Господа, я хочу для начала познакомиться визуально с участниками семинара, мне дали маленький список. Баумюллер, Божица, Филлипа уже знаю, и теперь Памела Хэнкин, это вы, прекрасно, Левицкая Лариса, так, и Энтони Машиочи? Правильно как произносится, не знаете? Его нет? Энтони… нет Энтони. Черил Нилсон, очень приятно. Маргарет Бобик, тоже нет. Сара Нелсон, нет. Тамара Попова и Сюзен уже знаю. И вот больше у меня никого здесь нет в списке. Назовите, пожалуйста, чтобы я… Моррис? Савраски… Джон Фридман. Пол… Людмила, вы тоже будете как студент? О’кей. Ну что ж. Теперь организационные предметы: вам раздадут то, что я набросал как темы семинара. Здесь примерно четырнадцать тем на весь наш семестр, но они очень, конечно, flexible[1], и необязательно каждая тема – это каждое занятие, одна тема может быть половина занятия, а другая тема, как у нас получится просто, может быть на два занятия. Скажем, «Альманах “Метрополь”» – это большая очень тема, и она наверняка у нас не менее двух занятий займет, потому что там двадцать семь авторов, представляющих довольно широкий спектр современной русской литературы. А другая тема – я здесь еще не указал, потом мы вставим в пятое, кажется, занятие – будет тема «Писатели “окопной правды”», я буду говорить о таких авторах, как Бондарев, Бакланов, – это писатели-фронтовики, Межиров, Винокуров, Константин Симонов и Виктор Некрасов. Эта тема, поскольку я не очень хорошо ее знаю, у нас займет немного времени (смеется). Я прошу относиться ко мне не как к настоящему профессору, потому что я таким и не являюсь, и… прошу прощения, я, по-моему, более ценен для вас не как профессор, а как непосредственный участник событий, о которых мы будем говорить. Когда-то Вознесенский про себя сказал: «Дитя соцреализма грешное», в общем-то, я тоже «дитя социализма грешное» (смеется), более грешное, чем Вознесенский. И одновременно и участник, и в какой-то степени жертва событий этих двух штормовых десятилетий советской русской культуры, литературы в частности. Если кто-нибудь что-то не понимает по-русски, something Russian is lost on someone, пожалуйста, спрашивайте, и будем прояснять какой-то момент, договорились, да? И я бы хотел, чтобы то, что я говорю, прерывалось все время вопросами, это мне не только мешать не будет, а наоборот, будет помогать, и, наверное, и вам тоже лучше, потому что, как я себе это представляю, это семинарское занятие, а семинарское занятие – это взаимное творчество.

Поскольку у нас первый день, все будет скомкано… Вот еще очень важный организационный момент – это литература, книги, круг чтения. Я составил список этих книг, это надо будет размножить, но я не уверен, что вы сможете достать все эти книги, да и все, видимо, читать необязательно, каждому необходимо выбрать, что ему нужно, и совместно сделать какую-то селекцию… Ну вот, например, Илья Эренбург, «Оттепель». Это хорошо бы прочесть, потому что название этой книги дало название целому периоду русской культуры. У меня эта книга есть совершенно случайно, она не моя, мне ее дала Елена Александровна Якобсон. В магазине Канкена (?) и в библиотеке университета ее нет. Наверняка есть в библиотеке Конгресса. У вас есть? Как-то поступить с этим, может быть, зирокс[2] снять или… мы потом подумаем вместе.

А есть у вас в библиотеке, где можно поставить книги на полку, чтобы они стояли под этим курсом…

(Реплика из зала: Reserve shelf!)

Но все равно получится, что есть только одна книга, скажем, на десять человек…

(Реплика из зала: Она не уходит из библиотеки, она остается на полке.)

Может быть, кто-то там [в библиотеке] прочтет, и я буду говорить об этих книгах в двух словах. О наиболее важных книгах я буду говорить, поэтому у студентов, по идее, должно быть представление, о чем книга, и дальше студенты будут читать, кто [что] захочет, в зависимости от того, какую кто изберет тему. Как я понимаю, работы будут… должны писаться студентами, да? Затем Владимир Дудинцев, «Не хлебом единым». Это книга очень важная, но, на мой взгляд, очень скучная. Ее читать необязательно (смеется). Я о ней буду немножко говорить. Но вот альманах «[Литературная] Москва», его прочесть, такой толстый, невозможно, конечно. Но в нем есть отдельные вещи, очень важные. И как [быть]? Это тоже принадлежит Елене Александровне, не мне. Ни в библиотеке, ни в магазине тем более этого нет, как мы поступим в данном случае, я затрудняюсь [сказать], но это надо будет решить. Дальше, Симонов, «Записки…(м.б. «От Черного до Баренцева моря. Записки военного корреспондента», или это оговорка, а имеются в виду «Разные дни войны. Дневник писателя», упомянутый следом?). Дневник писателя», это интересно для темы «Послевоенная литература», и тот, кто хочет, может прочесть. Такой писатель Всеволод Кочетов был, он представлял собой крайне правое крыло советской культуры шестидесятых годов, яростный враг «Нового мира» и Твардовского, сталинистского типа писатель. Его очень хорошо бы роман достать, который называется «Чего же ты хочешь?», но как его достать, я не знаю. Этот роман очень ярко отражает атмосферу литературной борьбы в середине шестидесятых годов. Валентин Катаев, «Святой колодец», это имеется и в библиотеке, и в магазине, и у меня здесь имеется – с дарственной надписью автора. Вот это всё с дарственными надписями авторов (смеется). Анатолия Гладилина хорошо бы прочесть, чтобы знать молодую прозу начала шестидесятых годов. Анатолий Кузнецов, «Продолжение легенды», Виктор Конецкий, затем альманах «Тарусские страницы»…

Вообще, альманахи – это какого-то рода ключевые моменты в развитии советской русской литературы этих десятилетий. В отличие от американских или западноевропейских традиций, русская литературная активная жизнь идет в основном на страницах толстых журналов. Этого нет в Америке, здесь «Атлантик» раз в месяц печатает какой-то рассказик, и единственный такого типа журнал, как толстый русский, – это, похоже, Partisan Review в Бостоне. Остальные все – с рекламами парфюмерии и так далее. А в России, если вам не удалось напечатать в каком-нибудь из влиятельных толстых журналов вашу вещь, считайте, что ее не заметили вообще. Самое главное – напечататься в журнале, вы можете издавать книги в издательствах, получать за это гонорар, но вас никто не будет замечать, критика о вас писать не будет. Поэтому очень важно было, особенно в шестидесятые годы, когда были полярно противоположные журналы, такие, скажем, как «Новый мир», орган левой интеллигенции, и «Октябрь» – это орган сталинистов, или, как мы их называли, правых, а на Западе бы их называли наоборот: мы бы оказались правыми, а сталинисты левыми (смеется), понимаете? Очень важно было следить, как колеблются эти чаши весов, очень важно следить за журналами. Что касается альманахов, то альманахи создавались, я бы сказал, в кризисные моменты, когда скапливалась какая-то энергия, которая требовала дополнительного выплеска; тогда возникали альманахи. Вот как возник этот альманах, первый, о котором я сегодня буду говорить, «Литературная Москва», и вызвал огромный скандал в литературной жизни того времени. Затем, после разгрома этого альманаха, возник альманах «Тарусские страницы», провинциальное издание московских авторов, это явно было похоже, я бы сказал, на своего рода парашютный десант (смеется) – неожиданный марш в Калугу, в Калужскую область. И затем, в конце семидесятых годов, возник «Метрополь», который определенно иллюстрировал глубокий кризис современной советской литературы, и вслед за ним альманах «Каталог». Так что это очень важные пункты, и его [ «Литературную Москву»?], может быть, пустим по рукам, только с условием, что его никто не прикарманит, не украдет в смысле (смеется). Для карманов… да, многовато. Думаю, что необязательно снимать копии, желающим мы дадим его посмотреть, когда дойдет очередь до него. Затем Юрий Трифонов «Дом на набережной», надо обязательно прочесть, где-то найти этот текст. У вас [есть]? Прекрасно. Вот видите, я был уверен, что мы начнем помогать друг другу. Чудно. У вас книга? А, в двух журналах. Прекрасно. Простите за нескромность, но, видимо, придется прочесть и «Звездный билет» Аксенова тоже, потому что это отражает молодежную прозу начала шестидесятых годов. Это в «Юности», есть еще датский репринт, Копенгаген, в университете Орхус, в русских книжных магазинах продавался репринт из «Юности». Может быть, сделать зерокс. Валентин Распутин и Василий Белов – это два самых ярких представителя деревенской прозы. Их надо где-то достать, я не мог достать их нигде. В магазине не достал, и в библиотеке не оказалось. А их обязательно нужно, потому что это очень репрезентативные писатели.

(Реплика из зала: У нас две библиотеки… <нрзб>.)

Распутин. Чудесно, да. Солженицын, «В круге первом», – я бы рекомендовал прочесть. Потому что «Один день Ивана Денисовича» – это еще его советский период. Затем «Архипелаг ГУЛАГ» – это… ну, все знают, что это такое, но в смысле литературном «В круге первом» гораздо сильнее и интереснее. Нужно достать где-то «Пушкинский дом» Андрея Битова. Я тоже его не нашел почему-то. У «Ардиса» заказать? Не было. У меня [в списке] двадцать пять названий, это слишком много, конечно, для студентов, нужно как-то выбирать, кто что захочет. «Сандро из Чегема» Фазиля Искандера. Это интересно будет прочесть по двум причинам: во-первых, как явление неподцензурного романа, который пережил две судьбы – цензурную (он издан в Советском Союзе с определенными купюрами) и неподцензурную судьбу (он [вышел в] издательстве «Ардис» уже полным текстом), – то есть он живет двумя жизнями. И, кроме того, интересное явление представляет [сам] Искандер, явление национальной литературы на русском языке, это довольно необычное явление, существующее только в Советском Союзе, когда авторы национальных республик, моего поколения примерно люди, воспитанные еще вне века растущего и цветущего национализма, не получили достаточно родного языка, чтобы писать книги на нем, и получили более-менее достаточно русского языка, чтобы иметь возможность писать на нем книги. Но не вполне точно получили – их язык отражает национальность, и они пишут о своем национальном характере, о национальной психологии. Получается любопытный сплав. К ним я бы еще отнес одного из самых established советских райтеров (смеется) – Чингиза Айтматова. Он лауреат всех премий, депутат Верховного Совета, он на самом верху общества, но, несмотря на это, писатель довольно талантливый. Затем альманах «Метрополь», конечно, надо прочесть или хотя бы просмотреть всем. Так же как новый альманах «Каталог», но главное – «Метрополь», это важнее. Владимир Войнович. Я думаю, его нетрудно будет достать, «Приключения солдата Ивана Чонкина» – это просто интересное чтение, забавное. И очень важно прочесть Георгия Владимова, «Верный Руслан», – это один из крупнейших писателей современных, еще оставшихся в Москве. Затем есть два представителя так называемого андерграунда московского, который так и называется английским словом underground: Венедикт Ерофеев, его «Москва – Петушки» – блестящая сатирическая, лирическая, гиперболическая маленькая повесть, очень ее рекомендую просто для удовольствия, кроме всего прочего, и Эдуард Лимонов, сейчас живущий в Париже, его нью-йоркские приключения описаны в повести «Это я, Эдичка». И последний в списке молодой писатель и, на мой взгляд, самый интересный стилист молодого поколения – Саша Соколов, живущий в Америке. Его книгу «Между собакой и волком» достать нетрудно. Затем у меня есть список поэзии, которую вы явно нигде не достанете, это книги из моей собственной библиотеки, которые подарены сто лет назад авторами, и я вам буду давать по своему выбору какие-то стишки оттуда, и, может быть, вы эти стишки будете ксерокопировать. Ну, например, вот вторая книга Беллы Ахмадулиной, «Уроки музыки»; ее первая книга тоже у меня есть, называется «Струна», вот она. Евтушенко – очень старая книга «Со мною вот что происходит». Роберт Рождественский, который был в молодости молодым человеком (смеется), называется «Дрейфующий проспект». И Андрей Вознесенский, всегда умудрявшийся выпускать самые красивые книги в Советском Союзе, вот видите, какая хорошенькая. Я вам буду это давать, и вы будете копировать. Надо будет еще Бродского почитать: две книги в издании «Ардис» – «Часть речи» и «Конец прекрасной эпохи», это нетрудно достать. И вот это перед вами типичный московский самиздат – «конец прекрасной эпохи». Это очень большой поэт, который не выпустил ни одной книги за свою жизнь, Евгений Рейн, он живет в Москве, и вот так выпускает свои книжечки. Я вам тоже буду давать, и вы будете просматривать эти книги и по желанию делать копии. Думаю, мы как-то все организуем. Или, может быть, есть какие-то еще предложения?

(Реплика из зала, нрзб.)

Ах так? Хорошо. Будем устраивать. [Книги] пропадут – это очень бы не хотелось. Нет, я хотел здесь их давать, так (смеется), не выходя.

Сегодня я хочу поговорить о самом начале из начал. Тему я так приблизительно озаглавил: «Конфликт хорошего с отличным сменяется ранней оттепелью Эренбурга. Владимир Померанцев призывает к искренности в литературе. Зашатались тотемные знаки социалистического реализма. Альманах “Литературная Москва” – первая попытка организовать разрозненные поиски новых звуков. Рычаги без точки опоры». Любое событие – существует такая несколько метафизическая точка зрения – начинается до его начала. Возьмем, предположим, петровские реформы на Руси. Известно всем, что они начались до рождения Петра, а называются «петровские реформы». Еще до рождения Петра, когда вокруг России существовал своего рода – похожий на коммунистический – железный занавес, иностранцев было мало, но все-таки они уже были. Уже была слобода Кукуй в Москве, уже некоторые бояре, оставаясь наедине в своих дворцах, надевали европейское платье, тайно курили табак, слушали музыкальные шкатулки и даже, говорят, танцевали менуэт, что было равно… Что сейчас танцуют? Твист, нет, шейк? Диско?.. [было равно] диско. Или, скажем, открытие Америки: она тоже была, как известно сейчас, открыта до своего открытия, правда? Когда-то просто садились на корабли и плыли в западном направлении, и открыли [ее], но не знали, что это Америка. Идея плыть в западном направлении существовала и блуждала несколько веков по Европе, пока не пришла к Колумбу, тогда совершилось официальное открытие Америки. Вот так же то, что мы называем оттепелью, – вы знаете, что обозначает термин «оттепель» в советской культуре, весь период шестидесятых годов условно называют «время оттепели» – началось еще до шестидесятых годов. И самое знаменательное, что начало это движение литературного сопротивления, литературный резистанс, не новое поколение писателей, не молодежь, а люди, появившиеся в сталинское время и сделавшие себе имя в сталинской литературе. К концу сталинского времени, в пятьдесят третьем году, в советской литературе торжествовала идея предельного идиотизма. Она называлась «теория бесконфликтности». Когда что-то достигает предельно гигантских размеров, то потом начинает отмирать, как динозавры: им дальше уже некуда было развиваться. Также и идиотизм сталинского времени достиг в литературной области высшего предела, когда была обоснована теория, что наше время настолько прекрасно, что в нем не может быть конфликта добра и зла, по сути дела. Не может быть борьбы между добром и злом, а может быть только борьба между хорошим и отличным, то есть еще лучшим. Существует такой анекдот, литературная легенда, основанная на реальном факте, как два классика теории бесконфликтности, Михаил Бубеннов и Александр (или Алексей) Сурин[3], драматург такой был, подрались в пьяном виде. Они были уже лауреаты всех премий, но подрались, и один другому вилкой ткнул в зад, и в связи с этим много возникло шуток. Я даже сам зарифмовал в одной своей пьесе эту историю таким образом: «Один поэт другого уважал, и вилку медную он в зад ему вогнал. Гудит эпоха, но, следуя традициям привычным, лишь как конфликт хорошего с отличным все это обозначил трибунал. Не так уж плохо» (?). Оттепель родилась в самой глубине сталинской заморозки, сталинского рефрижератора, ибо все-таки, несмотря на колоссальный террор и на стагнацию общества, внутри литературы существовала мысль, талант существовал определенно, с ним вообще невозможно бороться. И, когда возникла новая жизнь после смерти Сталина, когда стала пробуждаться страна в политическом отношении, немедленно отреагировала литература. Советская литература еще в ранних пятидесятых годах, безусловно, ждала каких-то перемен, и она воспользовалась первым попавшимся случаем, чтобы начать эти перемены. Возьмите, например, этот сборник, альманах «Литературная Москва», который являлся манифестом этих перемен и вызвал страшную реакцию официальной критики, стал центром сильной борьбы и подавления со стороны партийных идеологических органов. Да, альманах «Москва» состоит из двух томов. Первый том прошел более-менее спокойно, хотя уже он содержал в себе взрывчатку. Но его как бы не заметили, но, когда вышел второй том, началась бешеная атака, бешеная борьба и разразился дикий скандал.

И я сегодня, просматривая его перед занятием, обратил внимание на некоторые знаменательные вещи. Открывается этот том некрологом Фадееву. Вы знаете, кто такой был Александр Фадеев? Это был классик советской литературы, начиная с тридцатых годов, он как начал писать, так сразу и стал классиком. Написал замечательную книгу «Разгром». Талантливый прозаик. Постепенно, шаг за шагом, он стал главным функционером советского официального искусства, лауреат всех наград и генеральный секретарь Союза писателей СССР. В пятьдесят шестом году, когда вышел этот сборник, он покончил самоубийством, выстрелил себе в висок. Говорят, я точно не знаю, что на его совести много было разных нехороших дел, что он составлял списки писателей, подлежащих арестам. Пятьдесят шестой год – это начало эпохи реабилитации, стали появляться люди из лагерей. Его, видимо, дико мучила совесть. Так или иначе, начинается [том] «от редакции» некрологом по нему, отрывком из его сочинений, и с большим уважением. А он, надо сказать, странный был, противоречивый человек: заслуживал, разумеется, презрения, но в то же время и уважения иногда заслуживал. Талантливый был писатель. Интересно еще и то, что возглавляет редколлегию этого сборника поэтесса Маргарита Алигер, его фактическая жена и тоже лауреат Сталинской премии, написавшая много официальных, героических поэм, но именно она стала одной из главных деятельниц раннего сопротивления в советской литературе. Завершается этот сборник еще одним некрологом. Не очень-то приятное (смеется) у него обрамление. Это некролог Марку Щеглову. Марк Щеглов был один из самых подающих надежды молодых критиков, в пятьдесят шестом году он умер в возрасте тридцати лет. Это был критик направления «Нового мира», прогрессивного направления – я несколько слов скажу о его маленькой статье. Если мы посмотрим список подписавших, то поймем, что под этим некрологом консолидировалась группа писателей, имеющих целью идти в другом направлении, чем официальная литература, изменить что-то: Твардовский в этом списке, Эренбург, Казакевич, Алигер, Чуковский, Паустовский, Катаев, Некрасов, Пастернак, Дудинцев, Тендряков, Бек, Каверин. Есть и другие люди, но преобладают такие: Крон, Сельвинский, Зорин, Слуцкий, Саппак, Турков, Паперный, Озерова (Озеров?) и так далее, кончая даже моей очень доброй знакомой, ныне проживающей в городе Бостон, Саррой Эммануиловной Бабёнышевой. Этот список очень красноречив, он показывает, как консолидировались они. Я в то время еще не был участником событий, я был студентом медицинского института и только следил, с большим интересом, правда, мы все с жутким интересом следили за тем, что происходило в искусстве и в литературе. Это было такое время, когда выставка картин вызывала настоящий мордобой. Там так схватывались люди! Я помню, как первый раз в Эрмитаже выставили из подвалов Пикассо. И первый раз люди увидели запрещенное раньше модернистское искусство, большинство возмущалось, как можно так извращать натуру? Говорили, что Пикассо – это спекулянт, а молодежь отстаивала, и начались такие споры, что были без всяких преувеличений настоящие драки, я сам участвовал в них. Так вот, это очень важная, по-моему, мысль: это новое движение, новая оттепель была начата старыми людьми. Не новым поколением, а людьми, пришедшими из сталинского времени. Одна из первых волн нового движения – статья Владимира Померанцева, критика, «Об искренности в литературе». Она вышла в пятьдесят четвертом[4] году и прозвучала действительно как взрыв, потому что впервые впрямую было сказано, что нельзя врать, нельзя обманывать самих себя, обманывать читателя, что настоящая литература невозможна без искренности. Ну, господи, априорные вещи, и звучат они сейчас как дважды два – четыре, но тогда они для нас были настоящим благовестом, это было что-то совершенно невероятное для молодого поколения после сталинского времени и для всей литературы. Я хорошо знал этого человека, Владимира Померанцева, лет через десять он скончался – или даже нет, побольше, лет через двенадцать-пятнадцать[5], и это был первый настоящий писатель, которому я юношей принес свои рассказы, как это водится, папочку рассказов, он их прочел, одобрил и сказал: «Иди теперь в журнал «Юность». О журнале «Юность» мы будем говорить попозже, очень серьезная тоже тема. В это время всё как-то сдвигалось в обществе и появились трещины в этом железном занавесе, впервые стали появляться иностранные гастролеры, артисты в Москве и в Ленинграде. Вот сейчас в Нью-Йорке выступает Ив Монтан, уже старый, и я помню, когда он первый раз приехал в Ленинград в пятьдесят пятом году, это была такая сенсация для нас, это было, действительно, открытие мира, когда мы услышали песенки Парижа. Когда я учился в школе, мы даже не думали, что когда-нибудь увидим иностранное существо, понимаете? Иностранец для нас казался равным инопланетянину. Это все равно что поездка за границу – сложнее психологически, чем полет в космос. И это всё начало ломаться, стали появляться первые реабилитанты, то есть люди, освобожденные из сталинских концлагерей, стали приходить, приезжать, рассказывать ужасные вещи, рассказывать свои судьбы, как им удалось спастись, входить в общество. В то время, пятьдесят пятый – пятьдесят шестой год, престраннейшая погода царила, метеорологическая, очень мягкая. Зимы были очень мягкими, масса снега, были бурные весны, масса воды, нежаркое лето; какая-то очень непривычная мягкость воцарилась не только в обществе, но и в природе на территории России и, я бы сказал, непривычная для России вежливость (смеется). Все были немножко простуженные, почихивали, кашляли. Во всяком случае, так было на Петроградской стороне в Ленинграде, где я в то время жил. И, может быть, в связи с этими мягкими погодами Эренбургу и пришла в голову идея назвать свою книгу «Оттепель». Это все как-то одно соответствовало другому, он так здорово нашел это слово, и оно так легло в общество, как будто попало прямо в десятку, в цель точно, и стало сразу символом эпохи. Хотя книжечка, я ее вчера освежил в памяти, прямо скажем, ерундовая, но любопытно было бы вам ее все-таки прочесть.

Что такое вообще Эренбург? Надо о нем несколько слов сказать. Это человек исключительно интересный, я его встречал много раз, и мы даже стали друзьями. Не то что друзьями, но довольно близкими литературными… партнерами. Он был человек-легенда, о нем ходило множество разных сплетен, говорили, что он правая рука Сталина, «умный еврей для Сталина». Сталин вот такой сидит, громила и дурак, а рядом с ним весь такой умница, который подает советы, – это все неправда. Эренбург сделал много не очень-то приятных дел в своей жизни, но он никого не предавал, как мне кажется. Он никого не спас, он увиливал много раз и не делал смелых вещей, но активных подлостей не совершал. Он был настоящим сталинским пропагандистом на выезд. Они его сохранили, они его, по идее, должны были расстрелять. Он был совершенно законченный кандидат на расстрел. Ну как было не расстрелять Эренбурга, когда таких, как Эренбург, расстреливали в первый же момент! Это человек, как Мандельштам говорил, без прививки от расстрела (смеется). У него в «Четвертой прозе» есть замечательное место: герой мечется по Москве, очень суетится, стараясь сделать себе прививку от расстрела. Вот Эренбург был не привит, и почему его не расстреляли, это, в общем-то, странно. Я помню, когда мы первый раз к нему приехали, он жил под Москвой, в местечке, называющемся Новый Иерусалим, по-моему, за одно название надо было расстреливать всех сразу (смех). Тем не менее такой существовал. Он жил в двухэтажном французском доме, с замечательной собакой русско-французских кровей, весь окруженный замечательным уютом, курил он только «Житан» и больше ничего никогда, и «Житан», видимо, бесперебойно к нему поступал в Новый Иерусалим, вокруг были шкуры какие-то, ковры, пили замечательный кофе, который нигде в Москве не достанешь. Это был странный уголок – ну, усадьба в Нормандии где-то, вот так это выглядело. Мы приехали к нему с Юрием Казаковым, известный, наверное, вам, очень хороший писатель, Толей Гладилиным – мой старый товарищ, и Эдуардом Шимом – четверо молодых тогда писателей приехали к нему, чтобы поговорить, как русские говорят, за жизнь. И просидели у него целый вечер, пили водку, разговаривали на разные темы, и то ли Гладилин, самый из нас тактичный, спросил его: «Илья Григорьич, скажите, пожалуйста, а почему же вас не расстреляли?» (Смеется.) И Илья Григорьич развел руками и сказал: «Представьте себе, я сам не понимаю, почему меня не расстреляли». Он ведь жил во Франции, был настоящий авангардист в двадцатые годы, написал авангардные талантливые произведения – «Хулио Хуренито» или, как это, «Лазик Розеншванц», «Приключения портного Лазика Розеншванца»[6]. Он писал авангардные, сюрреалистические, импрессионистические стихи, любил Париж и не мог скрыть своей любви даже в период борьбы с космополитизмом. Да, он был в различные периоды жизни очень несоветским, я бы сказал даже, порой и антисоветским человеком. От него пахло бульваром Сен-Жермен, там его образ и возник, собственно говоря, на этом бульваре. Он был в Испании, освещал испанские события как корреспондент. Почти всех, кто тогда был в Испании, ну по крайней мере две трети, уничтожили после войны, Сталин уничтожил. Он уцелел. Это было такое время, когда очень модно было раскаиваться и выворачивать себя наизнанку, и я думаю, что в этот момент он бы нам рассказал всё, если бы у него было что-то на совести. И он нам рассказал всё, что было: «Я не сделал ничего специального для того, чтобы меня не расстреляли. Меня не расстреляли по каким-то непонятным соображениям». Его использовали как пропагандиста. В самые глухие годы, когда никто никуда не ездил, он вдруг отправлялся бороться за мир куда-нибудь в Лондон или в Монреаль, выступал с речами и производил впечатление на западных левых интеллигентов очень приятное: вот посмотрите, что там болтают, что в Советском Союзе интеллигенция задушена, посмотрите – настоящий парижский интеллигент говорит и борется за мир, и он правильно говорит. В общем, такой человек. Если бы у меня спросили: «Как ты оцениваешь роль Эренбурга в это время, под каким знаком: минус или плюс?», я бы сказал: «Если его приложить к этому времени, я бы ему поставил плюс, а не минус». Потому что в то ужасное, поистине ужасное время, это был маленький мостик, соединяющий нас с миром, соединяющий нас с двадцатыми годами, с Серебряным веком русской культуры. Казалось бы, всё уже порвано, а он еще оставался, и он писал свои ужасные романы, у него ужасный был роман «Буря» о борьбе коммунистов Франции, такой примитивный, плохой роман, но он давал нам какую-то информацию о том, как живет планета, как живет остальное человечество. Он каким-то образом нас соединял [с прошлым], и, когда только появилась первая возможность, стал активно работать по восстановлению этой нарушенной связи. Из его мемуаров «Люди, годы, жизнь» мы узнавали имена совсем забытых, выброшенных из жизни людей. Он писал о Мандельштаме, о Бабеле, он писал о Хемингуэе, обо всех людях, о которых при Сталине не полагалось говорить вообще. И вот он оказался человеком, у которого были такие чуткие ноздри, что он придумал [для названия] слово «оттепель». Он почувствовал запах этой гнили. Я вспоминал эту книжку, когда у меня еще ее не было, и думал: что я из нее помню? А ведь мы ее зачитывали, она переходила в студенческих аудиториях из рук в руки, нужно было драться, чтобы ее получить, а не осталось в памяти ничего, только два персонажа этой книги, художник Пухов и художник Сабуров. Всё остальное – абсолютнейшая мура, типичный советский роман: какой-то завод, что-то там происходит, какие-то заводские дела, какие-то невразумительные любовные истории совершенно бесполых существ, неизвестно, как они занимаются любовью, невозможно себе предположить. И, как всегда у Эренбурга, масса персонажей, всё время путается всё. А когда я прочел [перечитал книгу], еще один любопытный появился момент: некий инженер Соколовский – у которого дочь в Бельгии, выросла там, она приезжает в Москву – с ней встречается. И что, господа американцы, в этом особенного, скажите, пожалуйста? (Смеется.) Мне кажется, ничего в этом особенного, но для нас тогда, я вспомнил, это была тоже неслыханная дерзость. Это был прорыв плотины: писать прямо в советской книге, что к человеку приезжает из Бельгии дочь! И не сволочь, не шпионка, и не раскаивается в своей жизни при капитализме, а просто приехала с мужем и в театры ходит, понимаете? Это было действительно какое-то чудо. Почему же запомнились эти два художника: художников я помнил всегда. Очень примитивное противопоставление. Один из художников, Володя Пухов, ему тридцать девять лет, Эренбург его называет «молодой человек», и там все время его любовные истории описываются. Помню, что, когда читал в пятьдесят шестом году, думал: как это он описывает любовную историю тридцатидевятилетнего человека? Тридцать девять лет! Мне тогда казалось, пора уже завязывать со всем этим делом (смех). Как можно в таком возрасте еще какими-то любовями заниматься, понимаете? Он такой приспособленец, рисует в рамках социалистического реализма то, что от него требуют, скажем, портрет рабочего Андреева, портрет доярки Ивановой, вечер в колхозе. Он циник, он все это не любит, терпеть не может. Там есть хорошая, довольно забавная сцена: ему надо нарисовать вечер в колхозе, он нашел где-то в журнале снимки коров, срисовал, и всё – получились хорошие коровы. Но когда он стал думать, что же еще сделать – кур, надо нарисовать кур, а он нигде не может найти снимки кур, и ему руководство Союза художников говорит: «Ты должен поехать в колхоз, и там ты осуществишь смычку с колхозниками, с крестьянством и напишешь, значит, настоящих кур». И он в ярости говорит: «За восемьдесят километров по грязи ехать, чтобы рисовать противных кур?» Он в ярости! Но он получает хорошие деньги за это, и у него автомобиль, тогда вообще ни у кого автомобиля не было, а у него автомобиль, он на этом автомобиле ездит в мрачном настроении. Мрачен он, потому что встретил своего друга Сабурова, тоже художника, который отвергает соблазны социалистического реализма и честно пишет свои пейзажи. Сабуров любит живопись. Все говорили в Москве, что изображен под видом Сабурова художник Фальк, вероятно, так оно и было. Фалька потом атаковал Никита Сергеевич Хрущев, когда громил молодое искусство в Манеже, об этом мы будем еще говорить. И Фальк, то есть Сабуров, живет в нищете, жена у него такая некрасивая, хромоножка, есть почти нечего, но он верен своему искусству, трудится, рисует деревья, рисует луну, облака – замечательный художник, талант, Пухов ему завидует, Сабуров занимается своим делом, чувствует себя гением. Вот такой конфликт между конформизмом и антиконформизмом, очень поверхностный, очень лобовой, как вы сами видите, ничего тут особо объяснять не нужно, и в конце концов Пухов вдруг начинает рисовать дерево, которое он видит на берегу пруда, ему надо рисовать тракторы, а его почему-то тянет к этому дереву, и он каждый вечер приходит, ставит там свой этюдник и рисует это дерево, и оно у него не получается, он его рисует снова и снова, а в это время тучи идут, снег тает, начинается оттепель (смеется). Понимаете? Вот такая история, и оттепель. Действительно, ничего нет в этой книжке. Но любопытно будет просто ее, как мне кажется, вам посмотреть, хотя бы увидеть, как тогда люди жили и что они принимали за открытия, откровения для себя. Поразительные вещи. Тут [в романе «Оттепель» действие] начинается с дискуссии о каком-то романе, и как говорит [один из героев, инженер Коротеев, у автора чувствуются] какие-то, значит, буржуазные влияния, и все спорят, есть ли у него действительно буржуазные влияния или нет у него буржуазных влияний.

Господа, теперь вопрос такой: будем мы делать перерыв или не будем? Это зависит от вас. Сюда приходил какой-то супервизор и сказал, курить здесь нельзя. В аудитории нельзя, да. Ну так что, делаем перерыв или нет? Делаем.

Господа, есть вопросы по тому, что я сейчас говорю? Или позже к этому перейдем?

Вторая книга, которая стала бомбой того времени, которую мне не удалось найти, – это книга Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Я буду писать на доске имена писателей (пишет). Дудинцев. И я был даже доволен, что не достал эту книгу, потому что, как я уже сказал, она довольно скучновата, но тогда была действительно каким-то взрывом, потому что впервые в ней появились портреты – и довольно резкими красками написанные – советских партийных бюрократов. И именно поэтому они, узнав там себя, начали яростную кампанию против Дудинцева, размаха, пожалуй, антипастернаковской кампании. Это была первая широкая кампания по всей стране, когда трудящиеся включаются и выражают свое возмущение. Мы о кампании такого рода будем говорить, когда я коснусь Пастернака, «Доктора Живаго», когда появляются в газетах письма ткачей, металлургов, которые никогда не читали книгу, но тем не менее ее громят. Я сам был однажды жертвой такой кампании, но не такой массированной. У меня был маленький рассказ о таксисте-жулике в Крыму: довольно привычная фигура – таксист, который немножко жулик, ничего особенного. И однажды я шел по Москве вечером и вдруг вижу – на здании газеты «Известия» есть световая газета, там идут буквы новостей: среди новостей типа «Король Иордании Хусейн сделал резкий протест американскому правительству», или еще что-то, – письмо ялтинских таксистов писателю Аксенову. Увидел своими глазами! (Смеется.) Они протестовали против того, что я оклеветал честных ялтинских таксистов. Потом выяснилось, что никто из них не читал, конечно, этого рассказа, а просто в «Известиях» какой-то журналист пишет, затем звонит в этот таксомоторный парк и говорит: «Нам нужно две-три фамилии ваших хороших рабочих, передовых, для подписи». Ему называют фамилии, и так появляется новость.

У Дудинцева история такая: изобретатель Лопатин придумал какую-то штуку, которая будет очень полезна народному хозяйству, но бюрократы и сталинские держиморды не дают ему продвинуть свое изобретение в жизнь. Он человек одержимый, герой, он борется с бюрократической машиной, едет в Москву, старается добиться справедливости, в общем, это история его борьбы. Его антипод – типичный сталинский волевой директор, фамилия его, кажется, Дроздов. Он относится к другому слою советского общества. В книге есть яркая сцена, она больше всех мне запомнилась, когда этот Дроздов возвращается из Москвы в свой городок зимой, его встретила жена, они едут в лимузине, яркий солнечный день, и он говорит шоферу: «Останови, дальше мы пойдем пешком». И они идут с двумя пакетами апельсинов и едят апельсины. Солнце вокруг, снег сверкает, они чистят апельсины и бросают кожуру на снег, а местные мальчики совершенно не понимают, что такое происходит: они никогда не видели апельсинов, понимаете? Они, потрясенные, смотрят на сверкающие апельсиновые корки на снегу. Может быть, это даже и меня вдохновило, потом, в шестьдесят третьем году, я написал «Апельсины из Марокко». И атака партии была неадекватно тяжелой на этого несчастного Володю Дудинцева. Я тогда был студентом и помню, что во всех институтах были обсуждения, но эти обсуждения уже не удавалось проводить [по принципу] «дави, бей его», потому что люди выходили и начинали говорить: «Что вы его бьете, он правду сказал», – уже так стали выступать. В Союзе писателей было обсуждение, где Дудинцеву угрожали очень серьезными санкциями, если он не покается. Мне рассказывал об этом Гладилин, который тогда был совсем молодым писателем, ему было лет двадцать, ему удалось пробраться на обсуждение романа через котельную или через крышу. Володя Дудинцев стоял на трибуне бледный как полотно и отбивался от криков: «Вы предатель нашей Родины!» и тому подобного, говорил: «Я не предатель нашей Родины, я люблю свою страну, но, когда я вспоминаю, как немцы громили нашу армию в начале войны, я не хочу, чтобы это когда-нибудь повторилось, вот почему я против бюрократии». То есть он выступал с позиции крайнего советского патриотизма. Несмотря на это, его били и лупили со страшной силой.

(Вопрос из зала: Это было уже после двадцатого съезда?)

Да, да, конечно. Я об этом еще скажу. И чем еще интересна антидудинцевская кампания: впервые она стала широко освещаться мировой печатью. Эту кампанию не удалось провести внутри страны, она вдруг вышла на мировую аудиторию, широко освещалась журналистами, книга была переведена, издана во всем мире и стала просто бестселлером, только благодаря этой шумихе. Впервые советская литература оказалась на мировой сцене и под очень плотным наблюдением мировой прессы. Может быть, поэтому его тогда и не выгнали из Союза писателей. Что касается реакции партии, то она была очень жестокой, но в то же время Хрущев высказывался об этой книге очень противоречиво. Он попал в довольно дурацкое положение в пятьдесят шестом и далее годах. Он вроде бы начал антисталинское возрождение, но в то же время был типичный сталинский бюрократ, и он не мог не бить писателей, это была его прямая функция. Но в то же время иногда до него доходило: ведь мы же вроде бы одно дело делаем с такими Дудинцевыми? Помню его выступление по книге Дудинцева, когда он говорил, что да, книга, конечно, вредная, но интересная, и я ее читал, товарищи, без иголочки. Что это означало? Он не колол себя иголочкой, не боялся заснуть, то есть обычно, видимо, вождь засыпал над книжками, а тут ему не нужно было подкалывать себя иголочкой. И все тогда говорили: да, книжечка без иголочки.

И вот в конце пятьдесят шестого года возник альманах «[Литературная] Москва», первая попытка суммировать новые явления литературной сцены, суммировать и собрать эти новые голоса. Я уже сказал о Маргарите Алигер, Маргарита Алигер была к тому времени лауреатом Сталинской премии, автором поэмы «Зоя», которую учили в школе, – о партизанке, которую немцы замучили, это вроде советская Жанна д’Арк такая… Маргарита Алигер (пишет). Она была членом партии и очень правоверным человеком. Я вам прочту ее стихи «Зимняя ночь», о каком-то председателе колхоза, который выходит ночью и слышит, как тают снега, опять снега тают, весна, оттепель идет.

С таких партийных позиций они начинали борьбу за обновление в литературе. Уж более партийных позиций даже и не придумаешь, это действительно борьба за коммунизм с человеческим лицом, то, что потом пытались в Чехословакии сделать все эти Дубчеки. И ей [Алигер] потом эта ее партийность обернется боком. Или вот стихотворение в этой же подборке, называется «С кремлевской трибуны». Большой ученый слушает и говорит, что надо очистить землю от сорняков: «Помните, земля чиста от века, целина не знает сорняков, нипочем не прорастет пыреем поднятая нами целина». То есть это идея очищения, чистоты: идея коммунизма сама по себе чиста – ее запятнали сталинисты, Сталин запятнал, нам нужно очистить ее, и она снова пойдет покорять сердца и умы человечества. И большинство поэтических выступлений в сборнике «Москва» – такого рода манифестации. Я думаю, что именно под влиянием этого сборника начался ранний Евтушенко с его манифестациями – он именно и начал все эти манифестации, – каждый его стих, даже о любви, о девушках, о природе, всегда кончался строчкой, которая манифестировала новое отношение к жизни, борьбу за чистоту революционной идеи. Среди авторов этого сборника много было людей опальных, так сказать. Во втором сборнике появился даже один бывший заключенный, то есть уничтоженный писатель, Иван Катаев, его начали печатать. Среди них была и Ахматова, и Заболоцкий вот тоже сидел. Поэт Леонид Мартынов (куда я его дел? а, вот он, здесь), который не сидел, но все сталинские годы не имел возможности печататься, был в немилости, в настоящей опале, и потом появился на страницах этого альманаха. Его манифестации более сложный характер носят… они в политическом смысле на порядок выше. Мне даже запомнился тогда маленький его стишок под названием «Богатый нищий». Это яркий вызов, протест; против чего – я бы даже сейчас определенно не сказал, я не могу расшифровать этого стихотворения. Но ярость там тем не менее основательная.

Кого он имел в виду, точно боюсь сказать, тут нет определенной классовой принадлежности, но ясно, какой-то нехороший человек.

Появился здесь также – я пока говорю о первом сборнике, который не вызвал особенно сильной реакции, – замечательный поэт Николай Заболоцкий. Я сейчас напишу, Заболоцкий. Николай – это понятно, а Заболоцкий вот так (пишет). Он был из ленинградской блестящей поэтической молодежи, и там очень много прошло арестов еще перед войной. Он здесь выступает с большой подборкой стихов, которая открывается стихотворением «Ходоки» – крестьяне идут к Ленину пожаловаться на свои, значит, troubles (смеется). Они идут к нему… как идут мусульмане в Мекку и в Медину, так они идут в Москву. Казалось бы, совершенно правоверное стихотворение, за такие стихи вроде бы не полагается сажать в советскую тюрьму. Но вот посадили все-таки человека, и даже в этом стихотворении есть какая-то боль, которая переламывает, перехлестывает эту официальщину, пропагандистский характер. Выходит Ленин к этим трем мужикам, они вынимают из мешка ржаной хлеб, ему дают и едят вместе с Лениным этот хлеб.

Сразу чувствуется боль этого человека, а не просто «ура» ленинизму, революции. Я бы сказал, что из всего присутствующего в этом сборнике Заболоцкий ближе всего к тому развитию, которым пошла далее русская поэзия уже конца шестидесятых годов, здесь нет манифестаций. Она ближе всего к истинной поэзии. [У Заболоцкого есть] Четверостишие, которое стало хрестоматийным, стало повторяться везде. Стихи называются «Некрасивая девочка» – о маленькой девочке, которая еще не знает, что она некрасива. Она бегает с друзьями, с детьми, играет, и веселится, и наслаждается жизнью, еще не зная, что пройдут годы и она посмотрит на себя и поймет, что она уродливая, и поэт думает, как ей будет ужасно одиноко, как ей будет горько. Ему горько и больно за нее, это не связано ни с двадцатым съездом, ни с культом личности Сталина, ни с чем (смеется), слава богу, что не связано. Он пишет:

Я помню, эти стихи все время повторяли в те дни.

В этом сборнике вдруг мы увидели стихи Анны Ахматовой. Великая русская поэтесса, царскосельский соловей. Эта была, кажется, ее первая публикация после известного ждановского постановления против Ахматовой и Зощенко[7]. После этих ждановских издевательств Ахматова была неприкасаемой. Ее не посадили в тюрьму, но ей не давали никакой работы, и она бы умерла с голоду, если бы не помогали друзья, в частности, между прочим, Пастернак. Я был знаком с Ахматовой, и она рассказывала как-то при мне, как Пастернак ей помогал. У Пастернака было много денег тогда, он делал много переводов. Свои стихи ему не давали печатать, но он переводил. Он, говорит, приезжал, садился на диван и весь вечер читал стихи, разговаривал и никогда денег не предлагал никаких ей, но, когда он уходил, она находила под валиком дивана, под подушкой дивана, плотную свернутую пачку денег, он ей так оставлял. И Ахматова вдруг появилась в этом сборнике с прекрасными стихами, великолепными стихами под названием «Петроград, 1916». То есть преддверие революции, и как это ощущается, преддверие революции. Так не по-советски, что это, я бы сказал, один из самых опасных материалов сборника, но он прошел незамеченным, его как раз не били.

Публикация Ивана Катаева любопытна сама по себе… сейчас найду, где это отметил… Вот второй номер, о котором я говорил, чем он открывается и чем завершается. Публикация Ивана Катаева любопытна сама по себе тем, что он был репрессирован, расстрелян – он погиб в лагерях. Рассказ, который здесь напечатан, – обычный, грамотный, среднего качества, ничего особенного, рассказ как рассказ. Не стоит на нем подробно останавливаться, но в предисловии впервые сказано об авторе как о жертве сталинских репрессий. Первый съезд советских писателей избрал Ивана Катаева членом правления Союза писателей СССР, в тридцать седьмом году в расцвете творческих сил он был арестован по ложному обвинению – по ложному обвинению! – и погиб в заключении. Тогда не надо было вообще никаких обвинений, а просто людей пачками арестовывали по спискам. Я сейчас напишу «Катаев», не путайте его с Валентином Катаевым, это другой человек.

(Вопрос из зала: Не родственник?)

Нет, не родственник (пишет). Иван, а тот Валентин.

Далее я хочу сказать несколько слов о двух рассказах Юрия Нагибина. Это сейчас известный очень писатель (пишет), он, кстати, собирается в Вашингтон приехать скоро, он уже здесь был, читал в американских университетах. Это очень хороший писатель, высокой марки профессионал, и вся его творческая жизнь прошла совершенно благополучно, его никогда не били, за исключением этой публикации в альманахе «Литературная Москва». Тогда его били за эти два рассказа. Многие авторы этого альманаха сделали из критики, из всей этой истории разные выводы, как и Юрий Маркович Нагибин, и, видимо, они принесли должные плоды. Рассказы ничего особенного в смысле политической остроты из себя не представляют, с нашей точки зрения. Сейчас какой-нибудь Распутин пишет в сто раз более острые в политическом отношении вещи про деревню. Но тогда рассказы Нагибина так сильно прозвучали, что заставили партию призадуматься. Вот первый рассказ, «Хазарский орнамент» называется. Это охотничий рассказ. Юрий Нагибин принадлежит к тому типу русских писателей, которые очень любят охоту. Это такая русская традиция – ездить на охоту, стрелять уток, рассказывать об этом. Юрий Казаков тоже этим занимался когда-то. Действие происходит во время охоты на уток, в каких-то маленьких избушках, где охотники собираются. И его напарник, с которым он вместе охотится, – это профессор-искусствовед, занимающийся такими отвлеченными понятиями, как, например, хазарский орнамент, он изучает орнаменты, оставшиеся от древнего племени хазар, которые когда-то жили на территории России. Он избрал эту отвлеченную область только лишь для того, чтобы быть подальше от жизни, потому что он боится всего, пишет Нагибин, боится, даже когда начинают критиковать состояние дорог в России: когда говорят, что в Советском Союзе отвратительные дороги, герой рассказа сразу замыкается и старается уйти, лишь бы не поддерживать этот разговор. Хазарский орнамент – это для него спасение. Он не знает, бедняга, что именно в наши дни хазары стали центром дискуссии, сейчас националистическая дискуссия в русской прессе идет, кем были хазары – евреями или славянами (смеется). Вот такой запуганный интеллигент, запуганный человек. И вдруг во время разговора один из охотников оказывается страшным критиканом охотничьего хозяйства, и все ужасно критикует, и резко так высказывается, цитирует какие-то дореволюционные издания. Нагибинский герой старается не участвовать в этой сцене, как вдруг оказывается, что этот критикан не кто иной, как новый, назначенный там секретарь райкома партии. То есть этот секретарь, как Гарун-аль-Рашид, в простой одежде, без слуг и без стражи, путешествует по простым крестьянским полям. И это тоже примета нового времени, и это делает этот рассказ острым. Второй его рассказ «Свет в окне» – это типичная рождественская история, Christmas story. Дом отдыха, где отдыхают простые люди, но в этом доме отдыха есть отдельный маленький домик, где всегда ждут начальство, где, в отличие от основного дома отдыха, три роскошных комнаты, там стоит телевизор, чудесная мебель, там все чисто, идеально, и при этом доме специальная уборщица, которая должна его убирать каждое утро, поддерживать в нем чистоту, там ждут приезда какого-то высокого начальства, которое не приезжает и, видимо, никогда не приедет. А все вынуждены по три, по четыре человека в общих комнатах находиться. Директор дома отдыха понимает, что все это бессмысленно, но не может отказаться от этого, и вдруг он видит, что там горит свет зимней ночью, идет проверить, оказывается, это уборщица пригласила туда своего молодого человека и каких-то маленьких детей, и вот мороз трещит, а они смотрят телевизор и наслаждаются комфортом этой комнаты. И он их оттуда выгоняет: им не по чину там находиться. Такая типичная рождественская история, которая тоже была притчей во языцех и подверглась страшным официальным атакам.

Затем идет большая подборка Марины Цветаевой, первая публикация после ее смерти. Вы знаете, конечно, Марину Цветаеву, да? Это поэтесса, которая была в эмиграции и вернулась перед войной в Советский Союз, а в эвакуации в Елабуге покончила жизнь самоубийством. Имя ее было совершенно неизвестно широким читателям в стране, ее нельзя было даже упоминать, впервые здесь напечатали большую подборку ее стихов, которые совершенно не похожи ни на какую советскую поэзию, с предисловием Эренбурга. Он цитирует ее стихи… Более несчастной поэтессы, более несчастной личной судьбы, чем у Марины Цветаевой, придумать трудно. Ее никто не признавал, и в эмиграции, кстати говоря, к ней очень плохо относились, она постоянно почти голодала, а то и просто голодала, ее очень мало знали, очень мало о ней писали, но тем не менее она пишет еще в юности:

И вот сейчас, после ее смерти, черед настал: везде идут по миру конференции «Цветаева в <нрзб>», и в Советском Союзе миллионы людей ее читают – и обожают! И снова Эренбург, он ее открывает, он пишет о ней статью, снова соединяет цепь времен. Какой-никакой человек, а действительно, он соединял цепь времен. Он сказал нам тогда: настало такое время, когда вы, перепрыгивая через своих отцов, даете руку дедам, соединяетесь с ними. То есть молодые писатели шестидесятых годов, отвергая пятидесятые, сороковые годы и тридцатые даже частично, пытаются соединиться с русской авангардной традицией двадцатых годов, понимаете? С так называемыми «золотыми двадцатыми» годами.

Вот еще один поэт, который после выхода этого сборника был в центре критики. Его имя Яков Аким, сейчас я его найду. Любопытно, какую он выбрал себе судьбу: оказавшись тогда в самом центре литературной борьбы, он предпочел уйти, не стал активным человеком и всю жизнь – я его хорошо знаю – провел, зарабатывая свой тихий литературный хлеб всякими детскими рассказиками, стишками и тихо попивая коньяк в ресторане Дома литераторов. Год за годом, десятилетие за десятилетием, а начинал он как один из плеяды вот этой самой бунтующей литературы, здесь он в стихах упоминает уже и расстрелы:

«Разве умирают как в романах, пригласив парторга в кабинет?» – это он вспоминает советские сталинские романы, а самая большая критика была по поводу его стихотворения «Слепой в метро», где описывается слепец, старик, который оказался в метро по соседству с девочкой, которая везла саженцы берез, и он почувствовал запах весны: запах, опять весна, опять, видите, весна, и эта девочка берет его под руку и ведет на эскалатор, и они поднимаются, и слепцу кажется, что когда кончится эскалатор, то он прозреет. Таков сюжет этого стихотворения. Опять тема весны, девочка, саженцы, слепой прозреет – можно сразу предположить, что имеет в виду автор, и можно его бить. Сейчас я напишу его имя (пишет). Вот, Яков Аким.

Есть здесь также статья того самого Марка Щеглова, некролог на которого закрывает этот сборник. Он пишет о современной драме, и мы ясно видим с первых же страниц, какие он отстаивает эстетические и этические принципы, это критика двадцатого съезда и попытка преодоления догматического эстетизма.

Но самым главным, я бы сказал, центральным, ударным моментом этого сборника оказался рассказ Александра Яшина «Рычаги», сейчас несколько более подробно о нем. Александр Яшин (пишет). «Рычаги», как по-английски рычаг?

(Реплика из зала: Lever.)

Lever? «Levers»? Вы знаете идею рычага Архимеда – если была бы точка опоры, то тогда с помощью рычага он перевернул бы Землю. Поэтому так и называется этот короткий рассказ, в художественном отношении добросовестный, не блестящий, но вполне хорошо написанный, но никаких, так сказать, пластических находок нет… Как осуществляется литература? Новое имя, новый писатель? Осуществляется либо каким-то художественным открытием, пластическим открытием, открытием новой формы, либо открытием нового героя, новым острым социальным ходом, резким столкновением, сюжетом, открытием нового характера, скажем, как Солженицын открыл Ивана Денисовича, либо как Александр Яшин открыл ситуацию саму по себе кризисную. Правление колхоза, вечер, сидят четыре мужика. Курят ужасный табак, самосад, и бросают окурки в какую-то банку. Банка уже полна окурков, дым такой, что еле-еле видно лампочку, лампочка мерцает, радиоприемник трещит, и кажется, что он из-за дыма не работает. А у него просто плохо батарейки работают. И вот эти четыре мужика говорят о своих бедах, о том, что им спускают из райкома план, который невозможно осуществить. Что их как бы поощряют давать свои предложения снизу, план на свою продукцию самим вырабатывать, они это делают, посылают это в верха, в райком, а в райкоме эти планы выкидывают, вместо этого дают им свои, и ничего не идет, всё не работает, хозяйство разваливается, на трудодни дают копейки (трудодни – раньше так оплачивался труд в колхозах, крестьянин проработал день в поле – ему записывают один трудодень, и по этому трудодню дают либо деньги, либо зерно). Они говорят о том, что за трудодень теперь дают десять копеек. Можно себе представить: если работаешь каждый день триста шестьдесят пять дней в году, то получаешь тридцать шесть рублей – в год! Один говорит: а вот мне Костя два килограмма сахара достал в районе, привезли сахар, и он мне два килограмма прислал сахара. В общем, они говорят о какой-то ужасной жизни, и вдруг выясняется, что один из них – председатель колхоза, другой – секретарь парторганизации, еще счетовод и главный земледел этого колхоза. То есть все эти четверо мужиков – шишки колхозные, все они члены партии и ждут просто-напросто пятого члена партийной ячейки, учительницу, чтобы начать партсобрание. Пока партсобрание не началось, они болтают очень искренне о своих горестях, и вдруг в момент, когда разговор достигает определенной остроты, раздается голос старухи, оказывается, бабка – старуха уборщица, сидит в этом правлении, она говорит: «Перестаньте дымить-то, мужики, сколько можно дымить». После этого разговор прекращается (смеется), потому что им казалось, что они одни. Они боятся, Яшин подчеркивает, даже несчастной этой старухи! Наконец появляется учительница, начинается официальное партийное собрание и прекращается жизнь, начинаются формальные словеса партийного собрания, когда воду в ступе толкут. [Собрание изображено], я бы сказал, с определенного рода мистицизмом. Слово «партия» употребляется так, как будто партия сказала, партия решила. Что такое партия? Это и сейчас ведь употребляется в разговорах в Советском Союзе. Партия – это неопределенное понятие, вы не можете точно определить формы этого понятия, не можете определить лица этого понятия. Даже Брежнев говорит: «Партия этого не позволит, партия этого не хочет, партия…» Что же такое партия? Совершенно расплывчатое, мистического характера понятие, которое гипнотизирует всех этих людей. Причем Яшин еще старается сохранить хорошую мину при дурной игре, он говорит о развале жизни колхозной, но в то же время один из мужиков говорит: «А вот в Груздихинском районе, по соседству, у них-то ведь всё иначе, у них-то всё хорошо»[8], то есть Яшин, замахиваясь на очень важную тему, тут же дает некоторый задний ход, говоря, что это, в общем-то, местная беда, что можно быть хорошими хозяевами, более инициативными, и вот в соседнем районе другое управление, и у них там всё идет, всё в порядке. Но даже эти уступки не сделали рассказ менее опасным, менее взрывным, потому что впервые он показал, как действует механизм партийного гипноза. Они о себе, мужики говорят, полушутя: «Мы – рычаги партии на селе». Так официальная пропаганда о них говорит, вы – коммунисты, рычаги партии на селе, имеется в виду, что с помощью рычагов мы перевернем старый мир и начнем новое хозяйство, придет благоденствие, изобилие и так далее. И действительно, когда они не на собрании, когда говорят друг с другом как с друзьями, являются настоящими обычными людьми, а когда начинается официальщина, они под влиянием этого гипноза становятся именно рычагами, бездушными и механическими роботами. Причем здесь еще есть момент, который мне представляется особенно опасным: когда начинается собрание, ведущий начинает говорить особым заговорщическим тоном, как будто осуществляется подпольное собрание. Партия, несмотря на всю свою мощь и полный охват всей жизни, до сих пор является какого-то рода подпольной организацией, есть даже в Советском Союзе такая шутка: наша партия до сих пор работает в подполье. И действительно, всё закрыто, скрыто, этот душок взаимоповязанности, хотя Яшин кончает рассказ на такой ноте, что скоро все перевернется в нашей жизни, исчезнет этот дурман, это все культ личности виноват, это не система нашей жизни виновата, это виноват Сталин, прошлое, культ личности. Этим рассказ кончается – вот придет двадцатый съезд и всё переменит, партия сама очистится, начнется процесс очищения, и люди перестанут быть рычагами. Таков смысл этого рассказа. И он вызывал дикую ярость. Видимо, все-таки партийные идеологи очень туго разбираются в эстетике, но они чувствуют, крысиным чутьем чувствуют, где опасней всего для них. И этот рассказ, действительно, очень опасен, потому что открывает психологическую структуру, как действуют эти рычажки, чем они приводятся в движение.

Мы сейчас пробежались по первому периоду, периоду очень робкого сопротивления. Это было только начало процесса, который сейчас уже принял огромный [размах]. Люди, составившие сборник «Литературная Москва», тоже были своего рода рычагами. Они могли бы стать рычагами этого литературного и духовного обновления, но под ними еще не было новой почвы, новая почва только возникала в то время. Возникала новая среда, новая молодежь, новое поколение писателей, и об этом мы в следующий раз будем говорить. Может быть, вопросы будут? Давайте что-то уточним.

[Хорошо, если бы] студенты уже начали думать о возможных темах своих сочинений по семинару и мы могли бы вместе это обсуждать и решать, кому что писать. Вот, например, Нэтэли Крэмер уже выбрала себе тему, и, мне кажется, очень интересную. Эта тема связывает Марину Цветаеву и современную ее продолжательницу Беллу Ахмадулину, известную поэтессу советскую. Я буду говорить сегодня о том, как возникала та среда, которой не хватало этим первым бунтарям, о которых мы говорили в прошлый раз, то есть тем писателям, которые появились в период «оттепели» из числа сталинской еще гвардии, все эти Алигер, тот же Симонов – [то] поколение. Вот мне вспоминается… я буду часто приводить примеры из собственной жизни, даже не примеры, а просто такие… flashbacks (смеется).

Вспоминается мне осенний день пятьдесят пятого года в Ленинграде, я был студентом мединститута и шел через Неву по Дворцовому мосту; был чудный осенний день ленинградский, летели тучи, ветер был… И вокруг какие-то бежали люди из университета и в университет, видимо, большинство из них сбежало с лекций и шло смотреть появившиеся в кинотеатрах фильмы типа «Рим, 11 часов», «Под небом Сицилии» и так далее – тогда очень моден был итальянский неореализм. И вот я шел и вдруг увидел справа, то есть ближе к морю на Неве, что-то огромное, какой-то гигантский корабль совершенно необычных очертаний. Обычно на Неве не стояло таких кораблей больших. И за ним еще четыре маленьких корабля. Они стояли все на якорях, на бочках, и на них развевались британские флаги. Это эскадра Royal Navy пришла в Ленинград с дружеским визитом[9]. Это было совершенно уму непостижимо, еще вчера, еще в позапрошлом и даже в прошлом году мы этих людей считали своими заклятыми врагами! И вдруг стоят эти корабли, которые пришли к нам с дружеским визитом. И город заполнился british sailors. Это был совершенно невероятный… опыт, люди были в таком возбуждении, не могли понять, что происходит. Видимо, КГБ и милиция ленинградская пришли в полный конфуз, они не знали, что делать. Я помню прекрасно, как шли с этого авианосца «Триумф» (а в советском флоте тогда еще не было таких огромных кораблей) лодки, полные матросов, они ехали гулять по городу. Набережная была полна девчонок ленинградских, они визжали от нетерпения, чтобы захватить этих моряков. И когда матросы выходили на берег, девчонки просто их расхватывали, и матросы исчезали, понимаете? (Смех.) Это было поразительно, потому что эти девчонки-то выросли при Сталине, они боялись писать в анкетах, что у них кто-то был на оккупированной территории, это считалось преступлением, уже на тебя клало пятно. А тут вдруг в полном, немыслимом, жутком восторге матросов расхватывали и куда-то их утаскивали, и я так думаю, что немало нелегальных англичан родилось после этого в Ленинграде (смеется). Сейчас, наверное, этим нелегальным англичанам, которые даже не подозревают, что они англичане, по двадцать пять лет, даже больше.

Я это рассказываю, чтобы описать ту необычную, невероятную весну, которая происходила в нашей жизни, как все ломалось, как все сдвигалось и как возникало заново. Помню, что во время стоянки этой эскадры вдруг началось наводнение в Ленинграде. Мы с товарищами шли на танцы – тогда очень увлекались танцами, мы уже в пятницу узнавали, где играют модные оркестры, – шли по Большому проспекту Петроградской стороны по колено в воде. Большой проспект был весь затоплен водой, и, чтобы погреться, мы зашли в ресторан Чабанова, который присутствующий тут один, значит, господин знает хорошо (о ком это?). И там играл оркестр слепых евреев, три еврея играли на скрипках. И там сидели четыре английских матроса, пили водку. Все начинали подогреваться, развязывались языки, и какие-то русские подошли и стали петь It’s a long way to Tipperary, по-русски, и оркестр слепцов подыгрывал. Матросы, потрясенные: откуда эта британская песня в этом самом городе?

Вот так каждый день приносил что-то новое, открывались ворота на Запад. Шли выставки какие-то, я уже говорил, что почему-то немыслимо жаркие споры вспыхивали вокруг живописи, вокруг абстракционизма, – абстракционизм тревожил умы в Советском Союзе больше, чем наличие, предположим, копченой колбасы. Подавай нам абстракционизм или не нужно нам абстракционизма – эта тема больше волновала, чем наличие колбасы.

Помню, Ив Монтан приехал, приехала американская труппа Everyman Opera[10] (сейчас, по-моему, она не существует) с оперой Porgy and Bess. И для нас, молодежи того времени, это всякий раз было открытие. Мы прямо неделю простаивали в очереди для того, чтобы попасть на какого-нибудь иностранного гастролера. Но никто этим не тяготился, это уже смахивало на какого-то рода фестиваль, какой-то спонтанный акт веселья, ночью жгли костры, пели вокруг костров. Записывали себя там – по сотням отбирали, потом выбирали командира сотни, надо было приходить три раза в день и выкрикивать фамилии твоей сотни. И все время шутки возникали: ты в свою сотню записывал, предположим, Евгения Онегина, Ленского… из Ильфа и Петрова всех этих самых предводителей дворянства, Остапа Бендера и так далее. [Похоже на] хэппенинги, [которые] происходили в институтах ленинградских, шоу такие самодеятельные, они назывались и сейчас называются «капустники». [Не знаю,] как в американских университетах такие шоу называются, но в русских назывались «капустники» – капуста, cabbage, может быть, потому что одно на другое, как листики, – и в этих капустниках очень много было дерзости, много сомнительных и в политическом отношении шуточек. Происходило возникновение молодой оппозиционной среды.

Опять же вспоминается мне, возник с нашим институтом по соседству так называемый Клуб молодежи Петроградской стороны. Это было просто гнездо крамолы по тем временам, настоящее гнездо крамолы. Гнездо крамолы – выражение понятно американцам? Я сейчас запишу его, это важно знать: гнездо – nest, крамола – это ироническое выражение. Как «крамолу» мы переведем на английский язык? Помогайте, господа. Dissidence? Nest of dissidence or something like that?

(Из зала: Illegal, нелегальный.)

Нет, это уже что-то не то. О’кей. Потом вы возьмете словари и найдете.

Я тоже ходил в этот Клуб молодежи Петроградской стороны. Устроили [там] так называемый вечер культуры Франции, который превратился в разгул молодых крамольных сил. Устроили выставку абстракционизма, доморощенного, конечно (смеется), никто еще не умел рисовать абстрактных картин, но тут уже нарисовали всё, всё развесили. Играл джаз, а слово «джаз» произносить запрещалось, запрещалось сказать «американский композитор». Джазмены играли, например, Стэна Кентона – Stan Kenton – и называли его «польский композитор Станислав Кентовский» (смех). Например, один там сказал: «Американский композитор Харри Джеймс», его дергают товарищи: что ты делаешь, нас разгонят после этого! Он тогда говорит: «Прогрессивный американский негритянский композитор Гарри Джеймс». На такие хитрости пускалась молодежь, чтобы жить более-менее свободно, независимо.

Однако все это была крамола в рамках полной лояльности режиму. Советская власть – разумеется, социалистическая система – не ставилась под сомнение никем или почти никем. Даже в Ленинградском университете, где были в то время волнения в связи с подавлением восстания в Венгрии, никто все равно никогда не говорил, что советская власть – это что-то дурное, что ее хорошо бы выбросить на свалку истории. Таких разговоров не могло быть вообще! Психология людей того времени иллюстрировалась тем, например, что говорили: «Ты что, против советской власти, что ли?» Была такая поговорка, она означала are you crazy? Быть против советской власти – это значит быть crazy! Это абсолютно всем было ясно, понимаете? Может быть, потом, впоследствии, соответствующие органы сделали соответствующие выводы из этой поговорки (смеется). И стали лечить людей, которым не нравилась эта система.

Но я все это говорю, чтобы перейти вот к такой теме: как на этом фоне возникали первые ростки молодой литературы, первые ростки нового литературного поколения. Я стал ходить в Клуб молодежи Петроградской стороны в литературное объединение этого клуба, которое вел Давид Дар. Очень маленького роста, с огромной трубкой, он выглядел как настоящий писатель. И мы впервые увидели настоящего писателя, когда пришли с друзьями в это объединение. Но в общем Давид Дар был, я бы сказал, формальным лишь руководителем. В это время возникал на базе этого клуба кружок блестящей ленинградской литературной молодежи. Такие люди, как Евгений Рейн, Анатолий Найман, они тогда еще были студентами Технологического института. Илья Авербах был студентом-медиком, как и я. Туда же впервые начал ходить совсем юный еще Иосиф Бродский, в это же объединение. Был поэт Кушнер, который стал известным советским поэтом и выпускает очень хорошие книги, ну, не касается острых тем, но тем не менее поэзия у него интересная. Поэт Городницкий был, геолог, который стал известным бардом; Дмитрий Бобышев, живущий сейчас в Милуоки. Вот судьба этих людей. Бродский уже десять лет в Америке, Бобышев уже лет пять в Америке, Давид Дар умер в прошлом году в Израиле, я вот тоже в Америке. А некоторые еще в России, но не пишут, вернее, пишут, но почти не печатаются, за исключением, пожалуй, Кушнера и Ильи Авербаха, который – совершенно неожиданно – стал известным советским кинорежиссером. Это был наш главный молодой мэтр, у него тоже была трубка, все тогда заводили трубки – [лишь при этом условии] возникал образ современного писателя. Он еще не был издан, но мы уже читали его переводы самиздатские, помню, целый вечер мы обсуждали рассказ Хемингуэя под названием «Кошка под дождем» и искали: вот, вот этот рассказ, вот там подтексты, вот учитесь читать подтексты, учитесь читать то, что за строкой, то, что ниже строки.

Эти молодые поэты – Рейн, Найман, я напишу вам их [фамилии], это нужно запомнить; (пишет на доске) это Евгений Рейн, как дождь, да… Бродский Иосиф вам известен, да? Иосиф Бродский когда-то даже его называл своим учителем, но Рейн его, правда, старше всего лишь на два года. И мы еще будем говорить об этом человеке, об этом поэте, когда коснемся «Метрополя». Найман (пишет на доске), блестящий поэт и блестящий переводчик восточной поэзии, сейчас вот итальянскую поэзию переводит. Он был секретарем Анны Андреевны Ахматовой. Вообще вся эта группа – Бродский, Бобышев, Найман, Рейн, – это были так называемые «ахматовские мальчики», они окружили Анну Андреевну, и она как бы царила среди них… она и выглядела, кстати, действительно как королева. Я помню, как приехал повидать Наймана в Комарово и приехал на дачу Анны Андреевны, это было уже поздно вечером, там жгли костер, все сидели вокруг костра, и я с приятелем тоже к ним присоединился, мы сидели и, как в России говорят, хохмили. И в это время Анна Андреевна вышла на крыльцо, и я услышал ее голос: «А кто там еще появился?» Это она имела в виду меня. Ей доложили: это московский прозаик Аксенов. И она сказала совершенно по-царски: «Пусть подойдет» (смех). И я был, значит, к ней подведен…

Видимо, с самого начала эта группа вызывала раздражение властей. Очень характерна судьба Бродского, она иллюстрирует отношение официальной литературы к такого рода молодежи, возрождающей традиции Серебряного века. Вы знаете, что такое Серебряный век русской культуры. И цепь, связь с Серебряным веком была искусственно прервана. Эта молодежь явно продолжала цепь Серебряного века. Иосиф Бродский был совершенно анархическим человеком в молодости, в отличие от нынешней зрелости, когда он уже, по-моему, почетный академик десятка академий, профессор и так далее. Он был любимцем ленинградской интеллигенции, которая его, собственно говоря, и кормила. Он приходил, читал стихи, где-то его кормили обедами, где-то ужинами, это такая, в общем-то, русская литературная традиция, еще молодой Маяковский кормился таким образом. У него было расписание: понедельник – ем Чуковского, вторник – ем Гришковского (смеется), среда – ем… ну, назовите кого-нибудь. (Из зала: Горького!) Горького. В четверг ем Блока[11]. Ну вот, Бродский был любимцем и с самого раннего своего вступления в литературу его сразу в гении записали без всякого сомнения. Он везде читал невероятно громким голосом. Помню, я приехал в Ленинград на «Ленфильм» и жил в гостинице, и у меня собралась публика, и Бродский начал читать стихи так громко, что сбежались дежурные по этажам и сказали: «Сейчас вызовем милицию, прекратите хулиганство, безобразие это!» В шестьдесят третьем году появился фельетон о нем в ленинградской молодежной газете, где он был назван тунеядцем[12]. Американским нашим коллегам известно это слово – тунеядец, parasite. Это смешно: когда в Москве американским послом был Тун[13], ambassador Toon, то, когда мы приходили на прием к нему, мы себя называли toon-еядцы, поедающие Туна (смех). Бродский был объявлен тунеядцем, бездарным поэтом, вернее, даже не поэтом, а псевдопоэтом. И он был арестован, и устроили над ним судилище. Одна из позорнейших страниц идеологической борьбы Советского Союза. Это судилище стало известным всему миру благодаря очень скромной женщине. Фрида Вигдорова (пишет на доске), запомните, пожалуйста, это имя, это очень важная веха. По сути дела, эта женщина начала правозащитное движение в Советском Союзе. Она была журналистка московская, прелестная женщина, очень честная и правдолюбец, что называется. Она приехала на процесс, с журналистским удостоверением зашла в зал и записала, [за]стенографировала весь этот возмутительный процесс, который выглядел абсолютно кафкианской историей. Рабочие, конечно, были привлечены, все отыгрывалось на рабочих. Выступает рабочий завода «Электросила»: я, конечно, стихов этого так называемого поэта не читал. Но я скажу, что таким людям не место в нашем городе пролетарской славы. Это город революционных традиций, и таким… и так далее. Где вы работаете, Бродский? Бродский отвечает: я поэт, пишу стихи. Ему говорят: да у вас не про это спрашивают, где вы работаете? Нигде не работаю. Ну ладно, значит, тунеядец. Короче говоря, приговорили Бродского к ссылке где-то в Архангельской области. Найман и Рейн поехали его навестить, это довольно смешная история. Приехали в село, где Бродский жил, северное, пустынное и огромное, торчат полуразвалившиеся избы, людей не видно. И они растерялись, не знают, как найти здесь Бродского. И вдруг они увидели: несколько пустых пачек из-под сигарет Camel валяется (смех). И они пошли по следам, и по следам сигарет Camel нашли дом, в котором жил тогда Бродский (смеется). Ему посылали посылки американские любители русской литературы, может быть, тот же наш друг Карл Проффер. Издатель Проффер. Благодаря Фриде Вигдоровой эта история стала известна во всем Советском Союзе и за границей. Благодаря ей возникло общественное мнение, а либеральная общественность уже существовала. И благодаря этой либеральной общественности Бродский был досрочно освобожден из ссылки: просто подписывали петиции, давали подписывать таким людям, как Шостакович, например, скульптор Коненков, которые увенчаны были официальными наградами.

Это я уже немножко позже захожу, суд был в шестьдесят четвертом или в шестьдесят третьем… да-да, в шестьдесят третьем[14] году это было. Но тогда, в пятьдесят седьмом – пятьдесят шестом году, Бродский был совсем мальчиком. И еще одно любопытное событие произошло в пятьдесят седьмом году, очень важное для развития оппозиционной молодой среды в Советском Союзе. Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве. Совершенно пропагандистское мероприятие, сейчас, по-моему, не существует их уже. Тогда собиралась, так сказать, прогрессивная молодежь планеты в Бухаресте, в Праге, в Берлине, в общем, в странах социалистического лагеря, для того чтобы заявить свою ненависть империалистам, потребовать мира во всем мире. Это были инспирированные Москвой игрища. Но московский фестиваль пятьдесят седьмого года был своеобразным событием. Представьте себе город, в который после семнадцатого года приезжало, наверное, несколько сотен иностранцев в год, всё закрыто, железный занавес торжествует, и вдруг распахиваются все ворота, и сорок тысяч молодых иностранцев оказываются на улицах Москвы. Последствия этого фестиваля, я думаю, очень потом беспокоили официальных идеологов Кремля.

[Цель фестиваля была показать преимущества]…самой научной, самой передовой, самой замечательной, самой справедливой системы в мире. А результат Московского фестиваля получился совершенно противоположный: советская, московская молодежь впервые увидела Запад. Мы впервые увидели выставки художников современных, мы впервые услышали настоящий живой джаз; я впервые увидел, скажем, английский театр молодой. Мы пошли на пьесу Джона Осборна… может быть, вы помните название такое – «Оглянись во гневе», Look back in anger. Конечно, мы смотрели тогда с переводом, трудно было понимать, но тем не менее вся атмосфера этого спектакля была настолько близкой к нам, и этот английский бунтующий молодой человек был так близок психологически к тому, что у нас начиналось, что тут возникла совершенно неожиданная связь молодой литературы, молодого театра Советского Союза и Англии.

Я помню также литературную дискуссию фестиваля. Это было в Московском доме архитекторов, и в дискуссии участвовали киты соцреализма – или, вернее, их можно было бы называть быками соцреализма, – такие как Анатолий Софронов. Анатолий Софронов – это, предположим, как сенатор Маккарти в Америке или гораздо хуже (смеется). Это такая сталинистская сволочь, жуткий человек огромных размеров, невероятно толстый, как после революции рисовали буржуев. [Еще был] Сергей Михалков, и вокруг сидела польская молодежь писательская, очень интересная. Я тогда был еще студе… нет, молодой врач уже. Я, конечно, не вмешивался, просто стоял в толпе, это вокруг круглого стола все сидели, и поляки атаковали Софронова. Софронов в растерянности спросил: «Вы так со мной разговариваете, как будто вы против социализма». И один из поляков сказал: «Если вы отождествляете социализм со сталинизмом, мы против социализма». Это было так невероятно слышать нам, стоящим вокруг. Очень смешной еще был эпизод: вокруг стола стояли люди, некоторые просили слова, и одна женщина, красивая, явно иностранка, в роскошном платье, вся в золоте, у Софронова просила слова. И Софронов, а он был председателем собрания, он на нее все время посматривал с боязнью, не хотел ей давать слова. И вдруг она все-таки пробилась, и оказалось, это коммунистка из Израиля. Она понесла такой сталинизм, который и Софронову уже не приходил в голову, и он расплылся от счастья (смеется) и говорит: «А товарищ из Израиля – а он известный антисемит, этот Софронов, – вы слышали, что товарищ из Израиля сказал? Вот, поляки, учитесь». Михалков отбивался тоже от поляков, о чем-то говорил, прикладывая руку вот так к груди, выпучив глаза, я даже не слышал, что он говорил, но я посмотрел на него и сразу понял, что он всё врет, каждое слово, всё ложь, абсолютно! Это очень было интересно.

Надо сказать, что в то время партия и идеологический аппарат в какой-то растерянности пребывали. Хрущев не знал, что делать, Хрущев вообще был… действительно, в дурацком положении. С одной стороны, он разоблачает Сталина, разоблачает сталинизм, разоблачает всю эту систему. А с другой стороны, он требует полнейшего подчинения идеологии, полнейшего подчинения доктрине, всё это не увязывалось. Он был человек совершенно невежественный, для него литература заканчивалась на поэте [по имени] Павел Махиня. Это он позднее нам говорил, уже в шестьдесят третьем году. До революции были такие сборнички для малограмотных, для рабочих на шахтах выпускали. И там такой был Павел Махиня, это стихи «любовь-кровь-бровь» (смех) и так далее. И вот он запомнил этого Павла Махиню и нам его… ставил в пример. Надо сказать, что так, как хулиганил в искусстве Хрущев, никто из вождей не хулиганил ни до, ни после. Он себе позволял такое хулиганство и такое издевательство над писателями, что, я думаю, некоторые предпочли бы быть арестованными, чем испытывать это… Но тем не менее существовала какая-то растерянность, и, я бы сказал, КГБ был в полном упадке – тогда разоблачили все злодеяния предыдущих лет, и они старались вести себя тихо, очень были смущены. Мне кажется, что благодаря этой растерянности, благодаря этому смущению возникло всё наше поколение. Всё поколение новой литературы. Если бы они не потеряли свой стиль, а сразу бы начали делать то, что делают сейчас, не смущаясь, наше поколение не возникло бы вообще. Хрущев истерически боялся Венгрии. Истерически боялся Будапешта. Его запугивали всегда Будапештом. Вы знаете, что в Будапеште началось всё с писателей, с клуба Petӧfi[15]? (пишет). Это венгерский великий поэт, Петёфи. Вот писатели начали всю эту бучу, они начали критиковать, начались дискуссии, туда ходили студенты, в конце концов все вышли на улицы и стали строить баррикады. И Хрущеву казалось – его все время подзуживали советники, которые вчера еще служили Сталину, сегодня служили ему, это сталинистское окружение, – что в Москве создается клуб Петёфи. Это было и в пятьдесят седьмом году, и позднее, в шестьдесят третьем, когда он уже нашего брата лупил. И все-таки они не могли сразу закрутить все гайки. Во-первых, из-за того, что шел процесс десталинизации, а он шел, тем не менее, они ничего не могли поделать. Например, в пятьдесят седьмом году, когда в результате борьбы за власть они выкинули из правительства Молотова, Кагановича и – кого еще там? – Маленкова и так далее. Объявили их антипартийной группировкой, это были старые сталинские люди. Они их выкинули из своего правительства в результате борьбы за власть! Но так как они их выкинули, то возникла опять же новая атмосфера. Они устраивают, с одной стороны, погром в шатрах, я буду о нем сейчас говорить, избиение интеллигенции, а с другой стороны, они устраивают двадцать второй съезд, на котором решают Сталина – его труп – выбросить из Мавзолея Ленина. Таким образом, в стране возникает нестабильная обстановка. Возникла уже интеллигентская антикультовая среда со своей собственной демагогией даже внутри аппарата идеологического. Уже появились так называемые либеральные коммунисты в ЦК. Демагогия использовалась такого типа: мы должны бороться против культа личности для того, чтобы наша идея – наша теория – была чиста, поэтому мы настоящие советские люди, но для развития нашего искусства необходимо то-то и то-то. Эренбург, например, был одним из проводников этой интеллигентской демагогии. Он писал огромные статьи о кризисе буржуазной культуры с одной только целью – упомянуть там два-три запрещенных имени, Мандельштама или, скажем, Бабеля, понимаете? И он добивался этим многого.

Но тем временем все-таки шел процесс, когда старались утихомирить бунтарей из этой бывшей сталинской гвардии. Вот, например, я вчера пошел в Library Camris (?) и попросил микрофильм «Литературной газеты» пятьдесят седьмого года. Заголовки, надо сказать, не отличаются от сегодняшних заголовков газет, но тогда прямо всё, всё было закрыто ими. Заголовки такого рода: «Наше идейное оружие», «Два мира – две идеологии», «Гордимся тобой, партия», «Литература должна служить социализму». И ты видел, что за этими строками, за этой фразеологией идет какое-то бурление, существует вулкан, существует колебание почвы.

Между прочим, Польшу атаковали почти в каждом номере газеты. Я бы сказал, что Польша была источником не столько политической крамолы – крамола, опять слово «крамола», – сколько источником эстетической крамолы. Все гонялись за журналом «Польша», это такой официальный журнал польского правительства, но он был в руках польских либералов, и они печатали репродукции современной польской живописи, статьи об искусстве современном, печатали переводы современных польских молодых прозаиков и так далее. Польша вообще была очень в моде в то время. Многие молодые писатели, молодые интеллигенты стали учить польский для того, чтобы читать польские журналы в оригинале. Через Польшу открывалось большое окно на Запад, и польский язык русскому изучить легче, чем английский, скажем, или французский, и гораздо легче становился доступ к западной культуре. И они, видимо, это понимали, и в «Литературной газете» то и дело появлялись атаки на Польшу, вот было, например, открытое письмо такого законченного мерзавца, Василия Захарченко, редактору польского журнала «Польша», где он атаковал в основном живопись, говорил, что путем абстракционизма они проводят свою ревизионистскую политику.

Или, например, некий Гаврилов написал статью «Литературное бездорожье» о прозе Марека Хласко и поэзии Богдана Дроздовского. Известны имена? Марек Хласко. Нет, это польский писатель нашего поколения, моего, один из первых бунтарей. Я напишу по-русски, я не знаю, как по-польски пишется (пишет) Марек Хласко. Такой польский young angry man. Первый его сборник называется «Первый шаг в тучах»[16], и был еще [снятый по его рассказу] знаменитый фильм «Восьмой день недели»; он описывал польскую жизнь без прикрас, описывал все проблемы, которые там возникали между молодыми людьми, и он постоянно находился под атакой официальной критики. Кстати говоря, все статьи зубодробительные, атаки на Запад, еще и своего рода пользу приносили, они давали информацию. Скажем, ты живешь где-нибудь в Саратове и даже не подозреваешь, что существует на свете Марек Хласко – до тех пор, пока его не раздолбает «Литературная газета». «Литературная газета» скажет, что он буржуазный декадент, очернитель социалистической реальности, жизни и так далее и тому подобное. И у тебя в Саратове уже возникает определенная информация, ты начинаешь думать: о, какой там хороший парень существует, какое интересное название рассказа – «Восьмой день недели», о чем это? Оказывается, это порнография, это натурализм. Двое, он и она, из-за жилищного кризиса в Варшаве не знают, где соединиться, чтобы любить друг друга, и все дни недели они ходят в варшавских трущобах, не могут найти комнату, чтобы уединиться. И в восьмой день недели разражается трагедия, когда ее где-то там насилуют. Вот о чем! И вся эта критика зубодробительная дает опять же обратный результат. Или Богдан Дроздовский: я потом встретил Дроздовского в Варшаве, очень была интересная встреча. Он пишет стихи «Шестнадцатилетняя с накрашенными губами», это о молодой проститутке в Варшаве. Совершенно немыслимо для социалистического писателя писать о каких-то проститутках – о рабочих надо писать, о колхозниках надо писать! А он пишет о проститутке, это совершенно жуткая история!

Вот из Польши шла зараза, и постоянно, на протяжении всего этого года пятьдесят седьмого, шла атака на сборник «Литературная Москва», о котором мы говорили в прошлый раз. Наиболее массированная атака была предпринята критиком-сталинистом Ереминым. Надо сказать, что в это время в «Литературной газете» появлялись одна за другой гигантские проблемные статьи. Вы знаете такое выражение – «подвальная статья»? Ну вот газетный лист, а здесь вот эта вот статья, это «подвал» называется. Такие статьи по четыре подвала, по шесть подвалов даже идут, я буду сейчас о них говорить, и они все были проблемные, все боролись за настоящее социалистическое искусство. И вот Еремин пишет «Заметки о сборнике “Литературная Москва”»[17], особенно свирепо атакует поэзию Якова Акима, помните, мы [о нем] говорили, и там замечательная есть фраза: «даже наше родное советское метро не нравится Якову Акиму. Даже наше самое красивое в мире московское метро он и то оскорбляет». О Яшине этот Еремин пишет просто зловещим тоном, намекая, что «Рычаги» – это не просто рассказ, что это продуманная идеологическая диверсия. Так и говорит: каждая деталь в этом рассказе продумана с определенной целью. Затем, в марте, состоялся пленум правления Союза советских писателей[18]. И на этом пленуме произошла забавная ситуация с Симоновым. Константин Симонов – это известное имя? О нем стоит поговорить отдельно, дальше поговорим немножко более подробно. Он, с одной стороны, пытался вывернуться – он был редактором «Нового мира», когда они напечатали «Не хлебом единым» Дудинцева, и на пленуме пытался выскользнуть из-под критики и сам атаковал Дудинцева за так называемую ложную смелость (смеется). Ложная смелость – [это означает] нечего вам представляться здесь смельчаком. Но с другой стороны, на этом же пленуме так называемая «черная сотня» (Грибачев, Софронов и Кочетов, тогдашние редакторы «Литгазеты», эта триада называлась «черная сотня» в литературных кругах, по имени тех черных сотен, которые до революции устраивали еврейские погромы в России) – черная сотня атаковала самого Симонова. Они говорили, что Ольга Берггольц (пишет), ленинградская поэтесса, и Симонов требуют пересмотра партийных решений по литературе. О чем шла речь, о каких решениях? Речь шла о решениях, связанных с именем Жданова (так называемая ждановщина). Этот мерзавец Жданов, иначе его и не назовешь, даже в академической лекции (смеется) пытался сделать свою партийную карьеру, жертвуя такими людьми, как Ахматова, Зощенко. А партийные постановления… эти постановления, как ни странно, не отменены даже до сих пор, хотя Ахматова считается уже классиком, Зощенко десять раз переиздавали в Советском Союзе, всё у него напечатано, но постановления священны. Их нельзя отменить! Ну как нельзя из Евангелия выбросить ничего, понимаете? Вот такие дела.

[На пленуме] вытаскивали все время на трибуну Дудинцева, требовали, чтобы он каялся. Была уже такая отрепетированная истерика пущена в ход. Вот [Лев] Копелев, он сейчас в Йеле, приехал из Германии, и он напомнил мне, что писательница Мария Прилежаева выскочила на трибуну и истерически завопила: «Когда придут американцы, они нас всех повесят! Кроме Дудинцева!» (Смеется.) Но Дудинцев выступил на этом пленуме и вроде бы покаялся, но не до конца как-то, понимаете ли, покаялся. Он покаялся, но все-таки стоял на своем.

После пленума продолжались все эти огромнейшие статьи в «Литературной газете». Например, статья «Смелость подлинная и мнимая» Бориса Соловьева. Он пишет о рассказах Гранина, о поэзии Пастернака, о поэзии молодого тогда Роберта Рождественского, который сейчас является настоящим литературным генералом, совершенно официальным человеком в Москве, а тогда он был молодой бунтарь. Западная литература тоже не забывалась, статья была, например, о Фолкнере, о том, что Фолкнер все время себе противоречит и его искусство не соответствует его политическим взглядам, вот какое безобразие, он должен серьезно подумать о своем соответствии. Затем была такая статья, огромная тоже, критика Якова Эльсберга, который критиковал рассказы Горбунова(?) и Нагибина. Яков Эльсберг – любопытная фигура, в шестьдесят втором году его исключили из Союза писателей и даже из партии[19] за то, что он был при Сталине настоящим профессиональным доносчиком – «доносчик», слово понятно? Стукач, informer, да. Есть еще какое-то жаргонное английское слово – stitch, snitch? Snitch, да. Snitch – это стукач. А в то время он еще был не изобличен. И он еще ругал за «ревизионистские рассказы» писателей Нагибина и Горбунова!

Кремлёв некий пишет о журнале «Москва» – это новый скандал. Не путать: «Литературная Москва», альманах, и журнал «Москва» – это разные совершенно вещи. Тогда им руководил писатель Атаров, и появилась повесть Анны Вальцевой «Квартира № 13»[20] (пишет). Это была одна из очередных сенсаций того времени, повесть лупил всяк кому не лень, потому что, во-первых, она очерняла нашу советскую действительность, показывала коммунальную квартиру, где [происходит] крушение идеалов и кончают самоубийством. Это действительно острая очень тема.

Появился отрывок из пьесы Анатолия Софронова, этого огромного человека-бегемота, «Человек в отставке». Этот отрывок тоже как разоблачительная статья читался. Он противопоставляет деятелей партии ревизионисту, художнику Медному, которого выгоняют из партии за его попытку реализовать какие-то партийные установки.

Перерыв сделаем маленький? Хорошо.

[Итак, мы говорили о]… так называемых проблемных статьях, и я думаю, что все они были инспирированы и шла подготовка к главному литературному событию этого года, которое состоялось девятнадцатого мая[21] с участием всего Политбюро, всего правительства, до Хрущева самого. На холме над Москвой-рекой были сервированы банкетные столы, под тентами, и встреча эта называлась – потом долго об этом говорили – «Встреча в шатрах». Шатер – это… как перевести слово «шатер»? Это такой восточный тент (смех), oriental tent, который предусматривает присутствие султана, хана. И на этой «встрече в шатрах» Хрущев произнес свою знаменитую речь, абсолютно хулиганскую, он был пьян. Он выпил очень много коньяку, его соответствующим образом подготовили помощники, и он набросился на жертву – Маргариту Алигер, о которой мы уже говорили, она возглавила альманах «Литературная Москва». Она была правоверная коммунистка, лауреат Сталинский премии, член партии. И это ей на этом сборище вышло боком. Когда Хрущев потребовал ее к ответу, она сказала, что не видит за собой никаких грехов, действует в соответствии с позицией партии, партия восстанавливает справедливость в жизни, а она хочет восстановить справедливость в литературе. Это вызвало безумную ярость Хрущева, и он закричал на нее: «Я вам не доверяю, я вам не доверяю, и мне беспартийный Соболев (а здесь еще сидел писатель Леонид Соболев, очень массивный, солидный человек, офицер, который писал о флоте разные сочинения) гораздо ближе, чем партийная Алигер!» – известная фраза была брошена. И Алигер была подвергнута полнейшему издевательству. Очень любопытное потом информационное сообщение было в «Литгазете»: «Состоялась встреча партии и правительства с представителями творческой интеллигенции. Выступили такие-то, такие-то… и в том числе Маргарита Алигер», и всё. А она, несчастная, там сидела и думала, что ее жизнь уже кончена.

Там произошел один любопытный и забавный эпизод. Единственной, кто осмелился поднять голос против Хрущева на этом вечере, – была писательница Мариэтта Шагинян. Она в прошлом году[22] умерла в возрасте девяносто девяти лет. Она была совершенно глухой, со слуховым аппаратом, в то время еще не очень хорошие были аппараты, а Хрущев орал так громко, что перегружал этот аппарат. Она ему закричала: «Что вы так громко кричите, не можете немножко поспокойнее говорить?» (Смех.) Надо сказать, что Мариэтта Сергеевна Шагинян в молодости принадлежала к формалистической писательской группе, а затем стала настоящей советской писательницей и впоследствии была настоящая сталинистка. Всегда говорила о своей приверженности Сталину. Я однажды – она даже об этом вспоминала много лет спустя – с ней оказался в одном Доме творчества в Крыму и, подойдя к ней, сказал: «Мариэтта Сергеевна, вам не хватает только трубки, чтобы походить на Сталина, усы у вас уже отличные» (Смеется, смех в зале.) Это стало известно в литературных кругах. И, я помню, незадолго до эмиграции эта старуха появилась на советском телевидении и выступала с позорнейшей совершенно речью. Она говорила: «Нет абстрактной человеческой доброты, есть только ленинская человеческая доброта» (смех).

(Реплика из зала: Маразм, маразм.)

Нет, это не маразм, это хуже маразма. Но тем не менее она оказалась единственным человеком, который тогда бросил вызов Хрущеву. Потом выступил Соболев с подхалимской речью, где он бил себя в грудь, кричал, что мы не дадим нашу родину, нашу партию, наши завоевания на растерзание всяким ревизионистам. Когда это все кончилось, единственный, кто подошел к Алигер и помог ей выйти из-за стола, – был писатель Валентин Овечкин. Это любопытная фигура (пишет). Это был писатель деревенской темы, настоящий партийный деревенский журналист, который писал о проблемах сельского хозяйства. Но в пятьдесят шестом году были такие люди с открытой душой, с совестью. Он понял, что больше врать не может и должен говорить правду. И начал разоблачать то, что происходит на селе, в сельском хозяйстве, стал одним из ближайших друзей Твардовского, «Нового мира»; и очень скоро он погиб, его критиковали, били, где-то он в Калуге[23], кажется, жил, и он покончил с собой. К чести Симонова надо сказать, что он тоже не сбежал с этого приема, отвозил Алигер домой на своей машине, и Алигер говорила: «Всё кончено, всё кончено, неужели это всё необратимо?» И я это могу прекрасно понять, потому что спустя пять[24] лет, в шестьдесят третьем году, я сам был мишенью Хрущева, он орал и махал кулаками, и это даже тогда было очень страшно. А в пятьдесят седьмом году, через четыре года после смерти Сталина, это было страшней на пять лет. Потому что неизвестно, что тебя ждет завтра. Фактически после этого началась подготовка к разгону московского отделения Союза писателей. Видимо, планировался полный разгон, превентивное мероприятие, чтобы не возник клуб Петёфи (смеется) и чтобы не возникло московское восстание. Всё, конечно, было чрезвычайно преувеличено, истерика вокруг литературы не соответствовала по масштабам тому, что происходило в литературе. Это, кстати говоря, типично для советской идеологической работы: неадекватная реакция на литературу, преувеличение значения и роли литературы. Какой-то провинциализм по отношению к этому. Им кажется, что книги могут взорвать их империю, а этого никогда не произойдет, но им кажется, что еще один такой роман – и развалится их строй. Как результат, как, видимо, подготовка к этому разгону писательского московского объединения, [в «Литературной газете»] появилась статья все того же Софронова «Во сне и наяву» – шесть подвалов из номера в номер, – где он громил всех, кого я сейчас упоминал, называя их пораженцами, ревизионистами, дегенератами – как только не называл, какие только анекдотические примеры не приводил. В этой статье описан замечательный эпизод, над которым хохотала вся либеральная молодая интеллигенция. Они уже были посмешищем для нас. Он писал: «Как любят Советский Союз по всему миру! Вот были мы недавно в Египте, и пришла идея ночью посетить пирамиду Хеопса. Машины домчали нас до пирамиды Хеопса, мы вышли, подошли к пирамиде, обнялись и, не знаю уж почему, все запели хором “Эй, ухнем”. И прибежал вдруг солдат, часовой, и спросил: “Кто вы?” Мы ему сказали: “Русские”, и он заплакал от счастья (смеется), что в Египте русские». И [затем Софронов] говорит: «Напрасно мы забываем выражение Маяковского – кто сегодня поет не с нами, тот против нас. Слишком рано литературные кликуши, эпилептики сдали в архив эти слова». И дальше он бьет критиков Огнева, Анастасьева за ревизионизм в театре, Кардина за развязные и злобные статьи и так далее. А вот его идеал поэзии: «Мы машинами степи накормим, будет день – этот день будет наш, мы заменим слово “Маккормик” большевистским словом “Сельмаш”» (смеется). Кончается эта огромная статья описанием беседы с рабочими в Ростове-на-Дону. Рабочие сказали ему: «Ну что, вот критиковал наш Никита Сергеевич этот журнал “Литературная Москва”. Я их поправил: это не журнал, а сборник. “Все одно, – сказали рабочие, – мы его не видели”» (смеется). А вот как писатели реагировали на критику Никиты Сергеевича – признали свои ошибки. «“Вот это правильно, – сказали рабочие. – А почему Симонов еще не признал? – спросили они. – Вы скажите обязательно Симонову, чтобы и он тоже признал свои ошибки”» (смеется). И [Софронов обещает] «Да, скажу» и приводит в конце афоризм Хрущева, который я хотел бы, чтобы вы записали сейчас, пожалуйста. «Кто хочет быть с народом, тот всегда будет с партией». Запишите, прошу вас (диктует): «Кто прочно стоит на позициях партии, тот всегда будет с народом».

«Оттепель» все-таки существовала, даже несмотря на весь этот довольно страшненький фон. Но температура ее напоминала температуру больного тропической лихорадкой: то поднималась вверх, то падала, в общем, что-то творилось непонятное. Шла, тем не менее, вырвавшаяся из-под контроля десталинизация, разгон сталинской группы, всех этих Молотовых, [о чем говорит] возникновение либерального мнения среди партийного аппарата. И все же готовился уже следующий скачок температуры – пастернаковский кризис. Пастернака знают все, да? И как этот кризис развивался? Кто был, кем был Пастернак для нашего поколения – об этом надо сказать несколько слов. Он был в течение нескольких поколений советской интеллигенции символом чистой поэзии, небожителем. У Беллы Ахмадулиной есть стихи: она его встретила в лесу, гуляла там, не знаю, с какой целью девушке надо ходить по лесу, но вдруг случайно из-за сосны вышел Пастернак, и он ее узнал; то, что она его узнала, – в этом нет сомнений. Он ее узнал как молодую талантливую поэтессу и заговорил с ней, а у нее отнялся язык от волнения, она не могла ему ни слова сказать и была очень надменна, чтобы как-то защититься от этой ауры, которая его окружала. Я вот сейчас прочту вам стишок, который, на мой взгляд, [объясняет], что значит его поэзия, какая это прелесть, какая это музыка. «Волны» – это стихи тридцатого года или тридцать первого.

Американцам, наверное, очень трудно это понимать, но тем не менее отчетливо, по-моему, слышна музыка этого стиха. Или, например, описание дачи.

Здесь такая музыка, что даже необязательно [понимать] все дословно. Я, кстати говоря, очень часто слушаю такого рода стихи и совершенно не стараюсь проникать в смысл, слушаю лишь как музыку слов и музыку ритма, ритм этих стихов.

Во время чисток тридцатых годов, когда Мандельштам был арестован и убит в сталинских лагерях, Пастернак уцелел. Хотя он мог легко, очень легко стать жертвой сталинских чисток, хотя бы потому, что когда-то Бухарин назвал его лучшим поэтом Советского Союза. Тем не менее он уцелел. Есть легенда о том, как Сталин ему позвонил: как-то ночью раздался телефонный звонок на даче Пастернака, и ему сказали, что с ним будет говорить Сталин. И Сталин пожелал с ним говорить о Мандельштаме, и Пастернак, по словам Ахматовой, вел себя на очень крепенькую четверку, не на пятерку. Знаете, эта советская система оценок? Пять – это высшая, а четыре – это вторая. Как в Америке? B, очень крепкое B. Это очень высокая оценка, потому что можно было просто сразу на двойку или на единицу себя вести, если Сталин в тридцать седьмом году вам звонит. И говорят, что кончился этот разговор так: Пастернак сказал: «Иосиф Виссарионович, я хотел бы с вами о многом, о многом поговорить». «О чем же?» – спросил Сталин. «О жизни и смерти», – [ответил] Пастернак. Сталин повесил трубку (смеется). После этого Пастернака прекратили печатать. Прекратили печатать его новые стихи, он был объявлен формалистом, но жить ему давали, он неплохо зарабатывал, все время переводил, он сделал новый перевод Шекспира, потом переводил «Гамлета»… За ним сохранили его дачу, он всячески помогал своим друзьям, но был забытым, полузабытым, его очень хорошо знала интеллигенция, но народ его совсем уже забыл. В пятьдесят шестом году стали появляться его новые стихи, никто еще не знал, что это стихи из романа «Доктор Живаго», никто не знал, что существует этот роман. Стихи были удивительные, потом появились оригинальные стихи. Надо сказать, что Пастернак отличался тем, что он невероятно долго сохранил молодость. Если вы возьмете снимки разных лет, то увидите, что на некоторых снимках он выглядит просто юношей двадцатидвухлетним, а ему сорок лет. Он все время молодым выглядел, это какая-то странность его. Он был, конечно, гений, в общем, не нормальный человек – особый, избранный. Вот взять, например, его стихи, которые он написал в пятьдесят шестом году, из книги «Когда разгуляется», тут есть цитата из Марселя Пруста: «Книга – это большое кладбище, где на многих плитах нельзя уже прочесть стертые имена». Но за этим эпиграфом идут стихи, как будто их писал молодой человек, а ему уже шестьдесят шесть.

Это пишет шестидесятишестилетний человек. Поразительно, как молодой совершенно! Именно ощущение молодости, у него в это время началась любовь, то есть она началась раньше и разгоралась, в это время как раз разгар был любви к этой женщине, Ивинской Ольге, которая написала книгу, эту книгу хорошо бы вам, между прочим… Ее можно найти – «В плену времени». Есть по-английски, да? Она дает, кроме всего прочего, очень хороший материал по тому времени. И она описана в образе Лары в романе «Доктор Живаго», эта Ольга Ивинская. Эти стихи – результат вдохновения этой любовью, этой жизнью, это какая-то новая молодость, которая совпала с изменениями в обществе. У него есть замечательные стихи, называются «Вакханалия», рекомендую их прочесть, необязательно, но хорошо бы, где он пишет среди прочего:

Никто не знал из широкой публики, что он написал роман, огромный роман «Доктор Живаго», этот роман несколько раз уже был на грани публикации, потому что, по сути дела, там не было прямой крамолы. Опять это проклятое слово «крамола». (Revolt?) Revolt – это бунт, а это мягче, чем revolt. Такой suppressed revolt, вот так, пожалуй. И роман «Доктор Живаго» все знают, должно быть, пересказывать его нечего, это история русского интеллигента, который был врачом и писал стихи, который прошел через революцию, через все мытарства времени, умер где-то в двадцать девятом – тридцатом году, любил своих женщин, терял своих близких, терял надежды, терял и находил новые и [который] в конце концов пришел – это первое, собственно говоря, явление религиозного возрождения русской интеллигенции – к открытому отречению от атеизма и к принятию Христа. В этом огромное значение «Доктора Живаго», именно в этом, я думаю. Именно поэтому, вероятно, его так и не напечатали, хотя несколько раз уже говорили: «Ну что, абстрактный роман, ничего там нет против советской власти, давайте напечатаем, и все будет о’кей», а уже назревал огромный скандал, уже в Италии его издали – он передал его в Италию. Скандал сначала был под ковром, на поверхность ничего не выбивалось, это очень типично для Советского Союза, кстати говоря. Вот, например, история с «Метрополем» – половина этой истории была под ковром, тоже лупили под ковром. И только когда Шведский комитет королевский[25] присудил Пастернаку Нобелевскую премию, началась кампания. С чего она началась. Первым появилось в «Литгазете» письмо членов редколлегии «Нового мира», Твардовского – Твардовский тоже виноват, тоже участвовал в травле Пастернака. И Симонов участвовал. Совершенно очевидно, что эти письма были инспирированы КГБ. Затем выступил шеф КГБ тогдашний, товарищ Семичастный, который назвал Пастернака свиньей, пробравшейся в наш цветущий советский город. И началась nationwide campaign: включились рабочие, колхозники, учащиеся, студенты, интеллигенты по всей стране. Все письма начинались так: «Мы не читали романа “Доктор Живаго”, но нельзя (смеется) закрывать глаза на это безобразие…» и так далее и тому подобное. И «давайте громить», и прочее. У нас есть еще время или нет? Маловато. Десять минут, о’кей. Студенты Литинститута, их обязали устроить демонстрацию против него, как бы спонтанную. Две трети студентов закрылись в туалетах, чтобы не выходить, девочки прятались в уборных, но все-таки сотня вышла подонков и кричали: «Иуду Пастернака вон из Советского Союза!» Они уже решили тогда его, видимо, изгнать из Советского Союза. И надо сказать, что все, без исключения все люди, на что я хочу особенно обратить внимание и подчеркнуть, все, о ком мы говорили на двух предыдущих [занятиях], прошлый раз и сегодня, все эти либеральные писатели, участники первых шагов возрождения, так сказать, свободомыслия, все без исключения участвовали в травле Пастернака. Ни один из них не проголосовал против исключения Пастернака из Союза писателей. Очень многие участвовали в прямой его травле, за исключением Ильи Эренбурга, который, как пишет Ивинская, в эти дни сам подходил к телефону, а ему звонили, чтобы вовлечь в эту кампанию, и говорил: «Ильи Эренбурга нет дома. Он будет не скоро» – и вешал трубку (смеется). Это была крайняя степень смелости. Что касается других – то все без исключения. Я просто хочу несколько примеров привести из Ивинской, она это всё оживляет в памяти у нас. Очень быстро люди все забывают, я помню по себе, как годы проходят, десятилетия проходят, ты привык думать…

…Он рисовал пропагандистские полотна. [Дмитрий] Налбандян написал, по-моему, тысячи полторы Лениных и тысячи три Сталиных, и все это повторялось [на его] полотнах. На этих академиков напирала уже молодежь. И они решили спровоцировать Хрущева на то, чтобы ударить по новой молодежи. Как в литературе был Кочетов, Грибачев и Софронов, так в живописи были такие имена, как [Владимир] Серов, Александр Герасимов и [Александр] Лактионов. Это были представители реакционного сталинского псевдоакадемического искусства. Серов был предметом шуток и анекдотов в семье молодых художников, он был похож на Софронова в литературе, большущий человек, толстый, увенчанный медалями. Была такая песня патриотическая в Советском Союзе: «Когда страна нам прикажет стать героем, у нас героем становится любой!» Художники пели: «Когда страна нам прикажет стать Серовым, у нас Серовым становится любой!» А Налбандян, рисовальщик Ленина и Сталина, замечательно выступил на встрече партии с художественной интеллигенцией, когда вдруг вскочил и истерически завопил на весь зал: «Надоела демократия! Пора наказывать!» (Смех.) Хотя демократией там еще и не пахло.

Я думаю – и многие склоняются к тому, – что вот эта вот бражка, эта компания и начала всю эту конструировавшуюся [провокацию]. Они, видимо, вступили в переговоры с тогдашним секретарем ЦК по культуре[26] Ильичевым. (Пишет на доске.) Ильичев. Леонид Федорович Ильичев. Позднее, после того как Хрущева уволили, до нас доходили слухи, что Хрущев очень раскаивался во всей этой истории, во всем, что он там затеял. Он говорил: все это произошло потому, что интриговал Ильичев – Ильичев хотел стать членом Политбюро ЦК. Но это, конечно, очень поверхностное объяснение, на самом деле все было гораздо серьезнее. Во всяком случае, явно понятно, что Ильичев пытался здесь сварить бульон, себе получить какие-то выгоды.

А в это время [живопись] экспонировалась в огромном помещении в Москве, в Манеже, это сейчас Центральный выставочный зал, а когда-то, до революции, это был манеж, где тренировали гвардейских лошадей, гвардейцы там скакали, значит. Там в это время [в 1962 году] организовывалась выставка советского искусства [«30 лет МОСХ»]. И, разумеется, на этой выставке должно было быть только искусство социалистического реализма. И вот на фоне абсолютно полнейшего запрета того, что называлось абстрактным искусством, вдруг по Москве побежали посыльные, всякие порученцы по мастерским абстракционистов и [нрзб. непризнанных? подпольных?] художников, стали говорить: «Лед тронулся, ребята, хватайте ваши картины и тащите в Манеж! Завтра будет революция: нам всем всё разрешат, начинается полнейшая демократия, мы вступаем в новую историческую эпоху». Это была явная провокация, но они тогда об этом даже думать не думали. Они потащили туда свои холсты. Эрнст Неизвестный повез на грузовике свои скульптуры. У него всё это очень тяжелое было, он нанял грузовик на последние деньги и повез туда свои работы.

Кроме того, туда отправилась так называемая группа Белютина [ «Новая реальность»] – я, кажется, уже говорил об этом. Это были совсем молодые мальчики и девочки, художнички такие – их еще нельзя было назвать даже художниками. Совсем зеленые еще были, малопрофессиональные. Но они рисовали именно в абстрактной манере. Они были ультраавангардистами для того времени. И совершенно отвергали социалистический реализм. Во главе их стоял опытный преподаватель Московского художественного института или, может быть, даже академии… как называется эта академия?

(Из зала, жен.: Строгановский институт.)

Строгановский институт, да. [Элий] Белютин. Он определенно организаторскими способностями обладал. В его студии было несколько десятков, если не сотни полторы, молодых художников. А может быть, даже и больше. Они все его держались, он был как бы гуру, влиял на них, и они его боготворили, и он их учил рисовать абстрактные картины. Он говорил: «Ребята, вы думаете, что это только маслице [мазать?] с краской-то, и всё? Это не так просто, надо учиться… (смех). Сначала учиться ногу рисовать, потом руку рисовать». Но тем не менее он поощрял эксперименты со светом, с красками и так далее. Он добился даже того, что им невежественные, на периферии, где-нибудь в провинции, разрешали начальники делать выставки – у какого-нибудь завода. И вдруг завод украшался совершенно как Монпарнас какой-нибудь в Париже, но украшался абсолютно нонконформистской живописью. Они, например, нанимали пароходы. У них даже были свои деньги, фонды, и у них было принято, они нанимали огромный пароход волжский и уплывали на этом пароходе вниз по Волге. Путешествие продолжалось пару месяцев. Они останавливались во всех маленьких городах, рисовали пейзажи и занимались кроме того развитием своего абстрактного искусства. Были, конечно, скандалы: однажды несколько мальчиков украли старинные монеты в музее города Голуба (?) Но ничего страшного не произошло. В общем, это было сообщество милых таких, забавных людей.

И вот их, совершенно еще свежих художничков, тоже пригласили, и они притащили свои работы. И вдруг на следующий день – никто из них не ожидал – открываются двери. Как поется в песне Галича, «Но тут раздалась музыка и отворилась дверь». Раздалась музыка, отворилась дверь, и вошло всё Политбюро ЦК КПСС. Во главе с Никитой Сергеевичем. Его окружали различные люди, включая Леонида Ильича Брежнева, Косыгина, и прочая вся команда. Тогдашний министр госбезопасности Шелепин тоже был, присутствовал. В общем, вся эта команда явилась, и сразу начался погром. Хрущев начал орать на них. «Вы пидорасы!» – начал кричать. Я не уверен, что он понимал, что он говорит. (Смех.) Но слово «пидорасы» – это было уличное ругательство, оно употреблялось, мне кажется, без смысла. Просто как «сволочь», <нрзб>. То есть это был поток матерщины, поток абсолютного мата, он на них орал и кричал: «Вы гады, уроды, пидорасы, я вас всех раздавлю, сотру в порошок!» Потом он перешел в зал, где уже более зрелые висели мастера. Там, например, висела знаменитая «Зеленая женщина» Фалька, которая его привела в состояние полнейшей ярости! Он сам позеленел, как эта женщина! И заорал: «Вы где зеленую бабу видели? Вы видели когда-нибудь в жизни зеленую бабу? Ты спать ляжешь с зеленой бабой?» (Смех.) Вот в таком духе всё это происходило. А за ним шли эти партработники без каких-либо эмоций, а он, значит, распалялся.

Затем вдруг он столкнулся со скульптурами Неизвестного. (Смех.) Неизвестный, надо сказать, совсем уж далеко не абстракционист. А Хрущев, кстати, это слово употреблял, но он говорил «абстрактист», «абстрактисты, «абстрактисты проклятые». У Неизвестного – те, кто видел его, понимают, – всё искусство базируется на очень, может быть, немножечко даже слишком плотной философской и литературной основе. Он рисует и лепит символические [вещи], с элементами гротеска, сюрреализма. Но он не дает голых форм, всё это как-то иллюстрирует, объясняет, углубляет разные философские концепции. Ну для Никиты Сергеевича какая разница? Ясно, «абстрактист», «пидорас». И он начал орать на него, и вдруг совершенно неожиданно Неизвестный стал орать на него в ответ. Нашла коса на камень, как говорится. Я, к сожалению, этого не видел, но представляю картину. Неизвестный – маленький, плотный, с маленькими усиками – и побагровевший Никита Сергеевич орут друг на друга. И потом уже Эрнст рассказывал, что там у него была скульптура, называлась она «Раздавленный взрывом». Эрнст – участник войны, он воевал, и много у него связано с военной темой. И вот «Раздавленный взрывом» – это раздавленный взрывом человек: плоть искореженная, поза ужаса и смерть. И Никита стал орать: «Где ты видел? Что это означает? Ты можешь объяснить мне, что это означает? У тебя тут написано “Раздавленный взрывом”, а что это означает?» А этот стал на него кричать в ответ: «Если бы вы сами были когда-либо раздавлены взрывом, вы бы тогда поняли, что это означает!» Это было невероятно дерзко. К нему подошел Шелепин, министр госбезопасности, и сказал: «Как ты смеешь так говорить с главой правительства? Я тебя сгною в урановых рудниках». Uran mines, да. Такие, оказывается, у них есть штучки. На что Эрнст закричал ему: «Отойди <нрзб>! Отойди прочь! Не мешай мне разговаривать с главой правительства».

Вот такое столкновение характеров произошло. Я думаю, что Эрнст не спал эту ночь. (Смех.) И мне кажется, что вполне могли его отправить на урановые рудники. Но тут опять вступило в ход это противоречие: «Что же мы их, сажать будем, что ли? Что же сажать, когда мы десталинизацией занимаемся, товарищи? Мы же боремся против кампании террора сталинского! Нам их сажать нельзя – что ж нам с ними делать?» И Неизвестного не посадили – более того, Никита даже его как-то зауважал, что он такой ему дал отпор.

Я вам тогда не прочел стихи Вознесенского, написанные по поводу этой встречи. Называются «Реквием». Вознесенский тоже будет героем этих событий. И ваш покорный слуга тоже будет героем этих событий. Но несколько позднее, когда очередь дойдет до писателей.

Хорошее стихотворение. Вот так началась эта кампания, которую, надо сказать, партия провела в наилучшем для себя стиле. В принципе, как я уже сказал, эта кампания была естественна для советского общества. Неестественно другое – неестественно развитие свободного искусства для этого общества. Естественны вот такого рода атаки, ибо здесь происходит столкновение так называемого здорового начала, что ли, как у вас говорят, common sense, с артистическим воображением. И если либеральное общество толерантно к артистическому воображению, то тоталитарное общество – апофеоз этого common sense, даже принимающего уже формы идиотические, – оно не может воспринимать это артистическое воображение. И здесь происходит трансформация эстетики революции. Когда началась революция, большинство авангардистов России, люди Серебряного века, стали жертвой [нрзб недоразумения?]. Они думали, что начинающийся взрыв в искусстве, начинающаяся революция в искусстве и революция общественная – это параллельные, зависящие друг от друга события. Что либо искусство предсказало революцию, общественный взрыв, либо этот общественный взрыв вызвал на поверхность искусство. На мой взгляд – но это чисто мое субъективное мнение, – это были совершенно не связанные события, это уже многие сейчас доказывают. Но мне кажется, вот в чем тут дело: искусство авангарда возникало как искусство абсолютно нового общественного строя, общественных отношений, имя которому либерализм. Либерализм – это новые человеческие отношения, новое общество, впервые возникающее на фоне древнего общества насилия. Тогда как революция – это совершенно не новое явление. Это древняя испорченная кровь, это грязное дело. Это насилие, понимаете. Поэтому чисто случайно тут совпала эстетика либерального нового века, который был уничтожен снова волной древности, волной этой древней испорченной крови, то есть революции, и эстетика революции, когда истинная эстетика революции стала вытеснять эстетику либерализма, она даже отказывалась ее использовать! Ведь художники пришли в конце революции, как паршивые лакеи, и стали предлагать свое искусство новому обществу! Тот же и Малевич, и Татлин, и Маяковский, и Мейерхольд пришли и сказали: возьмите нас, ездите на нас, погоняйте нас кнутом, мы готовы вам служить верой и правдой. А они [большевики] не хотели, им совершенно всё другое было нужно. И постепенно стала возникать истинно революционная эстетика – эстетика бомбы, пропагандного величия, которая очень близка во всех революционных обществах – и нацистском, и коммунистическом. Очень близка эстетика Муссолини, скажем, и эстетика тридцатых годов в России. Эстетика Гитлера и живопись сороковых и пятидесятых годов. Я был в Мюнхене в шестьдесят шестом году, там была выставка искусства гитлеровских времен. И когда я вошел туда, я был поражен: я [как будто] увидел «Утро нашей Родины» – знаменитую картину, не помню чью, где был изображен Сталин в серой шинели, гордо стоящий на фоне полей и проводов высокого напряжения, уходящих вдаль. А [на самом деле] я увидел Гитлера, стоящего в точно такой же серой шинели, в такой же точно позе, на фоне точно таких же полей и уходящих вдаль высоковольтных столбов. Это поразительно.

Искоренение либеральной эстетики – это, в принципе, дело совершенно естественное, натуральное для любого революционного диктатора.

Как дальше все происходило. Я вернулся в Москву в конце декабря шестьдесят второго года и все узнал про Манеж. Но мы еще все-таки не думали, что это и на нас повлияет, на писателей. Мы думали: «О, бедные ребята художники. А нам-то как хорошо: нас никто не трогает!» Только что Солженицын был напечатан. Ну мало ли таких глупых вещей: вот они художников бьют, а писателей не трогают.

Вдруг всех пригласили на совещание идеологической комиссии ЦК КПСС. Первый раз я попал в это здание на Старой площади, в президиуме сидела идеологическая комиссия во главе с Ильичевым. Потом, впоследствии, в течение нескольких месяцев мне приходилось встречаться с Ильичевым не раз. Это удивительный тип был, я его описал в романе «Ожог» под названием Главный Жрец. Довольно омерзительный на вид господин, маленький, с таким каким-то личиком…

Как я к нему первый раз попал в кабинет? У меня готовилась к печати повесть «Апельсины из Марокко». Все было в порядке, она была уже набрана, уже были гранки. И вдруг мне говорят: «Ильичев ее потребовал к себе читать! И запретил». Я позвонил тогда в его секретариат и говорю, что хотел бы его увидеть. И меня мгновенно приглашают туда вместе с редактором журнала «Юность» Борисом Полевым. Мы приезжаем… вернее, это тоже еще был мой позор… неблагоразумность моя: я опоздал на эту встречу на сорок минут! Это как-то странно: я вышел из дома, не проспавшись как следует, взял такси и доехал до… почти до Кремля, где они сидели, но вспомнил, что я паспорт свой забыл. А без паспорта туда не пройдешь. Опять пришлось через всю Москву ехать за паспортом. Но тем не менее он меня принял. И он был редактором повести «Апельсины из Марокко»! У меня сохранился даже экземпляр, где он правил. Он вычеркивал все насмешки по поводу Сталина – интересно. Некоторые серьезные – вот, здесь когда-то был лагерь заключенных, сейчас его нет – это осталось. Значит, было – сейчас нет, стало лучше. Но любая ирония в адрес Сталина вычеркивалась! И он мне сказал: «Нельзя, над народной трагедией нельзя потешаться».

Потом он начал при мне атаковать Бориса Полевого, который был верным партийным человеком, назначенным туда, в журнал «Юность», чтобы навести там порядок. Но он подозревал, что Борису Полевому нравится абстракционизм! И он стал ему говорить [Аксенов стучит чем-то по столу]: «Я знаю, Полевой! Я знаю ваши привычки! Я знаю ваши вкусы!» И вот он крутится на этой табуреточке, временами снимая трубку, и говорит: «Да! Подготовьте все к юбилею… Ленина!» – и так на нас смотрит (смех).

Невероятно жуткий тип. Цинизм его на грани криминальности находился. И потом Эрнст мне рассказал – это тоже описано в «Ожоге», – что Эрнст к нему пришел, а у Эрнста здесь татуировка, на руке. И Ильичев говорит: «У-у-у! Грешки молодости! Я вижу, у вас что-то было такое!» Он говорит: «Было такое. Действительно, в армии». И Ильичев расстегнул [на] себе [рубашку] и показал грудь, которая была вся синяя. На ней был изображен орел, несущий женщину, – в лучших традициях тюрем криминальных. То есть какое-то прошлое у него совершенно непонятное!

Ирония судьбы была в том, что его сын в это время был заядлым абстракционистом! И бегал по всем этим подвалам и чердакам. И он его ужасно ненавидел.

…[нрзб; очевидно, шестьдесят третьего?] года, нас приглашают, мы идем в ЦК, и идут туда художники тоже, которые подверглись атаке. Кого в основном атаковали?

(Внезапно раздается какая-то музыка; смех.) Ну все, у нас атмосфера хорошая. Песни того времени.

(Голос жен.:) Это у меня не та кнопка.

Идут вот эти разбитые в Манеже художники: [Борис] Биргер и Хайер (?) и такие молодые, как [Владимир?] Васильцов, [Павел] Никонов, [Николай] Андронов, Белютин сам. Помню замечательную сцену, когда группа художников подошла к подъезду ЦК, а там стоят солдаты КГБ, стража. И они вдруг видят, что к ЦК приближается жуткая компания, тогда такие люди [туда] не входили. Вот как Джон, волосатые, бородатые. (Смех.) В куртках таких. Ну совершенно венгерская контрреволюция! А я в это время тоже подходил. Но я более-менее партикулярно был одет. И вижу, что у солдат вытянулись лица, и они смотрят, что такое. И мы в одно время с этими ребятами зашли туда. [Им говорит] офицер какой-то: «Вы куда, товарищи?» – «Как куда? Нас пригласили на заседание». И они стали проверять по списку и видят, что все эти люди есть. «Документы!» Те начинают лезть в свои грязные джинсы, достают паспорта паршивенькие, старые такие. Стража явно шокирована.

И эта вся толпа туда проходит и сидит в зале, где сидит идеологическая комиссия. [Павел] Сатюков – редактор «Правды». Аджубей – важнейшее лицо того времени, зять народа, женатый на дочери народа (смех). Алексей Аджубей, всесильный человек, главный редактор газеты «Известия». Причем, как ни странно, когда Аджубей выплыл на поверхность, он считался человеком нового времени и проводил некоторые либеральные изменения. Он, например, изменил верстку «Известий», она стала иначе набираться, стала не такой скучной на вид. Он открыл еженедельник «Неделя» – более-менее [похожий на] таблоид, где не только пропаганда была, а разные еще сведения из жизни животных… (Смех.) Там даже рассказики печатали, я и сам там печатался. Он открыл радиостанцию «Маяк», которая просто передавала музыку каждые полчаса и по пять минут новостей – совсем уж необычное явление. Он открыл радиостанцию «Юность» тоже. Под его покровительством шло открытие всяких молодежных кафе, и однажды разрешили на два часа выставку абстракционистов в одном из <нрзб.> В общем, он считался либеральным человеком. А власть его [была] безгранична.

За год до этого меня послали в командировку от «Известий». Я молодой писатель тогда был, и меня били за «Звездный билет». И мне эти новые аджубеевские ребята вдруг звонят, говорят: «Приходи, Аджубей сказал: “Надо парня поддержать. Дайте ему командировку”». И мне дали командировку, я полетел на Сахалин. Сахалин – это остров на другом конце света. У меня была бумага, где было написано, что я такой-то командировочный, и подпись, разборчиво: «Аджубей». Эта бумага открывала мне все двери! Где не было мест в гостинице, стоило мне показать эту бумагу, мне давали лучший номер! Когда не было билетов на самолет, я показывал эту бумагу, и меня сажали. И я как человек Аджубея проехал весь Советский Союз. И помню, что, когда мы вылетали из… Сахалина, там какая-то подвыпившая компания, зная, что я человек Аджубея, пела песню: «Не имей ста рублей, а женись, как Аджубей».

Он был очень могущественный и на международной арене человек. Проводил дипломатические переговоры. Он встречался с папой римским! С Аденауэром в Западной Германии! Говорят, что даже, подвыпив, однажды сказал: «Я вам отдаю Восточную Германию, берите ее. Она нам не нужна».

В общем, это был совершенно невероятный человек, который [многое] мог бы, по идее, если бы в нем было достаточно guts[27], как вы, американцы, говорите… У него было недостаточно. Когда Хрущева сбросили, его, как мусор, выкинули за дверь. И он сейчас жалкий, полуглухой – я недавно его случайно в одной компании встретил, – ходит, всем заглядывает в лицо, как будто он не был таким могущественным временщиком, понимаете.

Вот. И на этой идеологической комиссии стали выступать по записям. Они готовили это, как расправу очередную, как очередной урок. Но в зале, когда вот так вот посмотришь, преобладали, так сказать, наши лица, лица людей нашего круга; этих было гораздо больше. И все выступления реакционных людей превращались, ну, в балаган какой-то, потому что весь зал начинал над ними издеваться. Хохотать, какие-то бросать реплики. И всё это поворачивается не в ту сторону, куда хотела партия. В один момент помощник Хрущева по вопросам литературы и искусства, некий Владимир Семенов, вскочил и закричал на Белютина: «Вы убийца, Белютин! Вам история не простит искореженных молодых жизней!» За то, что он их учил рисовать абстрактные картины. Но зал опять захохотал, и он в полуистерике забился и закричал, в зал закричал: «Вам ничего уже не поможет!» Но все-таки после этого собрания было ощущение победы, такой как бы непобедимости. Все вышли в приподнятом настроении, я помню, отправились сразу в ресторан куда-то, все начали выпивать, петь и гулять и тому подобное.

Вообще все это странно выглядело. Потому что… на волне подъема либерализма вдруг начались акции по наказанию. Уже был напечатан «Иван Денисович». Уже как-то всё переменилось. И вдруг начинается целая кампания наказания, репрессий против молодого искусства. Надо сказать, что в течение этой кампании Солженицын ни разу не был задет. Напротив, его все время ставили в пример.

После этого совещания в идеологической комиссии состоялся так называемый банкет в Доме приемов на Ленинских горах. Были столы поставлены с угощением, с винами, там сидели все члены правительства, Хрущев, и Солженицын сидел, и Евтушенко там был. И Хрущев тогда не задевал литературы, опять же только по поводу абстракционистов кричал. И говорил, что вот, наконец-то появился настоящий народный талант – это Александр Солженицын. Можете себе представить? Ему стал вдруг возражать Евтушенко. Причем из очень дешевой демагогии стал возражать, но в пользу, так сказать, художников. Он встал с бокалом и сказал: «Я вот недавно вернулся с Кубы. Куба только что отразила нападение наемников американского империализма в Заливе Свиней. И мне рассказали историю, как в одном окопе, в одной траншее, рядом, с пулеметами, сидели: один – художник-абстракционист, а другой – художник-реалист. И оба они защищали Кубинскую революцию». (Смеется.) Какое-то странное сочетание, невероятно, в окопе художник-абстракционист и художник-реалист с пулеметами, но тем не менее он сказал это. И Хрущев опять завелся. Он начал орать и крикнул такую фразу: «Горбатого могила исправит!» А Евтушенко дерзко довольно ответил ему, что прошли те времена, когда горбатого исправляли могилой. Намекая, что не сталинское уже время… Так же как тот же Лебедев однажды мне сказал по телефону, что «в другие времена с вас бы всех шкуры бы содрали!». Я спросил: «В какие времена?» Он сказал: «Во времена <нрзб>». <расшифровщик: не низкого? М.б., Дзержинского?> (Смех.)

Развитие либерализма даже затронуло московскую писательскую организацию. Во главе ее стоял поэт Степан Щипачев, пожилой человек. Он вдруг – то ли под влиянием идей этих новых, но, кажется, в основном под влиянием своей жены – стал невероятным либералом! Он стал произносить такие речи странные – а он типичный человек сталинской эпохи был, правда, никогда ничего такого пропагандистского не писал, но писал лирику. И лауреат был, и так далее и тому подобное. И он стал вдруг либеральные речи произносить, он принял в Союз писателей огромную команду молодых писателей, включая Войновича, Ахмадулину, Гладилина – целую большую группу новых людей. Я немножко раньше вступил тогда.

Секретарем парторганизации был тоже писатель, Елизар Мальцев, очень честный и порядочный человек. И он начал тоже что-то… Даже когда нас атаковали впрямую, в дни перед этим они пытались эту группу молодых писателей защитить. И они придумали такой ход: стали нас выдвигать в депутаты советов. Я вдруг, совершенно обалдев – я меньше всего на свете тогда думал об этом, – получил приглашение от Мальцева баллотироваться в депутаты Фрунзенского районного совета города Москвы. Это такой маленький совет как бы. И он мне сказал: «Мы это делаем для того, чтобы они вас не атаковали». Кто «они»? Они – их называли «мужееды» (м.б., говноеды? См. дальше shit-eaters). «Мужееды» можно перевести как shit-eaters, вот этих вот людей – Грибачева, Софронова. Гладилина выдвинули депутатом в верховный с… в суд какой-то районный. То есть какие-то странные дела они делали.

А Сурков! Сурков, эта верная рабочая лошадь, который на соцреализм работал всю свою жизнь и сейчас еще работает, и в общем-то человек ужаснейше мерзкий, в то время вдруг у него возникло пробуждение, и он стал ратовать за «идеологическое сосуществование на международной арене». Что было самым, как мне кажется, опасным во всей этой истории. Тогда Хрущев выдвинул лозунг о сосуществовании политическом. И вдруг этот Сурков выдвигает лозунг об идеологическом сосуществовании. И потом им досталось очень всем крепко за это дело.

Может быть даже, это был один из самых важных моментов, обеспокоивших Центральный комитет. Перерывчик сделать?

<…>…художника Н. Как потом кто-то говорил, он там был художником в кинотеатре местном и что-то на плакатах позволял себе такое. Но, говорит, собрание проведено было не на достаточно высоком уровне, потому что, пока говорили с трибуны, критиковали этого абстракциониста, его и след простыл. То есть он убежал просто-напросто, абстракционист! В Казани, я помню, тоже нашли одного абстракциониста, и тоже он работал в кинотеатре. Это некий [Алексей] Аникеенок, художник, кстати говоря, действительно очень милый, никаким абстракционизмом он не занимался, у него сюрреалистические мотивы были. Он играл на саксофоне в местном кинотеатре, тоже какие-то такие мелодии. И вот его били с упорством, целый год его лупили, били, били!.. Говорили, мы не дадим Аникеенку разложить татарское искусство.

И так все это проходило довольно мирно, все сидели, скучая. Пока вдруг Роберт Рождественский не вышел. Роберт Рождественский тоже начал в таком патетическом тоне говорить о новой заре, о романтике дальних дорог и так далее. А он, оказывается, был по сценарию предметом критики, предметом удара. И Хрущев начал на него орать. И Роберт совершенно растерялся и какой-то потерянный ушел.

Затем разговор начал постепенно переходить на Эренбурга. И выяснилось, что главная мишень собрания – Эренбург, сидевший там же, в зале. Хрущев все чаще и чаще перебивал докладчиков и начинал говорить, импровизировать, от себя. Импровизировал, впрочем, в рамках этой темы, как хороший джазовый музыкант. Он говорил: «Вы, Эренбург, ненавидите нашу революцию, я это понял из ваших мемуаров. Для нас революция была праздником, для вас революция была временем развала и временем катастрофы. Вы так это и пишете». Эренбург не отвечал, он что-то такое бурчал. А Хрущев все больше и больше распалялся и начинал говорить о том, что происходит засилье модернистского буржуазного искусства. «Радио, – говорит, – включишь – шумовая музыка джазт играет!» (Смех.) Он всегда к слову «джаз» прибавлял «шумовая музыка». Почему-то ему казалось, что джаз – это обязательно шумовая музыка. Говорит: «Уже радио нельзя послушать. Включишь радио – начинается сразу шумовая музыка джазт!» (смех) Да. «Книжку откроешь – почитать нечего, нечего почитать. Одна сплошная блевотина! Всё пишут из подворотни. Из подворотни, из мусорного ящика. Чернят нашу действительность. Стихи вообще ужасные. Вот Павел Махиня писал стихи!» И даже какое-то стихотворение Павла Махини своего любимого прочел. (Это для малограмотных выпускали сборнички.)

А потом стало известно, что еще подлило масла в огонь этой кампании. Был такой член Политбюро Полянский. Сейчас – посол Советского Союза в Японии. У Дмитрия Полянского дочка – очень хорошая молодая девушка, которая вышла замуж за актера Театра на Таганке Ваню Дыховичного. А Ваня Дыховичный – типичный московский молодой актер.

(Голос жен.: Чудный. Чудный парень.)

Хороший очень парень. И к ним стали таскаться вот эти вот люди, и они там стали играть, картины туда притаскивать, пленки Галича… И вот на ее день рождения папа Дима, которого не ждали, молодежь не ждала папу, а папа пришел и услышал джаз, увидел картины, которые там развешаны, увидел, как они танцуют. Жутко ему все это не понравилось, и он рассказал [Полит]бюро, о том, что с молодежью что-то плохое очень происходит.

Весь первый день атака шла на Эренбурга. Одновременно выявлялись либералы внутри московской писательской организации. Когда вышел Щипачев на трибуну, Хрущев ему не давал почти говорить: (стучит по столу) «Вы там не тем занимаетесь, чем надо! Мы вас, Щипачев, предупреждаем!» Мальцеву тоже и Суркову за «идеологическое сосуществование» досталось. Он уже просто орал на него – это свой человек, с ним можно было…

Был сервирован роскошнейший буфет. В перерывах все шли густой толпой в соседний зал в буфет с огромным количеством икры, с коньячком – бесплатным, конечно, и можно было там очень вкусно поесть.

Но первый день прошел еще довольно тихо, мирно. Начался второй день – восьмое марта. Что такое восьмое марта? Это особенный день в Советском Союзе – International Women’s Day. Международный день солидарности женщин. Женский день. Здесь, по-моему, тоже начали сейчас отмечать.

(Голос жен.: Mother’s Day.)

Нет-нет, здесь, тоже есть International Women’s Day… Поскольку женский день, значит, первое слово [женщинам]… Выходит поэтесса Екатерина Шевелева, комсомольская поэтесса, приподнятым голосом: «От лица женщин Советского Союза приветствуем вас, наше правительство, нашу партию дорогую, мы там…», и так далее и тому подобное, аплодисменты, и слово дают писательнице Ванде Василевской. Это польская писательница. Иммигрантка из Польши, коммунистка польская, которая… уже лет тридцать жила в Советском Союзе, была женой Корнейчука, драматурга, о котором я вам рассказывал. Которого писатель Некрасов заставил отдать все бриллианты, помните эту историю?[28] Все бриллианты заставил отдать в пользу Совета мира. И Ванда Василевская выходит и говорит речь. Она говорит: «Я только что вернулась из Варшавы. Польские товарищи жаловались, что молодые писатели Советского Союза мешают им строить социализм. Что молодые писатели распространяют свое ревизионистское влияние за пределы Советского Союза, на Польшу, на Варшаву. В частности, один молодой поэт напечатал интервью в журнале “Политика”, где осмелился сказать, что миром правит красота! (Не Коммунистическая партия, а красота.) А один молодой прозаик в том же журнале “Политика”…»

Если нет вопросов по предыдущему, давайте продолжим. Сегодня у нас довольно серьезная тема – левое и правое крылья послесталинской жизни, противостояние «Нового мира» и «Октября» – Твардовский и Кочетов. Среди новых авторов «Нового мира» – Владимов и Войнович, появление «Одного дня Ивана Денисовича» как первый знак нового этапа, открытого литературного противостояния официальной лжи. Сравнительно отчетливый антиэстетизм «Нового мира». Сюда же я включил, довольно условно, но точки соприкосновения есть – немножко поговорим об альманахе «Тарусские страницы», вот редкий экземпляр, их вообще очень мало осталось, это раритет. Это вторая попытка – помните, мы говорили о «Литературной Москве», о «Тарусских страницах» и затем о «Метрополе». Во главе с Паустовским новая попытка организовать управление, очередной разгром. И о писателях «окопной правды» – в кавычках. Такой термин существовал и существует сейчас в литературоведении (пишет). Я вспоминаю рассказ Вениамина Каверина, есть такой замечательный писатель, старый уже, ему сейчас восемьдесят лет. Вениамин Каверин (пишет). Это очень хороший писатель, честный человек. Такое, по-моему, редко бывает (пишет). Он рассказывал, как он году в шестьдесят первом вместе с туристической группой советских писателей отправился в Японию. В Японии они посетили буддистский монастырь. Может быть, и не вполне буддистский, может быть, японской религии «дзен»[29] или что-то в этом роде, короче говоря, какой-то монастырь в сельской местности, очень изолированный, в горах. И какой-то старичок монах им показывал монастырь, что-то говорил, как-то им объяснял свой культ, показывал камни, знаете, как они медитацией занимаются при помощи камней, смотрят на камни, задают друг другу философские вопросы. Когда экскурсия закончилась, они стали прощаться, старичок вдруг задал ошеломивший их вопрос: «А скажите, пожалуйста, вы к какой группе писателей относитесь – группе “Нового мира” или группе “Октября”»? (Смеется.) Во-первых, это говорит о том, что этот монах японский был непростой человек, он не только философией своей занимался, а еще изучал современную литературу. А также о том, насколько все было разделено, поляризовано, насколько отчетливые лагери образовались в советской литературе тех лет. Во главе журнала «Новый мир» стоял Твардовский, поэт. Во главе «Октября» – Всеволод Кочетов, прозаик. Оба они были лауреатами Сталинской премии. Оба – фигуры выдающиеся в сталинской литературе. Твардовский на протяжении всей жизни пользовался репутацией любимца литературной среды. Его все ужасно любили. Он считался народным поэтом, представлял народное искусство. Его первая большая поэма, которая сделала ему имя, а это еще было до войны, – «Страна Муравия». У него близкие к фольклору были стихи. Его родная земля – Смоленщина, и он очень близок к земле, к народу. Его самая знаменитая работа – «Василий Теркин», огромная поэма о солдате Василии Теркине (пишет). Герой поэмы – что-то вроде Швейка, такой советский Швейк. Непобедимость Теркина – сюжет, который символизирует непобедимость народного духа. И считается, что Твардовский чуть ли не великий поэт. Так принято считать и в либеральной среде тоже, не только в русофильской. На мой вкус, Твардовский – не великий поэт. Он интересный, выдающийся, но я бы сказал, что поэма «Василий Теркин» носит несколько лубочный характер. Но, так или иначе, Твардовский был один из первых, в ком стала просыпаться совесть. Кажется, в пятьдесят шестом году было у него такого рода выступление, он говорил, в литературе и в искусстве, как и в любви, можно врать только до поры до времени. Рано или поздно придется сказать правду. [Потребность в правде возникла] Оттого, видимо (я точно не знаю), что у Твардовского была жестокая травма в детстве, в ранней молодости, когда шло раскулачивание. Ходили разговоры, что семья его была раскулачена.

[Журнал «Новый мир» Твардовский возглавлял] дважды[30]. Сначала короткий период еще в сталинское время он был редактором «Нового мира», потом был заменен Симоновым и потом, после скандала с «Не хлебом единым» Дудинцева, помните, я рассказывал? …Вот после этого скандала и после истории с Пастернаком Симонов был освобожден от редакции «Нового мира» и отправился в добровольную ссылку в город Ташкент. Никто не понимал, почему он туда поехал, но он покинул московскую литературную сцену, бросил все бои литературные и удалился в Ташкент сочинять бессмертные сочинения. Почему он так поступил, никто не понимает. В то время был назначен редактором «Нового мира» Твардовский и шаг за шагом стал создавать свою команду, ту самую, которая потом и стала известна как «Новый мир» Твардовского.

Он продолжал писать, но я бы не сказал, что в его писаниях до «Теркина на том свете» – это продолжение «Василия Теркина» – было что-то особенное. Народная форма меня никогда не восхищала, кого-то – да, но для любителей поэзии Ахматовой или Серебряного века это было настолько далеко, что мне, честно говоря, так как я тоже принадлежал к либералам, было стыдно сознаться, что я не люблю поэзию Твардовского, и я предпочитал хмыкать или отмалчиваться. Помню, когда-то сказал, что это, на мой взгляд, лубочная поэзия, а это не плохое определение, если пишешь в жанре лубка. Известно ли вам, что такое лубок? Жанна, объясните, что такое лубок. Да, это началось с лубковых картинок, лубок – это кора древесная.

(Реплика из зала: Birch bark.)

Birch bark или еще есть какое-то слово? Tree skin, no? Bark. На этих березовых birch bark писали и рисовали, когда еще не было бумаги на Руси, в средневековые времена. И отсюда пошли скабрезные народные частушечные рисунки и прочее. Это очень интересно, но, скажем, в девятнадцатом веке это уже превратилось в такую… поэзию ярмарок.

(Реплика из зала: Удешевленного жанра.)

Да, удешевленного жанра. Я бы сказал, что «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова написана в жанре тоже лубочном. Твардовского можно было бы представить себе как наследника некрасовской традиции. Если бы [он] все-таки был несколько более резким, я думаю, было бы меньше оснований писать [лубок]. Скажем, у него есть поэма «За далью даль» – описание путешествия на поезде от Москвы до Владивостока через всю Сибирь, через всю Россию. Она написана вскоре после смерти Сталина, и ждешь каких-то откровений, но особенных откровений там не найдешь. Идет рассуждение о том, какая должна быть страна, какие должны быть люди, там много дидактики, но это не «Путешествие из Петербурга в Москву», это не Радищев. Он стал Радищевым и даже, может быть, смелее Радищева как редактор журнала. И как редактор журнала, как лидер этого либерального, правдоискательского направления он занял свое огромное место в современной советской литературе. Хотя в то же время я помню, что, когда умер Сталин и все поэты, естественно, откликнулись на это событие – я тогда был мальчиком еще, – закатилось солнце наше, под его <нрзб> вождей, дни шли, Победу добывали – и так далее, обычные трафаретные патриотические сопли и вопли, как говорят. Это – кстати, есть доска? – запишите, это литературный термин – «сопли и вопли» (пишет)… Я не знаю, как сопли по-американски.

(Snot, snot and screams.)

И вот среди этих стихов вдруг я читаю Твардовского: «Под его порой нелегкой властью» – это было впервые сказано, что власть, которая была властью божества, только счастье она нам несла, и вдруг поэт говорит: «Под его порой нелегкой властью». Это, пожалуй, было первое слово, более-менее приближающееся к правде, о Сталине.

Ну вот, сформировалась, значит, команда. Была официальная редколлегия «Нового мира», туда входил Федин, туда входил еще кто-то, но они не играли никакой роли, а основная действующая команда, или кулак новомирский, состояла из таких людей: [Алексей] Кондратович, молодой критик Владимир Лакшин, которого Твардовский почему-то выделил из общего числа появившихся тогда в большом количестве молодых критиков и не ошибся, Лакшин стал его верным оруженосцем, он проводил его политику до последнего момента, до тех пор пока Твардовского не лишили этого журнала. Закс, как зовут Закса?.. Илья, не знаешь? Борис Закс. [Александр] Дементьев. Это все были члены редколлегии. Кроме этого, была такая скромная женщина, заведующая отделом прозы, Ася Берзер. И эта Ася Берзер фактически формировала прозу влиятельнейшего советского литературного журнала. И формировала отчасти его эстетическое направление, всё шло через нее, она вообще очень большой знаток литературы, очень тонко чувствовала, где пахнет правдой, а где ею не пахнет (смеется). И поэтому она всё, где немножко не пахло правдой, не принимала. «Новый мир» был вот как этот smoke detector – это чисто мои немножко цинические рассуждения, но этот журнал превратился в детектор правды. Они потеряли, если когда-либо имели, эстетическую цель, были очень далеки от эстетики, я об этом еще расскажу, но правду они искали. В связи с этим настойчивым, упорным поиском правды установился даже, я бы сказал, своеобразный стереотип новомирской прозы, новомирского рассказа, новомирской повести, романа, новомирского очерка, критической статьи. И даже сейчас в наших разговорах литературных мы часто говорим: «Ну что это? Это рассказ, это обычный новомирский рассказ». Что это значит? Это значит, что в нем есть, улавливается правда, но правда, доведенная только до определенного лимита. Потому что, говоря сейчас «новомирский рассказ», имеется в виду, что его можно было бы даже напечатать и в Москве. В «Новом мире» начала шестидесятых годов Эренбург печатал свои мемуары «Люди, годы, жизнь», где – мы уже об этом говорили – назывались многие забытые имена. Печатался и Каверин, печатался Симонов. Появлялись новые авторы, не так обильно, как в журнале «Юность», но тем не менее «Новому миру» мы обязаны тем, что появились два блестящих современных писателя, два ведущих прозаика наших дней. Первым я бы назвал Георгия Владимова. Георгий Владимов, сейчас надо написать (пишет), выступил в «Новом мире»[31] с повестью «Большая руда» – о шофере, который не вдохновлен никакими идеями борьбы за коммунизм, никакими идеями социалистического соревнования, вся эта официальная фразеология не существует для него, он просто хочет заработать как можно больше денег. И этот шофер работает на Курской магнитной аномалии, где достают железную руду прямо из земли, то есть не в шахте, а такая идет разработка – разрывают котлован и ярусы, по которым вверх и вниз идут траки, котлован гигантский, и руда лежит там прямо на поверхности. Они вывозят ее, вывозят, вывозят[32]. Чем больше ты вывезешь, тем больше заработаешь денег. И герой, Пронякин его фамилия, – это вообще замечательный образ, тут, без всякого сомнения, уже чувствуется влияние западной литературы и кино. Хотя он очень народный и очень русский. Но я помню, что незадолго до этого прошел на экранах фильм с Ивом Монтаном, как где-то в Бразилии в грузовиках везут взрывчатку, explosives, я забыл, как он называется… Нет, не «<нрзб> водитель»[33]. Это был замечательный фильм, Ив Монтан играл там такого мужественного парня, и в образе Пронякина что-то ивмонтановское тоже есть.

[Устроившись на работу, Пронякин должен угостить всю бригаду.] Поскольку ничего не могут найти, кроме шампанского, они покупают огромное количество шампанского и пьют его прямо из горлышка в канаве какой-то – очень здорово. Потом он погибает. Он стал жертвой своей жадности. Он погибает не из-за идеи, не жертвует ради кого-то, а просто погибает из-за желания заработать побольше денег, вот и всё. И Георгий Владимов сразу получил огромное имя. Как дальше сложилась его судьба – в нескольких словах: он написал роман, тоже удивительно интересный, «Три минуты молчания» [1969], о рыбаках, которые выходят из Мурманска, плывут на север Атлантики и там селедку ловят. Для этого Жора Владимов – я его очень люблю, мы с ним большие друзья, но мы совершенно разные, я б никогда так не смог писать и так жить для того, чтобы писать, – поехал в Мурманск, нанялся матросом на сейнер, скрывал всю экспедицию, что он писатель, был обычным матросом. Изучил все до последнего винтика, до последней веревочки. Мы, друзья, читали книгу еще в рукописи: начинаешь – просто, как говорится, балдеешь от этой терминологии морской. И, кстати, переводчики этой повести тоже балдеют: надо найти всю русскую терминологию в английской или французской [речи], это совершенно адский труд. Потом ты начинаешь понимать, что именно в наплыве, в навале этой терминологии возникает свой особый стиль, ты чувствуешь такую достоверность, как будто ты сам весь в этой соли, просоленный, болтаешься на жалкой дряхлой посудине, и одна идея только у тебя есть: заработать побольше денег (смеется), и больше ничего, денег заработать, весело прогулять их, чтобы потом опять нищим отправиться в очередное плавание. Сколько я таких людей видел в портах русских! – это образ. Но для Владимова это было развитие того же самого образа, и в этом направлении он шел вместе с «Новым миром» до определенного лимита. Когда он написал «Верного Руслана»[34], «Новый мир» уже не решился переступить этот лимит. «Верный Руслан» – это повесть о собаке. Замечательное произведение, надо написать (пишет). Faithful Ruslan. История в двух словах такая: был огромный концлагерь сталинский, этот лагерь охраняли собаки. Среди этих собак был верный Руслан, герой владимовской повести. Причем прошу учесть, что герой этот – не аллегория какая-то, он не выводит там человека под видом собаки, это действительно собака. Он с удивительной точностью и мастерством описывает собаку с ее психологией собачьей. Говорят, что в Англии издан роман про кроликов, я забыл сейчас, как он назывался, Watership Down, да. Как будто даже есть какая-то премия по описанию животных? И вот Владимов будто бы, я точно не знаю, но, кажется, получил премию за лучшее описание животных. Значит, сторожевая собака, натренированная водить заключенных, чтобы заключенные шли в колонне, собаки идут и охраняют, чтобы они не разбегались. Роман основан на реальной истории, которая произошла в Сибири. Когда лагерь ликвидировали и заключенных распустили, собаки оказались не у дел. Они ушли в леса и одичали, и верный Руслан тоже одичал. Его пытались сделать домашней собакой, чтобы он жил во дворе, но не получилось: гордый мрачный его нрав не соответствовал такой жизни. Короче говоря, кончается повесть удивительной, фантасмагорической, хотя и основанной на совершенно реальном случае сценой: на то место, где были лагеря, приезжают комсомольцы строить новую жизнь. Что их ведет? Романтика, конечно, вовсе не желание заработать побольше денег, как у других владимовских героев, едут они за туманом и за запахом тайги, они поют, идут вместе, над ними лозунги, играют оркестры, и вдруг они видят, что колонна вся окружена собаками. Собаки увидели наконец колонну после нескольких лет отсутствия и сбежались из леса, чтобы вести людей, понимаете? Они думали, что снова появились зэки, заключенные, и так ведут этих комсомольцев (смеется). И «Новый мир», конечно, не решился напечатать такую вещь. Книга вышла за границей, с этого времени Владимов становится диссидентом, все больше и больше уходит от официальной жизни, сейчас он практически полностью окружен [надзором органов]. Он еще является председателем Московской секции «Международной амнистии»… Вы знаете, по правилам «Международной амнистии» ты не можешь заступаться за жертв в своей стране. Ты должен заступаться только за жертв в других странах, поэтому Владимов сидит в своей квартире, окруженный агентами КГБ, и заступается за несчастных людей в Южной Африке, в Чили, ну где-нибудь там, в любых местах мира… Но не за своих, он не может. Его деятельность очень не нравится, у него постоянно устраивают обыски. У него уже было два инфаркта, два heart attack, и он в тяжелом состоянии. Но уезжать он никак не хочет, не может собраться, а они ему говорят: «Уезжай, иначе будет плохо». И мы уже все ему говорим: «Уезжай поскорей», а он никак не уезжает. Что он пишет сейчас? Насколько я знаю, он пишет огромный роман о Второй мировой войне, собрал огромное количество материала фактического. Дай бог, чтобы он скорее оказался среди нас.

Владимир Войнович более известен на Западе. Я скажу только несколько слов о том, как он начинал в «Новом мире»[35] – он выступил с чудесными рассказами. Один из рассказов назывался «Хочу быть честным». Это рассказ о прорабе, вы знаете, что такое прораб? Это такой рабочий человек, который на construction site, на стройках командует. Рассказы Войновича были очень забавными, очень правдивыми, он сразу же себе сделал имя. Был замечательный рассказ, где два пьяных мужика в течение всего рассказа спорят, сколько колонн у Большого театра в Москве, один говорит – восемь, а другой говорит – десять. А на фоне этого идет жуткая, совершенно не театральная жизнь, а их ужасно беспокоит, сколько колонн у Большого театра в Москве. И развитие Войновича примерно по тому же, что и Владимова, принципу шло: до какого-то определенного момента его охотно печатал «Новый мир» – до его основной вещи «Приключения солдата Чонкина». После этого всё остановилось, перестали печатать, и – традиционный, привычный путь современного русского писателя: произошло выталкивание в диссиденты, которым он и оказался. Сейчас он в Университете Принстона находится.

Как появился «Один день Ивана Денисовича» на страницах «Нового мира»[36]. Это поворотный пункт не только в истории журнала, но и в истории современной советской литературы. С появлением «Одного дня Ивана Денисовича» прошла пора всех поддавков, всех этих кукишей в кармане, о которых я вам говорил, когда мы обсуждали эстрадную поэзию, всех этих намеков. После этого, когда уже всё сказано было впрямую и все увидели страшный, почти потусторонний мир сталинских лагерей, ГУЛАГа, отпала нужда на что-то намекать, что-то описывать аллегорически, потому что здесь уже задышала страшная трагедия всего народа. Как это все появилось: Солженицын сидел вместе с Копелевым, вы знаете Льва Копелева. Копелев однажды пришел к Твардовскому и сказал: «В Рязани есть один учитель математики, очень скромный, забитый человек, тихий такой (смеется), который сидит и пишет. Что он точно пишет, я не знаю, Александр Трифонович, кажется, я с ним вместе сидел. Но я не исключаю, что он пишет хорошую прозу». Твардовский сказал: «Ну что, если хорошую прозу пишет, давай притаскивай его». И Копелев поехал в Рязань, к Сане, как он его называл, – Саня, значит, Солженицын, – и говорит: «Саня, покажи, что ты там корябаешь по ночам». А Саня работал преподавателем математики в рязанской школе и по ночам все корпел, сидел, писал. Копелев прочел «Один день Ивана Денисовича», пришел в восторг и говорит: «Повезу в “Новый мир”». Солженицын сказал, что это никогда не напечатают, они не могут этого напечатать. Солженицын действительно человек посвященный, вдохновенный, он явно это писал для какого-то массированного удара, он готовил огромный удар. Он никогда не мог себя представить внутри советской системы, внутри советской литературы, а получилось так, что он чуть не получил Ленинскую премию. Он оказался абсолютно внутри советской литературы. Копелев привез «Ивана Денисовича» Твардовскому, тот прочел и пришел в полное восхищение. Вещь действительно блестящая, наверное, все ее читали. Она ему еще пришлась по душе, видимо, потому, что в центре ее – народный характер, а не какой-то там интеллигент, понимаете. В это время уже стали появляться лагерные вещи, мемуары и повести, но Твардовский не всё принимал. В частности, с книгой моей мамы, Евгении Гинзбург, получилась не очень хорошая история. Она принесла «Крутой маршрут» тоже в «Новый мир» в расчете на публикацию. «Крутой маршрут» в конце концов вышел на Западе и стал своего рода бестселлером в шестьдесят седьмом году в Европе, вообще во всем мире. А Твардовский отказался печатать, он сказал: «Ну, знаете ли, эти дамочки из высших слоев общества стали писать об этой трагедии, только когда оказались там сами. А вот о народной трагедии они не писали». И вещь была отвергнута, и потом она вышла уже в Италии. Что касается «Одного дня Ивана Денисовича», Твардовский решился на невероятно дерзкий поступок: он позвонил Хрущеву, соединился непосредственно с ним и попросил его прочесть эту повесть. Мы уже говорили, по-моему, с вами о том, насколько противоречив был Хрущев в своей деятельности. С одной стороны, он ненавидел Сталина и делал все, чтобы кишки из покойника вытащить покрепче. С другой стороны, ему хотелось, чтобы коммунистическая идеология была незыблема, чтобы всё оставалось по-прежнему. Поэтому одной рукой он делал одно, другой рукой – другое. Вот одной своей рукой он одобрил то, что вызвало ярость сталинистов, ярость партийного аппарата. Он разрешил печатание «Одного дня Ивана Денисовича». И я помню, что восхитился, когда прочел «Ивана Денисовича», кроме всего прочего, тем, как там употребляется мат, матерные слова. Говорят, что этот способ передачи матерщины нашли прямо в редакции «Нового мира»: он говорит там «маслице-фуяслице», то есть некоторое искажение матерного слова делает его как бы печатным, понимаете? Таким образом они находили выход. Спустя много лет я этот прием в своей собственной работе употребил, «В поисках жанра», но в гораздо более широкой пропорции, и изобретал такие слова, которые звучат как мат, но матом не являются.

И звезда Солженицына после «Одного дня» взлетела, как ракета на небосвод, и одно за другим стали появляться блестящие его сочинения. На мой взгляд, его лучшим в литературном смысле произведением является рассказ «Матренин двор». Это абсолютнейший шедевр. Рассказ – такой жанр, который показывает силу писателя. Рассказ – это не просто короткое произведение. Он отличается от повести и от романа не только размерами, рассказ равносилен яблоку. К яблоку вы уже ничего не прибавите и ничего уже из яблока не вынете, если вы вынете что-то из яблока, это уже будет не яблоко, а разрезанное яблоко, да? Когда вы нечто прочитываете и говорите: «О, да это же рассказ» – значит, это удача. Рассказ написать очень трудно, вы можете написать коротенькое сочинение, но это не будет рассказом. Вы можете написать более или менее длинное сочинение, но это будет рассказом. Рассказ – это школа прозы, самый сложный, самый трудный жанр, когда нельзя ни вытащить ни одной нитки, ни вбить ни одного лишнего гвоздя. Рассказ – это всегда шедевр, я бы так сказал. «Матренин двор» – это такой шедевр. И вдруг на фоне этого ужасного возмущения… а мы-то знали, какое идет страшное возмущение в партийных кругах, что вдруг раскрылось, какие жуткие лагеря, как люди загибались, как люди погибали от голода, становились доходягами, как они теряли человеческое достоинство, как они эту несчастную баланду выскребали, пайку хлеба делили, хитрили, чтобы выжить, и так далее. В общем, на фоне всего этого вдруг объявляют, что журнал «Новый мир» выставляет Солженицына на соискание Ленинской премии. Определенные круги партийной элиты поддерживали его: какой бы ты ни был реакционер, какой бы ты ни был сталинист, но против Хрущева не попрешь, против генерального секретаря партии трудно что-либо сказать. Если он поддерживает эту книгу, значит, ты молчи, и всё. И поэтому они до поры замолчали, и Солженицын был очень близок к тому, чтобы получить Ленинскую премию.

Есть такой редактор «Литературной газеты», Александр Чаковский. В свое время в Америке, когда он приехал, его называли watchdog of socialism[37]. Хитрейший тип, беспринципный, циничный, графоман, пишет романы ужаснейшие совершенно о войне. И, видимо, осуществляет [сторожевую функцию] в своей газете, «Литературная газета» почти уже стала филиалом госбезопасности, она задания выполняет. Я помню, что году в семьдесят шестом – семьдесят седьмом он стал меня почему-то вызывать к себе и со мной вести беседы. Он как бы боролся за меня, он чувствовал неладное, он говорил: «Я чувствую, куда вы скатываетесь, и я очень не хочу, чтобы вы ушли из нашей литературы, надо нам прояснить какие-то позиции». Он закрывал кабинет, и мы с ним по часу, иногда больше, обсуждали разные вопросы, спорили. И вот когда коснулись Солженицына, Чаковский сказал: «Ну уж такой матерый, такой махровый враг, антисоветчик, как Солженицын…» Я говорю: «Вы сами сделали его врагом». Тоже с определенной демагогией, конечно, в спорах с такими людьми нужно применять демагогию. Он говорит: «Что это вы имеете в виду?» Я говорю: «Понимаете, диалектически все цепляется одно за другое. Если бы…» Он говорит: «Я всё понимаю, я понял, что вы имеете в виду! Если бы мы ему тогда дали Ленинскую премию, он не стал бы Солженицыным!» В принципе, я не исключаю того, что, если бы Солженицыну дали Ленинскую премию, он бы не стал Солженицыным сегодняшним, но и они бы не стали тем, кем сейчас являются, вот в чем дело. Всё действительно цепляется одно за другое: если бы Солженицыну дали Ленинскую премию, следовательно, в литературе установился бы определенный поток правды. Если бы Солженицына вдруг избрали депутатом Верховного Совета СССР, что вполне естественно, тогда не исключено, что Солженицын бы встал во время сессии Верховного Совета, где они все хлопают (изображает аплодисменты) и поднимают руки, и задал бы вопрос, почему у нас такой большой военный бюджет? Одно идет за другим, одно за другим. Значит, если бы они дали [премию], они бы не создали феномена Солженицына, но и сами не такими были бы, как сейчас, понимаете?

Что касается Твардовского, Солженицын опубликовал, кажется, когда уже был на Западе, книгу «Бодался теленок с дубом» – об истории своей борьбы. Он там дает портрет Твардовского, очень точный, на мой взгляд, и очень дружеский. Хотя этот портрет возмутил вдову Твардовского, дочь его, Лапшина, его самого близкого [друга], Лапшин даже ответил какой-то книгой, в общем, было возмущение тем, как Солженицын изобразил Твардовского. А, на мой взгляд, он изобразил его с большим мастерством. Твардовский был человек сильно пьющий, то есть просто-напросто алкоголик. У него были периоды абсолютной темноты, когда он погружался во мрак, а затем, видимо, начинались страшные муки совести… Но это говорит о том, что человек все-таки не холодная сволочь какая-то, что он мучается, ищет справедливости, в отличие от нашего следующего героя сегодняшнего дня, Всеволода Кочетова, который не пил совсем алкоголя, а был просто холодной гадиной. Я несколько раз встречался с Твардовским и знаком с ним не очень хорошо, не очень близко. Я помню, как однажды мы решили пойти к нему втроем – Юрий Казаков, Анатолий Гладилин и я. Решили пойти к нему, потому что журнал «Новый мир» нас не печатал. <…>[38]

<…>…ведет всегда к теме (нрзб). Он [Вознесенский] тоже собирал тысячи, они даже спорили часто, кто больше соберет людей. Евтушенко говорит: «Я за один день соберу… пятнадцать тысяч человек». А Вознесенский говорит: «Я за полдня соберу». Аудитория [Вознесенского от аудитории] Евтушенко отличалась все-таки. Не было истерических девочек – были девочки больше как бы интеллектуалы, что называется «физики». В частности, у него [Вознесенского] довольно много стихов про Дубну, это такой город физиков под Москвой. Если я сейчас найду… он называет этих людей, населяющих Дубну, «цвет нации», говорит о них «цвет нации божественно оброс», то есть они бородатые. Это его люди, цвет нации, который божественно оброс. И, однако, stardom его невероятно волновал, и эстрадный этот успех, он тоже был суперзвезда. (И Белла Ахмадулина, кстати, меньше, но тоже была заражена болезнью звездности.) Я помню, как они спорили, я два раза присутствовал при забавных эпизодах, отражающих взаимоотношения между Евтушенко и Вознесенским, между двумя главными фигурами этого движения. Году в шестьдесят пятом мы ехали втроем в машине, и они начали спорить друг с другом. Один говорит другому, я не помню точно, кто кому: «Ты думаешь, я не знаю, что ты обо мне сказал на телевидении в Риме? А мне об этом рассказали римские друзья. Когда тебя про меня спросили, ты сказал, что Евтушенко – жокей без лошади». А тот [Вознесенский] говорит: «А ты думаешь, я не понял, что ты написал обо мне, будто я похож на обмылок, на кусочек мыла, который нельзя взять, возьмешь, а он все время выскальзывает из рук. Ты что думаешь, я не понял, что это ты меня имел в виду?» А он [Евтушенко] говорит: «Я не тебя имел в виду, я имел в виду такой тип людей, как твой, понимаешь? (Смех.) Вовсе не тебя. А что ты про меня сказал в интервью Atlantic Monthly?» И так далее. И я понял, что они делят мир. Просто-напросто идет раздел глобуса. Имеется в виду: ладно, я езжу в Италию и Испанию, а ты уж туда не суйся, пожалуйста (смеется), езди в Америку – вот в таком духе. И у них отношения сложились очень неприятные. Евтушенко когда-то занимался дурацкой игрой: ему стоило выпить стакан, как он начинал выпрыгивать из машины, хватать первых попавшихся людей на улице и спрашивать: «Кто лучший поэт России? Отвечайте, кто лучший поэт России?» Люди: «Идите к черту, мать ее, отстаньте от меня!» – первая реакция. Но когда говорили: «Вознесенский» – это был самый страшный удар, удар ниже пояса. Тут он просто сгибался и отползал. Незадолго до своего отъезда я как-то был у Евтушенко в Переделкине, мы с ним о чем-то поговорили, и я пошел к себе домой. И по дороге обнаружил, что забыл шапку. И пошел обратно за шапкой и встретил в аллее Вознесенского. Тот спрашивает: «Ты куда?» Я объяснил, что шапку забыл у Евтушенко. Вознесенский говорит: «Я пойду с тобой и воспользуюсь этим для того, чтобы с ним помириться, а то вот проходит десятилетие за десятилетием (смеется), а мы всё с ним враги, а тут хороший предлог – ты идешь за шапкой, я по дороге с тобой встретился, мы так небрежно зайдем и просто будем говорить, потом ты уйдешь, а мы останемся вдвоем и выясним всё и решим». Я говорю: «Прекрасно, давай так и сделаем». Прошло всего десять минут, как я оттуда вышел, и мы заходим опять в этот дом, я слышу его голос: «Кто там?» Я говорю: «Это я, я шапку здесь забыл» – и кричу ему в глубину дома: «Но со мной еще Андрей, он хочет с тобой поговорить». И вдруг какое-то смущенное молчание. Я тут: «Ну что, можно войти?» – «Да понимаешь ли…» Но мы уже входим в это время в комнату и вдруг видим совершенно невероятную сцену: сидит Евтушенко в халате, хотя только что был в свитере и джинсах, и ему делают педикюр, то есть полируют ногти на ногах. Это жуткий момент, я понял, в каком оказался положении и тот и другой, но особенно Вознесенский (смеется). Он пришел мириться, а Евтушенко его принимает просто как римский император, сидя и делая педикюр. Пересечение странных, недоумевающих взглядов – и Евтушенко говорит: «Понимаете, братцы, это единственное, что я себе позволяю в жизни» (смех). Тут я уже не выдержал, ушел, оставив их вдвоем, и уехал из России, не знаю, чем кончилось (смех).

Вознесенский, в принципе, возрождал формальный поиск в русской поэзии. Его афиши напоминали двадцатые годы: когда афиши появлялись на стенах, названия стихов звучали разительно вне официальной литературы, вне угрюмой, мрачной советчины, они были такими яркими, необычными, как космические птицы. Я помню, как мама моя – мы с ней шли по Ленинграду, увидели его афишу – сказала: «Как будто время сдвинулось, и я вижу афишу ЛЕФа или какой-то другой поэтической группы, как будто сейчас двадцатые годы». Вознесенский очень, между прочим, любил Америку, и любит, по-моему, так же. Америке многое в его стихах посвящено. Но это Америка особая, не та Америка, которую вы увидите вокруг себя, это Америка, которая проходит через стихию русского языка, преображается языковой игрой. Вот посмотрите, как он играет языком, изображая Америку сейчас:

Замечательно, по-моему. Кока-кола, колокола, вот нелегкая занесла. И в этой языковой игре находясь постоянно, он ее не забывает даже тогда, когда у него действительно что-то болит, когда он о чем-то пишет с гневом. В его знаменитых стихах «Бьют женщину» он описывает действительный факт – избиение женщины одним писателем. «Бьют женщину. Блестит белок. В машине темень и жара. И бьются ноги в потолок, как белые прожектора! Бьют женщину. Так бьют рабынь. Она в заплаканной красе срывает ручку как рубильник, выбрасываясь на шоссе! И взвизгивали тормоза. К ней подбегали, тормоша (рифмовка такая, изысканнейшая, совершенно невероятная: тормоза-тормоша). И волочили и лупили лицом по лугу и крапиве…» И вдруг впервые за все время настоящая ярость: «Подонок, как он бил подробно, стиляга, Чайльд-Гарольд, битюг!» Вознесенский явно был жутко возмущен и в жуткой ярости, но освободиться от языковой игры, метафоричности, от этого облака, в котором он вечно живет, он никак не мог, да ему и не надо было. Освободившись, он бы перестал уже быть Вознесенским. Может быть, поэтому и возникает образ бессердечного трюкача вместо поэта. Он и сейчас этого не утратил, и сейчас продолжает быть таким же ярким, таким же невероятным. В молодости, например, он никогда сам не ездил на мотоцикле. Он вообще никогда за руль не садится, боится ездить, говорит, вдруг я отключусь и куда-нибудь врежусь. Но мотоцикл – это грохочущий образ, бесконечной метафорой проходящий через всю его молодую поэзию. Он описывает, например, Ивана Грозного, то есть, пардон, Петра Первого на казни Анны Монс, его любовницы, немки. И царь сидит, и глаза его подобны буксующему мотоциклу. Мотоциклы везде, летят мотоциклы, за спиной мотоциклистов сидят женщины, они напоминают райские крылья. Мотоциклисты в белых шлемах, как ангелы в ночных горшках. Такого рода поддавками, аллюзиями, намеками левого свойства он тоже грешен был, у него есть так называемые футбольные стихи, он описывает «левый крайний, левый крайний, самый тощий в душевой, самый страшный на штрафной». На него идет защитник, всеми медалями изувенчан[39], сейчас тебя я изувечу, но левый крайний – символ левого искусства – проходит вперед – и попадает по воротам. Но Вознесенский все-таки более изощрен, его метафора не так впрямую идет, как у Евтушенко. Он пишет маленькие стихи «Посвящается Сартру», Жан-Полю Сартру. Он отличается тем, что ко всем великим людям входит как к своим корешам: Генри Мур, Сартр, Пикассо, с Пикассо он совершенно запросто, и пишет Шагалу. «Во мне семья»… нет, как это? «Я – семья, во мне… семь я… А весной мне снится, что я – восьмой» (смех).

…в результате [этого вечного мальчишества и возникает] конфликт с реальной литературой, с властями. Существует такой же инфантилизм, только в другой, перевернутой несколько степени, и в эмигрантской литературе – возьмите Лимонова книги, вы слышали про Эдуарда Лимонова? Это автор скандальной книги (пишет). Лимонов от слова «лимон», orange, mister Orange…

(Реплика из зала: Lemon.)

Но по-русски-то лимон? А orange – это апельсин, пардон, lemon, да. Но мистер Орандж – это лучше (смех). Он пишет – кажется, скоро выйдет его роман, английский вариант – абсолютно независимые ни от кого, абсолютно свободные книги, книги вызова, вызывающие. Он против советских, но в то же время и против Сахарова. Он обвиняет в чем-то Сахарова, обвиняет Солженицына, он кричит, что он вместе с майором Каддафи готов взорвать все человечество в любой момент и что надо все уничтожить, Солженицына засунуть в сортир и так далее и тому подобное. Но в принципе это очень похоже на провинциальное злодейство (смеется), как говорили в старину – [хочет] поразить мир злодейством. А человеку уже тридцать восемь лет. Пушкина уже убили, понимаете? Этот инфантилизм жутко долго держится.

А герои нашего сегодняшнего занятия, Евтушенко и Вознесенский, до пятидесяти лет в мальчиках ходят. Как он вышел в шестьдесят первом году с такой причесочкой, худенький мальчик Андрюша, и начал громко кричать, и все восхитились, так он до сих пор хочет этого же восхищения. Не чего-либо другого, а именно этого же восхищения, какое было тогда. Не того чтобы люди поразились вдруг необычайной глубиной его соображений, нет. Он хочет, чтобы опять поразились, как он строен, какая на нем хорошая французская рубашка, как громко звучит его голос и какие блестящие метафоры он чеканит, а это он умеет действительно. Приведу пример его метафоры – роскошная, кстати, метафора; Вознесенский – человек фантастического таланта. Вот он описывает Генри Мура, Генри Мур – это британский скульптор, великий скульптор:

Замечательно, по-моему! Все это так и видишь; это как в каком-то фильме о <нрзб>: вдруг предмет расплывается…

(Смеется.) И это на каждом шагу, невероятное, я бы сказал, буйство: «Никелированные спинки кроватей текут, как разварившиеся макароны…»

Вот это вот всё. Я помню его стихи, где он описывает Дом творчества писателей в Переделкине. Вы знаете, что такое Дом творчества писателей? Это дом, где писателям дают комнату, умывальник и бонд (?), и питание. И там они должны сочинять свои бессмертные произведения. Или, как в современной России говорят, нетленки. Запишите, пожалуйста. Так говорят, когда «что ты пишешь?» спрашивают. «Сегодня нетленку писал» – это значит, не для редакции, не для журнала, а нетленные вещи, несгнивающие, вечные. И вот Вознесенский описывает Дом творчества в Переделкине, двадцать четыре окна по фасаду, мороз, из форточек – вы знаете, что такое форточка? В Америке нет форточек. Это маленькие такие кусочки [рам] в окнах, которые открываются для вентиляции. Из форточек в России раньше, когда не было холодильников, рефрижераторов, вывешивали в сумочках мясо, масло. Идешь мимо дома, а из каждой форточки висят продукты, чтобы они не сгнили. Вот нетленки, нетленки висят (смех). И Вознесенский говорит: из каждой из этих двадцати четырех форточек свешивались, как несвежие творческие замыслы (смеется), эти авоськи. Такого у него просто невероятное количество, невероятное.

Ему порой приходилось кое-что писать, чтобы оставаться в рамках официальной литературы. То есть нужно было время от времени кормить бегемота, подбрасывать ему какие-то куски, иначе бегемот вылезет и тебя пожрет. Что и делал Вознесенский. Мы все, в принципе, даже нынешние диссиденты, если уж честно говорить, мы все кормили бегемота. И Вознесенский этим грешен, и он этим занимался. Когда в шестьдесят третьем году Хрущев атаковал молодое искусство и литературу, об этом мы будем позже говорить более подробно, Вознесенский был одной из главных мишеней этой атаки. Он стоял на трибуне, а я был следующий, после него меня вытащили на трибуну. Хрущев сверху орал, кричал, махал кулаками, а Вознесенский стоял бледный, и, видимо, его качало жутко в этот момент, а зал кричал: «Позор, убирайся за границу», ужас какие вещи. И Вознесенский все время просил разрешения прочесть стихи у Хрущева, а зал орал, как зверинец, и не давал ему прочесть. Потом вдруг в паузе Хрущев сказал: «Читайте!», и Вознесенский начал читать стихи, чтобы показать, что он свой. Стал читать «Секвойя Ленина». Как будто бы в Калифорнии в каком-то national park одну из гигантских секвой – там есть General Sherman, General Grant и так далее, – а одну назвали Лениным. Американская полиция и реакционеры потребовали, чтобы ее переименовали. Ее переименовали, имя это постарались забыть, но она взлетела и висит, светящаяся, и все американцы знают, что это секвойя Ленина. И вот он прочел стихотворение это формалистическое. Оно не очень понравилось Хрущеву, но он понял, что это про Ленина, что Вознесенский – свой парень (смеется), но по форме очень не понравилось, конечно, не напоминало стихов Павла Махини, его любимого поэта, и он сказал: «Ну ладно, стихи вообще <нрзб>, но будете с нами – и сохранитесь, а против нас пойдете – сотрем в порошок!» Это типичный пример, как поэт вынужден кормить бегемота, понимаете? И тут трудно сказать, совсем ли неискренен Вознесенский был. Я не исключаю, что какой-то элемент искренности был, потому что Ленин – ну сейчас-то, наверное, уже нет, а тогда еще, я думаю, мог бы быть чем-то святым. В то же время атаковали фильмы молодежи – «Застава Ильича» Марлена Хуциева. Его обвиняли черт знает в чем, прямо в подрыве советской власти. А там ведь молодежь молилась на Ленина как на символ чистоты. И Вознесенский после шестьдесят третьего года – ну что делать – не печатают, выступать не дают, надо как-то исправлять положение – пишет поэму «Лонжюмо». Я не знаю, как это по-французски пишется, это французское слово, название маленького городка, где Ленин, когда был в эмиграции в Париже, устроил партийную школу для активистов, которые потом ехали в Россию и устраивали революцию. Где Вознесенский эту школу нашел, трудно сказать. Ее никто не знает, французы понятия не имеют, где она вообще, где-то возле аэродрома Орли. Но Вознесенский тем не менее написал поэму, такую аллилуйю Ленину, и очень этим сильно укрепил свои позиции. И снова стал в порядке, хотя даже в этой поэме, которая явно написана по заказу и с целью укрепить свое пошатнувшееся положение, тоже масса талантливого. Вот он летит на самолете, часто, кстати говоря, у него самолеты, там внизу земля – «А рядом лежит в облаках алебастровых планета – как Ленин, мудра и лобаста». Во-первых, рифма очень красивая, «алебастровых – лобаста». Во-вторых, как будто видишь: планета, у Ленина башка такая круглая (смеется). Это явно артистическое ви́дение. Потом вдруг разразился совершенно истерическим стихотворением «Уберите Ленина с денег». Знаменитые стихи. Как это, символ такой чистоты на деньгах, на предметах алчности? Деньгами расплачиваются, обманывают люди друг друга, а там Ленин! Нельзя, чтобы Ленин был на деньгах. Я затрудняюсь сказать… – мы так на эту тему за всю нашу дружбу с ним и не поговорили… – что есть тут элемент искренности – вероятно, раз такая уж истерика возникла! И это произвело очень сильное впечатление на молодежь, на слушателей, на читателей. Уберите Ленина с денег, действительно, вы – торгаши продажные, вы – коррупционеры, вы – взяточники, вы – гады, хамы, наследники Сталина – а вот наш Христос, уберите его с денег. Он чистый, ему нельзя на грязных предметах.

Еще я вам хочу показать его стихотворение, написанное по мотивам Эдгара По. Это из «Озы» – одной из самых знаменитых поэм Вознесенского раннего, мы сейчас говорим о раннем периоде, называется «Оза» (пишет). Это женское имя, не существующее в природе, придуманное им самим. Но расшифровывается оно так: Зоа, или Зоя, – это имя его жены (смеется). И здесь есть такие стихи в ритме Nevermore. Ворон как по-английски? Raven, да. И здесь Вознесенский употребляет матерщину, но, как вы знаете, советская цензура запрещает употребление <нрзб> words, абсолютно, категорически. Но он так это замечательно маскирует, что она и присутствует, матерщина, и не присутствует. Сейчас прочту, не знаю, поймаете вы это или нет.

Это явная рифма-ловушка так называемая.

Вот видите, какой колоссальной талантливости человек. Можно без конца цитировать его образцы артистизма, изобретательности. Но дело именно в том, что все это жутко затянулось, понимаете? Никак не могли они выйти из этого своего имиджа эстрадных звезд. Прошли шестидесятые годы, начались семидесятые, всё в стране переменилось абсолютно, все эти кукиши в кармане, эти намеки, хорошенькие пиджачки, рубашечки – всё это уже было в прошлом. Очень грустное, мутное, тяжелое время началось, а они всё еще выходили, всё так же кричали, как мальчики, так же выезжали за границу, демонстрируя, что в Советском Союзе как бы существует некая молодая фронда, а фронда уже старела, уже плеши появились, лысины, морщины, обвисало всё, они становились какими-то динозаврами. Мы с ними очень дружили, и с тем, и с другим, особенно в последнее время с Вознесенским. И я как-то сказал, довольно по-хамски: «Ну ты хотя бы, Андрей, прическу изменил, а то как ты стригся двадцать лет назад, так и сейчас стрижешься». Сейчас, говорю, никто уже не стрижется так. Но на это есть ответ такой: народ меня знает вот так (смеется). И я помню один из последних концертов Вознесенского, на котором я был, в зале Чайковского в семьдесят девятом году. Мне все время было неловко, я чувствовал себя немножко… не в своей тарелке, за него немножко стыдно было, потому что всё шло совершенно так же, как шло не в семьдесят девятом, и не в шестьдесят девятом даже, а в шестьдесят первом году. Тот же контакт с аудиторией, такая же аудитория, не только постаревшие, но и молодые уже подросли. Так же забывается нарочно какая-нибудь строчка, а из зала кричат, подсказывают – вот в таком духе все было.

В последнее время [и] Евтушенко из кожи вон лезет, чтобы сохранить популярность, играет в кино Циолковского. Я как-то включил телевизор незадолго до отъезда – и вдруг вижу на экране: какой-то очень знакомый, довольно обаятельный старик с длинной белой бородой… и говорит что-то не вполне официальное. Что такое?.. И только потом я догадался, что это Евтушенко в гриме был, в гриме Циолковского. Вы знаете, кто такой Циолковский?.. Это изобретатель ракетных полетов в России.

Вознесенский увлекся рок-оперой. Последняя его вещь – рок-опера в Театре Ленинского комсомола в Москве, музыка написана композитором Рыбниковым, называется опера «Авось»[40], и очень широко, между прочим, рекламировала [ее] американская пресса и телевидение, даже показывали из Москвы сюжет (пишет). Это очень емкое слово, хорошо бы его запомнить – «авось», оно не имеет прямого перевода, но… как бы его можно перевести… Could be… нет, maybe, maybe. В общем, то ли будет, то ли нет. Это очень типичное русское слово. Русский всё делает на авось: авось получится, авось не получится. Давайте попробуем построить коммунизм: авось получится, авось и не получится… Там такой сюжет американо-русской дружбы: какой-то капитан Резанов, который в восемнадцатом веке приплыл в Сан-Франциско, и там еще были испанцы, и он влюбился в дочь губернатора Сан-Франциско, они поженились, а потом злые цари и испанские короли их как-то разлучили, и он погиб[41]. Такая трогательная история, очень милая поэма. И рок-музыка, с русскими еще религиозными мотивами, песнопениями, очень любопытная. Советую, если кто поедет из вас в Москву, ее посмотреть, послушать. И вот это слово «авось» – любимое слово Вознесенского. Помню, он мне писал: а вы знаете, что такое «авось»? От слова «авось» идет «авоська», это такая сумка сетчатая, с которой выходят хозяйки, чтобы что-нибудь купить, но неизвестно, купят или нет – авось куплю, авось не куплю. И Вознесенский как-то написал: «Земля качается в авоське меридианов и широт», вот авоська такая, видите (рисует), а здесь Земля, наша планета, широты и меридианы. Так что у него образ Земли колеблется от ленинского лба до сумочки-авоськи (смеется). Он принял участие в нашем альманахе «Метрополь», и это был с его стороны, я бы сказал, очень дерзкий, смелый и даже благородный поступок, потому что, в принципе, те люди, которые обладали известностью, участвуя в «Метрополе», становились как бы тантами (?), мы защищали тех, кто был неизвестен, своими именами. И Вознесенский на себя это взял и дал несколько стихотворений, из которых одно короткое мы даже хотели взять эпиграфом ко всему альманаху. Оно звучит так:

(Смеется.) То есть две головы, они могут… to talk. Да. Мы хотели его поставить эпиграфом к этому общему сборнику, как вдруг увидели его напечатанным. Вознесенский где-то его умудрился напечатать под названием «Державин». Державин – это поэт восемнадцатого века, что это как бы не от него идет, а это от Державина. Типичный прием, помните, я вам говорил, как Евтушенко посвятил стихи на смерть Пастернака Луговскому? А этот написал в ужасе сегодняшнего дня Державину, и всё в порядке. Типичный прием этой действительно инфантильной литературы.

Немножко подробнее о Вознесенском и «Метрополе» будет, когда мы будем говорить о «Метрополе». Теперь, я думаю, надо нам поговорить еще об одном из ярких представителей этой эстрадной поэзии, может быть, самом ярком представителе.

Это Белла Ахмадулина (пишет). Татарское имя. У нее папа татарин, мама русская с итальянской кровью. У нее очень много кровей перемешалось, как у многих в России да и в Америке, может, в Америке еще больше. Белла начинала вместе с Евтушенко и Вознесенским. Ее звезда восходила одновременно с ними. Они ее брали на все свои вечера, тогда она была женой Евтушенко, ей было, по-моему, лет восемнадцать, потом они расстались, кажется, год вместе жили, и Евтушенко ей частенько кричал: «Двух только люблю в мире, тебя и революцию!» (Смеется.) «Другие, наоборот, сначала революцию, потом тебя». После расставания они остались друзьями, и Белла дружила с женой Евтушенко, Галей. Но, так как они все поэты, всё было перепутано, документы перепутаны, они ездили на машине Евтушенко, доверенность была у Гали, доверенность была у Беллы, их однажды из-за этого забрали в милицию, где обнаружилось, что две жены Евтушенко ездят в его машине одновременно (смеется). Это было время, когда вдруг Россия стала вспоминать о какой-то более-менее нормальной, человеческой жизни. Так что не просто возникали вдруг поэты, а возникала еще, кроме стихотворного, литературного образа, легендарная личность, некий имидж, образ женщины, и Белла с самого начала для нашей литературы – это смесь блоковской Незнакомки (романтический образ, она очень красивая девушка была; Евтушенко писал: «Высокомерно и надменно там философствует студентка с тяжелокованной косой»[42]) и хемингуэевского образа леди Эшли из The Sun Also Rises, эта книга у нас называлась «Фиеста». Этот роман оказал колоссальное влияние на все наше литературное поколение. Вот как странно получается, из двадцатых годов – скачок в шестидесятые, из-за того что раньше мы [его] не знали, потом вдруг нам разрешили, и мы все влюбились в Хемингуэя. И особенно фиеста – образ жизни, который там описывается, просто покорил нас, и мы старались поддерживать дух этой фиесты, дух сумасбродства, брожения по жизни. Считалось неприличным прилежно трудиться, жить в семье, надо было обязательно где-то бродить, пьянствовать, много пить и так далее и тому подобное. И Белла была очень ярким представителем этого нового lost generation. Я помню, они мне как-то звонят и говорят, мы сейчас приедем, я жду и вдруг слышу, что внизу все машины жутко загудели: что-то произошло на улице. Я выхожу на балкон – я жил тогда на пятом этаже – и вижу: Белла, в очень ярком платье, кружится в середине трафика! Машины буксуют [сигналят]… (Смеется.) Потом она просто садится на дорогу и сидит себе. Они, Белла и еще несколько девушек литературных, всегда попадали в ужасно неприятные ситуации и всегда спокойно из них выходили. Это было совершенно поразительно! Еще одна запомнилась замечательная сцена: мы провожали Артура Миллера, драматурга, из Москвы в Ленинград на вокзале. Мы туда приехали на нескольких машинах, а там возле стены были привязаны страшные собаки. Это были собаки, может быть, лагерные, как верный Руслан у Владимова, страшные овчарки. Они жутко лаяли, у них были страшные пасти. Белла, совершенно не задумываясь, бросилась к одной из них, обняла и стала целовать в морду (смеется). Собака вдруг присмирела и завиляла хвостом. И Миллер, совершенно остолбенев, стоял, он несчастлив был и вообще измучен этой московской фиестой (смеется). В другой раз, вот тоже очень характерно – я даже это описал в своем рассказе «Гибель Помпеи», – я приехал в Ялту, и в мой первый вечер в Крыму горел лес на горе, и на город падал пепел (смеется), и я увидел Беллу, идущую во главе целой толпы писателей по набережной вечером, на шее у нее висела живая змея, желтопузик. И Белла время от времени брала голову этой змеи и целовала ее в уста. А за ней шел мальчик-пионер, юннат, то есть юный натуралист (смеется), у которого она взяла эту змею, и просил ее: «Тетя, отдайте моего желтопузика». Она его не отдавала и так гуляла по набережной. Видите, какие были странные нравы в этой жуткой державе рабочих и крестьян.

У Беллы всю ее литературную жизнь был, и сейчас есть, навязчивый образ Пушкина. Пушкин представляется ей ее ребенком. В первый раз она о Пушкине написала в своем самом знаменитом стихотворении ранней поры о дуэли Пушкина и Дантеса, Лермонтова и Мартынова. Немножко прочту из этого стихотворения:

(Обратите внимание на эту рифму, опять эта рифма. Эта ассоциативная рифма дает возможность метафоры, поиска метафоры. Почему «мартенов», с какой стати еще взялись мартены, только потому, что искали необычную рифму на слово Мартынов? Мартынов – это убийца Лермонтова.)

Она утверждает довольно простую мысль, что победил не убийца, а победила жертва, победил не Мартынов, а Лермонтов, победил не Дантес, а Пушкин:

Это первый раз она вспоминает Пушкина, а потом Пушкин появляется то там, то сям в ее стихах и принимает образ ее ребенка или странного прохожего: ее дом занесен снегом, и вдруг появляется какой-то странный прохожий, который оказывается Пушкиным. Стих за стихом она развивала свой особенный стиль, это стиль высокопарной речи, ее язык как бы старомоден, архаичен, она употребляет архаические выражения, архаические, медлительные периоды в стихах, она это очень любит и достигла огромных успехов в этом высокопарном слоге. Она его утверждает. Очень любопытно также, что Белла как бы ощущает себя не просто поэтом, но романтическим центром молодой литературы. Очень много стихов посвящено товарищам. Она культивирует дух товарищества среди писателей и поэтов нашего поколения. Вот ее стихи, они так и называются – «Мои товарищи»: «Когда моих товарищей корят, я понимаю слов закономерность, но нежности моей закаменелость мешает слушать мне, как их корят». И кончаются эти стихи так: «Всё остальное ждет нас впереди. Да будем мы к своим друзьям пристрастны! Да будем думать, что они прекрасны! Терять их страшно, бог не приведи!»

Любопытный аспект [в поэзии Беллы] – это грузинский аспект. Грузия, и особенно Тбилиси, Тифлис, – это традиционное место притяжения, магнитное место для современной русской поэзии. Пастернак переводил многих грузинских поэтов, и Мандельштам много раз переводил грузинских поэтов и скрывался тоже в Тбилиси. Тбилиси – это такой оазис, действительно странное ощущение. Вот я иногда – сейчас у меня уже этого нет – ловил себя на том, [что] спрашивал себя, осталась ли у меня, сильна ли во мне ностальгия по Родине, чувствую ли я тоску по Родине. И, как ни странно, у меня не было тоски в отношении Москвы. Я прежде Москву любил действительно очень, и, когда куда-то уезжал, мне всегда хотелось в Москву вернуться, я и писал много о Москве. В последнее время Москва, видимо, связалась для меня с лицами всей этой сволочи, аппаратчиков, кагэбэшников, стукачей и все такое. И Москва [приобрела] какой-то отталкивающий образ, [но] я ловил себя на том, что у меня есть ностальгия к югу России, особенно к Тбилиси. Это какой-то escape для нас был, мы уезжали среди зимы, среди дрязг и гадостей: ты уезжаешь вдруг в Тбилиси и находишь себя окруженным людьми необычными, раскованными, веселыми, мягкими, очень дружелюбными, для которых гостеприимство – это был просто культ, в Грузии это культ, я не знаю, с чем даже сравнить. Известно, например, что Дюма, французский писатель, совершил путешествие по Грузии в тысяча восемьсот шестьдесят каком-то году, ездил там на коне; он в своем дневнике записал однажды, что где-то встретил грузина, который был в очень красивых штанах, расшитых серебром. И Дюма сказал: «Какие у вас красивые штаны, месье!», и этот грузин тут же снял эти штаны и подарил Дюма (смеется). Как ни странно, до сих пор что-то осталось такое. Я помню, как в первый раз приехал в Тбилиси. Там есть два брата, поэты Чиладзе, Тамаз Чиладзе и Отар Чиладзе. Они о себе говорят всегда несколько приподнято. И мы с ними всю ночь бродили по старому Тбилиси – старые пекарни, где пьют вино прямо из глиняных кувшинов, какая-то необычная жизнь…

Мандельштам писал в очень тяжелый период своей жизни «Мне Тифлис горбатый снится», и у Беллы тоже все время это присутствует. Надо сказать, что Белла стала любимицей Тбилиси, она стала не просто переводчиком грузинской поэзии, они ее называли в шестидесятые годы «наша дэвушка» (произносит с акцентом). И если в литературном тбилисском доме кто-то поднимал тост и говорил «за нашу дэвушку», то все знали, кого имеют в виду: в Тбилиси это была Белла Ахмадулина. Она была прекрасной дамой этого литературного грузинского братства. И она писала так:

И до сих пор она старается убежать в Тбилиси… Что они делают, например? Когда время от времени у Беллы бывают трудные периоды с книгами, когда перестают печатать, запрещают выступать и практически становится не на что жить, вдруг в Тбилиси выпускают вот такой толстенный том ее сочинений, и у нее сразу появляются деньги, и она уже живет беспечально. Это несмотря на то, что в Тбилиси тоже ведь советская власть, понимаете? И такие же обкомы, такие же райкомы, но и они ее обожают, даже все эти секретари ЦК. Был однажды такой момент: писательская конференция в Тбилиси, очередная декада дружбы, культуры или что-то такое. Обычно грузины используют эти случаи для того, чтобы как следует попировать и попьянствовать. И тратятся огромные деньги на это дело. Я помню, как в шестьдесят восьмом году, кажется, они отмечали тысячелетие со дня рождения своего великого поэта Шота Руставели[43]. Это автор поэмы «Витязь в тигровой шкуре» (пишет). Правда, армяне утверждают, что он был армянин (смех). На этот праздник они пригласили людей со всего мира, и праздник продолжался неделю, и были пиры совершенно невероятные. Один из этих пиров мне запомнился – в горном ущелье, на берегу реки Куры, были поставлены столы на две тысячи человек. Две тысячи гостей сидели вдоль реки, она такая бурная струилась, а вокруг танцевали с бубнами, с какими-то кастаньетами, дудочками национальные ансамбли. Можете себе представить, сколько на это денег потрачено было. Так вот, Белла на одном из этих банкетов сидела, и вдруг встал один из московских поэтов, черносотенец, сталинист Феликс Чуев и произнес тост за Сталина. Это замечательная, совершенно средневековая, античная, готическая, я бы сказал, история. И прочел стихи о Сталине. Сталин, как известно, был грузин. Его не рекомендуется ругать в Тбилиси, хотя он очень многих погубил – грузин, в процентном отношении, говорят, гораздо больше, чем каких-либо других людей, – но тем не менее они его обожают: вот, говорят, грузин был русским царем (смеется), и самым великим и жестоким. И все аплодировали, и в это время Белла, которая сидела рядом с секретарем ЦК Грузии Дэви Стуруа, братом корреспондента в Вашингтоне Мэлора Стуруа, сняла свою туфлю и через весь огромный стол бросила в этого Феликса Чуева. И, что поразительно, попала прямо в лицо ему (смех). Можно себе представить, какая была реакция и что бы было, если бы какой-то мужчина это сделал или какой-либо другой человек. Белле всё было прощено. И Дэви Стуруа был даже настолько элегантен, что взял эту туфлю, которую потом перебросили, налил в нее вино и выпил из этой туфли (смех).

В своих лучших стихах Ахмадулина исключительно метафорична, на грани сюрреализма. Я уже говорил, как шел поиск от рифмы к метафоре, от ассоциативной рифмы к метафоре. Знаменитое ее стихотворение «Маленькие самолеты, как маленькие соломоны, все знают и вокруг сидят» было воспринято официальной критикой как абсурд, как вздор. И официальный сатирический журнал «Крокодил» перепечатал из «Литературной газеты» эти стихи, чтобы люди потешались над ними. То есть дал ей дополнительный тираж в три миллиона. Есть ее знаменитая поэма «Дождь», и здесь тоже есть такой образ: дождь шел за мной, как маленькая дочь. Очень неожиданный метафорический ряд. Это… опять же идет от поисков рифмы, обратите внимание: дождь-дочь, и возникает совершенно удивительный, сюрреалистический образ – дождь как маленькая дочь. Поэма «Дождь», в принципе, полна общественного звучания, гнева. У нее поэзия была довольно зашифрованная, отчасти герметическая в какие-то периоды своего существования. Если расшифровать эту поэму так, как расшифровывали ее мы все, участники событий, то мы увидим, что это очень жесткий протест против официального издевательства над литературой, а дождь – это символ очищения. Она входит в мещанскую среду, в какую-то квартиру, описывает мещанскую среду – это описывается атмосфера в литературе. Хозяин – подразумевается как бы Хрущев, который тогда держал свою площадку, и дождь входит туда и все смывает. Также у нее есть замечательные стихи о простуде, много стихов, так или иначе все время [присутствует] образ простуды, то есть гриппа: «Грипп в октябре – всевидящ, как Господь. Как ангелы на крыльях стрекозиных, слетают насморки с небес предзимних и нашу околдовывают плоть» (смеется). Вот такого рода стихи у нее типичны, если анализировать структуралистически ее стихи, то вы увидите, как идет линия этих насморков, гриппов, дождей. Или горло… она все время пишет о горле, как горло пытается сделать глоток, вдохнуть, как перехватывает [дыхание], огромный мускул горла с трудом глотает белый лед. Я называю некоторые основные пунктиры ее поэзии. Один из этих пунктиров – Марина Цветаева, память о Марине Цветаевой. Вот Наташа будет писать работу об этом, мне кажется, очень многообещающая связь. Марина Цветаева, ее ужаснейшая судьба – совершенно невероятная по несчастности человек и женщина – очень Беллу волнует, и она пишет об этом… Она начала писать еще в самом раннем периоде о Марине Цветаевой, у нее есть стихи «Елабуга», это маленький городок, где Цветаева покончила с собой; а еще [писала] в шестидесятые какие-то годы, вот ее стихи «Уроки музыки»: «Люблю, Марина, что тебя, как всех, что, как меня, – озябшею гортанью (гортань опять, видите, я говорил вам уже) не говорю: тебя – как свет! как снег! – усильем шеи, будто лед глотаю (это я вам сказал, не помня еще этих стихов, но это проходит через всю поэзию, глотанье льда, шея, гортань, вот это вот как-то), стараюсь вымолвить: тебя, как всех, учили музыке».

Вот о чем эти стихи.

Ахмадулина никогда не играла в поддавки с властью, как Вознесенский или Евтушенко. Она, в принципе, никогда не держала никаких фи́гов, кукишей в кармане. Для нее это было все презренно очень. Я помню, приехал в Москву такой Вольф Бирман, вы знаете, может быть, это знаменитый бард из Германской Демократической Республики, Восточной Германии (пишет). Как произносится, так и пишется. Это очень знаменитый в Восточной Германии человек, диссидент и поэт, очень талантливый поэт. И он пел, как Окуджава, как Галич, как Высоцкий. Его никуда не пускали, он жил в Восточном Берлине в окруженной госбезопасностью квартире. Я у него был там, в этой квартире. Мы пошли с приятелями, и даже я своим неопытным глазом увидел, как вокруг… агентура стоит. В конце концов они его выставили из Восточной Германии, он сейчас живет в Гамбурге со своей мамой и как-то потерялся сразу. Прекрасное решение выслать такого диссидента: он там теряется, никого уже не поразит своей смелостью, никому он особенно не нужен. Только несколько вечеров, когда собирается несколько тысяч человек, – в принципе, получается поразительная дисгармония. Вольф Бирман – левый, пока находится в Восточной Германии. Он левый весь, не только по характеру своего творчества, левый по виду, это левый немецкий интеллигент, точно такой же, как левые немецкие интеллигенты в Западной Германии. Но, когда левый немецкий интеллигент из Восточной Германии приходит в Западную Германию и начинает говорить с левой немецкой интеллигенцией Западной Германии, им неприятно то, что он говорит. Поразительные вещи происходят. Так вот, приехал Вольф Бирман, приехал как турист. Это единственный, первый раз его выпустили за границу, в Москву. Его не пускали на Запад, где у него мама, а вот в Москву выпустили, он был очень счастлив, приехал, устроили маленькую party в его честь, и он там начал петь. Он очень хотел со всеми познакомиться, начал петь свои сатирические песни. То ли перевод был плохой, то ли действительно так оно и было, но только и слышно было: бюрократы, аппаратчики, коррупционеры, короче говоря, одни сплошные политические термины шли. И Белла, в конце концов, сказала ему: «Как вам не противно все время об этом петь и писать? Неужели это предмет для поэзии. Что вы пишете? Аппаратчики, сталинисты, оппортунисты, черт знает что, неужели вам не противно? Прекратите, вы талантливый поэт, пишите, не знаю, о кошках, о собаках, о чем угодно…» Вот в этом была ее позиция, хотя она и не совсем права, с моей точки зрения. У Бирмана поэзия гораздо сложнее, у него, например, есть потрясающая баллада Hunden Bluemen про собачьи цветы. Но она [Белла] всегда находилась в своей атмосфере высокопарности речи. Она писала очень красиво, и пишет очень красиво, и постепенно стала, несмотря на то что она никогда не заигрывала с властью, чем-то вроде брильянта империи. Ею стали наслаждаться. В советском обществе возникла потребность в красивых вещах. Все хотят иметь изысканные дубленки (смеется), видеокассетные приемники, все хотят антикварную мебель, короче говоря, такая потребность в изыске. И Белла вдруг стала одним из предметов этого изыска. Ее стали все время показывать по телевизору. Я помню, когда она в первый раз, в шестьдесят первом году, появилась на телевидении, это был скандал. Она выступила в вечере комсомольской поэзии. Я смотрел, это была прямая передача: выходят комсомольские поэты в таких рубашечках, простые-простые, и вдруг появляется молодая красавица с голыми плечами. Это был просто шок! (Смеется.) Какой-то скандал ужасный на телевизоре! А потом им это все стало очень нравиться, и она стала телевизионной звездой. Это примерно по времени семьдесят шестой – семьдесят седьмой, до истории с «Метрополем». Белла стала появляться почти каждую неделю на телевизоре, читала стихи, комментировала какие-то художественные выставки – всем нравится, как она говорит… И все ее обожают, она появилась опять уже не на подмостках, уже не на сцене, а стала телевизионной суперстар. Но она чувствовала – мы с ней очень близкие друзья, и я знаю все это из первых рук, – что-то с ней происходит, ее как-то приспосабливает система. Мы однажды в каникулярное время оказались на Черном море, летом на отдыхе, на шикарном пароходе «Грузия», где капитаном был наш друг. Он нас пригласил на ужин за свой стол, стол капитана, – это большой стол, там сидят почетные гости корабля. Сидела какая-то публика, мы не знали, кто это такие, и они ужасно были счастливы, что среди них присутствует Ахмадулина. Они смотрели на нее, раскрыв рты. И потом ее попросили почитать. Она читала, они ей подсказывали строчки, очевидно было, что они обожают ее. «Кто это?» – спросили потом мы капитана. Один – начальник КГБ Абхазии (смеется), другой – какой-то помощник кагэбэшника из Тбилиси, все какие-то южные полицейские чины, понимаете? То есть ее уже эта верхушка советского общества стала обрабатывать и затягивать. Но надо сказать, что ее мужество все-таки оказалось недооцененным, и ее не удалось затянуть и обработать. И в этом, может быть, благую роль сыграл «Метрополь», о котором мы, конечно, будем позже говорить. И, когда разразился «Метрополь», Ахмадулина заняла очень четкую, мужественную позицию. Это ей стоило всех выступлений, телевидения. Короче говоря, она в этот период преодолела свою эстрадность. Это было преодоление – единственный поэт из всех, которых я называл, преодолел эстрадность. И это была женщина. В этот же период она совершила несколько очень резких и смелых гражданских актов: протестовала против захвата и высылки Сахарова в Горький. Одна из немногих, мало кто решился. Я уже диссидентом считался, мне, как говорится, уже нечего было терять. А ей, ей было что терять, понимаете? И она протестовала против высылки и меня, и Копелева, и Войновича. В общем, она заняла очень резкую, активную позицию, и это был поворотный пункт в развитии ее образа. Я говорил, что эти поэты какими-то динозаврами стали – она не стала, преодолела, и сейчас она пишет, и пишет иначе, более серьезно. Уже меньше эстетства, больше, я бы сказал, ну не почвы – я очень не люблю этого слова, – но больше души, глубины, страданий. Вот так с ней произошло, и что дальше будет – будем живы, увидим.

В оставшееся время стоит поговорить о явлении, которое называют «песенные поэты». Это огромное, хотя и не чисто литературное явление в культурной жизни Советского Союза. А как это началось, почему поэты стали петь, почему появились барды, почему появился этот человек с гитарой? Как был в революционное время человек с ружьем – был такой известный фильм, «Человек с ружьем», – а его сменил человек с гитарой в шестидесятые годы. Все явления начинаются всегда до того, как они начались, и это началось еще до того, как появились Окуджавы, и Галичи, и Высоцкие. А началось всё со студенческой песни, [даже раньше], когда шла война, то вдруг среди официальных, бодрых песен появилась лирическая нота, какие-то человеческие звуки. Был такой актер – Марк Бернес, он стал петь одесские песенки с экрана, легкие морские песенки, очень человечные, и сразу все поняли, что людям нужно. Совсем уже не революционная романтика, она умерла, нужно что-то другое… Я помню, когда был студентом, колоссально увлекались студенческой, так называемой туристской песней. И, собственно говоря, от туристских костров это и пошло – песенное самодеятельное творчество. Были еще и так называемые пятьсот веселые поезда – очень интересное явление. Тогда были большие трудности с железнодорожными билетами, поездов не хватало, и на время студенческих каникул просто подгоняли пустой поезд и продавали на него неограниченное количество билетов. И все зависело уже от твоих плеч, ног и всех других органов тела, нужно было (смеется) попасть внутрь, туда напихивалось просто что-то невероятное, и назывался этот поезд «пятьсот веселый» почему-то, не знаю почему. Помню, как ехал из Москвы в Ленинград чуть ли не трое суток на таком поезде, его куда-то загоняли… И очень весело было, страшно весело… в этих поездах, которые страшно медленно шли. И пели такие песни. Потребность была создать противовес официальной комсомольской романтике, песням типа «Солнцу и ветру навстречу, на битву и доблестный труд, расправив упрямые плечи, вперед комсомольцы идут». Молодежь искала другие.

Потом был период невероятного увлечения лагерными песнями заключенных. Это уже после Сталина, у Евтушенко даже были такие стихи: «Интеллигенция поет блатные песни» – блатные, значит криминальные, песни лагерей, – «Она поет не песни Красной Пресни». Красная Пресня – это символ революции, то есть интеллигенция забыла революционную романтику и ищет какой-то другой романтики, в данном случае блатной, лагерной. Вдруг лагерь показал, что он жив! Что есть другая страна – Архипелаг ГУЛАГ заявил о себе этими песнями. Жизнь страны шла, как будто ГУЛАГа нет, и вдруг он впервые дал о себе знать именно песнями. И я очень хорошо помню эти времена, когда все пели песенки типа «привет из дальних лагерей от всех товарищей, друзей, целую крепко, твой Андрей» (смеется). Очень смешные, много смешного в них было. «Этап на Север – срока огромные, кого ни спросишь, у всех Указ. Смотри, смотри в лицо мое суровое, смотри[44], быть может, в последний раз» (смеется). Такие сердцещипательные… «Течет речка по песочку» и так далее.

Был даже бард революционный, Александр Вертинский. Очень интересный эмигрантский поэт, певец, который в сорок седьмом[45], кажется, году вернулся в Советский Союз. Он пел салонную поэзию, песни были салонные. От них веяло Серебряным веком, Петербургом. «Я маленькая балерина, всегда нема, всегда нема, и скажет больше пантомима…» – пел он. Очень им тоже увлекались.

И все это именно потому, что старались люди стихийно преодолеть официальщину, найти какой-то способ выражения. И когда вдруг появился Окуджава, это было просто совершенно то, чего искала толпа и интеллигенция. Одна из его первых песен «Полночный троллейбус» была как настоящая эпидемия, скосила всех абсолютно. Все сразу стали петь «полночный троллейбус плывет по Москве, Москва, как река, затихает» и так далее. Окуджава, ранний Окуджава, очень хорош культом Арбата, старой Москвы. Подчеркивалось, что это старая Москва, а не какая-то там официальная из песни «Утро красит там-та-да-дам (поет), нежным светом, просыпается… там советская там-та-да-дам», а «полночный троллейбус», всё такое. И под этот «Троллейбус», под Окуджаву хлынула целая волна песенная. В шестидесятые годы [ею] все было затоплено, и люди терялись, не знали, кто автор. Тогда уже и Володя Высоцкий начинал. Какая-то вдруг песенка возникает, я начинаю: «Чья? Что вы поете?» – «Это песня Окуджавы». – «Да какой там Окуджава, что вы говорите, это вовсе не Окуджавы песня, это Высоцкого песня». – «Да нет, ну что вы, это Анчарова песня». – «Да нет, это Городницкий написал». Их масса была, я первые попавшиеся написал двадцать имен: Алек Городницкий такой был, Анчаров, Высоцкий, Галич, Клячкин, Куркин, Ким, Визбор, Аграновский, Алешковский, Матвеева Новелла, Хвостенко такой, Никитины, муж и жена, Шпаликов Гена, Михаил Ножкин… Помню, была такая сатира на космические успехи. Тогда стал Советский Союз жутко запускать свои ракеты (смеется), какие-то огромные спутники, спутники все время Америку бьют, американские ракеты не взлетают, все в Америке разваливается, мы идем вперед, наши спутники летают, мы побили всех уже. И вдруг начинает по Москве ходить песенка такая: «Марья Петровна идет за селедочкой – около рынка живет. А над Москвою серебряной лодочкой новенький спутник плывет (смеется). А Марье Петровне жалко целкового, три ему дать али пять? А над Москвою-то спутник, как шелковый, новенький мчится опять. Марья Петровна с улыбкой трагической скажет «ну грабь меня, грабь», а над Москвою-то снова космический новенький мчится корабь»[46]. Вот такая ходила песенка, и никто не знал, кто ее написал. Одни говорят: «Булат, это ты написал?» Он говорит: «Да что вы, в тюрьму меня хотите посадить? Я ничего такого не писал». А кто написал? И так никто до сих пор не знает, кто эту песню написал, а она несколько лет циркулировала. Но у Окуджавы уже тогда начало появляться сатирическое, гражданское звучание. Вот, например, его знаменитая песня «Черный кот» – это такая аллегория – против режима, довольно прозрачная. «Со двора – подъезд известный под названьем “черный ход”, в том подъезде, как в поместье, проживает Черный Кот. Он в усы усмешку прячет, темнота ему – как щит, все коты поют и плачут, этот Черный Кот молчит. Он не требует, не просит, желтый глаз его горит, каждый сам ему приносит и “спасибо” говорит. Оттого-то, знать, невесел дом, в котором мы живем. Надо б лампочку повесить, денег всё не соберем». Понимаете? Я помню первое исполнение этой песни – была действительно революционная атмосфера. Он пел в Московском энергетическом институте, при студенческой аудитории. И как он один куплет споет, зал минуты три ревет от восторга, от понимания, о чем идет речь. Он снова начинает петь, когда зал успокаивается, второй куплет, и снова взрыв, и потом, когда он закончил, все студенты вскочили и запустили бумажных голубей – весь зал покрылся бумажными голубями. Такой вот штурм унд дранг (смеется), и интересно, что, когда вечер кончился и мы провожали Булата по лестнице, кто-то из толпы вдруг закричал: «Окуджава, а вы не боитесь, что вас посадят в тюрьму?» Такая вот провокация.

Популярность у Окуджавы тогда была совершенно невероятная, он конкурировал с Евтушенко в то время… Высоцкий тогда только начинал, но сейчас о Высоцком говорить… это огромная тема, он недавно умер, и все, наверное, кто русский язык изучает и литературу, все знают это. Но были барды, о которых не так много известно. Например, был такой замечательного таланта человек – Шпаликов Геннадий. Он очень рано погиб, покончил жизнь самоубийством, в полном развале, раздрызге человек – личное крушение, катастрофа. А когда он начинал, в начале шестидесятых годов, это был ярчайшего таланта человек, и по Москве ходила его песенка, очень смешная: «Мы поехали за город, а за городом дожди, а за городом заборы, за заборами вожди» (смеется). Вот уже упомянутый Алешковский пришел со своими лагерными, ироническими песнями, с песней, которая стала как бы гимном интеллигенции оппозиционной: «Товарищ Сталин, вы большой ученый, в языкознанье знаете вы толк, а я простой советский заключенный, и мне товарищ – серый брянский волк». Это стало как позывные. Тогда начинался и Галич в своем новом качестве, Александр Галич.

(Диалог с залом: <нрзб> говорит, что песню Алешковского о Колыме. – Я уже говорил об этом сегодня, да. – Говорили. О’кей, как это все актуально до сих пор. – Поет Монтан, да? – Ив Монтан, да.)

Александр Галич (пишет). Это удивительный поэт и удивительной судьбы человек, который к началу этих времен был преуспевающим советским драматургом. Он писал комедии, легкие, пустые, зарабатывал очень хорошие деньги, всегда был любитель красивой жизни, очень красиво одевался, жил красиво, хорошо, роскошно, ездил во Францию, писал киносценарии совместные для фильмов о Мусоргском, в общем, был профессиональный, спокойный, богатый московский писатель. И вдруг на этой волне он взял гитару и стал пробовать себя в совершенно другом жанре. И все в его жизни переменилось: он стал одним из идолов молодежи, одним из лучших бардов страны… Кончилось это эмиграцией, как, наверное, многие знают, его выгнали из Союза писателей, был ужасный скандал. Скандал причем как произошел: тогда движение бардов было настолько сильным, что комсомол и власти начали уже организовывать фестивали бардов по стране, и Саша Галич ездил на эти фестивали – где-нибудь, предположим, за городом, устраивают фестиваль, на котором выступает пятьдесят бардов, с гитарами, со своими текстами, и все поют. Их снимают на телевидение и так далее. И однажды он поехал в Новосибирский Академгородок, это рядом с Новосибирском, город науки так называемый. Это было такое гнездо крамолы (смеется). Там жила одна научная, молодая интеллигенция тех времен. Они устраивали вещи, невероятные по нынешним временам. У них было, например, кафе, «Интеграл» называлось. И в этом кафе они устраивали дискуссии, и одна из дискуссий была на тему «Правомочна ли однопартийная система», видите ли. Когда выходил человек и начинал говорить, ему давали рапиру – всё это было как игра, а на самом деле обсуждали, возможно, правомочна ли с научной точки зрения однопартийная система в большой стране! И формулы какие-то приводили… Однажды они, эти физики «дубные», то есть не «дубные», а Академгородка, вышли на демонстрацию под лозунгами и флагами Учредительного собрания, можете себе представить? Многопартийного Учредительного собрания России, восемнадцатого года, это было последнее законно выбранное собрание России. Эсеры, меньшевики, трудовики, октябристы и пр. Они это сделали под видом маскарада (смеется): анархисты были там, все. Прошли с лозунгами мимо партийной трибуны. Скандал был неизбежен, и одним из скандалов был фестиваль, на который приехал Галич. Он там пел свои новые сатирические вещи, среди которых, например, одна такая. Я ее плохо помню, но, в общем, герой этой песни – рабочий. Большинство песен Галича похожи на рассказы, short story такие: сюжетные, с персонажами. И вот за таким рабочим, который постоянно читает речи, выступает на различных митингах – в защиту мира, против водородной бомбы, за новый заем, за… ну, в общем, за все такое, такой записной оратор, приезжают однажды в воскресенье и везут его на какой-то митинг, он сам точно не знает. Ему в машине дают текст, который он должен прочесть. Он выходит на трибуну и читает: «Израильская военщина известна всему свету. Как мать, – говорю, – и как женщина, требую ее к ответу!» Самое замечательное, что в зале никто не замечает, что он от имени женщины читает. И потом, когда кончается, председатель собрания, секретарь райкома говорит: «Ну, мамаша, пошли в буфет» (смеется). Такая жесткая и издевательская сатира кончилась тем, что на него написали огромный донос из этого Академгородка, и стало закручиваться дело Галича, которое кончилось известно чем. Что касается этого жанра, то он все развивался. Тут вступило в действие явление магнитофона. Сам по себе магнитофон как техническое устройство вышел из подчинения, его нельзя было контролировать. Песни размножались. Тоталитаризму вредит технический прогресс. Так же как магнитофон вышел из-под контроля, распространилась вся эта поэзия, они уже не могли все это контролировать. Сейчас они больше всего на свете боятся зерокс-машины, напугались телефона, когда была прямая… dialing из Европы и из Америки, сейчас уже это все прекратили. Эти люди боятся спутников, как ни странно, люди, которым Ленин сказал: «Социализм без почты, телеграфа и машин – пустейшая фраза».

…Потому что он противоречит сам себе. В одной песне он поет: «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше», а в другой – «Я никогда не проснусь до петухов»[47] (смех). В одной песне веселое, жизнерадостное начало утверждает, а в другой – пессимистическое. Это явно свидетельствует о недостатке у него мыслительных способностей (смеется). Какие-нибудь вопросы еще по этому материалу будут? Может быть, кто-то знает песню какую-нибудь, кто-то споет? Вот я называл одного поэта-песенника той поры, Алек Городницкий, у него была песня, в которой были слова такие: «И мне ни разу не привидится во снах туманный запад, неверный, лживый запад». Он был геологом, студенты-геологи в сталинскую пору все носили черные мундиры с золотыми погонами. У Сталина была такая розовая мечта, он хотел всю страну одеть в униформу, и это успешно, надо сказать, осуществлялось. Сначала дипломаты стали ходить в униформе, это даже у Солженицына есть «В круге первом»; такая серая красивая униформа. Потом железнодорожники, им полагается, потом горняки, биологи. (Реплика из зала: Школьники…) Школьники тоже при Сталине надели старую форму, дореволюционную. Потом финансовые работники стали ходить в форме, и была идея, чтобы все население носило соответствующую одежду, чтобы можно было легко различать, не путаться. Глянешь на улицу – и видишь сразу: идет пять финансистов, три дипломата (смех), четыре горняка… Вот я помню, когда мы были детьми еще, восстановили так называемые Суворовские училища в Советском Союзе, это были типичные царские кадетские корпуса. Их форма ничем не отличалась. Черные мундиры, красные погоны, золотые пуговицы, красные лампасы. Красивая, в общем-то, форма, девочки все стали влюбляться в суворовцев. И забавный эпизод: в семьдесят седьмом году приехали из Калифорнии мои друзья, я был [там] в первый раз в семьдесят пятом году. И один из них – старый белогвардеец. Во время Гражданской войны он был белым офицером, даже не офицером, а кадетом. Он уже шестьдесят лет живет в Америке, он уже американец, но этот пожилой господин мне говорит: «Можно найти московское Суворовское училище?» Я говорю, что в Москве нет Суворовского училища. Он говорит: «Нет, вы ошибаетесь, в Москве есть Суворовское училище. Я читал об этом, точно существует в Москве Суворовское училище». Мы пошли в справочное бюро, и действительно, оказалось, что в Москве есть Суворовское училище. И мы с этим мистером Павловым туда поехали, он увидел двух суворовцев и просто задрожал от возбуждения: «Это мы, это мое детство, точно такие же!» Я подошел к мальчикам и говорю: «Ребята, тут вот товарищ из Калифорнии приехал, вы не можете ли с ним поговорить?» А он подходит и говорит: «Дети, вы знаете, кто такие кадеты?» Ребята отвечают: «Конечно, знаем, это мы. Мы сами и есть [кадеты]». Я его с ними сфотографировал, он был в восторге совершенном. Потом мы поехали, он говорит: «Хочу найти свой кадетский корпус, он в Лефортово размещается». Я говорю: «Я в Лефортово почти никогда не бываю, не знаю там ничего. Поедем, может быть, и не найдем». Мы едем в машине, он сидит справа от меня, показывает: направо, налево, теперь прямо вот за той церковью, потом еще заверните. Как будто не прошло шестьдесят лет. И наконец говорит: «Вот оно, мое училище». Стоит огромный дом с колоннами – Артиллерийская академия Министерства обороны[48]. На пороге – дежурный офицер, строгий такой офицер, в портупее, и этот человек калифорнийский говорит: «Офицер! Какой офицер! Совершенно как наш!» (Смех.) Я подхожу к офицеру, говорю: «Здравствуйте, вот товарищ из Калифорнии, он здесь учился когда-то» (смеется). «Да-да-да, мы знаем, тут было училище такое…» Но это совсем уже не относится к литературе.

<…> Относительно деревенской литературы, было два критика, [Петр Вайль и Александр Генис, которые в книге «Современная русская проза» пишут: ] «Мы забыли два страшных рассказа Чехова, “Мужики” и “В овраге”: жестокость и дичь русской деревни. А ведь те, чеховские, мужики еще не были отравлены шестьюдесятью годами атеистической пропаганды…» Вот очень важно – атеистической пропаганды! «…не были развращены сознанием, что единственный способ существования – воровство и обман. “Деревенщики” даже придумали специальный язык для своей деревни. Кто-то уже отметил, что эти книги можно читать только со словарем Даля. Но и у Даля не найти доброй трети слов, которыми изъясняются колхозные крестьяне деревенской литературы. Туман “забусил даже не мокренью, а испотью…”»

[И продолжают: ] «Городская интеллигенция, отправившись в отпуск на Орловщину, была потрясена, увидев, что мужик-правдоносец умудряется напиться вдрызг еще до открытия магазинов, что никто не несет парного молока, не щурит в доброй улыбке глаз. Талантливый Шукшин, одаренные Абрамов, Белов, Распутин где-то, наверное, разыскали своих героев – на Русском Севере или в Восточной Сибири и силой своего дарования заставили поверить в них. Но забыли сказать одно: что если и есть на селе Платоны Каратаевы, то они доживают свой век, как мамонты. Деревенская литература пережила свой расцвет и даже свой закат. Хотя книги Распутина издаются в прекрасных переплетах огромными тиражами – и это свидетельство упадка: плач по русской деревне стал официальной линией. Деревенская литература заменила на посту главного либерала “Новый мир” и утратила этот пост, когда русские книги стали приходить в Россию с Запада».

Я, кстати говоря, упражнялся на эту тему в «Затоваренной бочкотаре», и «В поисках жанра» – тоже немного о деревне, так что я считаю себя частью деревенских писателей. Теперь это направление стало главным, и даже пытаются доказать, что оно единственное. Мне представляется, что у этой тенденции, этой акции партаппарата есть две задачи. Партаппаратчики никогда не делают ничего без идеологической выгоды для себя. Ищите эту идеологическую выгоду – и поймете все акции идеологического аппарата. Он работает только на идеологию. Задача тактическая – выбить карту у Солженицына, превратить потенциальных диссидентов в литературный истеблишмент (это было сделано очень плохо). И задача стратегическая – путем насаждения деревенщины усилить славянофильские тенденции, поставить под сомнение все западное, вновь изолировать русскую культуру от Запада, создать климат провинциализма, закрытого общества.

Что касается вообще славянофильства, здесь, по-моему, следует несколько отвлечься от чисто литературного аспекта. Славянофильство очень широкое течение, оно растекается на массу ручьев, массу рукавов. Славянофилы девятнадцатого века во главе с Хомяковым, скажем, были просвещенными, элитарными господами. В наши дни славянофильство и западничество опять схлестнулись в русской культуре, это главная тема в искусстве. Откройте – сейчас, кстати, почему-то утихло, но там это есть – эмигрантские газеты, еженедельники, и вы увидите: почти в каждом номере споры на эту тему. Славянофильство бывает разное, я не думаю, что славянофильство – это всегда что-то реакционное, тянущее общество назад. Есть тенденция, которая мне близка, когда на русский народ смотрят не как на народ, превосходящий кого-то, ведущий кого-то вперед, а как на народ-жертву, находящийся в результате всех этих десятилетий на грани деградации, который требует спасения. Есть же славянофильство, которое можно было бы назвать термином «национал-большевизм». Термин «национал-большевизм» появился в Германии в двадцатые годы еще до зарождения национал-социализма или параллельно с ним. Когда в Мюнхене родился национал-социализм, возглавленный Гитлером, возникли группы немецких левых интеллектуалов, которые говорили: мы против национал-социализма, но хотим и будем бороться за национал-большевизм. По-моему, национал-большевизм – это наиболее страшное течение славянофильства и национализма в России, ибо оно отвергает религию. Юрий Когурский (?) напечатал исследование на эту тему, он взял анонимную листовку, распространяющуюся какими-то группами, находящимися еще в полуподполье в России. Он писал, что у этих групп очень большая поддержка среди среднего звена аппарата, и партии, и армии, и КГБ. В этой листовке поразительный есть момент: традиционная русская самодержавная триада заключалась в православии, самодержавии и народности. Триада осталась, только православие и вообще христианство русским народом отброшено как еврейская уловка. Это заговор евреев, чтобы поработить русский народ. Самодержавие отвергается в силу различных случайностей рождения, православие заменено атеизмом, самодержавие заменено советской властью, народность остается. И, вооруженные этой триадой, радостно идем вперед к слову «Победа» – вот такие дела… Поэтому словом «славянофилы» нельзя всё движение очертить.

Что касается литературы, то здесь славянофильство стало проявляться еще в конце шестидесятых годов. И чаще всего оно принимало формы анекдотические. Скажем, Феликс Кузнецов, нынешний вождь писателей Москвы, который был когда-то либералом, выразителем идей шестидесятых годов, идей нашего поколения писателей, придумал термин «четвертое поколение» советских писателей. К концу шестидесятых годов он вдруг стал очень сильно окать, говорить вместо «здравствуйте» «здорово», у него появилась какая-то дополнительная сила в руке, он стал сильно жать руку, заглядывая в глаза, и говорить «здоров». Себя он уже называл не Федосеевич, а Федосич: «зовите меня Феликс Федосич» – в общем, стал проявляться настоящий народный характер. Не знаю, рассказывали ли вам случай с редактором из театра «Современник» – наш спор относительно кваса и кока-колы. Рассказываю[49]. Это тоже типичный пример идиотского, поверхностного принятия славянофильских идей. У меня был еще замечательный случай: Союз писателей пригласил авторов участвовать в чтении еще не напечатанных вещей. Меня пригласили прочесть «В поисках жанра». В повести есть глава, ее можно назвать рассказом под названием «Автостоп нашей милой мамани». Старушка деревенская путешествует, она должна проехать из своей Новгородской области, не помню точно, куда-то в Псковскую к своей дочери путем автостопа. Она все рассчитала и отправилась в путешествие, это довольно смешной рассказ, и образ этой старушки очень далек от идеализации, там никаких нет соплей, никакого сиропа, и эта русская деревенская старушка – клишированный образ доброты на поверку выходит довольно-таки порядочной хищницей. Я этот рассказ читаю, аудитория слушает, и вот выскакивает деревенщик Конюшин[50], когда кончился рассказ, и говорит: «Что вы тут, Аксенов, пишете? Да что вы лезете, вообще, не в свои дела? Вы писали про звездный билет, вот и пишите свои “Звездные билеты”, а в деревне вам делать нечего. Вы оскверняете наши священные символы! Вы, например, пишете: “В деревне пели недобитые петухи”. Да как можно так писать – “недобитые петухи”, ведь в петушином крике вся святость и символика нашей, значит, деревни находится! Вы пишете о зяби, а что вы знаете о зябях?» (Кстати, вы знаете, что такое зяби? Ну вот сейчас будет ясно.) А моя Маманя, с одной стороны, хищник, а с другой – такая художественная натура, она увлекается словами, импровизирует, играет со словами. Если ей говорят, скажем, «зяби», она начинает петь: «о зяби мои, зяби, как синие кусты», и идет импровизация. Если кто-то ей говорит по телевизору о реакционных силах Ливана, она начинает петь на тему Ливана, «дивана, ванна» и так далее. И вдруг этот Конюшин кричит: «Вы пишете “зяби наши псковские”, а разве вы знаете, что такое зяби, ведь зяби же – это же сама душа, когда ты зябь трогаешь рукой, она такая мягкая, как шелковая, колышется под твоей рукой, она ласкает тебе руку, зелененькая». И вдруг я понимаю, что он думает, что зябь – это трава, что это всходы, а это земля. Это просто вспаханная земля, понимаете? Я думаю: что такое, или я, действительно, совсем не деревенщина? (Смех.) А рядом со мной сидел Георгий Семенов, писатель, который много о деревне пишет, потому что на охоту все время ездит – он-то знает. Я говорю: «Жора, неужто-таки?» Он говорит: «Я сам слушаю и не могу понять, что он несет?» Я говорю: «Ну так скажи ему!» – и чувствую, что в зале начинается хохоток. Семенов говорит ему: «Конюшин, извините, но почему вы говорите, что зябь – это что-то зеленое… Это же вспаханное поле». Конюшин жутко покраснел, в ужасе выскочил из зала. (Смеется.) Вот вам, пожалуйста, пример настоящего деревенщика.

Под маркой этой борьбы за истинно народную литературу отвергались произведения в издательствах. Я сам получил из издательства «Современник» назад свою рукопись под предлогом, официально причем зарегистрированным: эта рукопись не может быть напечатана, потому что она является энциклопедией современного вандализма. Точно я не знаю, что они имели в виду, но писали о том, что рукопись не может быть напечатана, потому что ведет в сторону от основного развития русской литературы. [В этом виноваты] всякие Катаевы и Аксеновы [вместе] с Набоковым и бог знает с кем. Невежество стало эталоном, проявлением единственно возможного направления. Вот, пожалуйста, я выписал из одной из таких рецензий, когда мне вернули очередную вещь, «Золотую нашу железку». Михаил Алексеев, главный редактор журнала «Москва», мне пишет: «Ваша рукопись отличается на редкость выразительными и прочными деталями, великолепные страницы в ней намечаются, вы – великолепный экспериментатор. Однако вся направленность, и ее главный, иронический ко всему, ко всему и вся, прием, и откровенная условность героев, стилистика этой повести не укладываются в реалистические принципы». Поэтому ее нельзя напечатать, понимаете? (Смех.)

То есть это все сознательно и прочно было рассчитано, точно все направлялось. Не было кривых инструкций, но возникала атмосфера неприятия чего-то другого, отличного. Когда мне чудом удалось напечатать «В поисках жанра» в «Новом мире», это было в семьдесят втором, я спустя некоторое время встретился случайно в одной редакции с молодым писателем из Иркутска. И он, а ему лет так двадцать пять было, говорит: «Мы так в Иркутске были поражены, что вашу повесть напечатали». – «Почему?» – «Потому что мы считали, что так уже нельзя писать». Уже нельзя писать! Нам давали понять, что писать можно только как Распутин. Вот что странно: Валентин Распутин, честный, талантливый и хороший писатель, становился каким-то знаменем невежества и отстранения.

Деревенщики из симпатичных увальней понемногу начинали превращаться в законодателей дум. Проходили круги своего рода инфраструктуры национал-большевизма. Незадолго до нашего отъезда Союзом писателей была организована дискуссия о классике. Скромное объявление: «Приглашаем прийти на дискуссию о классике в Союз писателей»[51]. Эта дискуссия вылилась в настоящую демонстрацию антисемитизма самого дешевого и национал-большевизма. Выходили идейные вожди этой партии, среди которых есть такие интеллектуалы, как, не помню, актер Кулебякин <нрзб>. Очень умный, образованный человек. А есть такие типа Стасика Куняева, поэта. Стасик Куняев, который никогда никаким деревенщиком не был, всю жизнь прожил в городе, женат на еврейке, и тут он понял, что настал его момент, он может на волне грязного антисемитизма сейчас выскочить. И он выходит и начинает кричать о том, что Мандельштам – это не русский поэт, Пастернак – это не русский поэт, и всё на самой низкой идеологии, на биологических уже принципах. Недавно, кстати говоря, он напечатал стихи мигранту в «Комсомольской правде»: «Для тебя территория, а для меня это родина, сукин ты сын, да исторгнет тебя, та-та-та-та, земля с тяжким стоном берез и осин», и там только слова «жид» не хватает, есть «Вечный пёс» или как там у них-то. Ярость совершенно неадекватная, откуда такая злоба у человека, которого я знал, мы были молодыми писателями и когда-то бухались все вместе в такси и катили в Шереметьево, он писал «Звон пламя <нрзб>» (?) и так далее…

(Реплика из зала: Может, зависть, просто уехать не может?)

Да почему не может? Он не хочет. Да дело не в этом. А вот найти человека, на которого можно показать: «ату его», дать выход злобе… К сожалению, недавно прошла дискуссия о массовой культуре так называемой, то есть дешевой культуре западного образца, в «Литературной газете». Идет декларация самых мрачных изоляционистских идей. Тот же Куняев пишет: «Вся эта поэзия авангарда ничего не стоит по сравнению со случайной старухой, которая сидит у своего огня». (Что касается В. Астафьева, то он выступал против «Машины времени» в «КП» от 11 апреля 1982 г. как один из авторов коллективного письма, шедшего со статьей Кривомазова «Рагу из синей птицы») И тут я вижу с удивлением, что Виктор Астафьев, прекрасный, чудеснейший человек, очень милый, добрый и ненапуганный, такой неуклюжий, милый человек тоже участвует в дискуссии и атакует рок-группу московской молодежи «Машину времени». Это такая независимая, полунезависимая рок-группа, в которой играют очень талантливые ребята, и страшно популярная. Атакует, «потому что они популярные, проводят не наше, инородное, они вне народа, ату их, ату, держи!» Вот, к сожалению, во что это всё выливается.

Почему в обойму деревенщиков не входит покойный уже Юрий Казаков? Почему этот прекрасный, замечательнейший писатель, который так замечательно писал о деревне, никогда не был назван деревенщиком? Я берусь утверждать, что только потому, что он слишком художественный. Художественность всегда уникальна. Именно этим он их и не устраивал. Художественность даже в «Новом мире» всегда уходила на второй план так называемой «правды». Но если бы прошло какое-то время и «Новый мир» смог бы разобраться во всем, они бы поняли, может быть, что литература, которая ставит художественность на второй план, передвигая так называемую правду на первый, всегда оборачивается фальшью. Отсюда и переадресованная ярость, отсутствие юмора, иронической интонации, оборачивается все это соплями с сиропом, пардон.

Наряду с этим присутствуют и традиционные литературные ценности у деревенщиков, и оставшееся время поговорим о Валентине Распутине.

Валентин Распутин относится к сибирской плеяде, которую открыл Евтушенко в шестидесятые годы. Он писал о Братской ГЭС, он начал ездить в Сибирь, в промежутках между полетами на Таити и в Гонолулу бросался на Ангару, на Обь, плыл на плотах, в общем, старался припасть, как говорится, испить (смеется) из источников Родины. И он первый, я очень хорошо это помню, стал привозить в Москву рассказы [сибирских] писателей, это целая плеяда была: Вячеслав Шугаев, Геннадий Машкин, Александр Вампилов, драматург, и Валентин Распутин. Шугаеву я сам писал, желал, как у нас говорят, доброго пути. Это когда молодой писатель выступает впервые, опытный писатель дает ему, что называется… [путевку в жизнь], в добрый путь. Он писал вообще неплохо… Развитие его удручающее: стал абсолютно настоящим аппаратчиком в системе сначала комсомола, а потом партии, одним из славянофилов дешевых, о которых мы говорили. Геннадий Машкин, очень славный, милый и тихий писатель, сейчас где-то сидит и пишет, очень приятно пишет. Александр Вампилов не мог поставить ни одной своей пьесы до тех пор, пока не утонул на Ангаре в тридцатипятилетнем возрасте. После смерти его пьесы сразу похватали все театры и стали играть и в Москве, и в Ленинграде, и по всему Советскому Союзу. Его пьеса «Утиная охота», по-моему, даже в Нью-Йорке где-то шла.

(Реплика из зала: У нас шла, здесь, у нас.)

На Арена-стейдж, да? Вот видите. Сейчас его пьесы в репертуаре многих театров присутствуют уже плотно, как классика почти.

И, наконец, Валентин Распутин. Популярность Распутина, как ни странно, началась из-за границы. Вот вы, Надежда Анатольевна, сказали, что после Вампилова, как ни странно, Распутина популярность тоже пошла из-за границы – такой, я бы назвал, феномен Чингиза Айтматова. Вы знаете, это киргизский писатель, который пишет по-русски, он сейчас звезда первой величины в Советском Союзе. Но кто его заметил, кто ему сделал славу? Луи Арагон. Маленький рассказ молодого писателя, я забыл его название[52], случайно был включен в какую-то антологию советской прозы. Арагон, король Парижа, сноб снобом, уже на самом крайнем снобизме выбрал киргизского писателя и стал везде орать, что это замечательное открытие. Он ему сделал колоссальную рекламу не только во Франции, но и в Советском Союзе. С этого времени началось стремительное восхождение Чингиза Айтматова. Так произошло и с Распутиным. Евтушенко привез книги Распутина в Западную Германию и начал говорить, что появился гениальный писатель по имени Распутин. Немцы обалдели совершенно: Распутин – имя запоминающееся (смеется). Кроме всего прочего, они стали, конечно, говорить: «Наверное, они из одной семьи, Распутин – сибиряк, и тот, которого убили, тоже, Россия такая мистическая, странная, дикая». К тому же в Германии была водка «Распутин». Да, и еще в Германии была рок-группа Boney M, которая пела песню, идиотскую совершенно, – «Распутин, Распути́н, Russian greatest love machine» (смеется). Короче говоря, это имя легко им запомнилось, они Распутина сразу напечатали, он разошелся большим тиражом, и стали о нем говорить-говорить, по радио пошла «Немецкая волна» говорить, и так впервые имя это в России стало мелькать, в Москве, его стали все больше печатать… и он стал знаменитым деревенским писателем.

Я немножко с ним знаком, неплохой парень, страшно замкнутый. Один из участников «Метрополя», Женя Попов, – его близкий товарищ. Он помогал Попову напечататься в Москве, потому что был сам уже известным писателем. Но, правда, в самый ответственный момент, когда Попова и Сапгира вызвали на секретариат Союза писателей за «Метрополь», они встретили в коридоре Валентина Распутина и попросили: «Ты бы пришел на секретариат (а он был его секретарем), сказал бы там». И он ответил: «Извините, ребята, я страшно занят сейчас», – и куда-то испарился. А писатель, в общем-то, он хороший, неплохой.

Вот его сборник, здесь два романа[53]. «Живи и помни» – один из его первых романов. Герой этого романа – дезертир, Андрей Гуськов, что вообще сногсшибательная вещь для советской литературы. Это такая дуо-драма, драма двоих, в романе очень мало людей; огромный простор Сибири, огромное количество воздуха, снега и очень мало людей. Но это естественно, это почти робинзоновская повесть. Конец войны, деревня маленькая в Сибири, все мужики на фронте, и вдруг один Андрей Гуськов приходит, и жена его Настена узнает, что он скрывается в тайге, он решил сбежать из армии. Он всю войну прошел, был много раз ранен и в конце войны вдруг решил, что не может больше возвращаться на фронт: он боится, что его убьют и он не увидит никогда свою жену, свою деревню. И он бежит из армии, скрывается в лесу, живет в тайге – легко, видимо, тогда было спрятаться, никто его там не нашел в течение всего романа. Жена ему туда приносит продовольствие, и он там дичает понемножку (понижает голос). Это совершенно экстравагантная для советской литературы ситуация: дезертир, но не осужденный, не обвиненный, а просто человек, и даже может напроситься мысль совсем еретическая: а может быть, он самый храбрый из всей сражающейся армии? Он убежал, пошел против стада, в нем как раз проявился тот тип храбрости, о котором мы говорили: когда ты вместе, ты идешь, а когда один остаешься, то это совсем уже другая храбрость. Эта драма двух развивается по классическим канонам, кончается трагически: его выслеживают и едут забирать, а Настена забеременела, ждет ребенка, но, потрясенная всеми этими переживаниями, кончает с собой – бросается в реку. В этом романе великолепные описания природы. Я говорил уже о том, что они порой искусственны бывают, как будто он иногда вспоминает, что надо в этом месте [о природе] написать, но описания действительно великолепны. Распутин очень точно всё знает, он так любит свою Сибирь, что действительно получаешь наслаждение. Чудесные описания животных. Там есть страшные сцены, когда герой, дичая, отбившегося теленка отнимает от матери, от коровы, убивает. Замечательные описания деревенского быта.

Помимо всего прочего, романы деревенщиков представляют определенный антропологический интерес. Помню, как немецкий левый критик Кентфе (?) на московском телевидении как бы направлял русский литературный процесс. Он говорил: «Нас уже не интересуют все эти авангардистские штучки, у нас своего этого полно, а нас интересует деревня (смеется), как там живут». С совершенно неоправданным высокомерием отстаивался чисто антропологический интерес к литературе.

Второй роман в этой книге – «Прощание с Матёрой», очень знаменитый роман, суперстар в Советском Союзе. В нем много символики. Строится где-то недалеко огромная гидростанция, и остров, на котором стоит испокон веков деревня Матёра, подлежит затоплению. И остров уходит – как бы уходит вся старая идиллическая чистая Россия, исчезает под водой. Старухи, основные герои этой повести, там живут и держатся за эту землю и за могилы. Строители на те могилы <нрзб>, чтобы гробы не всплывали и не портили настроение [пассажирам] проезжающих пароходов. А для старух эти гробы – это их прошлое, их история, их земля. А другой мир, мир гидростанции, смутной ордой представляется. Эта орда временами так – ха! – валит на этот остров, единственный оставшийся клочок реального мира. Тут есть какая-то перекличка со знаменитым фильмом «На последнем берегу» и определенно присутствует пантеистическое чувство. Для Распутина характерен пантеизм, он очень нематериалистический писатель. Он всюду ищет высшую силу, я бы не сказал, что это Бог, он еще не осмеливается… У нас времени не хватает, да, сейчас вернусь. Но тем не менее присутствует это пантеистическое чувство, некое язычество и тоска по высшему существу. На острове существует таинственный Хозяин, непонятно, кто это, то ли зверек, то ли еще какое-то высшее существо, которое всё знает, воплощение божества; огромная лиственница, которую они никак не могут спилить; листвень – это какой-то блаженный пантеизм. И близость душ умерших… Я недавно читал несколько его рассказов – всё больше и больше религиозного мотива у Распутина появляется. Даже есть некоторые размышления о Боге <дальше нрзб>.

Европейское сообщество писателей[54] сыграло очень большую роль для нашей литературы, я бы даже сказал, колоссальную положительную роль. Почему – сейчас расскажу.

Президентом этого общества был объявлен итальянский поэт старейший – ему, по-моему, уже тогда было сильно за восемьдесят – Унгаретти. Замечательный поэт, классик, из тех итальянских герметистов, которые при Муссолини писали, <нрзб> [уходили от реальности в мир субъективных переживаний]… не входили в политику и как бы были совершенно независимыми, чудный старик.

Вот собрался первый конгресс этого сообщества по проблемам современного романа в Ленинграде, он был о судьбе романа – так [и] называлось: «Судьба романа. Вчера и сегодня». Есть ли будущее у романа как жанра? Казалось бы, сугубо литературоведческая тема. Тем не менее конгресс прошел на удивление оживленно, весело, и, скорее всего, те люди, которые хотели извлечь идеологическую выгоду на этом конгрессе, проиграли, а выиграли мы. Мы впервые познакомились с большими писателями [<нрзб> из-за рубежа].

Приехали на этот конгресс, мне кажется, чуть ли не все наиболее заметные писатели Европы тогда. Могу просто список сейчас прочесть. Вот кто приехал от Франции: Роб-Грийе, представитель «нового романа», Натали Саррот, которая оказалась русской Натальей Ильиничной Черняк. Рашн, в общем, ее нейтив был. Мы были поражены, что такая изощреннейшая французская писательница оказалась русской из Киева[55] и говорит по-русски так же, как и мы. Мы уже к этому времени читали ее книгу «Золотые плоды», был перевод напечатан, могли себе представить, что такое «новый роман». И отрывки из Роб-Грийе тоже были напечатаны в <нрзб.> [ «Иностранной литературе»?].

И, как ни странно, в этом движении для нас не было, по сути, ничего нового. Потому что открытия, которые делали «новые романисты» Франции, в значительной степени уже были сделаны в двадцатые годы в России, скажем, в прозе Мандельштама. Проза Натали Саррот, проза Мандельштама… это всё независимо друг от друга. Натали Саррот вообще не знала о творчестве Мандельштама, понимаете. Но тем не менее это очень близкие, очень похожие явления.

Роб-Грийе – он более, я бы сказал, «инженерный»… У него был метод реконструкции жизни, всех деталей жизни[56]. Он в то время был очень увлечен этим, например, если бы он вошел в эту комнату и вознамерился ее описать, он бы точно сосчитал, сколько столов, какой они высоты, сколько стульев, чем обиты стены, и так далее, и тому подобное – и всё бы это подробно описал. Скукота невероятная, читать совершенно невозможно! Но тем не менее снобы в Париже восхищались, ахали.

Был замечательный момент, когда мы шли, гуляли по Летнему саду с Роб-Грийе, и Натали была, и еще кто-то, изумительная атмосфера была, международная такая – собрания. И мы вошли в Домик Петра. В Летнем саду есть домик Петра Первого.

(Реплика из зала: Маленький…)

Маленький, да. Дворец. Двухэтажный. И экскурсовод нам говорит: «Вот здесь император Петр Великий тра-ля-ля». А Роб-Грийе подошел к стене [издает разного рода стуки]. И так он всё, как бы невзначай – ну, просто не обращайте на меня внимания, я своим делом занят: [тук-тук-тук]. Но на самом деле явно он что-то… Так что мы видели его творческий метод. [Экскурсовод] о чем-то говорит, а он [Роб-Грийе] так… ходит. Я нашим говорю: «Смотрите, он все время так, Роб-Грийе». Ну, вышли, скульптуры эти в Летнем саду стоят античные, фигуры мраморные. Он их тоже пересчитал все. А под одной скульптурой лежит пустая поллитровка и баночка из-под консервов. Кто-то там отдыхал. И он ее не заметил. Я говорю: «Мсье Роб-Грийе, пожалуйста, вернитесь. Обратите внимание вот на это», – показал ему. Он поблагодарил меня, сказал: «Спасибо, иначе очень большое было бы упущение».

В этой делегации еще были искусствоведы Тенгоф (?), Приуф (?). Отдельно приехал Жан-Поль Сартр. Он был не в делегации, а он и не мог состоять ни в какой делегации: такой великий человек – сам по себе ходил.

Был еще очень забавный момент с французской делегацией, их там было человек десять, по-моему. Мы пошли в ресторан – а для этой встречи был отведен ресторан в «Европейской» гостинице – кормили на убой! Просто на убой. Давали вот такие банки икры! Ешь не хочу. Пить сколько хочешь ты мог! Всё за счет советского налогоплательщика.

Я и еще какие-то наши ребята сидели с французами, и вдруг мы увидели Леонида Соболева. Леонид Соболев – это такой <нрзб> секретарь [правления] Союза писателей [РСФСР], огромный советский бюрократ. Он вошел – и вдруг остановился посреди зала, глядя на наш стол. И я услышал, что он кого-то подозвал из организаторов и говорит: «Что за безобразие? Аксенов притащил сюда своих друзей!» Лениградских, видимо, он имел в виду, каких-то гадов недобитых. «Как вы пропустили этих людей? Это Аксенов сюда протащил своих дружков! Их надо немедленно отсюда выгнать!» И понадобилось какое-то время объяснить, что это французская делегация.

Вообще все это было очень забавно. Вот от Италии были, например, такие писатели, как Итало Кальвино, Альберто Моравиа, Васко Пратолини – виднейшие писатели, молодой итальянский – тогда молодой – поэт Сангвинетти. Очень интересная делегация приехала из Западной Германии, тогда мы с ними впервые познакомились. Во главе ее был Эрих Мария Рихтер [скорее всего имеется в виду Ханс Вернер Рихтер]. Там был Ганс Магнус Энценсбергер, виднейший поэт левого политического толка. Приехали Бёлль, Вальзер, Гюнтер Грасс. В общем, это были самые сливки литературной жизни, и не будь этого КОМЕСа (?) [конгресса ЕСП], мы бы никогда этого не увидели, понимаете?

Со многими началась тогда дружба и, пожалуй, продолжается до сих пор, с тем же Генрихом Бёллем. Ганс Магнус Энценсбергер тогда был молодой, выглядел совсем мальчиком, хотя ему было не так уже мало лет – тридцать с чем-то. Они представляли «Группу 47», в Западной Германии была такая «Группа 47», левая литературная группа, которая была всегда в оппозиции к правительству. И вот Ганс Магнус, когда мы с ним подружились, нам стал давать советы. «А что вы, – говорит, – такие [<нрзб> робкие?] в Советском Союзе, молодые писатели? Вам надо быть более энергичными. Вот мы, “Группа 47”; нас ведь тоже в Западной Германии давят эти гады, оставшиеся еще от Гитлера, нам правительство мешает и так далее. Мы тогда решили: пойдем на телевидение и захватим канал. И мы пошли на телевидение, мы стали писать для телевидения, и через некоторое время канал телевидения был в руках “Группы 47”. Почему же вы не идете на телевидение? Почему вы такие мертвые [мерзлые?], почему вы такие ленивые? Почему вы, Евтушенко, Вознесенский и так далее, почему вы не идете на телевидение, не захватываете канал?» Ну мы стали жутко хохотать и просто [падали] от хохота, а он ничего не понимал.

Тогда он влюбился в русскую девушку, Машу Алигер. Это дочка Маргариты Алигер – хорошенькая очень тогда была – и покойного Фадеева, между прочим. Ганс Магнус женился на ней и увез в Европу. Они жили сначала в Западном Берлине, там была какая-то коммуна у них, а потом переехали в Англию. И спустя несколько лет он приехал, уже зная русский язык, – у Маши научился, и, казалось бы, всё понял, что у нас происходит. Мы сидели как-то с ним, и я говорю: «Ганс, ты помнишь, как ты нас уговаривал захватить телевидение и спрашивал, почему мы телевидение не захватываем в Советском Союзе?» Он говорит: «Я тогда такой наивный был, такой дурак, я ничего не понимал в вашей ситуации. У меня другая, – говорит, – есть идея. Вам надо всем уехать в маленький город – Йошкар-Олу». Почему-то он называл прямо адрес: Йошкар-Ола – чувашский город, на Волге. «Там вы откроете маленький журнал. На первых порах его никто замечать не будет. Но вы все такие знаменитые, вы все такие талантливые. Через некоторое время этот журнал станет именитым. И таким образом вы сможете выражать свое мнение всем советским читателям». Вот такие результаты Машиного воспитания. В прошлом году я Ганса Энценсбергера в Торонто встретил, говорю: «Ганс, ты помнишь вообще это?» Он: «Ну, всё это глупости».

Значит, кто еще? Были Дюрренматт, Фриш из Швейцарии, поляки Конвицкий, Анджеевский, Брандыс и так далее. Из Англии: Уильям Голдинг – знаете, Lord of the Flies его; Энгус Уилсо; Рон Слитлоу[57], знаменитый тогда был человек, сейчас он как-то затих. Не знаете такого писателя? У него был знаменитый роман, по-моему, The Solutude of the Long Distance Runner[58], «Одиночество бегуна». Итальянец Гойтисоло[59], помню, тоже очень талантливый был человек, все пропали куда-то.

И появился такой [венгерский писатель] Тибор Дери, и мы не поняли, что происходит: когда объявили, что в зале присутствует Тибор Дери, все члены западной делегации зааплодировали, устроили ему овацию. А мы не знали, почему ему вдруг такая овация. Оказывается, он только что был освобожден из тюрьмы, где сидел после восстания пятьдесят шестого года, и только незадолго и, как я понимаю, даже благодаря настоянию этого КОМЕСа (?) человек вышел из тюрьмы и приехал сразу на конгресс в Ленинград.

Меня вызвали тогда в Союз писателей и спросили, не хочу ли я сделать доклад о состоянии молодой литературы, прозы, положении литературы. Я сказал: «Конечно, конечно, хочу», – и столкнулся с тем, как все это происходит, как наши аппаратчики проводят такие мероприятия.

Я написал текст и отдал для ознакомления. Главой делегации был профессор Иван Анисимов, директор Института мировой литературы имени Горького. Итальянцы его называли Иван [Грозный?], он все крушил мировой авангардизм буржуазный. Орал жутко, стучал кулаком и так далее. Он мне сказал: «Да вы что, что вы хотите тут говорить? Это не пойдет. Вы приходите, мы будем обсуждать ваш…» И я пришел, это было в какой-то комнате в гостинице, там сидели деятели, которые не входили в советскую делегацию, но проводили это мероприятие – в общем, весь отдел культуры ЦК. И Альберт Беляев нынешний, и Черноуцан такой был… Они мне говорили: «Вот здесь вот надо поправить, здесь убрать, это нельзя говорить, [и] это нельзя говорить». Было похоже на штаб заговорщиков. Я слышал, как они говорили: «Вот с этим надо поработать. Надо работать с Сартром! Надо работать с Гойтисоло!» Как будто это все враждебное, как будто это идет война, какие-то партизанские акции должны предприниматься.

Они выправили мой доклад и убрали из него довольно много кусков. И я тогда подумал: соглашусь, выйду на трибуну и скажу первоначальный текст. И поразительно то, что я это сделал. И поразительно еще то, что никто из них не заметил этого. Да-да, просто потрясающе, никто не заметил! Это просто чистая шла формальная работа с авторами: давить, вот обязательно давить что-то такое…

[Замечу, что постоянно] шла легкая, очень изящная, но идеологическая борьба на этой конференции. Скажем, выходил Симонов и говорил: «Когда я лечу в самолете, мне небезразлично, какой идеологии придерживается пилот!» Выскакивал тогда… да тот же Энценсбергер и кричал: «А мне безразлично, какой идеологии придерживается пилот: важно, чтобы он был хороший механик, чтобы он был хорошим пилотом, профессиональным!» Вот такие были столкновения.

Был очень смешной эпизод… Была дикая жара в Ленинграде. На трибуне стоял Энценсбергер, синхронный перевод шел. В это время синхронного переводчика сзади кто-то спросил: «Боржома вам не дать?» И он ответил: «Немного боржома не помешает». И зал расхохотался. Энценсбергер говорил о «новом романе», и получилось очень здорово: «”Новому роману” немного боржома не помешает».

В делегации был такой Борис Сучков, он потом стал после Анисимова директором Института мировой литературы, а тогда был зам. главного редактора журнала «Знамя». Это был очень образованный, очень ученый человек. Очень умный – и неплохой – человек. Он отсидел [почти] десять лет в лагерях, вернулся, его восстановили в партии, и он снова стал партийным литературным функционером. Я помню его, мы с ним встречались в курортных каких-то обстоятельствах. Мы беседовали иногда, и я знал, что он всё понимает прекрасно. Всё! Он читал по-немецки, по-английски, по-французски, был в курсе всего и явно любил всё это.

И очень интересный еще момент я вам расскажу. Перед началом конференции была встреча советской делегации с Ильичевым. Помните, кто такой Ильичев? Секретарь ЦК, который проводил всю эту кампанию. Все сидят. Ильичев крутится на своей табуреточке, какой-то вздор несет. И вдруг Сучков говорит ему: «Леонид Федорович! Нам очень трудно бороться с западными идеологическими противниками нашими. У них три бога, три кита, на которые они все время ссылаются. Это Пруст, Джойс и Кафка. Ну, Пруста мы худо-бедно немножечко знаем, его до войны издавали. Джойса тоже издавали немножко до войны. А Кафку, Леонид Федорович, мы совсем не знаем! Нам трудно бороться с Кафкой, не зная его, понимаете!» Он [Ильичев] говорит: «Ну и что вы этим хотите сказать?» Видно, что Сучков шел на очень большой риск, говоря это. Это явно была демагогическая уловка. И Сучков сказал: «Есть перевод романа “Процесс”». А перевод давно ходил в самиздате, мы все его читали уже. «Мы могли бы его напечатать. Во-первых, мы бы заткнули рты буржуазным пропагандистам, которые говорят, что у нас ничего не разрешается. А во-вторых, мы бы узнали Кафку, и легче было бы бороться. Чтобы бороться с врагом, нужно его знать!» Тут все замерли. Ильичев сделал еще один круг и говорит: «Ну что там ваш Крафка…» Явно, нарочно, нарочито ломая [язык.] «Крафка, Крафка. Что, пессимизм, что ли?» И Сурков, он там рядом сидел, говорит: «Да-да, это пессимистический писатель». – «Ну хорошо, издайте его маленьким тиражом. Тридцать тысяч».

Поразительно, это произошло на моих глазах. Через две недели вышло издание Кафки. Тридцатитысячным тиражом. Достать его почти было невозможно. Смешно, что его продавали на партийной конференции в книжном ларьке! И они хватали, потому что это редкость такая! («Хватали» – значит «покупали».) Вот таким образом. Это была заслуга Сучкова Бориса Леонидовича… Леонтьевича.

Перед его выступлением на конференции по судьбе романа мы были в огромном номере «Европейской» гостиницы у какого-то иностранца. Атмосфера была, я бы сказал, совершенного вдохновения. Люди из разных стран пили вино, все болтали на каком-то смешении языков, все были очень дружески настроены друг к другу. И я спросил Сучкова: «Вы собираетесь говорить завтра, о чем?» И этот человек вдруг заплакал. У него текли настоящие крупные слезы по щекам, он утирал лицо. Тут, конечно, алкоголь сыграл некоторую роль, но тем не менее плакал человек. И говорил: «Я буду ругать то, что люблю. И буду хвалить то, что ненавижу». И он назавтра вышел и, действительно, громил всех этих Прустов, Джойсов, Кафку и поднимал Шолохова.

Кстати, о Шолохове. Это был первый и единственный раз, когда я его видел живым. О его приезде на конференции распространились слухи, все говорили: «Неужели это правда, что приехал Шолохов, что Шолохов выступит?» Вот эти все французы… [ждали,] что Шолохов придет и скажет какую-то мудрость. Все были в некотором волнении и спрашивали друг друга, приедет или нет. А мы, советские товарищи, уже знали, что классик наш, Михаил Александрович, приехал, сидит в гостинице «Астория» и вглухую пьет! И что весь отряд ЦК его не может вывести из этого состояния. И что его на трибуну просто невозможно вывести, потому что он упадет сразу, понимаете! И его промывают, прочищают, это все знали уже. Только иностранцы не знали.

Наконец в последний день он появился. Он вышел, можно было слышать, как муха пролетела, все сидят тихо, слушают: что скажет мудрец? Вот что он сказал: «Дорогие дамы и господа, товарищи. В Ленинграде стоит ужасная жара!.. А в Мурманске холодно! Но я вам говорю: даже если бы мы проводили наш конгресс в Мурманске, вам было бы тепло от теплоты наших сердец! От нашего русского, советского гостеприимства, товарищи! Что касается романа, то эту проблему и обсуждать нечего! Роман существует, существовал и будет существовать. Спасибо», – и всё, и ушел, на этом его выступление прекратилось.

Но тем не менее было, в общем, здорово, весело и интересно. И возникает вопрос: кто же выиграл тогда от этого конгресса? Выиграли цекисты, идеологические наши боссы? Это вообще один из кардинальных вопросов – развивать или не развивать контакты. И ответа у меня на этот вопрос нет. Мне кажется, что в данном случае, вот в этом случае конкретном, проиграли именно наши держиморды, а выиграло именно молодое искусство. И действительно, как бы целый мир открылся.

Потом еще был один конгресс, на котором я тоже был. В Риме, в шестьдесят пятом году. Конгресс назывался «Европейский авангард вчера и сегодня». Здесь был героем Виктор Шкловский. Старейший русский писатель, еще сейчас жив. Ровесник Маяковского. Вот Маяковскому сколько сейчас лет? Маяковский тысяча восемьсот девяносто третьего года рождения – значит, девяносто один год. Восемьдесят девять? Значит, восемьдесят девять. В общем, Шкловский – это ровесник Маяковского.

Шкловский известен всем, он талантливейший писатель, критик, литературовед. А там, в Италии, в Риме, его просто подняли над головами. За ним толпой ходили молодые итальянцы из группы Сангвинетти. Они его называли… [отцом, основоположником] исторического авангарда. Он был невероятно популярен в Италии, вообще в Европе, и сейчас он жутко популярен в Италии. Стоит появиться где-нибудь [Шкловскому], там начнется жуткий ажиотаж. Я запомнил его выступление. А надо сказать, что мы приехали, а нас эти <нрзб> цекисты, конечно, накручивают, чтобы мы выступали против авангарда. [Конгресс называется] «Европейский авангард вчера и сегодня», нас приглашают, а советуют говорить, что авангарда вообще никакого не существует. Зачем тогда ехать туда?

Огромный зал, сидят эти все перечисленные, пресса, публика шикарная. Шкловский вышел на трибуну – а он, надо сказать, отличался ассоциативностью мышления – и заорал жутким голосом: «Когда я был молод, в Петербурге шел мягкий снег!» В это время у него выпала фальшивая челюсть, и он, совершенно не смущаясь, абсолютно королевским жестом ее заправил обратно! (Смех.) И продолжал говорить, это было роскошно, действительно роскошно. «Мягкий снег! Сейчас мир испохаблен автомобилями, уже нет этого снега! Вы говорите об авангарде? Мой друг поэт Иван…» – какой-то, Полуянов, что ли, – «на спор положил руку под паровоз! Вот это был настоящий авангардизм!» То есть он их там просто потрясал на конгрессе.

Там же, на этом конгрессе, Феллини показал свою новую картину «Джульетта и духи».

Наша делегация на этом конгрессе, советская, была гигантская, человек, наверное, тридцать пять. Причем не только официозные [лица]: такое время было, что повезти туда Кочетова, Грибачева и Софронова считалось неприличным, они бы опозорили советскую литературу. Набирали людей более-менее приличных. Самым главным был Симонов; Сурков, Твардовский были членами делегации. Всё происходило, чтобы показать, что мы тоже уже освобождаемся, что-то как будто сдвинулось, какое-то другое время наступает. Помните, я о белорусском писателе Быкове говорил? Вася Быков там был, Марцинкявичюс тоже был в нашей делегации.

Именно тогда, на этом конгрессе, мы действительно впервые почувствовали, что наступают другие времена – наступает брежневская эпоха. Это было немножко анекдотично: мы сидели на одном из последних заседаний, и Вигорелли[60], который был председателем, читал заявление главного комитета Европейского сообщества писателей, там несколько было пунктов протеста – против чего надо протестовать европейским писателям. Он читает: «Притеснение каталонских писателей в Испании: не дают каталонским писателям писать и печататься на каталонском языке, а только на испанском языке. Мы, европейские писатели, решительно возражаем против притеснения каталонских писателей в Испании». Все аплодируют. Наша огромная делегация тоже аплодирует. «Притеснение фламандских писателей в Бельгии. Фламандским писателям тоже не дают на фламандском языке писать. Или не то что не дают, а как-то их там ограничивают». Опять все аплодируют. И дальше, в этом же ряду, он читает: «Вчера в Москве арестованы писатели Синявский и Даниэль. Писатели Европы решительно протестуют против этого ареста и выражают свою солидарность с арестованными литераторами». Все аплодируют, и советская делегация автоматически тоже аплодирует, потому что был плохой очень синхронный перевод.

И вот тогда мы впервые узнали… Я вообще впервые услышал эти имена. Я знал, что есть некий Абрам Терц… Все считали его эмигрантом, что Абрам Терц за границей живет и пишет антисоветчину какую-то. Но имена Синявского и Даниэля почти никто не знал. Потом, когда уже всё разразилось, узнали, что Синявский был замечательным искусствоведом, литературоведом, к единственному сборнику Пастернака он написал замечательную статью-предисловие. Но тогда, именно в Риме, мы узнали, что начался этот первый в череде политических, идеологических процессов.

Перерывчик сделаем?

О Михаиле Александровиче Шолохове в связи с этим временем. Я, кажется, уже рассказывал, что, когда шел этот конгресс в Риме, в шестьдесят пятом году, в октябре, туда совершенно отдельно от конгресса прибыл Паустовский. И распространился слух, что он прибыл для того, чтобы сделать остановку… следующим пунктом его был Стокгольм, что уже всё решено и он получает Нобелевскую премию этого года, шестьдесят пятого. Мы жили в гостинице напротив парламента в Риме (как-то она называется, <нрзб>), а он рядом, в соседней гостинице. И один раз мы пошли посмотреть – говорят, пойдите посмотрите, как ждут его журналисты. Внизу весь холл был заполнен журналистами, итальянскими папарацци, которые сидели, дремали с фотоаппаратами. Они ждали, когда объявят, что Паустовский – лауреат Нобелевской премии, чтобы на него наброситься. И когда объявили, оказалось, что лауреат не Паустовский, а Шолохов. Это была совершенно сногсшибательная новость, и Брейтбурд[61], который проводил все эти дела, функционер советский, сам был потрясен. Очевидно, к какой организации он принадлежал, но тем не менее этот самый Жора Брейтбурд, интеллигентный человек, был сторонником другого направления [в литературе]. Он все время с Твардовским был. И он сказал, что, видимо, тут что-то не то. Говорят, что нобелевское решение шестьдесят пятого года было сделано под прямым давлением советского правительства. Как будто бы они сказали: «Мы знаем, что вы даете Паустовскому. Этого не нужно делать. Нужно дать Шолохову, он же тоже русский писатель, великий, и так далее, и тому подобное», – и разместили заказы для судостроительной промышленности Финляндии.

В общем, Шолохов поехал получать Нобелевскую премию. Выступил там, его нобелевская речь была напечатана в Советском Союзе. И основная мысль этой речи состояла в том, что писатель должен открыто глядеть в глаза своему правительству. Такая была речь. Не прятать глаза, а точно смотреть и выполнять приказания.

Потом еще стало известно, что Шолохов впервые в своей жизни надел фрак. [Представляете], да? Там же надо быть во фраке. А после, когда уже начались банкеты, он пропустил хороший стакан, и, когда его какой-то журналист спросил: «Что вы со фраком своим сделаете дома?», он ответил – неплохо, по-моему, сказал: «Одену его на своего кобеля!» (Смех.) То есть на собаку. Вот так выступил в Европе наш классик.

Кстати говоря, по поводу его романа «Тихий Дон». Вы, наверное, знаете, что с легкой руки Солженицына, который напечатал уже здесь литературоведческую работу «Стремя “Тихого Дона”», возникло мнение, что Шолохов не является автором «Тихого Дона», что настоящий автор – белогвардейский офицер полковник Крюков, Федор Крюков. Трудно сказать, правда это или неправда. Но один мой хороший друг в прошлом, ученый-историк Жорес Медведев, в Москве тоже занимался этим делом. Он нашел каких-то родственников полковника Крюкова и говорил: «Я видел своими глазами рукопись, пожелтевшую уже, на которой было написано: “Федор Крюков. Тихий Дон. Роман”». Что это было? Каким это образом? Есть такая гипотеза, что казаки были после Гражданской войны самым презренным слоем населения в советской России, ибо они в основном были контрреволюционерами, дрались за белых, все время поднимали мятежи против советской власти и были очень непокорными. А до революции они усмиряли, нагайками стегали революционеров. То есть они были очень не в чести. И есть такое мнение, что во главе с Серафимовичем (Серафимович – старый донской писатель, кубанский, по-моему, казак) собралась группа, которая знала о существовании этого романа Крюкова. Они считали его гениальным, но понимали, что шансов напечатать этот роман никаких нет и надо что-то сделать, чтобы как-то его пробить. Они решили тогда из своей среды выделить молодого писателя, большевика, и сделать его автором. Но человека талантливого, который смог бы не просто поставить свое имя, а трансформировать несколько этот роман. И они нашли такого молодого писателя – Шолохова, которому в это время было двадцать два года, а к моменту революции Шолохову всего двенадцать лет было! Вы помните, в романе описываются события, происходящие задолго до революции. То есть когда Шолохов еще был просто крошкой! Он не мог знать с такими замечательными подробностями все детали донской жизни, жизни казачьих войск в Петербурге во время войны с Германией и так далее. Но он был тогда уже известным автором «Донских рассказов», талантливый парень, и было решено, что он станет автором «Тихого Дона» и немножко там подработает. Так и случилось.

Кто знает, правда это или нет, но похоже, по-моему, на правду. Потому что дальше Шолохов показал полную свою творческую импотентность и всю жизнь активно выражал антиинтеллигентские эмоции. Что касается полковника Крюкова, то, хотя он был казак, он был настоящий атаман, боевой офицер и настоящий русский интеллигент, член Государственной думы, известный писатель, его знали.

(Вопрос из зала: Простите меня, но ведь очень давно об этом знали, до Солженицына. Очень давно, еще первая эмиграция об этом писала.)

Но до нас это не доходило.

(Из зала: < нрзб> не передавал?)

Не передавал. Плохо работали товарищи.

(Из зала: Ой, но на Западе давным-давно первая эмиграция об этом писала.)

Ну, я объяснил.

Вообще такие истории, когда коллектив какой-то выбирал автора, уже были в истории литературы. Например, Шекспир! Есть же точка зрения, что Шекспир – это псевдоним коллектива авторского, куда входил лорд Эссекс, и Рэтленд, и целая группа блестящей аристократии. Но это тоже гипотеза, никто точно не знает. А Шекспир существовал среди них, он был один из их собутыльников, они вместе пировали. И якобы его они изображали в виде Фальстафа!

(Голос из зала: <нрзб> пьесы были написаны другим человеком того времени.)

Да. Вы знаете, я читал одну работу про Рэтленда. Что некоторые вещи Шекспира, в частности «Гамлет», написаны Рэтлендом, графом Рэтлендом. Там есть поразительные вещи, этот исследователь пишет: я взял список студентов Падуанского университета – а Рэтленд учился в Падуе, в Италии, и итальянские комедии Шекспира, по всей вероятности, написаны Рэтлендом – в списке иностранных студентов Падуанского университета вместе с Рэтлендом, который был англичанином, нашел Розенкранца и Гильденстерна!

Мы отвлеклись немножко. Впервые на конгрессе мы услышали об аресте Синявского и Даниэля. [Синявский – ] Абрам Терц. А Юлий Даниэль печатался под псевдонимом [Николай] Аржак, кажется. Даниэля вообще никто не знал. Про Абрама Терца я слышал, многие слышали и знали даже, что в Союзе писателей осторожно прощупывали, пытались, видимо, в течение долгих лет найти, кто такой Абрам Терц, не знает ли кто человека, который может писать вещи под псевдонимом «Абрам Терц», есть ли какие-то соображения. Короче говоря, их выследили и арестовали обоих.

Что из себя представляет Андрей Синявский, он же Абрам Терц? Его все знают, это замечательный писатель. Я, например, очень люблю его прозу. Он сейчас мало пишет, к сожалению. Недавно мы встречались, он выступал в Киноинституте, и я даже спросил: «Почему вы, Андрей, стали мало писать прозу?» Он придерживается метода фантастического реализма. Он тогда, так сказать, манифестировал этот метод фантастического реализма под именем Абрам Терц, он считал, что именно в этом методе будущее русской литературы, что действительность так идиотически запутана и сложна, что именно методом фантастического реализма можно выразить все ее противоречия.

Насколько я помню, ему тогда особенно вменяли в вину роман[62] «Любимов» – это история маленького города, провинциального, где… Кто читал роман «Любимов»? Вы не можете дополнить, что там было? Там, кажется, коммунизм они достроили, да?

(Из зала: Кажется, что был такой день, когда каждый мог убить другого человека…)

Это другое… Это Даниэль как раз, это Аржак. Насколько я помню, там построили коммунизм в этом маленьком городе. И он описывает, что произошло. В общем, такой жуткий абсурд.

Мне из всех его вещей больше всего нравится, пожалуй, рассказ «Пхенц». Это рассказ про такого вегетативного человечка из outer space. Явившегося из какой-то другой цивилизации, живущего среди обычных людей, но являющегося растением.

На суде также все время говорилось о его литературоведческих работах, различных идеях и об оскорблении Владимира Ильича Ленина. Владимира Ильича Ленина он впрямую не оскорблял, он вообще не занимается оскорблениями и прокламацией чего-то. Он говорил, у него где-то в двух или трех местах непочтительно говорилось о том, что Ленин воет на луну. Подумаешь, какая-то метафора. Ленин Владимир Ильич стоит, вообразите себе, на снегу, лунная ночь, он в распахнутом пальто немецкой работы и воет себе на луну – ничего особенного, но это не простили ему.

Что касается Даниэля. Даниэлю вменяли [в вину] два прозаических произведения. Одно называлось «Говорит Москва» – вы вспомнили его. «Говорит Москва» – это [про] день открытых убийств. Когда объявили, что каждый человек может в этот день безнаказанно уничтожать тех, кто ему не нравится. И второе произведение называлось «Человек из МИНАПа». Там говорится о том, что в каком-то научно-исследовательском институте обнаружен был молодой человек, который умел по заказу делать или мальчиков, или девочек. Как его жизнь изменилась, какие у него появились заказы, как он, в общем, начал… Очень мило, ничего особенного, милая, симпатичная, веселая штука.

Но Синявского и Даниэля стали судить. И в Союзе писателей стали распространять, вернее, не распространять, а приглашать писателей и предлагать им пригласительные билеты на процесс Синявского и Даниэля. Это было в январе [феврале?] шестьдесят шестого года. Я помню, что мне позвонил из секретариата Ильин, ответственный секретарь московского отделения Союза писателей, бывший генерал КГБ. Но он непростой был генерал КГБ, он сам отсидел десять лет, этот Ильин Виктор Николаевич. Поэтому он считался как бы прогрессивным кагэбэшником. Он, когда хотел расположить к себе, приглашал в кабинет, закрывал дверь и говорил, показывая фотографию своего друга: «Из-за этого человека я десять лет просидел в тюрьме. Меня в тридцать седьмом вызвали и сказали: “Дайте на него показания”. Я сказал: “Не могу! Я вместе с ним провел Гражданскую войну в отрядах ЧОНа!”» Отряды чрезвычайного назначения[63], то есть сами они чекисты и были, понимаете? «”Я не могу своего друга предать”. – “Не предашь его – пойдешь в тюрьму”. Я пошел в тюрьму, провел десять лет в тюрьме и вот вышел оттуда». Кстати говоря, этот человек по сравнению с другими, кто после пришел на его место, был, как ни странно, более или менее человечным. Что-то в нем было такое – живое.

И вот Ильин мне дал билет на этот процесс. А билеты давали так: либо на утреннее заседание, либо на вечернее. Потому что мест в зале было мало, а кандидатур слишком много. И говорит: «Ничего тебе объяснять не буду, всё сам поймешь!»

Я пошел на этот процесс и впервые увидел этих двух писателей, им было тогда по сорок лет – и тому, и другому. Причем Андрей Донатович выглядел… ну, как человек с длинной бородой – там не поймешь возраст. То ли на сорок лет, а может, и на шестьдесят – непонятно. Он был в черном свитере, в чистой и хорошей рубашке – из-под свитера торчал воротничок; сидел маленький такой, похожий на лесного гномика. А рядом сидел Юлий Даниэль, который в сорок лет выглядел очень молодо, и у него горели глаза! Я запомнил почему-то, как блестели у него глаза – от какого-то невероятного возбуждения. Видимо, у него был звездный час: ходил такой себе просто литератор – они оба были членами Союза писателей, – что-то зарабатывал себе на жизнь какими-то рецензиями, статейками, детскими стишками – никто не знал его! И вдруг он очутился в центре внимания. Видимо, был такой элемент.

С первых же минут меня охватило жуткое негодование, ярость против того, что происходит что-то совершенно возмутительное. Вел процесс судья Смирнов. Это потом [он] стал верховный судья Советского Союза[64], за этот процесс получил назначение, а тогда был заместитель. Судья Смирнов, видимо, был очень опытный, он их всё топил, снисходительно так с ними разговаривал. Кроме судьи Смирнова были еще два общественных обвинителя: писатель Аркадий Васильев, секретарь партийной организации Союза писателей Москвы, и Зоя Кедрина, критик, о которой до того еще задолго ходил стишок… «Литературная газета» располагается на Цветном бульваре в Москве. Цветной бульвар – это место, где до революции были бардаки, публичные дома. И про нее какая-то песенка была, я сейчас ее точно не помню, но там что-то такое было:

А сестра его Зойка Кедрина,Всем известна ее красота,Та-да-да-да-да…В услужение, в заведениеНа бульвар в «Литгазету» пошла, —

пели про нее. Она уже была старая и несла омерзительнейший вздор вместе с этим Аркадием Васильевым против писателей Синявского и Даниэля. Они говорили вещи такого типа: «Когда вы встречались…» <…>

…Дешевые сапоги и так далее, чтобы показать, что они продажные и продавшиеся буржуи. Передо мной сидел один мой приятель, ленинградский писатель, очень хороший писатель, и я ему говорю: «Витя, ты посмотри, что происходит, это же смута, что там за сволочи, что они творят, это же средневековое какое-то судилище, что-то надо будет сделать». А он и говорит: «Ты знаешь, у меня в ухе такая жуткая болячка, я ничего не слышу. Понимаешь, старик?» Я через некоторое время опять ему [что-то] говорю [в другое ухо]. Он говорит: «И в этом ухе у меня тоже жуткий нарыв… Зачем я сюда пришел, я ничего не слышу». Когда кончилось заседание, я сразу пошел в Дом литераторов. И тут я должен сказать: я горд очень тем, что я – не думайте, что я вру или хвалюсь, – оказался автором первого в истории советской интеллигенции письма протеста. Это действительно так, вся последовавшая далее эра подписантства – вы знаете, что такое подписантство, – началась с письма, которое мы сочинили вместе с Георгием Владимовым. Я встретил его случайно и говорю: «Жора, там происходит что-то ужасное, такая мерзость, которую мы даже себе не представляли». А мы уже избаловались за эти либеральные времена, нам казалось, что это действительно что-то сногсшибательное, и рассказал Владимову, что происходит. Он говорит: «Надо что-то делать». Я говорю: «Давай напишем письмо, письмо протеста, и соберем подписи». И мы сели где-то в углу и написали первый текст. Причем письмо мы решили послать Луи Арагону, который казался нам… то есть не казался, но был западным коммунистом либерального толка, издателем журнала литературного. И мы решили: пошлем письмо Луи Арагону и копию – только копию – в ЦК. Дальше мы стали одного за другим приглашать наших друзей, и каждый раз, подходя к какому-то очередному кандидату, мы волновались ужасно: как среагирует человек? Но все, к кому мы подходили, совершенно почти не задумываясь, вынимали перья и подписывали. Общим было возмущение этим процессом. Я помню, что больше всего я волновался подойти к Роберту Рождественскому. Вы знаете его. (Знаю.) Сейчас это вообще генерал из генералов, лауреат, секретарь и бог знает кто, генерал в переносном смысле, конечно. В общем, истеблишмент такой, что не подойдешь. Он уже и тогда становился таким. Я подошел: «Роберт, вот тут… письмо есть такое, посмотри». Даже не предлагал ему подписать, просто прочесть. Он прочел, сразу вынул ручку и подписал, без всяких сомнений.

Дальше, разумеется, не могло обойтись без Евтушенко. Какое же письмо к Арагону без Евтушенко? Арагон откроет письмо, скажет: «А где же тут Евтушенко? Я и читать не буду без этого». Вознесенский уже подписал, не говоря ничего, а Евтушенко, когда мы его нашли, прочел, жутко задумался, стал все исправлять и сказал, что не надо посылать Арагону, а надо прямо в ЦК, но тем не менее тоже подписал. В конечном счете мы собрали двадцать восемь подписей, сделали три копии и послали в ЦК, в газету какую-то и еще куда-то, в общем, по трем адресам. За границу мы не передавали, никому и в голову, как ни странно, тогда не приходило еще передать письмо иностранным журналистам. И через несколько дней мы услышали свое письмо по «Голосу Америки», что ли. Эсмира (?), наверное, как-то пробралась туда (?) и похитила. Но это было таинственное дело, каким образом это попало туда (в «письме 62-х» фамилии Аксенова нет).

После этого первого письма, когда его передали по радио, началась своего рода эпидемия подписантства – так называлась подписанческая кампания, а те, кто подписал, назывались подписанты. И повсюду стали распространяться эти письма с протестами против суда над Синявским и Даниэлем. У меня, кстати говоря, здесь лежит по Синявскому и Даниэлю, по Гинзбургу и Галанскову сборничек. Кампания эта развернулась абсолютно спонтанно, и письма шли в самые разные адреса, но в основном – во внутренние: в газету «Известия», в газету «Правда», в ЦК КПСС, в Союз писателей, копию туда, сюда. Все они начинались обязательным «Мы как советские люди обеспокоены возможностью возобновления культа личности, мы должны принять меры, нарушение нашей социалистической законности подрывает престиж нашей страны за рубежом» – основная была мысль. И по этому поводу состоялось собрание Союза писателей, на котором выступил Сергей Михалков. Помню, как он кричал в микрофон: «Слава богу, у нас еще есть органы государственной безопасности» (смеется). Вот такой писатель, который разоблачил этих двух врагов.

Писать начали и копии посылать за границу уже сами, в ЦК и почему-то в Объединенные Нации. Такой был тогда Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций – бирманец по имени У-Тан, У тире Тан, и вот У-Тану очень много писем было адресовано. Помню, как Виктор Некрасов однажды в Ялте, слегка выпив, сидел у себя в комнате, и мы услышали, как из его комнаты доносятся крики: «Утону! Утону!». Никто не мог понять, что случилось. Люди заволновались, а когда вошли в комнату, он посмотрел и сказал: «У-Тану надо писать!» (Смеется.)

Надо сказать, что власти по отношению к этой первой кампании подписантства вели себя очень странно. Мне кажется, что было даже определенное смущение среди властей. В эти дни мне случилось – я не помню сейчас, по какому поводу, что-то мне запретили очередное или что-то куда-то не пустили, – напроситься на прием к Демичеву, который сейчас является министром культуры, а тогда был секретарем ЦК по культуре, то есть выше гораздо. И он мне сказал: «Я знаю, что вы везде высказываетесь против процесса над Синявским и Даниэлем. И вы даже участвовали в демонстрации. Зачем вы пошли на Красную площадь?» Кстати, это была демонстрация любопытная.

В шестьдесят шестом году по Москве стали ходить какие-то молодые люди, девушки и мальчики, и говорить, что в марте будет на Красной площади демонстрация памяти жертв сталинизма, что готовится следующий съезд партии, двадцать третий, что ли… На нем готовится реабилитация Сталина, и мы должны прийти на эту демонстрацию и выразить свой протест. Ко мне пришел какой-то молодой человек и пригласил на этот митинг на Красную площадь. Я сказал, что приду, и спросил его: «А вы не провокатор?» Он говорит: «Я не могу вам ничем доказать, что я не провокатор, как хотите, так и поступайте». И я ему говорю, что, даже если провокатор, все равно приду. И мы пришли туда такой компанией… Там был Владимов, там был Гладилин, Арканов, <нрзб> писатель, Юнна Мориц, латышская одна писательница, <нрзб>, и похоже было на то, что это все-таки провокация или частично не провокация, частично провокация. И нас там сразу сцапали дружинники и несколько часов держали в своей штаб-квартире. Потом всех выпустили с извинениями. И Демичев знал, разумеется, об этом. Он меня спросил: «А зачем вы пошли на эту так называемую демонстрацию?» И я: «Ну как зачем?» «А что вы хотели сказать своими письмами, Василий Палыч?» Я говорю: «Как же “что”? Есть текст писем, вот этот текст мы и хотели сказать, больше ничего. Читайте». И он вдруг сказал такую вещь: «Вы знаете, мы сами в ЦК не очень довольны этим процессом. Это нас Руденко, прокурор, поставил перед фактом. Мы уже ничего не могли сделать». Вот такой был вариант.

Затем… вторая кампания подписантства возникла в шестьдесят восьмом году. Это уже против процесса над Гинзбургом и Галансковым. Шла какая-то цепная реакция: Александр Гинзбург составил «Белую книгу» по процессу Синявского и Даниэля, за что был арестован вместе с Галансковым, над ними состоялся политический процесс, тоже абсолютно провокационного порядка, и опять же как цепная реакция включилась в это дело интеллигенция, и по широте своей кампания подписантства в защиту Гинзбурга и Галанскова была гораздо больше, чем против процесса над Синявским и Даниэлем. Тут уже, пожалуй, несколько тысяч по всей стране было вовлечено людей. Повсюду. Шло из Москвы и расширялось кругами.

…[Я] бывал в Новосибирском Академгородке и узнал, что там просто сотнями молодые ученые подписывались под письмами протеста. Недавно достал сборник, справочник какой-то, здесь, в Вашингтоне, это явно «русский» отдел «Радио Свободы» сделал: советские граждане защищают молодых литераторов, речь идет о Гинзбурге и Галанскове. Тут есть любопытные очень вещи: например, письмо председателя колхоза Яхимовича, члена КПСС, председателя колхоза в Латвийской ССР, где он протестует против этих процессов и говорит, что «не шаркуны, не поддакивающая публика – о господи, сколько ее развелось! – не маменькины сынки будут определять судьбу нашего будущего, а именно бунтари – как самый энергичный, мужественный и принципиальный материал молодого поколения. Глупо в них видеть противников советской власти, архиглупо (это уже ленинское выражение – «архиглупо») гноить их в тюрьмах и издеваться над ними. Для партии такая линия равнозначна самоудушению. Горе нам, если мы не сумеем договориться с этой молодежью». Член партии, видите, как писал! Или, например, замечательное совершенно письмо школьников – двадцать четыре школьника – Павлу Литвинову. Они пишут: «Наши деды и отцы были расстреляны, умирали в лагерях, знали все ужасы сталинской реакции. Мы представляем себе, как страшно жить, когда вокруг молчание и страх, поэтому мыслящее поколение шестидесятых годов призывает всех честных людей поддержать двух смельчаков и подписаться под нашим письмом». Это дети, школьники, понимаете (смеется). «Тот, кто смолчит, совершит преступление перед совестью и перед Россией, а она платит за это дорогой ценой – кровью своих умнейших и талантливейших людей, от Осипа Мандельштама до Александра Гинзбурга». Видите, какие ребята были! «Только сплотившись, мы можем добиться чего-то, иначе будет хуже – террор, реакция, невинные жертвы. А мы ответственны за всё, и мы не можем смириться с узколобой трактовкой Толстого, Чехова, Куприна, Блока…» И так далее и тому подобное. Такие шли дела. Вот, например, подписи под одним письмом, кого здесь только нет: математик, инженер, поэт-переводчик, преподаватель, архитектор, техник, математик, математик, юрист, продавец книжного магазина, учительница, редактор, юрист, кандидат наук филологических, студенты института, педагог, инженер-химик… Вовлечена уже была не только творческая интеллигенция, но и техническая, научная интеллигенция. Так называемые физики и лирики сплотились, и, видимо, это вызвало жуткую панику властей. Видимо, они тогда уже решили предпринять драконовские меры, и в шестьдесят восьмом году, тот же самый Ильин, встретив меня, сказал: «Неужели это правда, что ты подписал опять?» Я говорю: «Да, подписал». «Ну всё, – сказал он, – это конец». И у меня сразу полетели все книги, всё было заблокировано, и шли слухи, что от самого Брежнева идет приказ – отсечь этих людей. Пошли собрания, исключения из партии, выговоры. Придумали очень странную меру наказания – выговоры по Союзу писателей, такого раньше никогда не бывало. Было предупреждение, просто выговор, выговор с предупреждением, строгий выговор с предупреждением (улыбается) и исключение из Союза писателей. Я получил строгий выговор с предупреждением тогда. Так это все развивалось… Перед этой кампанией еще одно любопытное литературное событие произошло – [IV] Съезд Союза писателей в шестьдесят седьмом году. Этот съезд был задуман идеологическим аппаратом как съезд консолидации, примирения. Они решили молодых писателей – мы уже тогда не особенно молодыми были, но еще молодыми считались – ввести в правящие органы Союза писателей. Евтушенко, Вознесенский и кто-то еще были в Правление Союза писателей введены. Меня и Юрия Казакова ввели в ревизионную комиссию – тогда еще пустили шутку: были ревизионисты, а сейчас члены ревизионной комиссии, и всё в порядке. (Смех.) Видите, плохих обходят хорошие. Но тут вдруг Солженицын торпедировал этот съезд. В Кремле, в зале, стали распространяться письма Солженицына – на тонкой папиросной бумаге – против цензуры. По-моему, он изготовил несколько сот экземпляров – сам – и пустил по рядам. Это было его первое выступление открытое против режима, в шестьдесят третьем году он молчал, как помните, я рассказывал: он был наоборот [на щите], его поднимали. Он писал, что находится под постоянным надзором КГБ, что у него совершают обыски, у него украли рукописи, и он выступает против цензуры, требует уничтожения литературной цензуры, которая душит советскую литературу, не дает развиваться русской культуре. Тогда пошли письма в Президиум с требованием дать слово. Жуткий произошел переполох, они вдруг увидели, что съезд срывается, что делать? Владимов тогда написал письмо, от которого даже у нас немножко дрожали поджилки. Он писал: вы, мерзавцы, превратили мою Родину в нацию стукачей… стукач, informer, или, жаргон, snitch. И это было уже… очень тревожное состояние. Но тем не менее они всё замолчали, никому не дали слова, съезд как бы прошел нормально, на самом деле такое бурление под поверхностью шло! Солженицын тогда, мы узнали, был очень оптимистичен. Он говорил: всё идет нормально, Чехословакия на всех парах идет к свободе, Дубчек, его ЦК, Пражская весна, развитие демократии, литература – отменили цензуру, все эти блажики, кагойты, хавалы, дойчтюкеры (?) процветают, кричат на всех углах, студенты, хиппи с цветами ходят по всей Праге… в общем, идет настоящая весна, вагоны толкают паровоз, это всё неостановимо, процесс необратим – по сути дела, это был литературный процесс. Пражская весна – это было литературное явление, и вторжение в Чехословакию было тоже литературным актом, на мой взгляд. Просто актом редактуры, осуществленной пятисоттысячной армией с танками и парашютистами. Он был направлен только на введение цензуры – другого смысла в нем не было. Фактически пятьсот тысяч войск вошло, чтобы задушить горсточку писателей и драматургов и небольшой отряд студентов. Вот и всё. Это была литературная чисто акция. И она завершилась тем, что мы знаем.

…[Шли бесконечные разговоры: ] «В принципе, делать здесь больше уже нечего. Нет, ничего мы не сможем с ними поделать, они врут, танки не остановишь, всё закручивается». Хотя тогда еще не было еврейской эмиграции, поэтому все это было в сфере чисто теоретической, только разговоры шли. Но во всяком случае, насколько я помню, всё время говорили: плюнуть бы на всё на это, убежать бы куда угодно, хотя бы в Гренландию, лишь бы не видеть.

Это настроение тогда появилось и воцарилось. Впервые именно после шестьдесят восьмого года то, что мы все эти занятия называли «молодая литература», «молодое искусство», полностью отделило себя от государства, от властей. Ибо где-то в начале шестидесятых годов, несмотря на хрущевские атаки, нам еще иногда казалось, что мы в одном движении участвуем, в одной послесталинской <нрзб>. И что там, в аппарате ЦК, тоже есть такие как бы прогрессивные коммунисты. И они там действительно были, между прочим. Там были свои Дубчеки, советские Дубчеки! И партия это очень точно почувствовала и стала это преодолевать: их стали выбрасывать! Именно после этого времени они один за другим стали вылетать с важных постов.

У меня был такой приятель – Лен Карпинский, интересный очень человек. Он сын [Вячеслава] Карпинского, товарища Ленина, старого большевика. Мы с ним познакомились, когда он был секретарем ЦК комсомола по идеологии… по культуре (?). Он меня вызвал, чтобы промыть мне мозги, говорил: «Вот вы начали заниматься [серьезным делом], но: учтите, что, если фильм будет такой, как роман, мы никогда его не допустим, комсомол выступит, вы должны исправить! Роман неправильный, молодежь у нас не такая!» – то есть официальщину гнал. А я сидел напротив и думал: что такое, ведь вроде, кажется, неглупый человек и человек из нашей среды. Он смотрел на меня, и, когда наши взгляды пересекались, мне казалось, что какое-то понимание, усмешка такая присутствует. Потом совершенно случайно мы с ним в одной компании столкнулись и разговорились. И я понял, что всё, что он говорил, – брехня полная, он этому ничему не верил. Он абсолютно современный человек, он понимает, что надо делать!

У него вначале были настроения, близкие к взглядам Дубчека и чехословацкой партийной верхушки. Затем его выгнали оттуда, и он стал членом редколлегии газеты «Правда» – это все равно еще номенклатура, как говорят, еще очень большой пост. То есть он сам был членом истеблишмента. Но он все больше и больше входил в нашу среду и все больше и больше начинал понимать…

Однажды он написал статью о театре и напечатал ее в «Правде». Да, до этого еще очень любопытная была вещь. В шестьдесят пятом году вдруг проявился редактор «Правды» профессор Румянцев, профессор социологических наук [доктор экономических наук]. И сидевшие в «Правде» молодые коммунисты типа Лена Карпинского и Карякина написали статью «Партия и интеллигенция». О том, что партия должна вести себя по отношению к интеллигенции более лояльно, более терпимо, что часто перегибают палку, что к литературе относятся потребительски, и так далее, и тому подобное. Они подписали эту статью именем профессора Румянцева, главного редактора «Правды». Спустя некоторое время он за это загремел, как говорят у нас.

А потом загремел и сам Лен Карпинский – за статью о театре, написанную вместе с Федором Бурлацким – тоже левым. Лен загремел совсем, а Федор Бурлацкий, который его немножко предал слегка, остался на своем месте[65]. И Лен Карпинский покатился всё ниже, ниже, ниже, и несколько лет назад вдруг его стал вылавливать КГБ за то, что он пускал в самиздат статьи под псевдонимом! Причем в статьях – вот тоже результат эволюции – уже не было никакой идеализации социализма. Он до того разочаровался во всем этом, что отрицал всё марксистское – совершенно всё, абсолютно… Его выгнали из партии, он погрузился, в общем, на самое дно, работал где-то в архиве[66], потерял зрение, у него начался диабет… Вот так они расправились с самыми талантливыми либералами в своей среде.

В то время шло колоссальное закручивание гаек, причем основным способом была экономическая блокада: запреты на поездки, то есть все поездки заграничные, у меня в частности и у моих товарищей, были запрещены на долгие годы, книги остановлены, наборы рассыпаны. Возникла ситуация, что просто не на что было жить, надо было искать источники существования. И мы начали борьбу за существование, возникла атмосфера, когда мы волей-неволей брали черную работу, превращались в литературных ремесленников. Это, например, произошло с Юрием Казаковым. Без всякого сомнения, Юрий Казаков почувствовал, он такой человек очень импульсивный [НАЧИНАЯ С ЭТОГО МОМЕНТА И ДО КОНЦА БРАК ЗАПИСИ].

Уже как-то все сворачивалось, уменьшалось: уехал Максимов (вскоре после Солженицына), уехали Галич, Некрасов, Коржавин, Неграчис Толик (?), Жорес Медведев уехал еще раньше, Синявский уехал. Всё больше и больше прорех появлялось в нашей культурной жизни, и возникало то, что можно было бы назвать новым климатом зрелого социализма. Так эти партийцы называли свой строй семидесятых годов – развитым, или зрелым, социализмом. Что, видимо, так оно и есть: он созрел и уже начал подгнивать. Говорят, что автором термина «зрелый социализм» был Феликс Кузнецов, нынешний шеф московской писательской организации и губитель «Метрополя». Феликс Кузнецов подарил партии этот термин – зрелый социализм. По-английски ripe?

(Из зала: Ripe.)

В ход пошла серость, мелочь. Началось дешевое русофильство, ненастоящее русофильство, потому что славянофильство – это русская традиция, одно из главных направлений русской общественной жизни. Русофильство, славянофильство – и западничество – это тоже русская общественная идея. А их русофильство – это мелюзга, серятина с антисемитским провинциальным душком. И они захватывали всё большие и большие позиции в литературной жизни. И продолжают, кстати говоря, это делать, сейчас все, кто оттуда выезжают, говорят, что уже житья нет, они повсюду!

Вот возникло такое издательство «Современник». Во главе его стоял… я забыл его фамилию[67], она так же непримечательна, как его лицо. Совершенно человек без лица, без фамилии. И все, кто там стал работать, – это люди без лица и без фамилии.

Меня вдруг один случайно затесавшийся туда человек, мой, кстати, однофамилец, почему-то – может быть, только из-за этого – пригласил, чтобы я написал заявку на роман, на книгу. Я это сделал. Потом его выгнали, и я уже имел дело с другими людьми. И когда я приехал со своим романом, я понял, что никогда они не выпустят этот роман – «Золотая наша железка», – авангардистский роман, фокусы всякие со словом, с композицией и так далее. Понял, потому что на них посмотрел – у меня ощущение было, что я вошел в какой-то сельский райком комсомола, а не в редакцию столичного издательства. Серые, забитые люди с бегающими глазками.

Помню смешной эпизод очень. Один из них попросил меня добросить его до метро в моей машине. Мы едем – а в это время в Москве киоски пепси-колы устанавливали, началась торговля пепси-колой, – и я, потому что нечего говорить совершенно, ему говорю: «Посмотрите, вон пепси-колу ставили <нрзб>». И тот вдруг в бешенстве, в ярости закричал: «А зачем она нам?! У нас квас свой есть – не хуже, чем пепси-кола!» И я ему говорю: «А почему не иметь и то и другое? И квас, и пепси-колу?» И он, потрясенный, замолчал, открыв рот! Возможность этого неслыханного выбора не приходила, оказывается, никогда в голову, понимаете! (Смех.)

И действительно, они отвергли мою книжку, причем у меня до сих пор где-то сохраняются эти внутренние рецензии: «Аксеновская книга – это энциклопедия модернизма. Этот стиль модернизма, авангардизма всегда отвергался русской литературой и всегда будет отвергаться, и никогда мы не будем печатать таких книг», – и всё! Больше ничего, [никаких объяснений].

И, однако, наряду с этой цементизацией официальной литературной жизни в то время, в семидесятые годы, в середине особенно, расширялась все больше связь советской литературы с Западом. Эта интеллигентская солидарность существовала не только внутри советской жизни, она уже принимала международный характер. Все больше и больше к нам приезжали, все больше и больше возникало связей с Западом. Именно тогда начал ездить Карл Проффер, между прочим. Карл и Эллендея Проффер – это люди издательства «Ардис» из Мичигана, их заслуга в развитии современной русской литературы просто неоценима! Это отдельная тема, об этом много можно говорить, а можно об этом много писать. Они – не говоря уже про то, что у них безукоризненный вкус и безукоризненное понимание процесса развития русской литературы, – по сути дела, дали альтернативу. Печататься за границей где мы могли? В эмигрантских издательствах, существовавших тогда. В таком, как «Грани», или «Посев», или «Континент». Напечатавшись в таком издании, ты становился мгновенно чуть ли не шпионом, в общем, врагом Советского государства, агентом НТС[68] – это русская партия, которая существует за границей, политические противники большевиков. А тем, кто не хотел занимать такую позицию, а пытался еще на поверхности как-то флотировать, «Ардис» – самое лучшее место. Это американская университетская публика, издающая в американском университетском городе книги для заинтересованных людей, всё это идет в рамках детанта, люди приезжают-уезжают – вот интерес американских академических кругов помимо всего прочего.

И это, разумеется, не нравилось страшно. Все эти контакты страшно раздражали ту организацию, которую они и должны были раздражать. И ту организацию, которая отдает приказы той организации, которую они должны были раздражать. В результате начались акции такого, я бы сказал, хулиганско-террористического порядка. Отчетливой подписи под акциями не было, но всем становилось ясно, кто за ними стоит. В окна Копелева, когда он напечатал «Хранить вечно», влетали каждый вечер вот такие кирпичи. Я сам был свидетелем: мы стоим, он нам рассказывает что-то – он же человек очень увлеченный – о Гюнтере Грассе, предположим, – в это время в окно влетает кирпич! Он говорит: «Ну вот, опять» – и продолжает. (Смех.) Продолжает про этого Гюнтера Грасса. Потом он обменялся и переехал на пятый этаж. И туда уже не долетали кирпичи! Но ему обрезали телефон – он уже не мог никуда звонить.

Избиения были. Солженицын был избит на даче, когда приехал что-то ремонтировать, а там были гэбэшники – они его избили. Сашу Глезера, коллекционера картин, привязали к дереву в парке и избили. Вот тут тоже присутствует… Ну ладно, хорошо, не будем… жертва такого рода акций (о ком речь?). То и дело или у нас самих, или у тех иностранцев, с которыми мы общались, прокалывали шины у автомобилей. Сожгли мастерскую одного художника в Ленинграде, он и сам там сгорел – Женя Рухин такой.

И, наконец, убили поэта Константина Богатырева. Причем неизвестно, была ли прямая команда его, так сказать, убрать. Может быть, хотели просто поучить. А может быть, хотели его именно убрать, чтобы поучить других. Во всяком случае, когда он возвращался в свою квартиру, он вышел из лифта, и на лестничной клетке его ждали какие-то типы, ударили его чем-то железным. Как говорят, удар был профессиональным, от одного удара у него был размозжен весь [череп]… разбита голова. Он попал в больницу и несколько месяцев был без сознания – кажется, два месяца. И точно никто не знает, они это сделали или не они – может быть, просто какой-то мерзавец. Но его не ограбили, врагов у него не было. Почти не остается никаких сомнений, что это сделали они. Ходили по Москве слухи, что даже они приходили в больницу и сказали: «Вы его не особенно-то лечите». Но это только слухи.

На похоронах Кости Богатырева собралось человек триста-четыреста. Это было в Переделкино, недалеко от могилы Пастернака, который был его другом и другом его отца, помогал ему все время. Костя Богатырев в пятьдесят первом году юношей был арестован и до пятьдесят шестого отбывал срок в лагере. Пастернак ему туда посылал книги, стихи, деньги – в общем, его спасал там. Костя родился в Праге в семье известного литературоведа Богатырева, друга Романа Якобсона. Потом Костя с матерью уехали в Москву, а отец остался там. После войны – Костя немножко воевал, он был двадцать пятого года рождения, так что он еще участвовал в войне – где-то в компании он провозгласил тост, поднял стакан водки и сказал: «За Россию без Сталина!» Его схватили и осудили за террористическую акцию – за попытку взрыва Кремля, ни больше ни меньше[69]. Но потом заменили на двадцать пять лет. И он просидел до 56-го года, потом освободился, стал одним из виднейших германистов и одним из самых лучших, а может быть, даже и лучшим переводчиком немецкой поэзии. Переводил Рильке и других поэтов, современных, и [в Германии] его считали другом немецкой поэзии.

Выпустили книгу сейчас в Германии – видите, здесь русские слова, но написаны латинскими буквами: «Друг немецкой литературы». Эта книга – о Косте Богатыреве. Здесь его переводы, разные высказывания о нем, и здесь есть то, что они называют памятником его, – это я о нем написал маленькое эссе, крошечное, под названием «Университетский человек». В этом эссе нет упоминания Костиного имени и не сказано впрямую, что это он. Просто называется некий университетский человек. И я его включил в книгу «Поиски жанра». Книга эта выходила в «Новом мире». И вдруг редактор, которая со мной работала, на меня посмотрела – очень милая, хорошая была женщина, интеллигентная невероятно – и сказала: «Но вы понимаете, что это не может пройти? Ведь это же нельзя напечатать». Я говорю: «Почему этого нельзя напечатать? Здесь же нет…» – и не могу этого сказать, и она не может его назвать – «…Это же не о нем». Она говорит: «Но вы же знаете, что это о нем». Я говорю: «Я знаю, но они-то не знают». – «Но они же поймут, что это о нем».

Здесь его портрет, и все, кто его знал, сразу узнают его. Я вам сейчас прочту [эссе], оно очень коротенькое. Называется «Университетский человек».

«Всякий раз, как я встречал его на улочках нашего квартала, мне вспоминались университеты и не отвлеченные понятия высшего образования, но университетские территории, то, что сейчас называют кампусами.

Он был вообще-то переводчиком европейской поэзии, то есть поэтом, и сам себя, кажется, вовсе не связывал с университетами, с какими-то закрытыми учеными товариществами, а, напротив, быть может, полагал себя человеком улицы, бродягой, забубенным стихоплетом вроде Франсуа Вийона.

Я встречал его редко, но всякий раз, как мне сейчас представляется, где-то или в саду, или в аллее, всякий раз под какими-то огромными свисающими ветвями. Профессор (будем называть его так, хотя у него, кажется, не было ни единой ученой степени) с терьером на поводке, а сам похожий на ирландского сеттера, рыскал по кварталу в поисках созвучий. Мне казалось, что ему следует бежать всего того, что похоже на слова «гастроном», «комбинат», «протокол».

Однажды пришлось мне посетить городок Блумингтон, где в соответствии с названием процветает старый университет и колоссальные везде произрастают деревья. Ночью студенты бессонные шляются по пиццериям, в предгрозовой духоте проплывают они, как медузы, угри и тритоны. Там мы с дружком, хлопоча по части шамовки, передвигались в ночи. Там нам обоим вдруг вспомнился рыжий Профессор, вдруг одновременно в память пришел и связался с университетом. Вероятно, все же существовала в невидимом мире двусторонняя связь между Профессором и университетами.

Прошлой весной было отмечено, что деревья в квартале весьма произросли и поднялись над крышами. Той же весной стало известно, что Профессор убит бандитами. Шутки ли ради или по слепоте судьбы, но он попал в криминальную статистику, в разряд невинных жертв.

Злой умысел его догнал – так подвывали сквозняки на тех углах, где он когда-то резко заворачивал со своим терьером. Какая бессмыслица – так грустно шелестели посеребренные луной деревья в тех садах. Любой злой умысел бессмыслен – так печально полагала луна.

Не так ли? Бессмыслен удар железом по голове, но проломленная голова полна смысла. Нелеп выбор невинной жертвы, но сама невинная жертва полна смысла, лепости и благодати.

Кварталы наших домов, мигающих робкими огоньками, шумящие сады, полные тихих лепечущих душ, тротуары, на которых с каждым дождем проступают легкие следы Профессора, что рыскал здесь с терьером на поводке в подслеповатом розыске созвучий…»

И все-таки я настоял на том, чтобы этот кусок вошел в текст, и он вышел, незамеченным прошло, и все потом читали и говорили, что это Костя. Похороны его, надо сказать, проходили под охраной этих самых парней, которые, видимо, его и… Действительно, они стояли на склоне холма. И могила была здесь, они стояли вот так. Там был Сахаров. А эти квадраты стояли наверху, их там было четверо или пятеро. Войнович на похоронах сказал, что приговор, первый приговор, приведен в исполнение.

Как вы видите, создавался такой климат, который сам вызывал создание оппозиции из тех людей, которые оппозицией не были. Мы же не были членами оппозиции! Мы были фрондой, так сказать, фрондерами. Но возникала ситуация, что мы всё глубже и глубже, всё дальше и дальше уходили от официальной жизни. Всё ближе и ближе мы подходили к диссидентам. Настроение общее в стране невероятно ухудшалось. И сейчас ухудшается. Правда, говорят, смерть Брежнева вызвала невероятную эйфорию в Москве, подъем какой-то.

Любопытно, что поэзия шестидесятых годов не пошла тем путем, которым пошла проза. Поэты – те эстрадные поэты, о которых мы говорили, Евтушенко, Вознесенский, Окуджава и, одно время, Ахмадулина, вся эта плеяда, – остались там же, где и были. Возникла парадоксальная ситуация: шло закручивание гаек, а с другой стороны, создавалась видимость, что ничего особенного не произошло, ничего не изменилось, шестидесятые годы продолжаются, что совпадало с желаниями этих поэтов! Все-таки трудно отказаться от огромных аудиторий, от рукоплесканий, от книг и так далее. И они продолжали все так же показывать фиги в кармане, все так же намекать на что-то, все так же читать – такими же протяжными голосами, в этой манере: та-да-та-та-да-да-да-аа, и так далее, и тому подобное. У них, как я уже говорил, плешки появлялись и щеки опускались, но все еще как будто бы молодость продолжается, как будто без конца идет.

Официальные круги советской культуры и вообще советской общественности охотно принимали эту позу – что как бы ничего не изменилось. Поэзия, бунтарская поэзия шестидесятых годов, – хотя она, может быть, по нынешним временам ничего особенно не говорила, но тогда она говорила очень многое – в семидесятые годы начинала входить в ассортимент красивостей советской жизни: хорошо иметь антикварную мебель, красивый телевизор и еще по телевизору чтобы был то Евтушенко, то Вознесенский, то Окуджава.

Кто еще оставался на поверхности? Проза уходила всё дальше и дальше от поверхности в глубину… Уже названные мною имена говорят сами за себя, как далеко проза уходила от официальной жизни литературной. На поверхности, пожалуй, оставался из интересных явлений один лишь Юрий Трифонов. Вот о нем мы сейчас – маленький, три минуты, сделаем перерыв – и будем говорить.

Мой хороший в прошлом друг Вася Быков подписал письмо, осуждающее Солженицына, и немедленно получил Сталинскую премию, то есть не Сталинскую, а эту, Государственную премию. И квартиру хорошую получил.

Так вот, говоря о Юрии Трифонове, можно опять вернуться к идее, что все явления, которые впоследствии обозначаются в литературе или в истории, начинаются до того, как они начались. Так же, как, скажем, петровские реформы в России, то есть открытие России для Запада – «окна в Европу» – началось до рождения Петра при его папе Алексее Михайловиче: появились в Москве Лефортовская слобода, первые <нрзб> из Европы наемные, музыкальные шкатулки, игравшие менуэты, и некоторые бояре даже тайно в своих хоромах надевали европейские костюмы.

Мы уже говорили о явлении, названном «молодежная повесть». Но «молодежная повесть» появилась задолго до шестидесятых – в конце сороковых годов. То поколение, которое пришло с войны, фронтовики, молодые фронтовики начали это явление, которое впоследствии…<…>

…и здесь какие-то особенности его письма. Я уже говорил об одной символической общей детали, которой начинаются обе эти вещи. Это пожар, черная мгла, которая висела над Москвой летом семьдесят второго года. Тогда горели торфяные болота вокруг Москвы, не могли погасить этих пожаров, посылали на передовую линию огня молодежь, комсомол и коммунистов, но черная мгла висела над Москвой в течение целого месяца. Невозможно было дышать, и Трифонов начинал «Дом на набережной». Герой «Дома на набережной», Глебов, в принципе, это советский вариант Молчалина из «Горе от ума», очень похож. Проходит в высшее общество, в академическое общество, ухаживает за дочкой… как это там: «а впрочем, он дойдет до степеней известных, ведь нынче любят бессловесных». И вот этот Глебов идет в поисках мебели для новой квартиры – всякий, кто жил в Москве, знает, что это [за] акция – поиски мебели, – и в одном из мебельных магазинов в грузчике магазина узнает друга своего детства, Шулепу. Надо сказать, что грузчик мебельного магазина – это в Москве непростая фигура, не то что уж совсем ничтожный человек. Это человек, у которого в руках ключи к складу. Во всех смыслах. Он может заработать очень много денег, такой человек. Он может по блату доставать мебель и всё такое, то есть это хлебная должность. Но в основном там сильно пьющий народ среди этих грузчиков мебельного магазина, и вот он узнает в одном из этих грузчиков блестящего друга своего детства, своей юности, генеральского сынка, сына мамы-аристократки, Шулепу. И там же начинается, даже не начинается – стоит эта черная мгла, она становится не только фоном, но содержанием всего романа.

И [так же] она ложится, эта черная мгла, это удушье, [в романе «Старик», становясь] абсолютно полной метафорой романа, замечательным фоном последних дней жизни главного героя, этого старика, там все это блестяще сделано.

[В романе «Дом на набережной»] все упирается в [тему предательства]. Это одна из важных тем у Трифонова, она идет из школьных еще воспоминаний, связанных с Шулепой. В классе устроили темную этому Шулепе. Как перевести «темную»? Вот, three for one, [трое] на одного; избили Шулепу, сына какого-то важнейшего чекиста. Произошел страшнейший скандал, и нужно было выявить виновников. Учительница собрала класс, а Шулепа, этот мальчишка из чекистской семьи, отказался называть людей. То есть, как ни странно, кодекс чести существовал в этом мальчике, абсолютно развращенном могуществом своего отчима, не отца, а отчима. Заграничными вещами: ему на первом курсе института подарили открытый немецкий [кабриолет] BMW, би-эм-даблю, машину трофейную. И он, студент, на фоне полной нищеты приезжал в институт, и, Трифонов пишет, это вызывало не просто зависть студентов, а судорогу, просто почти уже полный паралич; [это] настолько за пределами зависти было, что люди отпадали. Не говоря уже о каких-то кожаных куртках, которые [ему] привозили. И такой человек отказался называть тех, кто его избил, и отец не мог допытаться. Учительница собрала всех и стала увещевать типичным советским способом, который мы, прошедшие школу, знаем все досконально. Формулировка такая: мужество не в том, что ты скроешь, мужество в том, что ты скажешь (смеется). Нас приучали к этому с раннего детства, что нужно раскрыть, нужно сказать, вот тогда ты будешь мужественный человек. То есть предательство, по сути дела, – это мужество. Так же было с Павликом Морозовым, например.

Знаете ли вы, кто такой Павлик Морозов? Вы знаете, но, наверное, многие здесь не знают, я напишу, это очень важная фигура. Мальчик-отцепредатель. В начале тридцатых годов, в период коллективизации, появилась для детей, для юношества книга «Подвиг Павлика Морозова»[70]. Это мальчик лет двенадцати, по-моему, не старше. Он был пионер, ленинский пионер. Он был такой хороший, такой умный, сознательный, мужественный, что, когда услышал, как его папа сговаривается с какими-то другими взрослыми нехорошими людьми – такие люди назывались кулаками, против них боролись – что-то сделать плохое против колхоза, Павлик пошел и донес на своего папу и рассказал, что папа участвует в заговоре против колхоза. Тогда кулаки его наказали, и он героически погиб, его кулаки где-то в лесу убили, а папу расстреляли. Вот такая история героическая. Как говорят, эта история не вполне реальная, то есть, может быть, такие случаи и бывали, но говорят, что это просто перевод с немецкого (смех). Серьезно, серьезно. Это просто калька с фашистской истории гитлерюгенда. В гитлерюгенде была ходящая история о том, как мальчик, член гитлерюгенда, услышал разговоры своих родителей, направленные против фюрера и нацистской партии, и пошел и стукнул. И погиб героем. Говорят, история [Павлика] – точный сколок с фашистской истории.

У меня был однажды такой публичный опыт. [То ли] в пятьдесят восьмом году, [то ли] в шестьдесят восьмом году. Я сидел в баре в Доме писателей в Москве, и рядом за стойкой сидел еще один человек, больше никого не было, грузный, пожилой уже человек, который пил коньяк и был основательно пьян. (Эта история не имеет отношения к творчеству Трифонова только наружно, на самом деле имеет она отношение.) И он мне сказал: «Вот вы, молодой человек, тут новичок, сидите, попиваете свой коньяк и не знаете даже, кто рядом с вами сидит, не знаете, кто мимо проходит. Может быть, большой огромный писатель». Я говорю: «А кто же вы такой, скажите, назовите свое имя». А я его первый раз видел, всех там знал, но его первый раз видел. Он говорит: «Мое имя – Буданов, Валерий Буданов (возможно, ошибка В. А. или намеренное искажение имени Виталия Губарева. Писателя Валерия Буданова обнаружить не удалось.)». Я говорю: «Простите, не имею чести». Он говорит: «А “Павлика Морозова” вы читали?» Оказалось, что это автор «Павлика Морозова». И я ему говорю: «А, значит, это вы певец отцепредательства?» И он тогда вскочил в жуткой ярости и говорит: «А ты кто такой, как ты смеешь мне такие вещи говорить?!» И начал на весь этот бар орать на меня: «Ты враг, враг!» Я говорю: «Идите отсюдова». Он куда-то побежал и узнал, кто я, узнал, что [я] Аксенов. И начал с тех пор меня всюду преследовать. Мы сидим, предположим, [я и] Саша Хмелик, известный драматург советский, очень хороший драматург и хороший очень человек. Буданов подходит к нему: «Саша, можно тебя на минуту? Ты знаешь, с кем ты сидишь? (Смех.) Ты, член партии, не имеешь права сидеть с таким человеком, это Аксенов, это враг, настоящий враг. Вот такие, как он, устроили контрреволюцию в Праге».

(Из зала: Большая честь.)

Большая честь, но все-таки немножко опасно, когда такие вещи орут на весь зал. [Каждый] раз, пьяный, а пьяный он был всегда, увидев меня на улице, он становился, вытягивал [палец] и кричал: «Это враг, враг!» Один раз мы выходили из ресторана, и шла какая-то параллельная компания, максимовская, между прочим. И в этой параллельной компании кто-то стал кричать, что большевиков надо вообще… надо что-то с ними такое сделать (смеется). Начали очень нехорошие слова выкрикивать по адресу правящей партии. Это была не наша компания, а просто рядом шли. И вдруг возник Буданов, который начал кричать: «Слушайте все, слушайте, что Аксенов тут провозглашает!» А я ничего вообще не провозглашал. Тут мое терпение лопнуло, я взял его [за грудки] и сказал: «Вы пожилой человек, я намного вас моложе и поэтому сильнее. Извините, я не хотел применять силу, но я применю ее». И об стену просто швырнул. И он в стенку припрятался, и всё. С этого времени ни разу не протянул палец и не сказал «враг, враг» (смеется).

Так вот, темой предательства, типичной, психологически естественной, пронизаны эти главные произведения Трифонова. «Дом на набережной», по сути дела, роман о предательстве, и «Старик» – второй главный роман Трифонова – тоже роман о предательстве. Старый большевик [Павел Летунов], участник Гражданской войны, озабочен вопросом: как реабилитироваться у кумира своей юности, комкора Мигулина, который был расстрелян во время Гражданской войны чекистами за якобы совершенную измену. Старик, ему в это время за семьдесят, хочет восстановить справедливость, хочет доказать, что Мигулин был настоящим большевиком, настоящим бесстрашным бойцом. Но шаг за шагом выясняется, что это вовсе не поиски справедливости, а в принципе бессознательная попытка найти и раскрыть собственное предательство: герой, старик, практически предал комкора Мигулина. В своих розысках и исследованиях он борется со своей больной совестью: после ареста Мигулина он на него донес, и донес вовсе не на классовых, так сказать, убеждениях, не на классовом сознании, а просто-напросто на страхе и на ревности.

Я уже говорил о том, как мастерски Трифонов реконструирует прошлое, как у него возникает атмосфера тех лет, запах тех лет. На меня колоссальное в свое время произвело впечатление описание трамвайного поворота, мощеных улиц, где трамвай со скрежетом поворачивает, сирень так тяжела, что она наваливается на забор и скребет по окнам трамвая, это так типично именно для Москвы конца сороковых – начала пятидесятых годов. Это время молодости трифоновской, бунта, запах этого времени – поразительное ощущение точности возникает. И потрясающие портреты, портреты типичнейших людей своего времени. Вот этот Шулепа [из «Дома на набережной»]. Когда я впервые прочел о нем, я поразился, как точно Трифонов угадал тех, с кем и мне приходилось сидеть почти на одной парте. Когда я мальчиком приехал в Магадан и поступил в девятый класс средней школы, у нас [тоже были] Шулепы, класс разделялся на Шулеп и на детей бывших заключенных и настоящих заключенных. Шулепы сидели бок о бок с нами, и мы с ними дружили, они, как ни странно, неплохие были ребята. Никогда нас не предавали, даже когда мою маму второй раз арестовали там в сорок девятом году, они выражали мне постоянно свое сочувствие, мы вместе занимались спортом. Ни минуты не сомневаюсь, [что] мог бы дать кому-то из них по шее, а он мне, то есть это были более-менее человеческие, более-менее гуманистические отношения, несмотря на то что их родители на самом деле были нашими палачами. [Про] отчима Шулепы не говорится, кто он, но так мастерски передана его власть, его зловещая сила, что ты просто чувствуешь, что это одна из самых главных сволочей. Вот так же Трифонов в романе «Старик» нащупал другой, удивительный, совершенно непохожий образ современника, их отделяет друг от друга лет двадцать или даже тридцать, и это опять точное попадание, и опять читатель раскрывал рот и вздыхал: вот это да, какой точный образ!.. Вот в романе «Старик» Кандауров – или, как его еще называют, «до упора». Кто читал «Старика»? Вы читали? Не помните этого? Блестящий образ, человек, который всё делает до упора, до последней точки, неужели не помните?

«Я все довожу до упора» – это типичное выражение современной коррумпированной Москвы, где такие налетчики, как этот Кандауров, практически стали хозяевами общества. Они начинают и доводят всё до упора, невзирая ни на какие нравственные лимиты, по-старому говоря, шагая по трупам. Через трупы. Трифонов этот образ вытаскивает прямо из жизни, и вы вдруг видите: о боже мой, все вокруг нас – вот эти самые ребята. Вот они, он их показывает. Он совершенно мастерски вставляет описания быта. Прочтите сцену завтрака на даче, когда идет та самая черная мгла, когда всё горит, духота, и собираются воскресным утром дети этого старика, одному уже пятьдесят лет, мальчику пятьдесят лет. И всякие тетки, и его бывшая любовь, Ася, которая описана так поэтически, что это просто… девушка революции, как в песне «Каховка». «Каховка, Каховка, родная винтовка… и девушка наша проходит в шинели, горящей Каховкой идет». Она появляется уже старухой, он описывает, как у нее волосы уже поредели, как она хихикает, хитро, по-старушечьи хихикает. И Кандауров, «до упора», супермен, победитель. Ему нужно пройти – блестящая сцена – ему нужно пройти медосмотр, чтобы ехать в Мексику. Для поездки за границу ему нужна справка от врача. На это нужен целый день или даже два, а может быть, несколько, включая все анализы и прочее, и прочее. Но победитель идет в поликлинику, намереваясь получить справку мгновенно. Врачиха с ним начинает кокетничать, он все успешней и успешней на нее давит, «до упора», она уже готова дать справку, но говорит: «Надо просто пройти анализ крови». Он сдает кровь на анализ, завтра он заедет и возьмет справку. [Назавтра] оказывается, анализ угрожающий. Выясняется, что у него канцер, что он болен неизлечимо, и рушится, всё рушится, вот этот настрой, такой супермен, такой непобедимый человек… всё это так зыбко, так печально, так грустно.

Сквозь быт у Трифонова всегда просвечивает рок. Поэтому его никак нельзя называть бытописателем, в отличие от очень многих. Вот был такой замечательный писатель, Виталий Стюпин (?), и его как раз можно назвать было бы бытописателем. Он создавал стиль, нагнетая огромное количество бытовых деталей. И все это, когда собиралось вместе, начинало играть приблизительно так, как – помните, я вам говорил о Роб-Грийе? – как у Роб-Грийе [, который] все стенки описывал и выстукивал и так далее. И у Стюпина (??) странное сочетание бытописательских деталей; он, может быть, сам даже не знал, что они начинали сюрреалистически поигрывать, собранные вместе. Трифонова нельзя назвать бытописателем, он не собирал [детали] все вместе; он выбирает какую-то одну, это в принципе вообще разные направления творчества. Есть собирательный метод, когда вы собираете из пустоты, всё собираете, собираете, собираете, а есть другая творческая психология, когда вы не собираете, а у вас так уже много, что вы выбираете из этого. И вот Трифонов выбирал, вытаскивал [деталь], и сразу становилось ясно, что он хочет сказать и что он хочет показать. И все как-то освещалось. Есть у него также элементы сюрреализма, но они тоже основаны на жизни, на быте, на реализме. У него в «Предварительных итогах» есть момент, когда герой переживает гипертонический криз. И на фоне гипертонического криза сознание человека, меняющееся сознание, описано Трифоновым просто замечательно. Или, например, память самого старика про маму [в романе] «Старик». Она описана как память старого, больного человека, ускользающий внутренний дух, выпирающие какие-то детали. Это написано на высшем пределе, я бы сказал, писательского профессионального мастерства.

Чрезвычайно важная, значительнейшая фигура в романе «Дом на набережной» – это профессор Ганчук. В этом образе сказано очень многое Трифоновым, но для меня самое главное, что он хотел сказать, это поразительно открытое осознание [того], до какой пошлости доходит революционная идея; я даже удивляюсь, как не замечено это было цензурой. Вообще всякий раз Трифонов представлял для меня цензурное чудо. Каким образом он убеждал своих редакторов в том, что это «проходимо», как у нас говорят. У нас были такие выражения смешные – например, Гладилина называли «отъявленный непроходимец», у него ничего никогда не проходило, что бы он ни принес; он мог принести даже романтическое восхваление Братской ГЭС, на него так смотрели и говорили: «Ну да, теперь честно скажи, что ты имел в виду» (смеется). А вот Трифонова можно назвать, как ни странно, классическим проходимцем, хотя уж он такой был непроходимец, такой кристальной честности человек, но как у него все это проходило, как прошел нетронутым совершенно этот Ганчук, профессор Ганчук, в образе которого Трифонов развенчивает пошлость революции?..

Здесь следует коснуться отношения к теме революции в нашем поколении писателей и литераторов в Советском Союзе. Я говорил вам про конец пятидесятых и начало шестидесятых даже годов: всё это поэтическое бунтарство, фрондерство шло под мотивом восстановления чистоты революционных идеалов, запачканных Сталиным, сталинистами, коррупционерами, взяточниками, бюрократами, восстановления чистоты Ленина, Ленин – чистый лист восстановления романтики революции. И, как ни странно, даже у нас, детей ГУЛАГа, а я себя могу с полным правом назвать дитем ГУЛАГа, даже у нас это вызывало какой-то эмоциональный ответ. Возьмите Окуджаву, тоже ребенок ГУЛАГа. Отец расстрелян, мать отсидела десять лет в лагерях и восемь лет в ссылке, и тем не менее он сочиняет песню – «На углу у старой булочной, там, где лето пыль метет, в синей маечке-футболочке комсомолочка идет» – про свою маму, про революционерку. «Я смотрю на фотографию, две косички, строгий взгляд, и мальчишеская курточка, и друзья кругом стоят… Вот скоро дом она покинет, вот скоро грянет бой кругом, но комсомольская богиня… Ах, это, братцы, о другом!» И мы все, развесив уши, слушали, думали: наши папы, наши мамы были такими романтиками, так шли в революцию, как им повезло, какое было потрясающее время, а вот нам досталось другое – сталинизм, лагеря… Нашу революцию загрязнили, нашу револю[цию]… (смеется) обосрали и так далее, и тому подобное. Но мы будем за это бороться, мы очистим ее, мы там… и т. д., и т. п. Евтушенко на каждом углу вопил о верности своей революции, о любви к революции, Окуджава пел о комиссарах в пыльных шлемах, знаете эту песню? «Я все равно паду на той, на той единственной, гражданской», как будто гражданская война – это благородная, чистая, поэтическая, истинно справедливая, единственная война! «И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». Этой романтикой мы были все задеты, как ни странно.

Я думаю, что из нас Трифонов был самым умным. Он, видимо, никогда не был задет этой романтикой. Он был старше, он старше меня на семь-восемь лет. Его отец был крупнейшим коммунистом, сподвижником Ленина с дореволюционным стажем, крупным дипломатом – был, кажется, послом[71] в Финляндии одно время. Он был расстрелян в тридцать седьмом году. Трифонов, видимо, задолго до нас начал думать о революции, и к тому времени, когда у нас сопли восторга еще не просохли под носом, он уже очень многое понял. И это отразилось в образе Ганчука, как он его показывает. Ганчук – профессор литературоведения, в прошлом красный конник. Красный конник, в буденовке с шишаком, скакали они на рысях на большие дела, то есть самая романтическая у него как раз была профессия (смеется). Подумайте только, какая была романтика, когда Багрицкий писал: «Нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на кронштадтский лед», воспевая подавление кронштадтского восстания моряков! В этом находили романтику, в истреблении восставших, [а ведь это], собственно говоря, гвардия революции восстала. Бросала, видите ли, молодость их на кронштадтский лед!..

Ганчук – клишированный образ старого коммуниста, который, как Маяковский писал, к товарищу милел людскою лаской, а к врагу вставал железа тверже. Он все время вспоминает, как он кого-то там рубил на полном скаку, и жена у него немка, коминтерновка тоже. Образ жены – это уже тончайшее, но блестящее издевательство. И не придерешься ни к чему, и к Ганчуку не придерешься. Вот Трифонова спросят: «Ну что вы там, Юрий Валентинович, такой образ красного профессора создаете?» Он [скажет]: «Позвольте, я здесь пишу, как человек с революционными идеалами столкнулся с миром мелких лавочников, как он все-таки эти идеалы пронес», а на самом деле его идеалы и есть крайняя пошлость. И это он проводит по всей линии.

Вот сейчас можем сделать перерыв.

…Глебов, этот Молчалин, приходил, ухаживал за Соней, профессорской дочкой, «…сидел в профессорском кабинете на диванчике с твердой гнутой спинкой из красного дерева – тогда такие диваны продавались, как дрова, в скупочных магазинах, а нынче попробуй найди за любые деньги – и с наслаждением вел беседу о попутчиках, формалистах, рапповцах, Пролеткульте, о многом, что когда-то Глебова интересовало нешуточно. Профессор знал уйму подробностей. Особенно остро он помнил всякие изгибы и перипетии литературных боев двадцатых – тридцатых годов». В советской литературной критике очень любят использовать такую барьерную, милитаристскую терминологию. Если уж споры литературные – обязательно «бои», или говорят просто «литературный фронт», как будто там [идет] борьба. «Речь его была четкой, решительной: “Тут мы нанесли удар беспаловщине…”» (Смеется.) Терминология возникала из имени какого-нибудь нежелательного, скажем, поэта или писателя, и прибавлялся суффикс «ищ» – «аксеновщина», «булгаковщина», «есенинщина» и так далее. Я напишу, чтобы студенты знали, как это пишется, это важно знать. (Пишет на доске.) Есенинщина, щи появлялись. Любимый русский напиток – щи.

Я на эту тему, на тему буквы «ща» и звука «ща», как-то размышлял в романе «Ожог». Герой встречается с гипотетическим Хемингуэем на бульваре Монпарнас. Хемингуэй, а может быть, поддельный Хемингуэй, может быть, агент КГБ под видом Хемингуэя. Они говорят о русской литературе. Хемингуэй говорит: «Я все понимаю и принимаю, только, пожалуйста, не навязывайте нам букву “ща”» (смех). Ее (смеется) западная литература принять не может. Герой говорит: «А почему вы, скажем, так против буквы “ща”? Быть может, именно этот омерзительный трехголовый зверек как раз и проникнет через идеологический занавес?»[72]

«Мы дали им бой… Тут мы крепко нанесли удар беспаловщине… Это был рецидив, пришлось крепко ударить…» – говорит Ганчук. «Да, то были действительно бои, а не споры», – пишет дальше Трифонов. Отчетливо видно, как он относится к этому всему. «Истинное понимание вырабатывалось в кровавой рубке. Глебов слушал почтительно, представляя себе, какие сечи гремели, какие авторитеты крошились, какие книги выбрасывались за борт в кипящее море, и крепенький, толстый старичок с румяными щечками» – вот этот профессор – «казался ему богатырем и рубакой. Впрочем, так оно и было в какой-то мере. Очень нравились Глебову чаепития в кабинете, воспоминания, интимности». Профессор говорит: «Кстати, мы обезоружили его знаете каким образом? Как ученый он был совершенный нуль, но держался благодаря одной особе…» Вот этим он дает, так сказать, запев этому образу, и мы видим, что Трифонов относится [к нему] с самого начала без всякого пиетета, без всякой романтики. Вот он описывает, как гуляет профессор, бывший конник-кавалерист: «Он надевал каракулевую шапку, влезал в белые, обшитые кожей шоколадного цвета бурки и в длиннополую шубу, подбитую лисьим мехом», – такой революционер получается. «Он становился похож на купца из пьес Островского. Но этот купец, неторопливо, размеренными шажками гулявший по вечерней пустынной набережной, рассказывал о польском походе, о разнице между казачьей рубкой и офицерской» – можете себе представить (смеется), идет профессор литературы! – «…о беспощадной борьбе с мелкобуржуазной стихией и анархиствующими элементами, а также рассуждал о теоретической путанице Луначарского, заблуждениях Покровского, колебаниях Горького, ошибках Алексея Толстого» – то есть Ганчук представляется себе человеком, имеющим окончательную истину: он не ошибается, он точно знает. Это, кстати говоря, было типично: люди тридцатых годов, открывая утром газету, читали о новых разоблачениях, о новых арестах своих бывших товарищей и говорили: «Еще одну сволочь забрали, вот как хорошо. Если забрали, значит, что-то было». А себя-то никогда не считал тоже с грешком. Но меня не тронут, потому что я владею полностью истиной, они меня не достанут. Жена профессора, Юлия Михайловна, потомственная коминтерновка. «Ее отец погиб во время Гамбургского восстания. У Юлии Михайловны сохранились связи с некоторыми уцелевшими от невзгод стариками антифашистами, немцами, австрийцами, которые изредка появлялись у Ганчуков». Подчеркиваю слова «уцелевшими от невзгод», в этом типичный Трифонов. Он употребляет только слово «невзгоды», но всем становится ясно, от чего они уцелели. Ведь большинство так называемых коминтерновцев – немцев и австрийцев, которые нашли себе убежище в Советском Союзе от Гитлера, – огромнейшее большинство оказалось в ГУЛАГе. Все. Если бы он написал, от чего они уцелели – от арестов НКВД, от ежовщины, – это место, может быть, просто бы выбросили, заставили переделать. Трифонов идет по другому пути, пишет «уцелевшие от невзгод» – и всё, сохраняется ирония. Это тоже [то], о чем у нас говорилось, то самое благо цензуры, понимаете? «Уцелели от невзгод» – и бог с ними. Эта самая Юлия Михайловна, большинство товарищей которой не уцелели от невзгод, как она рассуждает? Она говорит так: «Нет, вы недооцениваете буржуазную опасность, – сказала Юлия Михайловна, не желавшая шутить». Она за чистоту пролетарской идеи. Я таких коминтернов встречал, между прочим, в Магадане, уже отсидевших свою десятку. Они всё еще говорили о буржуазной опасности, о том, что надо хранить чистоту пролетарских рядов.

Одна такая дама – я расскажу, это займет несколько минут – сидела вместе с моей матерью. Она называлась Гертруда Рихтер. Когда я туда приехал мальчиком, она работала в гардеробе Дома культуры. Она была профессором Берлинского университета, а тут пальто вешала. По тем временам я был абсолютно убежден, что это глубокая старуха, но сколько ей действительно лет, я сейчас не могу сказать. Такая большая, ходила в ватных штанах, в телогрейке и была похожа на тех, кого называли «доходяги». У нее вот здесь [был] подвешен котелок; она жила в общежитии и там даже приготовить не могла, поэтому, когда приходила к своим знакомым и клала туда пищу, она его закрывала и так несла. В общем, была почти опустившимся человеком. В пятьдесят третьем году, после смерти Сталина, немцев стали через Красный Крест отправлять в ГДР, в Восточную Германию, в Германскую Демократическую Республику. Гертруда тоже уехала в ГДР, и мы потеряли ее следы. В пятьдесят седьмом году мама была в Москве и вдруг говорит мне: «Ты знаешь, Гертруда в Москве, живет в гостинице “Украина”. Давай навестим ее». Я почему-то не написал рассказа на эту тему, очень любопытная история. Мы пришли в гостиницу «Украина», нас встретила молодая баба… Тогда носили такие юбки, подбитые войлоком, чтобы они стояли, как колокол. Гертруда была в этой юбке колоколом, и она, когда мы вошли, вращала хулахуп (смех). Не вру. Действительно так. Она сделала себе фейслифтинг, какой-то парик на ней – она хапает жизнь, то, что ей не досталось. Они обнимаются, слезы, сентиментальные воспоминания, лагерь все-таки прошли вместе, жуткий колымский лагерь, можете себе представить? Она у меня спрашивает: «Ну, Вася, а что ты читаешь, какую ты литературу любишь?» Я тогда юношей еще был. Я говорю: «Из немецкой литературы мне больше всего нравится Генрих Бёлль». – «Как ты можешь читать Генриха Бёлля?! Женя, он комсомолец? Как может советский юноша читать Генриха Бёлля! Это же буржуазный писатель, он насквозь проникнут реакционной идеологией, реакционной философией! Он католик! Его нельзя читать, Женя, ты не должна ему давать читать эту литературу». Я уже понимаю, что тут такое, и говорю: «А что мне надо читать, скажите, Гертруда Рихтеровна?» Она говорит: «Надо читать Галину Николаеву, вот смотри, я сделала схему» (смеется), она какую-то придумала идиотскую схему, по которой, ставя по линии абсцисс и ординат, можно вычислить, принадлежит роман к социалистическому реализму или не принадлежит. Хитрая еще такая теория, как это во времени располагается. Если стройно идет из прошлого в настоящее, потом в будущее, если какая-то изящная линия, это, значит, соцреализм. Если какие-то зигзаги, тогда точно, непременно буржуазный модернизм. Затем она нам рассказывает: «Когда я приехала в Берлин, все начали вокруг меня суетиться, всякая сволочь: ты должна рассказать об этом своем опыте, как ты сидела в сталинских лагерях на Колыме и так далее». И я, говорит, им сразу дала отсечку. Я напечатала статью про нездоровые явления в современной немецкой литературе. Называлась она «Больные плоды больного дерева». Это была, говорит, сенсация, и многих даже тогда посадили (смеется). Представляете себе, как трудно вытравить психологию этого нового человека? После всего [пережитого] она осталась такой же, как эта самая Юлия Михайловна… Я ее потом встретил в шестьдесят первом году сразу после того, как построили стенку. И говорю: «Гертруда Рихтеровна, у вас там большие события в Берлине, построили какое-то сооружение замечательное». А она говорит…

(Реплика из зала: Правильно сделали?)

…«О, Вася, это было так изумительно! Мы в одну ночь закрыли все эти крысиные норы! По домам пуф-пуф-пуф, и всё, это гениально, замечательно!» Вот такая баба была…

(Реплика из зала: Ничего не поможет.)

…Ничего не поможет, да. Но в то же время охотно она крутила этот буржуазный хулахуп (смеется) и носила эти платья…

Но Трифонов оставляет Ганчуку некоторый кодекс чести. Это человек все-таки, видимо, неспособный на предательство. Когда его начинают принуждать отказаться от своего ученика, вернее, друга, Бори Аструга, еврея – а это время борьбы с космополитизмом идет, – по идее, он должен это сделать, но Ганчук не идет на это. Он говорит: я знаю Борю Аструга, мы вместе рубались с ним, настоящий коммунист, участник Гражданской войны. Мы вместе дрались в отрядах особого назначения! И я никогда его не предам. В принципе, нового этапа предательства, то есть нового этапа революции, Ганчук не принимает пока. Он остался на старом этапе революции, встал в кругу старой пошлости. Новому кругу пошлости – он этого не понимает пока – на смену идет уже настоящий лавочник. И это Трифонов очень, очень здорово показывает. Некий Дороднов идет, это настоящий лавочник. И сейчас я покажу, как Ганчук объясняет лавочническую природу Дороднова, секретаря парткома, который его принуждает к предательству. Об этом Дороднове, который проводит в институте политику борьбы с космополитизмом, на волне которой массы людей сделали себе диссертации, карьеру, за счет других, чьи головы полетели, «Юлия Михайловна сказала, что про Дороднова не знает, но про Друзяева известно точно: он сын мельника». Сын мельника, коминтерновка Юлия Михайловна говорит, вот в чем причина! Не пролетарского происхождения, сын мелкого буржуя. «Voila! Прикрываются марксистскими фразами, а попробуй их поскреби…», и там обнаружится сын мельника. «Но Ганчук сказал, чтоб не обольщались, Дороднов неплохого происхождения. Он из семьи железнодорожника. Все не так просто, дорогие мои». Мы, говорит профессор, Дороднова не дорубили, потому что в начале двадцатых годов Дороднов поддерживал всякие формалистические группки, то есть он проявлял, несмотря на свое блестящее происхождение из семьи железнодорожника, тенденцию к мелкобуржуазности. То есть [Ганчук] все время находится в сфере терминологии, которую Трифонов показывает как проявление колоссальной человеческой пошлости и беспощадности. Замечательно то, что он, держась на своем кодексе чести, все-таки не примыкал к этой новой волне, и он терпит крушение: кульминация романа – общее институтское собрание, на котором должны развенчать профессора Ганчука. Глебов, наш герой, Молчалин, муж дочери Ганчука, после мучений [совести] предает своего учителя.

[Героев обоих романов, о которых мы говорим, можно назвать детьми революции.] Сначала она не знает точно, чьи это дети. Поэтому позволяет [и] чужим детям поиграть в нее. Затем, когда разбирается, она начинает пожирать чужих детей – Троцкого, Бухарина, Тухачевского, Махно, Сорокина. А оставляет своих детей, любимых – Жданова, Калинина, Дзержинского, Ворошилова. Вот таких вот серячков, сереньких людей. Революция – это вообще дело серых людей, между прочим. В ней нет никакой романтики, нет ничего нового, это бунт новой империи против старой империи, и всё. И поскольку бунт – это что-то [новое], переворот какой-то, [революция] привлекает яркие интеллигентские или народные фигуры. Но, в конце концов, набирая силу, она всем дает понять, что они не ее дети. Чужие дети уничтожаются и пожираются, свои остаются.

Троцкий, хотя сволочь последняя был, но тем не менее это был яркий человек, у него [был] напор колоссальный, какой-то артистизм. Или возьмите Махно, например: это настоящий деятель революции, но анархист. В поздние тридцатые годы, когда революция не привела к тому, к чему она шла, и приобрела окончательно формы, кто стал героем? Человек с ружьем. Криворогий (?), балда, недоумок, хихикающий, подозревающий любого интеллигента, высмеивающий любого интеллигента, но не только интеллигента, также матроса, анархиста, высмеивающий любого… любого, кто отличался, понимаете? А революция, революция – это бунт серых. Другое дело, что не серые вызывают этот бунт, провоцируют своей наглостью. И вот Трифонов показывает этот биопсихологический подъем, революцию именно как могучее движение посредственностей. Идет эта серия персонажей – Дородновы, Друзяевы, Ширейко, Глебовы, и можно дальше спокойно продолжать – Ждановы, Калинины, Сталины, эти ничтожества и есть истинные дети революции, всё неординарное подрезается. Что такое была фактически кампания тридцать седьмого года? Почему их брали вообще? Мои родители ничего плохого не сделали своей власти, но были арестованы, [как] и родители миллионов других людей. Они, наоборот, служили верно… Да, мы хоть что-то сделали, выгнали-то не просто так оттуда, а за дело, чем-то хотя бы им насолили. А папа мой, например, мама – ничего они плохого не сделали. Но это шел именно биопсихологический процесс. Тктктк – подреза́лись, так сказать. Кто-то там чуть-чуть высовывается? Тктктк, машиночкой фьють-фьють, полировка шла такая. Полировка – и всё, ничего другого как полировка.

[Мы это видим и в романе «Старик».] Прототип Мигулина в романе – это командарм Миронов[73]. У Трифонова был творческий контакт с Роем Медведевым, историком, марксистом левого направления в Москве. И Рой Медведев ему дал огромный материал о Второй конной армии. Вот тоже замечательный пример лжи и стереотипов. Мы всю жизнь говорили: Первая конная армия, Буденный. Никто никогда не задумался, почему ее называют «первой», а не просто «конная армия». Если ее называют первой, значит, подразумевается вторая, по крайней мере, если не третья и не четвертая. Это какая-то фантастика, почему ни один мальчик в классе, наивное чистое дитя, не встал и не спросил: «А что было со Второй конной армией?» А она существовала, о ней просто ничего не говорилось, потому что ее командир, командарм Миронов, был расстрелян в двадцать третьем[74] году. И она прекратила существование, эта Вторая конная армия. И никто, вот это действительно массовый гипноз, никто и не спрашивал до тех пор, пока Рой Медведев не открыл этого Миронова, и Трифонов сделал его прототипом Мигулина. (Когда Красная армия вошла в Крым, они обратились к оставшимся неэвакуированным частям Белой армии с предложением капитулировать, сложить оружие. Им обещали всем спасение, [обещали,] что никого не расстреляют. И когда казаки вышли с гор и сложили оружие, то чекисты их стали тут же расстреливать в огромных количествах. И командарм Миронов тогда дал какую-то возмущенную телеграмму Ленину, хватался за маузер, кричал, требовал… Его тогда первый раз арестовали. Потом его освободили, потом снова арестовали, и он пропал, в двадцать шестом году объявили, что его осудили и расстреляли. Но на самом деле, по сведениям Роя Медведева, его тут же выдворили (?) из Кутузовской (?) тюрьмы и застрелили в двадцать третьем году.) (Содержание фрагмента в скобках не соответствует историческим фактам, ставшим известными в наше время.)

О, у нас уже нет времени, нам надо закругляться.

Как вы, между прочим, узнали про нрзб 52-го года?(Организатор, жен.:) – А, я делаю research. (Смех.)

Я скрываю этот позорный акт. (Смех.) Вообще, вот эти вот трибуны – шаткие американские трибуны. Потому что в Советском Союзе, если попадаешь на трибуну, то это…

– Нам придется поставить эту трибуну к вам ближе, давайте…

Да, солидная трибуна обычно. С гербом каким-нибудь. (Это не тот микрофон.) А такая трибуна только подчеркивает шаткость положения беженца политического. (Смех.) Да, это для всех, конечно, но для нас больше. Мы как раз недавно с Людмилой Семеновной говорили, она говорит: «Что с вами все время случается? То дом загорится, то что-то». Я говорю: «Мы же беженцы, понимаете!» Людмила говорит: «Но там же не беженцы живут». А сколько, Елена Александровна, сколько времени я могу тут растекаться? Ага, хорошо.

Господа, у меня текста нет, я не заготовил текста, только отдельные тезисы, поэтому прошу, если у кого какие-то по ходу разговора возникают вопросы, кто-то хочет перебить, то очень было бы даже и удобно. Потому что прошу не принимать особенно серьезно то, что я говорю (смех в зале). Да, я бы хотел, чтобы все воспринималось в сослагательном наклонении. Мне кажется, что сослагательного наклонения очень не хватает нашей эмигрантской литературной жизни.

Я собираюсь говорить главным образом об эмигрантской литературной жизни. Потому что, кажется, имею право на этот разговор, могу окинуть поле битвы более-менее непредубежденным взглядом. Потому что прошло уже – мы уехали в июле восьмидесятого года, – стало быть, более полутора лет, полтора года мы здесь, в Америке, живем, внимательно читаем эмигрантскую русскую прессу и следим за книгами. И некоторое представление, в общем-то, есть. Эмигрантская литературная жизнь, издания различные зарубежные – это и при нас было, и сейчас, конечно, – это главная тема разговоров в России. Когда собираются интеллигенты, то говорят: «Ну, как там наши? Что они издают? Что там происходит?» Идут всякие сплетни, один говорит: «Ну, этот там спился». – «Да нет, наоборот, он не спился, а продает свои картины за огромные тысячи». (Смех.) И так далее.

Официальные типы в Доме литераторов обычно говорят – существует даже такая формула «[выдают] желаемое за действительное»: «Там они все перегрызлись!» «Они перегрызлись» – это, видимо, главное, чего хотят и на Старой площади. Вы знаете, что такое Старая площадь? Это где ЦК находится. (Из зала переспрашивают.) Где ЦК, здание ЦК находится – на площади, которая называется «Старая». Есть даже песенка Булата Окуджавы: «Он в старый цирк ходил на площади…» – не слышали никогда? – «…и там циркачку полюбил». И есть такая пародия про Клима Ворошилова:

Так что говорят в основном о тех, кто уехал, о том, что происходит здесь, потому что существует ощущение колоссальной потерянности – советская культура сейчас переживает кризис, отчаяние совершенное. Но как представляется всё это изнутри? Конечно, не в очень-то реальном свете. Все приобретает [некий] ореол – из-за этой отдаленности, из-за полного отсутствия коммуникаций. Ну, скажем, если кто-нибудь из советской интеллигенции слышит сообщение по «Голосу Америки»: «Недавно в нью-йоркском издательстве “Серебряный век” вышел новый сборник Василия Аксенова». Как это все красиво звучит! – когда ты сидишь в Москве, у тебя ничего не издается, денег у тебя нет, друзья все злые и печальные – и вдруг: в издательстве «Серебряный век», в Нью-Йорке, выходит сборник Василия Аксенова, понимаете. И никто не знает, что издательство «Серебряный век» – это просто портфель милейшего Гриши Поляка, и за пределами этого портфеля больше ничего нет! (Смех.)

Я бы сказал, что наша эмиграция, то, что называют «третья волна», – в какой-то степени литературная эмиграция, правда? Если сравнивать русскую эмиграцию, скажем, с эмиграцией другого великого народа – Китая, то мы не дали столько поваров замечательных, но зато мы дали больше нобелевских лауреатов. И книг вообще, совершенно верно.

Если, скажем, на душу населения перевести число писателей, статистику привести, то получатся неслыханные совершенно цифры. Я пытался сосчитать, сколько писателей в третьей волне существует. И насчитал более ста более-менее известных писателей. Если это переводить – всего уехало двести пятьдесят тысяч, – то это колоссальное количество писателей!

Здесь присутствует американский исследователь один (я вас имею в виду), и она как раз собирает данные о самиздате, тамиздате. И мы как-то сидели вместе и разбирали эти списки. Я был потрясен, узнав, что только в первой редакции этого сборника уже полторы тысячи, кажется, имен. Полторы тысячи имен! И еще, видимо, дополнится – наверное, еще тысячей имен.

То есть мы видим, что это исход культуры, какой-то части культуры. Мне вспоминаются стихи Бориса Слуцкого, написанные в конце пятидесятых годов. Точно не помню их, но, кажется, звучат так:

Сейчас можно сказать, что русская проза пошла в эмиграцию. Частично, разумеется, частично – я буду об этом говорить дальше. Конечно, лучше в эмиграцию, чем в лагеря, правда? Это лучшее направление. Вашингтон лучше, чем Магадан (смех).

Вспоминаю, как в семьдесят шестом году я встретил в Париже Сашу Галича. Мы ходили, блуждали по Распаю, и он говорит: «Ты знаешь, я недавно наткнулся на одну фразу Владимира Ильича Ленина».

(К сожалению, нет микрофона, вы знаете, у меня очень низкий голос, я…

– Можно и так сделать, вы знаете что. Задние ряды – если хотите, мы сядем полукругом. Если не слышно. Возьмите свои стулья сюда. Это не то…

Это не действует, это идет на запись.

– Это действует, это в Советском Союзе будут слышать гораздо лучше (смех). Я очень прошу, возьмите стулья, и вот здесь очень много места.

Я постараюсь форсировать, но у меня очень низкий голос, это просто действительно…

– Да, когда дело дойдет до чтения, тогда мы уже переставим. Кроме того, есть диван).

Да, да.

(Так вот, Галич сказал: «Знаешь, я недавно наткнулся на фразу Владимира Ильича Ленина») – он, оказывается, читал Владимира Ильича. Я, честно признаюсь, даже сдавая экзамены по марксизму в течение всего своего обучения, не прочел ни одну работу Владимира Ильича Ленина. А читал только конспекты – друг другу передавали. Он сказал, что у него такая фраза есть: «А предателей родины будем наказывать самой страшной карой – высылкой за пределы Советской России».

«И я, – Саша сказал тогда, – сначала посмеялся, а потом так подумал-подумал. Видимо, старичок все-таки… что-то понимал в этом деле. Может быть, потому что сам довольно долго сидел в Цюрихе…»

В советских докладах обычно всё хвалят, хвалят, потом идет какой-то пункт – и написано: «Однако существуют и некоторые недостатки». (Смех.) Я хочу сразу начать с главной беды эмигрантской русской литературы. Мне кажется, что основная беда нашей литературной жизни – это мегаломания. То есть мания величия. Особенно этим отличается, конечно, третья волна. Все уехали – все гении. Это довольно естественное чувство при такой задавленности, которая существует в Советском Союзе. Ты не можешь выразиться до конца, поэтому чаще всего, так сказать, камни бросаешь в систему: система виновата, что я не могу выразить себя, я гениальный, и так далее, и тому подобное. И, попадая в свободные условия Запада, очень много таких гениев старается… Для чего все, оказывается, приехали? Приехали изумлять. Восхищать. Просвещать Запад. Вести за собой заблудившихся здесь. Шокировать. Свободными манерами. Невероятным, скажем, матом. Описаниями эротических сцен. Сам грешен – и в том, и в другом. Приехали получать деньги и тратить их. Ну не все, конечно, это я утрирую. И изумлять, изумлять, изумлять, изумлять, изумлять, изумлять. И если не удается изумлять человечество, то тогда стараются изумлять в своем кругу, в тесном кругу своих собратьев.

Я уже говорил о сослагательном наклонении. Мы с Майей очень внимательно следим за прессой русской в Америке и в Европе. И очень часто сталкиваешься со статьями, где это сослагательное наклонение утрачено абсолютно! Вы никогда не найдете оборота: «мне хотелось бы подчеркнуть», «я бы сказал», «я бы предположил», «я бы высказал мнение, что…», «мне кажется» и так далее. Вы этого никогда в речах таких людей не найдете. Это вещатели, они в основном вещают. И тон, интонация этих статей такова, что и возражать почти невозможно.

У многих утрачено уважение к творчеству товарищей. Я не осуждаю, это в какой-то степени естественно после того бесконечного непризнания, которое люди получали на своей родине, и в той ситуации колоссальной замкнутости, в которой оказывается русский писатель в эмиграции.

Вот в мае прошлого года мы проводили конференцию в Лос-Анджелесе, Университет Южной Калифорнии был спонсором этой конференции. Туда приехало пятнадцать писателей – часть из Европы, со всех Соединенных Штатов, писатели очень интересные. И потом я читал статью одного из них, молодого писателя, где он не то что неуважительно, а просто совершенно уничижительно говорил фактически обо всех своих товарищах, за исключением тех, кого считал своей группой. Обороты были такие примерно: «Если это литература, то я занимаюсь чем-то другим». Причем назывались довольно уважаемые имена. Тебе может не нравиться, но все-таки спокойнее следует отнестись и понять, что человек трудится и человек талантлив. А потом я этого молодого писателя, которого я очень ценю, он один из самых талантливых людей в зарубежье в русском, встретил в Нью-Йорке и говорю: «Ты знаешь, я прочел твою статью, и просто мы хохотали». Ему страшно неловко стало, страшно стыдно. И он сказал: «Я это написал только для того, чтобы скандализовать общественность». Именно на скандале хочется получить имя. Вот он говорит про своего же друга Эдика Лимонова: «Эдик всех скандализовал, и теперь о нем все говорят. А мне почему нельзя? Я столько работаю, я пишу – обо мне никто ничего не говорит. Я пишу абсолютно как в бочку, и всё пропадает, всё утекает». И его можно понять: он пытается что-то нащупать – всё у него уходит из-под ног. Русская речь все более суживается вокруг, [он] живет уже пять лет в англоязычной среде, и всё, всё уходит, приходит отчаяние.

На этой же конференции в Лос-Анджелесе сформировалась группа как бы молодых [писателей]. Что тоже естественно и нормально. Я все эти скандалы приветствую, это очень хорошо. Это отражает нормальную литературную жизнь. Образовалась группа молодых [писателей], которые начали выступать уже в эмиграции, – в Советском Союзе они еще не начинали даже писать. Ну, молодыми их можно назвать с довольно большой натяжкой, это уже сильно за тридцатку люди. Но сейчас век инфантилизма… да и, как сказал товарищ Кириленко, в Советском Союзе семьдесят лет – это средний возраст. (Смех.) А уж тридцать пять для писателя – это просто подростки. Так вот, эта группа молодых выдвинула странное требование славы. В основном они нападали на нас, стариков, – тех, кто были известными писателями в Советском Союзе. Говорили: эти сволочи такие хитрые – примерно так, – что и там у них было всё, была слава, только о них писали газеты, и сюда они приезжают – у них и договоры с издательствами, о них пишут, и так далее, и тому подобное. Как будто можно этими словами что-то изменить! Если ты ищешь славы – пожалуйста, натяни канат между двумя небоскребами и прогуляйся по этому канату. Нельзя требовать славы! Слава вообще какая-то странная курица, которую никак не поймаешь, она только сама к тебе [может подойти], это всё случайности. Нельзя ее требовать, нельзя за ней охотиться. Там даже среди них был такой: [самые большие хитрецы] те, кто с писательскими книжечками приехал сюда. Ну, большинство приехали уже исключенными, то есть без писательских книжечек… Но в этой критике забывается колоссальный период нашей жизни – шестидесятые годы, когда мы работали внутри советской литературы, и мы не собирались ее разрушать! Мы не собирались ее покидать! Мы надеялись на изменения! Это было время совсем другое!

[Есть] один молодой писатель, Сергей Юрьенен, он живет в Париже. Я недавно с удивлением натолкнулся на его статью в «Новом русском…», нет – в «Русской мысли». Он был еще мальчиком в шестидесятые годы, когда происходила так называемая «оттепель», и он говорит: «У меня было постоянное ощущение нарастающего праздника». Вот это удивительно. И я вспомнил сам свое ощущение. Шестидесятые годы, несмотря на все периоды партийного сильного зажима (которые появлялись, потом исчезали, уходили), все-таки прошли в этой атмосфере нарастающего праздника. Мы всегда надеялись, нам казалось, что мы их преодолеваем. Что нас гораздо больше, что мы сильнее, что мы несем новое и уже ничто не может остановить это новое – как «Солидарности» казалось до марша[75] <нрзб>. Так и нам казалось до двадцать первого августа шестьдесят восьмого года, когда [танки] въехали в Чехословакию. И совершили очень хорошую цензурную операцию с литературой.

С другой стороны, в эмигрантской литературной жизни, кроме уничижения авторитета, существует еще раздача титулов. Помню, я был на концерте одного очень хорошего поэта в Париже. И когда объявили: «У нас большой, огромный сегодня праздник: к нам приехал крупнейший из ныне живущих русских поэтов». И этот человек, которого я знаю много-много лет, без всякой иронии, как будто так и полагается, как будто это просто «ваше превосходительство», выходит и сидит весь вечер, спокойненько это выслушивает, ни разу даже не пошутив на эту тему. Мне кажется, что это немножко… не вполне достойно.

Также подспудно, не выходя наружу, идет довольно постыдная борьба за корону русской прозы. Каждый, кто пишет, считает себя самым лучшим, и это его право, правда? Но не надо навязывать этого другим. Настоящий творческий мегаломан просто себя считает самым лучшим, самым гениальным – и всё. (Смех.) (Возглас из зала: Это право художника!) Правильно, ты можешь иметь свое скромненькое самолюбование, которое не выносишь на поверхность. Но когда какими-то странными путями ты даешь понять, что именно ты первый, а не Ваня, не Петя, не кто-то другой – это уже начинается самое печальное. Мы все время – вот беда русской интеллигенции! – забываем о традициях Новгорода, о традициях вече. И мы все время помним о традициях Золотой Орды.

Когда-то Мандельштам в «Египетской марке» сказал, что русская литература родилась под звездой скандала[76]. И, в общем-то, это верно. Он там описывает литературное собрание в Ленинграде, когда в прихожей путаются калоши, и начинаются из-за этих калош ужасные потасовки, драки, унижают самолюбие[77] и тому подобное. И я считаю, что это нормально. Может, в разноречивости такой, в борьбе мнений и существует сила и гибкость демократии? Вот как когда вновь прибывшие из нашей волны эмигранты сталкиваются с жизнью Запада, то им кажется, что Запад очень слаб перед лицом огромного партийного военного монолита Советского Союза. Потому что критикуют друг друга, потому что, скажем, пресса охотится за президентом. Это совершенно невероятно. Мы тут недавно смотрели телевизор: Рейган выходит с Нэнси с концерта. Их окружают репортеры и кричат: «Господин президент, а почему на вас букали?» (?) (смеется) И госпожа Рейган говорит: «Ну, это только один молодой человек… и всё». А президент говорит: «У него, наверное, пружина выскочила в зад его». Это совершенно невероятно! Мне кажется, это невероятно не только для советского [человека], это невероятно и для немца. И даже для француза: я думаю, что в адрес Помпиду или Жискара д’Эстена… [невозможны такие вопросы] То есть это показатель совершенно другой жизни, другой культуры (комментарий из зала: Может быть, ее отсутствия!). Во всяком случае, мне кажется, что в этом нет проявления слабости. Что в этом есть определенная гибкость. Советская структура – как железобетон: он очень сильный, но хрупкий. (Смеется.) Мне сразу вспомнился один анекдот: «Руки очень сильные, но скользкие». (Смех.) А наши люди, попадая сюда, все время преувеличивают, им все хочется спасти цивилизацию, понимаете.

Я в Кеннан-институте в Вильсон-центре состою как их Fellow, и там два раза в неделю шерри распивают – такая традиция: стоят, попивают шерри и обсуждают мировые проблемы. И сравнительно недавно один доктор из наших людей туда пришел, мне показывает на это собрание людей и говорит: «Вы видите, что происходит? Они погибают».

(Бурный смех, в зале повторяют: Они погибают.)

Погибают! Их же возьмут голыми руками! Я говорю: «Что же вы хотите, чтобы они все время разбирали оружие, смазывали, что ли?» (Бурный смех.)

Я думаю, что и в литературе всё это должно существовать. Но в этом должно присутствовать главное – чувство юмора! Чувство юмора, самоирония.

В некоторых [широко]вещательных, программных статьях в русской прессе мы находили удивительные, совершенно неожиданные вещи. Например, я недавно читал (где – не помню, кажется, в «Новом американце»), что русская культура сейчас – после десятого года, девятьсот десятого! – находится в состоянии полнейшего упадка. Так утверждают люди. И причем тоном несослагательным. Почему десятый год? Мне кажется, что это смерть Льва Николаевича. То есть со смерти Толстого русская культура находится в колоссальном упадке, и [речь идет] не о кризисе мировой культуры, но именно по сравнению с культурой Запада. Что нет новых идей, нет нового стиля. Русская культура не предложила ни нового стиля, ни новых идей.

Это полный вздор! Полный вздор! Если говорить о стиле, мы же вспомним, где родился современный авангард! Русская культура за эти времена, можно сказать, преодолела большевизм! Это колоссальное достижение, проявление такой высоты духа и мужества, которое, к счастью, ни одна культура другая не испытала, и никому не желаем. Я бы сказал, что русская культура среди всей мировой культуры – это сражающийся отряд, как, скажем, среди демократического мира Израиль – сражающееся государство. Остальные, слава богу, пока не сражаются.

Вот когда-то тот же Слуцкий, которого я цитировал уже, сравнил Польшу с русским стихом. Это очень интересно, особенно в свете последних событий. Я не помню точно, но, кажется, так звучит:

(Реплика из зала: Пять!) Уже пять, совершенно правильно. Но когда он писал, он не считал добровольным вход Западной Белоруссии и Западной Украины [в СССР] разделом Польши. Уже тогда было четыре.

Этот стих посвящен сравнению двух как бы несравнимых предметов. Но, мне кажется, отражает душевное состояние русской культуры.

Почему же возникла идея, что после десятого года пошел спад колоссальный? Тут может быть ошибка двоякого рода. Первое: может быть, потому, что после десятого года кончился девятнадцатый век. И началось сегодня. То, что идет с того времени, и сейчас – это всё «сегодня» нашей культуры. А сегодня очень трудно оценить: нужно всегда смотреть во «вчера», чтобы дать правильную оценку. Может быть, от этого возникло такое мнение.

Еще есть возможное предположение: может быть, играет роль некий комплекс неполноценности по отношению к Западу, что довольно типично для определенных кругов и слоев русской культуры во все времена, в советские особенно. Хотя были времена, когда русская культура абсолютно преодолевала этот комплекс неполноценности и становилась частью мировой культуры. Помните, у Хлебникова есть:

Здесь даже звучит некоторое высокомерие по отношению к Западу.

Но вот еще одна статья совсем недавно [появилась] в газете[80] «Литературный курьер», я помню автора – кажется, Антонович[81]. Он вдруг совершенно оглушает своим мнением, что вся русская литература страдает комплексом неполноценности, страдает провинциализмом. Это очень серьезное обвинение, и я думаю, что следует о нем говорить, разобрать. Действительно есть некоторые основания говорить об этом.

Покойный Анатолий Кузнецов, очень хороший писатель, в шестьдесят девятом году перебежал, что ли, как это называется? Дефект… дефектнул, да. Он дефектнул при забавных обстоятельствах, о которых я здесь говорить не буду. Я его знал очень хорошо, Толю Кузнецова, с шестидесятого года, это личность была очень своеобразная. И в шестьдесят девятом году, когда он остался на Западе, мы о нем уже мало знали. Но вдруг в какой-то дошедшей до нас журнальной публикации я вижу его откровения. И он выражает колоссальный комплекс неполноценности перед Западом! Говорит открыто – он вообще был сторонник такого как бы эксгибиционизма, – что каждый английский (он жил в Англии) писатель ему представляется каким-то небожителем. Что он настолько подавлен превосходством этой культуры, что не может взять в руки перо.

Это следствие дикой изолированности большевистского царства, то, что они вырабатывали в людях. С одной стороны, советский человек – самый лучший. Как Сталин сказал: «Любой средний советский человек…» Помоги, Саша, пожалуйста, процитировать… (Реплика из зала: <нрзб>.) Вот, видите! Спасибо большое. А с другой стороны, дикая провинциальность. И любой иностранец, который приезжает, кажется невероятным олимпийцем. Часто говорили: «Почему Толя Кузнецов не писал на Западе?» Я думаю, что это результат вот этого психологического <нрзб> [давления? Диссонанса? Перекоса?].

То есть какие-то основания для такого разговора есть. Но в то же время, если вспомнить настоящую высокую русскую культуру, мы увидим, что не было этого комплекса – вообще! Не было ни комплекса высокомерия перед Западом, не было ни комплекса унижения перед Западом. И Пастернак, и Ахматова чувствовали себя людьми одной культуры с каким-нибудь Сартром или Альберто Моравиа. Для них не было ничего в этом! И я вспоминаю опять те же шестидесятые годы, о которых всегда настойчиво талдычу, как мы не то что преодолевали – у нас просто не было, я могу в этом поручиться, комплекса неполноценности совсем. В течение шестидесятых годов мы перезнакомились с массой писателей Запада, множество американцев приезжало в Москву, англичане, и западные немцы, и французы, и итальянцы. И возникало ощущение международной интеллектуальной творческой солидарности, но уж никак не возникало ощущения униженного состояния перед ними и ощущения общения с богами.

Недавно в Торонто мы были на писательской конференции международной по правам человека. И я повстречал там много людей из своего прошлого. Они возникали из шестидесятых годов – я уже лет пятнадцать не видел Ганса Магнуса Энценсбергера, или Василиса Василикоса, грека, или, скажем, Алана Силлитоу из Англии, и так далее. Они возникали как призраки, и, как будто не прошло пятнадцати лет, мы закричали друг другу [привет!]. Да, я еще подумал тогда: «Как много денег впустую потратило советское правительство на этих людей!» Они очень их обхаживали и старались, чтобы они присоединились к так называемой прогрессивной писательской общественности. А эти люди, эти писатели – они ни к кому не собирались присоединяться, вот в чем дело. И сейчас в Торонто они подписывали прошение, то есть протесты против ареста Марченко и против лишения гражданских прав – в общем, это все пошло впустую.

Что касается литературных влияний – может быть, мы подражали? Ведь с самого начала наше поколение писателей обвиняли, что мы идем по стопам Запада, что мы просто имитируем западную литературу. И это тоже ложь, как ни странно. Мы ее не имитировали, во-первых, хотя бы потому, что у нас не было к ней доступа. Но литературные влияния – очень странная вещь. Существует какая-то невидимая пыльца, она перелетает через океаны и материки, перелетает и оплодотворяет…

Скажем, когда началось прозаическое движение нашего поколения, так называемая молодежная проза шестидесятых годов, только спустя какое-то время у нас стали переводить английских «сердитых молодых людей» так называемых – того же Силлитоу, Кинсгли Эмиса, Осборна и так далее. И мы вдруг увидели колоссальную психологическую схожесть между героями нашей прозы и этими англичанами. Откуда она взялась? Невозможно проследить точно. А это были какие-то влияния.

Я, например, японского писателя Кэндзабуро Оэ стал читать, уже когда почти все свое написал. И вдруг вижу, что мы примерно в одно и то же время, но писали очень похожие друг на друга вещи! Очень странные существуют примеры. Мне всю жизнь говорят, что я написал «Звездный билет» под влиянием Сэлинджера. Сэлинджера я очень люблю, но я его прочел через полгода после того, как напечатал «Звездный билет». А там действительно есть какая-то общность.

У меня даже в романе, в «Золотой железке», один герой читает некий американский роман. Он лежит на диване, читает, там роман не назван, довольно вялый, написано, роман. А это был Скотт Фицджеральд. Не «Великий Гэтсби», а Tender is the Night. Он действительно – может быть, перевод неважный – не произвел такого впечатления, как «Великий Гэтсби». Он читает, как герой этого романа идет по Елисейским Полям и заходит в ресторан. И когда выходит из ресторана, резко изменилась погода – резкие тучи, качаются ветви деревьев, и толпа, густая толпа идет по Елисейским Полям – и [моего героя] охватывает ощущение, что он это все пережил уже. Что Елисейские Поля, на которых он не был никогда, – это его жизнь, кусок его жизни. Невероятно острое ощущение пережитости. Я бы назвал этот феномен… назвал его «чувством Елисейских Полей».

Вот тот же самый мыслитель, о котором я начал говорить, господин Антонович, говорит и о бесплодности современной эмигрантской русской литературы. О том, что писатели либо молчат, попав сюда, в отрыв от своей культуры, либо что-то мямлят невразумительное. Это неверно. Возьмите просто первые попавшиеся имена. Все работают очень активно: Солженицын, Максимов, Бродский, Некрасов, Елагин еще из второй волны замечательно работает, Марамзин, Алешковский, Довлатов, Синявский, Войнович, Горбаневская – все продолжают в эмиграции то, что начато было в России, и, может быть, порой гораздо активнее и лучше.

Удивительное явление появилось в нашей эмиграции – то, чего, кажется, не было в первой эмиграции. Это молодая литература! Здесь начинают люди, которые не писали в России, которые только здесь начинают свою литературную карьеру.

(Реплика из зала: Разве в старой этого не было?)

В старой я бы только сказал – Набоков.

(Реплика из зала: Поплавский!)

Поплавский, да, правильно. Но здесь я бы назвал несколько прозаиков интересных. Вот Саша Соколов. Это замечательный прозаик – для тех, кто не читал, а те, кто читал, со мной согласны. Лимонов – очень интересный писатель. Там скандала много, у него внутри тоже горят костры честолюбия, но тем не менее интересный писатель. Есть – в Израиле живет – Юрий Милославский такой. Он очень интересную прозу пишет. Вот недавно мы читали его интервью в «Панораме» лос-анджелесской. Он опровергает идею израильской литературы на русском языке, говорит, что это «выдуманная идея, такой литературы быть не может, я жил в Израиле, я израильтянин, но я русский писатель, и я пишу для русского читателя, и другого себе просто не представляю». Цветков, поэт, очень интересный. Тоже фактически начался уже в эмиграции. Суслов, писатель молодой. Есть Илья Суслов, это моего возраста человек, а есть – у нас живет, в нашем маленьком Вашингтоне, – Саша, очень интересный тоже.

Там, в Лос-Анджелесе, на конференции основной была такая точка для полемики: две литературы существуют или одна? И пришли к мнению, что, разумеется, существует одна русская литература. Это совершенно верно. Но я бы хотел сказать…

(Из зала организатор, жен.: …я о другом. В «Новом журнале» была напечатана статья редактора…)

Романа Гуля.

(Из зала: Романа Гуля. Называется она «Одвуконь»). […к мысли о литературе] пришли самостоятельно: когда одна меняется, с ней и вторая меняется).

Правильно. Что литературы две?

(Из зала: Что литература одна. Но она идет как казак: когда казак скакал, у него была вторая [запасная] лошадь, это называлось одвуконь. И если литература одна [захромает] на родине, то ей помогает литература здесь.)

Правильно, правильно. Но я бы хотел подчеркнуть, что кроме этой одной русской литературы существует еще паралитература. К ней относится, во-первых, то, чем пытаются заменить русскую литературу в Советском Союзе. В Советском Союзе ведь идет очень любопытный процесс. Почему им вообще нужна литература? Они могут без нее существовать, но все-таки ее оставляют, пытаются настоящую литературу заменить чем-то другим с тем же именем. Как и во многих других областях жизни. Эта паралитература и существует для замены истинной литературы. Для чего этот процесс происходит, понять очень трудно – мне кажется, что тут просто попахивает серой, инфернальными силами. Но четкой границы между литературой русской и этой паралитературой нет. Потому что внутри советской литературы масса талантливых людей. И эта граница очень извилистая. Вы можете эту границу проследить даже внутри отдельной книги одного автора. К сожалению, жизнь такова.

И я бы сказал, что проявления паралитературы существуют и на свободном Западе в русской культуре. Потому что антисоветизм – к сожалению, это не критерий художественности. Можно писать призывы литературные к борьбе за освобождение, но это, увы, будет не литература, это будет паралитература.

В этой связи вспоминаются Маяковского стихи. Маяковский ведь был гений, но плутократией был доведен до полного изнеможения своего гения. И он писал:

Противореча себе уже в этом четверостишии – родив замечательную рифму «буржуя – рожу я». Вот до чего был доведен этот гениальный писатель. И мы, пытаясь на политическую поставить колею нашу литературу, можем оказаться в этом же положении. «Уесть покрупнее партхолуя» вместо «буржуя», понимаете.

Если литература ставит перед собой политические цели, она становится подобием именно такого коммунистического общества, потерявшего высший смысл существования. Ибо официально пишут, что смысл нашего существования в достижении коммунизма. А что такое коммунизм? Максимальное удовлетворение постоянно растущих материальных, духовных требований, запросов человека. Об этом Виктор Тростников, философ, из авторов «Метрополя», написал, что это работа вхолостую: самообслуживание общества и сервис становится целью этого общества. Теряется та самая божественная чудная рифма, которая и есть истинная цель русской литературы.

И здесь, в нашей литературной жизни, очень часто мы видим этакую графоманию, которая пытается, спекулируя на теме, подменить собой [литературу], тоже создавая какие-то явления, какие-то фантомы паралитературы.

Красные рождают белого, так же как и белые рождают красного. И если когда-нибудь мне доведется еще раз в жизни голосовать за кого-нибудь, в политических выборах участвовать – я сейчас, слава богу, не участвую, – то я, может быть, проголосую за белого – во всяком случае, уж никогда за красного не проголосую. Но, когда я сажусь к столу писать, я не хочу голосовать ни за белого, ни за красного. Литература должна быть полихромной.

(Из зала организатор, жен.: <нрзб>.)

Среди детей первой русской эмиграции не оказалось русских писателей.

(Из зала организатор, жен.: Набоков…)

Это не ребенок. Это отец. (Смех в зале.) Отцом, отцом. Вот кто родился во Франции, в Америке из русских писателей?

(Возгласы из зала: <нрзб>.)

Простите, но он пишет-то по-французски? Я хочу сказать, что отсутствие писателей во втором поколении русской эмиграции не говорит о бесплодности. Что литературная юность моего поколения, когда вдруг открылись возможности, открылись эти шлюзы, и к нам стали приходить Бунин, Ремизов, Набоков, Мережковский, Георгий Иванов, Ходасевич, Бердяев, Франк, Лосский, Шестов и так далее – это и была, так сказать, передача их семени – через границы…

(Реплика из зала: Ну вылилось, не вылилось – выльется еще.)

Я помню, Белла Ахмадулина рассказывала, как она с Набоковым говорила в Швейцарии, за несколько месяцев до его смерти. Он говорил, что какая-то фирма американская, правительственная, его книги забрасывала через Северный полюс на воздушных шарах на территорию Советского Союза. Действительно, это было! Это же надо кому-то в голову вообще прийти! (Смех.) И он сказал, Набоков, что, наверное, белые медведи уже обеспечены «Лолитой», читают «Лолиту» сейчас (смех).

(Реплика из зала: Это не смешно!)

Это не смешно, в том-то и дело, согласен. Лучше бы эти ребята отдали деньги на журнал какой-нибудь русский, чем на воздушные шары, толку было бы гораздо больше.

И мы, те, кто живет в Америке, на Западе… <…>

Гибкий (англ.).

Xerox; в России распространено транслитерированное произношение «ксерокс».

Оговорка В. А. Имеется в виду драматург Анатолий Суров (1910–1987).

На самом деле статья была опубликована в 1953 г. в журнале «Новый мир», № 12.

Владимир Михайлович Померанцев (род. в 1907 г.) скончался в 1971 г., через 18 лет после публикации статьи.

Речь идет о романе И. Эренбурга «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (Париж, 1927).

Постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» – документ, принятый оргбюро ЦК ВКП(б) 14 августа 1946 года.

Верная цитата: «– Дай боже, дай боже! – горячился Коноплев. – Рядом, в Груздихинском районе, другие порядки. Шурин приезжал на днях, рассказывает: там у председателей поджилки не дрожат, когда начальство их в район вызывает. Нет этого страха. Секретарь в колхоз приходит запросто, разговаривает с людьми не по бумажке».

Эскадра Королевского военно-морского флота Великобритании прибыла в Ленинград в октябре 1955 года.

«ЭВРИМЕН-ОПЕРА» (Everyman Opera) – амер. гастролирующая оперная труппа. Осн. в 1952 г. (Даллас, штат Техас) для исполнения оперы Дж. Гершвина «Порги и Бесс» (реж. Р. Брин, дирижёр А. Смолленс, худ. В. Рот и Дж. Мейс). Опера была показана в различных городах мира. В 1955–1956 гг. «Э.-О.» выступала в СССР (Москва и Ленинград).

«Маяковский в автобиографии “Я сам” потом утверждал, что учредил “семизнакомую систему (семипольную)”: “Установил семь обедающих знакомств. В воскресенье „ем“ Чуковского, понедельник – Евреинова и т. д. В четверг было хуже – ем репинские травки”». (Цит. по: Ирина Лукьянова. Корней Чуковский.)

Фельетон «Окололитературный трутень» был напечатан в газете «Вечерний Ленинград» (от 29 ноября 1963 г.). В нем, в частности, говорилось: «…надо перестать нянчиться с окололитературным тунеядцем. Такому, как Бродский, не место в Ленинграде». Фельетон был подписан: А. Ионин, Я. Лернер, М. Медведев.

Малькольм Тун (1916–2009), американский посол в СССР с 1977 по 1979 г.

Ошибка В. А. На самом деле суд проходил в феврале-марте 1964 г.

Правильное название – Кружок Петёфи (Petӧfi Kӧr), вначале – литературное, затем политическое объединение, существовавшее в Будапеште в 1954–1956 гг. Кружок сыграл большую роль в подготовке событий октября 1956 г.

В русском переводе К. Старосельской «Первый шаг в облаках».

Статья Д. Еремина «Заметки о сборнике “Литературная Москва”» появилась в «Литературной газете» 5 марта 1957 г.

Речь идет о пленуме правления Московского отделения Союза писателей СССР.

В 1963 г. секретариат правления СП РСФСР решение об исключении отменил. Похоже, что и исключение Эльсберга из партии было лишь временным.

В июле 1957 г. в «Литературной газете» появились заметки Ильи Кремлёва, резко критикующие содержание первых шести номеров журнала «Москва» за этот год. Несколько месяцев спустя первый главный редактор журнала Николай Атаров был снят с должности.

Первая из встреч Н. С. Хрущева с интеллигенцией состоялась 19 мая 1957 г. на бывшей даче Сталина «Семеновское».

Лекции датированы 1982 г. (см. исходные файлы с указанием даты). Но Шагинян умерла в марте 1982 г., В. А. говорит – год назад; значит, он читает лекции в 1983-м?

Валентин Овечкин (1904–1968) жил в Курске, откуда, после неудачной попытки самоубийства, переехал в 1963 г. к сыновьям в Ташкент, где и скончался.

На самом деле спустя шесть лет.

Имеется в виду Шведская королевская академия, присудившая Бориса Пастернаку в 1958 г. премию по литературе.

Л. Ф. Ильичев был секретарем ЦК по идеологии, а не по культуре.

Мужество, выдержка, сила воли (англ.).

В тексте этой истории нет.

Дзен – это не отдельная религия, а одна из школ буддизма.

Твардовский был главным редактором журнала «Новый мир» в 1950–1954 гг. и в 1958–1970 гг.

«Новый мир», 1961, № 7.

На самом деле Пронякин и другие члены бригады вывозят пустую породу в ожидании, когда откроется «большая руда».

Имеется в виду фильм «Плата за страх» (реж. А.-Ж. Клузо, 1953), действие которого происходит в Гватемале.

Повесть писалась в 1963–1965 гг.

В журнале «Новый мир» были опубликованы повесть В. Войновича «Мы здесь живем» (1961, № 1) и рассказы «Расстояние в полкилометра» и «Хочу быть честным» (1963, № 2).

Повесть опубликована в 1962 г., в № 11.

Сторожевой пес социализма (англ.).

Об «Октябре» и писателях «окопной правды» текста нет.

Верная цитата: «…ста медалями увенчан».

В основу сюжета рок-оперы «”Юнона” и “Авось”» положена поэма Вознесенского «Авось».

Сюжет пересказан весьма вольно.

Верная цитата: «Высокомерно и судебно здесь разглагольствует студентка…»

Ошибка В. А. В 1966 году отмечалось 800-летие Руставели.

Более распространенный вариант: «Взгляни, взгляни в глаза мои суровые, взгляни…»

На самом деле Вертинский вернулся в СССР в 1943 г.

Верная цитата:

Такой цитаты не обнаружено. Возможно, имеется в виду «Песенка про петухов»:

Вероятно, имеется в виду Военная академия бронетанковых войск в Екатерининском (Головинском) дворце.

Здесь случай не рассказан, см. стр. 256.

Возможно, речь о писателе Леониде Корнюшине (1931–2003).

Вероятно, имеется в виду дискуссия «Классика и мы», состоявшаяся 21 декабря 1977 года на заседании секции критики и литературоведения Московской писательской организации.

Речь идет о повести «Джамиля», переведенной Луи Арагоном в 1957 г. на французский язык. На русском языке повесть опубликована в 1958 г.

Здесь и далее речь идет о повестях «Живи и помни» (1974) и «Прощание с Матёрой» (1976).

Эта литературная организация была основана в 1958 году в Неаполе. В. А. пересказывает историю организации весьма вольно: так, первым ее председателем был инициатор ее создания Дж. Анджолетти, а Дж. Унгаретти был избран на этот пост в 1961 г. после кончины Анджолетти; первый конгресс ЕСП проходил в Неаполе, а в Ленинграде с 5 по 8 августа 1963 г. проходила Сессия руководящего совета ЕСП, а не конгресс и не конференция, как иногда именуют этот форум. Главное отличие ЕСП от Пен-клуба состояло в том, что в организацию входили писатели как социалистических, так и капиталистических стран.

В действительности Н. Черняк (Натали Саррот) родилась в Иваново-Вознесенске.

Этот метод назывался «шозизм» – вещизм.

Так произносит В. А., на самом деле – Алан Силлитоу.

На самом деле – The Loneliness of the Long Distance Runner; это не роман – тут В. А. ошибается, – а сборник рассказов, названный по одному из них, «Одиночество бегуна на длинные дистанции». В СССР был опубликован в 1963 г. под названием «Одинокий бегун. Рассказы».

Имеется в виду испанский писатель Хуан Гойтисоло.

Дж. Вигорелли, итальянский критик и публицист, Генеральный секретарь ЕСП.

Переводчик Георгий Самсонович Брейтбурд (1921–1976).

«Любимов» – это повесть, не роман.

Части особого назначения.

Л. Н. Смирнов в 1965 г. был председателем Верховного суда РСФСР, заместителем председателя Верховного суда СССР.

Бурлацкий: «Решением бюро ЦК КПСС я был снят с работы и на десять лет отлучен от печати».

Все не так пессимистично: в 1969–1973 гг. Карпинский – старший научный сотрудник Института конкретных социальных исследований; 1973–1975 гг. – заведующий редакцией литературы издательства «Прогресс»; с 1989 г. работал политическим обозревателем газеты «Московские новости», с августа 1991 г. – главным редактором.

Андрей Блинов.

Народно-трудовой союз российских солидаристов, политическая организация русской эмиграции, издававшая журналы «Посев» и «Грани».

К. Богатырев обвинялся в попытке государственного переворота и убийства всех членов правительства. Реабилитирован в 1956 г.

Очевидно, имеется в виду повесть Виталия Губарева «Павлик Морозов», впервые опубликованная летом 1933 г. в газете «Колхозные ребята».

В действительности – торговым представителем; расстрелян был не в 37-м, а в 38-м г.

Верная цитата:

Миронов Филипп Кузьмич (1872–1921) – участник Гражданской войны, казак, командарм 2-й конной армии. Арестован по ложному обвинению Дончека; был убит при неизвестных обстоятельствах, по официальной версии – часовым во дворе Бутырской тюрьмы.

Неверно, см. предыдущую сноску.

Очевидно, имеются в виду протестные выступления польского объединения независимых профсоюзов «Солидарность» в мае – августе 1982 г.

О. Мандельштам. Египетская марка. «Скандалом называется бес, открытый русской прозой или самой русской жизнью в сороковых, что ли, годах. Это не катастрофа, но обезьяна ее, подлое превращение, когда на плечах у человека вырастает собачья голова. Скандал живет по засаленному просроченному паспорту, выданному литературой. Он – исчадие ее, любимое детище… люди, живущие под звездой скандала, никогда не умеют вовремя уходить».

О. Мандельштам. Египетская марка. «Господа литераторы! Как балеринам – туфельки-балетки, так вам принадлежат галоши. Примеряйте их, обменивайте: это ваш танец. Он исполняется в темных прихожих при одном непременном условии – неуважения к хозяину дома. Двадцать лет такого танца составляет эпоху; сорок – историю… Это – ваше право».

Точная цитата:

Эти строки принадлежат не Хлебникову, а Вяч. И. Иванову и правильно звучат так: Новаторы до Вержболова! / Что ново здесь, то там не ново. (Эпиграмма, 1907).

Из Википедии: «Литературный курьер» – литературный журнал, основанный и издаваемый Михаилом Моргулисом. Всего с 1981 по 1987 год вышло 12 номеров. Выходил сначала в Нью-Йорке (№ 1–9), затем в городе Глен Эллин близ Чикаго.

Антонович Александр Сергеевич (род. 1945), журналист, прозаик. Эмигрировал в 1981 г.

Верная цитата, см.: В. В. Маяковский: