Многие считают, что Северный и Южный Вьетнам до их объединения разделяла условная линия, совпадающая с семнадцатой параллелью. Это не совсем так. Рубеж проходил по извилистой реке Бенхай. На несколько километров в обе стороны от нее лежала нейтральная зона. На севере к «ничейной» зоне примыкал округ Виньлинь.

Пожалуй, трудно было назвать другой район в Северном Вьетнаме, который подвергался бы столь же яростным бомбежкам американской авиации. Я немало читал и слышал о Виньлине. И мне казалось, что, побывав там, можно лучше прочувствовать и понять великие и трагические события, происходившие во Вьетнаме. Вскоре после приезда в феврале 1967 года в Ханой на корреспондентскую работу я подал заявку в отдел печати МИД ДРВ[1] с просьбой разрешить поездку к семнадцатой параллели.

В начале июня мне сообщили: местные власти и военное командование Виньлиня согласны принять советских корреспондентов.

— Можно ли добраться туда на автомашине? — спросил я своего переводчика товарища Тьена, побывавшего в Виньлине год назад.

— До Донгхоя наверняка. А дальше, несколько десятков километров, скорее всего пешком.

Когда днем я вышел на улицу под убийственное июньское солнце, такая перспектива меня несколько смутила. «Ну ладно, — подумал я, — где наша не пропадала. В конце концов для пеших прогулок есть ночи».

После долгих поисков и хлопот в нескольких транспортных конторах Ханоя удалось добыть два «газика». Один из них, в легковом варианте, предназначался для нас, двух советских журналистов (моим спутником был корреспондент «Известий»), сопровождающего — сотрудника Отдела печати МИД ДРВ Чан Тиен Кана и переводчика. Второй «газик» предполагалось загрузить продуктами, бочками с бензином и другими необходимыми вещами. Неделя на сборы — обязательная каска, термосы, два дорожных костюма, запасная пара обуви, фонарики, батарейки, фляжки, транзистор, фотоаппаратура, «вспышка», записные книжки, москитник. В отдельном ящичке — индивидуальные пакеты, марля, вата, набор медикаментов: различные антибиотики, специальные капли для очистки глаз, мази против всевозможных кожных раздражений, средства против желудочных заболеваний, йод. С собой приходилось брать много провизии и три ящика с минеральной водой — на случай непредвиденных ночевок или, точнее, дневок.

Тьен не смог нас сопровождать в этой поездке — у него разыгрался ревматизм, и нам подыскали другого переводчика.

Два «газика» пока без зеленых ветвей или пальмовых листьев, но уже затянутые маскировочной сеткой; над ветровым стеклом — козырек, чтобы не было отблеска от света луны. Хором тянем песню «От Москвы до Бреста нет такого места…». Уже вечер. Шесть часов тридцать минут. Пора.

С ярко горящими фарами едем по полутемным улицам Ханоя. Редкие трамваи, последние велорикши, тысячи горожан, все так же неутомимо и неспешно вращающих педали велосипедов, неяркие электрические лампочки, мерцающие у входа в магазины. Кимлиен — несколько корпусов гостиницы; здесь сегодня волейбол — наши специалисты против посольства. Каменные дома сменяются бамбуковыми, редкие скверы — рисовыми полями, огородами, и вот уже развалины ханойского пригорода Вандьема, смутно различимые в темноте.

Дорога номер один, пронизывающая Вьетнам с севера на юг, — железнодорожная и шоссейная ось страны.

Фары вскоре пришлось погасить. При тусклом свете подфарников мы увидели город-призрак. Развалины и развалины. Это Фули. Поворот, перекресток. Здесь когда-то был центр города: кинотеатр, кафе, пагода. Сейчас нет ничего. Впрочем, во Вьетнаме руины не остаются долго для всеобщего обозрения. Их затягивает буйная тропическая растительность.

За эту поездку я не видел ни одного уцелевшего города.

Скоро мы свернули с приличного асфальтированного шоссе. Машины медленно шли по дамбе, где участки Дороги без какого-либо специального покрытия затвердели, образовали ребристую поверхность с ямами и ухабами. Стоит немного прибавить скорость — и начинается «езда верхом». Изо всех сил цепляешься за ручку на спинке переднего сиденья, чтобы не швырнуло в сторону, не ударило сильно головой о верх, не вытряхнуло из машины на неожиданном ухабе. Надеваешь пробковый шлем. Удары становятся мягче. На следующий день на плечах и лбу все равно синяки, на голове — шишки.

Неожиданная пробка из десятков автомашин. Эх, если налетят американцы! Я посматриваю на автомашину, груженную снарядами, впереди нашего «газика» и тяжелый бензовоз сзади. Пробка понемногу рассасывается. Трогаемся дальше. Снова «езда верхом» — и снова пробка. Понтонный мост громыхает под колесами, рядом — рухнувшая одним концом в воду чугунная ферма старого моста. Десяток километров сравнительно приличной дороги. Из темноты появляется девушка-ополченка, по-русски повязанная платком, с измученным лицом, но улыбающаяся. Она сигналит фонариком, указывая, что надо остановиться. Перед будкой КПП — красный флажок: движение по новому понтонному мосту открыто с той стороны. Урчат встречные машины. Падает красный флажок, мы трогаемся. Посреди моста, на одном из понтонов, почти под колесами проходящих грузовиков две девушки-ополченки, не обращая ни на кого внимания, уплетают рис из белых тряпочек, положенных в конические шляпы, и весело болтают. Вряд ли можно придумать более универсальный головной убор, чем эти шляпы, плетенные из рисовой соломки. Они спасают от дождя и солнца. Ими можно зачерпнуть воду и напиться, в них можно положить тряпочку с рисом и перекусить. Их используют в жару как веера. Девушки очень кокетливо перевязывают подбородок шляпной ленточкой.

Навстречу идут колонны автомашин, как правило пустых. Они побиты, с измятыми крыльями, покрыты слоем пыли, замаскированы ветками. Иногда нам приходится посторониться и пропускать технику — ракеты, тяжелые орудия, зенитки, радары, кухни. Дороги Вьетнама живут только ночью, днем на них не увидишь автомашин.

Проезжаем мимо тихих деревень, где перед рассветом дороги наполняются легким топотом сотен ног. Женщины и — реже — мужчины в конических шляпах с двумя корзинами на бамбуковом коромысле идут танцующим шагом. Как-то раз пришлось взять это коромысло на плечо, и я удивился: в корзины клали килограммов по сорок-шестьдесят груза, а когда прошелся с ним, понял: коромысло пружинит в такт пружинящему шагу.

Вот и старый знакомый — мост Хамжонг. Я побывал здесь месяца два назад. Снова он показался мне живым, со стальными повязками бинтов, с ранами размером от копеечной монеты до большого блюда. Одна из «кал, клыков «Пасти дракона» (перевод слова «Хамжонг»), между которыми он повис, лопнула от мощного взрыва. Куски больших камней отброшены на сотню-полторы метров. Опрокинутые тела паровозов, искореженные вагоны. Но по мосту идут машины. И это после двух с половиной лет бомбежки!

Въезжаем в Тханьхоа. У какого-то небольшого дома шофер остановил «газик» и выскочил.

— Семья у меня тут, я на несколько минут.

— Если жена, оставайтесь на ночь, мы сами доберемся до гостиницы.

— Нет, жена в эвакуации, здесь одни старики.

Несколько минут в тихом-тихом, как будто совсем безлюдном городе. Я уже бывал здесь. Город стал одноэтажным. Больших каменных зданий почти не осталось. Видим рухнувшее от взрыва тяжелой бомбы крыло госпиталя с явно различимым знаком Красного Креста; расколотый надвое слон валяется перед входом в пагоду Двух слонов.

Прибегает шофер, заводит машину. Едем уже не с подфарником, а с фонариком, спрятанным под мотором. Он освещает дорогу метра на два. Сажусь рядом с водителем и пытаюсь с таким же вниманием вглядываться вперед, в кромешную тьму. Через несколько минут глаза начинают болеть. Вдруг рывок — и машина останавливается в метре от зазевавшейся крестьянки с бамбуковым коромыслом и двумя корзинами огромных грейпфрутов. Как ее шофер успел различить, трудно представить!

Перед рассветом прибываем в так называемый «центр приемов», «гостиницу» под Тханьхоа. Несколько строений под соломенными крышами, сверху неотличимых от обычных крестьянских хижин, чистые постели, тазики с водой, мыло, чистые полотенца, по-европейски приготовленные обеды. Здесь работают те, кто раньше были официантами, поварами, администраторами гостиниц в городе Тханьхоа, сейчас разрушенных.

Отдыхать можно в сравнительной безопасности. В провинции Тханьхоа еще есть деревни, которые не подвергались бомбардировке. Тем не менее под каждой койкой сделан неглубокий окопчик, а во дворе видно несколько входов в бетонированное бомбоубежище.

Вечером снова в путь. Переправа с воронками на берегу, совсем свежими. Небольшой объезд. На некоторых пересечениях дорог установлены указатели, иные даже с подсветкой, невидимой сверху.

Наш шофер Тинь Мань Фунг великолепен: энергичный, выносливый, спокойный, но с мгновенной реакцией. Он постоянно следит, чтобы не отстал второй «газик». В полночь остановились перекусить на траве у дороги: консервы, колбаса, хлеб, чай, вода. Потом по какому-то наитию погасили фонарики, завернутые в зеленый лоскуток парашютного шелка. Через минуту над дорогой пророкотал американский самолет. Первый за поездку. Снова тишина, прерываемая криком обезьян, громким стрекотом цикад, какими-то таинственными ночными звуками. Лягушки квакают низкими, утробными голосами. В темноте над дорогой, над бесформенными кустами вспыхивают искорки светлячков. Из-за облака вышла луна и залила серебром невидимые ранее прямоугольники рисовых полей, покрытых водой. Фунг несколькими ударами тесака рубит крупные ветки и ловкими, натренированными движениями маскирует ими машину, затем вторую. Теперь сверху два «газика» кажутся движущимися кустами или холмиками.

День пока еще не настал, но он придет внезапно — здесь почти не бывает сумерек. Участки хорошей дороги, ожидания на переправах, гонка за уходящей ночью. Сейчас рассветет. Через несколько минут ехать будет нельзя. Скорее…

Различаешь поля. Июнь. Рис почти весь в снопах. Конические, аккуратные желто-серые снопы. На бетонированных токах люди впрягаются в каменные катки и возят их по грудам рисовой соломы — молотят. Женщины, мужчины, дети таскают снопы с полей на тех же бамбуковых коромыслах. Иногда кажется, что идут два больших снопа, человека не видно. Рисовая солома во всех дворах. Пальмы без плодов, тоненькие, в струнку, с веером листьев, которыми здесь кроют крыши, вольно разбежались по полям, холмам, вдоль дороги. Их много в деревнях. Они растут вместе с более коренастыми Кокосовыми пальмами, возвышаются над бамбуком, бананами, грейпфрутовыми, апельсиновыми деревьями. Издали крестьянские хижины почти неразличимы в густой растительности. Если деревни не на склоне холма, то на рассвете, особенно в тумане, они кажутся кудрявыми островками, плывущими над зеленой гладью рисовых полей.

Приходит рассвет, появляется солнце, а вместе с ним немедленно душная, гнетущая жара.

Мы останавливаемся в деревне, где, как нам сказали, в 1940 году было восстание против французов.

Рядом с нарами, покрытыми циновкой, растет хлебное дерево. Можно протянуть руку и потрогать его большие пудовые плоды с шершавой кожурой, свисающие со ствола. А когда повернешься на другой бок, увидишь пять пар черных, любопытных, восхищенных глазенок. Подмигнешь им — в ответ расплываются довольные улыбки.

Во дворе старой деревенской пагоды под навесом из сухих пальмовых листьев мы пьем крепкий зеленый чай и беседуем с очень симпатичным, широколицым, веселым человеком. Он даже производил бы впечатление балагура, если бы не зоркие, внимательные глаза. Это член провинциального бюро партии и член провинциального административного комитета.

— Давайте я расскажу по порядку о положении в провинции, а вы задавайте вопросы.

Мы соглашаемся.

— Нгеан, одна из самых больших провинций Вьетнама, имеет площадь шестнадцать тысяч четыреста квадратных километров и полтора миллиона населения, — рассказывает он. — В ней помимо вьетнамцев около пятнадцати национальных меньшинств. На протяжении трехсот восьмидесяти километров она граничит с Лаосом. Через провинцию проходят дороги номер один — Север — Юг, номер пятнадцать — тоже в меридиональном направлении, номер семнадцать — связывающая Нгеан с Лаосом. Магистраль номер пятнадцать — очень важная артерия в условиях войны, расположена в глубине территории, поэтому она не подвергается обстрелу орудиями седьмого флота США.

— Как отразилось на сельском хозяйстве провинции затруднение транспортных связей?

— Прежде всего нужно было обеспечить население своим продовольствием и не полагаться на поставки из других районов. Мы уменьшили посевы некоторых технических культур, предназначавшихся на вывоз. Максимум площади отдали под рис. Построили плотины в верховьях рек, установили движки для подачи энергии насосным станциям. Сейчас пьем собственный чай и кофе со своим сахаром. До войны все это ввозилось…

Следующий вопрос касался промышленности.

Многие сравнительно крупные для Вьетнама заводы эвакуированы в горы и пущены в ход в огромных пещерах, там, где раньше ночевали черные рыси и гнездились летучие мыши.

В Нгеане сократилось рыболовство, многие суда были потоплены американцами. Уменьшилось производство и рыбного соуса нык-мама — этой необходимой приправы во вьетнамской кухне. Нык-мам делают из особым образом заквашенной и перебродившей рыбы, у него острый, специфический запах, свой, особый, ни с чем не сравнимый вкус. Кажется, нык-мам имеет и большое профилактическое значение. Говорят, он убивает болезнетворные бактерии, которыми изобилуют влажные тропики. Сейчас взамен нык-мама начали делать соус из арахиса, нык-чам. Прежде большая часть арахиса шла на изготовление масла.

Слушая рассказ вьетнамца, я невольно думал о том, что, несмотря на все усилия американцев, экономическая жизнь страны не парализована. Конечно, выпуск предметов первой необходимости на мелких, полукустарных предприятиях гораздо дороже по сравнению с крупным, механизированным производством. Однако минимум предметов первой необходимости жители Вьетнама получают.

— Какие периоды были самыми сложными у вас? — спросил я вьетнамца.

— Пожалуй, очень трудно было в самом начале войны — в апреле — июне шестьдесят пятого. Мы знали, что война приближается. Мы к ней готовились. Но война, особенно с таким сильным, жестоким противником, принесла много неожиданностей. У нас были колоссальные трудности, связанные с эвакуацией населения и предприятий, с транспортом, с организацией службы быта на местах после эвакуации. В первый же год мы провели массовое рассредоточение жителей. Вы знаете, что население города Виня — центра провинции — уменьшилось примерно в семь раз, а всего около двухсот двадцати тысяч человек переселились в горы и предгорья.

Мой собеседник замолчал и начал наливать в чашки свежий чай. Затем он продолжал.

Второй тяжелый период наступил в начале шестьдесят седьмого. Осенний урожай шестьдесят шестого года был плохим из-за нашествия сельскохозяйственных вредителей, болезней риса. Мы ввели жесткую экономию продовольствия, строжайшее распределение. Каждые десять дней бюро партии провинции собиралось, чтобы обсудить проблемы продовольствия. В это же время начался обстрел побережья и дороги номер один кораблями седьмого флота США. С самолетов американцы стали кидать в реки плавучие мины. Это было внове, усложняло обстановку. Однако мы выкарабкались из трудностей…

Ханой по утрам наполняется не урчанием автомашин, не дребезжанием трамваев, а шорохом велосипедных шин. Вьетнамская столица расположена в плоской дельте Красной реки. Подъемов и спусков, которые препятствовали бы использованию велосипедов, нет. В городе тихо: ни раздражающего шума, ни грохота, ни металлического лязга, а заодно и сизого тумана от выхлопных газов.

Горожане едут на работу к шести, или к половине седьмого, или к семи. Час пик. По главным улицам несутся большие потоки, к ним стекаются ручейки из боковых улиц, на перекрестках образуются водовороты велосипедистов. Немного городов в мире, где улицы специально отводились бы только для велосипедного транспорта. А на улицах висят знаки: проезд других видов транспорта, кроме велосипедов, запрещен. Колесом к колесу, плечом к плечу едут велосипедисты и велосипедистки. По тому, как вьетнамцы крутят педали, можно определить темперамент. Сразу увидишь «лихача», который, так сказать, «создает угрозу безопасности движения».

С десяти до одиннадцати — снова час пик: рабочие и служащие разъезжаются на обед. До без четверти два город спит. С двух до пяти или половины шестого опять работает.

Можно перефразировать известное выражение и сказать: «Велосипед — не развлечение, а средство передвижения». На велосипедах ездят на работу и в гости, подсаживая на багажник жену, или приятеля, или знакомую девушку. Впрочем, нередко можно видеть, как педали крутит девушка, а сзади сидит молодой человек. На велосипедах устраивают свидания. Если юноша не нравится, ему говорят: «Катись отсюда!» В парке «Единство» или у Западного озера молодые люди гуляют и ведут за руль свой велосипед или сидят на скамейке, а двухколесная машина — рядом.

Нередкое зрелище в Ханое — семейство на велосипеде: муж на седле, жена на багажнике, в руках у нее ребенок, хозяйственная сумка. Иногда можно видеть за рулем маму, на багажнике в специальном плетеном креслице сидит малыш. На багажник или же к раме прикрепляют всякую всячину — дрова, продукты, бамбуковые палки. Однажды я увидел, как велосипедист вез саженец банана метра два высотой.

Ханойцы очень заботятся о легкости хода своих двухколесных машин. Раза два я прокатился на вьетнамском велосипеде и не почувствовал нагрузки — как на хорошем гоночном. И все же поездки на велосипеде в тропическую жару — не последняя причина стройности вьетнамцев и вьетнамок.

Купить велосипед — мечта каждого, у кого его нет. Ведь для велосипедиста расстояние из одного конца города в другой (а Ханой сложился довольно компактно: десять-пятнадцать километров в диаметре) — не проблема. Поэтому велосипед здесь берегут. Его не оставят на улице, не заперев предварительно на замок.

Есть в городе и велорикши: впереди — кресло для пассажиров на двух колесах, сзади хозяин крутит педали. Сейчас рикш больше используют для перевозок кое-каких грузов вроде бочонков с пивом, льда, газет…

В других городах думают о проблеме парковки автомашин. В Ханое у мест скопления публики делают стоянки велосипедов.

В обоймы из железных прутьев вставляется переднее колесо, и так, очень аккуратно, десятки, а иногда сотни велосипедов выстраиваются у кинотеатров или крупных магазинов. В местах, где поменьше пароду, обоймы рассчитаны на меньшую «парковку».

Относительную тишину ханойских улиц обеспечивают, впрочем, не столько велосипеды, сколько сами вьетнамцы. Как правило, они говорят негромко. Выкриков в полный голос почти не услышишь. Демонстрации, скандирование на митингах — да, но повышать голос в обиходе считается неприличным.

С первых дней надо было вживаться в обстановку. Я долго беседовал с нашими старыми «ханойцами», выясняя тонкости взаимоотношений с вьетнамцами: как вести разговор, как ненароком кого-нибудь не обидеть, какие здесь обычаи, чем отличаются от наших. Вьетнамцы не любят фамильярности — похлопывания по плечу, по спине, по коленке, — особенно со стороны европейцев. Такие жесты допускаются лишь между родственниками и близкими друзьями.

Привык я постепенно и к местному церемониалу. Не помню случая, чтобы мы пришли к кому-нибудь на прием, даже короткий, сугубо официальный, и нас не угостили бы крепким зеленым чаем, который хорошо бодрит, особенно в жару. Чай предлагали даже на боевых позициях, в подземных убежищах деревень южных районов. Неторопливость вошла в плоть и кровь вьетнамцев, и мы с нашим убыстряющимся темпом жизни, всегда спешащие, считающие минуты, с трудом привыкали к необходимости «терять» несколько минут на церемонии. Но в «чужой монастырь со своим уставом…»

Улыбка на лице вьетнамца, когда он разговаривает с тобой, — обязательна. Это демонстрация вежливости, доброжелательности. Раньше я слышал, что вьетнамцы должны улыбаться даже врагу, что это, мол, тоже акт вежливости. Мне объяснили, что улыбка вьетнамца, обращенная к врагу, — свидетельство самообладания, превосходства над противником: вот, мол, ты мой враг, но я тебя не боюсь, я улыбаюсь.

Истинный вьетнамец привык скрывать свои чувства, быть сдержанным, поэтому обычна улыбка, даже если он сообщает о беде или смерти близкого. Это вовсе не бесчувствие, о котором писали некоторые расистски настроенные специалисты по Востоку, а акт высшего самообладания и вежливости: «У меня горе, но я улыбаюсь, чтобы своим горем не расстроить вас…»

Есть мнение, что вьетнамцы совсем не пьют. Опять-таки неверно. Они не прочь и выпить, и повеселиться; их рисовая водка не уступает по градусам нашей, но вьетнамец не покажется пьяным на улице — это оскорбление для других, потеря своего лица.

Но еще несколько слов о велосипедах. Массовое средство транспорта требует соответствующей ремонтной базы. На слиянии велосипедных потоков и струй выросли «мастерские» — ящик с нехитрым набором инструментов, клея, кусков шин, насосов, гаек. Можно подремонтировать велосипед, залатать шину, подкачать камеры. У большинства велосипедистов насосов почему-то нет. Взрослых «механиков» почти не осталось, их роль играют мальчишки, женщины, девушки.

Не раз наблюдал я за велосипедным мастером, расположившимся на углу недалеко от моего дома. Лохматого, чумазого ханойского Гавроша можно было видеть на перекрестке с раннего утра до позднего вечера. Он не покидал своего поста и в гнетущую жару, и в зимний сырой холод, укрывался от непогоды циновкой, оставался на месте и в спокойное время, и в дни бомбежек, спал где-то неподалеку. Рядом с ним было сделано обычное индивидуальное убежище — бетонный цилиндр, врытый в землю. Когда объявляли воздушную тревогу, поток велосипедистов замирал, люди рассыпались по укрытиям. Мальчишка тоже забирался в свой цилиндр. Если вокруг не грохотало, он выглядывал, смышлеными черными глазенками изучая обстановку: появились самолеты или нет. Если раздавался треск и грохот, мальчик закрывал свой цилиндрик цементной крышкой. Затем он где-то раздобыл «каску» — широкополую шляпу, сплетенную из туго скрученных жгутов рисовой соломы, которая тоже должна была защищать от осколков и шариковых бомб.

По приезде в Ханой я тщетно искал на лицах людей следы «военной» озабоченности, что-либо особенное, если хотите, героическое в их поведении. Были признаки войны — развороченное депо в Заляме и остов вагона, валявшийся метрах в двадцати от него, убежище в городе, щиты с цифрами сбитых самолетов, плакаты и лозунги. Но горожане отнюдь не ходили день и ночь с винтовками и, видимо, не говорили особенно много о войне, тем более что в феврале — марте 1967 года разведывательные облеты города были нечасты. Правда, в потоке велосипедистов встречалось немало людей с белой повязкой на голове — традиционным знаком траура. Большинство вело себя обыденно. Ханойцы могли и посмеяться, и перекинуться шуткой. Позднее я понял, так и должно быть. Никто не забывал, что шла война, но люди должны есть, пить, спать, работать, любить даже во время жестоких налетов.

Корпункт «Правды» находился в правобережной части Ханоя, на небольшой тихой улочке, названной именем знаменитой поэтессы XVIII века Хо Суан Хыонг.

В правобережном Ханое выделяются район городской цитадели, старый вьетнамский город и новые «французские» кварталы. Вокруг этих трех районов и разросся Большой Ханой. Центральные улицы, широкие, чистые, тенистые, не имеют особого национального колорита. Новый город вырос к югу от знаменитого озера Возвращенного меча, с которым связана одна из самых красочных легенд. Ее пересказывают многие из тех, кто писал о Ханое, но трудно отказаться от удовольствия вновь повторить ее, вернее, один из ее вариантов.

Давным-давно на Вьетнам напали с севера китайцы. Во главе сопротивления стал Ле Лой. Однажды он гулял по берегу маленького озера в Ханое и размышлял, как разгромить врагов. Из озера выплыла черепаха с мечом в зубах. Ле Лой взял этот меч и победил врагов. Когда он вернулся, со дна озера вновь появилась черепаха, выхватила у него меч и скрылась в воде. Ле Лой понял, что меч предназначался только против тех, кто вторгается в его страну. С тех пор озеро и называется озером Возвращенного меча.

Ле Лой обратился к своему народу с призывом защищать независимость:

В Ханое кварталы нового города выходят к дороге, проложенной вдоль дамбы у Красной реки. По ту сторону дамбы — деревни в городской черте, бамбуковые хижины. Им грозит затопление в случае высокой воды. По эту сторону — великолепные здания Музея революции, государственного банка, городского оперного театра, по архитектуре напоминающего Парижскую оперу. К западу от озера Возвращенного меча — католический собор Сент-Жозефа.

Старый город к северу от озера Возвращенного меча, стиснутый между цитаделью и Красной рекой, частично сохранил прежнюю живописность — одно- и двухэтажные старые дома, узкие улочки, когда-то защищенные укрепленными воротами, тысячи лавок, принадлежавших раньше китайским и вьетнамским торговцам. Как и в средневековой Западной Европе и в России, некоторые улицы сохранили названия ремесел: Шелковая, Сахарная, Рисовая, Весовая, Конопляная, Шляпная… Лавки стали государственными, кооперативными или смешанными. К началу 1967 года большую часть эвакуировали. Центральный крытый рынок в годы войны бездействовал. Торговля небогатой снедью производилась в прилегающих переулках.

От прежней ханойской цитадели остались кое-какие степы, крепостная башня, ставшая эмблемой города… Недалеко от советского посольства расположен знаменитый храм литературы, а совсем рядом со зданием, в котором размещается аппарат экономического советника посольства, — изящная пагода на одной колонне, памятник XI века. Дальше к городу примыкает Западное озеро, отделенное плотиной от небольшого озера Чукбать. Городская электростанция на его берегу вскоре стала объектом жестоких бомбардировок.

Город разросся, с пригородами накануне войны он насчитывал больше миллиона жителей. На месте болот и свалок, недалеко от улицы Хо Суан Хыонг, появился нарк Тхонгнят с видом на современное здание Политехнического института, построенного с помощью Советского Союза.

Железнодорожный и шоссейный мост Лонгбьен длиной несколько более полутора километров соединяет Ханой с его левобережной частью — Залямом. Он был построен в 1902 году.

При первом же знакомстве с городом гость столицы замечал бомбоубежища. Они заросли травой, а кирпичи потемнели. Это были старые убежища, построенные еще в 1965 году, когда ожидали налетов на Ханой. Но бомбардировки начались в 1966 году. Эти бомбоубежища были не очень удобные и не особенно прочные. Затем стали строить или глубокие бетонированные бункеры, или индивидуальные «цилиндры», а также щели, траншеи.

Индивидуальные бомбоубежища, врытые в землю бетонные цилиндры в два-три кольца, подобные тому, в который прятался «велосипедный мастер», встречались каждые пять-шесть метров. Иногда они располагаются в два ряда. Сверху на каждом была крышка. Такие же убежища рыли во дворах магазинов и жилых домов, в цехах заводов, иногда прямо в хижинах. В нескольких мастерских города изготовляли бетонные кольца.

Горожан приучили к дисциплине, к соблюдению чистоты в укрытиях. Бомбоубежища, траншеи, или, как здесь принято говорить, «пассивная оборона», стали составной частью военных усилий Вьетнама, его быта, жизни. Нам рассказывали, что на каждого ханойца приходится четыре-пять убежищ различного типа. Больших трудов стоило не только построить их, но и поддерживать в приличном состоянии в условиях тропического влажного климата. Ведь дождь вмиг заливал до краев весь цилиндрик, воду нужно было вычерпывать, иначе она зацветала, гнила. Убежища снова заливало, и воду снова вычерпывали.

Город был забит всевозможной техникой. Вдоль улиц стояли автомашины, катера, орудия, контейнеры со станками, передвижные электростанции. Ремонтировались машины, вернувшиеся с юга, помятые, побитые, почерневшие, вернее, покрасневшие от грязи, с разбитыми фарами.

Когда я только приехал в Ханой, в городе не объявляли воздушных тревог. Радио, однако, изредка прерывало передачи и делало предупреждения: «Граждане, внимание, граждане, внимание! Американские самолеты приближаются к Ханою. Расстояние — семьдесят километров». Затем — «…пятьдесят километров», «…тридцать». Служба оповещения была поставлена хорошо. Я сначала не понимал этих объявлений по-вьетнамски, а затем, как и все наши, жившие в Ханое, выучил несколько фраз, предупреждавших об опасности. Когда опасность проходила стороной, по радио объявляли: «Американские самолеты улетели» («Май бай ми да бай са»), Это вот «да бай са» наши окрестили «два бойца».

— Ну вот и «два бойца», — говорили мы, вылезая из бомбоубежищ, — можно выходить.

На предварительные объявления люди поворачивали головы, прислушивались, но поток велосипедов даже не замедлял движения, рабочие и служащие не покидали своих мест. Затем раздавалось: «Американские самолеты в тридцати километрах!» Ханойцы уже поглядывали на ближайшие щели, цилиндры, примеривались, куда прыгнуть в случае тревоги. Потом включались сирены. Их вой звучал то громче, то тише. Сирены начинали с низкой ноты, поднимаясь, вкручиваясь в ханойскую тишину все выше и громче, затем снова низкая нота и вновь высокая. Сирены перекликались по всему городу, их установили так, чтобы было слышно всем. Вой сирен выворачивал наизнанку, будто просверливал тебя насквозь. Малоприятная музыка воздушной войны.

Затем мы научились определять нюансы: если выли сирены, но не было слышно грохота канонады, это означает, что американские самолеты, проникнув в радиус действий ханойской ПВО, сам город обходили стороной. Если же самолеты шли на город, будь то просто разведчики или бомбардировщики, то, как правило, стрельба начиналась, когда еще не затухали последние завывания сирен.

Трудно даже подсчитать, сколько раз за два года, даже со всеми отлучками из Ханоя, слышали мы этот отнюдь не ласкающий уши вой. Бывали дни, когда сирены звучали по 15–18 раз в сутки, сначала при объявлении тревоги, а затем гораздо чаще. Все это означало огромную нервную нагрузку для ханойцев и тех, кто провел с ними эти годы.

Несмотря на внешнюю обыденность существования, все, кто жил в Ханое, ощущали нависшую над ними опасность. Хотя, впрочем, и это ощущение тоже стало обыденным.

В 1967 году война шла по восходящей. В Южном Вьетнаме американцы пытались проводить крупные наступательные операции. Первые недели после новогоднего перемирия по лунному календарю: обстрел территории ДРВ из дальнобойных орудий через демилитаризованную зону, начало обстрела морского побережья ДРВ кораблями седьмого американского флота, первые мины, сброшенные в реки южных провинций Северного Вьетнама, бомбардировки Хайфона, металлургического комбината в Тхайнгуене, электростанции Вьетчи. Тень воздушной войны после четырехмесячного перерыва вновь нависла над Ханоем.

…25 апреля 1967 года. Первый на моей памяти налет. Бомбят Залям. В домах дрожат стекла от взрывов. Грохот стрельбы из всех видов оружия. Самолеты, кажущиеся издали игрушечными, ныряют за Красной рекой. Американские летчики где-то рядом с тобой, мчащиеся со скоростью сотни километров в час, натренированные, обученные, крепкие. Над Залямом поднимаются столбы дыма. Небо в оспинах разрывов. Белый след ракет. И радостный, хриплый возглас из тысяч пересохших глоток:

— Бан жой! (Сбит!)

Разваливаясь на части, над Залямом падает самолет.

Первый налет. Потом полтора месяца бомбили то Ханой, то его окрестности.

В Кимлиене — гостиничном городке, где жило тогда большинство наших специалистов, — дисциплина соблюдалась весьма условно. Бомбежки шли где-то рядом, и Кимлиен был эвакуирован к осени 1967 года, когда ожидали налетов на железную дорогу, городской вокзал. И то, что в Ханое среди наших не было убитых и раненых, объяснялось чистым везением.

Опасность осколков мы почувствовали в первые же налеты. Цокот падающих осколков от зенитных снарядов был отчетливо слышен во время боя. Иногда они падали густо, иногда редко — при налете лучше было сидеть в укрытии. По тому, как после сирены вел себя человек, можно было сказать, давно или недавно он приехал в Ханой и был ли он или не был еще под бомбами. Если наш товарищ, хотя и не бежал в укрытие, а стремился остаться под каким-либо навесом, это означало, что он старожил. Если же, демонстрируя храбрость, он лез на открытое место и гордо и, может быть, даже действительно безбоязненно озирался вокруг, изучая грохочущий небесный свод, то было ясно: это новичок.

Помню, как однажды мы обедали в нашей столовой. Собралось довольно много народу. Был посол Илья Сергеевич Щербаков (который, к слову сказать, провел во Вьетнаме всю войну). Завыла сирена. Начался налет. Все остались под навесом, и не зря. Зацокали осколки по асфальту. Их было не так уж много, но, когда один из дипломатов прошелся через несколько минут по улице подле столовой, он набрал десятка полтора искореженных, еще теплых кусочков металла. Каска во время бомбежки не была лишней.

19 мая, в день рождения президента Хо Ши Мина, американцы совершили один из самых ожесточенных' налетов на Ханой. Утром я выехал из города и окружными путями по понтонным мостам направился к приятелям геологам, жившим неподалеку. Мы устроили небольшой пир, попросив зажарить лягушек: наши тогда увлекались местными блюдами. В разгар дружеской беседы воздух задрожал от рева самолетов. Где-то далеко били зенитки. Мы выскочили из хижины. Десятки самолетов пикировали на Ханой. Самолеты заходили парами, бросались вниз, взмывали вверх, а с земли поднимались столбы дыма. Вдруг навстречу самолету понеслась ракета. Мимо? Нет. Оранжевое облачко разрыва. Под бурные возгласы крестьян и геологов упало несколько самолетов.

Пробиваясь через многочисленные КПП, мы вернулись в Ханой. По улицам мчались куда-то автомашины — пожарные, санитарные, грузовые. В нескольких местах дымились развалины. Я заскочил к Евгению Кобелеву, корреспонденту ТАСС, выяснить подробности дневных налетов. Между его домом и посольством угодила ракета «шрайк». Затем метрах в ста от посольства свалился подбитый американский самолет. Евгений! бросился его фотографировать, в сплошном дыму ему все-таки удалось сделать один незабываемый снимок. Полиция оттеснила собравшихся, так как самолет грозил взорваться. В пламя были направлены струи воды.

Вновь прозвучал вой сирен вперемежку с грохотом канонады. Кобелев, его жена и я сели в машину и понеслись к дому помощника военного атташе, расположенному в нескольких кварталах от корпункта ТАСС, взбежали на крышу, откуда открывался хороший вид на город. Вьетнамские фотокорреспонденты во время налетов постоянно дежурили на бетонированных площадках высоких зданий, в различных секторах города. Поэтому у них были удачные снимки горящих и падающих американских самолетов.

О начале военных действий на Ближнем Востоке я узнал 6 октября 1973 года в тот момент, когда находился в Анкаре, и сразу послал в редакцию телеграмму с просьбой направить меня в какую-нибудь из арабских стран. Через два дня пришло распоряжение выезжать в Сирию. Граница между Турцией и Сирией была открыта, и я решил добираться до Дамаска на автомашине. Визовые и другие формальности задержали отъезд еще на сутки. Далеко за полдень 9 октября удалось оставить Анкару.

Дорога, пролегавшая по степному плато, была пустынной. Мусульмане отмечали рамадан — месяц строгого поста, когда верующие от восхода до заката солнца не едят, не пьют, не курят, поэтому шоферы во второй половине дня предпочитают не садиться за руль на голодный желудок. Чтобы выиграть время, я гнал до Ак-сарая, не соблюдая ограничений скорости. Наступила темнота. В приветливом придорожном кафе я перекусил и снова отправился в путь. Километров сто шоссе петляло в горах. Теперь навстречу шло много машин с дальним слепящим светом. К часу приехал в Искендерун. Остановился в гостинице, пыльной и с тараканами, которая почему-то называлась «Палас» (Дворец). Поспал всего часа четыре — сказывалось напряжение шестисоткилометрового пути. Поковырял вилкой брынзу и маслины с хлебом, выпил пару чашек крепчайшего кофе и выехал.

Радио в машине я не выключал. Эфир наполняли сообщения о ходе военных действий. Египетская армия форсировала Суэцкий канал. Сирийцы вели бои на Голанских высотах. Израильтяне бомбили Дамаск, где якобы погибло около трех десятков советских людей. Я не знал тогда, что эта информация была ложной и американского корреспондента, передавшего ее, выслали из Сирии. Бывший начальник военной разведки Израиля генерал Герцог комментировал события по иерусалимскому радио: «До сих пор борьба была весьма тяжелой и кровавой; я не сомневаюсь, что предстоящая борьба не будет легкой».

Радио Дамаска передавало марши и военные сводки.

Бак автомашины мне наполнили бензином на последней турецкой заправочной станции. Но до Дамаска могло не хватить, и я решил заехать в Халеб.

Долины Сирии окутывала утренняя дымка. Крестьяне шли на поля. На холмах и на невысоких горах паслись стада овец. Все, казалось, дышало миром и спокойствием. Не верилось, что где-то недалеко сталкиваются танковые армии, дыбится и горит земля, умирают люди.

В Халебе у городской цитадели, возведенной во времена крестоносцев, скучали торговцы сувенирами, поджидая туристов. Я не увидел в городе ни войск, ни патрулей, ни зениток.

Советское консульство успело за несколько ночей благополучно отправить на родину тысячи полторы наших женщин и детей — главным образом с Евфратской стройки. На заправочной станции по специальным талонам мне налили полный бак бензина. Теперь со спокойным сердцем можно было добираться до Дамаска.

У бензоколонки бурлила очередь взбешенных людей, оставшихся без горючего.

— Как тебе не стыдно не давать мне бензина? Мне же надо ехать по делам, — уговаривал пожилой благообразный сириец рабочего паренька.

Тот смущенно мялся:

— Есть приказ…

— Какой приказ? Ведь ты сын моего брата! Позор на его седую голову!..

В глазах юноши стояла тоска. Недели через три, возвращаясь в Турцию, я снова увидел его. Он посуровел, его лицо стало непроницаемым. Никакие уговоры на него не действовали. Он выполнял свой долг. В сирийский военный быт входила дисциплина, обязательная для всех, независимо от родственных и племенных связей.

Гостеприимство, доброжелательность, приветливость — черты сирийского характера. В глубине души сириец считает, что проверить документы у гостя, особенно у друга, — значит оскорбить его подозрением, даже во время войны. Я проехал от границы до Дамаска, и меня не остановил ни один патруль, хотя мой голубой «фордик» с турецким номером явно привлекал внимание. В первые дни слова «советский корреспондент» служили паролем, и на липах вспыхивали улыбки. Но ведь за рулем мог сидеть и израильский агент. К концу войны мои документы изучали более или менее тщательно, прежде чем выказать дружеские чувства.

Из Халеба на юг вело отличное шоссе. Мелькали километры, проносились редкие глинобитные селения, оливковые рощи. Ровно гудел мотор. Все внимание было на черной полосе дороги. Я не замечал ни красок, ни запахов, ни пейзажа.

Над Хомсом высоко в небо поднимался столб густого черного дыма. Горел нефтеперегонный завод. Несколько часов назад израильские самолеты бомбили город. Куда-то лихорадочно спешили люди. Но ото была именно спешка, а не паника. Население тушило пожары. В Хомсе дорожные указатели запутали меня, и я попросил пожилого курда, вооруженного старой винтовкой, и с пулеметными лентами крест-накрест на груди показать дорогу. Он стоял на посту на перекрестке, но охотно вызвался помочь.

За Хомсом дорога превратилась в прекрасную пятиполосную автостраду без пересечений. Она пролегала через горы и пустыни. Когда я подъехал к Дамаску, то увидел рядом с дорогой нефтехранилище. По вьетнамскому опыту я знал, что они — верный объект для бомбежки. и нога до упора выжала акселератор. Скорость достигла 170 километров в час. Ветер тонко свистел в щелке бокового стекла. Показатель количества оборотов подошел к красной черте. Предосторожность была нелишней. На следующий день это нефтехранилище подверглось бомбардировке.

Мелькнули первые запыленные фруктовые деревья. Пахнуло ароматом желтеющих листьев и апельсинов. Я въехал в оазис Гуту, где лежит Дамаск, снова сбился с дороги и некоторое время плутал.

Говорят, что основатель ислама Мухаммед отказался посетить Дамаск. «Я не хочу попадать в рай до того как умру», — будто бы сказал он. Шумные столичные улицы без перехода превращаются в зеленые тоннели, образованные переплетенными кронами деревьев. Оросительная система оазиса загадочна, запутанна и полна причудливых деталей. Не холодный расчет инженера, а крупные и мелкие события, забытые историей, споры определяли план Гуты. «В каждом уклоне канала, в каждом его повороте, в трепете каждой его струйки проявляются и человеческая воля, и осуществленный замысел, и обманутые надежды», — писал французский исследователь сирийской деревни Велере.

В знойные летние дни дамаскинцы предаются отдыху в тени деревьев оазиса, у арыка и пыхтящего самовара. Сейчас под кронами деревьев стояли танки, выкрашенные в грязно-желтый цвет пустыни. Я прислушался к разговору. Иракский акцент танкистов удивил меня. Я еще не знал, что эта была первая иракская бронетанковая бригада, которая совершила тысячекилометровый бросок на помощь сирийцам. Через сутки она вступит в бой, чтобы вместе с сирийскими войсками отстоять Дамаск.

Подросток лет пятнадцати вызвался показать дорогу в посольство. Но сначала он привез меня к советскому культурному центру, разбомбленному накануне. Его охранял патруль военной полиции. Рядом валялись искореженные автомашины. Чудом уцелела доска объявлений с расписанием курсов русского языка.

У Дамаска довольно правильная планировка, здания южноевропейского типа, с бесчисленными балконами и лоджиями. Мужчины и большинство женщин одеты по-европейски. Очарование Дамаска — в багрянце ползучего виноградника на стенах домов, в приветливых улыбках людей, в тихом уюте небольших скверов и крохотных кафе, в копьях минаретов на фоне голубого неба. Но в тот момент уже чувствовалось, что Дамаск стал прифронтовым городом. Было введено затемнение. На одном из перекрестков мальчишки выкрасили синей краской фары моего «фордика». По улицам шагали вооруженные люди и в форме, и в гражданской одежде. Автомашины уступали дорогу бронетранспортерам и военным грузовикам.

Я представился послу, который кратко ввел меня в курс дела. В эти дни на сирийский фронт израильтяне бросили основные силы и несколько потеснили арабов. Обе стороны несли тяжелые потери.

Внизу у дежурного зазвонил телефон. Меня вызывала Москва, редакция. Попросили через час передать первую корреспонденцию.

Ночевал я у нашего дипломата, моего друга еще со студенческих времен. Он только что эвакуировал свою семью, и квартира сразу приняла холостяцкий вид. У него поместились «погорельцы» — директор нашего культурного центра и атташе посольства. По счастливой случайности за полчаса до бомбежки они уехали из центра по делам. Из советских людей в здании оставалась лишь преподавательница русского языка Александра Петровна Калинычева. Она прошла Отечественную войну, была награждена орденами и медалями и вот погибла на сирийской земле от израильской бомбы. Были убиты также сотрудник центра Мухаммед Амин, его жена и дети. Я встречал Амина в прошлый приезд в Дамаск. Он был симпатичный, обязательный человек, всегда готовый прийти на помощь.

Наши дипломаты разбирали пыльный исцарапанный чемодан с документами. После бомбежки они облазили развалины, откопали сейф, взяли этот чемодан, деньги, составили акт о «наличности и списании имущества» и поехали заверить его у консула. Бомба замедленного действия взорвалась у них за спиной.

Мы слушали по радио выступление помощника начальника генштаба вооруженных сил Израиля генерала Ярива: «Летчики доложили о точных попаданиях по целям в Дамаске». Через несколько дней израильское правительство официально заявило, что оно «полностью уважает и будет впредь уважать положения международного права, которые запрещают нападение на гражданских лиц и гражданские объекты», а в Дамаске израильские самолеты якобы бомбили сирийский штаб…

На следующий день меня представили в министерстве информации, откуда направили в сирийское информационное агентство (САНА). В военных условиях оно фактически превратилось в главный центр внешнеполитической пропаганды. Здесь толпились иностранные корреспонденты, трезвонили телефоны, стучали телетайпы, бегали вооруженные курьеры. Директор САНА работал и спал здесь же, поддерживая связь с иностранцами и выполняя одновременно роль цензора. Мы мгновенно перешли на «ты», которое, к слову сказать, в арабском языке предполагает меньшую степень интимности, чем в русском.

— Нужны ли какие-нибудь фотографии, документы? — спросил я его.

— Нет, сейчас не до этого.

— Как насчет цензуры?

— Мы тебе доверяем. Если ты сам в чем-то сомневаешься, позвони мне.

— Договорились. Есть еще одно дело. Ты мог бы организовать для меня поездку на фронт, в ракетное подразделение ПВО или к летчикам?

Директор пожал плечами.

— Это дело министра информации.

— Там сейчас никого не найти.

— Я позвоню министру, но ничего не обещаю.

В этот день в Дамаске тревоги почти не прекращались. Израильтяне бомбили дамасский аэродром, заводы, нефтехранилища, пригород Меззу. Сирены выли вместе с грохотом зениток и залпами ракетных установок — шла современная война, война секунд и мгновений, знакомая мне по работе в Ханое. Если ты слышал рев самолета, значит, он уже пролетел. Если слышал взрывы, то мог не беспокоиться: ты уцелел. Гак же как и во Вьетнаме, на позициях у мерцающих экранов радара сидели в полной тишине операторы и наводили ракеты на цель. Ракеты устремлялись навстречу самолетам, в небе появлялось облачко взрыва, из которого вываливались обломки. Успешные действия ракетчиков оказывали огромное воздействие на боевой дух населения. По-английски ракета «земля — воздух» называется СЭМ (по первым буквам термина «сэрфис-эйр миссайл»). В сирийских больницах новорожденных, и мальчиков и девочек, начали называть Сэмами. А в Израиле распространилось выражение «грозный генерал Сэм».

На этот раз (в отличие от 1967 года) израильтянам не удалось установить господство в воздухе. Поэтому к Дамаску без потерь подходили иракские части. Но на фронте обстановка становилась все тревожнее. Усталые сирийские войска начали отступать. Вечером 11 октября иерусалимское радио передало: «Израильские вооруженные силы на Голанских высотах начали наступление на сирийские оборонительные позиции. Пехота и бронетанковые войска прорвались сквозь позиции противника, углубились на территорию Сирии… и продолжают наступление в направлении Эль-Кунейтра — Дамаск».

Фронт был прорван. «Я думаю, что сирийские вооруженные силы практически разгромлены», — надменно заявил Даян. Но сирийское командование бросило в бой новые резервы, а изрядно поредевшие бронетанковые подразделения пополнили иракцы. Обстановка стабилизировалась и уже принципиально не менялась до конца воины.

Возможно, что даяновские офицеры уже готовили парадные мундиры в надеялись смаковать в Дамаске блюда сирийской кухни и предаваться кейфу в Гуте. Сколько их осталось лежать в сухой сирийской земле… А дамаскинцы взяли в руки винтовки и автоматы, чтобы вылавливать летчиков со сбитых самолетов. Ослепленные прошлыми победами, израильские генералы считали, что несколько бомбовых ударов превратят сирийцев в пугливое стадо. Они встретили стойких бойцов.

С первыми лучами солнца над Дамаском вновь поплыл вон сирен и загремели взрывы. Шел седьмой день войны. И девушка из цветочного магазина рядом с гостиницей «Новые Омейяды», погасив утреннюю улыбку, сурово посмотрела в небо. На ее плече висел автомат, а к поясу была прикреплена противотанковая граната. Ее брат находился на фронте, и она не знала, жив ли он. В Дамаске она тоже была бойцом, не учтенным в расчетах даяновского штаба. Впрочем, как и старик пекарь, который перед входом в свое заведение выставил мешки не с песком, а с мукой. Чтобы все видели: мука есть, хлеб будет — и не беспокоились понапрасну. Старик даже на ночь не убирал своих мешков, прикрытых полиэтиленом от дождя. Никто их не трогал.

В кафе и лавках Дамаска расклеили плакаты. Языком рисунков и лозунгов они призывали граждан соизмерять свое поведение с требованиями обстановки: «Сохраняйте порядок и спокойствие. Если надо стоять в очереди, строго соблюдайте свое место. Прячьтесь в бомбоубежища во время налетов. Помогайте захватывать в плен вражеских парашютистов и сохраняйте им жизнь. Боритесь против распространителей слухов». Это была азбука поведения во время войны. Во Вьетнаме я видел народ, который в искусстве жить на войне мог считаться гроссмейстером. Сирийцы осваивали лишь низшие разряды, но делали это с жаром.

Во время октябрьских событий была достигнута невиданная ранее мобилизация нации. Тысячи ремесленников, студентов, торговцев, крестьян вступали в отряды гражданской обороны. Взяв лопаты и кирки, они ремонтировали дороги'. Торговцы не подняли цен, не стали укрывать товары. Не успел сложиться черный рынок, который, к слову сказать, немедленно появился в Израиле.

Агрессивность Израиля, его террор служили катализатором процессов, происходящих в арабских странах, ускоряли созревание арабских пародов, укрепляли стремление сбросить старую, полуфеодальную скорлупу и в социально-экономической структуре, и в психологии. Политика Израиля была вызовом для независимого существования соседних стран. Чтобы ответить на этот исторический вызов, арабское общество должно было ускоренным темпом трансформироваться, «осовремениться». Процесс обновления, хотя и не завершился, все же продвинулся достаточно далеко.

Как-то раз я зашел в сирийское министерство культуры, расположенное в небольшом аккуратном особняке. В одной из комнат сидел человек, черты которого показались мне знакомыми. Я вспомнил, что видел его портрет в одном советском издании. Мы познакомились. Это был Ханна Мина, крупный сирийский писатель. Лет двадцать пять назад в журнале «Ат-Тарик» появился его первый рассказ — об отце, который, спасаясь от нищеты, продал свою дочь. Молодой тогда литератор приобрел известность.

Ханна Мина родился в семье рыбака в портовом городе Латакия. Работал матросом на судах, чернорабочим, поденщиком. И сейчас по виду его можно принять за мастера судоремонтной верфи.

— Я никогда не ходил в школу, — сказал он. — Я всегда писал нутром. Мне бы образование…

— Для Горького университетом была жизнь, — возразил я.

— Для него университетом была великая русская литература.

Ханна Мина — человек большого ума и глубокой культуры, хотя и приобретенной отнюдь не в стенах учебных заведений. Его роман «Парус и буря» переведен на русский язык. Он рассказывает о человеческой стойкости, которая побеждает бурю и невзгоды.

— Как война влияет на духовную жизнь народа? — спросил я писателя.

— Самая главная наша победа — над самими собой. Мы преодолели психологический барьер страха и неуверенности. В наших условиях выигрывает войну не тот, кто захватывает больше земли, а тот, кто сохраняет боевой дух и готовность сражаться.

Вошла женщина с медными волосами, немного полная, одетая в яркое, модное платье. Мина представил ее:

— Наджах аль-Аттар, переводчица и литературный критик.

Отец аль-Аттар, мусульманский богослов и судья, поэт и большой знаток арабского языка, придерживался либеральных взглядов. Его дочь получила хорошее образование. Она росла в атмосфере культа арабской литературы. Может быть, во всей Сирии сейчас нет человека, который столь тонко чувствовал бы арабский язык, как она. Аль-Аттар занималась литературой, растила детей. Ее муж — главный врач крупнейшего военного госпиталя. Во время войны она почти каждый день писала для газет и правила английские переводы правительственных заявлений.

Аль-Аттар прислушивалась к нашей беседе и кивала головой в знак согласия с Ханной Миной.

— Для нас эта война — второе рождение — сказала она. — Мы несколько дней действуем — и стали взрослыми.

У сирийцев встречаются черты характера, выраженные словами «маалейш» — «авось пронесет, наплевать, ничего» и «иншалла» — «если пожелает Аллах». Невыполненное задание, незаконченное дело, не отремонтированный вовремя механизм — «маалейш». Но беспечность в условиях войны может стать преступлением. Обещание сделать что-либо сопровождается «иншалла» — легкий способ снять с души ответственность: дескать я не виноват, на то высшая воля. В этих выражениях — фатализм и смирение Сирии вчерашнего дня, феодальных пережитков и застоя. Но сирийский народ познавал навыки организованности, к нему приходило чувство ответственности, необходимое для революции и современной войны. Офицеры не могли говорить «иншалла», обещая артиллерийскую поддержку пехоте или танкам. Механик не должен был произносить «маалейш», готовя к вылету боевую машину своего товарища пилота. Современная война должна была рождать современных людей.

Сирийцы начинали понимать, что война — не минутная вспышка героизма, самопожертвования, что помимо ратного подвига есть ратный труд — тяжелый, кровавый пот войны.

Мне удалось встретиться с генеральным секретарем ЦК Сирийской компартии Халедом Багдашем — ветераном коммунистического движения. Он довольно хорошо говорил по-русски.

— Товарищ Багдаш, какова сейчас обстановка в Национальном прогрессивном фронте? — спросил я.

— До войны в рамках фронта мы достигли единства действий коммунистов, баасистов, социалистов-юнионистов. В условиях войны оно укрепилось.

— А прежние разногласия?

— Если и были разногласия, то сейчас они забыты. Все наши усилия направлены на спасение родины.

Мы сидели за чашкой чаю у открытого окна, в перерыве между тревогами слушали разноголосицу Дамаска, вспоминали прежние встречи.

В тот же день меня принял член общеарабского руководства Партии арабского социалистического возрождения (ПАСВ) Фавваз Саяг. После полутора десятков переворотов и «полупереворотов», которые пережила Сирия со времени завоевания независимости, к власти пришло левое крыло этой партии. Руководство ПАСВ заявило о намерении идти по пути социалистической ориентации провело реформы, укрепило отношения с Советским Союзом. Ее союзниками по Национальному прогрессивному фронту стали другие партии и организации, в том числе коммунисты.

Фавваз Саяг — человек небольшого роста, с кобурой! на боку — встретил меня в своем кабинете в помещении общеарабского руководства партии. Здесь же стояла раскладушка, покрытая серым солдатским одеялом.

— Что вы можете сказать о единстве политических сил в условиях войны? — спросил я.

— Весь сирийский народ ведет борьбу против сионистской империалистической агрессии. В ней участвуют все партии и организации.

— Вы имеете в виду ваших союзников по Национальному прогрессивному фронту?

— Не только их, но и профсоюзы, студенческие, женские, крестьянские организации. Первый раз в современной арабской истории каждый гражданин, если он патриот, может найти свое место в борьбе — на фронте или в тылу.

— Сейчас вы уверены в ваших бойцах?

— Несомненно. Раньше наши враги сеяли сомнения в боеспособности наших солдат и относительно качества советского оружия. Сейчас мы доказываем, что наш солдат — хороший солдат и у него прекрасное современное оружие.

День проходил за днем. Все мои попытки съездить на фронт или встретиться с сирийскими ракетчиками и летчиками ни к чему не приводили.

Налеты на Дамаск продолжались, но стали гораздо менее интенсивными, чем 11 и 12 октября. В юсишалях не хватало кровяной плазмы, хотя посылки с консервированной кровью приходили из многих стран. Круглосуточно работали донорские пункты. Около университета я зашел в один из них. В комнате на койках лежали чистые простыни, пахло медикаментами, громко тикали часы. Деловитые медсестры кипятили инструменты. На улице стояла очередь желающих сдавать кровь — домашние хозяйки, торговцы, две студентки филологического факультета.

Может быть, эту самую кровь я увидел на следующий день в больничной палате госпиталя «Мезза», где лежал в числе многих своих коллег сбитый израильский летчик Херц Hoax, которому ампутировали ногу. Несколько дней назад он был молодым, сильным, абсолютно здоровым мужчиной. Сейчас он слабым’ голосом просил передать в Израиль беременной жене, что жив и хочет вернуться домой. «Со мной обращаются хорошо. Ко мне относятся гуманно. Я думал, что встречу здесь зверей», — повторил он несколько раз.

Херц Hoax прилетел бомбить Дамаск. Он полагал или делал вид, что полагает, будто здесь живут дикие разбойники с ножами в зубах. Их можно и нужно было убивать. Разве это не позволено? Его сбили. Жизнь Ноаха спас сирийский хирург Генри Зааза. Он с трудом стоял на ногах, проведя несколько суток у операционного стола. Каждый день он приходил проведать сбитого летчика. Hoax для него был просто раненым.

Генри Зааза — интеллигент, с тонкими чертами лица, бакенбардами, нервными и сильными пальцами хирурга. Он говорит по-французски без акцента, по-русски с небольшими ошибками. Зааза любит вспоминать сиреневые сумерки Парижа и пожар заката на Ленинских горах. Он учился в Москве и в Париже. Он немного старомоден, хирург Генри Зааза, и классику предпочитает современным авторам. Поэтому на его книжной полке стоят рядом Таха Хусейн, Ромен Роллан, Антон Чехов и Шолом Алейхем.

Зааза спас жизнь и другому израильскому летчику, у которого осколок засел в легком. Во время операции начался налет, и бомбы упали на госпиталь и рядом с ним. Прервать операцию значило подписать смертный приговор раненому. Все медики остались на своих местах. Рядом с хирургом находилась пожилая медсестра Лютфия Бусейри. Когда она мыла руки после операции, ей сказали, что у ворот госпиталя убит ее семнадцатилетний сын Салях. Он был изрешечен израильской шариковой бомбой. Люгфия потеряла сознание.

Она продолжала работать в госпитале. «Все раненые — мои дети», — сказала она.

Госпиталь «Мезза» не раз подвергался бомбардировкам. Его лечебные корпуса хранили следы попаданий бомб и ракет. Рядом с госпиталем валялись обломки «фантома». Среди раненых находились не только бойцы с фронта, израильские летчики и мирные жители Дамаска, но и медицинский персонал — около двух десятков работников госпиталя. Вместе с сирийцами, иракцами, саудовцами в госпитале трудились советские хирурги. Они прилетели в Сирию, когда на Дамаск уже падали бомбы, и через несколько часов сменили у операционных столов усталых коллег.

Херц Hoax заплатил страшную цену за свою слепоту — у него ампутирована нога. Он и многие другие наконец поняли, что в мире нет «сверхчеловеков» и «недочеловеков», но есть люди, с их добротой, болью, мечтами, слабостями, достоинствами. Понимали ли это те, кто посылал израильских юношей на смерть или на убийства?

Вечером 15 октября я заряжал фотопленки в кассеты и лег поздно. Вскоре меня разбудил грохот выстрелов. Стреляли со всех сторон. Израильский десант? Или израильтяне пытаются ворваться в Дамаск? Не было слышно лязга гусениц, значит, не танки. Видимо, просто десант? «Бу-бу-бу» — било что-то тяжелое. Пулемет? Нет, скорее, пушка. «Тиу-тиу-тиу» — свистели пули. Пулеметные и автоматные очереди, одиночные выстрелы, сирена автомашины, какой-то грохот — все сливалось в ночную какофонию. Какой уж тут сон!.. Снова раздался грохот совсем рядом. Кто-то стучал в дверь ногами, а может быть, прикладами? Но эта мысль была уже иронией над самим собой. Чертыхаясь, я встал. В дверях меня ожидали два наших корреспондента.

— Выступил президент Асад. Сейчас будут повторять его речь. Поедем в посольство. Может быть, услышим что-нибудь новое.

Оделся. На всякий случай схватил сумку с фотоаппаратами: а вдруг не вернусь в гостиницу? По коридорам, освещенным керосиновыми лампами, бродили полуодетые корреспонденты.

Через стреляющий, стрекочущий, взрывающийся город помчались в посольство. Там никто не спал. Два дипломата играли в шахматы. По радио передали призыв президента беречь патроны для боев. Оказывается, сторонники Асада и многие полувоенные формирования отчаянной стрельбой в воздух выражали свое одобрение речи президента. Ее вновь повторили в записи на пленку. Асад говорил с пафосом, но взвешенно: «Вы знаете, что на войне бывают обстоятельства, которые не позволяют сообщить всего. Мы не думаем, что путь к победе будет легок… За свободу и достоинство нужно платить, и платить немалую цену».

На следующий день в агентстве САНА меня предупредили, что иностранным корреспондентам будут показывать большую группу израильских пленных. К двум часам дня мы все собрались у агентства, и нас повезли вдоль горы Касъюн куда-то на север Дамаска. Стая машин — новые желтые «доджи», потрепанные «пежо», «газики», «джипы» — неслась по улицам города. Автомобили были наполнены длинноволосой, бородатой, лысой, очкастой толпой журналистов. Странное впечатление оставляли многие мои коллеги, следующие моде хиппи, в городе, который с каждым днем все более принимал вид аскетичной военной столицы.

На пыльной земле сидело человек тридцать пленных, по виду пехотинцев. Некоторые из них, захваченные врасплох, были в домашних туфлях. Они сидели, скрестив ноги, на земле, положив на шею руки, завязанные шпагатом в запястьях, опустив голову. Эти позы военнопленных кровавыми письменами горели в сердцах всех арабов, переживших горечь унижения в 1967 году. Именно так израильтяне сажали захваченных арабских солдат и офицеров во время той войны. Фотографии арабского поражения обошли западную печать. Но снимки израильских пленных в «объективной» американской и европейской прессе почти не появлялись. Зато в Израиле многие с истеричной надеждой настраивали телевизоры на станции соседних арабских государств: а не мелькнет ли на экране среди пленных лицо родственника, объявленного без вести пропавшим?

Коммандос в пятнистой форме завязали пленным глаза платками, усадили их в грузовики и увезли.

— Не слишком приятное зрелище. — ворчал какой-то длинноволосый француз, сидевший со мной в автомашине.

— Война вообще не зрелище.

— То, что мы видели, — это пропаганда.

— А мы с вами чем занимаемся, разве не пропагандой?

— Я только объективный репортер.

— Ну и передавайте объективно.

Спустя некоторое время нас пригласили в госпиталь, где лежали раненые — жертвы недавних налетов.

Не раз задумывался я над этикой работы корреспондента, в частности с кинокамерой. Я видел, как операторы наводили слепящий свет на страдальческие лица раненых, ловили «естественные позы» человеческой боли, бросались, расталкивая друг друга, к бойцам гражданской обороны, которые раскапывали трупы в развалинах после бомбежки. Цинизм? Но ведь живой кино-или телекадр, снятый другом, может вызвать «симпатию к делу арабских народов, пополнить ряды сочувствующих им, сыграть положительную политическую роль. А каково раненому, которого страдания из мужчины превращают в ребенка? Где грань между допустимым и недопустимым, этичным и неэтичным в работе оператора, хотя бы в этой узкой, но такой важной области человеческих взаимоотношений? Как найти гармоничное сочетание целей и средств кинооператору, выполняющему свою миссию, пусть даже с лучшими намерениями?

Большинство иностранных корреспондентов газет, радио и телевидения жило в «Новых Омейядах» — отеле, построенном много лет назад по образцу провинциальных гостиниц для французских буржуа. Кормили весьма посредственно, не лучшими блюдами французской кухни. В баре и вестибюле висели картины с букетиками, с пейзажами Нормандии и Бретани, обнаженными красотками.

Журналистская братия была разной. У одних под «хипповой» внешностью скрывались благородные сердца, прогрессивные убеждения. Другие слетелись в надежде снять парад даяновских войск в изнасилованном Дамаске. Они не скрывали своего разочарования. В третьих уже по характеру вопросов можно было угадать работников специальных служб.

В холле гостиницы постоянно сидел пожилой ливанец, с низким лбом, густыми усами, большим носом, одетый в темный двубортный костюм. С утра до вечера он читал газеты и лишь изредка поднимал тяжелые веки, чтобы оглядеть вновь прибывших. Молодые корреспонденты острили, что в кинофильмах тридцатых годов так выглядели матерые шпионы с умными глазами. Однажды старик исчез, и распространился слух, будто его арестовали и будто он действительно был шпионом, то ли израильским, то ли американским.

Когда фронт стабилизировался, в гостинице начали появляться девицы в брюках или в коротких платьях. Их выписали наиболее расторопные из наших западных и ливанских коллег. Некоторые представительницы «древнейшей профессии» приехали сами. Впрочем, вели они себя не очень вызывающе, шумных сцен не устраивали. «Новые Омейяды» дорожили маркой «респектабельности». Днем девицы слонялись по вестибюлю или спали, вечером тянулись к бару.

Среди приехавших журналистов у меня оказалось немало знакомых. Мы собирались за столиком, угощали друг друга пивом или вином, обменивались впечатлениями, спорили.

— Накануне войны израильский генерал Шарон заявил: «Израиль — сверхдержава… За одну неделю мы можем завоевать весь район от Хартума до Багдада или Алжира». Интересно, как это воспринимается сейчас? — заводил я своих коллег.

Маститый французский журналист, большой знаток ближневосточных дел, отвечал:

— В Израиле рушатся все основы. Двадцать пять лет они строили свою политику на военном превосходстве, на «сверхкомпетентности» своих руководителей. Сейчас военного превосходства в старом смысле слова нет. Наверняка в правящей верхушке все передрались. Какой-нибудь Сапир из числа «голубей» стучит кулаком по столу на заседании правительства и кричит Даяну: «Я уже говорил вам!»

— Но ведь в целом население в Израиле убеждено, что ведет «оборонительную войну», — пыхтел трубкой американец, приехавший на Ближний Восток сравнительно недавно.

— Уязвимое пропагандистское клише, — возражал я. — Хороший способ «обороны» — захватывать чужие земли, устраивать поселения на чужих территориях.

— Есть понятие «безопасные границы», — не сдавался американец.

— Конечно, населению внушали, что для «безопасности» страны ей нужны «естественные» границы по Суэцкому каналу и Голанским высотам. Экстремисты кричали о «естественных» границах по Нилу и Евфрату.

Но сейчас не восемнадцатый век. В эпоху ракетной техники для безопасности государства важны не горы, каналы и реки, а добрая воля соседей и мирное сотрудничество.

— Я согласен с мосье Васильевым, — поддержал меня француз. — Недавно я был в Израиле. Один из генералов, выигравший шестидневную войну, — сейчас профессор в университете. Я спросил его, какую из захваченных территорий он считает жизненно важной для безопасности Израиля. Что же он ответил? «Никакую». — «Как никакую?» — «Да так. Даяну нужны Голанские высоты для защиты израильских поселений в Галилее. Но завтра для защиты новых киббуц на Голанских высотах потребуется захватить новые участки сирийской земли. И так до бесконечности. Логика милитаристской психологии».

— Ну а вы спрашивали насчет Шарм-аш-Шейха?

— Да, спросил. Бывший генерал ответил: «Конечно, говорят, будто для безопасности мореплавания в Индийском океане нам нужен контроль над Шарм-аш-Шейхом. Но завтра потребуется контроль над Баб-эль-Мандебским проливом».

— Кстати, я слышал по радио, что арабы блокировали Баб-эль-Мандебский пролив, а значит, и весь Израиль со стороны Индийского океана.

— Возможно. Чтобы не пропустить транспортных судов, достаточно старого эсминца. А у «фантома» просто не хватит горючего долететь туда и обратно.

— Вы слишком проарабски настроены, — не уступал американец. — Израиль же должен выжить.

— О-ля-ля, но сейчас ясно, что, даже одержи Израиль военную победу, она ничего не решит, — отвечал француз. — Где уверенность, что не будет и пятой и шестой арабо израильской войны? Может ли Израиль существовать на таких условиях и в такой ситуации? Не забудьте и про нефтяной фактор…

Когда я вернулся в Москву, я смог прочитать мнение о войне, высказанное израильскими коммунистами. «Можно ли было предотвратить несчастье возобновления войны?» — писал генеральный секретарь ЦК Компартии Меир Вильнер в статье, опубликованной в нескольких израильских газетах. — Безусловно, да… Можно было давно положить конец возникновению военных действий, восстановить справедливый и прочный мир между Израилем и арабскими странами. Выдвигались различные мирные предложения, но все их сорвало правительство Израиля. Эта война ведется не за обеспечение существования и безопасности Израиля, а за… территориальную экспансию, за господство Израиля над сирийскими Голанскими высотами и египетским Синайским полуостровом, за глобальные интересы американского империализма. Кто агрессор в этой войне, являющейся продолжением июньской войны 1967 года? Агрессор тот, кто захватил территорию других государств. Борьба против чужеземной оккупации — не агрессия. Говорят о безумии. Безумен тот, кто разглагольствует о захвате Дамаска и Каира, об уничтожении «раз и навсегда» вооруженных сил арабских государств и навязывании им израильской оккупации. Ведь в 1967 году Израиль одержал военную победу. Но разве это была победа «раз и навсегда?» Разве она решила какие-либо проблемы и обеспечила безопасность? Мы, израильские коммунисты, руководствуясь искренней заботой за судьбу народа и родины, с глубокой болью за каждого гибнущего еврея и араба, с полной национальной ответственностью говорим народу: выход есть. Необходимо прекратить кровопролитие, положить конец оккупации, политике аннексий, необходимо установить справедливый и прочный мир».

За последние годы чувства национальной гордости и патриотизма в Сирии обострились. Но сирийцы отличались терпимостью к людям другой национальности и других убеждений. Большинство населения в стране — арабы-мусульмане. Однако в Сирии есть сотни тысяч арабов-христиан. Их можно встретить во всех областях жизни. Среди торговцев, врачей, технической интеллигенции немало армян. Вкрапления турок и курдов встречаются во многих городах и селениях даже в Южной Сирии. Среди армейских офицеров много черкесов. Евреи занимались торговлей и ремеслами в Дамаске в течение столетий. Политика Израиля отравила атмосферу. Однако тысячи еврейских семей остались в Сирии, и у них, во всяком случае, меньше ограничений, чем у арабов в Израиле.

Святыня Дамаска и его архитектурная жемчужина — мечеть Омейядов. В ней самой как бы отразились характерная для сирийцев терпимость, взаимопроникновение религий, синтез верований. Она воздвигнута на месте византийской церкви, которую построили на фундаменте храма Юпитера. В первые века ислама в ней вместе молились христиане и мусульмане, и до сих пор в мечети сохранилась гробница Иоанна Крестителя. Напомню для тех, кто не занимался специально историей мусульманства, что и Иоанн Креститель, и Иисус Христос включены исламом в сонм своих пророков под именами Яхья и Иса, как и иудейский пророк Моисей, которого арабы называют Муса. Недалеко от мечети Омейядов туристов и паломников привлекает гробница Салах ад-Дина (Саладина европейских хроник), который изгнал крестоносцев из Иерусалима.

Возле мечети раскинулся дамасский базар. Он велик, знаменит и славен. Даже во время войны базар кипел, хотя некоторые лавки и были закрыты. С неизменным упорством зазывали покупателей торговцы инкрустированными столиками и оружейники, ковроделы и медники. По крытым галереям, отчаянно крича, проносились на велосипедах подростки, перевозящие не очень тяжелые товары. Ослики и мулы трусили рядом с крестьянами, одетыми в рубахи до пят. Разносчики прохладительных напитков мелодично позванивали стаканчиками, предлагая пепси-колу. Впрочем, большинство утоляет жажду просто из кранов. Дамаск снабжается водой из горных озер. Ни в какой другой стране Ближнего Востока не пил я воды вкуснее.

Враг стоял в полусотне километров от Дамаска. Поэтому стоило прерваться музыке, доносящейся из транзистора, как вокруг него собирались люди, чтобы послушать последние известия.

Я забрел на улицу медников. Они превращают тупую болванку металла в блюда с замысловатыми узорами и кофеварки, в кувшины, похожие на девушек с тонким станом, и увесистые люстры. Сейчас они ковали кинжалы для десантников и мотали рулоны с колючей проволокой.

В одном из домиков у древней византийской стены, покрытой бронзовым плющом, жили трое — дряхлый старик, перебирающий четки, старуха с татуировкой на подбородке и молодая женщина, которая была беременна. Мне рассказали, что четвертого, ее мужа, с ними нет. Он славился огромной силой, любил играть многопудовыми слитками меди. Он женился на девушке из семьи беженцев из Эль-Кунейтры с Голанских высот. Их семью любили на улице медников, но это не мешало многим добродушно подтрунивать над жизнью молодоженов. Свекровь заставила невестку носить черную чадру, хотя и совсем прозрачную, а та В отместку надевала модную дерзкую юбчонку. Мужчина ушел на фронт, и женщины помирились. Накануне в дамасский госпиталь «Аш-Шарк» поступил раненый товарищ молодого медника. Он рассказал, что почти треть взвода, в котором они служили, полегла ври защите освобожденного Дже-бель-Шейха на Голанских высотах. Он не знал, среди живых или мертвых теперь бывший медник.

Когда приблизился вечер, две женщины в черном, старая и молодая, поспешили к мечети. Они прижались лбом к холодному мрамору и забормотали скорбные и гневные слова.

Еще один день закатился осенним медным светом за зубчатый гребень Касъюна.

Числа с пятнадцатого в небе Дамаска израильские самолеты почти не появлялись. В это время пришел в движение синайский фронт. Кроме того, сказывались тяжелые потери израильской авиации. Летчики — элита израильской армии. Чтобы подготовить начинающего пилота, нужно четыре года. Потери в машинах восполнялись Соединенными Штатами, а гибель людей воспринималась в Израиле очень болезненно.

За первые дни войны израильская авиация разрушила нефтеперегонный завод в Хомсе, нефтехранилища в Латакии, Тартусе, Баниасе, тепловые электростанции в Дамаске и Хомсе, Латакии и Тартусе. Для всех было ясно, что эти бомбардировки служили прежде всего целям устрашения. Их непосредственный военный эффект практически равнялся нулю. Сотни бензовозов шли из Ирака, Кувейта, Ливана, чтобы восполнить потери Сирии. Остановилась сирийская легкая промышленность, лишенная электроэнергии, но это опять-таки не оказало воздействия на ход военных операций.

Конца войны еще не было видно, а в министерстве экономики собрались хозяйственные руководители — министры энергетики, планирования, коммуникаций, внешней торговли, финансов, общественных работ. Вел заседание заместитель премьера Мухаммед Хейдар. В соседнем помещении сидели вооруженные телохранители. Наверху в сквере стояли зенитки. Хозяйственники, мыслящие сухими цифрами и диаграммами, были полны человеческих эмоций. Они обсуждали планы, как организовать тыл на случай затяжной войны. В выступлениях сквозила мысль, что страна недостаточно подготовилась к войне. А я думал о том, что сирийцы набираются зрелости, учатся переносить страдания, терпеть навязанные им лишения, проходить через разруху и вновь возрождать свою страну.

Журналистские дела вынудили меня на короткое время съездить в Бейрут.

Город встретил редкой для октября влажной жарой, но море было прозрачным, ласковым, великолепным. Если плыть с пляжа Сен-Симон, уставленного белыми кабинками, мимо изъеденного прибоем скалистого островка, то за мысом постепенно открывался Бейрут. Он появлялся сначала одним мини-небоскребом, потом другим и вырастал над волнами изящными ломаными линиями. Но когда я гулял по его улицам, то удивлялся, до чего же бестолково застраивался город: видно, к нему не применялся принцип единого планирования. Индивидуализм частного предпринимательства был доведен до крайности… Рядом с элегантными пятнадцатиэтажными домами — свалки, на бейрутском «Бродвее» — улице Хамра чувствовался запах сточных канав. Я уж. не говорю об автомобилях, которые неслись, не соблюдая правил, заставляя пешеходов прижиматься к стенкам узких улочек. Добавьте рев самолетов над головой из-за того, что трасса взлетов и посадок проходила над центром ливанской столицы…

Земля Ливана с финикийских времен была как бы торговыми воротами Ближнего и Среднего Востока… Традиции посреднической торговли сохранились. Будь это трижды банально, но я сошлюсь на шофера такси, который сказал мне: «Здесь люди поклоняются лире — ливанскому фунту, а лавка менялы для них — храм». Этот же шофер не преминул меня обсчитать. Погоня за лирой стала движущим стимулом для многих ливанцев. Страна превратилась в главный банковский центр и курорт Арабского Востока, а легальная проституция — в прибыльный бизнес. В Ливан вкладывали деньги нефтяные шейхи Персидского залива, и процветание Бейрута в конечном счете было отражением нефтяного бума на Ближнем Востоке. По через Ливан сюда проникали и идеи со всего мира. В Бейруте находились сильнейшая полиграфическая промышленность и самые богатые книжные магазины Арабского Востока.

Я бродил по центральным улицам Бейрута, над которыми буйствовала реклама, устроенная на американский манер. Видел одетую по последней моде публику, полные кафе и сияющие витрины магазинов. Заходил в кинотеатры, где на экранах, как правило, не было намека на искусство, а господствовали секс и мордобой. Когда я соприкасался со всем этим фасадом «сладкой», «красивой» жизни, то невольно думал, что вокруг Бейрута сотни тысяч человек живут если не в хибарах, то, во всяком случае, в бедных домах. Для них роскошь, «сладкая жизнь» были недоступны. Недовольство рождала не нищета абсолютная, а нищета относительная. Мастеровые с бейрутских окраин, обездоленные палестинцы, неустроенные арабские иммигранты невольно хотели взять автомат, садануть по зеркальным окнам, а что будет дальше — неважно. Автомат достать было нетрудно — ливанское общество вооружилось почти поголовно. Правда, социальную напряженность ослабляли довольно быстрое экономическое развитие, приток капиталов, возможность эмиграции, но взрывоопасного материала скапливалось все больше. Яне рассказываю здесь о кровавой ливанской трагедии, которая началась спустя два года и продолжается поныне, а просто передаю свои впечатления о Бейруте тех дней.

Война занимала умы бейрутцев, хотя воспринималась, конечно, не так, как в Дамаске. Израильская авиация бомбила ливанские радары, артиллерия обстреливала ливанскую территорию. В небе в смертельной карусели кружились сирийские «миги» и израильские «фантомы». Столичный порт, живущий транзитом, опустел. Ливанские госпитали принимали раненых. Шли сборы пожертвований в пользу воюющих арабских стран. Бейрут всегда был фабрикой слухов, а во время войны и подавно. Их подхватывали газеты, раздувало телевидение, и распространяли по всему миру тысячи корреспондентов, которым не удалось попасть в воюющие страны.

Не обошлось и без трагических происшествий. 18 октября пятеро вооруженных людей вошли в здание отделения «Бэнк оф Америка» и взорвали в помещении бомбу. Несколько служащих и посетителей получили ранения. Началась перестрелка с полицией. Налетчики, которые удерживали полсотни заложников, заявили, что они принадлежат к некоему ливанскому социалистическому движению. Они потребовали гарантировать им неприкосновенность, выплатить 10 миллионов долларов «на нужды борьбы арабских народов», а также освободить из ливанских тюрем всех палестинцев. Руководство палестинского движения сопротивления категорически отмежевалось от налетчиков. Переговоры не привели к результатам. Начался штурм, сопровождавшийся перестрелкой. Два налетчика погибли, остальные сдались. Среди полицейских были раненые. Дня на два «террор на улице банков» вытеснил с первых полос газет сообщения о ходе военных действий на фронтах.

Я вернулся в Дамаск. Вечером ко мне подошел сирийский офицер.

— Меня прислали из политического управления армии. Вы просились на фронт?

— Да.

— Завтра утром за вами заедут. Вам разрешено находиться в боевых порядках атакующей бронетанковой бригады.

Утром, когда я спустился в ресторан отеля, чтобы позавтракать, американцы с соседнего столика, прильнувшие к транзистору, крикнули мне:

— Скорее сюда! Сообщение из ООН…

Передавали резолюцию Совета Безопасности, принятую по предложению Советского Союза и США. Она призывала прекратить огонь и все военные действия в течение двенадцати часов с момента принятия решения.

За мной, естественно, никто в то утро не приехал.

Все ждали реакции сирийского руководства. Египет и Израиль согласились с резолюцией. По дамасскому радио по-прежнему передавали только патриотические песни и военные коммюнике. Вечером по радио объявили о решении Совета Безопасности, о заседании национального и регионального руководства ПАСВ, Прогрессивного национального фронта — и ничего больше. На следующий день стало известно, что израильские войска, воспользовавшись перемирием и нарушив собственное обещание прекратить огонь, бросились в наступление на западном берегу канала в направлении города Суэца. Обстановка во всем районе накалилась. Совет Безопасности принял новую резолюцию, требуя прекратить все военные действия на Ближнем Востоке.

Мы не отходили от радиоприемников. Никаких сообщений о том, как сирийское правительство реагирует на резолюцию Совета Безопасности, по-прежнему не было. Настала «ночь предопределения» — кульминационный пункт месяца рамадана. В эту ночь, по мусульманской легенде, Аллах послал с архангелом Гавриилом на землю Коран. По радио передавали молитву из мечети Омейядов и проповедь главного муфтия. Само сочетание слов «ночь предопределения» с боями на фронте электризовало толпу. В мечети и вокруг нее собрались десятки тысяч человек. Слышались вздохи и выкрики. Голос проповедника звенел: «А кто даст тебе знать, что такое ночь предопределения? Ночь предопределения лучше тысячи месяцев… Она — мир до восхода зари».

Бои на Джебель-Шейхе достигли апогея. На головы отборных сирийских подразделений были сброшены лучшие израильские десантники. Схватки дошли до рукопашной. А в воздухе сшибались десятки самолетов с той и с другой стороны. Большую часть Джебель-Шейха арабы удержали до перемирия.

Наконец сирийское правительство приняло решение Совета Безопасности. Ирак не согласился с ним, но начал отводить свои войска с сирийско-израильской линии перемирия.

Моя работа в Дамаске закончилась.

По знакомой автостраде мимо сгоревшего нефтехранилища я поехал в Хомс, откуда свернул на Латакию — главный сирийский порт. Навстречу двигались только что выгруженные танки, грузовики с боеприпасами. В душной Латакии я остановился в гостинице «Джеляль». Ее содержал старый сириец-христианин. Он старался создать в небольшом старом доме семейную обстановку. Работали в нем в основном родственники. Жена хозяина готовила, а взрослые дети, вернувшись с дежурства в отряде ополчения и повесив автоматы на крючки, надевали белые фартуки официантов. Старик подсел ко мне и долго рассказывал, как его брат пятьдесят пять лет назад учился в русской православной школе в Палестине, а также о том, какие именитые гости жили в его заведении. «О бездушие современных отелей, — думал я, — о уют и человечность старых гостиниц со скрипучими половицами…»

Утром я отправился в порт, побывал на нескольких наших судах, познакомился с сирийскими рабочими. Грузчик Халид Таляти показался мне одним из героев произведений Ханны Мины. Коренастый, крепкий, острый на словцо, любитель посидеть в кофейне, поиграть в нарды, но когда надо — хваткий и злой в работе. Его племянник был в армии. Грузчики работали, не выходя из порта по нескольку суток. Горели нефтехранилища, и грязно-желтое пламя освещало затемненный город. На внешнем рейде торчали из воды надстройки японского и греческого судов, потопленных израильтянами. Советские транспорты входили в порт с раздраенными трюмами и подъемными механизмами наготове. Их сопровождали эсминцы нашей Средиземноморской эскадры. Экипажи транспортов трудились бок о бок с сирийцами. Суда, которые раньше разгружались за две недели, во время войны загружаются за одни сутки.

В самом начале военных действий израильские катера подбили тремя ракетами советское транспортное судно «Илья Мечников» в порту Тартус. Два других советских корабля подошли к горящему «Мечникову», и три команды несколько часов пытались потушить пожар. Когда создалась угроза взрыва, «Мечникова» выбросило на мель. Последовало известное заявление ТАСС. После этого ни одно советское судно не подвергалось нападению израильтян.

Накануне отъезда из Дамаска я встречался с министром планирования Мустафой Халляджем, экономистом и немного поэтом.

— Израиль хотел бы отбросить Сирию назад, законсервировать бедность и отсталость, — говорил он.

— За какое время вы надеетесь восстановить разрушенное?

— Сейчас трудно сказать. Наша надежда сейчас — гидроузел в Табке.

Редакция дала мне задание после окончания военных действий посетить строительство гидроузла на Евфрате. Время у меня было, и по дороге в Табку я завернул в город Хаму, чтобы посмотреть знаменитые нории.

Я вышел из автомашины и остановился около заросших тиной гигантских водоподъемных колес. Древность оставила нам затянутые песком развалины, ломкие манускрипты, идеи, измененные до неузнаваемости. Но редко где можно встретить механизмы, которые трудились бы на человека уже два тысячелетия. Через сирийский город Хаму прошли римляне, византийцы, крестоносцы, мамлюки, турки, французы, а эти нории все скрипят и скрипят и подают по акведукам воду на поля.

Я вслушался. В плеске падающей воды кто-то, может быть, услышит победный клич древнего изобретателя этих механизмов. А мне в тележном скрипе норий почудился вечный стон истосковавшейся сирийской земли: «Воды, воды!..» Ведь нории не могли утолить ее жажды.

Час за часом ты мчишься на автомашине по сирийской пустыне, и лишь ветер закручивает пыль в одинокие смерчи. Воды не хватает. О ней мечтает кочевник, которого в мареве пустыни манят миражи тенистых пальмовых рощ и озер. И не только он. В обширных районах на западе и севере Сирии под весенним дождем грязно-рыжие просторы покрываются сочной зеленью, и здесь возможно богарное земледелие. Но крестьянин, бросая в землю зерно, никогда не знает, чем отплатит поле за его труд: обильным ли урожаем, полными ли закромами или же сгоревшим от зноя колосом.

Нехватка воды тормозит развитие сирийской экономики. Без орошения невозможно добиться устойчивых урожаев, поднять сельское хозяйство, уровень жизни. А на севере протекает полноводный, хотя и капризный Евфрат. Много раз ставился вопрос о строительстве плотины на реке во времена, когда страной, как своей колонией, управляла Франция. Много раз обращалось к Западу за помощью правительство независимой Сирии. Ответа не было.

Сирийскому народу протянул руку помощи советский человек.

Гидроузел на Евфрате, сооруженный при сотрудничестве с Советским Союзом, устранил угрозу наводнений, создал возможность удвоить площадь орошаемых земель Сирии, в несколько раз увеличить производство электроэнергии.

Раньше селение Табка нельзя было найти на мелкомасштабной карте. Едва ли двести душ жило в двух десятках глинобитных хижин. Я видел, проезжая через северные районы Сирии, эти крестьянские домики, которые встречаешь в широкой полосе пустынь от Сирии до Афганистана: над обычной мазанкой надстраивается яйцевидный купол, деревня издалека напоминает груду поставленных торчком яиц. Купол дает прохладу в жару и защищает от редких ливней.

Там, где на тощих пастбищах паслись овцы, сейчас раскинулся молодой город. Я ходил по озелененным улицам Табки, вслушивался в говор молодой и веселой толпы. Спускался по звенящим под ногами железным лестницам на дно котлована, где в путанице железной арматуры искрились огни электросварки. Забирался в кабины машинистов подъемных кранов, садился рядом с водителями самосвалов и бульдозеров, беседовал с советскими и арабскими рабочими, инженерами.

После начала военных действий на стройке оставалось около тысячи наших специалистов и более двенадцати тысяч сирийских инженеров и рабочих. Сотни квалифицированных рабочих, особенно шоферов, монтажников, электротехников, были мобилизованы. Несмотря на пост во время рамадана и нехватку людей, стройка жила. Но ход работ оказался под угрозой…

На первый взгляд ракетный обстрел «Ильи Мечникова», разрушение электростанций были лишь актами устрашения. Я уже говорил, что никакого влияния на ход военных действий они не оказали. Однако когда складываешь воедино факты, то обнаруживаешь и другое. На «Мечникове» находилось оборудование для пуска первых трех агрегатов Евфратской гидростанции, необходимая документация и козловой кран. Разбомбленная электростанция в Хомсе раньше давала энергию в Табку.

Советские и арабские специалисты разработали «блуждающий график» снабжения энергией важнейших объектов, приостановили самые энергоемкие производства — земснаряды и компрессоры. На стройке была своя небольшая электростанция, немного энергии давал Халеб, включили в сеть движки земснарядов. Поэтому строительно-монтажные работы на тех участках, которые обеспечивали пуск первых трех агрегатов, не прекращались.

Генеральному директору строительства Субхи Кахали было шестьдесят два года. Но выглядел он подтянуто и моложаво. Он учился в Турции и США, работал в Западной Европе и некоторых арабских странах, растрачивая талант инженера и руководителя на чиновничью суету, на что-то второстепенное, незначительное. Гидроузел на Евфрате — цель и смысл его жизни.

— Мы в Табке держали второй фронт против Израиля, — сказал он в беседе со мной.

— Чем вы объясняете успех на этом «втором фронте»?

— Советские специалисты и мы, арабы, жили и трудились, как одна семья. Это, пожалуй, главное. Кроме того, наша стройка воспитывает нового сирийца. Здесь рождается новый гражданин, с чувством собственного достоинства, ответственности перед страной.

Сварщику Хусейну Шехуду было около сорока лет. Он вырос в семье крестьянина, который владел клочком земли, но лишь по большим праздникам у него на столе появлялось мясо. Маленькая нория — не такая большая, древняя и знаменитая, как в Хаме, подавала на несколько бедняцких полей воду. Ее хозяин брал за это с крестьян половину урожая. С четырнадцати лет Шехуд батрачил, ходил по Сирии, чтобы заработать на лепешку и маслины. Он уехал в Ливан и нанялся грузчиком на цементный завод в Бейруте. Однажды вечером Шехуд забрел на улицу Хамра, мерцающую бешеной рекламой, поймал брезгливые взгляды чистых господ, брошенные на его заляпанный цементом костюм, и почувствовал себя бездомной собакой. Он вернулся на родину, женился и снова стал батрачить за горький кусок хлеба. Наконец Шехуд пришел в Табку.

Он сидел передо мной, этот бывший крестьянин, с лицом, рано покрывшимся морщинами, но на нем не было выражения забитости или униженности. Это было гордое лицо человека, который знает свое место и свое дело. Каждый раз, надевая маску и беря в руки сверкающий огнем аппарат, Шехуд чувствовал себя человеком. В нем проснулось достоинство.

Его обучил русский. Этого он никогда не забудет, хотя честно признался, что сохранил в памяти лишь имя своего учителя — Иван.

Узкая асфальтированная дорога привела меня к сирийско-турецкой границе. Солнце клонилось к закату. В долинах густели тени. Воздух был легким и свежим. Сирийские пограничники проверили мои документы, пожали руку и подняли шлагбаум.

Теплый, влажный ветер с моря почти не освежал. На волнах у причала бились катера и шлюпки. На рейде прерывистой цепочкой светились огни крупных судов. Море, слегка фосфоресцируя, ласково плескалось.

Ко мне подошел неопрятно одетый европеец. Он оказался голландским матросом, который пропил на берегу все, что у него было, отстал от судна и теперь искал денег, чтобы выпить еще. Голландец спросил меня, не такой ли я матрос-горемыка, как он, и, получив отрицательный ответ, потащился прочь. Два японца, на лицах которых формально вежливое подобострастие давно сменилось выражением превосходства над всеми окружающими, спросили меня на ломаном английском языке, где можно «повеселиться». Я ответил, что не знаю.

Причал опустел. Хотелось долго-долго стоять, слушая плеск волн, и вдыхать ветер с океана.

Пробили часы на городской башне, построенной по подобию лондонского Биг-Бена. И хотя часы показывали неточное время, они напомнили мне, что пора возвращаться в гостиницу, чтобы не пропустить ужин. Я прошел мимо лодки — копилки общества помощи слепым и очутился в районе Адена, который при англичанах назывался Стимер-пойнт, а сейчас Тавахи. За линией лавок улица резко поднималась вверх, и по ней карабкались жалкие хибарки, слепленные из старых ящиков, ржавых железных листов. Такие жилища в Адене можно встретить повсюду на склонах гор.

Лавки излучали транзисторно-магнитофонное изобилие беспошлинного города-порта. В их дверях стояли скучающие торговцы. Туристов было мало. Тогда, в 1969 году, Суэцкий канал был закрыт, он постепенно затягивался песком, и в Аден заходило в пять раз меньше судов, чем до 1967 года. Местные жители почти не покупали фотоаппаратов, часов, радиоприемников, магнитофонов, проигрывателей, биноклей, духов. Стимер» пойнт разорялся. Многие лавки слепо глядели закрытыми ржавыми жалюзи.

Торговцы, уловив каким-то чутьем, что я русский, кричали: «Эй, бадходи, басмотрим блаш, бальто для мадам хотшешь?..»

Плотное, горячее дыхание Адена осталось за дверьми гостиницы «Амбассадор», и лицо овеяла прохлада кондиционированного воздуха. За стойкой администратор регистрировал прибывших, отвечал на звонки, гонял вверх и вниз коридорных.

К выходу вслед за своими модными чемоданами важно прошествовал богатый кениец в живописных оранжевых одеждах. Бодрящаяся старушка американка, наверняка член какого-нибудь благотворительного или религиозного общества, о чем-то кудахтала со своей спутницей. Они купили «местный» сувенир японского или египетского производства и теперь делились впечатлениями. У стойки бара тянула пиво накрашенная танцовщица Сюзи, приехавшая на гастроли. Она уже не первой молодости, из тех, что «вышли в тираж» в Каире или Бейруте. Около нее увивался ливиец в тесном костюмчике — торговец сушеной рыбой. Казалось, будто, переступив порог гостиницы, ты на другом континенте, а не в раскаленном Адене.

Утром за мной заехали друзья, и мы отправились осматривать Аден, называемый арабами «Глазом Йемена».

Когда-то на месте, где он сейчас стоит, вскипела вода и чудовищная подземная сила выбросила потоки раскаленной лавы. Зыбучая масса застыла гигантской вулканической скалой. Впоследствии песчаная коса соединила ее с Аравией.

Угрюмые скалы Адена породили мрачные легенды: арабы утверждают, что именно здесь похоронен братоубийца Каин. Ибн Баттута, арабский путешественник, сообщал, что в Адене не было ни воды, ни деревьев. Его современник Ибн Муджавар утверждал: «Климат Адена таков, что вино за десять дней превращается в уксус». Киплинг назвал Аден «раскаленной печкой в казарме».

В окаменевшей, потрескавшейся лаве Адена есть что-то от застывшей смерти. Но какие бы неприятные слова ни говорили о нем, нельзя отрицать его суровой выразительности. Из океанских глубин возникает башня высотой более пятисот метров, сужающаяся к пику Шамсан. Издалека, со стороны моря, не видны здания у подножия голой скалы, и она кажется мрачной и непреклонной. В зависимости от времени дня цвет скалы меняется: ее ущелья, выступы, утесы становятся синими в свете утра, голубыми и серыми под облаками, когда дуют муссонные ветры, сияющими киноварью и малиновым цветом, всеми оттенками красного и бордового — во время заката. Цвет, наиболее подходящий к этому остывшему вулкану, можно наблюдать как раз на закате, когда пурпурные тени сливаются с черной высокой скалой.

Районы города рваными лоскутами притулились с разных сторон к вулканической горе. Скалы стискивают город, и он наступает на них. Вековое соперничество человека с безжизненными скалами придает динамизм облику этого города, который на первый взгляд может показаться непривлекательным. Англичане строили его как порт, как военную базу, и многие его районы до сих пор не избавились от уныло-казарменного вида. Только в Кратере — самой старой части Адена — можно увидеть пеструю толпу на узких улочках, живописные базары, ремесленников.

Аденцы в большинстве одеты по-европейски — в брюки и рубашку, но многие предпочитают в жару удобную клетчатую юбку. Женщин на улицах мало, и они, как правило, закутаны с ног до головы в длинное черное покрывало из легкой ткани. В Кратере можно встретить арабов в белых рубахах до пят — моряков с судов, приплывших из Эмиратов Персидского залива. Но меня особенно поразил бедуин из бывшего султаната Фадли. Он гордо вышагивал среди автомашин, держа за поводок верблюда. Кочевник был обнажен по пояс, и верхняя часть его тела отливала синевой втертого в кожу индиго. Тюрбан также был выкрашен в темно-синий цвет, поверх голубой юбки повязан многоцветный шарф, а на нем — пояс с патронташем и серебряными бляхами. Чеканное лицо бедуина с прямым «римским» носом и пушистой бородкой было почти черным. На этого спокойного, гордого, мускулистого человека было приятно смотреть.

С площади через широкие ворота можно попасть на продуктовый рынок, заполняемый толпой с пяти часов утра. Сюда приезжают грузовики, разрисованные разноцветными узорами, украшенные лентами. Продают живых коз и баранов, разделанные туши, вяленое акулье мясо, рыбу, финики, мандарины, помидоры, огурцы, разную зелень. В тени стоят полные корзины со свежими листьями кустарника ката, сладковатыми и вяжущими на вкус. Они обладают легким наркотическим свойством, поднимают настроение. Кат в Йемене жуют довольно часто, во время дружеских и деловых встреч, на семейных торжествах. Его чрезмерное употребление снижает аппетит, вызывает тошноту и головную боль, оглупляет человека, снижает потенции.

От центральной площади, забитой оранжевыми обшарпанными такси, расходятся торговые улочки. В лавках выставлены на всеобщее обозрение горы тканей, обуви, различных безделушек, утвари, ювелирных изделий. Ты можешь бродить здесь целый день, нырять в затененные закоулки, выходить на слепящее солнце и вдыхать запах жареной рыбы, кофе. В плотном тяжелом воздухе ты можешь уловить нежный и сладкий аромат — следуй за этим запахом, и ты попадешь в грязную лавку, где в беспорядке свалены мешки с ароматической смолой. Ладан! Лишь тень блестящей истории в суетливом сегодняшнем дне Кратера… Лишь воспоминание о древней «дороге благовоний», которая вела из «Арабиа Феликс» — «Счастливой Аравии», как называли эти края римляне, — в Переднюю Азию.

Лавки в Кратере предназначены для самих аденцев, и здесь упадка в торговле незаметно — не то что в Стимер-пойнте, хотя, глядя на сонмище торговцев, всякий раз удивляешься, каким образом удается им сводить концы с концами в этом сравнительно небольшом городе. В аденских лавках в то время можно было найти товары со всего мира — от японских транзисторов и швейцарских часов до индийских тканей и кенийских болванчиков. Для маленькой страны положение, казалось бы, естественное. Абсурдно было бы предполагать, что она сама сможет производить все необходимые ей товары. Международное разделение труда — великий фактор прогресса. Но мировой рынок, ворвавшись в Южный Йемен, смял национальные ремесла и оставил лишь производство, удовлетворяющее местные потребности в циновках и шляпах, кинжалах, некоторых ювелирных изделиях. Даже широкие йеменские пояса с кармашками и мужские юбки-фута — гонконгского происхождения.

Для меня символом нашествия иностранных товаров стали свалки ржавых консервных банок даже в отдаленных городишках и оазисах. Почему обращаешь внимание именно на это? Потому что в Южном Йемене четыре пятых населения пасут скот, возделывают землю и ловят рыбу. И эта сельскохозяйственная страна не может прокормить себя. Найти свое место в международном разделении труда для маленькой страны — задача сложнейшая…

Вы садитесь в машину, и она мчит по шоссе, прорубленному в скале, мимо стен, рвов и бастионов старой крепости, вынося вас на другую сторону полуострова. Далеко впереди открывается искрящееся море, а прямо перед вами, за улицей Маалла, — пристани, около которых суетятся мелкие суда. Местные парусники — одно из самых увлекательных зрелищ в Адене. Англичане называют их «доу», а арабы — «займа», «буггалло», но чаще всего «самбуки». Океанские самбуки бывают до четырехсот тонн водоизмещением. Линии их прекрасны. Некоторые из этих судов напоминают португальские каравеллы, и в стилизованной резьбе на носовой части иногда угадываются латинские названия. На Маалле еще можно увидеть остатки верфей для строительства самбуков, а аденцы будут вас уверять, что именно здесь был построен Ноев ковчег. Теперь верфи переместились на так называемый «Остров рабов» в Аденском заливе.

На борту парусника может быть любой груз — персидские ковры и иракские финики, таиландский рис и цейлонский чай, керосин или запасные части к автомобилям. Они также перевозят гуммиарабик, слоновую кость, жемчуг, опиум, акульи плавники, раковины каури, заменявшие деньги в некоторых частях Африки, кожу, перламутр, черепашьи панцири. Небольшие размеры и относительная дешевизна самбуков помогают им выдерживать конкуренцию.

Коммерция в этой части аденского порта в том, 1969 году еще сохранила восточный колорит. Однажды одноглазый торговец из хлопкового района Абияна — Али аль-Яфаи, воспылавший ко мне симпатией после того, как я привез из Кувейта весточку от его брата, привел меня на причал.

На самбуке была навалена куча туркоманских ковров яркой окраски, с геометрическим узором. Мой новый знакомый подмигнул мне своим единственным глазом.

— Они хороши, — прошептал он мне, а затем сказал капитану громко — Что за ерунду ты сегодня привез?

— Это ерунда?! — воскликнул капитан, бронзовый, полный араб в белой рубахе до пят. — Может быть, тебе нужны не туркоманские, а исфаханские или керманские ковры? Они бы стоили раз в десять дороже.

Али аль-Яфаи даже бровью не повел:

— У тебя нет чего-нибудь получше?

У капитана не было ничего получше.

— Сколько ты хочешь за эту пару?

— А сколько ты даешь за нее? — спросил капитан.

— Так торговаться нельзя… Ты скажи свою самую низкую цену.

— Ну хорошо, сорок динаров.

Али презрительно засмеялся:

— Это больше, чем я заплатил за четыре гораздо лучших туркоманских ковра из Пакистана всего лишь день назад, пусть Аллах лишит меня последнего глаза, если я лгу.

Я спрятал улыбку, так как знал, что одноглазый торговец ничего не покупал последнее время.

— Я бы дал тебе пятнадцать динаров за эти два, хотя они, конечно, не стоят таких денег. Никогда не видел таких жалких ковров.

Теперь настала очередь капитана засмеяться презрительно, и он сделал вид, что хочет свернуть ковры и унести.

— Я думал, что ты пришел сюда заниматься бизнесом, а ты, очевидно, пришел шутить.

— Семнадцать динаров, и ни кырша больше.

— Тридцать пять динаров — моя самая низкая цена, или я совсем лишусь прибыли.

— Ну хорошо, двадцать. Ты нигде не получишь такой цены.

Капитан рассмеялся, потом сказал:

— Только ради тебя я согласен на тридцать.

— Двадцать пять — и с этим покончено, — сказал одноглазый и отодвинул ковры в сторону.

— А как с этими четырьмя? — спросил он.

Спор разгорелся с новой силой. Наконец Али уверенно произнес:

— Даю полторы сотни за все шесть, и по рукам?

— Клянусь Аллахом, я не продам их за такую цену, я сам уплатил за них сто шестьдесят динаров в Бендер-Аббасе.

Али сторговал все шесть ковров за сто шестьдесят пять динаров. Теперь сердитые слова были забыты, и мы присели, чтобы выпить чашечку кофе. Покупка ковров доставила мне редкое удовольствие. Точно так же шла торговля в Адене и на Занзибаре, в Бомбее и Басре и сто, и тысячу лет назад. История ожила для меня.

В Стимер-пойнт дорога ведет через улицу Маалла, образованную двумя рядами пятиэтажных зданий, хорошо продуваемых бризом. В них раньше жили англичане, и Мааллу называли «милей смерти», потому что из боковых грязных улочек в проходившие английские машины кидали гранаты.

Немало домов в Адене тогда сохранили следы уличных боев — выщербленная пулеметными очередями штукатурка, пробитые пулями жалюзи. На стенах видны лозунги недавней борьбы за независимость. Колючая проволока огораживала целые кварталы, иногда поднимаясь на четыре-пять метров.

До тех пор, пока Аден не стал отдельной колонией в 1937 году, он подчинялся английской администрации Индии. В городе строились здания в бомбейско-викторианском стиле, в арабский язык проникали слова из английского языка и урду. Административная власть находилась в руках англичан. Правители «независимых» арабских государств из внутренних районов Южного Йемена были связаны с англичанами договорами, составленными по моделям соглашений с индийскими князьями.

Большинство арабского населения Адена составляли иммигранты из Северного Йемена или протекторатов. Некоторые из них открыли лавчонки или кофейни, кое-кто разбогател. Но большинство приезжих были кули, чернорабочими в порту на военных базах или в английских домах. Они приходили сюда на заработки и возвращались в свои селения, так и не став пролетариатом в полном смысле слова Но постоянные рабочие — портовики, транспортники, нефтяники — представляли собой вполне сформировавшийся рабочий класс и создали сильные профсоюзы. В Аден приезжали и сомалийцы, чтобы пополнить ряды чернорабочих и кули. Крупный по местным масштабам бизнес держали в руках индийцы или европейцы Несколько сот англичан и других европейцев составляли верхушку административной власти и торговцев. Коренных жителей было меньшинство, и они подвизались в мелкой торговле, служили у англичан переводчиками или мелкими чиновниками.

Европейцы в Адене, отгороженные от арабов стеной высокомерия, были не хуже и не лучше, чем европейцы в других колониальных странах. Они нанимались сюда на несколько лет из других колоний, затем уезжали. Пассажиры, которые знали, что Аден — лишь полустанок в их длинном колониальном путешествии, не чувствовали к арабам пи привязанности, ни симпатии. Чиновник, который оставался в этой колонии надолго, чтобы выучить арабский язык, был исключением.

Со времени открытия Суэцкого капала Аден стал важнейшей бункерной станцией на пути из Европы в Индию и на Дальний Восток, а в пятидесятых годах нашего столетия превратился в главный английский форпост «к востоку от Суэца». Еще в 1956 году лорд Ллойд, заместитель министра колоний в парламенте, высокопарно заявлял: «Правительство Ее Величества хочет сделать ясным для каждого, что важность Адена для Содружества как в стратегическом, так и в экономическом отношении такова, что оно не может предвидеть какого-либо существенного ослабления своей ответственности за эту колонию». В переводе на доступный для всех язык эта тирада означала: «Мы отсюда не уйдем, чего бы нам это ни стоило».

Объяснение такой решимости дает в своей книге «Имперский пост — Аден» англичанин Кинг: «Политика Соединенного Королевства основана на признании того, что нефть Персидского залива должна быть защищена любой ценой, если необходимо — силой». Центром средневосточного командования и главной из аравийских военных баз Англии, призванных защищать ее нефтяные компании в Персидском заливе, был Аден.

Итак, стояла задача удержаться на юге Аравии. Но как? Арабский вождь, один из героев Александра Дюма, говорил: «Англичане расходуют абсурдно большие деньги, чтобы сделать арабов своими союзниками. Время от времени они находят среди них предателя, но никогда друга». В начале шестидесятых годов нашего века английские колониальные чиновники действовали способами, которые вызывали усмешку у французского романиста еще сотню лет назад. Из сравнительно развитого города Адена и двух десятков полуфеодальных княжеств они пытались создать Федерацию Южной Аравии, надеясь закрепить привилегии феодально-племенной аристократии, удовлетворить запросы аденской буржуазии и чиновников, ввести в борьбу аденских рабочих, радикально настроенной мелкой буржуазии в легальные конституционные рамки, и все это с одной целью — сохранить здесь свои военно-политические позиции. В качестве финансовой базы должна была служить английская субсидия в пятнадцать миллионов фунтов стерлингов в год.

На Западе издано много воспоминаний тех английских колониальных чиновников, которые были хорошо подготовлены к работе в Аравии, знали и арабский язык, и историю Арабского Востока. Они довольно умно рассуждали об арабском «легко воспламеняющемся интеллекте, способном на разрушение», об «арабской душе», об «арабском индивидуализме», о том, что «западные образцы правления здесь не подходят». В то же время в их сочинениях сквозит растерянное недоумение, даже протест: «Почему нас здесь не хотят?» И невольно свои просчеты они объясняют то подрывной деятельностью каирского радио, то интригами коммунистов. Но понять, что настала другая эпоха, — это оказалось не под силу воспитанникам имперской школы с Даунинг-стрит.

Утром 10 декабря 1963 года большая группа людей стояла на поле аденского аэропорта. Среди них были верховный комиссар в Адене Треваскис и несколько министров из Федерации Южной Аравии, которые собирались лететь в Лондон для участия в «конституционной конференции». Вдруг небольшой темный предмет покатился по направлению к тому месту, где стоял верховный комиссар. Через долю секунды граната взорвалась. Треваскис был ранен; кроме него было ранено и убито пятьдесят два человека. А еще раньше в горах недалеко от границы с Северным Йеменом началось восстание племен.

Как обычно в такого рода войнах, колониальные войска потерпели поражение не только военное, но прежде всего политическое. Они обнаружили, что против них настроены все слон населения, за исключением феодальной аристократии.

Против колониальных войск сражались упорные, выносливые, готовые на лишения и смерть бойцы. Их ядро составляла молодежь, получившая кое-какое образование и впитавшая в себя идеи национального освобождения. Опираясь на поддержку племен, они умело использовали бедуинскую тактику, наносили короткие удары и исчезали в пустыне и в горах, если сталкивались с превосходящими силами. Когда опасность миновала, они вновь появлялись в селениях и наводили там свои порядки.

В Южном Йемене антиколониальная революция сливалась с антифеодальной, ибо местные князьки служили опорой англичан. Революционно настроенная молодежь из среды мелких чиновников, рабочих, крестьян примкнула сначала к Движению арабских националистов. Пройдя школу политической борьбы, она поняла, что решение национальных задач необходимо совмещать с борьбой за переустройство общества. Эта молодежь и стала ядром Национального фронта освобождения, который начал восстание в Радфане.

К вооруженной борьбе руководителей Фронта побудил не только опыт племенных и крестьянских выступлений, которыми богата история аравийского Юга, но и успех революций на Кубе, в Алжире и Йемене. В 1962 году на северных границах протекторатов родилась йеменская Арабская Республика. Исторически обе части Йемена составляли одно целое, и территория молодой республики на Севере стала тыловой базой тех, кто сражался за освобождение Юга.

В Адене обстановка была сложнее и запутаннее, чем в протекторатах. Здесь на некоторое время верх взяли националистические партии и организации, выступавшие против вооруженной борьбы. На базе Конгресса профсоюзов Адена и ряда мелких политических партий был создан Фронт освобождения оккупированного Южного Йемена (ФЛОСИ), ставший соперником Национального фронта. Все попытки примирить эти две организации и наладить между ними сотрудничество кончились неудачей. Основная тяжесть борьбы по-прежнему лежала на Национальном фронте. Его противник был оттеснен на второй план, а когда перед эвакуацией англичан даже федеральная армия встала на сторону Национального фронта, ФЛОСИ потерпел поражение.

В Адене накануне получения независимости влияние патриотических организаций было настолько велико, что по ночам город практически принадлежал им. Периодические стачки, восстания и баррикадные бои позволяли патриотам по нескольку дней удерживать целые районы.

Накануне предоставления независимости Южному Йемену в Женеве встретились делегации Англии и Национального фронта. Привыкшие иметь дело с недалекими интриганами из числа феодально-племенной аристократии, англичане были поражены поведением своих Противников. «Лидеры Национального фронта хорошо подготовились к моменту, когда они возьмут власть, — писал английский журналист. — Они были снабжены документами по всем вопросам. Их хватка в политических делах изумила английскую делегацию на переговорах, которая ожидала увидеть в них революционных бойцов, но отнюдь не политиков. Сам лорд Шеклтон, возглавлявший английскую делегацию, считал, что это были люди крупного калибра».

Последние английские войска эвакуировались из Адена на военных кораблях с 26 по 29 ноября 1967 года. Английский верховный комиссар Хэмфри Тревельян поднялся на борт транспортного самолета и остановился, чтобы бросить прощальный взгляд на аденскую землю. Оркестр с авианосца «Игл» грянул эстрадную песенку «Твои пальцы совсем не те, какими они были раньше».

Всю ночь на улицах ликовали жители Адена. Так закрылась последняя страница колониальной эпохи в истории «Арабиа Феликс».

Пожалуй, ни одну из своих бывших колоний англичане не оставили в более плачевном состоянии, чем Южный Йемен. Экономика была развалена. После закрытия Суэцкого канала порт опустел. Нефтеперегонный завод работал не на полную мощность. Доходы от обслуживания английских баз и семей военнослужащих и чиновников больше не поступали. Страна оказалась пораженной массовой безработицей. Из двухсоттысячного населения Адена двадцать тысяч человек остались без работы. Расходы государства значительно превышали его доходы. Лондон, естественно, лишил Южный Йемен пятнадцати миллионов фунтов стерлингов, которые он выплачивал Федерации. Многие индийцы, владельцы мелких фирм, уехали на родину.

Англичане покидали Аден с уверенностью, что новый режим или рухнет под тяжестью доставшегося ему наследия, или же будет вынужден вновь пойти на сотрудничество с ними. Они ошиблись. Политическое руководство Национального фронта смогло удержать полный контроль над страной, изгнать эмиров и султанов, ликвидировать княжества и впервые за многие столетия образовать унитарное государство на территории Южного Йемена — Народную Демократическую Республику Йемен.

Однако вскоре после завоевания независимости в руководстве Национального фронта началась борьба между двумя группировками. Одна из них, прикрываясь революционными фразами, на деле выступала за сотрудничество с бывшими колонизаторами, за «умеренный» курс внутри страны. Но левое крыло Национального фронта в июне 1969 года одержало победу. Генеральное руководство фронта вынудило президента Кахтана аш-Шааби подать в отставку, а его место занял Президентский совет. Национальный фронт установил полный контроль над вооруженными силами. Из армии и частей безопасности было удалено несколько сот реакционно настроенных офицеров и унтер-офицеров, вышколенных англичанами. Их место заняли бывшие партизаны, преданные Фронту бойцы. В вооруженные силы были направлены политические комиссары.

Революционное правительство пошло на ограничение иностранного капитала, и не только иностранного. «Если мы не пообедаем капитализмом, он поужинает нами» — эта шутка, которую можно было услышать в Адене, отражала суть развернувшейся борьбы.

В демократическом Йемене были национализированы все иностранные банки, их отделения, судоходные, страховые, соледобывающие компании. Вывески «Шелл», «Бритиш Петролеум», «ЭССО», «Калтекс», «Мобил» исчезли с бензозаправочных станций, и яркими неоновыми огнями загорелись надписи «Национальная нефтяная компания». Правда, нефтеперерабатывающий завод долгое время не национализировали: в стране отсутствовали инженерно-административные кадры и не были обеспечены рынки для нефтепродуктов.

Противники Фронта отнюдь не сложили оружия. Один за другим были раскрыты несколько заговоров, ставивших целью свергнуть прогрессивное правительство. Против нового режима объединили силы изгнанные из страны князьки и реакционные офицеры, сторонники ФЛОСИ, члены организации «Братья-мусульмане». Через незащищенные границы, проходящие через пустыни и горы, в страну засылались наемники, которые минировали дороги, убивали активистов Национального фронта, сеяли недовольство в кочевых племенах. Нити заговоров тянулись в США, Англию, Саудовскую Аравию….

Из порта в город Эль-Мукаллу идешь под белыми аркадами гостиных дворов, попадаешь в лабиринт узких улочек, где подчас не разойтись двум ослам с поклажей, и оказываешься как бы на дне колодца — так высоко над тобой небо. Поворот, подъем, закоулок.

Многоэтажные здания белесого цвета с узкими, высокими окнами, почти не тронутые современными архитектурными стандартами, поднимаются ярусами по крутым склонам. В небольших кофейнях сидят бородатые мужчины и тянут крепчайший чай. В кузнице без стен, открытой морскому ветру, блестящие от пота кузнецы куют лемехи для сох, большие рыболовные крючки и хадрамаутские кинжалы. В мастерских ювелиров чеканят и льют оригинальные, хотя и несколько грубоватые, поделки: пояса, браслеты, серьги, ножны.

Дома на берегу уходят фундаментами прямо в воду, и в сильный ветер брызги долетают до второго и третьего этажей. На рейде в причудливом хороводе кружатся деревянные лодки. Но это не морской праздник. Рыбаки вышли на обычный лов. Обнаженные по пояс темнокожие люди вытаскивают на берег крупных тунцов и королевскую макрель, разделывают их под сваями рыбного рынка и несут наверх. Оттуда доносятся гортанные крики: идет рыбный аукцион, оптовики скупают дневной улов.

Мимо, словно тени, проскальзывают горожанки, во всем черном с ног до головы; у них открыты лишь ступни ног, выкрашенные хной. Идут крестьянки с открытыми лицами, в оранжевых накидках. Жены воинов — в красной чадре с черными нашивками. Бедуины — сухие, мускулистые, с гривой волос, перевязанных плетеной кожаной веревкой, одеты в черные короткие юбки. Горожане оазисов предпочитают рубашки и разноцветные юбки.

Всего несколько лет назад социальная структура южнойеменской провинции Хадрамаут сохраняла любопытнейшие кастовые черты, в которых угадывалось сходство со строем других арабских стран в средние века. На верхней ступени в общественной иерархии стояла племенная аристократия — шейхи, султаны, эмиры или шерифы. Их авторитет зависел от богатства, ума, силы характера. Некоторые из них стали феодальными правителями, другие — не больше чем председателями советов старейшин.

Один из двух главных султанских домов Хадрамаута — Куэйти был основан выходцами из племени яфи — пришельцев из западных областей Южного Йемена. Они появились в Хадрамауте много веков назад как завоеватели. Султанские дома Куэйти и Катири (второй клан — местного происхождения) наиболее соответствовали нашему понятию «феодалы». Последний из рода Куэйти — султан Эль-Мукаллы владел большими табачными полями на побережье и пальмовыми рощами в долине Внутреннего Хадрамаута, однако большую часть доходов он извлекал из своих индийских поместий в окрестностях Бомбея и Хайдарабада.

Яфи переселились в Хадрамаут в более поздние времена и были профессиональными воинами. Неся службу у султанов, они становились как бы янычарами.

В Эль-Мукалле нас поместили в бывшем султанском дворце. Мы жили в опочивальне, продуваемой морскими ветрами. В ней все поражало своими огромными размерами: кровать, гардероб, кресла. Несколько комнат во дворце оставлены в прежнем виде, и в них как реликвии прошлого хранятся султанский трон из литого серебра, сюртук с золотыми эполетами, сабля, подаренная «его величеству» английской королевой, зеркала, китайский фарфор, камин с инкрустациями.

Опорой своей власти в Хадрамауте англичане сделали бедуинский легион, сформированный по образу и подобию иорданского: солдаты и офицеры в нем были арабами, а командующий — англичанином. Эксперимент этот кончился плачевно: командующий был убит, а солдаты примкнули к Национальному фронту.

Хадрамаутские племена делились на секции и кланы. Их члены, особенно кочевники, жили по законам, близким к военной демократии европейских варваров раннего средневековья. Набеги с целью грабежа или кровной мести, межплеменная война были привычным состоянием для Юга Аравии в течение столетий.

До недавнего времени наряду с обычными судами, где арбитром выступал богослов или глава племени, применялся и так называемый суд божий. Если подозреваемый не мог привести десять свидетелей, готовых поклясться, что он невиновен, то его подвергали испытанию, например, «проклятым куском» — ломтем специально высушенного хлеба. Обвиняемый сначала клялся всемогущим Аллахом, а потом со словами, что он невиновен, а если он лжет, то пусть «проклятый кусок» застрянет у него в горле, начинал есть. Если он проглатывал хлеб спокойно, то считался оправданным, но стоило ему поперхнуться — его признавали виновным.

В соответствии с племенными обычаями за все преступления была установлена сложная система штрафов деньгами или верблюдами. Каждая рана имела свою цену. Убийца и его родственники должны были платить «дню» — выкуп за погибшего человека — или же становились объектом беспощадной и многолетней кровной мести.

Титул шейха в Хадрамауте мог ввести в заблуждение. У арабов шейхом называют, в частности человека, читающего наизусть Коран. В Хадрамауте было даже целое племя шейхов. Согласно местному преданию, дела богословские и судебные находились исключительно в руках этого племени до IX века, пока сюда не приехал из Басры некий Ахмед ибн Иса аль-Мухаджир. Он был сейидом, то есть потомком дочери пророка Фатьмы и четвертого правоверного халифа Али. Ахмед аль-Мухаджир положил начало хадрамаутскому роду, члены которого претендовали на то, что в их жилах текла самая «голубая» кровь из всех аравийских сейидов. Потомки аль-Мухаджира потеснили шейхов-богословов, судей, учителей, миротворцев в межплеменных войнах. Светские правители обычно не вмешивались в дела сейидов, которые в общественной иерархии стояли не ниже, а может быть, и выше князей. Сейиды никогда не носили оружия и путешествовали без охраны, защищенные святостью своего звания. Но еще задолго до завоевания независимости приток молодых, образованных кадров — учителей, судей, чиновников — начал подрывать их привилегированные позиции.

Вместе с Ахмедом ибн Исой из Ирака приехало восемьдесят семей горожан. Подобно жителям средневековой Европы, они держались обособленно и создали нечто вроде гильдий, подразделявшихся на четыре основные группы: купцов, ремесленников, рабочих и слуг. Как правило, они не носили оружия и были главными налогоплательщиками. Горожане служили связующим звеном с внешним миром.

Бесконечное пространство моря не пугало хадрамаутцев. На обширных каменистых плато и среди песчаных дюн, которые простираются, насколько видит глаз, они усваивали уроки стойкости в борьбе со стихией. Море, как и пустыня, издавна стало их родным домом. Они пускались в рискованные морские путешествия на парусных суденышках, соревнуясь с соседями-оманцами. В восточной части Индийского океана они проникли вплоть до Малайского архипелага, а в западной — до Занзибара и Мадагаскара.

Возвращаясь в 1969 году из Вьетнама, я посетил Сингапур и в одном из его районов, увешанном бумажными фонариками, полном запаха китайского супа, соевого соуса и чеснока, натолкнулся на улочку, где лавки содержали торговцы арабского происхождения. До меня донеслась арабская речь, и я обратился к изумленным торговцам на их родном языке. Это были хадрамаутцы. Их я встречал также в Африке — в Судане и в глубине сомалийской саванны.

Молодые хадрамаутцы, главным образом горожане, уезжали на чужбину лет на пятнадцать-двадцать, оставив дома жену и детей. Там они снова женились и всю свою жизнь посвящали погоне за деньгами. Многие навсегда оставались в далеких краях. Однако на старости лет, скопив кое-какой капитал, они предпочитали возвращаться домой, желая услышать перед смертью нежный звук хадрамаутской флейты.

Немногочисленная торговая аристократия строила в Хадрамауте белые дворцы для себя и белые мечети для вознесения молитв Аллаху. Накануне независимости в Хадрамауте уже не только племенные вожди, но и богатые купцы имели свои замки. Они приобретали вес и влияние и платили бедуинским племенам за защиту. Но законы кровной мести туманили головы и богатым торговцам. Нередко в пыльных переулках между роскошными домами двух соседей, не видевших друг друга двадцать-тридцать лет, начинали звенеть сабли и греметь выстрелы — сводились столетние межклановые счеты.

В прошлом веке наиболее процветающие колонии хадрамаутцев сложились в Юго-Восточной Азии — Малайе, Сингапуре, Индонезии. Считается, что некоторые династии малайских князей основаны выходцами из Южной Аравии. Хадрамаутцы вместе с другими арабами Юга Аравийского полуострова оседали и в Индии, и в Восточной Африке, преимущественно на Занзибаре. Но волна национализма, охватившего африканские страны, выталкивает иностранных торговцев, и отток эмигрантов на родину усиливается. Последние два десятилетия они устремились в другом направлении. Нефтяной бум в Персидском заливе привлек сюда несколько десятков тысяч хадрамаутцев.

На самой низкой ступени общественной лестницы в Хадрамауте находились рабы и ахдамы. Еще лет пятнадцать-двадцать назад африканские рабы несли службу в том самом дворце султана Куэйти, где нас поселили. Гвардия рабов при хадрамаутских князьках была любопытнейшим реликтом ближневосточного средневековья. Стоит вспомнить тюркскую гвардию аббасидских халифов, мамлюков Египта, отряды черных рабов в североаравийских княжествах. Рабы в Хадрамауте, воины и чиновники князьков превращались в привилегированное сословие. Иногда они настолько усиливали свое влияние, что захватывали власть. Но в сложной полукастовой структуре аравийского общества они все равно оставались внизу социальной иерархии, и беднейший бедуин не соглашался выдать дочь замуж за богатого вольноотпущенника. Что же касается участи их собратьев, которые убирали мусор, рыли колодцы и каналы, получая отбросы со стола хозяев и унизительные пинки, то некоторые из них и сейчас могут рассказать страшные истории о своей прежней жизни.

В число рабов попадали не только африканцы. Некоторые бедуинские племена похищали арабов из дальних мест и продавали их в Хадрамауте. Случалось, что эмигранты, вернувшиеся с малайскими или индийскими женами, отправляли их на местные невольничьи рынки, чтобы поправить свои финансовые дела.

Ахдамы, которых иногда называют субьянами, стояли в южноаравийском обществе еще ниже рабов. Они считались потомками эфиопов, потерпевших поражение завоевателей, которые с III по VI век вторгались в Юго-Западную Аравию. Их можно сравнить лишь с индийской кастой «неприкасаемых». Уделом ахдамов была грязная физическая работа в поле или в городе, а также музыка. Не только физический труд, но и игра на музыкальных инструментах в Хадрамауте, да и повсюду в Аравии считалась занятием презренным. Рабы и ахдамы жили как бы вне общества. Они не были ни объектами, ни субъектами кровной мести.

Толпа бедуинов собралась в пыльном и белом от слепящего солнца дворе перед бывшей резиденцией султана Куэйти. Шла вербовка в южнойеменскую армию, в который раз за время своего путешествия я как бы соприкоснулся с историей: ведь так или почти так набирали солдат в армии Рима и Византии, Ирана и Багдадского халифата. Выносливые и крепкие дети пустыни считались хорошими воинами. Сейчас при виде экзотической толпы бедуинов могло показаться, что присутствуешь на спектакле из средневековой арабской жизни. Но прислушаемся, о чем говорят коротко подстриженный офицер в берете, со щегольскими усиками и обнаженный по пояс, мускулистый бедуин с черными, горящими глазами и волосами до плеч.

— Почему ты хочешь вступить в армию?

— В армии красивая форма.

— Ты знаешь, что в армии дисциплина и ты должен подчиняться приказам офицера?

— Да, знаю.

— А если офицер прикажет поднять оружие против Национального фронта?

Бедуин растерянно молчит.

— Ну а ты как думаешь? — обращается офицер к другому бедуину.

— Я не подниму оружия против Национального фронта, — решительно отвечает тот, — потому что он представляет народ. В армии я хочу служить народу. У нас на троне султана — народ.

Описывая Эль-Мукаллу, я не рассказал об улице, пролегающей вдоль моря. Вечером она освещается тусклым электрическим светом и несколькими неоновыми рекламами. Здесь шумная толпа, слышатся гудки автомашин, заунывная арабская музыка. На этой улице два кинотеатра, ряды лавок, несколько кофеен.

Я вышел из дворца и услышал, как в гортанный говор толпы врезался тонкий голос мальчишки:

— Свежие газеты! Покупайте «Аш-Шарару»!

У меня в руках очутился листок, на котором арабской вязью было выведено «Аш-Шарара» («Искра»), Заголовки говорили сами за себя: «Роль профсоюзов в нашей жизни», «Поиски нефти», «Конференция учителей», «О строительстве дороги», «Ленин о классовой борьбе и государстве», «Фестиваль советских фильмов», «Проблемы аграрной реформы».

— Мы назвали свою газету в честь вашей «Искры», — сказал мне при встрече ее редактор.

«Искра» в Эль-Мукалле существовала около года, потом закрылась: не хватило денег. Но в Адене появилась своя «Аш-Шарара» — вечерняя газета.

В той же Мукалле рядом с мечетью, куда в урочный час муэдзин зазывает верующих, я видел небольшую группу рабочих. Одни из них шли на молитву, другие стояли у ворот с надписью «Авторемонтная мастер-скин». Потом они менялись. То был пикет забастовщиков.

Федерация профсоюзов Эль-Мукаллы объединяла четыре тысячи членов, которые к своей организации относились очень серьезно. Я встретился с шофером, секретарем профсоюза транспортников. Он со знанием дела говорил о коллективных договорах, о минимуме зарплаты, о выходном пособии для уволенных, о введении представителей рабочих в административные советы предприятий. Над его столом висел портрет Владимира Ильича Ленина.

В одно из посещений Южного Йемена я стал свидетелем того, как вся страна праздновала столетие со дня рождения В. И. Ленина. О годовщине писали все три аденские газеты, радио и телевидение делали специальные передачи, устраивались фотовыставки, спортивные фестивали, теоретические семинары и торжественные собрания в школах, на отдаленных кочевьях, среди рабочих и служащих, в частях армии, безопасности и полиции.

22 апреля Эль-Мукалла украсилась флагами и портретами Ленина. Дворец и главные здания города были иллюминированы. Вечером почти в каждом доме зажгли благовонные смолы. Пламя сотен огоньков отражалось в воде залива Их дым наполнил улицы сладким ароматом, который почти полностью вытеснил запах сушеной рыбы.

В освобожденном Хадрамауте, как и во всей стране, к марксизму-ленинизму потянулись массы грамотного и полуграмотного населения. В Южном Йемене, который не окончательно вырвался из средневековья, труды Ленина, классиков научного коммунизма расходились в тысячах экземпляров, и их не хватало. Молодежь жадно читала. Рушились предрассудки, устаревшие общественные институты, отжившие свой век понятия. У некоторых нетерпеливых людей даже появились иллюзии, что одно знакомство с ленинским учением, весьма поверхностное, иногда через вторые и третьи руки, равносильно заклинанию «Сезам, откройся!» и можно будет переступить порог и попасть в социалистическое общество.

Однако и мечтатели жили на земле. Их родина пришла к независимости разоренной, нищей, отсталой. За исключением Адена, в ней не было современных городов. Девять десятых ее жителей не умели читать и писать и воспринимали события через призму средневековой психологии. Поэтому тот, кто не учитывал эти реальности, рисковал оказаться в рядах разочарованных.

…Поездка на «газике» из Эль-Мукаллы в Сайвун — центр Внутренего Хадрамаута — заняла тогда у нас часов одиннадцать. Гнетущая жара вади сменялась сухим, освежающим ветром пустынных плато. Пейзаж разнообразили причудливые фигуры, образованные выветренными породами. В их очертаниях можно было угадывать и колоссальные замки, и колоннады, и профили людей, и гигантские ворота.

Ни птиц, ни зверей не встретили мы в этих краях. Разве что однажды из-под колес «газика» выпорхнул удод — сероватая птица величиной с голубя. Именно она шептала предсказания на ухо царице Савской и Соломону и являлась героям сказок «Тысячи и одной ночи», чтобы предупредить их о грядущих событиях.

В основную долину Хадрамаута плато обрывается круто, почти отвесно, и наш шофер, прежде чем повел «газик» вниз, прочел молитву и проверил тормоза. Скоро машина покатилась по мощенной булыжником дороге. Мы услышали журчание воды, и повеяло свежестью роскошных пальмовых рощ селения Сайх — первого в цепи оазисов, протянувшихся по вади.

Нам рассказали, что недалеко от Сайха растут деревья «либани», дающие ароматическую смолу ладана.

Мы проследовали за водителем по узкой, каменистой тропе. На северном горном склоне переплелись корявыми сучьями несколько низкорослых деревьев с маленькими листьями. На их стволах тяжелым тесаком или топором были сделаны глубокие зарубки. Неподвижный, тяжелый воздух казался настоянным на душном аромате ладана. Лишь пиликанье невидимой цикады нарушало мертвую тишину долины. «Так вот где начиналась великая. Дорога благовония», — подумал я. — Вот они, мутные капли, которые делали людей счастливыми или добавляли горечь в людскую радость. Как просто и прозаично все это выглядит!»

Деревья источали капли смолы, медленно стекавшие в ржавые консервные банки.

Солнце приблизилось к горизонту, и пустыня окрасилась в розоватый цвет, затем стала лиловой и, наконец, черной. Выглянул месяц, и засеребрились веера пальм и зеркала арыков. Мы въехали в город Сайвун.

Остановились мы в одноэтажной гостинице «Ас-Салям». Ее хозяин создал в центре пустыни почти европейский комфорт: в номерах были ванные и «кулеры», которые не только охлаждали, но и увлажняли воздух; днем же одолевали тучи мух.

Наутро губернатор провинции прислал нам настоящий хадрамаутский завтрак — гроздь фиников, чашу дикого меда и лепешки без соли, которые обязательно надо есть горячими.

Во дворе гостиницы росли финиковые пальмы, бананы, гранатовые и манговые деревья, обильно орошаемые водой из глубокого колодца. Насос подавал воду в бассейн для купания. Над ним опустила свои морковно-желтые и красные плети буйно цветущая тропическая акация — фламбойя. Из бассейна вода растекалась по арыкам по всему саду.

Сайвун, раскинувшийся среди пальмовых рощ, садов, полей, — самый благоустроенный город Внутреннего Хадрамаута. Он может похвастаться и электричеством, и канализацией, и даже двумя полицейскими-регулировщиками. Его улицы заполнены толпой, не менее живописной, чем в Эль-Мукалле. У базарной площади, образованной рядами низких строений, возвышается многоэтажный куб с башнями — глинобитный дворец султана Катири. Он правил этой частью Хадрамаута до революции. Сайвунский дворец — одно из самых оригинальных и прекрасных зданий Аравии. Если Эль-Мукалла, особенно со стороны моря, кажется светлой и нарядной, то в Сайвуне дома нередко сливаются с пепельно-коричневым цветом пустыни. Чисто выбеленные здания — мечети, либо гробницы над могилами местных святых, либо дворцы состоятельных хадрамаутцев.

Одна встреча скрасила наше пребывание во Внутреннем Хадрамауте. Мне было известно имя историка аш-Шатыри, соединяющего в своих трудах манеру традиционного аравийского летописца и в какой-то мере современного исследователя. Его книги издавались тиражом несколько сот, а то и несколько десятков экземпляров. и достать их не легче, чем рукописные хроники. В Адене мне сказали, что аш-Шатыри живет в Тариме, расположенном в нескольких часах езды от Сайвуна.

В Тариме, старейшем центре хадрамаутской учености, в средние века процветали школы, где помимо богословия изучали грамматику, алгебру и астрономию. 13 нем сохранилось много мечетей, дворцов и богатых домов, построенных торговцами, вернувшимися из Индонезии и Сингапура. Видимо, индонезийское влияние и наложило отпечаток на архитектуру белоснежного минарета главной мечети. Обычно минареты здесь круглые, без окон. У сайвунского же минарета много маленьких окон, и сам он четырехугольный. Отличный вид открывается с этого пятидесятиметрового сооружения: зеленый оазис с его дворцами, пальмовые рощи и плоские крыши домов-башен, развалины никому уже не нужной крепости, колонны минаретов, а дальше — бесконечные волны песка в долине и крутые стены каньона.

Аш-Шатыри предупредили о моем приезде, и он ожидал меня в доме для гостей — бывшем дворце местного богатого купца аль-Кафа. Старый историк был одет в ниспадающую до пят белую рубаху и белый плащ, а не в обычную цветную юбку. Голову его украшала белая чалма. Его седая борода была аккуратно подстрижена. Наш сопровождающий с уважением поцеловал старика в плечо и оставил нас одних. В бассейне, где вода уже зацвела и покрылась пленкой тины, полоскались красные и желтые плети тропических акаций. В саду пахло олеандрами, журчала вода в арыке, и текла наша беседа за чашкой чая с тмином.

Аш-Шатыри был уже немолод и, как подобает сохранившему ясность ума старику, мудр. Он происходил из сейидов, но с горечью говорил о том, как кастовое чванство его собратьев мешает им признать новые порядки. За свою долгую жизнь он был писцом, богословом, судьей, а сейчас стал школьным учителем. Как истинный хадрамаутец, он много путешествовал, побывал в Индонезии, Малайе, Саудовской Аравии, Египте. В свое время я тоже учился в Каире. Мы начали вспоминать кофейни и торговые ряды Хан-эль-Халиля, мечеть Тулунидов, лавки букинистов на Эзбекийе и книжный магазинчик у Аль-Азхар, где мне удалось достать редчайшие издания по Аравии.

Старика растрогали воспоминания. Мы расстались друзьями. А утром посыльный принес мне от аш-Шатыри дорогой подарок — подписанный им экземпляр его собственной книги «Круги хадрамаутской истории».

История Хадрамаута в библейские времена окутана плотной шалью таинственности и легенд. В древних сказаниях, донесенных до нас через толщу веков, звучат могучие богоборческие молитвы под стать этой угрюмой и прекрасной стране. Когда-то, рассказывает легенда, здесь жили гиганты, сыновья Ада. Один из его сыновей, Шеддад, был самым могучим. Он почитал себя по крайней мере равным богу, поэтому отверг его. Тогда Аллах послал к нему пророка Худа, который тоже был гигантом. Худ обещал, что если Шеддад уверует во всемогущество Аллаха, то его пустят в рай. «Что такое рай?» — гордо спросил Шеддад. Когда Худ описал рай, могучий гигант поклялся, что создаст нечто лучшее. Шеддад построил в аденской пустыне город Ирам зат аль-Имад (Многоколонный Ирам). Дома в нем были сложены из серебряных и золотых кирпичей и украшены рубинами, по каналам текли ручьи вина, молока и меда. Вместо гальки в потоках лежали жемчужины и рубины, а вместо песка — шафран и мускус. На берегах стояли деревья с листьями из золота и цветами из серебра и драгоценных камней. Шеддад вывел из земли, впоследствии названной Хадрамаутом, сто тысяч своих родственников-гигантов, чтобы показать им этот город. Но когда они добрались до Адена, то внезапно увидели огромное черное облако на вершине горы. Из него вырвалась страшная буря, которая рассеяла и уничтожила всех гигантов. «Так Шеддад и не увидел своего рая. И со времен Шеддада никто не видел его». Правда, в Адене есть поверье: если чистосердечный человек заберется ночью на гору острова Сира, недалеко от древней аденской гавани, то в полнолуние он сможет увидеть в аденской пустыне сказочно прекрасный город. Но я не слышал, чтобы кому-нибудь удалось это.

Что же до Худа, то при жизни ему так и не удалось стать пророком в своем отечестве. Он вынужден был скрываться от неверных. Когда его выследили и начали настигать, он подошел к скале, около которой в настоящее время стоит его мавзолей, и сказал: «Спрячь меня!» — и скала расступилась. Жители Хадрамаута поклонялись его могиле еще в домусульманские времена. Ислам вобрал в себя культ пророка Худа и паломничество к его могиле, расположенной в нескольких днях пути от Сайвуна.

«Когда потомки Ада погибли, — писал аш-Шатыри, — в этой долине появились дети Хадрамаута, сына Кахтана (иначе Хазармавет, сын йоктана). Его имя было Амер, но прозвали его Хадрамаут, что значит «смерть пришла». Это соответствовало тем смутным временам, в которые он жил».

Наш путь лежал из Тарима обратно в Сайвун и дальше в Шпбам, самый своеобразный город Хадрамаута, а может быть, и всей Аравии. Но прежде чем мы приедем туда, хочется рассказать о том, что составляет славу не только Шибама, но и всей Юго-Западной Аравии, — об архитектуре.

Здесь два центра оригинального зодчества: Северный Йемен и Хадрамаут. Дождливый климат в горах Северного Йемена не позволял строить жилища из необожженной глины. Йеменцы научились обтесывать камень и сооружать на недоступных обрывах массивные здания и крепости, способные устоять против бурь и гроз. Использование камня, умелое сочетание его цветов — красного, голубого, зеленоватого — помогло развиться архитектуре, полной силы и разнообразия.

Хадрамаут — другой самостоятельный центр зодчества в Юго-Западной Аравии. Поразительно, что из всех мусульманских стран только на хадрамаутских кладбищах встречаются надгробия в виде башен — как бы маленькие модели местных жилищ. Хадрамаутские строители обычно возводят глинобитные дома в два-три этажа. Чем состоятельнее хозяин, тем выше его жилище. Многоэтажный дом напоминает усеченную четырехгранную пирамиду.

У обеих южноаравийских школ зодчества есть много общего. С древнейших времен они тяготеют к кубическим формам. Сейчас наибольшей высоты — десять-двенадцать этажей — постройки достигают именно в Шибаме. Хотя в городе проживает всего тысяч пять жителей, путешественники называют его «хадрамаутским Манхэттеном».

Ты уже привык к тому, что на Юге Аравии сталкиваешься с вещами и явлениями поразительными. Ты внутренне уже готов удивиться и этому городу, знакомому по фотографиям и описаниям путешественников. Однако когда видишь глыбу Шибама, возвышающуюся скопищем «небоскребов» над рощей молодых финиковых пальм, то невольно останавливаешься в растерянности. Кто и когда среди дикой пустыни, отделенной от главных центров древней и средневековой цивилизации неделями и месяцами караванных троп, замыслил и создал этот уникальный город? Конечно же, его не могли построить рабы с лицом, обращенным в землю, покорные судьбе и воле небес.

Мы говорили, что Шибам возник в III веке нашей эры как оплот против кочевников. Он стоит на скальном основании, избегая разрушительных селей, которые но время редких гроз проносятся по вади, и поэтому Должен тянуться вверх. Но его оригинальную архитектуру нельзя объяснить только потребностями обороны и природными условиями. Видимо, гордый дух богоборца Шеддада пробивался сквозь косность средневековой жизни смелыми порывами зодчих.

Внутри Шибам, конечно же, гораздо более прозаичен. Войди в него через главные ворота, у которых стоят грузовики и лежат верблюды, и, миновав главную площадь, где по вечерам при свете электричества школьники играют в волейбол, ты очутишься в узких, темных тоннелях, образованных высокими домами. Мечети стоят на открытых пространствах и среди высоких и мрачных зданий кажутся игрушками, сделанными из сахара.

Покидаешь Шибам, направляясь вверх по вади, и перед тобой открываются отвесные скалы каньона, словно вырубленные огромным топором в плато в первый день творения, да так и недоделанные. Природа, величественная и угрюмая, как будто хочет доказать ничтожность человека. Но ты оборачиваешься к одухотворенной глыбе Шибама, выпуклой, объемной в косых лучах вечернего солнца, и твое сердце наполняется теплом, верой в людей, создавших это чудо среди пустыни.

К странам, как и к людям, относишься по-разному. Некоторые из них западают в душу, симпатии к ним остаются на всю жизнь. Ну, казалось бы, что для иностранца Северный Йемен? Ни комфорта, ни современных развлечений. Одна из самых отсталых и бедных стран на земном шаре.

Помню, как встретил в городе Марибе группу западногерманских «туристов-авантюристов». Это не я их так назвал, а они (не без претензии) сами себя. Вел их гид, специализировавшийся за высокую плату как раз по «авантюрному туризму» — без гарантии безопасности, хорошей воды и чистых простыней, но с оружием, палатками и приключениями. «Туристы-авантюристы», пресытившись «остреньким» в чужой и опасной стране, кляли тот день и час, когда они решили сюда отправиться.

Я вместе с французским археологом Жаклин Пиренн, известной нашим читателям по ее книге «Открытие Аравии», сидел в той же харчевне, что и немецкие туристы, на старых, скрипучих табуретках. Мы пили крепкий чай с молоком. Мы говорили о том, сколько открытий и радостей ждет в песках Южной Аравии тех энтузиастов, которые будут раскапывать памятники древних цивилизаций. Работы здесь хватит на батальон археологов. Жаклин Пиренн провела несколько сезонов раскопок в Северном и Южном Йемене и мечтала приехать снова.

Оказалось, что йеменцы у нас обоих вызывают теплую и глубокую симпатию. Потому что мы находили в них и человеческую гордость, и демократизм, и верность. Если йеменец друг, то это друг, но не позавидуешь его врагам.

Вокруг нас лежал оазис, который когда-то был гораздо более обширным. Его слава гремела в древнем мире. Он питал город Мариб — столицу древнего Сабейского царства. Через Мариб шли караваны, груженные китайским шелком, цейлонским жемчугом и муслином, черепашьими панцирями из Малакки. Из Индии везли алмазы, сапфиры, ткани, индиго, ляпис-лазурь, пряности. Этим же путем направлялись в страны Средиземноморья из Африки страусовые перья, масла, слоновая кость. Но главным, что двигало аравийскую торговлю, была затвердевшая пахучая смола деревьев, росших на Юге Аравии, — ладан. Из-за этой смолы цвета дымчатого хрусталя сталкивались империи, звенели мечи. Через оазис проходила знаменитая «дорога благовоний». Как гласит библейская легенда, отсюда отправилась на свидание с Соломоном царица Савская (Сабейская). Под стенами Мариба был разгромлен римский легион Элия Галла, который в I веке до нашей эры пытался завоевать «Счастливую Аравию». Спустя полтысячелетия прорвалась большая Марибская плотина, орошавшая оазис из искусственного озера, куда собирались воды селей. Чужеземные нашествия, войны, междоусобицы усугубили упадок. Цветущие сады и поля Мариба высохли и превратились в пыль.

Сейчас Мариб возвышается скопищем многоэтажных глинобитных домов на холме, который когда-то был центром древней столицы, но руины ее оборонительных стен далеко отстоят рт маленького городка.

Большая часть жителей переселилась на несколько километров вниз по вади, построила по заветам предков многоэтажные дома из саманных кирпичей и нарекла новое поселение Эль-Хусуном. В нем две с половиной тысячи душ, сто двадцать лавок и две школы.

Рядом ярко зеленеют поля со всходами африканского проса — дурры и пшеницы. Желто-серые горы обрамляют долину. Стучит помпа, и лишь ее звук напоминает, в каком ты веке. Несколько сот гектаров полей и огородов — вот все, что осталось от обширного оазиса древности.

Подошли два подростка. Они были одеты в юбки-фута, легкие рубашки, перепоясанные широкими ремнями, на которых висели кривые широкие кинжалы. Густая белая пыль припудрила их курчавые волосы, лица, одежду.

— Откуда ты? — обратился я к старшему, которому на вид было лет шестнадцать.

Он махнул рукой в сторону поля.

— Ты учишься?

— Да, в пятом классе.

— А где твой отец?

— Он на заработках в Саудовской Аравии.

— Что ты еще делаешь?

— У нас поле, я на нем работаю.

— Воды хватает?

— Да, скоро будет еще больше.

— Как так?

— Старики говорят, что шейх Абу-Даби обещал деньги, чтобы восстановить древнюю плотину. Уже приезжали иностранные инженеры.

— А хватит ли людей, чтобы обработать новые земли?

Юноша пожал плечами:

— Не знаю, может быть, приедут откуда-нибудь.

Двадцатый век ворвался сюда не только стуком помпы, музыкой из транзисторов, но и шумом автомашин. Их больше всего толпится на базарной площади, у небольшой бензоколонки. Поднимая пыль, подрулил «лендкруизер» — машина высокой проходимости японского производства, полная вооруженных людей свирепого и решительного вида. Они выскочили из кузова, легкой, пружинистой походкой прошли в лавку. Через некоторое время они появились, груженные керосином, мукой, банками с японским апельсиновым соком, американскими сигаретами, французскими духами, австралийскими консервами. Машина лихо набрала скорость.

— Кто это?

— Это бедуины, — ответили мне.

«Лендкруизер» направился в сторону пустыни Руб-эль-Хали, недоступной и бесконтрольной. Там, в море песчаных дюн, потонет любой вездеход. Бедуины оставят его в лагере и пересядут на верблюдов — единственное надежное средство транспорта в сыпучих песках.

— Первое, что я должен был сделать, когда меня назначили сюда, — установить безопасность на дорогах и в селениях, — рассказывал губернатор. — Для этого нужно было обеспечить мир между племенами.

— Это удалось?

— В целом — да. Хотя задача была не из легких. Мариб — самая большая наша провинция. С севера на юг почти тысяча километров, несколько сот с востока на запад. А население — никем не считанное. Видимо, не меньше ста тысяч.

— На кого вы опирались?

— Главная сила, расквартированная здесь, — армейская бригада. В Марибе армия — и власть, и полиция, и администрация, и почтовая служба, и временами служба здравоохранения. Мы открывали школы, прокладывали дороги. Когда наводили порядок, должны были учитывать местные обычаи.

— В чем это выражалось?

— Если кто-либо минирует дороги, совершает преступления против государства, мы судим его по законам шариата — мусульманского права и декретам правительства. Племена несут коллективную ответственность за преступления. Но когда случаются столкновения между племенами, мы решаем их споры на основе «урфа».

— Обычное право племен?

— Да, обычное право, сложившееся за столетия. В основе его — кровная месть или ее замена — выкуп, «дия». Чтобы замирить племена, я должен определить, кому и сколько полагается платить выкупа. Тогда прерывается цепочка кровной мести. Мой приговор окончательный. Мне дают слово исполнять приговор, и я отпускаю всех на свободу.

— Может ли обвиняемый оказаться на свободе и не исполнить приговор — отказаться платить дию?

— Исключено. В таком случае размер дии удесятеряется и все племя несет коллективную ответственность. Нарушивший слово считается опозоренным. Его изгоняют из племени, от него отказываются отец, брат, жена. С племенем, давшим приют лжецу, отказываются иметь дело соседи, потому что тогда оно считается ненадежным.

…Мы расположились в приемном зале губернатора на низких, плотных подушках, брошенных на пол. Хозяин подавал кисловатые, вяжущие листья кустарника ката и приговаривал: «Хаззин, хаззин!» («Жуй, жуй»), Кат — легкий наркотик, необычайно популярный в Йемене.

Я слушал его и думал о любопытнейшем происхождении некоторых наших слов и их удивительных родственных связях с другими языками. Ведь наше слово «магазин» — прямой родственник тому слову, что произносил губернатор. «Магазин» в русский попало из западноевропейских языков, а в них — из арабского, где «махзан» (производное от глагола «хазана» — складывать, запасать, хранить) означает склад, то место, где что-то скапливается. Заметим между прочим, что и слово «казна» — того же корня. Одна из форм глагола «хазана» и означает «жевать», впрочем, не «жевать», а скапливать за щекой (так сказать, «устраивать магазин») листья ката и глотать его сок.

Кат — и радость и проклятие йеменцев. Во второй половине дня, к вечеру, работа в стране прекращается — мужчины почти поголовно жуют кат. Считается, что средний йеменец тратит на него почти треть своего заработка. Дело еще и в том, что кат растет там же, где и кофе, но как более прибыльный вытесняет ценнейшую экспортную культуру.

Нам принесли чашечки с настойкой из кожуры кофе и бутылки пепси-колы. На полу извивались длинные трубки, идущие от кальянов — полутораметровых сооружений из меди. Несколько телохранителей, вооруженных автоматами, сидели тут же. Во дворе стояло три «лендкруизера» с тяжелыми пулеметами на них.

За окном угас день. Серо-желтые горы стали фиолетовыми, потом черными. Принесли одеяла, и мы начали укладываться спать тут же, на коврах и подушках.

Остров стонал, словно раненое большое животное. Стон, переходящий в рев, далеко разносился над бутылочно-зелеными волнами. Звук исходил от газовых факелов чудовищной силы. Иногда порывы ветра сминали грязно-оранжевые языки пламени и прижимали к земле черный дым. Он окутывал арматурные переплетения, небольшую взлетно-посадочную дорожку, причалы, сварщиков, серебристые нефтехранилища. Отстраниться от факелов на маленьком участке суши было невозможно. Вот и теснились люди и машины рядом с бешеным огнем. Сквозь дым пробивалось расплавленное медное солнце. Люди жили и работали, стараясь не обращать внимания на мрачные отблески многолетнего пожара.

Остров Дас в Персидском заливе стал главным нефте- и газосборочным пунктом подводных месторождений компании «Абу-Даби марин эриэз».

Сравнительно недавно жизнь медленно текла под плоскими крышами редких глинобитных хижин близ колодцев с солоноватой водой и в черных палатках кочевников. Аравийское побережье Персидского залива выглядело примерно так, как описал его в IV веке до нашей эры греческий историк, который совершил путешествие из Индии вместе с Неархом — флотоводцем Александра Македонского.

Сейчас пустыню и прибрежные воды опутывают нефтепроводы. Десятки тысяч рабочих и инженеров бурят скважины, строят компрессорные установки, выносят в море причалы нефтяных портов.

На границе пустыни и моря возникают ультрасовременные города со смелыми архитектурными формами, кажущиеся миражами в раскаленном, дрожащем воздухе, однако осязаемые и реальные. Полчища оранжевых бульдозеров вгрызаются в серые аравийские пески, расчищая площадки для новых кварталов. Действуют самые крупные в мире заводы по опреснению воды. Ею утоляют жажду не только люди, Опресненной водой поливают пальмы в городских скверах и плантации овощей, что выращивают способом гидропоники на голом песке.

В княжестве Абу-Даби сам правитель когда-то ездил по бездорожью на стареньком «джипе». Буквально на глазах пустыню покрыли лепестки шоссейных развязок, на автострадах установлены радарные контролеры, следящие за соблюдением дорожных правил. Рядом с молодыми столицами пыль заносит свалки автомашин, как вблизи крупных американских городов.

Летом из Аравии налетают пыльные бури. Ветер гонит ржаво-красные облака. Пыль и песок проникают в дома, воду и пищу, скрипят на зубах, засыпают глаза. Горячий воздух иссушает организм, вызывает жажду и тепловые удары.

Вместе с ветрами из глубины пустыни приходят кочевники-бедуины с длинными волосами цвета воронова крыла. Их насурмленные глаза смотрят с удивлением, восторгом, жадностью и осуждением на базары из стекла и бетона, на залитые электрическим светом города.

Бывшие деревушки искателей жемчуга становятся торговыми и индустриальными центрами.

Рассказывают, что лет сорок назад один иракский торговец предложил шейху Кувейта холодильник.

— Очень хорош! — восхищенно сказал князь пустыни. — Только слишком дорого.

Возможно, эта история — легенда, но такое вполне могло случиться. Сейчас официальная «зарплата» кувейтского монарха в десятки раз выше, чем у президента США. Шейх Кувейта, как и другие нефтяные князья, входит во всемирный клуб миллиардеров.

В воздухе пахнет деньгами. Не просто большими, а фантастическими. И пусть высшая точка нефтяного бума позади, все равно нефтяные княжества Аравии остаются магнитом для дельцов всего мира. Сюда собираются бизнесмены — и мелкая рыбешка, и киты, чьи имена встречаются на рекламных щитах от Токио до Лондона и от Нью-Йорка до Сингапура. Покидая западноевропейские столицы, юные блондинки, представительницы «древнейшей профессии», берут билет в один конец: Париж — Эль-Кувейт, Лондон — Доха. Они надеются вернуться с сумочками, набитыми купюрами.

Финиковые пальмы сияют гроздьями красных и желтых плодов. Лучшие джазы мира играют в отелях для шейхов, контрабандистов, нуворишей-спекулянтов, офицеров-наемников. Старые, глинобитные дома полны легальными и нелегальными иммигрантами, надеждой и отчаянием.

Сегодняшний день Персидского залива. Нефтяной бум. Его изнанка и фасад. Сверхбогатство и сверхнищета. Сверхмодернизм и средневековье. Все вместе.

Если Саудовская Аравия давно известна миру, то о таких государствах, как Кувейт, Бахрейин, Катар, и о семерке, образовавшей Объединенные Арабские Эмираты (Абу-Даби, Дубай, Шарджа, Аджман, Рас-эль-Хайма, Эль-Фуджайра, Умм-эль-Кайвайн), до недавнего времени знали только востоковеды. Самый населенный из них Кувейт, здесь около полутора миллионов жителей, а в Умм-эль-Кайвайне — всего несколько тысяч.

Значение Аравийского полуострова в донефтяную эпоху определялось его стратегическим положением, а также религиозно-политической ролью в мусульманском мире: в Саудии расположены священные города ислама — Мекка и Медина, а мусульманские обычаи требуют от своих последователей совершать паломничество в Мекку. Но сейчас какая-нибудь межплеменная стычка кочевников Шарджи и Эль-Фуджайры откликается громким эхом на берегах Гудзона, Темзы и Токийского залива. Потому что все вращается вокруг нефти, которая призвана утолить энергетические запросы Запада: в зоне Персидского залива (или просто Залива, как его часто называют) залегают две трети разведанных ресурсов этого промышленно-энергетического сырья за пределами социалистических стран, здесь самая низкая себестоимость его добычи, чрезвычайно благоприятные условия для транспортировки. Любые события в бассейне Персидского залива привлекают внимание Международного нефтяного картеля, известного под названием «семь сестер». В это семейство входят американские компании «Экссон» (бывшая «Стандард Ойл оф Нью-Джерси»), «Стандард Ойл оф Калифорния», «Галф Ойл», «Тексако», «Мобил Ойл», англо-голландская «Ройял Датч — Шелл» и английская «Бритиш Петролеум».

Картель — самая могущественная монополистическая группировка капиталистического мира. Его участники в разных сочетаниях и пропорциях получили в свое время концессии в Аравии и сохраняют влияние даже в тех странах, где добыча нефти национализирована.

Большинство жителей Аравии и побережья Персидского залива в донефтяную эпоху добывали себе пропитание, разводя верблюдов, овец и коз, промышляя жемчуг, выращивая финиковые пальмы.

Кочевники-верблюдоводы в аравийских условиях были господствующей военной силой. Поэтому все феодальные кланы полуострова или вышли непосредственно из числа бедуинских вождей, или связаны с ними теснейшими семейными и союзническими узами. Аристократические семьи, правящие в Бахрейне, Кувейте, Катаре, Абу-Даби и других княжествах, — не исключение. Они пришли из глубины Аравии в основном в XVIII веке, вытолкнутые на побережье засухами и внутренними смутами и привлеченные славой жемчужного промысла Персидского залива.

…Однажды ночью по доске, брошенной на берег, мы поднялись на борт лодки искателей жемчуга. Затарахтел мотор. Он был единственным современным механизмом на лодке, конструкция которой не менялась, возможно, тысячелетия. На Мухарраке, одном из Бахрейнских островов, до сих пор сохранились верфи. На них из дерева, привезенного из Индии, строят крутобокие доу. Я познакомился с одним из корабелов. Он был строителем судов, как и его отец, дед, прадед. Я спросил его, по какому плану он строит суда. Жилистый, бородатый мужчина, обнаженный по пояс, усмехнулся и постучал себя по лбу: «Здесь мой план. Другого я не знаю». У доу высокие мореходные качества, на таком судне можно путешествовать через океан.

Журчала вода под килем. Силуэт рулевого с негроидными чертами лица, потомка африканского раба, все четче вырисовывался на фоне светлеющего неба. Мне вспомнилась чудесная легенда о происхождении жемчуга, записанная историком Аравии шейхом Набхани: «Весной раковины поднимаются на поверхность моря, и, когда идет дождь или над морем нависает тяжелая роса, они глотают капли чистой пресной воды, опускаются на дно, и из этих капель образуются драгоценные перлы».

Ассирийская надпись, сделанная во II тысячелетии до нашей эры, гласила, что из Дильмуна была получена посылка с «рыбьим глазом», то есть жемчугом. Это первое в истории упоминание о перлах Персидского залива. Большинство историков сходятся во мнении, что именно Бахрейн был Дильмуном, который почитался в древней Месопотамии как место встречи богов. О жемчуге Персидского залива писали и древнеримский историк Плиний, и средневековый арабский путешественник Ибн Баттута, и пытливый исследователь Аравии итальянец Ди Вартема. «Главные и лучшие из всех перлов, которые находят в восточных странах, добывают в заливе между Ормузом и Басрой», — сообщал в конце XVI века ван Линшоттен в книге «Записи путешествий в Восточные и Западные Индии».

В середине XIX века тысячи лодок выходили каждый год на ловлю перлов, которая приносила сотни тысяч фунтов стерлингов дохода. Экономический кризис 30-х годов нашего столетия подорвал жемчужный промысел, уменьшив спрос на драгоценные украшения. Почти смертельный удар нанесло ему производство японского культивированного жемчуга. Сейчас осталось лишь несколько десятков лодок с ныряльщиками. Впрочем, специалисты считают, что жемчуг Персидского залива лучше, чем культивированный японский: у него особый, долго сохраняющийся блеск, с глубоким розовым оттенком.

С давних времен в районе Персидского залива введен закон, запрещающий применение ныряльщиками каких-либо механизмов, усовершенствований, включая маски. Таким образом, видимо, пытались сохранить жемчужные отмели от истощения, а ловцов жемчуга — от конкуренции и голодной смерти.

Я наблюдал, как ныряльщики собираются на дно. От каждого весла с квадратными лопастями опускается по два каната. Один из них ловец использует для спуска, к другому прикрепляет сетку для раковин жемчужниц. Ныряльщики работают в узких набедренных повязках или обнаженными. Все их снаряжение состоит из кожаных рукавиц, чтобы не поранить руки об острые уступы скал или кораллы, и ножа для отделения раковин. Нос закрывают специальным костяным или черепаховым зажимом, а уши залепляют воском. Ныряльщик вдевает ногу в петлю с грузилом и быстро опускается на дно. Там он может находиться в среднем до полутора минут, не считая времени погружения и спуска. Затем он дергает за веревку, и его поднимают наверх.

Рулевой, пожилой человек с гноящимися, воспаленными глазами, держал веревку с особой чуткостью старого ныряльщика и рыбака: ведь от его внимания зависит порой человеческая жизнь. Он должен вовремя Почувствовать подергивание веревки и немедленно вытащить ловца на поверхность. В Персидском заливе случается, что искатели жемчуга, вооруженные лишь ножом, гибнут от нападения акулы или рыбы-пилы, но особенно опасны ядовитые, обжигающие медузы. Их прикосновение может вызвать шок, и ныряльщик захлебнется.

Судьба искателей жемчуга незавидна. Многие из них заболевают кессонной и другими болезнями. За свой тяжелый, опасный труд они получают ничтожно мало, и все зависят от торговцев, капитанов, владельцев судов. Сравнительно недавно должник не мог уйти от своего хозяина, оставаясь в долговом рабстве, которое передавалось от отца к сыну. Но сейчас этот средневековый обычай отменен.

Я наблюдал добычу жемчуга не только на островах Бахрейна, но и в Катаре, Кувейте, Абу-Даби, и везде обычаи, нравы и занятия местных жителей были почти одинаковы.

Из района промысла мы возвращались к вечеру на другой лодке, так как ныряльщики остаются на отмелях несколько недель. Вдоль пустынного берега пронеслась кавалькада живописно одетых всадников в длинных, до пят рубахах, белых платках, накинутых на голову и схваченных плетеными кожаными ремешками. У некоторых на богато украшенных кожаных рукавицах или манжетах сидели, нахохлившись, охотничьи соколы, ослепленные надетым на глаза колпачком. Бахрейнская знать любит соколиную охоту и несколько раз в год выезжает в соседнюю Саудовскую Аравию, чтобы предаться бодрящему кровь спорту в пустынях и полупустынях. Сейчас это была просто прогулка.

В эмирских конюшнях на Бахрейне около трехсот чистопородных лошадей. Их генеалогическое древо прослеживают в глубь десятилетий и чуть ли не столетий с не меньшей тщательностью и гордостью, чем линии рода иных княжеских и королевских семей. Климатические условия — влажная, изнуряющая жара летом и сухой холод зимой, — видимо, оказались идеальными для разведения лошадей. Вода, богатая необходимыми солями, отличный корм — финики, ячмень, круглый год зеленая люцерна, отсутствие эпизоотий помогают выращивать скакунов благородных кровей.

Мне читали стихи об арабских лошадях в закоулках старого торгового центра Манамы — столицы Бахрейна, в крохотных кофейнях, где с трудом умещается несколько столиков. В век транзисторов и телевизоров оказались живы традиции бедуинского стихосложения. Трудно сказать, насколько они распространены, по и сейчас, слушая изысканные сравнения аравийского скакуна со стройной девушкой, посетители в восхищении цокают языками и, отрываясь от кальяна, восклицают: «Валла!»

Аравия знаменита своими лошадьми, но редко кто знает, что в этих краях они мало кому доступная роскошь. Лишь владелец многих сотен верблюдов мог позволить себе прихоть — содержать благородного скакуна.

Манама хороша, когда на нее смотришь с моря. Приближаясь к городу со стороны Аравийского побережья, видишь линию домов с глубокими, тенистыми верандами над зелено-голубым морем. Над ними возвышались башни, продуваемые бризом, которые служили местом отдыха от зноя в те времена, когда не было ни электрических фенов, ни кондиционеров. Линия городских домов разбивалась несколькими минаретами. Но сейчас современные многоэтажные здания светлых тонов или аспидно-черные — государственные учреждения, гостиницы, банки — сломали и отбросили в закоулки дома традиционного типа.

Через арку Баб-эль-Бахрен (Ворота Бахрейна) можно пройти на манамский базар. Он представляет собой узкие улочки, где слышны гортанный говор шумной толпы, заунывная музыка из транзисторов, где чувствуешь запах свежей рыбы, кофе, пряностей. Большинство мужчин — в европейских костюмах, хотя немало встретишь в дишдашах — длинных белых рубахах, которые мне представляются идеальными в условиях аравийской жары. Женщины в основном в традиционных черных накидке», но нередко увидишь арабок, одетых по-европейски. Крупные магазины имеют современный вид, в них твердые цены. В лавчонках надо долго торговаться. Базар подержанных вещей, пряностей, металлических поковок, блюд, кувшинов — типично восточный.

На Бахрейне много источников пресной воды. Некоторые из них бьют со дня моря, так как водоносные слои с Аравийского полуострова проходят на дне неглубокого залива. Вода «морских пресных ключей» по трубам подается в сады и пальмовые рощи. Недалеко от Манамы есть чистые пруды с пресной водой, у которых бахрейнцы отдыхают под перистыми кронами пальм.

В Сирии уверены, что именно в благословенном оазисе Гута, в котором расположен Дамаск, находится библейский рай. Большинство все-таки считают низовье Тигра и Евфрата тем местом, где змий некогда соблазнил Адама и Еву. На Бахрейне я убедился, что эти острова тоже претендуют на место библейского рая.

Финики для жителей аравийских оазисов — и хлеб, и овощи, и фрукты. Утверждают, что аравийская хозяйка должна уметь готовить из фиников несколько сот блюд. Они идут в пищу в свежем, вареном, вяленом виде. Из листьев финиковых пальм плетут циновки, из волокон, которыми покрыт ствол, вьют веревки и канаты, используют для рыболовных снастей. Ствол находит себе применение, как и любая другая высококачественная древесина. Из сока гонят финиковую водку. Иногда бедняки пережаривают косточки фиников и используют их как суррогат кофе. Незрелые плоды вместе с косточками и сушеной рыбой скармливают скоту.

Жемчуг, соколы, лошади, даже финики и, за исключением Саудовской Аравии, верблюды — это все-таки прошлое. Это старина, теплая от незабытых легенд, традиция, дорогая сердцу местных жителей, любопытно-экзотическая для гостей. Нс финики, и не жемчуг, и не верблюды — главный источник существования для населения нефтяных государств. Все это атрибуты донефтяной эпохи, превратившиеся в третьестепенные и десятистепенные занятия, лишь детали в картине противоречивого и уникального края, жителей которого нефтяная волна вымыла из глубоких пещер и палаток средневековья и бросила в водоворот последней четверти XX столетия.

На аравийскую почву была перенесена нефтяная промышленность — одна из самых передовых отраслей индустрии XX века. Появились современные трудовые навыки у местного населения, сначала у рабочих, а затем техников и инженеров, опыт организации и управления крупным производством. Это происходило медленно и мучительно, так как иностранные компании справедливо усматривали в появлении местных кадров будущую угрозу своим позициям.

Однако нефтяная промышленность была столь высокопроизводительной, что охватила лишь небольшую часть населения. Новая индустрия долгое время оставалась островком в море традиционного хозяйства, чужеродным телом в феодально-племенном обществе. Добыча нефти оказала воздействие на аравийские государства прежде всего постоянно растущими отчислениями, которые попадали в руки правящего класса.

Абсолютные цифры дохода на душу населения в нефтяных княжествах создают статистическую иллюзию высокого уровня экономического развития. Государства на Аравийском побережье Залива превратились в импортеров всего, что можно приобрести за деньги, — от автомобилей до певичек, от реактивных самолетов до картин старых мастеров, от ручных часов до замороженных черничных пирогов. Везде в мире быстрый подъем национального дохода был возможен лишь в результате предыдущих социально-политических изменений. Здесь же финансовый взрыв предшествовал и социальной, и политической, и культурной революции. Попытки «подтянуть» уровень нефтяных государств до их чисто финансовых возможностей упирались не только в политику международных монополий, не только в малолюдство этих краев, но и в общественную структуру Аравии и в психологию ее населения.

Можно ли, рисуя портрет бедуина, использовать глаголы в настоящем времени? И да и нет. В некоторых районах Аравии образ жизни кочевников остался почти таким же, каким он был и тысячи лет назад. Однако на побережье Персидского залива сам смысл кочевничества, то есть добывание скудного пропитания с помощью верблюдоводства или овцеводства, перестал существовать. Изменение условий жизни, распространение наемного труда, образования, поездки за границу, доступ к средствам массовой информации размывают племенные привязанности, развеивают патриархальные ценности прежнего общества. В этом же направлении развиваются события в Саудовской Аравии. Тем не менее буря перемен отнюдь еще не сломала бедуинскую психологию, племенные традиции, предрассудки, специфические общественные отношения аравийского феодализма и полуфеодализма. Как удается бедуину войти в капиталистическое общество последней четверти XX века с его жестокой конкуренцией, властью чистогана, распадом как будто бы незыблемых моральных ценностей, с его телевидением, космической связью, автомобилями?

Коренные жители нефтяных аравийских княжеств и более развитых районов Саудии существуют как бы в двух мирах — в прежнем, феодально-племенном, и в современном. Состояние это неустойчивое, временное.

Употребляя выражение «аравийский феодализм», все же не стоило бы ставить знак равенства между шейхом и помещиком средневековой Европы, рядовым членом бедуинского племени и крепостным. Племенной шейх ближе стоял к военно-демократическому вождю дофеодального Запада, чем к крепостнику.

Отношения эксплуатации и подчинения внутри кочевых племен были развиты меньше, чем в оазисах, и смягчались традициями племенной солидарности и взаимопомощи. Используя соплеменников в качестве военной силы для ограбления оседлого населения или рыбаков, князь пустыни считал своим долгом делиться с бедуинами частью добычи или регулярного дохода. Естественно, эти патриархальные отношения не распространялись ни на рабов, как правило африканского происхождения, ни на вольноотпущенников, которые оставались в полукрепостной зависимости от хозяев, ни на крестьян-феллахов, ни на «низшие» племена.

Когда же в пустыне забили фонтаны жидкого горючего, феодально-племенная аристократия стала получать колоссальные нефтяные доходы. Первым ее побуждением было построить дворцы, перед которыми бледнеют сказки «Тысячи и одной ночи», а вторым — дать приличные жилища и прочие блага современной цивилизации своим соплеменникам, но только соплеменникам.

Как начинался этот процесс, можно было наблюдать в Объединенных Арабских Эмиратах, которые позднее других приобщились к нефтяному бизнесу. Многие представители местной знати показались мне похожими друг на друга. И не только потому, что за века на узкой территории. где был мал приток свежей крови, все они давно породнились и приходились друг другу двоюродными и троюродными братьями. Они были похожи своим поведением — быстрыми, резкими движениями и трагически-недовольной миной на лицах. Их мир раньше был ограничен кругозором феодально-племенного общества пустыни. И вдруг — нефть! Золото! Толпы иностранцев! Ловкие дельцы и авантюристы, которые раньше не удостаивали эти забытые богом места своим вниманием, теперь слетались сюда стаями. Шейхи чувствовали, что их бессовестно обманывают, но ничего не могли поделать.

Притчей во языцех нефтяной эпопеи Персидского залива стал прежний правитель Абу-Даби — Шахбут ибн Султан. В начале шестидесятых годов княжество находилось на пороге одного из наиболее фантастических взлетов в истории нефтедобывающей промышленности, и в карман эмира потекли деньги. Шахбут, человек подозрительный и неуравновешенный, был подвержен припадкам ярости, и тогда его голос поднимался до визга, как у капризного ребенка. Многие считали, что он сошел с ума. с)мир отказывался иметь дело с иностранцами и не намеревался расходовать свое богатство, предпочитая коллекционировать золотые бруски под постелью. Заднюю комнату своего глинобитного дворца он забил крупными банкнотами. Когда его изгнали, то обнаружили, что крысы изгрызли по крайней мере два миллиона долларов.

Шахбут любопытен тем, что он — исключение, может быть, он был своего рода Дон Кихотом пустыни, уходящих ценностей бедуинского феодально-племенного общества, «чистоту» которого он пытался сохранить столь необычным способом.

Шейхи и эмиры — люди со своими сильными и слабыми сторонами, со своими понятиями о добре и зле, о жизненных благах, о роскоши, райских блаженствах. Напомним, что мусульманский рай — место чувственных наслаждений, с изысканными яствами, со звенящими ручьями и тенистыми пальмовыми рощами. Они не могут устоять перед многими соблазнами современного мира, помноженными на буйную фантазию древних легенд, и проходят через период сверхзатрат и мотовства как в личном, так и в государственном масштабе.

В последние годы правления основателя Саудовской Аравии Абдель Азиза ибн Сауда, в начале пятидесятых годов, в воздухе сгущался запах гниения. Правитель старел и был не в состоянии контролировать коррупцию, которая пышно расцветала в системе, созданной им самим. Его сыновья, племянники, министры расходовали растущие доходы ускоренными темпами. У министров и крупных чиновников появились ливанские, палестинские, сирийские секретари, единственная задача которых состояла в том, чтобы перекачивать деньги из государственной казны в швейцарские, американские банки или бейрутскую недвижимость.

Сауд ибн Абдель Азиз, вступивший на престол в 1953 году, во всем превзошел своего отца. Его гарем был больше, а его агенты шныряли в Каире, Тегеране, Карачи, Бейруте, покупая девушек (а иногда и мальчиков) для саудовской аристократии. Эти операции приобрели такую скандальную известность, что ближневосточная печать стала требовать их пресечения. Понятия бюджета и разделения государственных и личных расходов практически не существовали в Саудии конца пятидесятых годов. Несмотря на рост нефтяных доходов, долги страны достигли астрономической суммы. Однако Сауд и его окружение не думали сокращать расходы на дворцы, автомобили, гаремы, самолеты. До поры до времени никто не решался поднять голос против разврата и разложения двора. Лишь старик Джон Филби, выдающийся исследователь Аравии, бывший английский разведчик, осудивший английскую политику, личный друг основателя королевства Ибн Сауда, пытался публично одернуть нового монарха, за что и был выслан из страны.

Англичанин Колин Макгрегор, который стал финансовым советником кувейтского правительства, рассказывал, какой была обстановка в этом княжестве в середине пятидесятых годов: «Сначала мы хранили все доходы в чудовищном сейфе в моей конторе. Мы набивали его индийскими рупиями, золотыми слитками, мешками с золотыми соверенами. Там были миллионы и миллионы. Родственники правителя приходили и забирали деньги, иногда по миллиону рупий, и были очень недовольны, когда я настаивал на расписке. Я помню, как однажды один из братьев шейха, который славился транжирством, прислал записку, требуя огромную сумму в золотых соверенах и талерах Марии-Терезии. Я приготовил ее в двух больших мешках и послал ему, но дал строгую инструкцию охранникам, чтобы они не возвращались без расписки. Они пришли через час и принесли мятый клочок бумаги, на котором было нацарапано: «Получил два мешка денег».

До сих пор в Кувейте можно встретить остатки этих безумных затрат: разрушающиеся дворцы с мраморными комнатами, наполненными «модернистской» мебелью из самых дорогих европейских и американских магазинов.

Те времена как будто прошли, и практически все прежние правители, у которых голова пошла кругом от потока золота, были сменены более реалистически мыслящими монархами. Расточительство стало не столь явным и во многих случаях сменилось систематическим накоплением и умножением богатств. Но многие государственные мероприятия, связанные с престижными соображениями, также граничили с транжирством. Не будем останавливаться на проекте строительства крыши над целым городом Эль-Кувейтом и созданием в нем искусственного климата, приведем пример попроще.

Кабинет министра одного из княжеств. Я не называю его имени, чтобы случайно не обидеть этого гостеприимного, доброжелательного человека. Кабинет, отделанный парижскими дизайнерами, был выдержан в золотисто-бронзовых тонах — кресла, обивка стен, стол, даже десяток телефонов на столе. В хрустальной вазе букет свежих роз, доставленных из Шираза. Нежно шепчет кондиционер, создавая восхитительную прохладу. Министр рассказывал мне о проекте строительства мощной станции цветного телевидения.

— Зачем вам эта станция? — спрашиваю.

— Как зачем? У наших соседей есть. Мы тоже должны построить.

— Какие у вас еще планы?

— Построить радиостанцию мощностью семьсот пятьдесят киловатт.

— А разве для вашей страны и ее нескольких десятков тысяч жителей не хватит и двадцати пяти киловатт?

— Ну, мы хотим, чтобы нас слышал весь арабский мир до Атлантики.

— Зачем?

В ответ я встретил неудоуменный, даже обиженный взгляд.

Понимает ли хотя бы наиболее дальновидная часть правящего класса Аравии свое положение? Берусь утверждать, хотя и не категорически, что да. Несколько лет назад в Кувейте распространился слух, будто нефтяная компания «Кувейт Ойл» преувеличивает данные о о запасах жидкого горючего и при быстрых темпах роста его добычи скважины высохнут лет через пятнадцать. Началась паника. «Кувейт Ойл Компани» сделала успокаивающее заявление, но в глубине души ей мало кто поверил. Очень многие задумались над будущим своей страны и своим собственным.

В одном из местных театров я видел тогда любительский спектакль «Кувейт в 2000 году», где была показана страна, оказавшаяся без нефти: скважины истощились, поток золота иссяк, исчезла возможность существования большого города в раскаленной пустыне. Разрушаются здания, автострады, ломаются автомашины, перестают работать станции по опреснению воды, выходят из строя телевизоры, кондиционеры, так как квалифицированным иммигрантам нечем платить и они уезжают… Все ржавеет, приходит в упадок, гибнет. И тогда кувейтские «патриции» начинают возвращаться к занятиям предков — разводить верблюдов, овец и коз.

Чтобы так горько смеяться над собой, часть общества должна для этого созреть, хотя спектакль поставили не кувейтцы, а иммигранты. Реалистически мыслящие арабы-аравийцы понимали, что благополучие их жизни под золотым дождем нефтяных отчислений рано или поздно может прекратиться. Тогда произойдут общественные катаклизмы. Но эти страны смогут уцелеть, если у них будут и собственные кадры, и независимая от нефти экономика.

Вплоть до начала шестидесятых годов нашего века «национальное производство» в Аравии ограничивалось традиционными предметами первой необходимости и было представлено ремесленниками-кустарями и домашним ремеслом. Профессиональные ремесленники, как и раньше, обслуживали общины земледельцев в оазисах, где они жили, или кочевали с бедуинами. С более широким рынком были связаны ремесленники крупных торговых центров Хиджаза где они ориентировались на паломников, и Неджда и Восточной провинции, связанных с сезонными ярмарками, а также городков на берегу Персидского залива.

Традиционная экономика Аравии с ее примитивным уровнем развития производительных сил приходила в упадок и до появления нефтяных компаний. Вторжение современных капиталистических предприятий и массовый импорт, губительный для местных ремесел, ускорили этот процесс.

Нефтяная промышленность, гигантские капиталистические предприятия, окруженные средневековой или до-средневековой экономикой, оказали непосредственное воздействие на аравийское общество, внедряя капиталистический уклад. Они привлекали наемную рабочую силу, возводили современные поселки и города, создавали вспомогательные службы и мастерские с участием местного капитала, строили сеть дорог. Все эти перемены, означавшие прогресс и для экономики Аравии, и для ее социального развития, были вызваны отнюдь не филантропическими целями американских или английских монополий, а необходимостью создания элементарных экономических, технологических и других условий для нормального функционирования нефтедобывающей промышленности.

С помощью местных капиталов на побережье Персидского залива стали появляться второстепенные отрасли промышленности и строительства, обслуживающие нефтяные компании. Некоторые подрядчики открыли свои строительные конторы, транспортные фирмы, владевшие десятками автомашин, авторемонтные мастерские. Здесь же появились заводики по производству строительных материалов, бутылок, кислорода, льда, прохладительных напитков, электростанции, мебельные мастерские. Возросло число торговых фирм, различных магазинов и лавок.

Однако к началу шестидесятых годов в аравийских нефтяных монархиях практически не существовало национальной промышленности. Если не считать нефтеперегонных заводов, принадлежавших иностранному капиталу, в Саудовской Аравии, например, не было ни одного предприятия с числом рабочих свыше ста.

Правящие классы нефтяных монархий Аравии, заинтересованные в личном обогащении, с растущей алчностью потреблявшие и «проедавшие» нефтяные доходы, в сороковых — начале пятидесятых годов не интересовались судьбой национальной промышленности и ремесел. Лишь постепенно у их наиболее дальновидных и просвещенных представителей созревала мысль о необходимости государственного вмешательства в экономику хотя бы с целью ее законодательного регулирования и поощрения. Эти идеи возникали как под воздействием процессов, происходивших в передовых арабских странах, так и в результате критики режимов нарождавшимися национально-демократическими силами внутри страны.

С шестидесятых годов впервые в истории здесь возникла прочная, постоянно расширявшаяся база для быстрого увеличения общенационального фонда накопления. Для стран с преобладающими феодальным и полуфеодальным укладами, которые сами не могут служить базой накопления, это факт сравнительно редкий. Сосредоточение огромных финансовых ресурсов в руках государства, необходимость не только защищать интересы крепнущего класса буржуазии, но и прокладывать ему дорогу создавали благоприятные условия для предпринимательской деятельности, хотя и в шестидесятые годы деятельность национальных предприятий сводилась опять-таки к производству прохладительных напитков, льда, бумаги, кирпича, цемента, других строительных материалов, мебели, бытовых химикалий, бройлерных цыплят.

Но промышленная буржуазия Саудовской Аравии и княжеств и к началу восьмидесятых годов оставалась в эмбриональном состоянии и не имела ни экономического, ни политического веса. Производственная деятельность давала слишком низкую прибыль и оказалась сопряженной со слишком большим риском, чтобы привлечь тех, у кого были капиталы. Они предпочитали переводить их за границу, вкладывать деньги в импортную торговлю, земельные спекуляции, домостроительство, в лучшем случае — в подрядные и строительные фирмы.

Власти оказались перед необходимостью принять на себя задачу промышленного развития. Феодальное по своей классовой сути, государство было вынуждено взяться за создание государственно-капиталистического сектора экономики, в частности капиталоемких отраслей промышленности. С этой целью были основаны государственные компании, предприятия, фермы, начато интенсивное строительство дорог, аэропортов, телекоммуникаций.

Когда же после 1973 года на аравийские монархии буквально обрушилась лавина денег, их стали частично вкладывать в проекты развития, которые на бумаге выглядели столь грандиозно, что должны были бы перенести полуфеодальное общество в двадцать первый век. На первый пятилетний план Саудовской Аравии в 1970 году было выделено шестнадцать миллиардов долларов, на второй — сто сорок миллиардов, на третий, начавшийся в 1980 году, — двести тридцать шесть миллиардов.

Куда и как уходят эти деньги?

Разбазаривание средств и ненужный гигантизм — вот характерные черты многих саудовских проектов развития. Так, например, новый аэропорт Джидды по площади в полтора раза больше, чем аэропорты Нью-Йорка (имени Кеннеди и Ла-Гардиа), Чикаго и Лос-Анджелеса, вместе взятые. Воздух во всех помещениях этого аэропорта кондиционирован, полы и стены облицованы белым итальянским мрамором, повсюду — ультрасовременное оборудование, а вокруг — мечети, бассейны, автостоянки, гостиницы, универсамы, рестораны, банки й, наконец, опреснитель. Весь этот комплекс, построенный американскими архитекторами, будет украшен также лесом, насчитывающим семьдесят две тысячи деревьев и два с половиной миллиона других растений, завезенных из тропических стран. Аэропорт рассчитан на прием в 2000 году десяти миллионов пассажиров. Строящийся аэропорт Эр-Рияда рассчитан на пятнадцать миллионов пассажиров, что почти втрое превышает население королевства.

Согласно официальной терминологии, не страдающей скромностью, в настоящее время в Янбу и Эль-Джубайле осуществляется «самая великая стройка в истории человечества». Огромные промышленные комбинаты, прежде всего металлургические и нефтехимические, сооружают в этих городах, один из которых находится на побережье Красного моря, другой — на побережье Персидского залива.

Металлургические и нефтехимические предприятия, которые будут построены благодаря дополнительным многомиллиардным затратам, нецелесообразны, по мнению иностранных экспертов, с чисто экономической точки зрения, ибо будут, вероятно, нерентабельны, учитывая уровень цен на мировом рынке.

Западные фирмы, участвующие в стройках, вздувают цены на свое оборудование в несколько раз, заранее обрекая будущие предприятия на убыточную работу. Идет строительство новых «пирамид», невиданное в истории расточительство средств, рядом с которыми «безумства» нефтяных монархов в сороковые — пятидесятые годы кажутся мальчишеским «кутежом» с мороженым и лимонадом.

Есть ли у Саудовской Аравии индустриальное будущее? Банкир, обосновавшийся в Эр-Рияде лет десять назад, не уверен в этом. Он считает, что высокая стоимость заводов и квалифицированной рабочей силы сводит почти на нет энергетическое преимущество.

— За исключением некоторых отраслей нефтехимии, я не вижу способа сделать цены саудовской продукции конкурентоспособными, — сказал он корреспонденту французской газеты «Монд». — Если же установить специальную систему экспортных цен, то это будет бочка Данаид.

А что будет с отраслями, работающими на внутренний рынок? Не приведет ли узость этого рынка к их краху? На слово «демография» здесь наложено табу. Данные переписи населения 1976 года так и не были опубликованы. Согласно официальным данным, в Саудовской Аравии более восьми миллионов жителей. Но один высокопоставленный чиновник, уставший от «бесполезной лжи», называет секретную цифру переписи: «В 1976 году нас было три с половиной миллиона». В конце семидесятых годов же едва ли можно насчитать больше четырех миллионов, если предположить, что прежняя перепись не охватила всех жителей.

Эксперты считают, что предусмотренные планом предприятия тяжелой промышленности в Эль-Джубайле на восточном и в Янбу на западном побережьях, на которые выделяются огромные капиталовложения, не будут давать прибыль.

Экономические проекты в аравийских нефтяных монархиях оказываются неэффективными еще и потому, что деньги, выделяемые на их осуществление, разворовываются, утекают в виде взяток и «комиссионных», выплачиваются владельцам земли. Коррупция, по признанию объективных исследователей, разъедает всю общественную структуру Саудовской Аравии, как, впрочем, и княжеств, сверху донизу. Один из главных принцев «заработал» два миллиарда долларов на продаже земли, которая используется для строительства Джубайльского промышленного комплекса, другой получил восемь миллиардов долларов от спекуляции земельной площадью, которая пошла под новый аэропорт в Эр-Рияде. Естественно, что эти десять миллиардов включены в графу расходов на «развитие» королевства. Знакомые с планами экономического развития, принцы закупают участки неосвоенных земель по дешевой цене, а затем получают многомиллиардные доходы, «законным» образом продавая их государству.

Взяточничество было буквально заложено в пятилетние планы экономического развития Саудовской Аравии. В планы включаются огромные ненужные строительные проекты, что гарантирует постоянное наличие каких-то крупных объектов, создающих благодатную почву для взяток.

С коррупцией мирятся, она ни у кого не вызывает возражений, считают Томас Барджер и Фрэнк Джангерс — бывшие председатели американской нефтяной компании АРАМКО, жившие долгие годы в Саудовской Аравии. Но Джеймс Эйкинс, бывший американский посол в Саудовской Аравии, сказал, что, если не будут проведены коренные внутренние реформы, эта страна столкнется с серьезными проблемами, поскольку отношение к коррупции становится таким же, каким оно было в Иране в 1976–1977 годах.

«Где пролегает граница, отделяющая комиссию от взятки, заслуженный заработок от подкупа? — риторически вопрошала французская «Монд». — Подобный вопрос выглядит, пожалуй, смешно в финансово-экономической обстановке Саудовской Аравии. В официальных кругах он вызывает лишь резкую иронию по поводу нравов делового мира… на Западе. Тем не менее все больше саудовцев чувствуют растушую пропасть между исламским пуританизмом, о котором твердит ваххабитское королевство, и поведением некоторых из его руководителей. Им, в частности, совсем не нравится тот факт, что высокопоставленные лица считают нормальным или даже законным делом взимать отчисления с выручки от сбываемой государством нефти за счет разницы между официальной ценой, практикуемой Эр-Риядом, и более высокими ценами ОПЕК; что сын высокопоставленного принца требует «комиссию» в пятьсот миллионов долларов за содействие в заключении контракта на оборудование между правительством и иностранной фирмой; что существует секретный бюджет для предоставления ежегодных дотаций на сумму в несколько сот миллионов долларов принцам и другим членам королевской семьи, которых насчитывается около семнадцати тысяч. Положение может стать в конечном счете взрывоопасным. Этого-то и боятся просвещенные сторонники монархии, в том числе члены самой королевской семьи».

«Самое приятное, что испытываешь в Анкаре, — это чувство расставания с ней», — писал турецкий поэт Яхья Кемаль еще в те времена, когда столица строилась как город-сад, освежалась ветром анатолийских степей и не знала пытки смогом. В наши дни на одного анкарца приходится два-три квадратных метра зеленых насаждений, тогда как на одного москвича — несколько десятков квадратных метров.

Если сейчас кто-либо захочет сочинить модернистскую симфонию «Анкара зимой», то вместо динамических оттенков вроде «крещендо» или «форте» между нотных строк он поставит слова «кашель», «чих», «прерывистое дыхание»… И турки и иностранцы мрачно утверждают, что зимой воздух в турецкой столице самый грязный в мире — дыма в нем в шесть раз, а сернистых газов вчетверо больше, чем допустимый для здоровья максимум. Дышать зимой в Анкаре — все равно что курить по десять пачек сигарет без фильтра в день. В турецкой столице сотни тысяч автомашин и немало заводов. Атмосферу загрязняют также котельные в многоквартирных домах, работающие на плохом угле или мазуте.

Когда в 1923 году Анкару объявили столицей, она была небольшим торговым центром с населением около тридцати тысяч душ. Сейчас в ней гораздо больше трех миллионов. Город, расположенный в чаще между горами, оказался ловушкой для смога. С раннего утра Анкару окутывает одеяло густого черного дыма, смешанного с туманом. Идет серый снег. На окраинах светит солнце, а в центре видимость снижается настолько, что машины порой включают фары. Зимой страшно открывать форточки, так как комнаты покрываются копотью. Достаточно вывесить на балконе белье, чтобы оно немедленно стало грязным. Быстро растет количество заболеваний раком легких, хроническим бронхитом. Многие считают, что в Анкаре в будущем нельзя будет жить. Первыми центральные кварталы начали покидать врачи, наиболее осведомленные об опасностях жизни в турецкой столице.

Можно было бы построить централизованную отопительную систему. Но где взять деньги? Столичный муниципалитет — вечный банкрот. Можно было бы топить печи высококачественным углем. Но попробуй заставь хозяев раскошелиться. Поэтому — чихайте, кашляйте, хрипите.

К этой напасти добавляется временами нехватка воды, электричества и газа. Однажды бесснежная зима понизила уровень воды в городских водохранилищах. Многие квартиры остались без воды, а в остальных ее давали по нескольку часов в день. Жители геджеконду (трущобы) выстраивались во многочасовые очереди с канистрами и бидонами. В больницы, посольства, пекарни и бани воду развозили в цистернах. Депутаты меджлиса умывались в туалетах минеральной водой из бутылок. Министр энергетики предложил анкарцам вывернуть каждую третью электрическую, лампочку — тогда-де уменьшится расход электроэнергии, а уровень воды в хранилищах повысится. Одна газета с сарказмом писала, что у жителей Анкары в лучшем случае есть одна лампочка на семью, кроме того, они не представляют себе, какая же связь между электричеством и уровнем воды в искусственных озерах. Глава торговой палаты посоветовал министру вывернуть свою собственную лампочку и покинуть пост.

Однако весна в Анкаре — благоухающий сезон, дето сухое и не очень жаркое, осень звонкая, долгая и теплая. Так что, если не считать зимних месяцев, столица по климату — один из самых приятных городов страны.

В Анкаре началось мое знакомство с Турцией, на ее черепичные крыши я взглянул последний раз из иллюминатора самолета. Из турецких городов я полюбил Стамбул. С годами, когда чувства отфильтровались, о жизни в Анкаре тоже вспоминаю тепло. Она много дала для понимания современной Турции, и… во всяком случае, столица — самый упорядоченный турецкий город. За рулем до многих учреждений можно было добраться за полчаса, а чаще за пятнадцать-двадцать минут. В Стамбуле были и двухчасовые концы.

В молодой столице есть исторические- памятники. Крепость окружена двойной стеной — частью византийской, частью сельджукской. В старой Анкаре осталось несколько средневековых мечетей и развалины храма Августа. Он использовался для поклонения фригийскому божеству в те времена, когда Анкара (тогда Анкира) была фригийским поселением. Ее завоевали галлы (кельты), и она стала центром государства Галатии. В римские времена Анкира была столицей провинции Галатии, а в византийские — небольшим торговым центром и крепостью. Окружающее ее плато малоплодородно, но здесь в XVIII и XIX веках распространилась длинношерстная ангорская коза. Анкара прославилась своим мохером. Однако европейская конкуренция, успешная акклиматизация ангорской козы в Южной Африке в начале нашего века сделали Анкару нищей.

Мустафа Кемаль выбрал ее для своей штаб-квартиры, так как она была связана железной дорогой со ((лмбулом и в то же время лежала вне досягаемости врагов. В Анкаре состоялась первая сессия Национального собрания, и Мустафа Кемаль объявил этот город столицей. Он не доверял Стамбулу, где все напоминало об унижениях прошлого и слишком много людей было связано со старым режимом. Позиции Анкары как центра страны усилились впоследствии, благодаря строительству шоссейных и железных дорог в радиальных направлениях.

Газета «Таймс» в декабре 1923 года писала с издевкой: «Даже самые шовинистически настроенные турки признают неудобства жизни в столице, где полдюжины мерцающих электрических лампочек представляют собой общественное освещение, где в домах почти нет воды, текущей из крана, где осел или лошадь привязаны к решетке маленького домика, который служит министерством иностранных дел, где открытые сточные канавы бегут посреди улицы, где современные изящные искусства ограничены потреблением плохого ракы — анисовой водки и игрой духового оркестра, где парламент заседает в доме, не большем, чем помещение для игры в крикет».

Тогда Анкара не могла предложить подходящего жилья для дипломатических представителей, их превосходительства предпочитали снимать спальные вагоны на станции, сокращая пребывание в столице, чтобы поскорее уехать в Стамбул. Анкарцы вспоминают, что первое современное посольское здание в городе было советским.

На Западе долго не хотели признавать новое название турецкой столицы — Анкара, а не Ангора. Во время второй мировой войны было предложено изменить эту практику, но Черчилль, крайне возмущенный, прорычал: «Кто слышал когда-нибудь об анкарской кошке или анкарском кролике?»

Сейчас, если не считать пояса геджеконду и кварталов цитадели, столицу можно назвать сравнительно современным европейским городом. Его архитекторы, переболев в двадцатые годы псевдовосточным стилем, стали приверженцами размаха кубов и параллелепипедов.

Три турка помогли мне узнать Стамбул.

Один из них — Четин Алтай, публицист и писатель. Его имя прогремело в Турции в шестидесятые — семидесятые годы. Его острое, разящее перо вскрывало скандальные злоупотребления властью и деньгами. Он беспощадно высмеивал абсурды бюрократии, обличал несправедливость, пропагандировал идеалы социализма. Против писателя было возбуждено триста судебных дел, и в общей сложности его приговорили к двумстам шестидесяти годам заключения. После военного переворота 12 марта 1971 года его бросили в тюрьму, он тяжело заболел и стал слепнуть. Широкая кампания в защиту писателя заставила президента подписать декрет о его освобождении.

Четин Алтай разоблачил фальшивку, приписываемую Ататюрку. В одной рукописи основателя Турецкой Республики якобы нашли слова «коммунизм — враг турецкой нации» и выбили их на некоторых памятниках. Четин Алтай раздобыл «рукопись» Ататюрка, отослал ее фотокопию в Шведский институт криминалистики и получил ответ, что это подделка.

Подобно Гиляровскому, который исследовал быт Москвы и москвичей, Четин Алтай обошел весь Стамбул, опускался на его дно, знал славу великого города и его позор. Писатель рассказал то, что он увидел и услышал, в книге «Вот он, Стамбул». Общение с Четином Алтаном и совместные прогулки позволили прикоснуться к тому, что обычно скрыто от глаз иностранца. Благодаря Алтану я как бы почувствовал себя стамбульцем и начал понимать, как сам турок воспринимает свой город.

— Что для меня Стамбул? — спрашивал он и отвечал — Улицы, по которым я бродил. Дома, в которых я жил. Тюрьмы, в которых я сидел. Мои товарищи. Площади, где проливалась кровь студентов и рабочих. Стамбульские вечера, что я проводил без куруша в кармане. Могилы дорогих мне людей на кладбищах. Стамбульские стены, которые спорят со временем.

— Стамбул можно рассматривать с тысяч течек зрения, — продолжал писатель. — Его шоферы и работники таможен, рабочие и парикмахеры. Трухлявые деревянные дома. Оргии в роскошных ресторанах. Конкурс на выбор «мисс ноги». Дом моделей одежды для дорогих собак. Чиновники и носильщики-хамалы… Если полоумный сойдет с ума и захочет сотворить город, он сможет сделать только Стамбул… Таков мой Стамбул… Многие коренные жители не знают своего города, за исключением ближайших районов. Но в нем все интересно — и история, и мистика старых кварталов, и древние памятники, и социальная структура — все ждет своих исследователей. Мирки и огромные миры Стамбула…

Вторым моим спутником был Орхан Кемаль, вернее, его книга «Стамбульские наброски», в которой рисунков больше, чем текста. Орхан Кемаль бродил по Стамбулу вдвоем с художником Феритом Онгереном. Они посещали рабочие кофейни и забегаловки, садились на паромы и морские трамваи, в долмуши — маршрутные такси и поезда, встречались с крестьянами, недавно переселившимися в Стамбул, и старыми жителями трущоб в центре города. Орхан Кемаль писал заметки, окрашенные юмором и любовью к людям. Ферит Онгерен рисовал.

Орхан Кемаль — большое имя в турецкой литературе. Он сидел в тюрьме вместе с Назымом Хикметом, писал прекрасные романы и пьесы, тяжело болел, знал вкус нищеты и был честным. Он умер в Болгарии. Его не признавала официальная Турция, но он любим ее народом. Его иногда называют «турецким Горьким».

Книга «Стамбульские наброски» вышла в свет в первую годовщину со дня смерти писателя и была посвящена его памяти. Когда листаешь ее, перед тобой оживает городской быт, без экзотики и глянца. Б ней, может быть, мало фактов, но я держал ее на столе, когда писал эти свои заметки, чтобы не утратить настроений, навеянных Стамбулом.

Третий турок, раскрывший мне Стамбул, умер триста лет назад. Его звали Эвлия Челеби — яркая звезда среди турецких классиков. Он родился в 1611 году в Стамбуле в семье придворного ювелира недалеко от того места, где сейчас Галатский мост. Челеби прожил богатую жизнь. Он был солдатом, моряком, дипломатом, историкам, чтецом Корана, ювелиром, поэтом, певцом, музыкантом, но прежде всего путешественником. Он побывал во всех концах Османской империи, в Западной и Северной Европе, вернувшись домой через Польшу и Крым. Он утверждал, что путешествовал более сорока лет, участвовал в двадцати двух сражениях, был в странах, где правили восемнадцать монархов, слышал сто сорок семь языков. Последнее десятилетие своей жизни Эвлия Челеби провел во фракийском городе Эдирне (Адрианополе), видимо заканчивая «Книгу путешествий», и покинул этот свет в возрасте семидесяти лет. Его сочинение со старотурецкого языка переведено на новотурецкий и составило пятнадцать томов. Чтение их увлекательно. Это драгоценный источник знаний по Османской империи XVII века и лучшее описание Стамбула тех времен. Путешественник был сыном своего времени, преданным слугой султана, и «Книга путешествий» полна проклятий в адрес «неверных» и славословий «воителям за веру».

Эвлия Челеби живописует османскую столицу в последние годы ее золотого века. Он знал улицы и закоулки Стамбула, городской быт. Путешественник был наперсником султанов и могущественных пашей, другом поэтов и нищих, товарищем солдат и ремесленников. Его одинаково привечали в тронных залах и тавернах. Его острый глаз искал оригинальное зрелище или любопытный характер, приятное место для прогулок или красивый пейзаж. Его чуткое ухо прислушивалось к крику прохожих на улице, к мелодии дервишской песни, к напеву подгулявшего матроса. Он был гурманом и знал, как готовят самую вкусную пищу. Его острое обоняние улавливало земные запахи стамбульской торговли.

Он стал ходячей энциклопедией уличной жизни и истории любимого города.

Сколько воды утекло за три века… Но когда мы сравниваем современный Стамбул с городом, описанным Эвлией Челеби, то находим немало похожего. Хотя евнухи и янычары канули в небытие, виды, звуки, запахи на улицах Стамбула часто напоминают те, что запечатлел Эвлия Челеби. Правда, восприятие смазывает зрелище несущихся автомашин, визжание тормозов и вонь выхлопных газов. Некоторые свои собственные наблюдения я сверял с повествованием Эвлии Челеби, пытаясь проложить мост через сотни лет, которые нас отделяют.

Много других людей, давно ушедших и живых, — рурских, турок, американцев, французов, немцев — были моими проводниками по той необъятности, которая называется Стамбулом.

Во все времена плодородная земля Египта была бесценным достоянием. Ее неохотно отводили под застройки. Главные города Дельты расположены около моря или пустыни. Лишь беспардонная урбанизация, а также демографический взрыв последней четверти века превратили Такту в центре Дельты в крупный город. Все остальное — по ее краям: Александрия, Розетта, Дамиетта, Заказик, города зоны Суэцкого канала. На протяжении истории и в Верхнем Египте не было крупных городов, за исключением Фив (нынешнего Луксора). Сейчас там, как и в Дельте, положение меняется — по тем же причинам: Асьют приближается к полумиллионной отметке, растут Асуан, Кена. В целом по Египту земли, освоенные с помощью высотной Асуанской плотины, едва-едва покрывают убыль плодородных сельскохозяйственных земель, занимаемых под строительство.

Но если ни в Дельте, ни в Верхнем Египте не было крупных городов, то при их соединении возник Каир. Здесь естественное место для «сверхгорода» любой эпохи. В пределах нынешнего каирского мегалополиса или в его ближайших пригородах оказались все прежние столицы объединенного Египта — Ун (Гелиополис), Мемфис, Фостат, средневековый мусульманский Каир. Он стал естественным общенациональным центром. Каир — связующее звено не только между Верхним Египтом и Дельтой. Даже из одного конца Дельты в другой чаще ездят через столицу, потому что транспортные связи внутри ее затруднены из-за большого количества каналов, а от столицы лучами идут хорошие магистрали.

Александрия была египетской столицей в греко-римско-византийские времена. Тогдашние хозяева страны пришли из-за моря, нуждались в постоянном притоке солдат извне и опасались раствориться в массе египтян, оказавшись в самом ее центре. В мусульманские времена — после VII века нашей эры — Александрия пришла в относительный упадок и начала возрождаться в качестве морских ворот Египта в XIX в. Но из-за большого числа иностранцев, особенно греков и итальянцев, она еще недавно считалась городом «хавагат», как в Египте именовали иностранцев, и не могла стать конкурирующим центром национальной жизни.

У Каира по столичному стажу на Ближнем Востоке: есть конкуренты. Но Каир для Египта всегда значил больше, чем Дамаск для Сирии или Багдад для Ирака. В отличие от Сирии и Ирака Египет не знал регионализма, местной автономии, претензий отдельных областей на самостоятельность. Его провинции просто не могли и не могут существовать как самостоятельные единицы, что было возможно и в Сирии, и в Ираке.

«Каир — центр притяжения национальной жизни в такой же степени, если не в большей, как Париж для Франции. В нем — четверть всего населения, а в Дельте и Верхнем Египте примерно равное число жителей. Каир как бы держит веер Дельты и ручку Верхнего Египта при их соединении», — писал египетский историк, и социолог Гамаль Хамдан.

Египет, пожалуй, единственная страна в мире, которая сохранила себя как непрерывно функционирующее государство (за редчайшим исключением) единое государство на протяжении шести тысяч лет. Даже захваченный чужеземцами, он никогда не был поделен между кем-либо, всегда принадлежал кому-нибудь одному. Близлежащие Сирию или Ирак могли захватить полностью или частями. Их делили, раскалывали, объединяли. Но хозяйственный механизм Египта, централизованная система ирригации, рельеф местности, водные коммуникации по Нилу и каналам, легкая доступность любой части страны требовали и предопределяли единство. Для сильных завоевателей стояла отнюдь не проблема установления контроля над Египтом, а задача добраться до него. Достаточно было захватить столицу, чтобы завоевать и контролировать всю страну. Просто на местах не было материальной базы для сколько-нибудь долгого сопротивления. Единственное исключение — гиксосы, завоевания которых в XVII веке до нашей эры ограничились Дельтой, а центр сопротивления на триста лет переместился в Верхний Египет. Но тот период чудовищно далеко отстоит от нашего времени, и слишком многое в истории той эпохи неясно. Можно предположить, что предпосылкой того завоевания был какой-то природной катаклизм, вызвавший оскудение Нила, и Дельта из полей и болот превратилась в удобные пастбища для кочевников-гиксосов.

Централизованная структура Египта, его размеры, характер хозяйства предопределяют господство столицы во всех отношениях — не только в политике, но и в промышленности, торговле, в культурной жизни. Поэтому говорят, что у Египта огромная голова и тщедушное тело. Так было при фараонах, при Птолемеях, при мусульманских правителях. Такая же ситуация и сейчас.

История Египта была историей его столиц. Провинция кормила столицу, обеспечивала ее продовольствием, товарами, финансами, очень мало, а иногда ничего не получая взамен. О роли столицы в Египте нового и новейшего времени свидетельствуют и гиганты старой египетской историографии — аль-Габарти, а до него — аль-Суюти и Ибн Ияс. Конечно, некоторые районы в Египте играли по-своему важную роль, но в очень ограниченных пределах. За последний век развилась зона Суэцкого канала, однако и она осталась Золушкой столицы.

Александрия во времена Птолемеев насчитывала примерно один миллион жителей, тогда как максимальное население Египта не превышало десяти миллионов. Каир и в средние века был одним из крупнейших городов своего времени, хотя вес Египта по отношению к другим государствам резко уменьшился в демографическом, хозяйственном, политическом и культурном отношении. Итальянский путешественник Пилотти в XV веке писал: «Каир — самый большой среди городов мира, которые мы знаем».

Во времена французской экспедиции в Египет в конце XVIII века население страны сократилось до 2,5 миллиона человек, и в Каире проживала примерно десятая часть всего ее населения. Город не рос примерно полвека, хотя численность феллахов более чем удвоилась. Соотношение провинции и столицы постоянно смещалось в пользу Каира во второй половине прошлого века — в первых десятилетиях нынешнего. Затем с сороковых годов рост города стал ускоряться. Его население удвоилось с 1882 по 1914 год. Следующее удвоение заняло 25 лет, и рост продолжает набирать темп. Сейчас в Большом Каире (включая Гизу, Шубру аль-Хейму, другие города) — более 12 миллионов жителей, и каждый год в городе прибавляется триста — триста пятьдесят тысяч человек.

Ныне Каир входит в десятку самых больших городов мира. Столица Италии, где общее число жителей больше, чем в Египте, вряд ли имеет треть населения Каира. Столица Египта — самый большой город не только Ближнего и Среднего Востока, но и всего Старого Света, вплоть до Индии.

Урбанизация — одно из веяний нашего времени. Она охватила весь мир и существенно меняет его облик, характер, социальную структуру. В этом процессе в нашем столетии можно выделить два принципиально различных периода: до середины века большая часть общего роста городского населения планеты приходилась на промышленно развитые капиталистические страны и СССР; с пятидесятых годов главный прирост дают развивающиеся государства. В 1920 году на них приходилось менее трети всего городского населения мира, в середине века — примерно две пятых, сейчас — около половины, а к 2000 году в них будет проживать не менее двух третей горожан мира.

Каир не исключение. Опережающие темпы роста столиц и других крупных городов — отличительная черта, всех развивающихся стран.

По крайней мере до конца нашего века темпы роста мегалополисов в развивающихся странах будут выше, чем в промышленно развитых капиталистических странах. По прогнозам ООН, из тридцати крупнейших городов мира девятнадцать будут находиться в этих странах. Их «лидерами» будут Мехико — 32 миллиона жителей, Сан-Пауло — 26 миллионов, Рио-де-Жанейро — 19 миллионов, Бомбей, Калькутта и Джакарта — примерно по 17 миллионов. Каиру предстоит подойти к отметке 20–28 миллионов.

В Каире сосредоточена основная часть промышленности Египта. Он же вместе с пригородами — главный центр притяжения и создания новых предприятий — положение, общее для развивающихся стран. В нем же филиалы транснациональных корпораций и иностранных банков.

Каир — мощный центр прогресса, социальных и экономических перемен, генератор идей, новых форм потребления товаров и услуг, но его рост болезненно гипертрофирован.

Такое развитие столицы называют нередко «псевдоурбанизацией». Это количественный рост, который не соответствует качественному росту его социально-экономических функций. В определенной степени это рост паразитической части социальной структуры города за счет страны. Египет существует для Каира, а не Каир — для Египта.

Своим культурным, политическим, экономическим весом Каир перекрывает всю страну. Если подсчитать зарплату, которая тратится в столице, ее сферу услуг, коммуникации, численность ученых, инженеров, врачей, то, конечно же, ее вес будет много больше, чем при чисто демографическом подсчете. В Каире сосредоточена пятая часть жителей Египта, треть чиновников и от половины до четырех пятых врачей, инженеров, если не считать тех, кто выехал на заработки за границу. Концентрация кадров и администрации в Каире и других городах лишила египетскую деревню многих современных служб и услуг.

Египетский феодализм конца XIX — первой половины XX века породил тип помещиков-абсентеистов. Они жили в Каире или Александрии, там же учили своих детей и расходовали доходы от своих земельных владений. Египетское общество раздваивалось между городом, который потреблял, и деревней, которая производила. И в восьмидесятые годы помещики и значительная часть сельской буржуазии свои доходы предпочитает тратить в столице — то ли путем закупки более дорогих предметов потребления, то ли пересылкой средств родственникам, покинувшим деревню.

В насеровский период в Египте стали создаваться промышленные центры вдоль Нила — Наг-Хаммади (алюминиевый комбинат), Асуан (химические заводы), Хелуан (металлургический комбинат) и другие. Развилась зона Суэцкого канала, разрушенная после войны 1967 года и вновь восстановленная. Несколько укрепилась местная администрация. Стали поощряться местная промышленность, народное творчество, искусство. Астрономические цены на землю в Каире и удорожание рабочей силы выталкивают часть промышленности в провинцию, но в целом положение не изменилось: столица не просто преобладает или господствует над всей страной, она ее подавляет.

Египетское общество традиционно строилось по принципу широкой низкой базы и узкой, но высоко вздымающейся верхушки. Промежуточных слоев почти нет. И в новейшее время Египет не знал и почти не знает того, что на Западе именуют «средним классом». Верхушку его общества составляла группа чрезвычайно богатых людей, живущих за счет низов — бедного или полунищего сельского пролетариата или предпролетариата. В насеровский период сократилось состояние самых крупных землевладельцев, но при Садате выросла прослойка нуворишей наверху пирамиды, прямо или косвенно наживавшихся за счет труда феллахов и рабочих.

Пирамидальная структура при отсутствии «средних классов» существует и в области образования. Египет — едва ли не самая развитая из развивающихся стран по пропорции людей, получивших высшее образование. В то же время в нем — один из наивысших уровней неграмотности. До революции Египет тратил на высшее образование вдвое больше, чем на школы и профтехучилища. Положение несколько изменилось, но не кардинальным образом. И в образовании сложилась ситуация, при которой огромная голова находится на тщедушном теле со слабыми ножками.

Нередко международная роль Египта превышала его реальные возможности. Амбиции правителей были сильнее их амуниции. Довольно часто Египет слишком много средств тратил на внешнеполитические акции. Крупная голова пыталась заставить слабое тело и ноги действовать так, как будто она находилась на плечах гиганта.

При Насере Каир был как бы неофициальной столицей всех арабов. В этом смысле его географическое положение и даже размеры играли ему на руку. Но при Садате вновь рельефно стала заметна диспропорция между огромной столицей и страной-пригородом.

Не будет преувеличением сказать, что Египет — это Каир. Египтяне употребляют слово «Миср» (или разговорное «Маср») как название и своей страны, и ее столицы. Обжитая территория слишком мала — около 40 тысяч квадратных километров, и весь Египет становится гигантским пригородом «сверхгорода», особенно если учитывать, что Каир и Александрия как бы устремились навстречу друг другу, вокруг столицы появились города-спутники, а зона канала приблизилась к ней благодаря современным автострадам. Деревня, растущая вверх своими новыми домами, в которой больше половины жителей уже не заняты сельским хозяйством, усиливает ощущение мегалополиса, заполняющего всю страну.

Соотношение столицы и остальной страны — это примерно то же, что и соотношение дворцов, храмов и пирамид Древнего Египта и глинобитных жилищ простых египтян. Абсолютная централизация и преобладание одного города были лишь административным и урбанистическим выражением хозяйственной и общественной структуры Египта. Ее отличительные черты — коллективная эксплуатация населения власть имущими, распределение доходов сверху вниз, политический деспотизм, всесильная бюрократия.

Египет всегда отличался тяжелым бюрократическим аппаратом. С фараоновских времен государство, выполнявшее также функции распределителя ирригационных работ, породило армию чиновников. Но бюрократическая структура помимо своего функционального назначения обладала способностью и к самосохранению, и к «расширенному воспроизводству». Чиновники плодили новых чиновников и существовали не для общества, а сами для себя, за счет общества, над ним. Многие историки и социологи египетскую бюрократию времен Нового царства — II тысячелетие до нашей эры — считают прообразом всех современных бюрократий. Видимо, даже сама психология чиновничьего сословия уходит своими корнями в те безумно далекие от нашего века времена. Администратор, чиновник, власть имущий — эти слова были синонимами и в Древнем Египте, и — частично — в современном. Вспомним послание древнеегипетского писца-чиновника своему сыну: «Каменотесу попадаются очень твердые камни… Парикмахер занимается своим делом даже поздно ночью… Садовник таскает тяжелые ноши, и от этого у него болят руки и шея… Бедняк, работающий в поле, никогда не имеет отдыха от своей тяжелой работы… Судьба ткача за станком хуже судьбы женщины, а судьба человека, который мостит дорогу булыжником, самая плохая — он всегда просит подаяния… Тот, кто стирает одежду на берегу Нила, находится рядом с крокодилами. Посмотри, только профессия писца избавляет от тяжелой работы».

Разве не те же самые слова готов повторить современный египетский чиновник-бюрократ?

Столица, военно-политический, ремесленный и торговый центр Египта, всегда была средоточием административно-бюрократического аппарата. Каир представлял собой город чиновников, а в Египте чиновник всегда пользовался большим престижем, чем на Западе. Чиновники лучше оплачивались. Цены на хлопок могли падать, феллахи разоряться, но Каир в это время процветал на прочной основе стабильных зарплат и даже выигрывал за счет дешевизны сельскохозяйственных продуктов. Половина государственных расходов во времена короля Фарука шла на зарплату чиновникам. Правительство, государственная власть в Египте всегда имели (больший авторитет и вызывали больший страх, чем в странах с развитой парламентской системой. На чиновника, олицетворявшего правительственный аппарат, падал отблеск высшей власти. Привлекаемые привилегиями чиновничьего сословия, в него рвались молодые люди с университетскими дипломами. Процент сравнительно хорошо образованных людей в государственном аппарате был, пожалуй, выше, чем в развитых странах Запада, и это еще больше повышало вес и престиж бюрократии в обществе с массовой неграмотностью. В Египте сложилось противопоставление «мири» (всего, что относится к государству) и «тин» (ила, земли, навоза) — всего, что касается забот и нужд населения.

Последние тридцать-сорок лет в Египте, а значит, и в Каире стало происходить чрезвычайно быстрое разбухание бюрократического аппарата. С одной стороны, это вызывалось тем, что выпускникам школ и университетов просто надо было дать какую-то работу, чтобы не превращать их в потенциально опасную бунтующую прослойку населения, с другой — развитие государственного сектора в экономике породило свой болезненный нарост — обширнейшую бюрократию, занятую экономикой и финансами.

Число лиц, получающих зарплату на государственной службе, включая рабочих и учителей, в наши дни примерно 2,5 миллиона. Из них около миллиона сосредоточено в Большом Каире. Из этого миллиона большую часть составляют именно чиновники как таковые. Египетский социолог Гамаль Хамдан, изучив бюрократический аппарат Каира, с горечью отмечает: «Чем больше чиновников, тем ниже их эффективность» — и решительно предлагает: «Положить конец размножению бюрократов — единственный выход!»

Его высказывание остается криком души египтянина. А пока что все решения, в том числе и второстепенные, касающиеся провинций, принимаются в Каире. Для рассмотрения даже мелких дел из провинции нужно ехать в Каир. Любой вопрос можно утопить в бумажном море, в толчее воды в ступе, в перекладывании бумаг со стола на стол, из кабинета в кабинет. Любой вопрос — если у тебя нет надежного проводника по бюрократическому лабиринту и бумажника с хрустящими бумажками, которые открывают все двери и в мгновение ока накладывают все резолюции, ибо чиновничий аппарат столь же неэффективен, сколь и продажен. И если на его нижних ступенях за отметку в паспорте, за ничтожную бумажку берут фунт или пять фунтов, то наверху взятки могут исчисляться десятками миллионов.

Рабочий день египетского чиновника начинается с чашечки черного кофе или чая со стаканом воды и чтения газеты. Посыльный варит кофе и чай на примусе где-нибудь под лестницей или в задней клетушке и увеличивает свою мизерную зарплату, обслуживая «эфенди» за письменными столами. Работа сводится к отсиживанию часов и самоотстранению от проблем, но не к их решению. Если кто-то начинает работать более ревностно, он считается нарушителем спокойствия и подвергается остракизму. Рассуждения об обязанностях службы, о высших интересах прикрывают интриги, полу-мафиозные связи, борьбу за теплые местечки. Родственные связи и личная преданность — главное, что двигает чиновника вверх по служебной лестнице.

Но вот прозвучал призыв муэдзина, и чиновники, сняв ботинки, выстраиваются рядами лицом к Мекке в коридорах или кабинетах, чтобы продемонстрировать свою набожность и религиозное рвение. Темной шишкой на лбу, набитой частыми поклонами, гордятся, как боевыми наградами.

Кончилась молитва. Снова пьют кофе или чай. Затем наступает время обеда, который затягивается часа на два, а во второй половине дня в большинстве присутственных мест никого из ответственных чиновников застать уже невозможно.

Бюрократический гонор и высокомерие проявляются на беззащитных просителях. Какой у чиновника покровительственный тон, какой важностью он надут, как он занят государственными делами! Уклониться от решения, заставить посетителя прийти во второй и в третий раз, заранее сказать «нет» — вот метод его работы. Умилостивить «государственного человека» можно только соответствующей купюрой.

Отсутствие индивидуальной ответственности, расщепление ее между многими, стремление возложить ответственность на всех, а значит, ни на кого — основа функционирования, точнее, дисфункции египетского бюро-критического аппарата. Полное подавление инициативы сочетается с верой в инструкцию как панацею от всех бед. Если возникают сложности, значит, нужны новые инструкции, которые издаются с «административным восторгом». Буквальное следование им превратило бы взрослых людей в несовершеннолетних, но, на счастье, предписания забываются столь же быстро, сколь и издаются.

Чиновничий аппарат Египта остается непроницаемым для контроля общественности. С его особыми интересами вынуждена считаться и высшая власть. Многие начинания насеровской эпохи были утоплены в глубинах бюрократической рутины, сорваны откровенным саботажем госаппарата, а паразитизм правящего класса садатовских времен усиливался самим характером египетской бюрократии.

Но как бы ни была она велика и громоздка, оставим ее на время и вернемся снова к Каиру.

Если хватит сил и энергии бродить по обширным пространствам мегалополиса, то его камни и памятники могут рассказать о бурной, бесконечно богатой истории древнейшего столичного города человечества. От современных мини-небоскребов — через скопированные с парижских бульваров второй половины прошлого века центральные кварталы — к средневековому лабиринту аль-Гури, или старого Каира — куда бы вы ни направлялись, то здесь, то там, то в одиночку, то целыми группами встречаются рассыпанные жемчужины выдающихся творений архитектуры. Но путь любопытства, познания или эстетического наслаждения привлекал столько путешественников и ученых, что записи, оставленные ими, отбивают охоту повторять пройденное.

Скажу только, что как Эйфелева башня несправедливо стала расхожим символом Парижа, так цитадель с мечетью, построенной во времена Мухаммеда Али, — туристским рекламным плакатом Каира, и тоже не по праву. Мечеть с цитаделью — слепок со стамбульских мечетей с их похожими на копья минаретами и перевернутыми чашами куполов. Прародительница турецких мечетей — стамбульская Айя-София. Египтяне с фатимидских и особенно с мамлюкских времен выработали свой стиль, сочетающий минареты, украшенные затейливой резьбой по камню, и обширные, прямоугольные в плане залы для молитвы. Египетские мечети вплоть до наших дней повторяют образцы той эпохи.

Как и для Стамбула, я нашел слова Ивана Бунина, посвященные Каиру, и не могу удержаться, чтобы не привести их:

«И на этом месте зачался «Победоносный» Великий Каир.

Его узкие, длинные и кривые улицы переполнены лавками, цирюльнями, кофейнями, столиками, табуретами, людьми, ослами, собаками и верблюдами. Его сказочники и певцы, повествующие о подвигах Али, зятя Пророка, известны всему миру. Его шахматисты и курильщики молчаливы и мудры. Его базары равны шумом и богатством базарам Стамбула и Дамаска. Главное же то, что в Каире полтысячи мечетей и сотни тысяч могил в тишине пустынь, окружающих его. Мечети и минареты царят надо всем. Мечети плечисты, полосаты, как абаи, все в огромных и пестрых куполах-тюрбанах. Минареты узорны, высоки и тонки, как пики. Это ли не сарацинская старина? Стары и погосты его, стары и голы. Там, среди усыпальниц халифов, среди усыпальниц мамелюков и вокруг полуразрушенной мечети Амру, похожей на громадную палатку, — вечное безмолвие песков и несметных рогатых бугорков из глины, усыпляемое жалобной песнью пустынного жаворонка или пестрокрылых чеканок…».

За исключением средневековых мечетей, школ-медресе, караван-сараев, фонтанов, трудно говорить о «египетском» или «каирском» архитектурном стиле. Современность на все накладывает печать космополитизма, голой функциональности. Гостиницы «Меридиан», «Хилтон» или «Шератон» с трудом отличишь от их сестер в других столицах мира. Графический отпечаток современной центральной части Каира на багряном фоне заката — уже не минареты и купола, а прямоугольники высоких зданий, которые вот-вот будут претендовать на звание «небоскребов». Они столпились по берегам Нила, в районе острова Гезира и южнее, и нельзя отрицать их элегантность, удачное сочетание с волнами великой реки и купами пальм, кажущимися комнатными цветами и у их оснований. Они слились с городским пейзажем Каира, но их архитектурный стиль — международный. О кварталах серых бетонных блоков на окраинах и говорить нечего.

Все же повторю банальное утверждение: Каир — город контрастов. Добавлю лишь: его контрасты бьют в глаза, в уши, в нос. Они так же резки, как песок пустыни и зеленая пойма Нила, как свет и тень, жизнь и смерть, вода и сушь, утопающий в розах особняк в Гизе и хижина из разного хлама в районе старого Каира, седок на ослике и владелец «мерседеса».

Каир не только растет, как кактус, он болезненно разбухает, переполняясь жителями сверх всяких разумных норм. Его многолюдство давит, его ощущаешь физически. На улицах с утра до позднего вечера народу — что на демонстрациях. Через густую толпу пробиваешься с трудом.

«Час пик» на столичных улицах затягивается с утра до позднего вечера, и не раз убеждаешься, что совершить пешком малоприятную и неблизкую прогулку под африканским солнцем с острова Гезира в центр города оказывается быстрее, чем проехать на автомашине, для которой вдобавок будешь полчаса искать место стоянки. На улицах появляется все больше эстакад, иногда двухъярусных. Они временно разгрузили основные магистрали, но порой и на эстакадах выстраиваются многокилометровые «хвосты» автомашин, а выхлопные газы травят людей на первых этажах не только сбоку, но и сверху, и дома вдоль главных улиц будто плывут в сизом тумане. Центральные районы города загазованы так, что после продолжительной прогулки начинает подташнивать, как от отравления, и я своими глазами видел иностранцев в кислородных масках.

Каирские автобусы набиты до немыслимых пределов, и ты недоумеваешь, как они еще двигаются. Пассажиры висят на подножках и сидят в окнах. Между ними, иногда внутри, а иногда и снаружи автобуса, совершая акробатические трюки, пробирается кондуктор, умудряясь собирать плату и отрывать билеты пассажирам. Едва вырвавшись на свободную часть улицы, это осевшее, накренившееся набок сооружение развивает большую скорость, чтобы через пару минут застрять у перекрестка, где в демократизме автомобильной пробки равны и роскошный лимузин, и рейсовый автобус, и даже ослик, запряженный в тележку.

Ослик пока остается распространенным средством передвижения в каирском мегалополисе. В бытность мою студентом я встречал и стада верблюдов, что гнали суданцы по левому берегу Нила на знаменитый верблюжий рынок, а иногда и грузового дромадера с тюками овощей и фруктов. Но сейчас верблюдов в Каире практически нет, а ослики остались. На них разъезжают мусорщики, которые, как муравьи — санитары леса, подчищают и вывозят отбросы «сверхгорода», и заодно и сортируют их для вторичного и третичного использования в кварталах, где живут обездоленные. На ярко раскрашенных телегах в ослиной упряжке в город за покупками может приехать целая крестьянская семья, а в ночное время и под утро на повозке с фонарем развезут по лавкам и базарчикам свежую зелень — кинзу, местный вариант черемши, укроп, петрушку, салат-латук, кресс-салат. Неприхотливость, спокойствие и понятливость позволяют осликам не реагировать на автомобильное движение.

Ослик — самое старое транспортное животное Ближнего и Среднего Востока. Его использовали до появления лошадей и верблюдов. Экономисты считают, что ослики поедают слишком много травы и вместо них феллахам нужно было бы разводить более продуктивных животных, а горожанам перейти на мотороллеры.

Но как расстаться с удобным, неприхотливым помощником и где взять деньги на мотороллер? Не проще ли обойтись велосипедом?

Велосипедисты в Каире двух видов. Одни давно усвоили, что на работу быстрее и надежнее добираться, используя силу мускулов собственных ног, чем энергию сгорания бензина. Эти — более или менее спокойны и дисциплинированны. Другие — посыльные, развозчики, чаеносы — могут с подносом, уставленным тарелками с горячим кебабом или чашечками кофе со стаканами воды, штуками материи или бубликами, виртуозно маневрировать среди оглушительно сигналящих так, будто они едут по пустой площади. Почтальон везет в багажнике свою тяжелую сумку, зеленщик — заказанные ему фрукты и овощи, мальчишка из прачечной или гладильни спешит доставить клиенту вычищенный и выглаженный костюм… посадив на него по дороге несколько масляных пятен.

Более хаотичного движения, чем в Каире, я не встречал. Безалабернейшие Стамбул и Тегеран по сравнению с ним кажутся воплощением дисциплины и порядка. Однажды в час пик я попытался проехать по каирской улице с односторонним движением, забитой автомашинами, направлявшимися как раз в обратную сторону. Все нарушавшие правила были решительно против меня, пытавшегося их соблюдать. Я уступил, поняв, что в каждой стране надо следовать ее обычаям и подчиняться ее правилам или их отсутствию.

Повернуть на знак, запрещающий поворот, — обычное дело. Если тебя останавливал полицейский, он просто протягивал руки, и ты опускал в его ладонь мелкую монету. Полицейские в Каире — не то что жандармы из отрядов по подавлению беспорядков — довольно безобидны, во всяком случае для иностранцев, и оплачиваемы настолько низко, что даже монетка для них — прибавка к жалованью.

Уличных происшествий много, и больше тех, что не учтены статистикой: каирцы не любят составлять протоколы. В хаосе движения спасает почти полное отсутствие пьяных шоферов и быстрая реакция водителей. Но ездишь по Каиру всегда в напряжении: а вдруг из боковой улочки или подворотни выскочит машина или выкатит тележка, запряженная осликом? Недисциплинированность водителей усугубляет транспортные пробки, которых при других обстоятельствах было меньше.

А каирские трамваи — без стен, без окон, увешанные людьми! А пригородные электрички, например из Хелуана до Баб-эль-Люка, напоминающие наши поезда начала двадцатых годов — столько в них людей и внутри, и снаружи, и на крышах!

Каиру крайне необходимо метро. Его строительство откладывалось десятилетиями из-за нехватки средств, В восьмидесятые годы строительство наконец началось. Первая линия должна соединить два железнодорожных вокзала. Ее намечено пустить в 1987 году, а пока центральная площадь Ат-Тахрир, и раньше переполненная людьми и автомашинами, разрыта вдоль и поперек для строительства метро, и несколько десятков полицейских с трудом справляются с волнами людского моря, что. сшибаются здесь в невообразимом водовороте. Лишь фатализм, чувство юмора и надежда, что когда-нибудь эта стройка закончится, умеряют раздражение каирцев.

В последний свой приезд в Каир я заметил, что движение стало чуть-чуть более дисциплинированным. При серьезном нарушении мелкой монеткой уже не обойдешься — установлены драконовские штрафы в пятьдесят и сто фунтов. Появились маршрутные такси, которых раньше не было, больше стало автобусов. Но значительных изменений пока мало.

Транспортные муки — это еще полрассказа. Все коммунальное хозяйство города строилось из расчета на максимальное увеличение числа жителей до трех, но отнюдь не двенадцати миллионов человек.

Не хватает воды. Насосные станции и водопроводы не обеспечивают мегалополис водой в достаточном количестве, хотя Нил — вот он, под рукой. В трубах вода грязная. Очистные сооружения или изношены, или недостаточной мощности.

Очищенная вода Нила прекрасна. Поэтому в своих квартирах состоятельные люди все чаще устанавливают индивидуальные очистные устройства. В студенческие годы нашим «фильтром» и «холодильником» был глиняный кувшин-улля с пористыми стенками. Всегда запотевший, особенно в жару, он сохраняет свежесть и прохладу влаги. В Египте улля распространен повсеместно. В Каире для прохожих во многих подъездах ставят глиняный сосуд того же типа с консервной банкой вместо кружки.

Урбанизация и индустриализация несут с собой загрязнение Нила. По сравнению с Рейном или Миссисипи он покажется девственной рекой, но широкие пятна грязных технических масел уже плывут и по нему. В Каире пока нет таких мест, как ядовито-розовое озеро Марьют, что у Александрии, отравленное химическими заводами. Однако канализационные трубы мегалополиса несут отнюдь не родниковые воды.

Загрязнение окружающей среды угрожает и Египту. Опасность тем более серьезна, что здесь существует хрупкий баланс между окультуренной человеком землей и пустыней. С помощью высотной Асуанской плотины Нил пока несет достаточно воды, чтобы обеспечить и всеегипетский «сверхгород», и его сельское хозяйство. Но справится ли он с задачей напоить Египет через десять-двадцать лет?

Каир быстро строится, выбрасывая в пустыню и, к сожалению, в поля все новые кварталы. Все же жилищ не хватает и не будет хватать по крайней мере в ближайшие полсотни лет. Многокомнатные квартиры с видом на Нил, а то и с бассейном на крыше продаются по полумиллиону фунтов и могут стоять годами, ожидая покупателя — местного нувориша или саудовского эмира. Но каждый день — я не преувеличиваю — каждый день в Булаке или Агузе, или Сейидна Зейнаб обрушиваются на обитателей обветшавшие донельзя, перенаселенные дома. Люди не покидают жилищ, находящихся в аварийном состоянии, просто потому, что других нет или цены их недоступны.

Существуют законы, ограничивающие квартплату и высокие налоги на доходы домовладельцев, однако есть и «деньги за ключ». Ты договариваешься об аренде квартиры, готов заключить договор, чтобы въехать в нее, но должен дать домовладельцу разовый взнос (если хотите — взятку), не учтенный ни в каких документах, нередко равный тридцати-сорокамесячной квартирной плате.

Триста тысяч зданий в Каире нуждаются в срочном ремонте. Большинство из них никогда не будут отремонтированы.

Вчерашние крестьяне поселяются где могут и где придется. Нельзя даже сказать, что «Каир окружен трущобами». Трущобы есть и в центре, и на окраинах. Они захлестывают фешенебельные кварталы. В Египте почти не бывает дождей, и крыши многих роскошных домов заняты целыми семействами бездомных, которые за позволение жить оказывают различные услуги привратнику — баввабу или мусорщику. Стараясь не попадаться на глаза жильцам, они поднимаются наверх черным ходом и устраиваются среди старых ящиков и ржавого железа. Нередко они держат здесь козу или кур, а то и разбивают небольшой огород в ящиках с землей. Не стоит удивляться, услышав в Замалеке или на площади Оперы в предрассветной тишине крик петуха или блеяние козы.

Место скорби, покоя и молитв, знаменитый каирский «город мертвых» был замечен еще Иваном Алексеевичем Буниным. Расположенный слева от шоссе, идущего из аэропорта, «город мертвых» стал густонаселенным районом Каира. В склепах есть помещения, пригодные для жилья, и живые потеснили усопших. Сначала сюда хлынули переселенцы из зоны Канала, ставшего после израильской агрессии 1967 года линией фронта в «войне на истощение». С наступлением мира, после 1973 года, часть из них возвратилась в Порт-Саид, Исмаилию, Суэц, часть осталась, а место уехавших заняли новые. Сейчас в «городе мертвых» триста пятьдесят тысяч жителей, есть автобусные линии, электричество, водопровод, школы.

Тишина погостов улетела под напором автомобильных гудков, призывов продавцов овощей или сладостей, криков мальчишек, шума толпы. В «городе мертвых» есть крошечные мастерские, лавчонки, кое-кто из богатых родственников усопших оплачивает присмотр за могилами, обеспечивая мизерный доход некоторым жителям склепов. Но здесь не дымит ни одна труба, нет ни одной мастерской, заслуживающей названия «предприятия». Чем живет большинство обитателей «города мертвых», как и многих других трущобных районов? Для меня ответ на этот вопрос всегда лежит где-то на зыбкой почве мистики. Проще объяснить, как существуют каирские нищие, чем выяснить, каким образом добывают хлеб насущный «маргиналы» — так в социально-экономической литературе называют предпролетариат развивающихся стран, пауперов, полубезработных, лиц без постоянного источника дохода.

Две трети каирцев из числа экономически активного населения не имеют определенных занятий. Пятая часть работает в сфере услуг и лишь одна десятая — на промышленных предприятиях, в мастерских.

Урбанизация в Египте, как и в десятках стран Азии и Африки, идет впереди индустриализации — положение обратное тому, что знала Европа в XVIII, XIX — начале XX века. Безземельные крестьяне выталкиваются в города и, не находя себе постоянных занятий, пополняют ряды как раз «маргиналов». Чтобы избежать социального взрыва, все египетские правительства отступали и отступают перед давлением этой массы.

Государственные учреждения, предприятия, фирмы переполнены лишними рабочими, уборщиками, чаеносами, вахтерами, сторожами. Перерасход заработной платы снижает рентабельность производства, лишает возможности стимулировать работающих. Зато ослабляется социальная напряженность, хоть какой-то кусок хлеба получают потенциальные безработные. О ненужных чиновниках в бюрократических учреждениях и говорить нечего.

Субсидированные цены на хлеб, некоторые виды растительного масла, сахар дают возможность не умереть. с голоду даже самым обездоленным. Поэтому они предпочитают городскую полупраздность каторжному труду в деревне. Большое число городских «маргиналов» вынуждено просто паразитировать, и опасность заключается в том, что они привыкают к своему образу жизни.

В каирской толпе встретишь нищих, назойливо требующих милостыню — бакшиш. Их немало. Редкое описание Египта иностранцами обходится без отрицательных эмоций и бранных эпитетов в их адрес. По-человечески понимая эти эмоции и в какой-то мере разделяя их, все-таки хочу объяснить феномен нищенства, в основе которого лежат не только социальные причины. Многие мусульмане глубоко убеждены, что нищенство — не порок и не позор. Разве благотворительность — не один из столпов ислама? Поэтому требовать подаяния — просто помогать состоятельным гражданам исполнить свой религиозный долг. Благодарить за милостыню надо не подающего, а Аллаха. Вынужденное безделье, длящееся годами, вырабатывает психологию социального паразитизма, люмпенства на дне общества, легко оправдываемого откровенным социальным паразитизмом значительной части «верхов».

Распространенный способ добыть бакшиш — оказать мелкую услугу: протереть ветровое стекло автомашины, побыть полчаса ее «сторожем», стать «гидом», проводить в магазин. К слову сказать, в местах, где сложна парковка, между этими «сторожами» практически поделены все улицы, и они зорко следят за тем, чтобы хозяин «охраняемой» ими машины не уехал без того, чтобы опустить в их руку монетку.

Иностранцы особенно часто становятся объектом назойливости нищих: бедняки не приезжают в Каир из-за моря, а с жирного заграничного гуся просто дело чести получить заслуженный бакшиш. Произнеся твердым, но не оскорбительным тоном: «Аллах подаст» или «Аллах щедр», от них можно отвязаться, но не всегда.

Еще студентом в насеровское время я был свидетелем кампании в прессе и административных мер против нищенства. Во времена Садата кампания угасла и пока не возобновилась. Общество сохраняет на своем дне массу населения, постоянно сталкивая туда все новых людей, и общество же поддерживает и культивирует социальные амортизаторы в виде благотворительности, подаяния.

С первых дней работы в Каире меня привлекал район Булак. Он расположен между двухэтажной улицей Рамсеса, ведущей из центра к железнодорожному вокзалу, и Нилом и ограничен с юга осевой магистралью — улицей 23-го июля, переходя на севере в трущобные пригороды столицы. Булак представляет собой скопище обветшалых домов, опиекурилен, жалких лавчонок, немощеных, пыльных улиц, нечистот, мух, он — очаг преступности. Если весь Каир — лабиринт, то Булак — одна-из самых запутанных, противоречивых и опасных его частей. Здесь с утра до вечера босоногие мальчишки в пижамных костюмах гоняют тряпичные мячи, через улицы протянуто на веревках белье, а с порогов перекликаются друг с другом женщины. В кофейнях около телевизоров часами сидят мужчины и лишь изредка отвлекаются на призывные крики торговца, который, подталкивая тележку с товаром, громко его расхваливает.

Современный Каир сильно уменьшил территорию Булака. За зданиями газетных концернов «Аль-Ахрам» и «Маль-Ахбар», расположенных вблизи улицы Рамеса, от старых домов расчищена обширная площадь, превращенная в стоянку автомашин, а вдоль Нила растут элегантные мини-небоскребы, продолжая хоровод своих собратьев, расположившихся вверх по течению. Но сам Булак остался неизменным средоточием нищеты, невежества, злости, чувства безнадежности.

Когда начинаешь разбираться в пластах булакского населения, то кажется, что жители его просто спрессованы в биомассу, так их много. Никто не подсчитывал, сколько тысяч человек здесь приходится на квадратны» километр — сто, двести, двести пятьдесят? Американский этнограф Андреа Ру рассказывала мне о булакцах с широко раскрытыми от ужаса глазами, но свое исследование она выполнила с объективизмом и точностью.

Вчерашние феллахи, сельские мигранты, переселяясь в город, отнюдь не сразу расстаются с прежними понятиями, убеждениями, системой ценностей. Образ их жизни меняется, но они чаще всего не включаются в-современное производство. У них нет данных, чтобы попасть в бюрократический аппарат. Они остаются людьми со случайным заработком или безработными. Не являясь пролетариатом или даже полупролетариатом, они не теряют традиционных социальных связей, прежних форм социальной жизни, группируются вокруг мечетей, суфийских братств, земляческих общин. Их уровень жизни — грань нищеты. Их идеология — народный ислам. Их социальное поведение — покорность властям, но готовность к кратковременным вспышкам бунта, их идеал — собственная лавочка или мастерская.

Для многих из них Каир — лишь полустанок в гораздо более длительном путешествии. Преданный долине и дельте Нила, египтянин, раньше неохотно расстававшийся с родиной, стал заядлым путешественником. Еще в шестидесятых — начале семидесятых годов на заработки за границу отправлялось всего несколько тысяч врачей, ученых, инженеров. Они уезжали в США, Англию, Францию, лишь некоторые из них — в Саудовскую Аравию, нефтяные княжества. Сейчас египтян встретишь и среди чернорабочих в пирейском порту, и в качестве портье в парижской гостинице, и посудомойкой в Амстердаме.

Но главный магнит — арабские нефтеэкспортирующие государства. За границей сейчас более трех миллионов египтян. Больше всего их в Ираке, Саудовской Аравии, Ливии. Заработная плата в странах, которые были охвачены нефтяным бумом, в несколько раз выше, чем в Египте. Когда задают вопрос: эмиграция для Египта — благо или зло, спасение или трагедия? — на него нелегко ответить. Конечно, египетская экономика не в состоянии поглотить все рабочие руки и выезд за границу уменьшает безработицу. Конечно, денежные переводы эмигрантов (до четырех миллиардов долларов в год) стали первой статьей в национальном доходе и в валютных поступлениях страны, стоящих впереди доходов от нефти, Суэцкого канала, туризма, хлопка. Но ведь есть и другая сторона медали. Опросы показывают, что 85 процентов студентов хотели бы уехать на заработки за границу. Выпускники вузов не думают о службе на родине, а обивают пороги контор по найму рабочей силы в Кувейте или Абу-Даби. Что важнее для экономики — капитал или главная производительная сила общества — человек? Египет лишается лучших, самых квалифицированных рабочих, инженеров, техников, врачей, учителей, журналистов. С ключевых объектов египетской экономики, таких, как Хелуанский металлургический комбинат, с трудом подготовленные специалисты бегут за границу. И еще одна проблема: как используются заработанные за границей деньги? Опять-таки данные статистики ненадежны. Но большинство исследователей сходятся во мнении, что значительная часть этих средств проедается семьями эмигрантов.

Эмигрант, вернувшийся в Египет, оседает чаще всего в Каире, в лучшем случае строит дом или входит в долю строительства и сдает в аренду одну-две квартиры, приобретает такси, открывает лавку. Мало-мальски разбогатевший выходец из деревни может приобрести земельный участок и сдать его в аренду своим менее удачливым собратьям. Производительно используется лишь мизерная часть средств, накопленных тяжким трудом за границей.

По сравнению с большинством жителей Булака или других трущобных районов положение постоянных рабочих на предприятиях значительно лучше. В условиях Египта, как и большинства других стран Ближнего и Среднего Востока, они нередко смотрят свысока на своих собратьев-«маргиналов», предпролетариев.

Раньше традиционно высокий уровень безработицы, низкая стоимость рабочей силы снижали жизненный уровень и кадровых рабочих. Но парадокс ситуации заключался в том, что более благополучное положение, чем у большинства, и часто отсутствие конкретного хозяина (главный работодатель — государство) в соединении с общим низким культурным и образовательным уровнем мешали развитию классового самосознания. Забастовки в Египте бывают, но в основном по частным случаям, и они не отвечают разительным социальным контрастам, угнетению в египетском обществе.

Эмиграция и инфляция привели к совершенно новому явлению в египетской жизни — резкому подорожанию рабочей силы как в деревне, так и в городе. Буквально за несколько лет Египет перестал быть страной наполовину дармового труда. Водопроводчик — одна из самых дефицитных профессий в Каире — зарабатывает столько же, сколько профессор университета, а автомеханик — втрое больше. Резко поднялась заработная плата квалифицированных и полуквалифицированных рабочих на предприятиях, особенно в частном секторе. Увеличился разрыв не только между нуворишами и массой населения, но и между кадровыми рабочими и «маргиналами».

Прежний престиж образования, чиновничьего кресла заменяется престижем фунта, культом чистогана. Произошла как бы историческая месть общества всесильной бюрократии. Заработок чиновников резко отстает и от инфляции, и от заработной платы других категорий самодеятельного населения. Слишком многочисленное чиновничье сословие в низших эшелонах не может существенно поправить свое положение воровством или взятками. Общее падение общественного статуса и уровня жизни распространилось и на абсолютно необходимые обществу категории лиц с твердыми заработками — учителей, врачей государственных больниц, экономистов, инженеров государственного сектора. В Каире не удивляют автомеханики или паркетчики с университетскими дипломами.

Но за более высокие заработки и механики, и квалифицированные рабочие расплачиваются более интенсивным и продолжительным трудом, ухудшением условий жизни в мегалополисе с его удушливым воздухом, транспортными муками, нехваткой и дороговизной жилья. Кто же выигрывает в этой ситуации, кто снимает сливки? При ответе на этот вопрос все взоры невольно устремляются в сторону торговца и спекулянта, но отнюдь не уличного лоточника или мелкого лавочника.

У нас на улицах есть прохожие и автомашины, иногда велосипедисты, продают хорошее мороженое или пирожки с повидлом, вызывающие изжогу. И уж вовсе редко встречаешь цветочные базарчики. Представим себе, что какой-нибудь базарчик разросся на много кварталов; что на нем торгуют не только цветами, но и печеным сладким картофелем — бататом или вареной кукурузой, воздушными шарами и жареными орешками, сахарным тростником, холодными напитками и шербетами из больших бутылей, дешевой бижутерией и скобяными изделиями, что перед входом в мясные лавки висят туши баранов или буйволов, а на земле разложены овощи и фрукты; что здесь же разъезжают тележки с дымящимися котлами, полными фасолевой похлебки, или с шипящими сковородами, на которых в растительном масле жарятся зеленые шарики таамийи — котлеток из бобов и трав; что все это сопровождается мелодичными выкриками продавцов, расхваливающих товар. Вот тогда вы получите отдаленное представление о том, как выглядят многие каирские торговые улицы или районы. Впрочем, не буду лукавить перед собой как перед автором — все равно не представите. Как передать эту смесь запахов каирской пыли, выхлопных газов, ароматных соусов, душистых цветов? Как передать это — ощущение от туч мух, которые, как ни странно, не дохнут от выхлопных газов? От торговца, который, разложив гайки или прокладки для кранов, спит прямо под ногами прохожих, положив под голову вместо подушки включенный на полную мощность японский радиоприемник? Как передать впечатление от снующей взад и вперед толпы, бедной и несытой, кое-как одетой, но неунывающе веселой и крикливо шумной? От кофейни, где посетители, посасывая кальян (наргиле) и пуская дым, философски спокойно глядят на суету бренного мира или азартно подпрыгивают, следя по телевизору за футбольным матчем? Люди нередко торгуют, едят, спят прямо на тротуаре. Тут же чинят обувь или ковры, латают одежду, учат уроки или молятся, постелив тряпку или молитвенный коврик и обратившись лицом к Мекке. Продают дешевые картины лазоревых мечетей, полногрудых гурий и мальчика со слезой на щеке, что плачет для услады сентиментального обывателя.

Видимо, читатель и сейчас не представил себе каирские торговые улицы или торговые районы. Для полноты картины приведу в сокращенном виде рассказ египетского писателя Хусейна Шафи аль-Масри, который писал на диалекте, в переводе Ю. Завадовского: «Огур-цы-ы-ы све-е-е-жие»:

«Итак, я заплатил штраф. Пламя да жар без конца да гнев Аллаха-творца на сердце этого собачьего посланца, которому бог да развалит порог, лишит крова и оставит без покрова! Ну и что это, братец ты мой, за паршивая жизнь? Если сидит кто-нибудь из нас без работы, на него же кричат: «Бродяга!» Откроет он кофейню для курения гашиша, его тотчас бросают в тюрьму. Станет он что-нибудь продавать на улице, его хватает полиция и говорит ему: «Ты нарушаешь правила уличного движения». Что же нам остается делать? Красть? Клянусь Аллахом, кроме этого, нам ничего другого не остается.

На прошлой неделе закрыли мою кофейню, но меня не смогли посадить, потому что отсутствие моей вины слишком уж очевидно. Да помилует Аллах беднягу Дургама, малого, которого заперли за решетку вместо меня.

Я, возблагодарив Аллаха за то, что он спас мою шкуру, сделал себе ручную тележку и воскликнул: «Вперед, дружище, собирай себе на пропитание!» Только я навалил в нее огурцы горой — на тридцать пиастров, клянусь усами пророка! — как неотвратимые несчастья посыпались на мою голову.

Едва я выкатился на базар и закричал: «Огурцы-ы-ы све-е-е-жие!», как он меня и схватил. Так, будто я его звал по имени — и он тут как тут. А разве я его звал? Схватил он меня за горло и тащит в часть. «Зачем, о полицейский?!» Отвечает: «Нарушаешь движение». — «Ладно, братец, — говорю я. — Что это значит: я нарушаю движение, а другие — нет? Не перед тобой ли трое проехали с тележками, на которых нагружены дыни, яблоки, кокосовые орехи, и только одни мои огурцы загромождают дорогу? Постой-ка, брат, а тетка, что расселась посреди тротуара и разложила редиску, лимоны и вареные бобы так, что никому нет прохода? Она не загромождает и не нарушает? Видимо, моя торговля не уживается с полицейской пробой, ибо, если дать по огурцу каждому проходящему полицейскому, они одни составят мою клиентуру и я разбазарю весь свой товар нипочем, то есть без денег. Другими словами, они разнесут мое хозяйство, а меня самого скушают даже со штанами и с феской».

Но настоящее несчастье еще не в полицейском, а в том молодце-офицере, который важно сидит в части и не ведает, что творят его люди. Эх, на-то, видно, воля Аллаха!

Клянусь Аллахом, я чуть не потерял рассудок, когда вошел в это веселенькое учреждение и нашел там бедных людей, жавшихся к стенкам в ожидании своей очереди для допроса. А их овощи лежали на тележках перед караколом (полицейским участком. — А. В.), так что нельзя было понять, полицейский ли это участок или овощной рынок. С одной стороны, их губило солнце, беспощадно палившее в этот день, а с другой — проворные руки полицейских. Но что нам делать?..

Меня продержали там целый день, пока начальнику каракола не пришло настроение меня допросить. Он ткнул мне в нос протокол, и я… заплатил штраф. Да, я его заплатил, но, клянусь пророком, отдал все, что имел.

Выйдя на улицу — не пожелаю того и врагу! — нашел всего лишь несколько огурцов, от жары и прочих несчастий, обрушившихся на них, превратившихся в сухие и корявые корнишоны. Все прочее бесследно исчезло…

Скажи мне теперь, не дурак ли тот, кто лезет из кожи, пытаясь торговать огурцами или чем другим? Не лучше ли нам просто красть?

Клянусь верой пророка, кто скажет мне: «На краже — запрет Аллаха», у меня нет иного выхода, как дать ему затрещину моей изношенной туфлей».

Продавцы рекламируют свой товар во всю силу голосовых связок и легких. Хозяева магазинов, устраивающих распродажу, нередко нанимают одного-двух зычноголосых зазывал, которые оглушают прохожих криками: «О-казь, о-казь-он, оказон-нус! Оказьон-нус!» Французская часть восклицания (оказьон) и означает собственно распродажу, а арабская (нус) подразумевает, что цены снижены вдвое.

В толпе торговых районов раздаются мелодичные возгласы продавцов, рекламирующих свой товар с таким отменным набором эпитетов, что хоть начинай их записывать. «Берегите зубы! Берегите зубы! Как лед!» — кричат разносчики шербетов и прохладительных напитков. «Слаще меда! Апельсины! Апельсины! Мед! Апельсины!» — перекликаются с ними продавцы фруктов.

И в этой разноголосице узнаешь знакомые фрагменты картины, замеченные еще Э. У. Лэйном сто пятьдесят лет назад: «Хлеб, овощи и другую еду продают с лотков уличные торговцы. Любопытно, как они рекламируют свой товар. Продающие тирмис (люпин) кричат: «Помощь, о Имбаби, помощь!» Этот призыв следует понимать двояко. С одной стороны, это обращение за помощью к знаменитому мусульманскому святому шейху аль-Имбаби, похороненному в деревне Имбаба, на западном берегу Нила, против Каира (сейчас Имбаба — густонаселенный район Каира. — А. В.). В ее окрестностях растет самый лучший тирмис. С другой стороны, этот клич подразумевает, что тирмис деревни Имбаба так хорош только благодаря помощи святого Эти же продавцы расхваливают свой товар, распевая: «Тирмис из Имбабы превосходней миндаля!» и «Сладок плод реки». Последний возглас — каирский по преимуществу, его не услышишь в провинции и в деревне. Объясняется он способом приготовления люпина. Чтобы удалить горечь, плоды два-три дня вымачивают в сосуде с водой, потом варят. Затем их зашивают в корзину из пальмовых листьев (фард) и бросают в Нил, где оставляют мокнуть еще два-три дня. После их высушивают и едят в холодном виде, слегка посолив. Продавцы кислых мелких лимонов кричат: «Облегчи их, Аллах! Лимон!» (то есть облегчи их продажу). Продавцы жареных арбузных или тыквенных семечек… так объявляют свой товар: «Семечки! Утеха покойных!», но чаще всего просто: «Жареные семечки!» Смешно кричат продавцы халвы: «Халва! За гвоздь!» У продавца халвы репутация полумошенника: дети и слуги часто крадут дома железные предметы, чтобы выменять у него на сладости. Торговцы апельсинами распевают: «Мед, апельсины, мед!» Ту же конструкцию используют разносчики многих других овощей и фруктов, так что подчас и не понять, что же продается. Одно только несомненно: из перечисляемых предметов продается наименее вкусный. Так, если кричат: «Фиги, виноград!», значит, продаются фиги, ибо виноград вкуснее. Редкий текст у продавцов роз: «Шипом была роза, от пота пророка она расцвела» — намек на чудо, совершенное Мухаммедом. Разносчики благовонных цветов египетской бирючины громко выводят: «О запахи рая! Цветы хны!» Род хлопчатой ткани, изготовленной на станке, который приводит в движение бык, призывают покупать со словами: «Бычья работа, девицы!»

Прошло сто лет, и в картине района Мускн, набросанной пером египетского писателя Тауфика аль-Хакима в двадцатых-тридцатых годах нашего столетия, мы узнаем все тот же торговый Каир: «Автобус шел по старым улицам и переулкам, минуя кварталы древнего Каира, и наконец подошел к Муски. Те, кому надо было-выходить, вышли, а оставшиеся в вагоне пассажиры, вытянув шеи, смотрели на улицу, по обеим сторонам которой красовались бесчисленные магазины и лавки, выставившие свои ослепительные товары — шелковые и бумажные материи, украшенные блестящим шитьем и сверкающими металлическими кружочками, ювелирные изделия из настоящего золота и рыбьей чешуи, ботинки и туфли на каблуках и с бантиками, последнего фасона, галантерею, кружева, постельное и столовое белье, посуду — медную и фарфоровую, ложки и поварешки, деревянные и металлические, словом — все, что-можно найти на этом знаменитом торжище.

Была, как всегда, большая давка, и «Суарес» (в те годы — автобус с определенным маршрутом. — А. В.) с трудом прокладывал себе дорогу среди волн людей, собравшихся, точно муравьи, на узкой улице. Раздавались громкие голоса, все кричали и шумели — и продавцы, и покупатели, и зрители. Торговцы громко выхваливали свой товар и отбивали друг у друга покупателей лживыми словами, дешевизной цен; они клялись честью, ручаясь, что материал отличный: «Чистая находка! Выгодный случай! Купец отвечает!», а покупательницы и покупатели смотрели, возражали и исследовали товар. Они раскладывали материю перед собой, терли ее и с силой пробовали ее крепость, а потом начинали торговаться и спорить; поднимались крики, умножались клятвы, громче звучали настояния и заверения, и пот струился со лбов и лиц.

Ко всему этому шуму и гаму присоединялся звон стаканчиков продавца лакричной воды, который толкался среди людей, прижав к животу свой красный кувшин и держа в руке медную кружку. Кусок снега, положенный на горлышко кувшина, не доходил до напитка и ничуть не охлаждал его. Его назначением было оправдать крик продавца.

— Береги зубы! Я продаю напитки, и мне нет дела до твоих зубов.

Потом продавец ударял стаканчики друг о друга и кричал другим голосом:

— Терпение прекрасно! Бедность без долгов — вот полное богатство. Твои зубы! Берегись!».

Я сравнивал внешний вид каирских лавок с теми, что описаны Э. У. Лэйном. Тогда лавки представляли собой углубления — открытые на улицу комнаты метра два на полтора с чуланчиком-складом в глубине помещения и закрывающимися на ночь дверьми-ставнями. Перед лавкой, приподнятой над тротуаром, на уровне ее пола была обычно сделана каменная или глиняная скамья-мастаба. В наши дни нечто подобное я встречал лишь в Йемене. Увы, в Каире внешний вид лавок в принципе не отличается от европейских магазинчиков в средиземноморских странах — хотя и без их чистоты, броских витрин и прочих в достаточной степени формальных атрибутов, не говоря уж о выборе товаров. Но ряд магазинов, созданных по образцу парижских Елисейских полей или нью-йоркской Пятой авеню, появились в последние годы в фешенебельных районах.

Принципы торговли в Египте, как и вообще на Ближнем и Среднем Востоке и на Западе, различны.

В Каире есть магазины с твердыми ценами. Никому не придет в голову торговаться в продуктовой лавке или в универмаге. Цены на предметы первой необходимости примерно известны. Но в бесчисленных лавчонках, где торгуют одеждой, обувью, различными импортными товарами, купить что-либо по первой назначенной цене — значит уронить себя в глазах продавца и наверняка сильно переплатить. Знакомая по Стамбулу картина. Хочу опять вспомнить Э. У. Лэйна и подтвердить, что если ушли в прошлое подушки в магазинчиках и широкие лавки-мастабы, то сама купля-продажа во многом осталась прежней.

«Не посвященному в восточные обычаи процедура купли-продажи у египтян покажется невыносимо тягостной, — писал Э. У. Лэйн. — Лавочник начинает с того, что запрашивает за свой товар намного больше, чем думает получить. Покупатель возмущается и называет свою цену — на греть или вдвое ниже. Тогда лавочник несколько понижает свои требования, а покупатель чуть увеличивает первоначальную сумму. В таких условиях торг продолжается, пока обе стороны не сойдутся где-то посередине между первоначально запрошенной и предложенной покупателем ценой. Тогда наконец сделка заключается. Европейские путешественники всегда возмущаются египетскими торговцами, и, на мой взгляд, совершенно незаслуженно… Ведь, несмотря на утомительные торги, лавочник в результате получает за товар не более одного процента прибыли. Решительно облюбовав какой-нибудь товар, покупатель готовится к длительным переговорам. Он поднимается на мастабу, устраивается на коврике поудобнее, не торопясь набивает трубку и закуривает.

Простые люди самую пустяковую сделку совершают с такой страстью, так горячатся, кричат и жестикулируют, что чужеземец, не знающий арабского, может подумать, что происходит ссора или драка. На вопрос о цене продукта крестьяне любят отвечать: «Берите даром». Все знают, что говорится это ради красного словца, и никто не подумает воспользоваться ответом буквально. Вопрос повторяют и теперь уже в ответ слышат цену, непомерно завышенную».

Число египетских торговцев — легион. Все мои попытки найти мало-мальски надежную статистику на этот счет окончились неудачей. Порой кажется, что в Египте торговцев больше, чем покупателей, хотя это впечатление обманчиво. Во всяком случае, их много больше, чем нужно для общества. Но торговля престижна: ведь пророк Мухаммед был торговцем и женился на богатой купчихе. Торговля выгодна. Не знаю, откуда обычно точный Э. У. Лэйн взял норму прибыли египетских торговцев в те годы — один процент. Думаю, эта цифра занижена и для первой половины прошлого века. В наши дни пятьдесят, сто, триста процентов прибыли, особенно на продаже импортных товаров, не вызывают удивления. В конечном счете эта прибыль придает элемент паразитизма всему сословию торговцев, но объясняет, почему торговец днями может ждать клиента и как он ухитряется существовать при небольшом количестве покупателей.

Торговые компании, акционерные общества приживались в Египте с трудом. Египетский торговец не любил компаньона, предпочитая полную самостоятельность. Пословица говорит: «Руби компаньона, даже если на обед». Долгие годы торговлю определял индивидуальный капитал. Дух соперничества, конкуренции иногда шел на пользу покупателю, иногда во вред.

Традиции купли-продажи, навыки торговли, взаимоотношения между продавцом и покупателем находили отражение в народных обычаях, в национальной психологии, в пословицах.

Пословицы советуют покупать дорогие, добротные вещи и предупреждают против покупки плохих вещей: «Купишь дешевле — станет дороже» или «Все имеет свою цену». Пословицы же рекомендуют приобретать недвижимость, чтобы защитить себя от превратностей судьбы: «Купишь золото — купишь беспокойство», а другая не менее категорична: «Купишь дом — купишь спокойствие».

И еще советы, которые дают пословицы: «Прежде чем купить — выбирай хоть целый день», «Кто купил то, в чем не нуждается, продал то, в чем нуждается». Если покупают в рассрочку, то говорят: «Брать мед — давать горечь».

Одна из особенностей торговли — вера в удачу, счастливый случай. Однажды я зашел в недавно открытую-лавку и стал прицениваться к туфлям. С меня запросили высокую, но в общем-то справедливую цену. Я машинально назвал вдвое меньшую, и, к моему удивлению, продавец тут же согласился. Пришлось купить. Хозяин лавки радостно бросил деньги на землю, потом поднял и воскликнул: «Первый покупатель — золото!» Я оказался первым клиентом, которого нельзя было упустить, чтобы не спугнуть удачу. То ли рука у меня оказалась легкой, то ли место бойким, но лавка стала процветать.

Традиции торговли требуют, чтобы торговец был оборотистым, быстро реагировал на конъюнктуру, был готов к приобретению и к потере. Надо ловить случай, не упускать благоприятных условий, но прибыль не должна быть чрезмерной: «Продал за пять и купил за пять, между этими двумя пятерками Аллах дает ему пропитание». Пословицы говорят: «У торговца острый ум», «Чтобы брать, надо давать».

Перебирая египетские пословицы, посвященные торговле, легко обнаруживаешь, что одни из них носят как бы всеобщий характер, другие явно относятся к традиционной, мелкой торговле в деревне или в городе. Меняется общество, меняются нравы, меняются и принципы торговли и отношение к ней. Но здоровое народное чувство не приемлет алчных, нахрапистых рвачей. Египтяне с осуждением говорят: «И его отец, и твой отец — пиастр!» Быть бережливым — достоинство, но общественное мнение против чрезмерного накопительства Деньги не должны порабощать людей. При почтении к деньгам и богатству египтяне настроены против их власти, особенно против незаконного обогащения.

Вскоре после прихода к власти Садат провозгласил политику «инфитаха» — «открытых дверей», полной либерализации торговли, экономической деятельности местного и иностранного капитала, частных банков. Населению внушалась мысль, будто эти меры обеспечат подъем экономики, улучшат жизнь населения.

«Инфитах», снявший с частников все оковы, обернулся разнузданным ростом спекуляции. Символом нуворишей-спекулянтов в семидесятые годы стала улица Шаварби в центральной части Каира, где были открыты лавки, магазинчики, или, как их стали называть на французский манер, «бутики», с импортными товарами. В домах с давно не ремонтированными фасадами, с трущобными поселениями прямо на крышах, в забитых мусором грязных и вонючих переулочках, на первых этажах сияли по вечерам неоновым блеском витрины, наполненные осколками «красивой» заграничной жизни. Товары предназначались для тех, кто ворует, берет взятки, ворочает делами, но отнюдь не для египтян среднего достатка.

Раковая опухоль улицы Шаварби выбросила метастазы в другие районы Каира. Спекулятивная торговля импортными или контрабандными товарами стала полулегальной и массовой.

«Свободная зона», созданная в Порт-Саиде, превратилась в крупную перевалочную базу для иностранных товаров. Их ввозили в страну, обходя таможенный контроль и лишая государство дохода, подрывая национальную промышленность. Через руки торговцев-спекулянтов уплывали за границу средства, созданные трудом феллаха, эмигранта, нефтяника.

Не в промышленность и не в сельское хозяйство устремился частный египетский капитал, а туда, где была более высокая норма прибыли, в традиционные для него сферы — домостроительство, спекуляцию недвижимостью, торговлю. Что касается иностранного капитала, то он внедрился в ту же торговлю, в гостиничное дело, туризм, банки. На импортно-экспортных операциях сколачивались состояния. В Египте появились миллионеры — сначала десятки, потом сотни, по некоторым данным — тысячи. Их называли «жирными котами инфитаха». Они не могли бы жиреть и лосниться без теснейшей, органической связи, фактически слияния с верхушкой административно-бюрократического аппарата, включая полицию. Высшие чиновники создавали прикрытие для спекулянтов, контрабандистов, крупных торговцев, входя с ними в долю, участвуя в правлениях подлинных или фиктивных компаний. Иногда разоблачались миллионные взятки от американских компаний «Локхид» или «Вестингауз», военно-промышленных корпораций или более мелких фирм. Начинались судебные процессы, тонувшие в море следственных бумаг, выносились приговоры мелким сошкам, а «жирные коты» продолжали, процветать. Наверху бюрократически-спекулятивной пирамиды стояли крупные воротилы, связанные прямыми, иногда родственными узами с семейством Садата, те, кто получил наименование «садатовского клана». Даже после роковых выстрелов на параде в октябре 1981 года, покончивших лично с Садатом, новому президенту не удалось подорвать экономическое влияние «садатовского клана».

Конечно, и в эпоху разгула спекуляций были случаи, когда общественное мнение восставало против «жирных котов» и они поджимали хвосты. В семидесятые годы разыгралась драматическая попытка распродать национальное достояние — плато у пирамид.

Канадский бизнесмен Питер Мунк, основавший в Гонконге компанию «Саус Пасифик пропертиз», за небольшую плату арендовал на 99 лет несколько десятков гектаров почти у подножия пирамид для создания туристского комплекса. Что для чиновников значил кусок пустыни с ее гравием, песком и камнями? Египетская история молчала, зато явственно шелестели доллары, предложенные канадцем. Выждав время, Питер Мунк стал распродавать арендованную им землю небольшими участками. Он верно рассчитал, что за возможность построить виллу с видом на пирамиды, за престижность места, за прекрасный воздух аравийские и другие нувориши не пожалеют денег.

Не выкопав и метра канавы, не заложив ни одного фундамента, компания стала получать миллионы. Профессор истории Каирского университета Намат Фуад начала распутывать клубок грязных дел. Мунк оказался связанным и с египетским правительством, и с саудовской королевской семьей. О сделке стали писать газеты, начались дебаты в парламенте. Распродажа плато у пирамид прекратилась…

Жизнь как бы повторила фабулу фантастической повести молодого египетского писателя Гамаля аль-Гитани. Он уловил психологию «инфитаха», настроения «жирных котов», безумство распродажи, пиратство торгашей. В его повести абсурда «Воспоминания о прошедшем» происходит распродажа иностранцам Египта с молотка. Продали его дома и памятники, его песок и черную, плодородную землю, Нил и воздух, набережные и подземные богатства. За хождение людей по улицам, а ослов — по сельским дорогам стали взимать плату; воду Нила разлили по пластиковым бутылкам и стали экспортировать; создали курорты и самые продуктивные в мире плантации. Все шло прекрасно. Мешал только пустяк — ставшие ненужными египтяне — феллахи, поэты, ученые, сталевары. Тогда компания владельцев Египта обратилась в некий всемирный орган с требованием изгнать людей, незаконно занимающих их собственность: ведь ни одной пяди страны уже не принадлежало египтянам. Но в иске отказали, потому что, как оказалось, еще не весь Египет был продан. Где-то в Верхнем Египте остался один, последний феддан непроданной земли. Толком не выяснили, кто им владел — то ли 150-летний старец, то ли его внук. Но все узнали, что последним федданом владел египтянин и назвал он этот феддан «Землей Египта». К нему подослали покупателей и предложили горы золота. Он отказался. Против него послали самолеты с ядовитыми веществами, но ветры Египта отнесли смертоносные газы от «Земли Египта». От его феддана отвели воду, но лучшие ученые Египта придумали невиданный способ орошения, и клочок земли цвел и плодоносил. Подослали убийцу, но мужчины и женщины встали на защиту последнего египтянина, владеющего «Землей Египта». Послали полчища бульдозеров, чтобы стереть с лица земли этот последний феддан, но мужчины, женщины, дети построили из своих тел преграду на пути бездушной техники…

В чудовищном абсурде всеегипетской распродажи была горькая правда семидесятых годов. Но была правда и во всеегипетской защите «Земли Египта», хотя автор, поступая умно, не завершает свою повесть чьей-либо победой.

Куда ведут «открытые двери» Египта? — задают вопрос многие египтяне. Что означает для страны продолжение курса, начатого Садатом? От насеровской эпохи остались высотная Асуанская плотина, заводы и фабрики, сооруженные при сотрудничестве с Советским Союзом. А что осталось после десятилетнего правления Садата?

Египет получал займы на Западе в качестве платы за смену политического курса и «проедал» их. В страну ввозилось все больше продовольствия и одновременно все больше автомобилей и предметов роскоши. К середине восьмидесятых годов долг Египта превысил 30 миллиардов долларов. Три лепешки из пяти, которые ели египтяне, были выпечены из иностранной муки. Зависимость от импорта американского продовольствия тяжело давила на внешнеполитический курс Каира, но об этом — особый разговор.

Сравнительно быстрый прирост валового национального продукта — 7–8 процентов в год на рубеже десятилетия — и объясняется как раз высокими ценами на нефть. Их резкое падение погрузило Египет в кризисное состояние. В середине восьмидесятых годов уменьшились переводы эмигрантов, доходы от экспорта собственной нефти, Суэцкого канала, туризма. Выплата долгов и процентов по ним стала невыносимой. Если соотнести долги Египта с уровнем его экономики, окажется, что положение страны хуже, чем у таких должников-«рекордсменов», как Бразилия, Мексика, Аргентина.

Капитализм, триумфально, нагло, с гиканьем и визгом вернувшийся в Египет в семидесятые-восьмидесятые годы, носит еще более уродливый, болезненный, деформированный характер, чем капитализм времен хедива Исмаила, когда Египет был захвачен и закабален иностранцами, чем зависимый прогнивший, компрадорский капитализм кануна насеровской революции.

Торговля в Египте развивается. Кое-какая инфраструктура — дороги, эстакады, метро, телефонная сеть — улучшается. Идет строительство жилых зданий, а где главное — производство? Нельзя сказать, что его нет вовсе, но разве его развитие, его уровень, его будущее соответствуют потребностям страны, почти лишенной сельскохозяйственной базы, с населением шестьдесят — шестьдесят пять миллионов к началу следующего тысячелетия? Страны, в которой сверхгород затопляет всю остальную ее часть, нагромождая друг на друга проблемы?

…Великий Каир, такой древний (пять тысячелетий истории) и такой юный (два его жителя из каждых пяти — моложе пятнадцати лет), предстает перед нами в своих противоречиях и контрастах, в переплетении традиций и бурных перемен. Бродишь по его улицам и базарам, сидишь в кофейнях, беседуешь с каирцами и слышишь слова надежды на перемены к лучшему. В политике, в экономике, в египетско-советских отношениях. Египтяне — неисправимые оптимисты, и они так хотят этих перемен, устав за годы садатовского режима от лишений, репрессий, лжи.

Даже бедуин, считающийся крайним индивидуалистом, знает, что его личная безопасность и материальное благополучие зависят от соплеменников и сородичей. Он должен подчиняться племенным обычаям, нормам поведения, этике. В любом обществе личность зависит от коллектива — известная истина применительно к Египту приобретает авторитет абсолюта. Превращение болотистой поймы Нила в оазис-кормилец, создание и поддержание единой, общенациональной системы ирригации требовало и требует объединения усилий всего народа. В условиях, когда жизнь человека зависит от труда многих, от их кооперации, групповое начало и групповая дисциплина стали характерной чертой египетского общества.

Феллаху индивидуализм противопоказан. Но он оказывается невозможным и для городских низов — ремесленников, торговцев. Их быт и профессиональная деятельность раньше, а в значительной мере и сейчас жестко регламентированы цеховой или полуцеховой структурой или ее пережитками, давлением шариата, силой общественного мнения. Бюрократия, чиновничья среда исключают индивидуализм в любом обществе.

Как это ни парадоксально на первый взгляд, индивидуализм в Египте был чужд и высшим слоям общества, власть имущим, хотя бы потому, что Египет вплоть до конца прошлого века не знал феодальной земельной аристократии европейского типа.

В средние века рабская гвардия султанов — мамлюки — превратилась в господствующий слой Египта, не получив права на наследственные земельные владения. Положение в принципе не изменилось и после завоевания страны турками-османами. Мамлюкский, а затем османо-мамлюкский феодализм строился на зависимости господствующего слоя от государства, от верховной власти, на коллективной эксплуатации населения и распределении доходов сверху вниз — от верховной власти к следующим ее эшелонам.

«Он подал в отставку и уехал в свою деревню» — такая фраза, понятная и обыденная для европейских помещиков, состоявших на государственной службе, не могла быть произнесена в общественной атмосфере средневекового Египта. «В отставку» с государственных постов уходили в Египте лишь по старости или по немощи, теряя при этом почти все доходы и привилегии. «Во всех человеческих обществах богатство является источником власти, — писал египетский экономист и социолог Фуад Мурси. — В Египте же власть — источник богатства». Благосостояние и общественный статус верхов в Египте вплоть до конца XIX века и в значительной мере в наши дни определяются местом человека в гражданской и военной иерархии.

В мамлюкский и османо-мамлюкский периоды, когда военное сословие практически не знало кровнородственных связей, в его среде господствовал корпоративный дух. В современных условиях в египетских верхах он сочетается с кровнородственными и групповыми связями и обязательствами.

Для египтянина естественно подчинять свои интересы интересам группы, учитывать мнение других, следовать общественной дисциплине. Казалось бы, это утверждение противоречит практике. Иностранец в Египте с первых же шагов сталкивается с бурлящим индивидуализмом, с неразберихой аэропорта или морского порта, с невообразимым хаосом уличного движения, в котором каждый игнорирует каждого и все игнорируют все правила. Необязательность и недисциплинированность египтян на службе и работе — довольно распространенное явление. Египтяне в своем поведении как будто руководствуются лишь собственными эмоциями и интересами.

Но в городе мы имеем дело как раз с нетрадиционными, новыми для египтян сферами человеческой деятельности. Египетский феллах следует дисциплине сельскохозяйственных работ, смены сезонов, разливов Нила и, не размышляя, подчиняется распорядку труда и быта в деревне, укладу, сложившемуся за тысячелетия. Его коллективизм существует в рамках общины, деревни, традиционных социальных связей. Однако, попав в город, оторвавшись от привычного уклада, столкнувшись с чуждыми ему современной городской культурой и бытом, к тому же еще не устоявшимися, феллах просто не находит себе подобающего места. В городе, если он лишен контроля земляческой или религиозной общины, он может стать сверхиндивидуалистом, особенно в быту. Египетское общество просто не прошло через дисциплину и организацию современной жизни, современного производства. Ломка психологии и характера народа — процесс долгий, сложный и болезненный.

Созданию духа групповой принадлежности способствует также скученность населения. Она требует приспособления человека к толпе, клану, общине, вырабатывает соответствующие привычки, навыки, этические нормы.

В Египте было тесно, тесно и сейчас, а будет еще теснее. Плотность населения в пойме Нила вдвое выше, чем в Голландии. Уйти от людей некуда, только в пустыню, но пустыня враждебна, чужда и не кормит. В Египте нет гор, лесов, степей, островов, неосвоенных земель, куда можно было бы убежать или где можно было бы скрыться.

Бедуин, попавший в город, возвращается в пустыню расслабляться и отдыхать. Египтянин — горожанин и феллах — расслабляется в толпе…

Постоянно, из поколения в поколение, он живет в человеческой массе. Он — часть этой людской массы и до недавнего времени не представлял другой жизни. Миграция и эмиграция изменяют нравы, но это — явление буквально последних лет.

С соседями нужно уживаться. От них нельзя избавиться. Они всегда рядом — в радости и горе, в дружбе и вражде, в нужде и довольстве. Пословица говорит: «Не успеешь сказать: «Эй, родичи!» — соседи тут как тут». И еще: «Твой сосед — и перед тобой, и за тобой, даже если его не видно».

Сделаем небольшое отступление. Я не раз обращался и буду обращаться к египетским пословицам. Они помогают нам понять национальный характер египтян и почувствовать к ним симпатию. Но мы не должны забывать, что перевод на русский язык может передать смысл, потеряв их поэзию, игру слов, выразительность. Соответствующие русские эквиваленты, сохраняя поэтичность, могут ввести в заблуждение, поскольку родились в других условиях, в другой социально-психологической среде.

Пословица выступает как закон, судья и обществен-пый барометр поведения человека и группы. Она — педагог и воспитатель, она же — острое оружие, которым защищают традиции от покушения на них. Однако мудрость веков, сконцентрированная в пословицах, может быть не просто различной, но и противоречивой, потому ч го пословицы передают ft выражают опыт разных социальных групп и классов населения различных времен. Они — сконцентрированный, опоэтизированный опыт, но это опыт качества, а не количества. Английский философ Бертран Рассел писал: «Пословица — это мудрость коллектива и ум отдельного человека».

Варианты пословицы «Сначала ищи соседа, а потом покупай дом» известны и в других странах, но для Египта, для его деревни, и не только деревни, она звучит как непреходящая мудрость и не терпящий возражений совет. Египетские пословицы рекомендуют быть уживчивыми, достигать взаимопонимания с соседом, проявлять терпимость: «Желай добра соседу — увидишь и в своем доме добро», «Если хорошо твоему соседу, то хорошо и тебе». Интересы людей переплетаются. В деревне соседи зависят друг от друга.

В Египте известен один из хадисов — преданий о жизни пророка Мухаммеда — с изречением, приписываемым ему самому: «Архангел продолжал давать мне советы, как вести дело с соседом, пока я не подумал, что он будет его наследником».

Уживчивость требует умения находить компромиссы, избегать крайностей и именно таковы египтяне — мастера компромисса, среднего решения. Они всегда ищут и часто находят золотую середину. Они стремятся принять обновление, не отказываясь от старого, модернизироваться, сохраняя традиции, и даже хотели бы совершить революцию без насилия и… без особых перемен. Несмотря на вспышки фанатизма, и в настоящее время, и далеко в прошлом египтяне проявляют достаточно веротерпимости.

Это прежде всего относится к деревне. Урбанизация меняет и ломает прежний образ жизни. Разве большой город не приносит определенной независимости отдельному человеку? Разве горожанин не отрывается от клана, большой семьи? И да и нет. Переселяясь в город, люди сохраняют связи со своими кланами, группами, землячествами, отнюдь не сразу расстаются с прежними убеждениями. Связь человека с большой кровнородственной, религиозной, земляческой группой, как правило, сохраняется и в городе и оказывает воздействие на его поведение и образ жизни. Нравы и обычаи, выработанные в деревне, долго сохраняются в городе, даже если они утратили прежний общественно-функциональный смысл.

Сверху донизу египетское общество — и отнюдь не только в деревне — пронизано системой групповых связей. Они строятся и по кровнородственному признаку, самому надежному, хотя трайбализма, племенных связей в аравийском, не говоря уж об африканском, понятии здесь почти нет. Также и по религиозному принципу, по принадлежности к суфийским орденам — братствам мусульманских мистиков, суфиев — к сектам, по земляческим, корпоративным связям. Личное отношение в принципе важнее профессиональной компетентности, хотя современное производство и организация иногда навязывают и современные требования к подбору людей. Индивидуум силен, если сильна группа, к которой он принадлежит. Иногда иностранец сталкивается с не желанием какого-нибудь египтянина пойти на явно выгодный шаг. Дело нередко объясняется отнюдь не его «иррациональностью», а стремлением учесть не только свои, но и групповые интересы.

Египтянин боится одиночества, изоляции и инстинктивно, и вполне сознательно: в одиночку он не имеет общественного веса и престижа, в группе он приобретает уверенность в себе и ощущение надежности и безопасности. Даже яркие художники, писатели, певцы, актеры должны иметь круг друзей, единомышленников, покровителей.

Власть группы опирается на силу общественного мнения — абсолютного в деревне и относительного в городе. Общественное мнение, осуждая или одобряя отдельного человека, навязывает ему свои этические нормы, оставляя мало свободы в выборе поведения. В деревне нет аппарата для навязывания общественного мнения, но, если человек попытается уклониться от принятых норм поведения, ему напомнят о них даже с помощью физического насилия, если не подействует всеобщее осуждение.

Египтянин постоянно — сознательно или нет — соизмеряет свои слова и поступки с реакцией на них других. «А что скажут люди?» — с этой мыслью человек оценивает поступки. Отсюда — стремление сохранить лицо. «Оно означает чрезвычайную чувствительность, доходящую до болезненной реакции на все, что касается личной чести. Боязнь мнения соседей — явление, свойственное египтянам больше, чем другим народам», — пишет египетский социолог Иззат Хигази. Пожалуй, можно согласиться с ним без абсолютизации положения в Египте. В Японии, Китае, Вьетнаме желание «сохранить лицо» сильнее, чем в Египте. «Стремление избежать ошибки, не показаться смешным или недостойным часто заставляет египтянина совершать самые немыслимые поступки и в исключительных случаях совершать самоубийство, что почти невероятно для мусульманина», — продолжает Хигази. Он считает, например, что использование студентами шпаргалок на экзаменах объясняется не только стремлением сдать экзамен, но и опасением быть униженным в глазах товарищей и преподавателей.

Если египтянин делает что-либо, от чего непосредственно не зависит его благополучие, для него часто важнее не выполнение самой работы, а мнение других, что работа выполнена. Эта довольно распространенная черта характера становится всеобщей в административном аппарате. Видимость деятельности, очковтирательство, пускание пыли в глаза — свойство любой бюрократии, а уж египетской — безусловно.

Боязнь «потерять лицо», а также убежденность, что все предопределено свыше, не позволяет египтянину признать, особенно публично, свою ошибку или проступок. Самокритика невозможна, точнее, она — исключение из правил. Или египтянин прав, или виноват кто-то другой. Судьба — «кадар», потусторонняя сила, воля Аллаха. При задаче «сохранения лица» критерий правды и лжи становится второстепенным. Правда предпочтительнее. Она — идеал. Правдивый человек вызывает уважение. Но правда и «потеря лица» несовместимы. Поэтому ложь во спасение допустима. Даже улемы-богословы могут найти аргументы для отступления от правды при определенных обстоятельствах.

Когда ложь во спасение невозможна, например если нужно сообщить наверх, начальству, неприятную новость, нередко инстинктивно стараются оттянуть выполнение этой опасной и неприятной обязанности. Мухаммед Хасанейн Хейкал писал в «Аль-Ахрам» 28 июня 1968 года, что во время войны 1967 года израильтяне учли это свойство национального характера египтян. Они не могли нанести удар сразу по всем египетским аэродромам, но бомбили их последовательно с разрывом в несколько минут, верно рассчитав, что начальники баз не сообщат сразу наверх неприятную информацию, и всеобщая тревога не будет объявлена немедленно. Действительно, внезапность удара сохранилась и при бомбежке наиболее отдаленных аэродромов. «Этот порок дал врагу десять минут, в которых он нуждался для того, чтобы осуществить внезапное нападение на одиннадцать военно-воздушных баз, — писал Хейкал. — Первый удар наносился по передовым аэродромам на Синае, однако порок поведения сыграл свою роль в том, что другие не были быстро предупреждены и были потеряны драгоценные минуты». Современные требования жизни диктуют свою манеру поведения. Национальный характер не может оставаться неизменным, он меняется, но процесс этот долгий.

Все же и в Египте высшее проявление человеческого достоинства видят в том, чтобы говорить правду в лицо правителю. «Если возвышается слово, возвеличивается, дух», — говорит пословица.

Стремление «сохранить лицо» в Египте, конечно же, не абсолютно, а относительно. В первую очередь оно касается чести семьи, чести женщины. В студенческие годы и позднее я был свидетелем рукоприкладства старших по отношению к младшим, хозяина — к слуге, однажды офицера — к солдату. Тут уж не о потере лица шла речь. Терпение к гнету сверху, попрание человеческого достоинства — слишком знакомое состояние для трудящихся в Египте, и рукоприкладство не взрывается ответным насилием. Но допусти власть имущий надругательство над честью семьи, матери, жены — ответ будет дан.

Жизнь в коллективе, зависимость одного от всех выработала нормы общения между людьми, которые не могут не вызывать глубокие симпатии к египтянам, как и к другим арабам. Гостеприимство и вежливость у египтян в крови. Я уж не говорю о внимании и заботе друзей. Если ты идешь по улице и дружески кивнул и улыбнулся бедолаге, который промышляет случайным заработком, а в этот момент вскипятил себе на примусе единственную отраду — крепкий чай, его немедленная реакция будет: «Тафаддаль!» («Пожалуйста!») — он предлагает разделить с ним его скромнейшую трапезу.

Описания таких обычаев гостеприимства в Древнем Египте я не встречал. Скорее всего их принесли с собой арабы-завоеватели и влили их в характер арабского египетского народа. Гостеприимство считается долгом и честью общественного статуса. Прослыть скупым, не оказать чести гостю — для египтянина позор. Но, впрочем, и в наши дни феллах не сможет превзойти в гостеприимстве бедуина.

Гостеприимство идет рука об руку с вежливостью. С ненамеренным хамством сталкиваешься в исключительных случаях, если не путаешь его с необязательностью. Оно может проявиться в переполненном общественном транспорте или в бюрократическом учреждении, где ты забыл дать бакшиш. В сфере обслуживания, где ты за услугу платишь, оно почти исключено. Однако грубость высших по отношению к низшим, особенно в бюрократической среде, встречается нередко.

Вежливость не допускает фамильярности. Любой египтянин очень тонко реагирует на статус человека, с которым общается, на его место в социальной иерархии. Быть запанибрата с низшими означает потерять их уважение и пригласить их сесть себе на шею.

Египтянин дает группе и берет от нее, подчиняется группе и получает вознаграждение за подчинение. Не так в его взаимоотношениях с государством, с властью, с бюрократической машиной. Особые функции государства на Востоке как распорядителя общественных работ, организатора системы общенациональной ирригации отмечались еще Карлом Марксом. Но функции главного инженера-ирригатора, которым был, видимо, правитель Египта в додинастический период, уже тысячелетия назад были отодвинуты на второй план чисто классовыми функциями деспота, а для государственной бюрократии производственные задачи создания и поддержания дамб, плотин и каналов, распределение воды стали второстепенными по отношению к главному — выжиманию соков из населения, грабежу феллахов, «легальному» выколачиванию из них всего — до предела — прибавочного продукта и части необходимого, применению всех средств военно-полицейского, судебно-бюрократического, религиозно-идеологического воздействия для превращения феллаха, народа в покорную, послушную рабочую скотину. Народ или знал, или инстинктивно чувствовал, что без ирригации, организованной на государственном уровне, земледелие и жизнь невозможны. Только в этом смысле он «брал» от государства.

В наши дни он «берет» от государства возможность освоить грамоту в школе и получить кое-какую медицинскую помощь, но не более. Народ «давал и дает» всегда неизмеримо больше, служа основанием для выросшей на нем пирамиды паразитических, грабящих его классов и слоев, живя на пределе жизненных сил, чтобы купались в роскоши и наслаждении верхи. Менялись правители и режимы, языки, религии, но взаимоотношения верхов и низов не менялись. Режим президента Насера был единственной в истории попыткой изменить положение.

Игра в демократию мало что изменила во взаимоотношениях народа и власти. Сколько сарказма мы находим в описании «выборов» в «Записках провинциального следователя» Тауфика аль-Хакима и как современно они звучат!

После выборов в парламент, проходивших в мае 1984 года, газета «Аль-Ахали», орган Национально-прогрессивной левой партии, писала: «Выборы фальсифицированы. Правительство получило большинство с помощью насилия, фальсификаций и шантажа». В редакционной статье газета отмечала, что правящая Национально-демократическая партия «убила мечту о демократии и свободе в Египте… Она не только ограничилась откровенным вмешательством министров и административного аппарата в предвыборную борьбу, использованием в своих целях народных денег и общенациональных печати, радио и телевидения, но и пошла на сохранение своей власти с помощью прямого подлога и фальсификации самих выборов».

Свои дела крестьянин предпочитает решать, не обращаясь к властям, зная, что в государственных учреждениях его ждут проволочки и вымогательства. В пословицах говорится, что от власти надо держаться подальше и тот, кто живет далеко от власти, живет в мире, спокойствии и безопасности: «Султан — это тот, кто не-знает султана». Но от власти султана трудно сбежать: «Того, кого не берет правитель, настигает смерть».

Взаимоотношения между властями и народом пронизаны боязнью и сомнением. «У стен есть уши» — эту пословицу знают и египтяне. Или же: «Сабля у власти длинная». Такое же отношение к полицейским и солдатам: «Кто охраняет — тот и волк». Армия традиционно означала репрессивную силу, и пословица говорит: «Никто не скажет: «Эй, солдат, приди защити меня». Но если ты попытаешься укрыться от власти, то не очень радуйся - бежать-то некуда: «Не радуйся тому, что ты спрятался, а радуйся тому, что с тобой стало».

Пословицы говорят о том, что своих правителей надо бояться, ругая их только шепотом. Но с властью надо сотрудничать. Если нуждаешься в услуге и нужно дать взятку, то сделай это. Пословица звучит примерно так: «Положи на лапу, станешь большим шейхом». Многие пословицы говорят о покорности, униженности, непротивлении, советуют не спорить с властью, отдавая предпочтение долготерпению, повиновению воле судьбы.

Порожденные ощущением безысходности, многие пословицы сами помогали формировать общественно-психологический климат, в котором правитель мог бы злодействовать, не встречая сопротивления, «быть фараоном», а фараон в народном языке — символ угнетения и несправедливости.

Египтянин не любит нести личную ответственность, потому что он видит в ней и трудности и опасности, которые угрожают ему и его семье. Он не хочет иметь свое собственное, отдельное мнение. Есть пословица: «Спрячь свою голову среди других голов, иначе ее отрубят». Или: «Я первый, кто подчиняется, и последний, кто бунтует». Тип человека, который не говорит, не видит, не слушает.

Не таково положение людей, которые находятся при власть имущих, рядом с администрацией и ведут паразитический образ жизни. Они едят за счет феллахов, но они — слуги власти. Народ их не уважает, потому что тот, кто свое благополучие основывает на благополучии правителей и эмиров, не может вести достойную жизнь, становится карьеристом, прихлебателем.

Ряд пословиц рисует образ идеального правителя. Требования к нему у народа невелики, но, как говорится, «он — в одном вади, а народ — в другом вади», и его отделяют от народа его прихлебатели и слуги. Пословицы говорят: «Если хочешь, чтобы тебе подчинялись, то отдавай приказы, которые можно выполнить», «Не навязывай подданным слишком много солдат».

Но: «Если правитель будет умеренным, то разбегутся подданные», то есть если правитель будет править мягкой рукой, то его подданные разболтаются. Поэтому другая пословица дает жестокий совет: «Бей невинных, чтобы боялись и виноватые».

Отношения правителя и подданных — отсутствие взаимного уважения, сомнения, ненависть. Правитель никогда не чувствовал себя в полной безопасности, ощущая себя временщиком, которому грозили смерть или изгнание. Недаром одна старинная пословица говорит: «Сын правителя — сирота».

Простой человек не верит в силу закона и правосудие государственных органов. Взаимоотношения между кланами и семьями больше регулирует обычай кровной мести, видимо тоже пришедшей в Египет вместе с аравийскими арабами, чем шариат и гражданские законы.

Однако чувства населения к власти сложны и противоречивы. Власть имущим не доверяют, их ненавидят, но им и завидуют, перед ними заискивают, хотя бы внешне. «Безмерное упрямство и непокорность сочетаются у египтян с подобострастием в манерах и речах», — отмечал еще Э. У. Лэйн. Жизнь, быт, хозяйственная деятельность, успех и благополучие отдельно взятого человека зависят от его способностей и усилий в меньшей мере, чем от хороших отношений с власть имущими. Лицемерие и лизоблюдство — распространенный порок, хотя поражена им прежде всего бюрократия. Иерархичность общества требует послушания и покорности, а непротивление усиливает деспотизм. Даже небольшой египетский чиновник рад, когда получает хотя бы толику реальной власти. Обладание местечком в чиновничьей иерархии он связывает с почетом и возможностью личного обогащения. До недавнего времени самым почетным делом для получившего образование считалось стать чиновником.

Если власть не предполагает ответственности, она на вкус многих сладка, начиная с нижайших степеней. Только так я мог объяснить поведение какого-нибудь явно бедного посетителя кофейни, который с царственным видом требует свою чашечку кофе или протягивает ноги, чтобы на его туфли навел блеск мальчишка — чистильщик сапог. С не меньшим удовольствием во время киносеанса иной зритель подзывает разносчика кока-колы или жевательной резинки, хотя у лоточника при входе в кинотеатр все это дешевле. Но приятно хоть на миг почувствовать себя пашой.

Без иерархии, без власти египтянин не представляет себе общества. «У кого нет старшего, тот покупает себе старшего», — говорит пословица, а другая утверждает: «Власть в деревне — на холме». Господствует убеждение, что начальство, публичная или духовная власть обязательно нужны. Народ издевается в пословицах и в шутках над власть имущими, но где-то в глубине души у египтян сидит тоска по сильному, но мудрому и справедливому правителю.

Особенность производственной и общественной структуры Египта в том, что борьба против центральной власти необычайно трудна. Центр был сильнее любой провинции. Это объяснялось и тем, что разрубить кровеносную систему ирригации было невозможно. Наибольший упадок в стране наблюдался как раз в периоды появления элементов феодального сепаратизма — хотя бы в XVI веке накануне османского завоевания или в конце XVIII века перед экспедицией Наполеона, когда не то чтобы нарушалась целостность хозяйственного механизма, а просто он недостаточно поддерживался.

Доведенный до отчаяния народ к бунту против власти прибегал лишь в крайних случаях, но даже в этих редких случаях то были городские низы, а не крестьяне. Если, не грозила смерть, феллах предпочитал терпеть.

Крестьянин не мог бежать куда-нибудь не потому, что был формально привязан к земле, а просто в стране не было другой земли, других источников существования. Вокруг простиралась пустыня.

Помыслы и устремления крестьянина сводились к тому, чтобы выжить. Феллах Египта, однако, первым на земле стал прибегать к пассивному сопротивлению, гражданскому неповиновению. Не выполнить приказ, утаить налоги, уклониться от выполнения невыгодного для тебя распоряжения, сказать «да» и тут же сделать все наоборот, «швейковать», употребляя чешское выражение. Этими методами феллах Египта владеет в совершенстве.

Большинство простых египтян были чужими в обществе, которое жило за их счет. Они не могли воздействовать на ход событий. Чужая, враждебная сила принимала решения и навязывала феллахам их исполнение, не принимая во внимание их интересы, мнения. Это убивало в них не только способность действовать во имя изменения реального положения дел, но и веру в их право на перемены, в свои способности осуществлять перемены.

Крестьяне почитают прошлое в условиях, когда нет надежды на будущее. «Тот, у кого нет старого, у того нет и нового», — утверждает народная мудрость.

Отношение египтян к новому отличается осторожностью и подозрительностью. Когда я спросил крестьянина, наблюдавшего за работой трактора, хотел бы он стать владельцем такой машины, он осторожно ответил: «Трактор — хорошо: он пашет землю лучше, чем буйвол, его не надо кормить. Но трактор не дает молока и не приносит телят, как буйволица. Его нельзя забить, продать его мясо, кожу».

Крестьянин живет сегодняшним днем. Думать и планировать для него — тяжкая обязанность. Ведь сельскохозяйственное планирование, сельскохозяйственный год — это лишь повторение пройденного, раз и навсегда заведенный цикл смены сельскохозяйственных работ соответственно временам года.

Планируя или обещая сделать что-либо, египтянин обязательно добавляет самое распространенное в арабских странах выражение, которое знает практически любой человек, побывавший в них: «Иншалла» — «Если пожелает Аллах». Вам обещают прийти через час, если Аллах пожелает. Вам обещают починить холодильник или ботинки, принести покупку, приехать на автомашине, заказать билет или встретиться, не забывая добавить «Иншалла».

Видя, что власть постоянно лишает его права принимать решения, поставленный в жесткие рамки обычаев, египтянин нередко лишается духа предприимчивости, инициативы. Из опыта предков он усвоил, что инициатива всегда наказуема или по меньшей мере бесполезна. От его личной предприимчивости мало что зависит. Спокойствие лучше всего сохранить в подчинении или хотя бы видимости подчинения, а инициативу возложить на других. Когда нет кого-то, кто готов принять на себя это решение, египтянин предпочитает бездействовать.

Но если власть, государство — и абстрактная сила, и вполне конкретная в лице низших чиновников — занимается лишь тем, что пытается возложить ответственность на человека, на труженика, то его естественная реакция на это — уйти от ответственности, избежать ее. Разве не Аллах за все несет ответственность? Разве не судьба (кадар) определяет связь, последовательность, взаимозависимость событий? И разве не учит собственный опыт, что всегда и при всех обстоятельствах ответственность означала проигрыш, а не выигрыш? Решать — значит принять на себя ответственность, а именно такой ситуации надо избегать.

«Одна из черт египетского крестьянина — уклоняться от решения проблем, рассредоточивать усилия в условиях обострения кризиса, когда требуется мобилизация решимости или сил для борьбы, для противостояния», — пишет Иззат Хигази. Это находит свое отражение в египетском фольклоре, в египетских песнях. Крестьянин несет свои жалобы к усыпальнице местного святого или к колдуну… Но это происходило после того, как крестьяне не находили живого существа, которому они могли бы пожаловаться.

Ни разливы Нила, ни воля власти непредсказуемы, и на них крестьянин не может воздействовать. Поэтому лучше полагаться на судьбу, на Аллаха. Человеческие усилия, каковы бы они ни были, ничего не изменят. Поэтому лучше терпеть и покоряться.

«Терпение — добро», «Терпение — достоинство», «Терпение — прекрасно» — это самые распространенные в Египте пословицы. Их постоянно слышишь, их видишь выведенными вязью на бортах грузовиков, на витринах лавок, в учреждениях. «Терпение — лекарство от всех болезней, но недостаток терпения не лечит», — говорит пословица. Не инициатива, не борьба, а терпение стало путем к достижению желаемого. Это стало первой заповедью народа, идущей едва ли не впереди исповедания веры, и несокрушимой добродетелью. «Долготерпеливых любит Аллах», — говорит пословица, ставя знак божественной благодати и мудрости на этом свойстве характера. Ты терпел при фараонах и римлянах, при византийцах и халифах, при султане и короле — всегда, во все времена. Терпи и сейчас, при капиталистах и помещиках, в зной и холод, в голод и жажду, в угнетении и унижениях, терпи и полагайся на везение. Недаром «кырат удачи лучше феддана ума», — говорит пословица.

Если же тебе не повезет в этом мире, то воздастся в загробном. Единственной отрадой крестьянина становится надежда на справедливость и довольство в потустороннем мире. Религия в этом случае играет одну из своих основных функций, которую ученые называют компенсаторно-иллюзорной. Другая отрада крестьянина — дети. Поэтому терпи, египтянин, тогда ты выживешь. В терпении легче сохранить достоинство.

Терпение исповедуют низы, но его же проповедуют и верхи. Египетский социолог Хасан Ханефи назвал проповедь терпения в сочетании с упованием на потусторонние силы «опиумом для народа». Она облегчает и оправдывает гнет. Превращает бедность в достоинство. Призывает довольствоваться малым, не требовать изменения своей участи, убивает мысль о бунте, о сопротивлении, оправдывает эгоизм, паразитизм и роскошь верхов. Все к лучшему в этом лучшем из земных миров. Ничего нельзя изменить. Удел труженика — работать, уповать на Аллаха и терпеть.

Выносливость, долготерпение, фатализм делают египтянина хорошим солдатом. «Из египетских крестьян можно подготовить отличных бойцов, — говорили мне наши офицеры, бывшие советники в египетской армии, — один на один египетский солдат не только не хуже израильтянина, но, пожалуй, лучше его». Они повторяли характеристику, данную египтянам Э. У. Лэйном полтора столетия назад: «Покорные властям, феллахи проявляют мужество и храбрость в междоусобных стычках. Из них выходят прекрасные солдаты». Но современная война требует принятия быстрых решений, инициативы, обязательности, точного соблюдения времени, координации действий в сочетании с элементами общей культуры, технического образования. Поэтому израильское подразделение в среднем нередко оказывалось сильнее египетского. Соотношение сил резко менялось на уровне частей или соединений, где простое арифметическое сравнение могло бы ввести в заблуждение.

Терпение предполагает сдержанность в поведении, в словах. Достойное, солидное поведение — необходимый атрибут людей пожилого возраста или стариков.

Но терпение и стремление к сдержанности в поведении и в выражении своих чувств отнюдь не означают бесчувствия. Эмоциональность египтян идет рука об руку с их терпением. Они легко возбуждаются и приходят в ярость, которая не знает границ. Их легко может спровоцировать малейший выпад.

Я не раз наблюдал уличную перебранку, когда страсти накаляются, в выражениях не церемонятся, криков много, но до драки дело доходит редко. Турок, например, в ответ на половину бранных слов, высказанных в такой ситуации, мог бы ударить. Но египтяне чувствуют границу и отходчивы. Вспыхнувшая ссора может быстро затухнуть.

«Мы, египтяне, любим шутку, мы — большие специалисты по шуткам, — пишет египетский социолог и юрист Сейид Овейс. — Мы любим песни и развлечения, однако вместе с тем мы — народ, который много печалится. Ми плачем, когда печалимся, плачем также, когда радуемся.

Мы громко смеемся, однако мало улыбаемся. Если мы плачем, то плачем во весь голос. Мы часто печалимся, однако редко гневаемся. Однако если мы гневаемся, то гнев охватывает нас, наполняет нашу грудь и парализует наше объективное мышление. Но если мы гневаемся, то быстро успокаиваемся. Гнев проходит, как молния».

Египетскую толпу легко возбудить. Это знают и политические и религиозные деятели. Эмоциональное воздействие, взаимопонимание оратора и слушателей достигаются с помощью красноречия, а хорошим оратором — без особого труда. Искусный оратор обращается прежде всего к чувствам, а не к рассудку. Явление это не уникальное, но для египтян характерное. Подлинным кумиром толпы был Гамаль Абдель Насер, но и Садата нельзя было считать заурядным оратором. Проповеди в мечетях по пятницам могут завораживать верующих. Египтяне любят находиться в массе, в толпе, участвовать в митингах, демонстрациях, которые многие из них воспринимают как редкое в жизни развлечение. При Садате крестьянам или городской бедноте платили за участие в демонстрациях бакшиш в размере одного-двух фунтов, и люди криками, шумом, даже танцами старались «отработать» полученные деньги, не задумываясь над политическим смыслом сборища. Другой искусственный способ вызвать энтузиазм — использовать «заводил», находящихся в толпе. Они выкрикивают обычно в соответствии со смыслом произносимой речи, но нередко и без него, как правило в ритмической форме, лозунги, призывающие к преданности лидеру. Толпа с готовностью подхватывает их, особенно если энтузиазм искренен или стимулируется денежным вознаграждением, создавая единство или видимость единства говорящего и слушающего, лидера и народа. Наконец, специальные агенты полиции или правящей партии следят за тем, чтобы не допустить враждебных выкриков. Неудивительно, что массовые приветствия египтян производят впечатление даже на искушенных политических деятелей Запада, давно уже не знакомых с таким накалом эмоций.

Египет за последнюю четверть века знал три массовых эмоциональных взрыва, выражавших политические настроения египтян. Первый — после речи Гамаль Абдель Насера, в которой он сложил с себя полномочия президента вслед за поражением в войне 1967 года. Диктор, ведший тогда программу, не смог говорить после его выступления, захлебнувшись слезами. На несколько минут по всей стране наступила тишина, и затем разом вырвался многомиллионный крик: «Ля!!!» (Нет!). Рыдающие толпы запрудили улицы всех городов от Асуана до Александрии, бушевали всю ночь, выражая преданность президенту. Политики и генералы, обсуждавшие кандидатуру преемника Насера, были сметены, как щепки. Насер остался у власти.

Второй раз толпы вышли на улицы три с небольшим года спустя, провожая гроб с телом президента Насера. В Каире было пять миллионов человек, охваченных неподдельной скорбью.

Время Садата тоже знало общенациональный размах народных эмоций, на этот раз негативных.

Есть предел, ниже которого долготерпение египтян взрывается бунтом. Миллионы разгневанных людей, которые в январе 1977 года вышли на улицы египетских городов в ответ на решение правительства поднять цены, — редкий, но яркий пример такого рода.

Египтяне добились отмены решения о повышении цен. Их гнев утих. Репрессивный аппарат действовал все жестче. Было арестовано несколько тысяч людей, обвиненных в «коммунистическом заговоре». Народ терпел и молчал.

Египтяне быстро возбуждаются и быстро успокаиваются. Это справедливо и для отдельного человека, и для толпы.

После бурных январских событий люди вернулись к повседневным делам и заботам. Но не все. В армии уже зрел заговор против президента.

Когда Садата убили, ему устроили похороны. Они проходили в столице. Народа и скорби явно не хватало. За гробом Садата шло шестьсот человек. «Народ безмолвствовал».

Однажды египетский литератор Ибрахим Абдель Кадер аль-Мазни упрекнул своих соотечественников в том, что они предаются роскошной жизни и лени, уходят от борьбы. Острый и умный взгляд другого писателя, Нагиба Махфуза, сразу отметил, что эти высказывания не могут быть применимы к народу, большинство которого — трудящиеся, а они-то живут, по словам писателя, согласно лозунгу: «От каждого — по его возможностям и каждому столько, сколько ему могут вспомоществовать при его жизни».

В полемике между двумя египетскими литераторами, разгоревшейся в конце шестидесятых — начале семидесятых годов, отразились старые разногласия в оценке трудолюбия египтян. Любой мало-мальски здравомыслящий наблюдатель отметет как расистские обвинения египетского народа в лености. О трудолюбии феллаха мы уже говорили. «Праздность — черта, характерная для всех слоев населения, за исключением тех, кто вынужден добывать пропитание тяжелым физическим трудом… — отмечал еще Э. У. Лэйн. — Носильщик, конюх, бегущий перед хозяйской лошадью, лодочник, которому в тихую и жаркую погоду часто приходится с берега тянуть и вверх по течению, — такие люди трудятся в поте лица своего».

Э. У. Лэйн описывал быт и нравы египтян, прежде всего в городе. Он не упомянул феллахов только потому, что их труд и трудолюбие очевидны.

Трудолюбие — отличительная черта подавляющей части населения. Мы уже говорили, что феллах работает в жару и холод, в жидкой грязи или на сухом поле, нередко полуголодный. Он и его семья кормятся трудом. И здравый смысл, и опыт, и унаследованный от предков инстинкт требуют от него трудолюбия. Цикл и виды сельскохозяйственных работ определены с незапамятных времен. Традиционные формы социальной организации и идеологии соответствующими методами — принуждением, убеждением и моральным вознаграждением — побуждают его к трудовой деятельности.

Однако, попав в город, оторвавшись от привычных трудовых и социальных условий, вчерашний феллах не всегда сохраняет свое трудолюбие. Новые, современные формы труда и производства требуют иной трудовой дисциплины, иного отношения к трупу, ломки привычек и психологии. Все это происходит не за один день и не за год. Египтянина угнетают современные стандарты, которые требуют исполнения работы в срок, или точные часы встречи. Необязательность в смысле времени — довольно распространенная черта египтян, и отнюдь не только в наше время. «Очень редко египтянин выполняет приказ с точностью: почти наверняка он предпочтет делать все по-своему и вряд ли закончит работу к обещанному сроку», — писал Э. У. Лэйн.

В современном производстве, в современной сфере деятельности занята небольшая часть вчерашних крестьян, переселившихся в города. Безработица и полубезработица, затягиваясь, превращаются в постоянное состояние. Они разлагают людей, разрушают их привычку к труду, создают паразитические настроения.

Главными препятствиями (если не считать болезни и плохого питания) на пути увеличения трудовых усилий, как и инициативы, предприимчивости, служит социально-политическая система и груз прошлого. Кто лучше и больше трудился, с того больше брали налогов. Увеличение трудовых усилий свыше привычных, традиционных, как правило, не вознаграждалось соответствующим ростом жизненных благ. Стимула к росту производительности труда не было.

Трудовая этика египтян, да и практически всех народов Ближнего и Среднего Востока, предусматривает не любовь к труду как к таковому, а стремление к плодам этого труда. Возможность уменьшить трудовые затраты ценится выше плодов от больших усилий. Еще Э. У. Лэйн писал: «Даже рабочие, особенно жадные до денег, тратят по два дня на работу, с которой можно управиться за сутки, и способны отложить выполнение самого выгодного заказа ради того, чтобы полежать, для того, чтобы понежиться и выкурить трубку».

Известное изречение «время — деньги», высказанное в трактатах Бенджамина Франклина и ставшее лозунгом капиталистической деловитости, не находит отклика в душах большинства египтян. Зачем спешить, если спокойствие желаннее приобретательства, если кейф прекрасен? Разве не говорит пословица: «Поспешность — от черта?» Египтяне согласятся с тем, что труд — богоугодное дело, но отнюдь не станут считать грехом обеспеченную праздность, бесполезную трату времени. Они не считают труд предначертанной свыше целью существования человека.

Египетские рабочие-эмигранты пользуются спросом в арабских нефтедобывающих государствах. Конечно, их трудовые навыки несравнимо выше, чем у бывших кочевников. Зарплата у эмигрантов, по египетским стандартам, очень высокая, а контроль за трудом — жесткий. За границей они работают иногда на износ, но идеал большинства — вернуться домой, чтобы отдохнуть от трудов.

Труд всегда был тяжкой повинностью, а трудящийся — униженным, угнетенным членом общества или, точнее, человеком вне общества. Неудивительно, что для феллаха, рабочего, ремесленника плоды труда — досуг и отдых — важнее самого труда. Отношения к груду как к религиозному или общественному долгу или осуждения праздности состоятельного человека общество в Египте, как и в других мусульманских странах, в целом не знает. Хотя есть и пословицы, славящие трудолюбие, и соответствующие предания о жизни и деятельности пророка Мухаммеда. Высший идеал египтянина — райское блаженство, предусматривающее все доступные воображению наслаждения при полной праздности.

Отношение к труду с позиции его результата перекликается и с отношением к наживе. Конечно, за исключением искренних дервишей или убежденных революционеров, любой египтянин хотел бы иметь больше материальных благ, чем у него есть. Среди египтян попадаются хваткие бизнесмены, беспощадные эксплуататоры, торговцы, которые поклоняются только золотому тельцу. Но и алчный египтянин не лишен, пожалуй, приступов щедрости. Этого от него требуют общественное мнение, религия, здравый смысл. Вспомним одно из эгалитаристских положений ислама: «Легче верблюду пролезть через игольное ушко, чем богатому попасть в рай».

Ни пуритански-аскетический образ жизни периода первоначального накопления капитала, ни апофеоз жадности бальзаковского Гранде не находят себе аналогов в египетском обществе. Египтянам не придет в голову считать доходность своих занятий и высокую прибыль нравственным и богоугодным делом. Слова идеологов европейского пуританства «Не для утех плоти и грешных радостей, но для бога следует вам трудиться и богатеть» вызовут в Египте недоуменную улыбку и пожатие плеч.

Тяжелая жизнь, гнет, бедность, несытный стол не лишают египтянина жизнерадостности. Его любовь к шутке, острому словцу, анекдоту, юмору, злой сатире — всему, что они обозначают словом «нукта», — поражает. Ни у кого из других народов Востока я не встречал такого чувства юмора, как у египтян. У турок юмор ближе к нашему, русскому, но не так распространен, как в Египте. «В шутке — лекарство», — говорит египетская пословица.

«Нукта» — иногда оборона, иногда нападение. Она помогает египтянину сохранить жизнерадостность в обстоятельствах, толкающих к унынию и упадку настроения, преодолеть тоску и горе, всласть поиздеваться над эксплуататорами или чиновниками, восстановить хотя бы на миг униженное человеческое достоинство, показать хотя бы фигу в кармане. Оскорбленный человек через «нукта» выпустит пар гнева и восстановит душевное равновесие, не предприняв решительно никаких действий….

Некоторые египтяне не просто уходят от тяжелой действительности в глухую оборону, а бегут от нее. Чувство безнадежности, невозможности изменить жизнь, унижения заставляют немалое их число искать забвение в наркотиках. Запрет ислама на их употребление не менее строг, чем запрет на употребление алкогольных напитков. За пьянство, торговлю алкоголем не наказывают. Торговля наркотиками — тяжкое преступление. Однако их употребляют намного больше, чем вино, виски, водку.

Но мы отвлеклись…

И осознанное и инстинктивное чувство противоположности интересов отдельного человека, группы и государства, власти привело египтянина к максимальной осторожности, ставшей для многих второй натурой. Люди научились скрывать свои мысли, чувства, намерения, говорить вслух то, что от них ждут, но во что они не верят, думать одно, а произносить другое, резко ограждая от внешнего надзора свой внутренний мир, круг своих подлинных интересов. Доверяют только своим родственникам или близким. Чужак вообще подозрителен, а власть имущий — всегда чужак. Египтяне традиционно знали много тайных обществ и секретных организаций.

«Язык твой — враг твой» — эта пословица существует и в Египте в нескольких вариантах. Народная мудрость утверждает: «Язык — твоя крепость: охраняешь его — он защищает гебя, предашь его — он предаст тебя».

«Мы говорим то, в чем мы не убеждены, и мы убеждены в том, что не говорим, — пишет египетский социолог Хасан Ханефи. — Мы видим и не говорим. Наша пословица: «Храни свой секрет, и ты будешь хозяином положения». Мы слышим и не говорим: «О сердце! Слушай слова, а само молчи». Мы избегаем свидетельствовать: «О мой глаз! Он видел, но не замечал, что-то случилось, а я сидел в своем доме». Мы предпочитаем ничего не слышать, чтобы ничего не говорить: «Одно ухо залеплено глиной, а другое — тестом».

Много раз в деликатных или сложных обстоятельствах я убеждался, насколько труден прямой и откровенный разговор с египтянином. Но он труден и между самими египтянами. Собеседник нередко скрывает свои убеждения, мысли и хочет прежде всего узнать ваши мысли и убеждения, а затем уверить вас, что согласен с ними. Египтянин должен выяснить, насколько можно доверять собеседнику, выслушать его, взвесить, прикинуть: а какой смысл скрыт между строк, нет ли тут двойного дна, уловить, когда «да» означает «нет» или «может быть», а когда «нет» означает «да» или тоже «может быть». Разговор стал искусством и средством к достижению какой-либо цели, особенно если египтянин ведет его с иностранцем или с власть имущим или думает, что его собеседник — власть имущий. Выяснить подлинные намерения собеседника — нелегкая задача.

В Египте и среди простого народа, и в литературе, и в поэзии, и в журналистике распространено двойное толкование слов, скрытый смысл, запрятанный под обычными фразами, понятный лишь посвященным. Одна из причин этого — влияние суфизма и суфийского наследия. Суфии предпочитают объясняться символами, намеками, которые остаются книгой за семью печатями для непосвященных и тем более недоступны власть имущим или ортодоксальным улемам.

В этом смысле Египет не уникален. В Иране я сталкивался с подобным же способом маскировки сокровенных мыслей и намерений, но там он распространен еще больше и достиг еще более изощренных форм — сказывается традиция шиизма, религии угнетенных, символичность и двойное дно персидской поэзии, сказывается история преследования шиитов их правителями-суннитами.

Египтяне нередко говорят обиняками, ходят вокруг да около темы. Если нет уверенности в положительном исходе беседы, в достижении цели, если собеседник не понял или не захотел понять намека, египтянин все равно доволен: ведь он не получил отрицательного ответа, не испортил отношений, «не потерял лица». «Прощупывание пульса» — важнейшее предисловие к началу важного разговора.

За обычными словами в серьезном, остром разговоре порой трудно поймать мысль. Главная цель произнесенного слова — подготовить собеседника к тому, чтобы он воспринял высказанное тобой, а вторая цель — расположить его к себе, сблизиться с ним. Поэтому египтяне очень редко позволяют политическим или научным конфликтам испортить личные отношения. Острая политическая борьба — одно, а личная вражда — другое. Личные связи не всегда совпадают с партийной преданностью, а тем более с политическими или философскими убеждениями. Газетные полемисты, обменивающиеся язвительными и порой оскорбительными выпадами или эпитетами, могут по вечерам вместе играть в домино или крикет в одном клубе.

Умение говорить то, что от тебя хотят услышать, — искусство, которым египтяне владеют в совершенстве, которое сбивает с толку многих иностранцев. «Ба! Да ведь это марксист и наш подлинный друг!» — может воскликнуть после беседы с каким-нибудь египтянином молодой советский дипломат, только что прибывший в Каир. «Вот истинный сторонник западных ценностей и друг США!» — убежденно произнесет американский бизнесмен, поговорив с тем же самым египтянином. В обоих случаях египтянин был искренен и честен… перед самим собой. Он просто хотел сделать приятное собеседнику, расположить его к себе, заручиться дружбой… на всякий случай, а слова — они и есть слова.

В Египте удивительно легко устанавливаются поверхностные контакты и псевдодружеские отношения даже в период официальной враждебности между странами. Их облегчают обычная египетская вежливость и гостеприимство. Но подлинное доверие, дружба и откровенность — дело трудное. Если иностранцу удалось внушить доверие, завести настоящих друзей, он может чувствовать себя королем.

Еще одно проявление суфийского влияния, тесно связанное с тем, о чем только что шла речь, — отделение внутреннего от внешнего, сути от ее внешнего, словесного оформления, от формы. Внутреннее всегда важнее. В глазах суфиев жалок человек, отдающий предпочтение внешнему. Египетские пословицы осуждают тех, кто пускает пыль в глаза, у кого внутреннее содержание совершенно не соответствует внешнему поведению. «На брюхе шелк, а в брюхе — щелк» — эта наша пословица имеет точный эквивалент в египетских народных изречениях. Они же с усмешкой говорят: «Он, как павлин, любуется своими перьями», или: «Не каждый, кто взгромоздился на лошадь, — всадник», или еще злее: «Внутри — хам, зато какие манеры!»

«Душа нараспашку» — и у нас эта черта характера вызывает все-таки оттенок иронии, хотя в принципе считается положительной. В Египте «душа нараспашку», особенно по отношению к чужаку, — немыслимое свойство характера.

В кругу семьи говорят об одном, в кругу друзей — о другом, а уж для всеобщего сведения и перед чужими — о третьем. Поэтому средствам массовой информации большинство просто не доверяет, отыскивая подлинный, сокровенный смысл в правительственной пропаганде. В этих условиях слухи нередко приобретают достоверность факта.

Суфии утверждают вечную противоположность внешнего и внутреннего. Однако народный инстинкт и стремление к идеалу все же выше всего ставят единство между внутренним и внешним и осуждают разрыв как нечто ненормальное: «Подобно слою масла в лампе: сверху — огонь, а внизу — вода».

Но идеалы для египтян — на то и идеалы, что труднодостижимы и чаще совсем недостижимы. В жизни не только убеждение и слово, но тем более слово и дело отнюдь не всегда совладают. «Раздвоенность египетской натуры проявляется еще и в резком различии между словом и делом, — пишет Хасан Ханефи. — Часто заявляют то, что не делают, а делают то, о чем не заявляют.

Слова стали особым полем псевдодеятельности, на котором возводят псевдосооружения и где существуют псевдореалии. Достаточно, чтобы говорящий красноречиво высказался о какой-то проблеме, будто эта проблема действительно существует. Достаточно упомянуть о решении проблемы, и кое-кому кажется, что она уже решена».

Не будем принимать саркастические слова египетского социолога за абсолютную истину: разговором о хлебе не накормишь голодного. Ханефи просто заостряет реальную проблему, существующую в египетском и в целом в арабском обществе. Народные пословицы иронизируют: «Услышал шум мельницы, а муки-то нет», «Шума много, а драки нет». Но в жизни речь, слова зачастую приобретают самостоятельное существование, независимое от дела. Эффектное, соответствующим образом поданное заявление уже становится событием хотя бы на время, даже если жизнь не подтвердит сказанного.

Одна из причин этого — отсутствие для большинства реального поля деятельности. Слова превращаются в способ иллюзорного действия, дают надежду убежать от действительности, которую невозможно изменить и которой нечего противопоставить. Поэтому слова без содержания, слово ради слова, слово, не подразумевающее действие, стали характерной чертой общества в Египте, да и во многих других арабских странах.

Толчение воды в ступе, разрыв между словом и делом — характерная особенность религиозных догматических упражнений, которые оказывают столь значительное влияние на формирование психологии и образа мышления верующих. «Толкование» какого-либо священного текста, как правило, означает повторение одной и той же мысли другими словами. Но толкователь при этом «выигрывает», потому что не несет никакой ответственности за свое «толкование», в котором нет ни грана нового.

Потенциальная творческая общественная энергия уходит в слова в том случае, если дело оказывается недостижимым или невозможным. Занимаются определением, описанием намерения, потому что способы исполнения намерения не знают. Наследие средневековья? Да. Но какого? Именно в раннеисламском средневековье, эпохе творческого, синтезирующего ислама, этого не было. Застой, самоуспокоенность, упадок привели к догматическому повторению слов, к словам ради слов.

Слова нередко завораживают египтян и вообще арабов. Красноречием упиваются и произносящий слова, и слушающий их. Арабы любят свой язык и справедливо гордятся им. Не проходя через фильтр логики или размышления, слова сразу воздействуют на эмоции. Звучный, богатый, синонимичный арабский язык был одной из основных форм проявления арабского художественного гения, для которого ислам закрыл путь в живопись и пластику. Опять же, говорить, а не действовать — самое безопасное. «Лающая собака не кусает». Может быть, лучше всего следовать совету другой пословицы: «Воспользуйся словами шейха, но не его делами».

Но не всеми «словами шейха» воспользуешься. Египетское общество — мужское общество. Отношения с женщинами жестко регламентированы обычаем и шариатом. Существует полиция нравов. В городах, да и в состоятельных семьях в деревнях требуют, чтобы женщина закрывала тело и волосы, оставляя открытыми лишь лицо, кисти рук и ступни. Но чем больше запрета, тем больше соблазна. Чем больше одежды, тем сильнее хочется оголиться… по большей части, хотя бы на словах. Святоши осуждают «испорченность нравов» на Западе, но сластолюбиво рассматривают легко одетых европейских женщин и часто говорят о вопросах пола. Об интимных сторонах человеческих отношений начинают говорить с детства. А сколько на эту тему разговоров среди молодежи, особенно при поздних браках мужчин!

Для значительной части египетской интеллигенции вопрос самооценки, определения места и роли Египта в мире всегда был одним из центральных в системе мировоззренческих ценностей. Преданность родине, гордость ее великой цивилизацией, ее блестящим прошлым сочетаются с явным или скрытым комплексом неполноценности по отношению к Западу. После поражения в арабо-израильской войне 1967 года египетская интеллигенция предалась самокритике — явлению исключительному для Египта, искала пути и средства к модернизации не только общества, социально-политической структуры, но и национального характера. Его отрицательные черты решительно, иногда чрезмерно выставлялись на свет, подвергались уничтожающей критике или осмеянию. Краткий период самовосхваления и самоуспокоенности после войны 1973 года вновь сменился тягостными раздумьями и спорами о судьбах народа и страны.

«Романтический подход к попытке понять египетский национальный характер не поможет оценке истинного положения дел, — писал египетский социолог Иззат Хигази в исследовании «Египетский национальный характер между отрицательными и положительными свойствами». — Опасные вызовы, с которыми сталкиваются египтяне внутри и вне страны, требуют реалистического подхода к своему национальному характеру. Необходимо дать объективную оценку как его позитивных, так и отрицательных черт, для того чтобы наметить здравую политику изменения общества». Основные черты национального характера египтян, считал он, — следствие общественных условий, в которых жил феллах многие поколения, и в частности взаимоотношения между властью и различными общественными силами в Египте.

«Главный ключ к объяснению национального характера, — по его мнению, — это природное и политическое единство страны и относительная стабильность на протяжении истории. Неудивительно, что относительная закоснелость — одна из основных черт египетского национального характера. Вместе с тем в египетском национальном характере постоянно происходит внутренняя борьба. Разные черты могут проявляться по-разному, в зависимости от общественных условий. И египтянин в состоянии преодолеть свои отрицательные черты».

Социолог Хамид Омар утверждал, что египтяне «отличаются гибкостью и умением подлаживаться, умением скрывать подлинные чувства за приятным обращением, преувеличенно относиться к самоутверждению, но одновременно стремятся уменьшить социальную ответственность; они отличаются склонностью к индивидуалистическим действиям и отвергают коллективизм» Его определение, как и многие предыдущие, отнюдь не бесспорно, хотя он и оговаривается, что все эти свойства характера являются «прямым следствием социальных, экономических и политических условий различных форм организации общества и разных режимов»; они, эти свойства характера, не являются «естественными» в египтянах, а «сложились при определенных обстоятельствах, они не вечны и могут изменяться». За тем египетским характером, который сконструировал египетский социолог, стоит личностный подход, определяемый болью за положение народа и состояние общества. Но его резкие суждения и упрощенные характеристики египтян, его отрицательные эпитеты в адрес национального характера не раз использовались во враждебной арабам пропаганде.

Читая горькие и порой несправедливые высказывания Хамида Омара в адрес его же соотечественников, не только ищешь аргументы для возражения ему, но и вспоминаешь личный опыт. Я встречал египтян, будто отлитых из стали.

Вожак александрийских рабочих и парламентарий Абуль Изз аль-Харири. Его били и сажали в тюрьму, оскорбляли и поносили, пытались оклеветать и даже убить. Он оставался верен своему делу. Его авторитет среди александрийских рабочих был таков, что он побеждал на выборах любого, в том числе премьер министра, и лишь наглым жульничеством могли не пропустить его в парламент. Рабочий-бедняк, он заочно окончил университет. С лицом, которое не обезобразил даже шрам, оставленный кинжалом подосланного полицией убийцы, он был олицетворением красоты и силы. Свои выступления на митингах он начинал словами: «Мир вам, мужики!» Свой говорил со своими, честно и страстно и рубил им правду, правду, правду. Униженные, задавленные, угнетенные, оплеванные расправляли плечи, чувствовали себя людьми и смотрели на него как на провозвестника будущего, хотя, откровенно говоря, и для него оно не было ясно.

Доктор экономики Фуад Мурси — большеголовый, большегубый, но с обаятельной, располагающей к себе улыбкой, низенький, широкоплечий, коротконогий — идеальный объект для карикатуристов, умный, остроумный и абсолютно честный. Один из лидеров левых, он пять лет просидел в концлагере при Насере. Прямо с — барачной койки президент передвинул его в кресло министра снабжения. Фуад Мурси усмехается: «На мою скромную квартиру и невеликие литературные доходы все жулики Египта смотрят с ухмылкой. Ты бы мог стать миллионером за два месяца и мультимиллионером за два года, говорят мне». Он стал одним из лидеров левой Национально-прогрессивной партии.

Фуад Мурси написал предисловие к египетскому изданию моей книги «Нефть Залива и арабская проблема». Я не привык к гиперболизациям египтян и долго уговаривал его снизить на несколько ступеней эпитеты в мой адрес, но он отшучивался: «Ты хочешь, чтобы твоя книга продавалась? Терпи мое предисловие!»

Потом пришла новость: в сентябре 1980 года в ходе массовых репрессий его схватили, обвинив в шпионаже в пользу Советского Союза. Ему грозило пожизненное заключение. Садата убили, обвинения рассыпались. Он вышел на свободу, и через два месяца мы встретились в Каире и горячо обнялись. Его бесил не арест, не угроза пожизненного заключения, а обвинение в шпионаже. «Я — политический лидер с известными политическими взглядами. Я готов идти за них в тюрьму. Мое убеждение — тесное сотрудничество Египта с СССР в национальных интересах Египта. Я говорил это и говорю открыто, но обвинять в шпионаже… какая безмерная подлость».

Мы встретились два года спустя в Москве. Он был спокоен и настроен философски: «Египет извлек свой национальный характер из своей земли и Нила. Нил научил крестьянина работать, а с помощью коллективного труда египтянин смог подчинить себе Нил. Такова основа египетской цивилизации и египетской души».

В Египте у меня были еще два друга. Судьбы их подобны легендам.

Поэт Ахмед Фуад Негм писал стихи, далекие от канонов классической арабской поэзии. Слепой музыкант Шейх Имам пел, импровизируя, на свадьбах чужие песни под аккомпанемент уда — струнного инструмента.

В один из жарких летних дней 1962 года их познакомили. Негм прочитал несколько стихотворений. Шейх Имам исполнил песни в своей обработке. Они решили работать вместе и не расставались много лет. Их имена стали известны в арабском мире от Атлантики до Персидского залива.

Негм родился в безземельной крестьянской семье и с семи до семнадцати лет батрачил. Характер юноши окреп в лишениях. В душе будущего поэта навсегда сохранились образы родной деревни: утренний туман над Нилом, вздохи буйволов, запахи прекрасной, доброй египетской земли. Он запомнил прибаутки бродячих торговцев, сказки, что рассказывали старики, легенды, древние, как пирамиды. Негм был чернорабочим, разносчиком, железнодорожником. Потом первые профсоюзы. Стачки. Тюрьма.

В тюрьме политические заключенные дали мне «Мать» Горького. Я был потрясен. Затем читал Чехова, Достоевского, Толстого, Тургенева, Брехта.

— Ты называешь русские имена, чтобы сделать мне приятное?

Искренние, живые глаза поэта смотрели из-под густых, слегка вьющихся, наполовину седых волос.

— Нет, потому что это было действительно так. Далекая река русской литературы пробивается среди наших пустынь, и из нее пьют все, кому дорога собственная культура.

Шейх Имам слеп почти от рождения. Сын феллаха выжил назло превратностям судьбы. Подростком он вызубрил наизусть Коран, переехал в Каир, чтобы изучать богословие. Но звуки мира, и особенно звуки музыки, переполняли его. Имама приютил в своем доме музыкант, слепой, как и он сам, и обучил играть на уде, петь и сочинять.

Негм и Шейх Имам обратились к египтянам с темами, которые волновали их сердца. Музыкант использовал народные мотивы, дервишские молитвенные гимны, но внес в них дыхание и ритмы эпохи. Песни Негма — Шейха Имама стали петь египетские рабочие, они звучали на студенческих сходках, в палестинских лагерях Ливана.

В стихах Негма — боль за Египет тружеников, в который он верил.

Мы встречались у него дома. Циновка на полу в тесной комнатушке. Полки с книгами и тахта. Маленькие стулья. За окнами — набитый беднотой квартал Эль-Гури. В соседнем помещении — Шейх Имам. Поэт был юношески легок в движениях, хотя ему тогда уже было сорок восемь и он был болен. «Меня нельзя сломить. Меня можно только убить, как убили Бико в Южной Африке», — говорил он.

Поздно вечером Негм вышел проводить меня. Темные фасады облупившихся домов, изогнутые переулочки, где не проедет автомашина, фонари прошлого века, могучая стена мамлюкской крепости над домишками…

— Здесь мои корни, мои темы, мои слушатели, — сказал Негм. — Я умру, если оборвутся мои связи с этими людьми.

Я увидел его и Шейха Имама снова в здании военного трибунала. Их обвиняли в том, что они сочиняют и поют песни, «возбуждая сомнения в честности власти». Защитник убедительно и не без иронии доказал, что трибунал некомпетентен судить поэта и музыканта и что решение передать их дело в военный суд было противозаконным.

Трибунал приговорил поэта к году каторжных работ. Со спокойной улыбкой он кивнул мне на прощание. Больше мы не встречались.

И Абуль Изз аль-Харири, и Фуад Мурси, и Ахмед Фуад Негм, и Шейх Имам — египтяне. Они тоже плоть от плоти египетского народа. Таких, как они, мало, слишком мало, но они — теин в чае, искра в хворосте для костра. Был бы только хворост сухим…

Отсюда за пространством моря в колеблющейся дымке виден турецкий берег. С Кипра до него — три-шесть минут лета, до Ливана, Израиля, Египта — двадцать-тридцать минут. Третий по величине остров Средиземноморья — идеальный трамплин для действий на Ближнем Востоке и дальше — в богатом нефтью Персидском заливе и прилегающих к нему районах. Вот с этого очевидного факта географии и политики волей-неволей приходится начинать рассказ о Кипре.

Мать-природа с помощью разумных и трудолюбивых людей хотела сделать этот остров филиалом рая на земле. Но он известен не только горькими лимонами, роскошными плодами Средиземноморья, восхитительными пляжами, щедрым и не слишком жгучим солнцем, но и горькой судьбой. Уникальное географическое положение — и слава и трагедия киприотов. Перечислять владык острова, всех, кто даже в смертельных объятиях пытался удержать столь лакомый кусочек суши, значило бы пересказывать историю Восточного Средиземноморья с античных времен до наших дней.

Последний колониальный хозяин Кипра — Великобритания. Антианглийские демонстрации кипрских патриотов сменялись забастовками и уличными боями, поэтому англичане вынуждены были предоставить острову независимость в 1960 году. Но, уходя, они оставили за собой две военные базы, оговорив, что они якобы не находятся на земле Кипра, а являются «суверенной английской территорией» общей площадью примерно двести двадцать пять квадратных километров (больше территории государства Мальта).

Видишь английские коттеджи, стриженые газоны, футбольные поля, конюшни скаковых лошадей, казармы, а за линией холмов угадываешь главное — аэродромы, радары, систему ПВО, подземные склады; слышишь рев истребителей-бомбардировщиков и самолетов стратегической авиации; читаешь о том, что англичане фактически предоставляют свои базы на Кипре под американские «силы быстрого развертывания» и что американцы помогали верным союзникам со своих баз во время фолклендского (мальвинского) кризиса; узнаешь, что на кипрскую территорию Вашингтон перебросил из Ирана часть своих станций электронного шпионажа, направленного против Советского Союза; вспоминаешь о том, что совет НАТО де-факто распространил сферу действия этого блока на Ближний Восток, а на Синае, то есть рядом с Кипром, уже находятся подразделения стран — участниц НАТО.

Когда суммируешь все это, то становятся понятными пружины истинной политики Вашингтона, Лондона, НАТО по отношению к Кипру.

Остров, на котором проживают греки-киприоты и турки-киприоты, разделен на две части. Его северную часть оккупировали в 1974 году турецкие войска, и там существуют административные органы турок-киприотов. В южной части, что осталась в руках греков-киприотов, есть также и подразделения из континентальной Греции.

Идешь по шумной торговой улочке Лидра в центре Никосии и сразу, без перехода, упираешься в тупик. Пулеметные гнезда, мешки с песком, солдаты из числа греков-киприотов в зеленых касках. За ними — нейтральная полоса, голубые каски солдат из войск ООН, дальше — турецкий пост.

Едешь среди благоухающих полей и садов по автостраде, которая ведет в никуда — в шлагбаум, в полосу зарастающей бурьяном плодородной земли, в зеленые каски под кипрским флагом, голубые каски, снова зеленые каски под флагом с полумесяцем и звездой.

Бродишь по пляжу и вспоминаешь древнегреческую легенду о том, что где-то в этих краях из морской пены родилась прекрасная и вечно юная Афродита, и вдруг натыкаешься на колючую проволоку, а дальше — посты в том же порядке.

Парад мод белых подвенечных платьев под невыносимо сладкую музыку над искристо-голубым от подсветки бассейном, среди букетов — нет, не букетов, а снопов гвоздик и роз — в отеле «Филоксения». А дальше за вечерним полем, всего лишь в километре по прямой — настороженная тишина, и бойцы с пальцами на спусковых курках друг против друга, разделенные недоверием и узкой полосой нейтральной земли.

Во время событий 1974 года тысяча шестьсот греков-киприотов пропали без вести. Некоторые из них, молодые люди, были обручены. Парад подвенечных мод над голубым бассейном в «Филоксении» — не для их невест. На Кипре, где сильна церковь, обручение — обязательство, которое трудно расторгнуть, если ты не знаешь, жив твой суженый или погиб.

Когда западные журналисты говорят о «закоренелой вражде» и «непримиримых противоречиях» греков-киприотов и турок-киприотов, они лгут. И те и другие сосуществовали друг с другом столетия. Между ними случались разногласия, порой серьезные, бывали и столкновения. Предоставленные сами себе, они, видимо, смогли бы мирно договориться о будущем устройстве своего совместного общего дома — Кипра. Но политическая обстановка в стране развивалась так, что независимо от форм этой договоренности они предусматривали бы для республики статус неприсоединения, антиимпериалистический настрой ее внешней политики, требование убрать с острова иностранные военные базы, сотрудничество на равноправной основе со всеми государствами, в том числе с социалистическими. Именно это не устраивало ни Лондон, ни Вашингтон, ни в то время Анкару и Афины. Действительно, дело доходило до того, что турки-киприоты и греки-киприоты после завоевания независимости не раз стреляли друг в друга, накаляя взаимное недоверие, ненависть, обособленность. Однако оружие в руки и тем и другим вкладывалось извне. Еще англичане искусно разожгли огонь вражды между двумя общинами, а потом ловко и цинично играли роль «арбитра».

«Гарантами» независимости Кипра стали Англия, Греция и Турция. В результате кровавых столкновений 1963 года остров был фактически разделен на вооруженные анклавы. Именно тогда столицу прорезала так называемая зеленая линия перемирия, сохранившаяся до наших дней. В стране кроме английских войск появились официально еще и греческие и турецкие военные части. Добавьте к ним собственно кипрскую национальную гвардию под командованием греческих офицеров, войска ООН, вооруженное ополчение турок-киприотов, боевые подразделения греческих штурмовиков из фашистских банд ЭОКА-2 — и вы получите представление, как легко было в этой стране дернуть за ниточку любую из марионеток.

Спровоцированный греческими «черными полковниками» и спецслужбами НАТО взрыв произошел летом 1974 года — меньше чем через год после четвертой арабо-израильской войны. Правые банды во главе с Самсоном совершили государственный переворот.

Путчисты, не считаясь с желаниями большинства греков-киприотов (не говоря о турках), провозгласили своей целью «энозис» — слияние с Грецией. Но лишь простачки могли полагать, что Анкара проглотит эту пилюлю. Идя на путч, фашисты знали, что турки будут действовать. Видимо, «черные полковники» надеялись как минимум на «двойной энозис» — то есть на раздел острова между Грецией и Турцией.

Турки высадились, ссылаясь на свою роль «гаранта» по лондонско-цюрихским соглашениям, и в несколько этапов операции «Аттила» заняли почти две пятых территории острова. Из турецкой зоны оккупации более ста восьмидесяти тысяч греков бежали на юг. С юга несколько десятков тысяч турок-киприотов переселились на север. Через год в оккупированной турками части острова лидер турецкой общины Рауф Денкташ провозгласил образование — естественно, с благословения Анкары — так называемого «турецко-кипрского федерального государства». Его признала только Турция.

С тех пор остров расколот.

Линия перемирия превращается в глубокий ров, некоторые говорят — пропасть.

Среди старшего поколения турок и греков на Кипре было немало тех, кто одинаково хорошо говорил на обоих языках. Молодое поколение не знает и не хочет знать языка своих сограждан из другой зоны. Столетиями складывавшиеся связи рвутся. Экономический обмен между двумя частями Кипра сведен к нулю. В турецкой зоне кипрский фунт был объявлен «иностранной валютой» и введена в обращение турецкая лира.

По-разному сложилась экономическая судьба Кипра на севере и на юге.

На севере остались семьдесят процентов экономического потенциала страны, главные туристские комплексы, самые плодородные земли. Беженцы с севера вместе с остальными греками-киприотами начали трудиться с энергией отчаяния. С Ближнего Востока тек ручеек нефтедолларов, с Запада и из некоторых арабских стран — поток туристов. Временами экономический рост достигал восемнадцати процентов в год. Туризм и торговля были главным полем деятельности, но росли и легкая промышленность, и сельское хозяйство. Спустя пять лет национальный доход греческой части острова превысил национальный доход всего Кипра в 1973 году. В год южную зону стало посещать полмиллиона туристов, примерно по одному на каждого жителя-грека. В начале восьмидесятых годов экономический рост резко замедлился, появилась безработица, особенно среди высококвалифицированной и высокообразованной части населения. Неуверенность в завтрашнем дне ограничивает долгосрочные капиталовложения.

Население северной части Кипра составляет сейчас примерно сто пятьдесят тысяч человек, из них двадцать-тридцать тысяч — недавние переселенцы из континентальной Турции. Но перебравшиеся с юга турки-виноградари или бедные крестьяне из анатолийских степей не смогли освоить брошенные греками плантации цитрусовых, и они стали приходить в упадок. Туристские комплексы разрушаются, потому что у турок-киприотов просто не хватает кадров для их обслуживания и поддержания, еще не решен вопрос о собственности на отели, а проезд на эту часть Кипра для туристов слишком дорог и обеспечивается лишь турецкой авиакомпанией. Значительная часть турок-киприотов осталась без работы, так как была занята на строительстве, которое стало просто ненужным из-за избытка брошенного греками жилья. Если национальный доход на душу населения в греческой части Кипра перевалил за четыре тысячи долларов в год, то в турецкой он вчетверо ниже (хотя и выше, чем в континентальной Турции).

Субъективные условия для того, чтобы две общины нашли общий язык, есть, хотя разногласия, их разделяющие, безусловно, велики. На переговорах греки-киприоты согласились на федеративное устройство государства, но с сильной центральной властью. Турки-киприоты требовали практически децентрализации власти в рамках формально единого государства. Шел спор о размерах территорий, которые должны быть выделены каждой общине. Острыми оставались проблемы собственности на землю и другую недвижимость в той и другой частях Кипра.

Турки-киприоты провозгласили образование самостоятельного государства. Его признала только Анкара.

Но дело не в серьезных расхождениях между двумя общинами. Главное заключается в том, что именно 362 внешние силы не хотят договоренности между ними, не хотят, чтобы зарубцевалась кровоточащая рана Кипра. В Вашингтоне и Лондоне предпочли бы решать кипрские дела в кругу НАТО, в интересах США и этого блока. Там отвергают советские предложения, поддержанные правительством Кипра, созвать представительную международную конференцию в рамках ООН. Кипру мстят за то, что его правительство, которое контролирует, естественно, лишь греческую часть, требует удаления с острова всех иностранных войск и его полной демилитаризации, укрепления независимости и суверенитета кипрского государства, сохранения избранного им курса неприсоединения.

В натовских столицах не могут примириться и с тем, что победу на последних президентских выборах одержал Спирос Киприану — кандидат блока буржуазных демократов и коммунистов, созданного Демократической партией и Прогрессивной партией трудового народа Кипра (АКЭЛ), а кандидат правых, пронатовских сил Г. Клиридис потерпел поражение. Наконец, Кипру мстят за дружеские связи — политические, экономические, культурные, которые он как неприсоединившаяся страна поддерживает с Советским Союзом, за то, что позиции Кипра и СССР по важнейшим международным вопросам совпадают или близки.

…Сейчас международный никосийский аэродром, находящийся как раз на «зеленой линии», бездействует. Нм пользуются лишь войска ООН. С гражданского аэропорта Кипра в Ларнаке самолеты отвозят в разные концы света загоревших, посвежевших туристов и прекрасные овощи и фрукты. Здесь вновь убеждаешься, что киприоты мечтают о том, чтобы в их небе появлялись только гражданские самолеты, чтобы воссоединенный остров стал оазисом мира и стабильности в Восточном Средиземноморье.

Мозамбику трудно.

Это не холодная констатация факта, а жгучая реальность дружественной нам страны.

Мы в детстве узнали и полюбили ее по милым стихам Чуковского, где слово Лимпопо звучало таинственно, экзотично, жарко (слово врезалось в память, и приходится пересиливать себя, приучаясь к правильному произношению, к ударению на втором слоге — Лимпопо).

Мы ближе узнали и сильнее полюбили ее по газетным и телевизионным сообщениям в годы, когда по лесам и саваннам шли сражаться и умирать за правое дело молодые мозамбикцы (личное, хотя совершенно случайное воспоминание: в 1971 году мы снимали фильм «Горячий ветер свободы» в освобожденных районах султаната Оман на Аравийском полуострове, и наш оператор говорил: а вот в Мозамбике было гак, а в Мозамбике было эдак).

Мы помним, как с географических карт исчез Лоренсу-Маркиш, ставший в 1976 году Мапуту, а улицы в столице молодого государства зазвучали такими яркими и новыми для мозамбикцев названиями — Ленина, Маркса, Энгельса, Ньерере, Лумумбы… Были первые годы независимости, было опьянение победой и свободой, лица людей светились надеждой. Но были и все более беспощадные удары, что наносили по Мозамбику враги. Наконец, последние три года природа словно обернулась к Мозамбику лицом озлобленной мачехи.

…На берег Лимпопо мы не смогли выехать. Вернее, мы добрались на автомашине до желто-красной, мутной воды, куда проваливался размытый асфальт шоссе, а основное русло реки пролегало в десятках километров от нас. С вертолета открывалась залитая водой от горизонта до горизонта равнина, высокие деревья, увешанные гроздьями человеческих тел, кое-где армейские бронетранспортеры-амфибии, спасавшие людей, были видны плывущие соломенные хижины, трупы животных, закрученных в водоворотах. Равнодушное, палящее солнце стояло в зените над хаосом и разрушениями.

Ураган свирепствовал накануне. Воздух, ставший осязаемым, плотным и упругим, сбивал с ног человека, выворачивал с корнями могучие деревья, сносил кровли домов, рвал лопухи бананов. Десятиметровые волны накатывали на берег. Потом стала собираться гроза, сердце в груди ускоренно билось и падало в ноги, гудела голова, наэлектризованный воздух натягивал нервы. Наконец с моря и с неба надвинулась стеной вода, и пошла гулять тропическая гроза. Маленькие ложбинки (за одну ночь!) превратились в овраги в полтора-два человеческих роста. Вода залила водокачки — остановились насосы, и большой город рядом с бушующим наводнением, с рекой Умбелузи наутро проснулся лишенным воды. Стали выдавать по нескольку литров на человека — и в городской толпе появились люди с ведрами и бачками на голове.

Ливни обрушились и на соседнюю ЮАР, и там ради спасения стали открывать шлюзы в плотинах и сбрасывать воду в Мозамбик, усугубляя наводнение. В Мапуту нормальная жизнь вернулась довольно скоро, но погибли десятки тысяч гектаров полей.

Наводнение пришло после самой жестокой за полстолетия засухи, что охватила весь район Южной и Юго-Восточной Африки, но больше всего поразила несколько провинций Мозамбика. Засуха продолжалась три года. Земля отвердела и растрескалась, урожаи риса и кукурузы погибли. Начался массовый падеж скота.

В хижины пришла беда.

Ее можно было бы ослабить, отвести угрозу от миллионов пострадавших. Правительство, ЦК партии Фрелимо приняли чрезвычайные меры. Валюту, которой было так мало, тратили на закупки муки и зерна. В деревни и на хутора направлялись грузовики с продовольствием.

Однако многие грузы не попали к жертвам засухи, были взорваны или разграблены по дороге бандитами. От голода погибли тысячи и тысячи людей.

Слово «бандит» говорит о многом и о многом умалчивает. Оно говорит о хищничестве, жестокости, садизме, но скрывает политическое лицо.

«…Они учинили допрос, и три человека признались в своей принадлежности к партии Фрелимо. Секретарь местной партячейки Жоао Куно, его помощник Себастиао Матсинхе и еще трое родственников Матсинхе были выведены из толпы. Их начали бить молотками, а затем зарубили топорами, нанося удары по тыльной стороне шеи. Мятежники обезглавили троих из своих жертв и посадил их головы на колья перед входом в деревню. Они предупредили, что тот, кто осмелится их похоронить, поплатится за это жизнью…» Эти слова принадлежат не мне и не представителю «коммунистической страны». Они взяты из январского сообщения «респектабельного» агентства Франс Пресс, хозяева которого отнюдь не прониклись симпатией к мозамбикской революции.

«Они неожиданно вышли из леса, — рассказывает Мажоржи Фернанду Зембе, тридцатитрехлетний крестьянин, работающий на сахарной плантации в провинции Бузи, — схватили меня и отрезали мне уши. В следующий раз дело может кончиться еще хуже», — напечатано в итальянском журнале «Панорама».

Бандиты отрезают уши, носы, губы, груди у женщин.

Я видел ополченца со страшным, трагическим оскалом. «Когда бандиты отрезали мне губы, они сказали: «Теперь можешь идти и улыбаться Саморе Машелу». Вчерашний мирный крестьянин взял в руки винтовку и со своим искалеченным лицом, с полными ненависти глазами преследует бандитов по лесным тропам.

Но, повторяю, само слово «бандит» не говорит о политической окраске отрядов мятежников, которые называют себя «мозамбикским национальным сопротивлением» (МНС) и кричат, что хотят свергнуть «коммунистическое правительство» Фрелимо.

МНС — выкормыш Претории, а в момент создания также режима Яна Смита в нынешней Зимбабве, тогдашней Южной Родезии. После завоевания независимости Зимбабве Южная Африка снабжает его оружием, боеприпасами, продовольствием, деньгами, обучает главарей банд, контролирует их действия.

Пиратская радиостанция мятежников, которую в Мозамбике называют «голосом гиены», с 17 апреля 1983 года несколько месяцев молчала. В тот день близ Претории был убит Орландо Кристина, бывший сотрудник ПИДЕ, португальской политической полиции времен Салазара, бывший агент-провокатор, бывший наемник, служивший родезийскому белому режиму, «генеральный секретарь» МНС. Три месяца спустя руководство мятежным движением перешло к Алфонсу Длакама по прозвищу «Жакаму». Он когда-то служил в мозамбикской армии, проворовался, был с позором изгнан и вот теперь пригрет в ЮАР и выдвинут на место «лидера».

В 1983 и в начале 1984 года внимание средств массовой информации было сконцентрировано на Атлантическом побережье Африканского континента, где шла открытая война между ангольцами и вторгнувшимися в страну южноафриканцами. «Молчаливая», но не менее жестокая война, развязанная ЮАР, заливала кровью Мозамбик. «С момента получения нашей страной независимости в 1975 году, — сказал Жозе Луиш Кабасу, министр информации и секретарь ЦК партии Фрелимо, — у нас не было ни одного мирного дня. Наши противники — это банды изгоев и наемников, финансируемые ЮАР».

Мятежники из МНС совершают нападения на один из крупнейших в Африке гидрокомплекс Каборабасса, уничтожают опорные столбы линий электропередачи, взрывают поезда, мосты и склады горючего.

Удары по коммуникациям стали нарастать с лета 1980 года, когда Мозамбик пережил первую засуху. Претория решила погрузить независимый Мозамбик в пучину хозяйственной разрухи. «В 1981–1982 годах, — писал итальянский журнал «Панорама» — отборные южноафриканские подразделения, которые сражаются вместе с мятежниками (несмотря на опровержения Претории, непосредственное участие ЮАР в боевых действиях не вызывает сомнений, учитывая очень сложный технический характер акций саботажа), взорвали мост на реке Пунгве, уничтожили некоторые портовые сооружения и в декабре 1982 года взорвали в Бейре (важнейший порт Центрального Мозамбика — А. В.) 34 цистерны с горючим».

Одним Мозамбиком замыслы Претории не ограничивались. Руками бандитов она била сразу по нескольким целям. Девять независимых государств Юга Африки — Ангола, Ботсвана, Лесото, Малави, Мозамбик, Свазиленд, Танзания, Замбия и Зимбабве — объединились в экономический союз — Конференцию по координации развития стран Юга Африки. Общими усилиями они стремятся уменьшить свою экономическую зависимость от ЮАР. Шесть из них не имеют выхода к морю, поэтому ключевую роль в их усилиях играют железные дороги и порты Мозамбика. Их саботаж должен был принудить такие страны, как Зимбабве, пользоваться транспортной сетью только ЮАР и склониться перед экономическим диктатом Претории.

Летом 1983 года мозамбикская армия перешла в наступление на формирования и базы МНС. Тысячи бандитов были уничтожены или взяты в плен. Но остальные рассеялись, как саранча, по всей стране. МНС создавало угрозу для железной дороги, связывающей Мапуту с Зимбабве и проходящей через провинцию Газа. Захваченный бандитами в плен машинист поезда, подорвавшегося на мине, Жозе Кароса рассказывал, что командир банды кричал ему: «Мы не хотим, чтобы поезда ходили по этой линии. Тебе это не известно? Разве ты не знаешь, скольких твоих коллег мы уже убили? Мы не хотим больше, чтобы поезда отправлялись в Зимбабве и приходили оттуда». Локомотив Каросы был восемнадцатым, уничтоженным на этой железнодорожной линии за три года.

Природные катастрофы и действия бандитов тяжело сказались на экономике. Уже несколько лет продолжается падение промышленного и сельскохозяйственного производства, экспорта. Товары, импортируемые с капиталистического рынка, все дорожают. За каждый ввезенный грузовик Мозамбик должен вывозить в четыре-пять раз больше орехов кешью, чем десять лет назад.

Хозяйство колониального Мозамбика базировалось на денежных переводах мозамбикских рабочих из ЮАР, на транспортном обслуживании грузов из ЮАР и тогдашней Родезии, на доходах от юаровских и родезийских туристов, приезжающих на чудесные океанские пляжи этой страны. Все три источника дохода в несколько раз уменьшились. Экономическая война ЮАР против соседнего государства началась в год провозглашения независимости. Она была дополнена ползучей агрессией через бандитов из МНС.

В год получения независимости девяносто три взрослых мозамбикца из ста не знали грамоты. В школы ходило лишь полмиллиона детей. Учителя-португальцы уехали. Но сейчас учатся два миллиона. В университете среди нескольких десятков темнокожих студентов (на три тысячи португальцев) сейчас больше трех тысяч мозамбикцев. Если говорить об успехах независимого Мозамбика в образовании, то они самые ощутимые.

Сделать больше не позволяют условия географии и политики.

Масштабы и характер угрозы, нависшей над страной, в Мозамбике понимают. «Отстоим независимость! Преодолеем отсталость! Построим социализм!» Эти лозунги, как и красное партийное знамя с характерным символом — молотом и мотыгой, — встречаешь повсюду. Когда я читал лекцию в высшей партийной школе, смотрел на молодые, умные лица слушателей, а затем беседовал с ними, то верилось: эти лозунги для них — не просто слова.

Партия Фрелимо провозгласила своей целью «разрушение капиталистической системы и построение в Мозамбике общества, свободного от всякой эксплуатаций…». Но здесь убеждаешься, что поиски новых форм общественной и экономической жизни — необходимый для будущего, но мучительный, долгий процесс.

О его трудностях говорили много и откровенно на IV съезде партии Фрелимо, состоявшемся в апреле 1983 года. О многих уже рассказано в моих заметках. Делегаты съезда отмечали, что крестьянство в стране крайне отсталое, значительная часть его еще ведет земледелие подсечно-огневым способом, даже переход от мотыги к плугу и буйволу означал бы прыжок в развитии производства. Мозамбик составлен из мозаики народностей и племен (ведь государственный язык — португальский — понимает лишь пятая часть жителей).

Говорили на съезде и о проблемах другого рода.

Почему, спросил, например, секретарь ячейки партии Фрелимо на транспортном предприятии «Кометал-Мометал», зарплата мелкого служащего заводоуправления остается, как и в колониальные времена, в десять раз больше зарплаты квалифицированного рабочего? Почему сохраняется уравниловка в оплате труда тех, кто выполняет производственное задание, и бездельников? Делегаты съезда резко осуждали коррупцию, расцвет черного рынка, паразитизм спекулятивной прослойки.

Мне рассказывали, что одним из самых эмоциональных моментов съезда было посещение зала заседаний ветеранами борьбы за освобождение. Они пришли под старыми боевыми знаменами и с песнями времен партизанской войны. Они не только приветствовали собравшихся, но и предупреждали их. Один из ветеранов сказал: «Мы наблюдаем за проникновением в аппарат государства буржуазных элементов, которые пытаются блокировать проведение в жизнь политики нашей партии. Они подавляют инициативу масс. Они отказываются работать с народом».

Самора Машел, лидер партии Фрелимо и глава государства, заявил тогда: «Наше государство не столь инфильтровано врагами, сколько коррумпировано. Это проблема комфорта. Руководители, которые вышли из саванны и сейчас попали — в города, сталкиваются с риском стать пленниками своих кресел».

«Во время войны, — говорил Самора Машел по другому поводу, — меньшинство должно было приносить жертвы ради большинства. Существует ли сейчас этот дух жертвенности руководителей? Не разрушен ли он жизнью в Мапуту? Готовы ли квалифицированные работники покинуть свои комфортабельные кабинеты? Свои белые автомашины «вольво»?

В открытом признании недостатков и трудностей был залог самоочищения и движения вперед. Партия Фрелимо начала вышвыривать коррумпированных работников из своих рядов. Многие сотни специалистов и партийных активистов были отправлены из столицы в провинции — туда, где сейчас пролегает фронт борьбы за будущее Мозамбика.

Мозамбик — потенциально очень богатая страна. Его земли плодородны. На них могут произрастать хлопок и кокосовые пальмы, кешью и сахарный тростник, ананасы и сизаль. Но используются эти земли лишь незначительно. Их нужно освоить. Могучие реки протекают через его территорию. Их нужно обуздать. Его недра богаты танталом, ниобием, бериллием, бокситами, железной рудой, углем. В лесах — эбеновые, розовые, «железные» деревья…

Мозамбику нужны мир, труд, капиталы, сотрудничество друзей.

Многое в Мозамбике для гостя из Москвы кажется непривычным и незнакомым. И солнце, идущее не слева направо, а справа налево, на север. И вода, что закручивается в воронках не в ту сторону, что у нас. И ветер с юга, который здесь приносит прохладу. И такие домашние для нас фикусы, которые вымахивают в высокие деревья с толстым — не обхватить — стволом. И цветы с кулак, а то и с голову размером. И их запахи, душные, пряные, дурманящие. И эти ураганы и ливни.

Но оглядываешься кругом, ездишь по стране или летаешь в отдаленные провинции, беседуешь с крестьянами и активистами Фрелимо, учителями и солдатами, и тебя охватывает странное чувство, будто ты знаешь этих людей или встречал их в других странах или на других континентах. Что ты если и не проник в души мозамбикцев (утверждать такое было бы странной претензией), то как бы прикоснулся к их боли и надеждам, понял и разделил их мечты и чаяния. Потому, что они так близки и понятны. Потому, что они, как и многие другие, хотят «чистого неба, свежего хлеба, родниковой воды и никакой беды». А остальное приложится.

Мы привезли в Эфиопию продовольствие, медикаменты, одеяла — дар дружественному народу от советских общественных организаций.

Не радость друзей, а их беда привела сюда нас, несколько членов Советского комитета солидарности стран Азии и Африки.

Беда целой страны, континента, голод миллионов. Мы увидели и запомнили сморщенные желто-коричневые лица детей с усталыми, отрешенными глазами маленьких старичков, с исхудавшими до анатомических скелетиков телами и их матерей — истощенных, тихих, задавленных горем. Мы увидели и запомнили мертвые, брошенные поля без былинки и кустика, сожженные многолетней засухой.

Но мы запомнили также прекрасные, одухотворенные лица крайне усталых эфиопских юношей и девушек, которые днюют и ночуют в центрах по оказанию помощи голодающим, и советские вертолеты, перебрасывающие продовольствие в недоступные селения в ходе операции «Надежда».

Гордый народ эфиопы. История показала, что они готовы терпеть нужду, идти на жертвы, но самостоятельно, не ожидая помощи, решать свои дела. Эфиопия была единственной страной в Африке, сохранившей независимость в черный период колониализма. И если эфиопы бьют тревогу и говорят, что нуждаются в помощи, значит, они подошли к последней черте.

Революция 1974 года вывела сорокамиллионный народ из косности средневековья, стряхнула многовековое оцепенение. Однако последовали заговоры справа и слева, белый террор, сомалийская агрессия, восстания сепаратистов в провинциях Эритрея и Тыграй. За всем этим — ЦРУ и Пентагон, потоки американского оружия и мешки денег из сейфов нефтяных аравийских монархий врагам новой Эфиопии.

Устояла революция. Окрепла новая Эфиопия. Но оказалось, что ждало ее еще одно тяжкое испытание — засуха и голод.

Многослойна, сложна проблема голода в Эфиопии, да и во всей Африке. Кто за него ответствен — человек или природа, эпоха нынешняя или прошедшая? Нет односложного ответа на эти вопросы. Есть комплекс причин и сумма последствий.

Пустыня Сахара то быстрее, то медленнее расширяется уже многие тысячелетия. Усыхание прилегающих к ней с юга саванн — так называемой зоны Сахеля — за последние годы ускорилось и приобрело грозные масштабы. Многие миллионы гектаров отнимает пустыня у скотоводов и земледельцев ежегодно. Неразумная деятельность человека усугубляет опустынивание — сводятся на топливо леса, козы обгладывают кустарник, животные копытами выбивают пастбища. В начале века в Эфиопии леса занимали тридцать-сорок процентов территории, сейчас — почти в десять раз меньше.

Значит, слепые силы природы и сами африканцы несут ответственность за беды Африки? Именно так и ставят вопрос западные средства информации, обильно сдабривая свои сообщения политическими выпадами против революционных режимов. К этим выпадам мы еще вернемся, но, говоря о засухе и голоде в Африке, разве можно забывать период колониализма? Да, пустыня наступает, да, скотоводы или земледельцы, ведущие архаическое хозяйство, не думая о завтра, сегодня рубят деревья, чтобы приготовить пищу или согреться у костра. Однако, чтобы противостоять пустыне, нужны средства, крупные капиталовложения. Где их взять Африке, которую грабили столетия и продолжают грабить сейчас? Средства, которые могли бы пойти на развитие африканской экономики, в том числе сельского хозяйства, уже вложены в бульвары Парижа, в дворцы Лондона и авеню Брюсселя, в заводы, лаборатории, исследовательские центры, автострады Западной Европы. А может ли Африка сейчас мобилизовать ресурсы, чтобы остановить наступление Сахары, если ее долговое бремя более полутораста миллионов долларов?

Может быть, французские колонизаторы в Чаде, Мали или Нигере принимали меры против опустынивания? Или эфиопские феодалы, переводившие деньги в американские банки, пытались сохранить леса? Или садист и убийца Бокасса, бывший унтер французского иностранного легиона, а затем «император», провозгласивший Центрально-Африканскую Республику монархией, занимался чем-либо, кроме скупки земель в Ницце и воровства — ящиками — алмазов?

Голод в Африке — проблема столь же социально-политическая и экономическая, как и экологическая. В конечном счете Запад, оказывая продовольственную помощь странам континента, лишь выплачивает им очень небольшую часть своего старого долга.

Засухой в 1984–1985 годах была охвачена двадцать одна страна. По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций (ФАО), дефицит продовольствия, составлявший в прошлом году 3,4 миллиона тонн, в этом году будет 6,6 миллиона. Кроме Эфиопии голод грозит Судану, Нигеру, Гане, Мали, Мавритании, Мозамбику.

Продовольственную помощь оказывают и США, и Западная Европа, как частные организации, таки правительства. Но если бы дело ограничивалось гуманными соображениями, чистой филантропией, «христианским милосердием»…

Больше всего говорят и пишут об Эфиопии. Во второй по населению стране Тропической Африки засуха поразила десять провинций из четырнадцати, голод грозит более чем семи миллионам жителей. Урожай зерновых в 1984 году вновь уменьшился. В некоторых центрах запаса продовольствия осталось на неделю. Но редкий буржуазный орган информации посочувствует Эфиопии, не оболгав ее революционного правительства. Любой объективный наблюдатель подтверждает, что хищническая эксплуатация крестьян помещиками во времена императора настолько истощала их хозяйства и мешала их развитию, что делала их бессильными перед стихийными бедствиями. А по утверждениям западной пропаганды, в голоде виновата революция, передавшая землю крестьянам и уменьшившая налоги. «Правительство Эфиопии заварило эту кашу, систематически разоряя фермеров страны», — сказал один американский дипломат корреспонденту «Вашингтон пост». Вице-президент США Буш, разъезжая по Африке, клевету в адрес Эфиопии, перемежал угрозами.

Когда раздаются голоса экспертов, говорящих правду, американские политики затыкают уши.

Профессор экономики Торонтского университета в американской газете «Крисчен сайенс монитор» в статье под заголовком «Засуха, бедность — и все-таки прогресс» писал: «В печати изобилуют мрачные намеки: правительство пытается уморить голодом горожан, чтобы уничтожить действующие в северных провинциях Эритрея и Тыграй раскольнические движения; сейчас идет эвакуация населения, чтобы доставить голодающих в крупные коллективные хозяйства, которые поддерживает марксистско-ленинское эфиопское правительство. Такая пропаганда в целом безосновательна и связана с антикоммунистической направленностью западных средств массовой информации, с их возможным желанием сочинять драматические отчеты. Говорится лишь о засухе и бедности. При этом уделяется мало внимания тому, чтобы разглядеть истинный прогресс, достигнутый после революции, и весьма обнадеживающие черты новой экономики… В нормальных условиях Эфиопия, по-видимому, может прокормить себя, но сейчас речь идет об экстремальных условиях».

Больше всего шумят и лгут об эфиопской программе переселения крестьян из засушливых районов на новые земли. Эфиопия — большая страна, и она может прокормить гораздо больше населения, чем сейчас. Гордый народ не хочет зависеть от филантропии Западной Европы и США, он хочет решить свою продовольственную проблему раз и навсегда.

В Эфиопии есть крупные территории с плодородными землями и обильными дождями в провинциях Гэму-Гофа, Иллубабор, Уоллега. Кукуруза в тех краях вымахивает под три метра с трехкилограммовыми початками. Но земли эти почти не освоены. «Поставлена задача переселить сюда полтора-два миллиона человек, — говорил нам заместитель главы эфиопской Комиссии по оказанию помощи и восстановлению Берхане Дерраса. — Переселенцев год обеспечивают продовольствием, дают скот, строят жилье, дороги, школы, открывают медицинские пункты. Работают отряды, организованные Ассоцицией молодежи революционной Эфиопии». Осваивать новые земли необычайно трудно, но эфиопы правильно решили, что это единственный выход.

И вот западные доноры чуть ли не ультимативно требуют от Аддис-Абебы прекратить переселение. Оказывается, что частично оно идет из районов, где действуют отряды сепаратистов. От революционного правительства «благотворители» всерьез добиваются разрешения напрямую, минуя законные власти, посылать продовольствие на базы сепаратистов. Десятки тысяч тон зерна переданы в руки сепаратистов на их базах в Судане, а поставки продовольствия, обещанного эфиопскому правительству, задерживаются на несколько месяцев.

«Соединенные Штаты намерены вместе с другими странами-благотворителями оказывать нажим на эфиопские власти», — заявил с несвойственной американским дипломатам прямотой помощник государственного секретаря по африканским делам Честер Крокер.

Известный американский обозреватель Джек Андерсон раскрыл подлинные пружины политики США по отношению к Эфиопии и опубликовал их в газете «Вашингтон пост». «Еще в 1982 году, — писал он, — правительство США знало о голоде в Эфиопии, который приобретал все большие масштабы. На сверхсекретных совещаниях Совет национальной безопасности настоятельно призывал отвратить угрозу голода поставками продовольствия… И все же Совет национальной безопасности, ссылаясь на стратегические соображения, воспротивился этим поставкам. Только когда выяснилось, что миллионы людей погибнут, он… разрешил отправить кое-что в Эфиопию в порядке оказания помощи… Рейгановская администрация сочла свою продиктованную политическими соображениями враждебность к марксистскому правительству в Эфиопии более важной, чем чисто человеческая тревога о жертвах в пораженных засухой районах этой страны». И далее: «Совет национальной безопасности и его сторонники настаивали на том, чтобы использовать помощь голодающим в качестве способа добиться от Эфиопии политических уступок».

Политика Вашингтона была ясна: не удалось свергнуть революционный режим с помощью сомалийской агрессии, не удалось расчленить страну с помощью сепаратистских мятежников — значит поставить ее на колени голодом. Чем хуже, тем лучше. Чем хуже эфиопскому народу, тем лучше стратегам из государственного департамента и Совета национальной безопасности. Забыли о гордости эфиопов. Забыли о том, что у Эфиопии есть друзья. Забыли о крепнущей силе революционной власти. Просмотрели принципиально новый этап революции — образование Рабочей партии Эфиопии.

Кампания борьбы с голодом стала общенациональной. В фонды помощи из своих невеликих доходов вносили вклады рабочие, студенты и пенсионеры. Из грошей складывались десятки миллионов. В Комиссии по помощи и реабилитации сейчас работает уже одиннадцать тысяч человек. Открыты сотни лагерей, центров помощи голодающим и медицинских пунктов. Из провинций, где есть избыток продовольствия, по бездорожью, через перевалы идут караваны в пораженные засухой районы. Транспорт пришел из Советского Союза — триста грузовиков, двадцать четыре вертолета. Транспорт выделили вооруженные силы, министерство коммуникаций. Женские и профсоюзные организации взяли на себя попечение о сиротах. И наконец, началось переселение людей в районы с богатыми землями и достаточным количеством влаги. Сюда Рабочая партия Эфиопии направила две тысячи своих кадровых работников. Кстати, именно в провинции Уоллега, куда идет массовый поток переселенцев, разбил палатки советский полевой госпиталь — полторы сотни врачей и медсестер.

Даже сейчас, в таких особо тяжелых условиях, Эфиопия думает не только о сегодняшнем дне, но и о будущем. Как восстановить экологический баланс, как обеспечить страну деревом? Нужно сажать леса. В 1984 году было распределено для посадки сто двадцать миллионов саженцев, в 1985-м намечено посадить еще больше. В лесопосадках участвуют крестьяне и молодежь. Организованы курсы по озеленению, в городе Уондо создан первый в стране институт лесного хозяйства. Идут учет и регистрация зеленых массивов. Принимаются жесткие меры против нерациональной вырубки.

Государство предоставляет крестьянам кредиты, снабжает сортовыми семенами, удобрениями. В Назарете пущен тракторосборочный завод по советским проектам. Производительность — тысяча тракторов в год.

В Эфиопии есть полноводные реки — Голубой Нил, Аваш, Гибе, но орошаются лишь сто тысяч гектаров, а можно в тридцать раз больше. Разработаны крупные ирригационные проекты и начато их осуществление.

Мы встретились с секретарем ЦК Рабочей партии Эфиопии по международным вопросам Ашагри Иглету и услышали от него анализ сложившейся ситуации: «США осуществляют подрывные действия против эфиопской революции — от вооруженного вмешательства до психологической войны. Сейчас они пытаются остановить наше продвижение по избранному нами пути, используя продовольственную помощь. Они нагло заявляют, будто причины засухи и народных бедствий — революция. Не будь революции, утверждают они, не было бы таких последствий засухи. Чтобы справиться с нею, революционное правительство должно пойти на соглашение с сепаратистскими группировками. У нас их позиция не вызывает удивления. Идет классовая борьба на международной арене, в которой они — наши противники». «Наши друзья — Советский Союз, другие социалистические страны, — продолжал он. — С самого начала нашей революции советский народ оказывал нам материальную, политическую, моральную поддержку. После создания Рабочей партии Эфиопии наши отношения с КПСС, Советским Союзом еще более укрепляются».

«Много ли вам дала красная революция? — злобно шепчут из-за углов уцелевшие и затаившиеся враги. — Разве вы стали лучше есть? На голод и войны обрекла вас ваша революция». Все меньше действует на людей отравленная демагогия «вчерашних». Интервенция, мятежи бандитов, засуха — все это ставит преграды на пути улучшения жизни масс. Но достижения Социалистической Эфиопии видны невооруженным глазом. Они не только в укреплении революционной власти, создании Рабочей партии Эфиопии, распределении земли среди крестьян, снижении квартирной платы. Половина взрослого населения за четыре года научилась читать и писать — это ли не успех?

На выставке достижений ликбеза бывший учитель Гудетта Маммо подвел нас к стенду, на котором была наклеена телеграмма, полученная от Амаду Мохтара М’Боу, генерального директора ЮНЕСКО. Мы прочитали: «Эфиопская национальная кампания по ликвидации неграмотности — источник вдохновения для всех, кто выполняет трудную задачу победить неграмотность. Ваши результаты — яркий пример успеха, который может быть достигнут, когда борьба против неграмотности ведется с убежденностью и находчивостью».

Не были ли честность и объективность генерального директора ЮНЕСКО одной из причин, побудивших Вашингтон выйти из этой авторитетной международной организации?

Вспомним плакат наших двадцатых годов: «Неграмотный — что слепой». Может быть, он навеял тему, может быть, одинаковые задачи породили похожие художественные образы, но чувствуешь эстафету революций. когда видишь эфиопский плакат: человек с завязанными глазами идет по краю пропасти. Его символику не надо объяснять. «Для того чтобы познать законы природы, чтобы противостоять ее гневу и идти вперед к процветанию, наш первый шаг должен привести к освобождению широких масс от неграмотности», — говорил Менгисту Хайле Мариам.

Накануне революции в Эфиопии было девяносто три процента неграмотных. Одна из древнейших цивилизаций в Африке передавала письменность из поколения в поколение с помощью церковных школ. Единицы попадали в них, чтобы освоить зачатки письменности на амхарском языке. Священнослужители более высокого ранга обучались, так сказать, «старославянскому языку» эфиопской церкви — геэз, прародителю амхарского.

Неграмотность породила процветающую прослойку писцов, от которых зависели многие повседневные дела жителей. Написать жалобу, подать в суд, разобраться с налогами — все делал писец… за немалую мзду.

Императорское правительство объявляло свои «кампании ликбеза», однако крестьяне о них просто не слышали. Учились в начальных школах на амхарском языке, но он был чужим для большинства населения.

В 1979 году революционное правительство объявило национальную кампанию по ликвидации неграмотности. Она стала средством массовой социально-политической мобилизации населения, не имеющей параллелей в истории страны. Каждый грамотный стал учить неграмотных. В деревню пошли шестьдесят тысяч учеников старших классов и студентов университета. «Я клянусь совмещать участие в кампании ликбеза со своей учебой», — говорили на торжественных собраниях юноши и девушки, и это не было пустыми словами. Чтобы облегчить ликбез, на основе эфиопской письменности составили алфавиты еще четырнадцати местных языков. Для пятнадцатого, самого распространенного — оромо, — это было сделано раньше.

Налажено производство классных досок, тетрадей, учебников. В дело включились национальное радио и телевидение. Важный показатель отношения населения к кампании: правительство обеспечивало лишь четвертую часть расходов на обучение, остальное вносили сами жители.

Результат: за четыре года — девять миллионов грамотных — в шесть раз больше, чем за десять лет, предшествовавших революции. Мы беседовали с теми, кто овладел грамотой, и в их словах чувствовались и человеческая гордость, и практическое удовлетворение: «Я уже больше не прошу моего сына читать мне письма… Я уже больше не спрашиваю номера автобуса, в котором должен ехать… Теперь я чувствую себя настоящим человеком… Теперь я могу звонить по телефону: ведь я понимаю цифры… Когда я получаю зарплату, я не ставлю отпечатка пальца, а расписываюсь и могу подсчитать деньги… Сейчас я могу писать моим друзьям письма и читать их письма. Теперь я могу читать газету и знать, что происходит в других частях моей страны и во всем мире… А я собираюсь учиться, чтобы стать инженером-электриком… Теперь я могу читать объявления в нашем кооперативе и понимать, что в нем происходит».

Чтобы люди закрепляли свои знания, было открыто шесть тысяч шестьсот читальных комнат, большая часть их — в деревнях. По радио передают специальные образовательные программы. Начали выходить листовки, вроде маленьких газет, на амхарском, оромо, тигринья для тех, кто недавно овладел грамотой.

И еще цифры, много цифр сообщил нам Гудетта Маммо. Число учеников начальных и средних школ за девятилетие выросло вчетверо, вечерних — впятеро, число учительских колледжей — с пяти до одиннадцати.

Рост образованности населения не ограничился ликбезом. Первый университетский колледж был создан лишь в 1950 году, в течение десятилетия к нему были добавлены сельскохозяйственный, механический, инженерный колледжи, строительный, медицинский, теологический институты. Все это стало базой университета, формально основанного в 1961 году.

Эфиопский университет в революционную эпоху не закрыл свои двери, а открыл их настежь, стал интенсивно расширяться. Ряд колледжей, особенно связанных с освоением местных ресурсов, сельскохозяйственных, а также учительских, были открыты в провинциальных городах.

Дури Мухаммед, президент Аддис-Абебского университета, сказал нам: «Нет сомнений в том, что прошедшее десятилетие для нашего университета было полно важнейших событий. Возможно, главное — феноменальный рост числа студентов. Сейчас их одиннадцать тысяч только на дневном и восемь тысяч на вечернем отделениях. Чтобы обеспечить их аудиториями, мы строим новые здания на главной территории университета и в научно-техническом центре в Арат Кило. Построены новые здания в столице и общежития в пригородах. Это еще не означает, что удовлетворены все наши запросы. Сейчас в университете семнадцать факультетов и колледжей. Прежний отдел иностранных и эфиопского языков превратился в Институт языков. Фармацевтический департамент стал факультетом. Резко расширилась аспирантура. Сейчас она есть на каждом факультете. Это способствует подготовке профессорско-преподавательского состава».

Недалеко от университета расположено современное здание аддис-абебского муниципалитета. В его зале заседаний все стены завешаны портретами, как правило увеличенными фотографиями с маленьких карточек. Лица мужчин и женщин, молодых и старых, серьезных и веселых. Но никого из них уже нет в живых. Это активисты местных органов власти, жертвы белого террора, развязанного в конце семидесятых годов.

И когда в зал собираются представители новых городских властей, они смотрят на портреты погибших товарищей.

«Еще в семьдесят пятом году квартплата была снижена вдвое и заморожена на том уровне, — сказал нам член столичного исполкома, заведующий юридическим отделом Геттачу Десета. — Это касалось массы жителей. Из пяти аддис-абебцев четыре были арендаторами. Цены на землю взлетели до небес. Квадратный метр земли стоил накануне революции до трехсот быров — примерно сто пятьдесят долларов, а зарплата рабочего составляла тогда сто быров в месяц. Жилье, сдаваемое в аренду, и земля были национализированы. На окраинах индивидуальным застройщикам выделяется сейчас до пятисот квадратных метров земли, а в других случаях сооружаются кооперативные дома».

Несмотря на испытания, столица Эфиопии растет. Все больше современных домов на дороге, ведущей в аэропорт, сооружены новые административные здания в центре, рядом с мемориалом революции. Чище стал город, упорядоченнее движение транспорта.

Городские власти ограничивают неплановую застройку в центре столицы, требуют, чтобы там он рос вверх, а не вширь. Но на окраинах столица выбрасывает в окружающие леса и поля все новые кварталы. Планируется создание городов-спутников, зеленых зон.

Органами революционной власти на местах стали кэбэле. Они родились снизу при поддержке революционного правительства. Кэбэле объединяют в себе функции городских районных муниципалитетов, следят за соблюдением революционной демократии и сами формируют суды, создают вооруженные патрули, открывают школы, детские сады, кооперативы, клубы, чайные.

Мы посетили кэбэле номер восемь первого городского района. Руководитель местного политического комитета рабочий Белайнех Лаке показал нам бухгалтерские книги местного кооператива, в которых регистрируются нормы выдачи зерна, водил нас по школе и детскому саду. Он рассказал, что из сорока сотрудников кэбэле лишь шесть получают заработную плату, остальные работают на общественных началах.

С июня 1976 г. — Социалистическая Республика Вьетнам (СРВ).

В ДРВ вооруженные силы делились на регулярные, региональные и ополчение.