением, будто в него вселились все чудища Аида, накинулся на языга. Ошарашенный таким натиском Варгадак попытался прикрыться остатками щита, но беспощадный кистень уже вгрызался шипами в его шлем. Последнее, что увидел сарматский воин, перед тем как погрузиться в беспамятство, были бешеные глаза Митридата и пламенеющее предзакатное небо, почему-то вращающееся, будто колесо быстро мчащейся повозки.

Ардабеврис опоздал с помощью на какое-то мгновение. В запале он так и не успел заметить, каким оружием был сражён его товарищ, а потому поначалу просто опешил, этим самым предоставив Митридату возможность занять хорошую оборонительную позицию. Пока сарматы вытаскивали едва не волоком тяжеленного Варгадака за пределы ристалища, алан оценивающим взглядом окинул внушительную фигуру нового соперника. И тут же пожалел, что так неосмотрительно оставил топор в щите Савмака, — победитель Варгадака, отменного, неустрашимого бойца, был конечно же незаурядным воином.

Заметив нерешительность Ардабевриса и поняв её причину, понтийский царевич с пренебрежительной улыбкой бросил кистень на землю, оставив только меч и кинжал, как и у противника. Правда, у Митридата уже не было щита, но, похоже, это мало волновало богатыря, несмотря на взорвавшихся криками зрителей, поначалу бурно приветствовавших его победу, а теперь не менее яростно оравших, советуя поднять щит.

— Какое им дело до того, помру я или выживу? — с горечью в голосе спросил у самого себя Митридат. — О, боги, до чего жалки эти людишки! Их ведь волнует не то, что может пролиться моя кровь, и оборвётся ещё одна жизненная нить, а всего лишь престиж Пантикапея и возможность подольше наслаждаться смертоубийством. Но я постараюсь некоторых разочаровать...

Приободрившийся Ардабеврис, только теперь заметивший, что у Митридата нет щита, тронул поводья и, понукая коня зычными воплями, поскакал на юношу, размахивая мечом. Однако в его с виду яростном стремлении смять и повергнуть противника проницательный наблюдатель мог бы заметить некоторую скованность и опаску. Даже жеребец алана, свирепый вороной аргамак, почувствовав настроение хозяина, бежал не так ходко, больше повинуясь узде, нежели выработанной годами тренировок привычке побыстрее сблизиться с конём противника, чтобы пустить в ход копыта и зубы, не обращая внимания на раны и боль в чутких ушах от грохота и лязга оружия над головой.

Митридат взял с места в карьер несколько позже Ардабевриса, но он, похоже, не очень и спешил. Его конь был похож на жеребца Варгадака — такой же мощный широкогрудый полукровка, сын вольных степных просторов, — но изящные стройные ноги скакуна указывали на редкую прыть. Этого игреневого красавца присмотрел для Митридата на торжище сам Савмак. Он же его и объездил. К сожалению, конь оказался слишком мирным, его невозможно было заставить наносить увечья себе подобным, но этот недостаток (с точки зрения воина) с лихвой окупался невероятной способностью жеребца чувствовать малейшие движения ног наездника, которыми обычно управляли конём во время боя. Даже Савмак дивился этому — временами казалось, что игреневый понимает мысли Митридата и даже опережает его желания.

Алан увидел порхающую в воздухе металлическую рыбину чересчур поздно. Он даже не заметил, когда Митридат достал из ножен паразонион, а мощный кистевой бросок ему показался просто отвлекающим внимание жестом. Всё, что успел сделать сармат, так это подставить щит, жалобно задребезжавший, когда хорошо калёное широкое лезвие ножа вонзилось в него едва не по рукоять, пробив насквозь. На какое-то мгновение Ардабеврис потерял противника из виду — в это время Митридат, держась за ремни седла-потника, по-скифски сполз на лошадиный бок; этому приёму его научил Савмак. А когда опешивший сармат поторопился опустить щит, могучая рука понтийского царевича, обхватив за талию, смела его с крупа вороного скакуна.

Дальнейшее показалось Ардебаврису дурным сном: ловким движением обезоружив его, юноша поднял алана над головой и под восхищенный рёв зрителей сделал круг по гипподрому. Затем, подъехав к скамье, где сидел уже несколько повеселевший царь Перисад, он мощным броском вогнал полуобезумевшего от бессильной ярости и стыда Ардабевриса едва не по самые плечи в рыхлую по краям песчаную подсыпку ристалища. Алан потерял сознание, что и спасло его от новых душевных мук, в особенности когда полномочного посла союза сарматов выкапывали из земли, словно созревшую репу.

Отсалютовав мечом, Митридат поторопился к Савмаку, лежащему на толстой войлочной кошме неподалёку от коновязи, кстати, по соседству с Варгадаком. Но, приблизившись, широко улыбнулся и отвернул в сторону — похоже, в его помощи и участии юный скиф уже не нуждался. Над ним хлопотали две женщины; одна из них была Анея, а вторую, несмотря на её длинный плащ с капюшоном, скрывающим лицо, Митридат мог бы узнать по грациозной осанке на любом расстоянии: прекрасная Ксено, стоя на коленях, поила пришедшего в себя Савмака подогретым вином, с нескрываемой тревогой поглядывая на повязку, сквозь которую проступала кровь.

Мудро рассудив, что теперь не худо бы и перекусить, Митридат, приветственно помахав рукой беснующимся от восторга пантикапейцам, слез с коня, которого верный Гордий тут же укутал попоной, словно новорождённого младенца, снял шлем и неторопливо зашагал в ближайшую харчевню.

Весна пришла ранняя и пронеслась над Таврикой как стриж в голубом небе — стремительно и незаметно для глаз. Море нагрелось быстро и порадовало рыбаков богатыми уловами. Засолочные ванны уже были полны, а косяки продолжали идти на нерест в Меотиду через Боспор Киммерийский так густо, что мореплавателям казалось, будто их суда скользят не по ласковым бирюзовым волнам, а по лоснящимся от жира рыбьим спинкам.

Савмак уже выздоровел, его рана затянулась, и теперь он скучал в полном одиночестве, если не считать компании старого морского волка, сторожившего «Алкион». Но тот был трезвым настолько редко, что юноша уже и забыл когда. А потому, слушая бессвязную болтовню пирата и греясь на солнышке, Савмак мечтал о встрече с друзьями, Таруласом, Руфусом и Пилумном, которых до сих пор носила нелёгкая где-то там, за серебрящейся лентой пролива.

Единственным его утешением была Ксено. Но их тайные встречи случались так редко, а время летело так быстро, что иногда они казались влюблённому юноше весенним сном.

Несколько раз он посещал и моления почитателей Гелиоса. Ему, варвару до мозга костей, пусть и немало повидавшему на своём, ещё коротком, веку, не очень верилось в прекрасное общество, где не будет ни рабов, ни господ, о чём страстно вещал жрец Гелианакс. Но старый бунтовщик и заговорщик был с ним терпелив, ласков и настойчив. Он понимал, что душа юноши пока в смятении, и его главной задачей было не торопясь, исподволь, направить мысли и поступки Савмака в нужное гелиополитам русло. Гелианакс очень надеялся на юного царевича, наследника боспорского престола. Будучи великим провидцем, жрец бога солнца предрекал Савмаку незаурядное будущее. И в том далёком далёке он хотел быть рядом с юношей, осенённым золотой короной Гелиоса.

После победы на ристалище Митридат неожиданно для всех, исчез, затаился, что вызвало разные кривотолки среди почтенных граждан Пантикапея. Конечно же он никому не мог рассказать о зарезанных Гордием двух персидских соглядатаях, следивших за царевичем денно и нощно. А потому, укрывшись в одной из усадеб царя Перисада, как посоветовал ему осторожный Гордий, он с нетерпением ждал новых вестей из Понта, даже не помышляя о своей любимой охотничьей забаве.

И вот долгожданный гонец прибыл. Он постучался в прочные ворота усадьбы-крепости ранним утром, и пока царские слуги выясняли у его попутчиков, кто, зачем и почему, гонец с неподдельным интересом рассматривал каменные стены убежища Митридата, мысленно прикидывая, как их можно одолеть с наименьшими потерями.

Его встретил Гордий, предусмотрительно приказав спрятавшейся охране, состоящей из миксэллинов, в случае чего спускать тетивы луков без малейшего промедления.

— Кого я вижу! — не без некоторой иронии улыбнулся гонец при виде настороженного Гордия. — Верный слуга своего великого хозяина. Будь добр, прикажи им опустить луки, а не то мои орлы могут неправильно истолковать такое горячее гостеприимство, — он небрежно указал на хозяйские постройки, где таились стрелки.

Гонец был смугл, белозуб и порывист в движениях. Под его богатым и пёстрым восточным плащом Гордий заметил панцирь и набор всевозможного оружия — кривой нож, метательный топорик, два меча и кистень. Спутники гонца — их было около десятка — при последних словах своего господина с удивительным проворством и слаженностью окружили его полукольцом и закрыли щитами.

— Стоп, стоп! — властно вскинул он правицу. — Здесь друзья. Не так ли, Гордий?

Теперь и оруженосец Митридата узнал прибывшего. Натянуто улыбнувшись, он любезно пропустил гонца вперёд, в комнаты, а его охране строго приказал:

— Ждите здесь. Пока готовится еда, утолите жажду... — Он подал знак, и из глубины двора к воинам просеменила немолодая женщина с бурдюком и чашей в руках.

Переглянувшись, они недовольно заворчали и вознамерились последовать за господином, но тут раздался и его звонкий голос:

— Выполнять! И накормите коней...

При виде улыбающегося гонца Митридат порывисто вскочил и поспешил навстречу:

— Селевк?! Какими судьбами?

— О, мой господин, долго рассказывать...

— Я рад тебя видеть, Селевк, — с неподдельной искренностью обнял его Митридат. — Присаживайся.

— Благодарю, мой господин, — растроганно ответил Селевк, но приглашением не воспользовался. — Прошу простить меня, но вначале дело, а уж потом... — Он сверкнул белозубой улыбкой. — Я ведь полномочный посланник, — с этими словами пират достал из кожаного мешочка пергаментный свиток и с глубоким поклоном протянул его царевичу.

Митридат дрожащими руками нетерпеливо сорвал печати и углубился в чтение. Закончив, он некоторое время стоял закрыв глаза. Свершилось... О, боги, свершилось! Пришло его время...

— Не знаю, как и благодарить тебя, мой Селевк, за эти новости, — справившись с волнением, ласково обратился Митридат к пирату. — А теперь садись и рассказывай. Вина! — приказал он притаившемуся за дверью Гордию.

— Провинции уже очищены и от римлян и от сторонников царицы. Синопа в осаде — прибыли наконец и наёмники с Крита. Все ждут тебя, басилевс, — снова поклонился Селевк.

— Я всегда буду помнить, кто мне принёс такие добрые вести, — поднимая наполненную Гордием чашу, величаво сказал Митридат Дионис. — За тебя, мой друг.

— И за тебя, мой повелитель.

Они выпили не спеша, в благоговейной тишине. Обычно хмурое тёмное лицо Гордия, стоящего позади Митридата, озарила торжествующая улыбка: его господин — басилевс!

— Однако, мой повелитель, я должен сказать, что мне уже заплачено за роль гонца, — лукавые искорки сверкнули в глазах пирата, как летний звездопад. — И неплохо.

— Ты неисправим, Селевк, — рассмеялся Митридат.

— Уж такое у меня ремесло, — развёл руками пират. — Иначе мои люди не поняли бы своего предводителя — чересчур много опасностей у берегов Таврики, а у них дома семьи и их нужно кормить.

— Понимаю, — серьёзно ответил Митридат. — И даю слово, что в Понте я заплачу им вдвое больше. Гордий! Собираться!

— Но, господин, завтрак...

— В Аид всю жратву! Подкрепимся в Пантикапее. И — в путь!

— Мой миопарон ждёт тебя в гавани, — Селевк налил себе ещё одну чашу. — А эскадра поджидает в открытом море. Мне, знаешь ли, не хотелось дразнить без нужды боспорского наварха, у которого есть ко мне, скажем так, кое-какие претензии...

Селевк и Митридат посмотрели друг другу в глаза и заразительно рассмеялись.

Сборы оказались более долгими, чем хотелось юноше, и небольшая кавалькада всадников покинула гостеприимную усадьбу перед обедом. Степь уже покрылась изумрудной зеленью, а над головами сияло по-весеннему яркое, умытое росой солнце.

Голубоватая туманная дымка всё ещё витала над яругами, но горизонт был чист и прозрачен...