Осел принадлежит к семейству лошадиных. От лошади он отличается длинным пучком волос на конце хвоста, короткою, прямо стоящею гривой и очень длинными ушами.

Понятливость и сообразительность осла совсем не так незначительны, как обыкновенно считают. Он обладает превосходной памятью и всегда находит дорогу, по которой хоть один раз прошел.

Ослы нередко бывают хитры и лукавы, порою очень упрямы и непослушны.

Выше всего у осла развит слух, затем зрение и обоняние, осязание же развито очень слабо.

Вкус у осла очень нетребовательный, он ест очень сухие солоноватые травы, овес и клевер, чертополох и колючие кустарники. Только в выборе питья осел очень разборчив; к мутной воде осел, как бы он ни хотел пить, не прикоснется; вода может быть соленой или пресной, но должна быть чистой.

В пустынях из-за ослов часто приходится терпеть большие неудобства, так как они не хотят пить мутную воду из меха.

У ослицы бывает один, очень редко два осленка, которые очень привязаны к матери.

На втором году жизни осленок делается вполне взрослым, и его приучают к работе.

Ослы очень выносливы, и при самой тяжелой работе доживают до 40–50 лет.

На востоке, главным образом в Персии, Турции, Аравии, Египте, домашний осел употребляется, как у нас лошадь, в качестве вьючного и упряжного животного. Кроме того, молоко ослиц употребляется в пищу. Оно сладковатого приятного вкуса, питательно и удобоваримо, вследствие чего его нередко прописывают больным.

Родоначальником домашнего осла является дикий осел, так называемый онагр.

Онагр размерами значительно меньше лошади, спина его серебристо-серого цвета, бока, шея и бедра блекло-солового; по спине и задней стороне ляжек тянутся белые полосы. Шерсть у онагра мягкая и шелковистая.

Онагр живет табунами по всей Средней Азии, но предпочитает окрестности озер и рек; зимой табуны диких ослов совершают далекие кочевки в поисках мест, богатых кормом, а весной снова возвращаются на летние пастбища.

Табуном, состоящим из пяти-тридцати животных, предводительствует старый опытный жеребец.

К разновидностям осла принадлежат так называемые полуослы: кулан — киргизов и джиггетай — монголов.

Эти ослы имеют легкое изящное тело, тонкие стройные ноги, прямо стоящие, сравнительно короткие уши, немного длиннее, чем у лошади; голова их несколько велика, копыта маленькие, грива короткая.

Полуослы бывают светлого желто-бурого цвета, хвост и грива у них темнобурые; вдоль спинного хребта, от гривы и до хвоста, идет красивая черная полоса.

Куланы и джиггетаи живут табунами, за которыми с трудом может угнаться самый искусный охотник, так как эти животные отличаются необыкновенной ловкостью и быстротой бега. Туземцы все же охотятся за ними, так как они не только употребляют их мясо в пищу, но и продают шкуры. Из шкуры ослов выделываются пергамент и кожа, идущая на приготовление барабанов.

Покинув станцию Байонна ранним утром теплого июньского дня, поезд линии Кот-д'Аржен оставил на платформе большой саквояж, переносную палатку, сверток одеял, банджо[1] Билли и меня самого.

В Байонну мы с Билли приехали с целью приобрести осла. Нам необходим был хороший, спокойный, сильный, добронравный и усердный осел для перевозки саквояжа, свертка одеял и банджо в Пиренеи, а затем все дальше и дальше, до синего Средиземного моря.

Байонна нам очень понравилась. Этот удивительный город расположен в стране басков, вблизи границ Франции и Испании. Жители ее принадлежат к трем национальностям, но все они точно слились в одно по своей жизнерадостности, добродушию, опрятности и необычайной вежливости. В Байонне сразу же чувствуешь себя, как дома.

Сам город имеет совершенно средневековый вид. Улицы его узкие и извилистые, дома высокие, с нависшими верхними этажами. Прекрасная широкая река Ардур и приток ее Кайва делят город на три части, а мосты, соединяющие эти три части, хорошо расположены и прекрасно выстроены.

Рынок, на котором продавались ослы и лошади, находился за рекой, в маленьком местечке Сант-Эспри, и походил на рынок любого английского провинциального города, отличаясь только несколько большим оживлением, — красное вино сильнее взвинчивает нервы, чем пиво. Покупатели и продавцы кричали, лошади ржали, быки ревели, ослы орали, — все эти звуки создавали невообразимый шум.

Продажных ослов оказалось немного, и цены на них заставили нас вытаращить глаза. Восемьдесят рублей просили за необъезженного годовалого осленка, сто сорок — за объезженного трехлетнего осла, да и то весьма сомнительного нрава.

Перед отъездом из Англии я позаботился запастись у всевозможных знатоков советами относительно ослов. Один опытный фермер из числа моих друзей сообщил мне, что самыми лучшими ослами считаются черные, с блестящей шерстью, и что самым подходящим для нашей цели был бы молодой самец именно этого черного типа.

Рассказал он мне также, как можно определить возраст осла. Следовало попросту заглянуть ему в рот и установить, сколько у него резцов, клыков или коренных зубов.

Мы остались недовольны ярмаркой Сант-Эспри и решили вернуться в Байонну. Но, когда мы готовились снова сесть в свой экипаж, к нам подошел какой-то маленький человек, со смуглым цветом лица и черными сверкающими глазками — настоящий гасконец.

— Вы желаете купить осла? — спросил он у нас.

— Совершенно верно, — ответили мы.

— Ах, здесь ослы так дороги! — заметил он. — Скажите мне, какой именно осел вам нужен.

Мы перечислили ему все качества, которые должны были украшать желаемого нами осла.

Человек немного подумал.

— Я знаю подобное животное, — заявил он немного спустя. — Оно совершенно белое, белое, как зимний снег в Пиренеях, и, ах, какое оно толстое и гладкое!.. Оно очень, очень красиво. Это самая красивая ослица во всей Байонне. Позвольте мне проводить вас к человеку, которому она принадлежит. У него также имеется небольшой шарабанчик. Это будет самое подходящее для вас.

Мы напомнили ему, что нам нужен молодой черный осел-самец и что красота животного не имеет для нас никакого значения.

— Нет, вы обязательно должны посмотреть на это животное! — закричал незнакомец восторженно, прыгая в экипаж и приказывая вознице ехать. — Вы нигде не найдете более подходящего животного. Ослица эта сильна, послушна и умна. Какой вам будет прок в молодом черном самце, если он не будет умен? Я сам торгую ослами. Мое имя Шарль Латур, и я с первого же взгляда отличаю хорошего осла.

Латур совершенно завладел нами, отпустил возницу при въезде в город и затем повел нас вдоль берега реки, мимо старого арсенала, в узкий переулок, отделяющий реку от большого огорода.

Здесь мы увидели с левой стороны ворота и доску с объявлением:

«Вход воспрещается. Злые собаки».

— Вот дом мосье Франсуа, — сказал Латур. — У него самая злая собака во всей Байонне, но она сидит на цепи.

Мы вошли в калитку и направились через сад; вскоре из-за зелени показалась маленькая, полуразвалившаяся хижина. Собака — огромный сеттер — была привязана к конуре. Она приветствовала нас яростным лаем.

— Страшно злая собака, — заметил Шарль. — Но я уверен, что сам мосье Франсуа вам очень понравится.

Говоря откровенно, мосье Франсуа совсем не произвел на нас приятного впечатления. Он был высок ростом и толст, и его живот был стянут широким черным шарфом. Лицо Франсуа, выражаясь вежливо, было несколько шероховато, нос толст и красен, а глаза мутны. Полагаю, что обычная его порция вина в день равнялась по меньшей мере пяти с половиной бутылкам.

Он приподнял свою соломенную шляпу и поклонился настолько любезно, насколько это допускал туго обтянутый вокруг живота шарф. Шарль представил нас друг другу, и эта дружеская парочка обменялась несколькими фразами на наречии басков.

— Так, значит, вы хотите видеть мою маленькую Бланшетту? — спросил Франсуа. — Это прелестная ослица. Мадам, наверно, придет в восторг от нее. Ах, но как это грустно: мне необходимо продать ее. У меня сейчас слишком много ослов. Но Бланшетта самая прекрасная из всех. Подождите! Я вам ее сейчас покажу. Она вам сразу же понравится.

Франсуа скрылся за хижиной и минуты через две вернулся с самым удивительным животным, какое мне когда-либо приходилось видеть.

— Вот и Бланшеточка, — заявил Франсуа. — Видели ли вы когда-нибудь такую красавицу ослицу?

Франсуа начал демонстрировать различные аллюры Бланшетты. Он бегал с нею взад и вперед по садовым дорожкам. Ослица резвилась, скакала и даже приподнималась на дыбы.

— Нам непременно нужно приобрести ее, — заявила Билли. — Что говорил по поводу ослов Дикин?

Я повторил, что мой друг стоял за молодого черного самца. Бланшетта была самка, белая, а ее возраст…

— Сколько ей лет, мосье?

— Она уже немолода, — ответил он откровенно. — Но я всегда смотрел на нее как на члена своей семьи. Ей уже семь лет.

Семь лет не показались мне особенно дряхлым возрастом. Я заглянул в рот Бланшетты. Конечно, это было не особенно вежливое обращение с дамой, но она, очевидно, давно привыкла к подобным фамильярностям и любезно отвернула язык назад, обнажая десны. Зубы ее далеко не отличались красотой. Будь она членом моей семьи, я бы уже давно сводил ее к какому-нибудь дантисту. Те из ее зубов, которые не успели почернеть, позеленели. Я поспешил закрыть ослице рот.

— Около семи… — заметил я, стараясь придать себе вид опытного барышника. — Дело в том, насколько она работоспособна. Спроси его, в порядке ли его шарабан.

Шарабан оказался в порядке, но вид у него был не особенно элегантный. Он был, или, вернее, когда-то был окрашен в зеленый цвет. Бланшетта вошла в оглобли, точно хорошо выдрессированная лошадь, и запряжка быстро закончилась.

— Это необыкновенно умное животное, — говорили мосье Франсуа. — Если вы его не купите, я продам его в какой-нибудь цирк. Видите, какая у него широкая спина? На ней можно было бы стать вверх ногами, и Бланшетта не пошевелилась бы. Говорю вам, что она замечательна во всех отношениях. А теперь, мадам, не сядете ли вы в экипаж? Мы с вами немножко проедемся. Мосье, может быть, и вы составите нам компанию?

Испытание ослицы оказалось чрезвычайно благоприятным. Бланшетта понеслась с нами по аллее с необыкновенной быстротой. Мы ликовали, что нам так легко удалось найти подобное сокровище. Наконец, мы вернулись к хижине и распрягли ослицу. Я был в совершенном восторге.

— Ты уверен, что правильно определил ее возраст? — спросила у меня Билли.

— Конечно, уверен. Ей ни в каком случае не больше семи лет. Но хотелось бы мне знать, смогу ли я проехаться верхом на ней?

Все это время злая собака не прекращала попыток сорваться с цепи и напасть на Латура и меня, но, так как цепь казалась достаточно прочной, это меня мало беспокоило.

Взобравшись на широкую спину Бланшетты, я направил ее вниз по дорожке. Ослица была сыта, весела и резва и весело понеслась вперед. Мы благополучно доскакали до калитки и повернули обратно.

— Но, но! — подбодрял я ее, ударяя пятками по бокам. — Покажи же, что ты умеешь.

Она не заставила себя долго просить: черёз секунду мы наскочили на Билли и обоих мужчин, разметали их во все стороны и остановились, как вкопанные, перед конурой так, что моя левая нога свесилась к самой пасти ужасной собаки. Полагаю, что такой удобный случай представился псу в первый раз в жизни. Злая тварь заворчала и бросилась на мою ногу. Мяса она не задела, но уцепилась за мои брюки и ни за что не хотела выпустить их из зубов.

Я визжал, бил Бланшетту правой ногой и осыпал ее шею ударами, но она не сдвинулась ни на пядь. Очевидно, она находилась в заговоре с собакой. Франсуа принес палку и принялся бить собаку, Шарль потянул Бланшетту за повод, но она не двигалась с места. Спасла меня Билли, схватив меня за правую ногу и стащив со спины Бланшетты на противоположную сторону, где я и шлепнулся в пыль.

— Пустяки! — воскликнул я через минуту. — Теперь, Билли, у меня будет пара коротких штанов.

В конце концов, мы решили купить и Бланшетту и шарабан. Финансовую часть своего предприятия мы завершили в лавке Франсуа в самом городе.

Это была мясная лавка, — повидимому, Франсуа совмещал две профессии. Мясная лавка была из тех, каких в Англии не найдешь. Продавались в ней конина и ослятина, мясо павших лошадей и дохлых ослов. С тех пор как мы купили Бланшетту, я часто об этом вспоминал.

Было условлено, что мы зайдем за Бланшеттой в шесть часов утра на следующий день, и потому остаток дня мы употребили на покупку съестных припасов и других необходимых для нашего путешествия вещей, а вечером сели в поезд, отходящий в Биарриц.

Мне хотелось, чтобы наш отъезд произошел скромно и незаметно. Я очень застенчив и страшно боюсь казаться смешным.

Биарриц состоит из многочисленных больших гостиниц, американских баров, купальных кабинок, бульваров и казино, выстроенных на краю низкого берегового утеса, смотрящего на Бискайский залив. Утес этот прорыт туннелем; на нем разбиты сады; близлежащие скалы скреплены цементом и соединены с берегом железными мостами; море ограничили четырехугольными, массивными цементными стенами.

Мы нашли почти все население Биаррица под открытым небом, на большой площади возле реки, слушающее красивые мотивы оркестра. Оркестр-играл веселые пьесы, и толпу одушевляло самое радостное настроение. Юноши и девушки танцовали. Мы с Билли тоже принялись танцовать. В воздухе было что-то опьяняющее: музыка, смех, мерцающие огоньки, отраженные в зеркальном темном Ардуре, легкомысленная беззаботность всего и всех; французы, баски, испанцы и англичане — все танцовали и смеялись вместе. Никто, повидимому, не обращал на нас ни малейшего внимания, и это очень радовало меня.

Мы условились зайти за Бланшеттой в шесть часов утра, но служанка разбудила нас только в девять часов. Поспешно встав, мы принялись за свой первый завтрак.

— Билли, — сказал я, — мне кажется, тебе лучше всего будет предоставить доставку багажа мне. Дорога наша начинается по ту сторону моста. Я схожу за Бланшеттой, приведу ее сюда, уложу вещи и встречу тебя там. Один я не обращу на себя особого внимания. Ты же такая хорошенькая, знаешь ли, — добавил я поспешно, — все на тебя смотрят…

— Тебе, вероятно, стыдно показаться со мною, — ответила она обиженно. — Дело тут, наверное, в этой шляпе. Я уже лучше куплю другую…

— Не глупи, — остановил я ее. — Нам нужно выбраться как можно незаметнее. Мне… мне кажется, что я сумею справиться с Бланшеттой один, для тебя это будет очень стеснительно. Конечно, если желаешь, можешь следовать за мною. Притворись, что ты со мною незнакома.

Наконец, мы порешили на том, что жена встретит меня на мосту. Мы спустились в контору, чтобы уплатить по счету.

— Вы с каким поездом едете, мосье? — спросила: конторщица.

— Мы едем не по железной дороге.

— Вам надо позвать извозчика?

— Нет, — ответил я спокойно, — я скоро зайду за своим багажом… Частный автомобиль… я сейчас иду в гараж…

Город показался нам очень оживленным, но только дойдя до базарной площади, мы поняли причину этого оживления.

Оказалось, что был базарный день. Улицы были запружены волнующейся массой мужчин, женщин, детей, волов, мулов, лошадей и ослов. По сторонам мостовой тянулись палатки продавцов. Там, где палаток не было, телеги и шарабаны стояли тесной вереницей, точно военные фуры. Едва можно было протиснуться через толпу.

Сердце мое сжалось при мысли, что Бланшетту придется провести через этот лабиринт. Однако я ничего не сказал жене. Вера ее в меня безгранична. Она считает меня удивительным человеком, и я совсем не желал разочаровывать ее.

Мы расстались у моста.

Несколько минут спустя мы с Франсуа уже запрягали Бланшетту в шарабан.

— Вы совершили очень выгодную покупку, — сказал он на прощанье. — Будьте добры к ней. Я всегда любил ее…

Я взобрался в шарабан, и Франсуа вывел ослицу из ворот в переулок. Затем с горделивым чувством собственника я слегка подстегнул ее, и мы начали наше путешествий. Переулок был не длинен. В конце он круто повертывал на главную улицу и вливался прямо в поток движущихся людей и животных.

Я стал инстинктивно искать сирену или сигнальный звонок; не могли же мы вылететь на главную улицу без малейшего предупреждения.

Но никакого подходящего инструмента под рукой не оказалось. Почти у самого носа Бланшетты пронесся автомобиль. Она остановилась. Я слез и взял ее за повод.

— Но, но! — повторял я, стараясь перевести ее на правую сторону.

Она повиновалась и пробралась на самую середину улицы. Но здесь она опять остановилась… Большой автомобиль грузовик едва не наскочил на мой шарабан.

— Проезжайте! — закричал шофер. — Разве вы не видите, что задерживаете движение?

Задерживал движение совсем не я; вся вина лежала на Бланшетте. Она повернулась так, что шарабан стоял поперек улицы, задерживая движение с левой стороны, сама же она стояла поперек правой. Я принялся стегать ее. Она повернула голову и бросила на меня неодобрительный взгляд. Я подошел к ее морде и потянул за повод. Она встряхнулась, вырвала повод и внезапно попыталась укусить меня за руку. Тогда я вернулся на прежнее место и пустил в ход бич, но она не сдвинулась с места.

К этому времени шофер уже пришел в сильное раздражение. За нами следовал пассажирский автомобиль и несколько телег с базара. По другую сторону улицы задержался большой, запряженный волами фургон.

— Отхлещите ее, как следует! — советовал шофер. — Понимаете?

Я принялся хлестать Бланшетту, пока бич не сломался. Тогда я направился опять к ее морде и стал тянуть за повод, а погонщик волов подошел помочь мне. Бланшетта только крепче уставила передние ноги, откинулась назад и осталась недвижимой. К нам присоединилось еще два человека. Один из них стал толкать шарабан, другой помогал нам тянуть Бланшетту, но сдвинуть ослицу с места мы не смогли.

— Никогда не видывал я подобного осла, — сказал человек, правивший волами, останавливаясь, чтобы стереть пот с лица. — Это ослица. Все они таковы — страшно упрямы.

— Вы должны повернуть шарабан в сторону, — сказал один из подошедших. — Вы задерживаете движение — это противозаконно. Вот идет полицейский.

К нам подошел человек высокого роста в синем мундире.

— В чем тут дело? — спросил он. — Вы задерживаете движение?

Мне уже и самому начало приходить в голову, что я его задерживаю, но сознание это нисколько не помогало сдвинуть Бланшетту с места.

— Этот осел принадлежит вам, мосье? — спросил полицейский.

Я ответил утвердительно.

— В таком случае вы должны сдвинуть его с места, — заявил он. — Позаботьтесь о том, чтобы он немедленно очистил дорогу.

Теперь уже по обеим сторонам моего шарабана скопилась по меньшей мере дюжина различных экипажей, и собралась толпа довольно почтенных размеров. Погонщик волов обратился ко всем с просьбой оказать помощь в этом деле. Несколько юношей вняли его мольбам и ухватились за одну сторону шарабана. Затем мы все разом налегли на него.

Бланшетта, повидимому, совершенно не подготовилась к подобному маневру. Она ожидала, что ее будут стараться сдвинуть взад или вперед, мы же толкнули ее вбок. Она сдалась совершенно внезапно и в следующую же секунду оказалась на правой стороне дороги.

Но она не остановилась. Повидимому, совершенно довольная своим утренним развлечением, она решила показать, какой милой, благовоспитанной ослицей она умеет быть, и присоединилась к потоку движущихся к базару экипажей, словно ни в чем не бывало. Она не дала мне возможности снова взобраться в шарабан, но разрешила мне держать ее за повод и итти рядом с нею в компании нескольких сильно заинтересованных уличных мальчишек.

В данную минуту я совершенно не жаждал ничьего общества; мне было слишком жарко, и всякое общество раздражало меня. Мне хотелось, остаться одному в безлюдном переулке, наедине с Бланшеттой. Мне хотелось иметь длинный, особенно хлесткий бич; мне хотелось хорошенько отхлестать Бланшетту. Она оказалась такой отчаянной мерзавкой!..

До базарной площади мы добрались очень быстро. Телеги, запряженные буйволами, телеги запряженные ослами, автомобили — все это боролось, друг с другом за возможность проехать.

В борьбу эту вмешалась и Бланшетта. Но ее представление о направлении не совсем сходилось с моим. Мне хотелось направиться по одной из более спокойных улиц, шедших параллельно реке и выходящих на улицу, на которой стоит Гранд-отель. Ей же хотелось осмотреть базарную площадь. Она и осмотрела ее, несмотря на все мои самые убедительные приемы, пытавшиеся воспрепятствовать ей. Она пробивала себе путь через толпу, точно старая решительная дама на летней распродаже. Те из препятствий, которые ей не удалось сдвинуть мордой, она расчистила шарабаном при помощи простого бокового движения оглоблей, сметавшего с дороги все встречавшееся.

Я повис на шее Бланшетты в полном отчаянии.

Мы добрались до середины базара, где Бланшетта остановилась перед палаткой торговца фруктами. Повидимому, ей чего-то хотелось, так как она посмотрела на фрукты, а затем перевела на меня свои большие умные глаза, словно желая; сказать: «Ну, старина, что ты думаешь по этому поводу?»

Я отлично сознаю, что мне не следовало уступать Бланшетте в эту минуту. Мне следовало немилосердно отхлестать ее. Она этого вполне заслужила. Ню жена ждала меня, и здесь на базаре вокруг нас опять собралась толпа. Я дал ей персик и бросил сидевшей в палатке торговке десять су.

Тогда Бланшетта снова сдвинулась с места и даже соблаговолила повиноваться моей воле.

Через переулок мы добрались до небольшой улицы, по которой лежал мой путь.

Здесь не виднелось никаких движущихся экипажей, и только по одну сторону стоял длинный ряд телег и шарабанов. Я забрался на сиденье и защелкал языком, как делает кучер, когда желает подогнать своих лошадей. Бланшетте это понравилось. Быть может, она никогда еще не слышала подобных звуков, может быть, это льстило ее самолюбию, — как бы то ни было, она пустилась вскачь.

Я уже сказал, что здесь не было большого движения. Улица была совершенно свободна от экипажей, кроме расставленных в порядке у тротуара. Каждый мог вполне естественно ожидать, что хорошо объезженный, умный осел благополучно пройдет мимо них. Они все стояли вереницей возле правого тротуара — их здесь было около двадцати.

Но наше правое колесо зацепилось за левое колесо первого же из них и плотно застряло с ужасным скрипом. Я натянул вожжи изо всех сил. Бланшетта умерила свой ход, но не остановилась. Скрип усилился. Первая телега откатилась назад на вторую, вторая на третью и так далее, пока весь ряд экипажей не начал дрожать, скрипеть и трещать, точно электрическая камнедробилка.

Я соскочил на землю. После отчаянного усилия преодолеть сопротивление этих двадцати экипажей и дотащить их до Гранд-отеля, Бланшетта остановилась, как вкопанная. Задача эта оказалась ей не по силам. В конце концов, она была не больше, как бедная, заурядная ослица.

Я взял ее под уздцы и злобно потянул назад. Подцепленная ею телега двинулась вместе с нами. Наше колесо застряло в ней, так же, как и наше крыло и часть одной оглобли.

Я снова подогнал Бланшетту вперед, затем потянул назад. Оба экипажа застонали и завизжали, словно звери в смертном бою. Теперь уже вся улица пришла в движение. Привлеченные шумом, владельцы большинства экипажей появились, кто с базара, кто из винных лавок. Некоторым случаи этот показался, повидимому, забавным, большинство же сердилось, но кричали положительно все. Владельцем телеги, с которой мы боролись, оказался толстый баск, очевидно, не умевший говорить по-французски или, во всяком случае, если он и говорил на этом языке, я его не понимал. Он был в числе рассерженных.

Схватив Бланшетту под уздцы, он принялся бить ее. Я нё сделал ни малейшей попытки помешать ему. Будь у меня лишняя палка, я с благодарностью взял бы ее, в особенности, если бы она оказалась усаженной гвоздями. Избив Бланшетту, как следует, и показав мне знаками, чтобы я ухватился за его собственную телегу, он заставил мою ослицу попятиться. С последним протестующим визгом экипажи разъединились, и мы с Бланшеттой снова оказались свободными для дальнейших действий.

Но действовать дальше мне совсем не хотелось. Хотелось мне только выкупаться и напиться чего-нибудь холодного. Хотелось перестать существовать, куда-нибудь исчезнуть. Больше же всего мне хотелось отвести Бланшетту в мясную лавку Франсуа и убить ее, убить за компанию и Франсуа и пропустить их обоих через мясорубку.

Только через час присоединился я на мосту к Билли.

— Ты что-то долго пропадал, — сказала она. — Мне было страшно неудобно ожидать здесь на мосту. Однако я рада, что ты так хорошо все устроил. Уж и умница ты у меня! Итти мне дальше пешком или сесть в шарабан?

— Садись в шарабан, — сказал я. — Я поеду прямо в реку. Это будет самое лучшее для нас всех.

Я намеревался убить Бланшетту, как только мы выберемся в окрестности Байонны, намеревался избить ее палкой до смерти, бросить ее изуродованный труп в реку, столкнуть туда вслед за нею и шарабан, затем сесть на следующий же отходящий в Кале и Англию поезд.

Я уже слишком устал в обществе Бланшетты и жаждал спокойствия.

— Билли, — заявил я драматическим тоном, — я совершенно измучен; я не в состоянии ехать дальше.

— Ах, да смотри же, что ты делаешь! — воскликнула она. — Почему ты едешь по самой середине улицы?

— Это не я, — заявил я, — это эта… эта прекрасная белая дьяволица, идущая между оглоблями. Она предпочитает середину улицы. Она выказала это предпочтение уже с час тому назад. Она будет продолжать выказывать его пока… пока, — я скрипнул зубами, — пока мы не покончим с этой историей. Послушай, Билли: я пройдусь пешком. Бери вожжи ты.

Я слез. Мы уже переехали через мост и повернули на идущую вдоль побережья Арда на дорогу… Я не знал, та ли это дорога, по которой мы намеревались ехать; мне было безразлично. Мне сказали, что дорога эта выходит в деревню, а я только и желал этого.

Итак, повторяю, я слез. Жена моя взяла в руки вожжи… И сейчас же Бланшетта побежала быстрой рысью и перешла на законную сторону улицы.

— Ты не умел править ею, — прокричала мне Билли. — Она положительно совершенство. Посмотри! Ах, как это интересно! Поскачи же еще немного, моя прелесть!

Я и сам побежал быстрой рысью. Бланшетта уже успела опередить меня метров на шесть. Мне кажется, что она услышала, что я приближаюсь, потому что сейчас же ускорила ход. Я бежал, бежала и Бланшетта, но из нас двоих бежала быстрее она.

— Придержи… придержи же ее! — кричал я Билли задыхающимся голосом.

— Ах, она не желает! Я не могу! — донесся до меня полный испуга голос Билли. — Я не могу остановить ее. Беги же! Беги!..

— Затормози шарабан! — кричал я. — Поверни рукоятку!

Билли так и сделала, и Бланшетта снова замедлила бег и перешла в рысь. Я поровнялся с шарабаном и вскочил на сиденье.

— Дай мне вожжи, — проговорил я охрипшим голосом. — С подобным животным разговор короток — вздуть его палкой… Держись крепче… мы сейчас поскачем. Я ей покажу… я ей покажу…

Мы достигли окраины города. Обогнув последние здания, дорога вышла на берег реки, и я мог рассмотреть, что она тянется вдаль, совершенно безлюдная на расстоянии не менее двух милль. Это была идеальная арена для обучения осла.

Я изо всех сил ударил Бланшетту своей тростью и обругал ее, и Бланшетта поняла, что я дошел до пределов человеческого терпения. Она почувствовала, что дольше мучить меня не смеет, и понеслась положительно стрелой по дороге. Шарабан грохотал, упряжь напряглась, искры вылетали из-под колес. Шея и толстые бока ослицы тряслись, и быстрота, с которой мелькали мимо нас белые верстовые столбы, способна была изумить кого угодно.

Меня охватило чувство необычайного торжества. Весь гнев мой испарился. Я встал на ноги и принялся махать своею тростью. Победа осталась за мной. Эта перепуганная, несущаяся масса ослиного мяса между оглоблями теперь знала, кто из двух сильнее. Никогда уже больше не замедлит она исполнить мое приказание.

— Остановись, пожалуйста, остановись! — раздался голос Билли, тонувший в грохоте шарабана. — У меня начинается морская болезнь. Остановись!

— Тпр-р-р-у-у! — закричал я Бланшетте.

Бланшетта остановилась так внезапно, точно у нее переломился хребет.

Рядом с нами виднелся пятый верстовой столб от Байонны.

— Ты… ты напугал меня, — едва проговорила Билли. — Как бы мне хотелось, чтобы ты научился лучше владеть собою. К тому же ты очень жесток. Ты ее побил… Она шла очень хорошо. Я бы постыдилась бить такое беззащитное животное.

Я ничего не ответил.

Билли слезла и погладила нос Бланшетты. Животное казалось совершенно усмиренным.

— Будь она еще молодой — дело другое, — продолжала моя жена возмущенным тоном. — Но ведь ей… Что с тобой, дорогой мой?..

— Ничего, — сказал я, — небольшая слабость… я расстроен. Ты… ты случайно не заметила… не заметила, где… Мне кажется, я немного пройдусь обратно. Банджо и мой ранец… они, вероятно, свалились. Я отлично помню, что уложил их в шарабан у гостиницы.

У Билли вырвался полный отчаяния крик:

— Ты… ты их потерял?

— Они свалились, — повторил я машинально. — Подожди меня здесь, я пройду обратно по дороге. Нет, я не хочу ехать обратно. Я пойду пешком. Моцион будет мне полезен. Я чувствую, что он мне необходим.

Сняв пиджак и жилет, я бросил их в шарабан и отправился обратно по дороге в Байонну. Было уже половина двенадцатого. Солнце стояло высоко на совершенно безоблачном небе. Ветра не было.

Я шел быстро. Несмотря на свою тревогу за потерянный багаж, я ощущал какое-то странное облегчение. Понять это состояние могут только те, которые обладали ослом и отравили его или у которых вырвали больной зуб.

Я был рад, когда мне, наконец, удалось найти потерянные вещи и вернуться с ними к Билли. В подобных критических случаях она незаменима. Вместо того чтобы усесться и заплакать, как сделало бы большинство молодых женщин на ее месте, она тщательно привела в порядок свой туалет и приготовила чай.

Жизнь и даже Бланшетта снова приобрели известную прелесть для меня. Ослица наша, несомненно, обладала многими удивительными качествами. Если бы только она согласилась двигаться сообразно нашим желаниям, не было бы ни малейшей причины, мешающей нам добраться при ее помощи до противоположного конца Европы.

Расстилавшийся перед нами пейзаж ласкал взгляд. В том месте река Ардур струится медленно, и берега ее окаймлены пышными лугами и высокими деревьями. К югу от реки виднеются низкие округленные горы, к северу же горы становятся выше, вздымаясь зелеными волнами к предгорью и к самим Пиренеям.

Сенокос был в полном разгаре. Благоухание свежескошенной травы наполняло воздух и пока мы сидели за чаем, огромный фургон, нагруженный целою горой сена, медленно прогромыхал мимо нас. Люди, правившие им, были молоды и весело пели.

Билли вытащила банджо, и мы запели негритянскую песенку. Бланшетта насторожила уши. Она, очевидно, еще никогда не слышала ничего подобного. Песня ей понравилась. Мы запели вторую.

Верхняя губа ослицы затрепетала, и дрожь пробежала по ее телу. Мы пропели ей «Дикси Лэнд», и она выразила свою радость хриплым ревом, пробудившим эхо в горах. Затем мы снова уложились и поехали дальше.

Бланшетта вела себя так прилично, что я искренно простил ей все ее утренние проделки и отказался от своего плана убить ее. Она вздрагивала каждый раз, как я заговаривал с нею, и, если мне хотелось, чтобы она шла быстрее, мне стоило только запеть. Было очевидно, что мне удалось усмирить ее, и я поздравил сам себя с тяжело добытой победой.

Приблизительно в семь часов мы проехали через деревню Брискус; к этому времени солнце скрылось за завесой густых свинцовых туч, и воздух сделался невыносимо душным. Бланшетта стала выказывать некоторое раздражение. Она слишком устала, чтобы везти нас, но упорно двигалась вперед или рысью, гораздо более скорой, чем мы могли итти, или шагом настолько медленным, что мы окончательно теряли терпение.

От Брискуса, представляющего собой крошечную деревушку, скучившуюся вокруг выбеленной церкви, дорога спускалась в долину. Мы отыскали себе более или менее удобное место для остановки. Место это было открытое, и поблизости пробегал говорливый ручеек. Здесь нашлись сухие ветки для костра, а развесистый дуб представлял удобное прикрытие для Бланшетты и шарабана.

Мы «разбили лагерь», как говорят в Южной Африке. Я выпряг Бланшетту и привязал ее к дубу. Затем я предложил ей воды, от которой она отказалась, и ведро овса, которое она опрокинула. После того она принялась лакомиться собственной сбруей, но я ее у нее отнял.

— Ей хочется осота, — сказала Билли с мудрым видом. — Все ослы любят осот.

Я нарвал осота, счистил с него те из колючек, которые еще не успели впиться в мои руки, и предложил осот Бланшетте. Повидимому, однако, нравились ей именно колючки. Я обругал ее, и мы с женой принялись устанавливать палатку.

На следующее утро нас рано разбудила толпа крестьян, направлявшихся в церковь. Раздраженный их любопытством и расспросами, я решил пуститься в путь, не дожидаясь их возвращения, и вскоре стал запрягать Бланшетту. Дело у меня не ладилось, и я никак не мог припомнить, к чему прикрепляется та или другая часть сбруи. Мои неумелые попытки, наконец, рассердили Бланшетту: она укусила меня.

Я не стал бить ее, но схватил какие-то ремни, показавшиеся мне задней частью сбруи, и набросил их на конец ее спины. Там была какая-то ясно выделявшаяся петля, и я хорошо помнил, что видел ее вокруг хвоста ослицы. Нежно приподняв эту часть ее тела, я попытался просунуть ее в петлю. Бланшетта меня лягнула. Я слегка отодвинулся и осторожно потер себе ногу. Билли выразила мне свое сочувствие. Пришлось волей-неволей подождать, пока кто-нибудь придет нам на помощь. Наконец, возвращавшаяся из церкви толпа басков поймала вырвавшуюся у меня Бланшетту, один из них помог мне запрячь ее, и мы пустились в дальнейший путь.

Бланшетта вела себя хорошо, Она останавливалась только в тех случаях, когда дорога шла в гору или с горы, когда мы подъезжали к какому-нибудь мосту, к куску белой скалы или к летящей по ветру бумажке, или же к другому ослу. Все это случалось в среднем через каждые полмили.

Мне кажется, она, поняла, что настал самый интересный период ее жизни. Каждый сантиметр дороги представлял что-нибудь новое для нее. То доносились до нее запахи, которых она никогда раньше не слышала, то раздавались незнакомые ей звуки, то встречались ослы с которыми ей хотелось завязать знакомство.

Встретился нам, между прочим, пасшийся возле дороги старый осел-самец, к которому она почувствовала мгновенную симпатию. Поздравить ее с подобным выбором мы не могли. Очень уж он был грязен и лохмат и к тому же хромал на одну ногу. Он подошел к Бланшетте и потерся носом о ее нос; никакие слова или удары с моей стороны не могли убедить ее двинуться вперед, пока я не заставил ее нового знакомого заковылять вперед по дороге. Мы подгоняли его таким образом с полмили, после чего мне удалось отогнать его назад и обмануть Бланшетту надеждой, что он все еще находится впереди нас.

Вечером мы решили устроиться так, чтобы ночью нас не беспокоили никакие насекомые, которых Билли страшно боялась.

Я наполнил кузов шарабана слоем вереска в фут толщиною и растянул над ним палатку, устроив такой уютный маленький бивуак, какого только могли пожелать усталый путник и ело жена.

Уже совсем стемнело, прежде чем мы окончили все свои приготовления. Затем мы очень осторожно забрались в наше комфортабельное убежище. Хворост был сух и эластичен и представлял собою очень удобный матрац. Правда, было бы приятней, если бы в шарабане было бы немного попросторней, но это был сущий пустяк по сравнению с мягким ложем, дающим покой усталым членам, и с отсутствием всевозможных представителей мира насекомых.

— Здесь удивительно хорошо, — заметила Билли довольным тоном. — Мне кажется, сегодня мне удастся спокойно выспаться. Ты уверен, что у Бланшетты довольно корма?

— Я привязал ее на веревку, длиною почти в три сажени, — ответил я. — Таким образом, площадь ее пастбища составляет круг с диаметром в тринадцать метров. Если мы предположим, что на каждом квадратном метре растет хотя бы шесть кустов травы или вереска, и помножим это количество на общее… Да ты слушаешь меня?

Но Билли уже спала, а скоро я и сам уснул.

Проснулся я в две минуты второго. Я отлично запомнил время, потому что разбудила меня Билли своим кулаком, который ткнула мне прямо в лицо, а на кисти этого кулака находились наши светящиеся часы. Какой памятный час! Я приподнялся с постели с каким-то жутким чувством, что что-то неладно. Билли крепко спала. Удар кулаком был нанесен мне во сне.

Я приподнял вентиляционный клапан палатки и выглянул наружу. Ночь была тиха и ясна. Призрачная луна стояла над горами, и лучи ее, падавшие на покрытые росою кусты вереска, походили на выпавший снег.

Куда девалась Бланшетта?

Бланшетта исчезла. Дерево, к которому я ее привязал, стояло одинокое, унылое и темное.

Потихоньку выбравшись из-под палатки, я пробрался к нему. Веревка оборвалась у самого ствола. Я смотрел на измочаленный конец ее, как смотрит человек на телеграмму, уведомляющую его о его разорении. Бланшетта исчезла!

— Не приснилось ли мне все это во сне?

Отдаленный ослиный рев убедил меня, что это не сон. Это, несомненно, был голос Бланшетты. Рев звучал радостно — он несся с полей, лежавших внизу, в долине. Я стал прислушиваться. Рев раздался снова. Я пробрался через мокрый от росы вереск к дороге и побежал вниз с горы.

Через две минуты я добежал до первого поля — это было кукурузное поле — и среди него, радостно лакомясь сочными полузрелыми початками, стояла Бланшетта. Чтобы проникнуть на поле, она сломала часть загородки. Я перешагнул через обломки и позвал свою ослицу. Она вздрогнула с виноватым видом и перестала жевать. Я снова окликнул ее и подошел поближе. Она встряхнулась, повернулась и стала удаляться. Я ускорил шаги. Она также ускорила шаги.

— Бланшетта, — позвал я нежно.

Она пошла быстрее и уперлась в живую изгородь.

— Ага, — пробормотал я злорадно, — теперь ты мне попалась, дьяволица ты этакая!

Но радость моя была преждевременна. Бланшетта перепрыгнула через эту изгородь, как премированная скаковая лошадь, остановилась по ту сторону и издала звук, очень похожий на смех.

Я сорвал толстую хворостину в изгороди.

— Подожди-ка, подожди! — сказал я.

Она и подождала — пока я перелез через изгородь и вытащил последнюю колючку из своих брюк — затем снова отправилась дальше.

Терпение мое лопнуло. Бланшетта, очевидно, пыталась одурачить меня. Она и раньше уже пыталась это сделать. На этот раз я твердо решил показать ей, кто из нас сильнее. Противная жирная старая ослица, я покажу ей, как бегают! Я покажу ей, что в любое время две добрых ноги ничуть не уступят четырем.

Низко пригнувшись к траве, я подобрался поближе и одним скачком бросился на нее. Она остановилась, повернулась и поскакала вниз с горы. Я бежал изо всех сил и уже касался руками ее спины, как вдруг споткнулся о кротовую кучу. Когда я снова поднялся на ноги, Бланшетта уже стояла у противоположной изгороди. Я снова побежал и быстро нагнал ее. Она продралась через изгородь и остановилась на противоположной стороне, словно смеясь надо мною. Изгородь эта была выше и колючей первой.

Бланшетта, очевидно, это отлично понимала, потому что едва успел я пролезть, как она снова повернула обратно. Будь при мне револьвер, я пристрелил бы ее на месте. Пришлось вернуться назад. Мерзавка сейчас же пустилась бежать прямо к кукурузному полю. Я последовал за нею. Она перепрыгнула через низкую изгородь, поспешно набрала полный рот кукурузы и устремилась к калитке. Затем она побежала по дороге ровной рысью.

Я остановился, чтобы вытащить колючку из своей икры. Однако колючка засела глубоко, и я решил оставить ее. Топот копыт Бланшетты доносился до меня с дороги. Я стал красться вдоль изгороди со стороны поля, пролез на пастбище, наконец, очутился впереди ослицы и притаился. Она остановилась, тяжело дыша, чтобы прожевать кукурузу. Я искренно пожелал, чтобы она подавилась этой кукурузой.

Пробравшись через изгородь на дорогу, я стал красться к ней, держась на теневой стороне. Рассматривая ее, когда она стояла залитая лунным светом, я радовался, что Бланшетта теперь в моих руках. Наконец, я приблизился к ней на десяток шагов. Она насторожила свои длинные уши и задрожала, затем осторожно повернулась и помчалась по дороге в гору.

— Теперь или никогда, — сказал я себе. — Если только мне удастся хорошенько напугать ее, она поскачет прямо вверх по дороге, замедляя ход в более крутом месте. — С диким криком я выскочил перед нею. Она захрапела; как скованная лошадь, и бросилась вперед.

— Но-но! — закричал я. — Но!..

Голос мой вселил в нее безграничный ужас; она поскакала и понеслась в гору. Вдруг она остановилась. Не знаю, как она умудрилась, но остановилась на полном ходу. Затем она бросила быстрый взгляд назад, увидела, что я нахожусь еще в десяти шагах от нее, спокойно повернула вправо и снова направилась рысцою на кукурузное поле. Не убавляя шага, я последовал за нею. Она побежала скорее, перескочила изгородь как раз в том же месте, как и в первый раз, и остановилась на противоположной стороне, смотря на меня торжествующим взглядом и пережевывая свежий початок, сорванный ею по дороге.

Меня охватила внезапная усталость. Я весь промок от росы, и мне пришло в голову, что Билли может проснуться и мое отсутствие встревожит ее. Я решил, что лучше вернуться. В конце концов, Бланшетта чувствовала себя отлично, а это, несомненно, понравится Билли.

Итак, я вернулся.

— Ты не спишь, моя дорогая? — окликнул я, откидывая полу палатки.

Ответа не было.

Я осторожно вполз под палатку. Билли передвинулась во сне и теперь лежала посреди постели.

— Билли, дорогая, — сказал я, — подвинься немного, пожалуйста, подвинься немного вверх.

Она продолжала спать. Я продвинулся выше и нашел свободное место возле своей подушки. Здесь могло найтись место хоть для части моего тела. Я пробрался еще немного выше. Последовал зловещий скрип, колеблющееся движение, крик и, наконец, треск. Наш шарабан опрокинулся оглоблями кверху, и мы упали на землю. При падении нашего экипажа никто из нас не ушибся, однако, Билли испугалась. Вытащив ее из кучи вереска, одеял и палатки, я разъяснил ей причину катастрофы.

— Это я, наверное, нарушил равновесие шарабана, — сказал я ей. — Ты не захотела подвинуться кверху, и я забрался слишком далеко наперед. Бланшетта, знаешь ли, оторвалась. Она внизу, на поле, и есть кукурузу.

Я разостлал одеяла на земле и усадил на них Билли, когда внезапно заметил что-то белое, движущееся между деревьями немного выше, по горе.

— Смотри! — воскликнул я.

Билли посмотрела и вскрикнула от ужаса.

— Что это?.. Ах, что же это?..

Она вскочила и уцепилась за мою руку.

— Что это? — повторил я. — Да Бланшетта, конечно. Я сейчас ее убью.

Схватив свою тяжелую палку, палку, купленную мною специально для защиты от свирепых овчарок, встречающихся в торах, и низко приседая в вереске, я приготовился нагнать свою ослицу. Однако, к великому моему удивлению, она спустилась прямо к нам и, когда я внезапно выпрямился, не выказала ни малейшего испуга, но принялась ласково ржать.

Я здесь не могу повторить того, что сказал ей, но, высказавши все, что у меня было на душе, я отвел ее назад к дереву, скрепил веревку и крепко привязал ее. Затем я вернулся к Билли, снова привел в порядок шарабан, постель и палатку, и, истомленные пережитыми волнениями, мы проспали до половины одиннадцатого следующего утра.

Однако, когда я надел на Бланшетту упряжь и приготовил все для дальнейшего путешествия, эта проклятая ослица наотрез отказалась сдвинуться с места, несмотря на угрозы, убеждения и удары.

Совершенно измучившись, я, наконец, бросил упрямое животное и уселся рядом с Билли.

— Билли, — сказал я, — я пришел к заключению, что нам пора устроиться оседло. Мне хотелось бы купить небольшой домик, завести себе удобное кресло возле камина, хотелось бы, чтобы ты сидела против меня с чулком в руках… Я жажду мирной семейной жизни.

Билли обвила мою шею руками.

— Дорогой мой, — сказала она нежно, — ведь не можешь же ты заставить ее итти, если она не хочет.

Мы разложили свои вещи и, оставив Бланшетту стоять у дороги, точно соляной столб, вернулись на место ночной стоянки.

Немного спустя Билли задумчиво заметила:

— Сегодня ночь будет лунная; почему бы нам не путешествовать при луне, отсыпаясь днем. Ночью нам никак не удается поспать спокойно. Ехать при луне будет прохладно и очень поэтично. Давай попробуем!

Чем больше я раздумывал над этим предложением, тем оно казалось мне привлекательнее. Но как посмотрит Бланшетта на подобное нововведение? С тех пор как мы отошли от нее, она не пошевелила ни одним мускулом.

— Это стоит испробовать, — согласился я, наконец. — Если она и тогда не пожелает итти, нам попросту придется оставить ее и пойти дальше пешком.

Луна встала; ночь была тиха; клочки тумана поползли от реки; вереск сверкал росою.

Бланшетта дрожала и тревожно переступала с ноги на ногу. Я отвязал ее и подвел к шарабану. Она выказала необычайное желание пуститься в путь.

Упряжь с нее мы не снимали с утра, и прикрепить ее к оглоблям было делом нетрудным. Едва успел я застегнуть последнюю пряжку, как, не дожидаясь понукания, Бланшетта пустилась в гору быстрой рысью. Мы помчались за нею, уцепившись за шарабан.

— Силы небесные! — едва мог произнести я. — Лунный свет подействовал на ее мозги; мне придется затормозить колесо.

Я наложил тормоз, но, помимо того, что он смутил ночной покой своим отвратительным скрипом, он не оказал ни малейшего действия, несмотря даже на то, что подъем делался все более и более крутым. Мы недоумевали: неужели же это Бланшетта, та самая Бланшетта, которая отказалась продвинуться хотя бы на дюйм каких-нибудь шесть часов тому назад?

Мы с Билли скоро совсем запыхались. Я вскарабкался на шарабан и втащил за собою жену, но наша тяжесть не оказала ни малейшего влияния на быстроту хода. Бланшетта буквально неслась галопом.

Ослица словно сошла с ума. Лунный свет точно опьянил ее. Опьянил он и нас с Билли. Мы кричали и пели. Бланшетта ревела, я и сам заревел по-ослиному.

Она скакала вверх по крутой горе, точно у нее были стальные мускулы. Она не обращала никакого внимания ни на крутые повороты дороги, ни на окаймляющие ее головокружительные утесы. Поворотливость ее казалась изумительной, неутомимость — феноменальной. Она перескочила через кучку камней, заготовленных для ремонта шоссе, проехав по ней правым колесом.

Шарабан накренился под углом в сорок пять градусов, и Билли влетела в мои объятия. Ветка какого-то дерева сбила с меня шляпу, и она же едва не оторвала мне голову.

Но Бланшетта не остановилась. Это ее мало трогало.

Нашу обезумевшую от лунного света ослицу, наконец, заставила остановиться одинокая коза, стоявшая среди дороги и, после того как мы прогнали козу, Бланшетта перешла на обычный спокойный шаг.

Следующий день мы отдыхали, а в сумерки добрались до небольшой гостиницы, в которой провели ночь.

Утром нам подали великолепный кофе; погода стояла прекрасная; мы весело уложились, расплатились с хозяевами гостиницы и отправились на конюшню.

Бланшетта, повидимому, чувствовала себя отлично и отдохнула гораздо лучше, чем ее хозяин и хозяйка. Она усиленно трудилась над огромным пуком душистого сена и стала свирепо лягаться, когда я отвязал ее и выказал намерение запрячь.

Нам пришлось подождать, пока она не окончила свое сено, затем мы поспешно ввели ее в оглобли и, напутствуемые хозяйкой и проезжими купцами, направились к Маумону, находившемуся, согласно дорожной карты, на расстоянии всего двенадцати миль.

Приблизительно мили две мы ехали по гребню горы, затем спустились в долину и начали подниматься на противоположный склон. Здесь при первой, действительно трудной работе этого утра Бланшетта внезапно заболела. Она остановилась, как вкопанная, выгнула спину, как кошка, вытянула голову вперед, закрыла глаза, как бы в припадке сильной боли, и начала кашлять так сильно, что я стал бояться за ее жизнь.

Билли поставила диагноз, из которого следовало, что это несварение желудка. Жене как-то пришлось жить на ферме, и она видела заболевшую таким образом лошадь.

— Надо бы дать ей чего-нибудь, — заявила Билли. — Она надорвет себе сердце, если не перестанет кашлять таким образом. Распряги ее.

Я распряг ослицу во, кроме того, что мера эта высвободила ее коварные задние ноги, она не принесла ей ни малейшего облегчения.

— Чем бы нам еще помочь ей? — воскликнул я в страхе. — Я чувствую, что мне следовало бы погладить ее по спине, но… но спина у нее такая жирная. У нас ничего подходящего не найдется?

К счастью лекарство нашлось. Где-то в дорожном мешке Билли нашла флакон какого-то особенного, патентованного препарата из магнезии. Оказалось, что одна из ее теток дала ей это средство в виде прощального подарка.

— Немедленное облегчение через пять минут, — заявила жена. — Достань мне воды.

Опорожнив одну из жестянок из-под печенья, я побежал назад к реке и наполнил ее водою. Мы тщательно отмерили дозу, достаточную, по нашему мнению, для больного осла, и соблазнительно ткнули жестянку под нос Бланшетты. Ослица перестала кашлять и подозрительно обнюхала воду, затем она начала пить.

Лекарство это ей понравилось. Она выпила его до дна, после чего с последним приступом кашля, окончившимся хриплым ревом, встряхнулась и снова пришла в норму.

Однако мы дальше не решились ехать, а оттащили шарабан от дороги, отыскали тенистое дерево, легли на разостланные одеяла и крепко уснули.

На следующий день мы решили направиться к Олорону. По пути мы сбились с дороги. День уже склонялся к концу, дождь лил, как из ведра, и Бланшетта была не в духе. Билли чуть не плакала, и сам я начал чувствовать тревогу.

— Это несправедливо по отношению к Бланшетте, — сетовала моя жена. — Мы едем все время в гору с самого завтрака. Следовало бы остановиться здесь. Не можем же мы ехать, не останавливаясь, до линии вечных снегов.

Действительно расположиться здесь бивуаком, на этом обвеваемом всеми ветрами горном склоне, под тяжелыми дождевыми тучами, при невозможности добыть хворосту для костра, было бы безумием, равносильным самоубийству. Нам необходимо было ехать дальше… или вернуться обратно на последнюю стоянку.

Однако Бланшетта не пожелала сделать ни того, ни другого. На своем особенно звучном ослином языке она сообщила нам об этом.

Я усердно подгонял ее кнутом, когда Билли закричала, что видит другую дорогу, на расстоянии всего каких-нибудь ста метров от нас, идущую в гораздо более благоприятном для нас направлении. Встав на сиденье шарабана, я устремил глаза в ту сторону. Жена была права, и беглый взгляд, брошенный на карту, показал мне, что это действительно одна из больших дорог на Олорон.

Но как выбраться на нее?

Между двумя дорогами тянулся участок болот, местами усеянных камнями, местами пестреющих вереском или зеленеющих мохом. Нигде не было ни стен, ни изгородей, но ров и насыпь по краю дороги обещали оказаться почтенными препятствиями, даже если бы мне вообще удалось убедить Бланшетту сдвинуться с места.

Оставив ее в покое на время, мы набрали камней и стали заваливать ими ров, пока не устроили плотины достаточно широкой, чтобы по ней мог проехать наш шарабан.

Затем я повернул нашу ослицу, указал ей через сгущающийся мрак на отдаленную дорогу и сказал ей несколько веских слов. К моему удивлению… Нет, этого я сказать не могу, потому что Бланшетта так часто поражала нас, что мы удивлялись только тогда, когда она нас ничем не удивляла, — она буквально перескочила через эту плотину, вспрыгнула на вал и поскакала через участок болота, точно двухлетний жеребенок, плотно прижав уши к голове и оттопырив хвост.

Это был удивительный подвиг для животного ее возраста. Но, мне кажется, было бы еще удивительней, если бы она взяла с собою и шарабан. Она рассталась с ним у рва, оставив его стоять с оглоблями, приподнятыми к небесам под острым углом, и грузом, разбросанным в живописном беспорядке вокруг него.

Перепрыгнув через ров, я вскочил на вал и бросился догонять скверное животное, сыгравшее с нами такую злую шутку.

Бланшетта уже успела опередить меня на пятнадцать метров. Мне удалось уменьшить это расстояние до десяти метров, когда нога моя зацепилась за куст вереска, и я упал.

Когда я снова поднялся на ноги, я увидел, что она стоит, стоит удивительно спокойно на расстоянии пятнадцати метров.

Ярость не затемнила моего обычного благоразумия. Я стал подбираться к ней тихо и спокойно, говоря ей нежные слова. Она не пошевелилась.

— Но-но, — сказал я громко, а про себя прибавил: — Еще каких-нибудь шесть метров, скотина ты этакая, и я тебе покажу!

Она все еще не двигалась, и я громко закричал:

— Попалась!..

Попасться-то она попалась, но не совсем так, как я подразумевал. Мне вдруг стало понятным, почему Бланшетта стояла так неподвижно. Она погрузилась по колено в трясину — отвратительную, зловонную зеленую трясину. Не делая ни малейшего усилия выбраться оттуда, она погружалась все глубже и глубже.

Не раздумывая о последствиях, я шагнул вперед с намерением схватить ее под уздцы и вытащить. Но моя правая нога погрузилась так внезапно, что мне пришлось шагнуть и левой ногой, чтобы сохранить равновесие, а в следующую же секунду и я сам очутился в трясине, зловеще колыхавшейся у моих колен.

Я сделал отчаянную попытку выбраться, но только еще больше завяз. Тогда я ухватился за хвост Бланшетты и потянул его, но единственным результатом было то, что оба мы погрузились еще глубже. Теперь уже поверхность трясины доходила ей по брюхо, а мне почти до бедер.

Внезапно над кустами показалась голова Билли. Жена громко вскрикнула от испуга.

— Это совершенно ни к чему, — предостерег я ее. — Постарайся сохранить хладнокровие. Добудь веревку. Опасности нет, но не делай ни шага дальше. Совершенно достаточно, что двое из нас в болоте.

Опасности действительно не было, по крайней мере для меня, так как я чувствовал, что ноги мои уперлись во что-то более твердое. Что касается Бланшетты, я был настолько бессердечен, что участь ее меня совершенно не трогала. Да и кроме этого она была слишком жирна, чтобы погрузиться много глубже.

Билли вернулась с веревкой, и после третьей попытки ей удалось добросить конец ее до меня. Она держала веревку крепко, пока я почти не вытащил одной ноги, затем вдруг она дернула за свой конец.

Полагаю, что ей казалось, будто она таким образом помогает мне. Однако последствием ее опрометчивости было то, что я растянулся плашмя на поверхности болота. Едва удалось мне спасти свое лицо, но руки мои вплеснули по меньшей мере полкило отвратительной грязи в мой рот, глаза и уши.

Я наклонился назад и попытался обтереть грязь собственным локтем, единственной частью моего тела, оставшейся чистою. Затем я объяснил жене, что она не должна больше тянуть таким образом, а только крепко держать веревку и предоставить остальное мне.

Она так и сделала. Я вытащил левую ногу и поставил ее немного ближе к краю болота. Затем я проделал то же с правой ногой и, наконец, очутился на твердой почве.

— Зачем ты туда забрался? — был первый вопрос, заданный мне Билли.

— Мне казалось, что это будет забавно, — ответил я хриплым голосом. — Вернемся к шарабану, мне необходимо…

— А Бланшетта?

— Оставь ее — пусть издохнет. Ты непременно хотела поставить на своем. Если бы я загнал ее в реку в тот день, когда мы выезжали из Байонны, если бы я отравил ее в ту вторую ночь, если бы я… Ах, пусть подыхает. Это… это только будет справедливым возмездием.

Однако, к этому времени и ослица наша нашла, твердую почву под ногами и перестала погружаться. Она повернула голову и с жалобным протестом в глупых глазах принялась реветь.

— Вот-вот! — прокричал я ей, — реви-реви… Все, что угодно, только не пытайся вылезти; не делай: никаких усилий, чтобы помочь своему хозяину и хозяйке вытащить тебя оттуда. Ах, ты…

Я сидел смирно, пока Билли счищала грязь с моих ног плоским камнем. Бланшетта продолжала реветь. Внезапно с дороги, которую мы покинули, раздался ответный голос. Мы вскочили, и поторопились назад. С горы спускался какой-то человек, сопровождавший трех черных ослов, нагруженных парой тяжелых корзинок каждый. Увидев нас, он остановился, приподнял шляпу и заговорил. Но заговорил он по-испански, я не мог понять его, он не мог понять меня.

Шарабан, однако, красноречиво свидетельствовал о происшедшей катастрофе, и, когда я показал на трясину, крестьянин стреножил своих животных и последовал за мною. Увидев Бланшетту, он рассмеялся. Это, очевидно, был человек добродушный и, кроме того, обладавший инициативой: быстро вернувшись на дорогу, он разгрузил одного из своих ослов и привел его с собою. Он указал на веревку и на Бланшетту; затем принялся нарезывать своим карманным ножом кучку вереска и ивника. Мы помогли ему, и через несколько минут у нас был готов «мост» из хвороста, ведший от края трясины до передних ног Бланшетты.

Я взял веревку, перерезал ее на две части и добрался до ослицы, погрузившись в болото всего по щиколотку. Само собой разумеется, что ослица наша попыталась укусить меня; благодарность была чувством, неизвестным ей. Я воткнул ей пучок вереска в зубы и привязал веревки к обрывкам ее упряжи, прежде чем она успела выплюнуть его.

После этого испанец прикрепил веревки к своему собственному ослу и перебросил мне палку. Я с радостным предвкушением ожидал случая отомстить. Палка была довольно основательна — великолепная палка. Я отодвинулся в сторону, чтобы дать простор своей руке, и затем при крике испанца размахнулся.

Но раньше чем палка дотронулась до нее, раньше чем буксирный осел успел натянуть веревки, Бланшетта приподнялась на дыбы, опустила передние ноги с громким плеском на метр дальше, повторила тот же маневр, задними ногами мотнулась в сторону и столкнула меня с верескового мостика назад в трясину.

Общими усилиями Билли с испанцем, наконец, вытащили меня. Меня обскребли, затем мы вернулись к шарабану. Бланшетта все еще оставалась привязанной веревками к другому ослу. Вся покрытая черновато-зеленым илом, она имела необыкновенно безобразный вид. Испанец и Билли оба стояли и смеялись над нею. Что касается меня, я скрылся за шарабан и переоделся.

В Олороне нам пришлось пробыть некоторое время, так как Билли заболела. Бланшетта еще более разжирела, стоя на покое в Отель-Пириней, — разжирела и разленилась. Утром в день отъезда было страшно трудно запрячь ее и еще трудней заставить ее сдвинуться с места. Однако, как только мы выехали из города и добрались до дороги, она выказала больше энергии и несколько миль прошла отлично.

Вскоре мы уже покинули страну басков.

В долине Аррекс проведена удивительная дорога, поднимающаяся головокружительными изгибами выше линии вечных снегов и спускающаяся затем, точно огромная змея, в знойную плодородную долину.

Сможет ли Бланшетта совершить такой путь?

Я решил, что я заставлю ее проделать это во что бы то ни стало. Если шарабан и его груз окажутся слишком тяжелыми для нее, я поклялся сбросить все в какую-нибудь подходящую пропасть, выбрав из нашего багажа самое необходимое, и втащить ослицу насильно наверх.

До этого дня мы совершенно не знали истинного характера нашей Бланшетты. Она выказала себя настоящей героиней: в течение первых четырех часов этого ужасного подъема она ни разу не остановилась по собственному побуждению. Только в час дня добрались мы до участка ровного пути, где дорога повертывала обратно вдоль склона горы. Мы остановились и позавтракали.

Было слишком холодно, чтобы долго рассиживаться на одном месте, поэтому в два часа мы предприняли последний, как мы надеялись, крутой подъем в гору.

К трем часам погода окончательно испортилась, а мы очутились как раз на самой открытой части горного склона.

Бланшетта видимо стала уставать. Я предложил жене вернуться обратно, но Билли ни за что не согласилась на это.

Случайно как раз в этом месте, в отвесном склоне с правой стороны дороги, оказалось углубление; очевидно строители дороги выбирали отсюда балласт. Углубление это представляю собою некоторого рода прикрытие. Повернув Бланшетту, я пошел осмотреть его.

— Я сейчас достану себе галет, — прокричала мне Билли. — Не достать ли и тебе?

Не оглядываясь назад, я ответил «да» и услышал, как Билли забралась в шарабан.

Вдруг глаза мои ослепила яркая вспышка молнии.

Билли закричала.

Я оглянулся назад и увидел, как Бланшетта поднялась на дыбы, бросилась вперед и, как безумная, понеслась вниз по дороге. Билли делала отчаянные усилия чтобы достать вожжи со своего места на задке шарабана, где она стояла на коленях.

— Прыгай! — закричал я хриплым голосом.

Но через несколько секунд и она, и шарабан, и Бланшетта исчезли в тумане.

Мне представилась страшная картина всего, что могло произойти, что, быть может, уже произошло, и я летел по дороге все быстрей и быстрей. За молнией быстро последовал оглушительный удар грома, и только после того как он заглох и я успел пробежать сотню метров, я услышал громыхание шарабана и голос Билли, взывающей к Бланшетте:

— Тпру… Тпру…

К этому времени туман стал таким густым и темным, что я едва мог рассмотреть землю у себя под ногами.

Однако расстояние между мною и шарабаном постепенно уменьшалось. Билли, очевидно, удалось добраться до сиденья и затормозить колеса.

— Иду, — кричал я ей, — иду…

Вторая вспышка молнии, казалось, ожгла мне лицо, и одновременно с нею раздался гром, — не раскат грома, а один оглушительный взрыв.

Дорога резко повертывала влево. Я очутился в каком-нибудь футе от пропасти и остановился, полный мучительного страха.

— Неужели же шарабан?.. Нет, я не осмелился даже представить себе подобного ужаса. Шарабан, наверно, проехал дальше, и, однако, я не мог расслышать ни одного звука.

Я побежал… я полетел дальше… обогнул угол…

Вдруг с силой, едва не сдавившей мне грудь, я наскочил прямо на задок шарабана, стоявшего совершенно неподвижно.

— Билли… — мог только проговорить я, падая на колени.

— Я здесь, — долетел до меня голос из тумана, и в следующее же мгновение руки ее обвились вокруг моей шеи.

Немного спустя Бланшетта и шарабан уже стояли возле нас на более защищенной стороне дороги. Мы распаковали палатку, обернулись ею и прикрыли спину и бока нашей ослицы непромокаемым брезентом. Буря и гроза продолжались еще с час. Было уже почти пять часов, когда ветер стал затихать и дождь прекратился. Вскоре и туман значительно поредел. Мы решились отправиться дальше.

Бланшетта, повидимому, очень охотно пустилась в дальнейший путь, так как холод пронизывал ее до костей. Первую часть дороги она пробежала с такой быстротой, что у нас дух захватило; она так и не умерила бы своего бега, если бы дорога не стала внезапно гораздо круче.

Когда, мы, наконец, поднялись выше, перед нами раскрылся великолепный вид на соседние горы и отдаленную долину Аррекс.

Здесь мы встретили крестьянина с тремя вьючными ослами. Он остановился и посмотрел на нас с видимым удивлением.

— Вы взобрались сюда вот с этим? — воскликнул он, указывая на Бланшетту.

— Вот именно, — ответил я спокойно. — А почему бы и нет?

— Но… но… и с этим шарабаном? Это невозможно! Этому никто не поверит.

— Уж не думаете ли вы в таком случае, что я сам втащил его сюда? — ответил я задорно. — Говорят, вам, что это совершенно особенный ослище. Гора вроде этой для него простая утренняя прогулка. Тьфу! Ваши черные ослы… Да Бланшетта ввезла бы их всех трех наверх в шарабане и даже не почувствовала бы их тяжести.

На это он ничего не ответил, но схватил Бланшетту за морду и попытался осмотреть ее зубы. Раздраженная этой ни на чем не основанной дерзостью, она укусила его как имевшая полное право — укусила гораздо сильней, чем когда-либо кусала меня.

— Ой! — закричал он. — Да это настоящая дьяволица; но я согласен купить ее за пятьсот франков. На завод она была бы превосходна.

На это замечание Бланшетта отплатила ему, оттоптав ему ногу, и затем помчалась дальше.

— Вы мне продадите ее за пятьсот франков? — воскликнул он, отскакивая в сторону.

— Не продам ни за какие деньги, — ответил я.

Через минуту он скрылся за вершиной горы, пока мы спускались по противоположному склону.

На расстоянии сотни метров виднелась маленькая рощица, представлявшая хорошую защиту для нашего лагеря, и, так как тучи начали клубиться через горы по ту сторону долины, точно огромные волны, и ветер снова усилился, я решил поскорее добраться до деревьев.

Однако мы не успели проехать и полдороги, когда услышали за собою топот быстро бегущих копыт, и на дороге показался один из вьючных ослов, быстро скакавший к нам.

Бланшетта почуяла его и, остановившись, оглянулась назад. Это был красивый осел-самец. Он подбежал вплотную и потер свой нос о нос Бланшетты, ответившей на эту ласку легким покусыванием. Незнакомец, очевидно, пришелся ей по нраву.

— Кшш! — закричал я нашему непрошенному гостю, ударяя его палкой и повертывая обратно. — Кшш!..

По адресу же Бланшетты я прибавил строгим тоном:

— Ну, иди же, иди!

Она не обратила никакого внимания на меня, а незнакомец, отойдя за пределы, в каких могла действовать моя палка, опять остановился. Я бросился за ним. Он побежал, но как только я остановился, остановился снова.

— Вот идет и его хозяин, — крикнула мне Билли.

Крестьянин бежал вниз по дороге, и вскоре к нам донесся его голос.

— Отгоните же моего осла! — закричал он сердито. — Разве вы не видите, что меня задерживаете? Пожалуйста, прогоните его.

Это был самый невоспитанный француз, которого мне когда-либо приходилось встречать, но, так как его отвратительный осел одинаково интересовал нас обоих, я помог ему насколько умел, швыряя в животное камнями. Один из этих камней по несчастной случайности попал крестьянину по коленной чашечке, и он попросил меня прекратить мое занятие.

Наконец, ему удалось подогнать осла сзади, и, к великому моему облегчению, пара эта вскоре скрылась за горой. Бланшетта медленно поплелась дальше.

— Ну, вот эта история и кончена, — пробормотал я. — Теперь уж мы скоро доедем.

Но не проехали мы и пятнадцати метров, как этот проклятый осел снова появился; он быстро несся вскачь вниз по дороге, а за ним несся его вспотевший и ругающийся хозяин. Бланшетта была в восторге и подманивала к себе непокорного негодяя звонким ревом, далеко отзывавшимся в горах.

— Иди же, иди! — кричал я ей, свирепо швыряя в то же время камнями в осла. — Иди!..

В ответ она быстро повернула назад и поскакала к ослу. Тщетно бил я ее, тщетно тормозил шарабан и налегал, на него всей своей тяжестью. Наконец, я выпустил ее и закричал крестьянину:

— Отгоните же вашего осла. Разве вы не видите, что меня задерживаете? Пожалуйста, отгоните его.

— Так уберите свою ослицу, — ответил он раздраженно. — Разве вы не видите, что виной всему она? Почему вы не едете дальше с нею? Разве она не слушается палки?

Я стал уверять его, что между многочисленными добрыми качествами Бланшетты именно этого качества я ни разу не заметил. Она умела вскарабкиваться на горы, тащить груз, реветь или лягаться не хуже любого осла во всей Европе, но что касается послушания при наказании — это свойство было ей совершенно незнакомо.

— Угоните своего осла, — заключил я. — Я буду держать своего, пока вы не скроетесь за горой.

Пока я отчаянно цеплялся за шею Бланшетты, крестьянин угнал своего осла. Бланшетта продолжала путь крайне неохотно.

К этому времени тучи совершенно заволокли горы, и навстречу нам ползли все новые волны тумана.

— Надо спешить, — заметил я тревожно. — Через полчаса туман совершенно окутает нас.

Мы добрались до рощицы и отыскали сравнительно чистое местечко между деревьями, достаточно большое для, палатки. Я снял ее с шарабана и уже наполовину развернул, когда снова услышал стук копыт.

— Ах, дорогой мой! — воскликнула Билли, — эта скотина опять здесь. Скорей! Скорей! Я не могу удержать Бланшетты.

Бланшетта летела, как пожарная команда; за нею летела Билли, отчаянно цеплявшаяся за вожжи. Я подобрал камень, величиною с кокосовый орех, и побежал за ними.

— Предоставь ее мне, — завизжал я, нагоняя их и свирепо хватаясь за уздечку. — Я раз навсегда покончу с этим.

Бланшетта почуяла решимость в моем голосе и спокойно подчинилась, когда я стал привязывать ее к стволу большого дерева. Затем я изо всех сил швырнул камнем: в осла и погнал его к вершине горы, под которой вскоре в третий раз показалась фигура его хозяина.

Я позабыл, что ему сказал; во всяком случае слова мои соответствовали данным обстоятельствам. Забыл я также, что он сказал мне, помню только, что это было что-то не особенно вежливое. Затем он попытался поймать своего осла, но промахнулся, и осел понесся через гору впереди него.

Я же побежал назад и стал лихорадочно продолжать готовить наш лагерь.

Однако туман настиг нас, прежде чем палатка наша была установлена, а вместе с ним настал и мрак. Я, точно пьяный, бродил по роще, отыскивая топливо для костра. К счастью, топлива оказалось масса, и, хотя, повидимому, оно было мокро, я все же не сомневался, что оно будет греть, как только нам удастся развести огонь.

— Бедняжка мой, — ужаснулась Билли. — Ты, должно быть, страшно устал. Давай я разведу костер. У меня, он живо разгорится, и мы устроим себе превосходный ужин. А как нам быть с Бланшеттой?

Бланшетта, конечно, все еще стояла на дороге. Я отдохнул, пока жена развела костер при помощи последнего оставшегося у нас ящика и охапки газет; затем я отправился за нашей ослицей.

Шарабан я решил оставить там, где он стоял, — а для Бланшетты нашел отлично защищенное местечко среди рощи, вблизи нашей палатки. Я покрыл ей спину одеялом, затем непромокаемой простыней и, дав ей гарнец овса, привязал ее к дереву веревкой длиною в дюжину метров.

— Добрая, старая Бланшетта, — обласкал я ее нежно, оставляя на ночь.

К этому времени костер ярко горел, окруженный туманным сиянием.

— Великолепно, — пробормотал я, уловив аппетитный запах жарящейся яичницы с ветчиной. — Две тысячи метров над уровнем моря, а мы сидим с таким же комфортом, словно в первоклассной гостинице. Ты заметила расстилающиеся ниже нас снеговые поля, прежде чем настал туман? Какой дивный вид!.. Три яйца, пожалуйста, дорогая моя… Правда, наша Бланшетта настоящее чудо? А этот забавный старый крестьянин и его осел!..

При воспоминании об этом ужине у меня до сих пор положительно слюнки текут. Сардинки на гренках, великолепно поджаренные на горячих углях, ветчина и прекрасно подрумянившаяся яичница, картофель, испеченный в кожуре, и кофе, о каком даже и не мечтал ни один француз.

Мы ели, сидя на одеялах в палатке, полы которой отвернули, чтобы вполне насладиться теплом от костра, а, когда мы окончили, я стал бросать полено за поленом на огонь, пока пламя не поднялось на три с лишним метра.

Через час дождь начал стучать о крышу палатки, а туман сгустился настолько, что мы едва могли рассмотреть друг друга. Но какое это имело значение? Ветер совершенна стих, а наша маленькая палатка была так суха и одеяла так мягки и теплы, что мы не променяли бы нашей стоянки даже на дворец.

— Билли, — прошептал я сонным голосом, — у тебя сегодня нет никаких дурных предчувствий, не правда ли?

— Никаких, дорогой мой, — ответила она, снимая мокрые башмаки и по рассеянности бросая один из них прямо мне в лицо. Я удалил его и попросил ее найти какое-нибудь другое место для второго.

— Я уж совсем сплю, — продолжала она. — Ни разу в жизни еще не чувствовала я такой приятной усталости… Ах, что это такое?..

Она вскочила на ноги. Я последовал ее примеру.

С дороги ясно доносился топот копыт, за которым последовал страшный рев.

Отыскивая ощупью фонарь, я воскликнул:

— Это опять этот проклятый, чертовский осел! Я… я убью его!

Я нашел фонарь и, надев башмаки и плащ, выскочил из палатки.

— Ах, не глупи же! — советовала мне жена. — Оставь его в покое. Он не может причинить нам никакого вреда. Ты убьешься в этом тумане. Вернись! Ну, пожалуйста…

Но я решил, что навсегда проучу его, что ясно покажу ему да и Бланшетте тоже, что больше не потерплю его появления.

Бланшетта уже заявила о своем присутствии и удовольствии восторженным ревом. Ступая очень осторожно, так как электрический фонарь едва пронизывал два метра густого тумана, я направился к ослу с крепко зажатой в руке палкой. Стук копыт продолжался некоторое время, затем последовал более мягкий топот, и треск ломающихся сучьев уведомил меня, что проклятое животное спешило добраться до Бланшетты.

Я закричал на него, осыпал его градом проклятий, но оно продолжало приближаться с бессовестным упорством.

Бланшетта стояла, привязанная на небольшой лесной полянке, и дерево, у которого она находилась, росло посредине. Я застал ее туго вытянувшей веревку по направлению к приближающемуся ослу. Она бросила на меня свирепый взгляд и стала рыть землю копытом.

— Послушай-ка, Бланшетта, — закричал я, ухватившись за веревку, — это никуда не годится. Назад! Назад!..

Она быстро лягнула обеими задними ногами, но я уже был слишком опытен, чтобы меня можно было захватить врасплох. Я ударил ее палкой, затем замахнулся на голову второго осла, который теперь стоял со сверкающими глазами на расстоянии каких-нибудь двух шагов. Он уклонился от удара и медленно побрел вверх по полянке, а Бланшетта следовала за ним, насколько позволяла веревка.

Я пролез под веревку и начал вторую атаку, осел повторил свой предыдущий маневр. Тогда я остановился и решил применить более хитроумные методы… Мне пришлось простоять некоторое время совершенно неподвижно; когда же, наконец, заманиваемый чувством предполагаемой безопасности, вновь пришедший двинулся вперед, я направил на него свет фонаря и ударил изо всех сил.

Что затем случилось, мне не вполне ясно. Палка попала в цель, — это я ясно помню. Животное побежало — и это я помню, — но в каком направлении оно убежало, не знаю, так как Бланшетта, пытавшаяся последовать за ним, поскакала быстрым галопом по единственному доступному ей пути, т. е. по кругу, центром которого было дерево, а радиусом веревка. Веревка эта подцепила меня сзади как раз под колени и сбила с ног. Фонарь потух. Я кричал и ругался, ползая по земле в надежде отыскать его, но Бланшетта совершенно игнорировала меня.

Упорствуя в тщетных попытках достигнуть своего злосчастного поклонника, она продолжала скакать кругом дерева; в ту самую минуту, когда я снова поднимался на ноги, веревка во второй раз подцепила меня и откинула в сторону.

При каждом обороте веревка становилась все короче, пока, наконец, Бланшетта не обмотала ее всю вокруг дерева. Тогда она, наконец остановилась, пыхтя и храпя, словно паровоз, и поскакала в обратном направлении.

Вскочив на ноги, я с отчаянным усилием выскочил из этого предательского круга. Затем безнадежно уселся на мокрую траву, чтобы постараться притти в себя.

До меня донеслись тревожные крики Билли, спрашивавшей, что случилось со мною. Я старался успокоить ее, сказав, что Бланшетта очень беспокойна, и просил не подходить.

Я снова встал и, направляясь на голос жены, — даже огня невозможно было рассмотреть сквозь туман, — стал пробираться к палатке. Бланшетта остановилась, но я слышал звук ее хриплого дыхания на противоположной стороне лужайки. Слышал я также звук дыхания другого осла. Животное это, очевидно, так и не ушло. Судя по звукам, ослы опять терлись носами.

Я споткнулся о камень, нащупал его и поднял. Это был превосходный камень. Изо всех оставшихся у меня сил я швырнул его в том направлении, где по моему расчету находились оба осла.

Но полагаться на акустические условия тумана рискованно. Послышался страшный звон и треск, — звон бьющейся посуды, — затем громкий крик Билли.

— Ах, что же ты делаешь! Ты перебил все чашки и чуть не убил меня. Да вернись же, наконец. Ты совершеннейший дурак!

Полагаю, что это замечание было совершенно верно, но Билли не к чему было говорить мне об этом. Я, наконец, добрался до нее, вполз в палатку и стащил свои мокрые одежды.

Мы поболтали некоторое время — собственно, больше говорила Билли. Затем я откинулся на футляр банджо и закрыл глаза. Почему-то я чувствовал себя утомленным.

Всю ночь дождь не переставал, однако, когда я проснулся на рассвете, костер наш все еще продолжал тлеть. Я раздул огонь, прибавил топлива и поставил кипятить воду для кофе. Затем я отправился к Бланшетте.

Осел, наконец, ушел, не знаю куда. Бланшетта сунула свою покрытую росою морду мне подмышку и так жалобно закашляла, что я простил ей все ее проделки и принес ей ведро овса. Электрический фонарь, который она выбила у меня из рук, оказался в кусте вереска. Судя по виду, он вряд ли был пригоден для дальнейшей службы, и я оставил его, где нашел, вместе со своей соломенной шляпой, носившей слишком уж явные следы своего столкновения с копытом.

Мы позавтракали, запрягли Бланшетту и отправились дальше.

Как только мы выехали из-под защиты рощи, мы снова подверглись всем ужасам непогоды.

Ветер, задерживаемый горами и налетавший жестокими порывами, дул со всех сторон, а дождь чередовался с изморозью и градом.

Чтобы облегчить Бланшетту, мы шли пешком, подталкивая экипаж. Ослица наша чувствовала себя такой несчастной, что не желала даже раскрыть глаз, и только обнюхивала дорогу, низко опустив голову. Мне не было нужды подгонять ее; она не хуже нас понимала, что в движении лежала единственная надежда на спасение от холода.

Наконец, однако, мы все же добрались до конца плоскогорья и увидели под собой долину Аррекса. Само местечко Аррекс лежало, казалось, у самых наших ног, но нам оставалось до него еще добрых шесть миль. Какой это был ужасный спуск! Мне все время приходилось поддерживать голову Бланшетты, чтобы она не споткнулась, и по временам налетавшие на нас порывы ветра были так сильны, что нам приходилось прижиматься к склону горы, окаймляющему дорогу, чтобы нас не унесло.

Было почти два часа пополудни, когда мы выехали на первый ровный участок дороги, и половина третьего, прежде чем мы въехали с Бланшеттой в двор Отедь-де-Франс в Аррексе.

В Отель-де-Франс мы пробыли несколько дней, потому что при спуске с горы Бланшетта сильно натерла себе шею упряжью и нуждалась в отдыхе. Она совершила настоящий подвиг. Никто не хотел нам верить, когда мы рассказывали, что она перевезла нас через Коль, и многие выражали желание купить ее у нас.

Хорошенько отдохнув, мы посетили еще много живописных мест и, наконец, добрались до конечного пункта нашего путешествия — Лурда. Можно себе представить нас с Билли, с грохотом проезжающих по мощеному бульвару с целой сворой рычащих и лающих собак позади, впереди и вокруг нас.

Представьте себе длинный двойной ряд открытых кафе, полных французами, с удивлением и нескрываемой усмешкой таращащими на нас глаза.

Полагаю, что мы действительно имели довольно забавный вид. Приключения, пережитые нами в течение последних нескольких недель, оставили свои следы на нас. Шарабан был весь забрызган грязью, упряжь, и раньше далеко не элегантная, скреплялась бечевками и веревками, а там, где она терла кожу нашей ослицы, я прикрепил большие прокладки из тряпок и хлопчатой бумаги, которые высовывались самым неаккуратным образом. Мне показалось необходимым также облегчить боль от укусов оводов, смазав их иодом, и эффект желтых пятен на белоснежной шкуре Бланшетты был далеко не гармоничен.

Когда мы выехали на главную улицу, вся она была запружена плотной массой мужчин, женщин, детей, трамвайных вагонов, автомобилей, экипажей и телег, едущих на базар со всевозможными продуктами.

Прежде чем я успел выпрыгнуть из шарабана, Бланшетта оказалась вовлеченной в этот могучий поток, как ветка увлекается рекою в половодьи. Впереди нас, позади, справа и слева — везде теснились люди и все они пели, смеялись и толкались.

Бланшетта наступала им на ноги, толкала оглоблями в спину и вообще мешала всем окружающим. Раздались негодующие крики, брань и далеко не благочестивые слова.

— Почему вы не правите своим ослом?

— Тысяча чертей… Почему вы не едете поосторожнее?..

— Боже мой! Да вы непременно кого-нибудь убьете!..

— Почему вы не повернете назад?

Повернуть назад?.. Мы с таким же успехом могли бы попытаться задержать реку Амазонку.

Этот человеческий поток увлекал нас с непреодолимой силой.

Те из прохожих, которым Бланшетта не успела отдавить ног, громко восхищались ее красотой, мы же с Билли подверглись довольно откровенной критике.

— Не волнуйся, Билли, — прошептал я хриплым голосом. — Нам теперь уже, вероятно, недалеко ехать. Сейчас будет лучше.

Но скоро стало еще хуже. Улица значительно сузилась.

Прохожие плотно прижимались к потным бокам Бланшетты, и она едва могла перевести дух. Вдруг терпение ее окончательно лопнуло. Какой-то человек, очень высокого роста, оказался крепко притиснутым толпою к самому ее носу. Бланшетта в ярости схватила его зубами за верхнюю часть штанов. Он закричал и попытался обернуться, чтобы избить ее, но она вторично укусила его, лягнула, очистила себе место и понеслась.

Совершенно непонятно, каким образом никто не был убит во время этой скачки, потому что люди падали во все стороны, как кегли, когда через них проносится шар.

Я изо всех сил тянул за вожжи. Окружающие пытались ухватить ее за уздечку, но раньше чем Бланшетта остановилась, она въехала на узкий тротуар, сбросила весь товар с ларька и опрокинула вращающуюся подставку с открытками.

Когда этот циклон достаточно стих, я отдал жене свой бумажник и просил ее утешить владельцев товаров; затем я продолжал висеть на спинке шарабана, пока мы не переехали через мост на противоположную сторону реки.

Здесь, к моей несказанной радости, я нашел небольшую улицу, идущую в сторону от главной улицы, и в конце ее скромненькую гостиницу. Я даже не потрудился взглянуть на ее название. Поспешно передав Бланшетту и шарабан конюху, я ворвался в контору и потребовал себе комнату.

Лурд был конечным пунктом нашего странствия по Пиренеям, и здесь мы навсегда расстались с нашей дорогой Бланшеттой. Мы продали ее огороднику Сихатчанану, жизнерадостному старику, в глазах которого светилась сердечная доброта. Он обещал дать ей двухнедельный отдых и уверял нас, что ее ежедневная работа никогда не будет настолько тяжела, как она была, пока ослица находилась у нас.

Билли плакала, обнимая Бланшетту и прощаясь с ней, и должен сознаться, и у меня на душе было гораздо тяжелее и больнее, чем когда она оттаптывала мне ноги или лягала своими сильными задними ногами.

Когда я повернулся, чтобы уйти, Бланшетта вдруг сунула свой холодный влажный нос мне подмышку и издала какое-то странное жалобное ржание. Я крепко обнял ее.

— Добрая, старая Бланшетта! — сказал я очень нетвердым голосом. — Добрая, старая Бланшетта!..

— Я поклонник свежего воздуха, миссис Честер, — сказал Самюэль.

— Воздуха, сэр? — ответила хозяйка дома и улыбнулась. — Поверьте, зимой в Лондоне вы не найдете воздуха чище и лучше, чем здесь. И мой сын такой же, как вы. Он все твердит: «Воздух — самое главное, мама. Знаешь, все твои греночки, поджаренная грудинка, яичница и пирожки в сравнении со свежим воздухом — ничто». Теперь сына моего нет дома, но я знаю, что он быстро подружился бы с вами.

— Мне очень жаль, что он уехал, — сказал Самюэль с важностью, подобающей служащему в государственном банке.

— Вам угодно посмотреть спальню, сэр? — предложила миссис Честер.

Она провела его в помещение, находящееся в задней части дома, торжественно распахнула дверь и заметила:

— Видите, это очень удобная комната: окна и двери выходят прямо в сад, и в светлый день перед вами открывается чудный вид на лондонское предместье — дома, сады, огороды… все это недурная картинка? Да?

Самюэль одобрительно кивнул головой.

— У вас большой сад, — сказал он. — А скажите, что это за строение?

— Это так себе, маленький сарайчик. Там кое-какое имущество моего сына. Он очень любит эту комнату и, когда бывает дома, часто спит здесь сам. Скажите, сэр, вам нужно приносить по утрам горячую воду для бритья?

— Да, пожалуйста, в половине восьмого. А эти окна отпираются легко?

— О, да. В такие теплые ночи, как теперь, мой сын часто и совсем не запирает их на ночь. Он ужасно любит свежий воздух.

— А что это за странный круг на лужке, миссис Честер? — спросил Самюэль, выходя в сад.

— Какой круг? Который?

Самюэль с удивлением посмотрел на старушку. На лужке был только один круг и притом очень заметный.

— Ах, этот маленький след! — сказала миссис Честер. — Право не знаю, так что-то. Верно, мой сын играл здесь в какую-нибудь игру. А в котором часу вам угодно ужинать, сэр?

Тут Самюэль пустился в переговоры относительно дальнейших подробностей и объявил, что переедет в свое новое помещение в этот же вечер, часов в семь.

Он остался доволен новой квартирой. Большой дом имел внушительный вид; старушка миссис Честер, хотя и показалась ему слишком болтливой, но относилась к нему добродушно и почтительно; главное же, окна; и двери его спальни выходили в сад. Это ему понравилось больше всего. Он даже сможет похвастаться своим помещением перед товарищами по службе!

Самюэль очень любил порядок, а потому заботливо устроил свою гостиную; в один угол поставил ящик с музыкальным инструментом, в другой — принадлежности для гольфа, в третий поместил ракетки для тениса. Расставил он также на камине портреты, словом, все расположил по своему вкусу.

В десять часов Самюэль вошел в спальню. Сначала он, по заведенному обычаю, прочитал отрывок из Шекспира (в тот вечер ему под-руку попалась та сцена из чудной сказки великого писателя «Сон в летнюю ночь», в которой одно из действующих лиц является с ослиной головой).

Затем он в течение пятнадцати минут поиграл в мяч, занялся гимнастикой и, наконец, прыгнул в постель, задыхаясь, как загнанный пони.

Окна и двери были раскрыты настежь, и Самюэль с удовольствием думал о том, что он всю ночь будет вдыхать свежий воздух, который, конечно, в скором времени окажет на него свое благотворное действие.

Он спокойно проспал часа два, но вдруг проснулся, чувствуя, что происходит что-то необычное.

Самюэль приподнялся, прислушался; на лужке перед домом явственно раздавались шаги, и слышалось чье-то тяжелое дыхание. Тонкие бесцветные брови Самюэля грозно нахмурились, он сел на постель.

Теперь скрипел гравий подле окна.

Самюэль задрожал от ужаса. Хотя он еще недавно старался развить свои мышцы, но в эту минуту они показались ему совершенно бесполезными. Маленький человечек дрожал и, напрягая зрение, вглядывался в окна, еле белевшие при слабом свете.

Какой он глупец! Какой идиот! Зачем он не запер свои окна и двери?

Одна из створок застекленной двери слабо двинулась; какая-то черная фигура остановилась на пороге. Самюэль быстро спрыгнул с кровати и шмыгнул в противоположную сторону и спрятался. Но даже в минуту величайшего страха он подумал: «Я ведь становлюсь под прикрытие, а вовсе не прячусь», — и эта мысль утешила его.

Между тем темный предмет продолжал двигаться… Самюэль, задыхаясь от страха, широко раскрывал рот, как рыба, вынутая из воды. В его дорожном мешке лежал револьвер, — но где же был тот злополучный дорожный мешок? Страх мешал ему вспомнить.

Теперь черное существо было уже в комнате и шло тяжелыми шагами. Самюэль истерически закашлял и вскочил на ноги.

— Убирайся!.. — крикнул он. — Как ты смеешь входить сюда?

Но в эту минуту он разглядел, что перед ним не замаскированный разбойник, а рослый осел.

Мужество вернулось к нему. Он зажег свечу; серый осел с удивлением смотрел на него.

— Ну, дружище, — сказал Самюэль, — это совсем не годится. Уходи-ка, подобру поздорову.

Животное заложило уши и сморщило свою верхнюю губу, показав целый ряд желтых зубов. В то же время осел «переменил позицию», т. е. повернулся к Самюэлю так, что тот очутился под огнем, иначе говоря, против задних ног серого.

Самюэль не знал, что делать. Он не привык к манерам и к образу действий ослов, однако, понимал, что безгранично смелым быть не следует. Схватить платье он мог, путь к двери тоже не был отрезан, и Самюэль принялся одеваться. Но когда он взглянул на осла и увидел, что тот смотрит на него, как бы улыбаясь, Самюэлю сделалось очень не по себе.

Еще ужаснее стало ему, когда длинноухий вдруг сел на задние ноги, совершенно, как собака. У несчастного Самюэля волосы поднялись дыбом и по спине пробежал холодок. Хотя он мало знал ослов, но все же никогда не слыхивал, чтобы они выделывали такие странные штуки.

Наконец, дрожащими руками Самюэль настолько оделся, что мог показаться на глаза старушке хозяйке и бросился к ее комнате.

Самюэль громко постучал в ее дверь.

— Кто там? — спросил сонный голос.

— Осел, — закричал Самюэль, — в моей комнате осел!

— Что такое?

— Осел, говорю я вам, — повторил он.

— Ах, вот досада-то! — сказала миссис Честер. — Это, вероятно, миссис Панкерст.

— Какая там миссис! Никакой миссис нет, — проговорил Самюэль. — Вы, верно, не расслышали со сна. В моей комнате длинноухий серый осел, который ведет себя совсем неподобающим для него образом, во всяком случае не по-ослиному, и я прошу вас немедленно удалить это животное.

— А вы не могли его выгнать сами, сэр?

— Пробовал, — ледяным тоном заметил Самюэль. — Откуда взялось это животное?

— Это ослица моего сына. Погодите минутку, я оденусь и сойду вниз. Досадно, что она встала со своей мягкой постельки и пришла к вам.

Самюэль вернулся обратно и с удивлением увидел, что осел все еще служит, прядя ушами, как комнатная собачка, просящая кусочек сахару.

Вскоре появилась и миссис Честер, которая добродушно улыбалась во весь рот.

— Видите ли, — заметила она, — миссис Панкерст умеет играть роли и вместе с моим сыном принимает ангажементы. Он получает по пяти фунтов в неделю в здешнем большом цирке, а когда приводит с собой миссис Панкерст, ему платят по семи.

Увидев, что осел служит, старушка засияла.

— Ах, Долли, Долли, — сказала она, — дрянная милашка! Она репетирует. — Обратившись к Самюэлю, который от негодования не мог выговорить ни слова, старушка прибавила: — В частной жизни мы ее называем «Долли», но на сцене ее имя миссис Панкерст, потому что это занимает детей.

— Однако вы говорите со мной так, точно не случилось ничего неприятного для меня, — заметил Самюэль.

— Погодите-погодите, — продолжала миссис Честер, не слушая его. — Вот я дам моей милочке сахарцу. — Она всунула в полуоткрытый рот ослицы кусок сахара и прибавила: — А теперь, Долли, милочка, иди баиньки. Ну, иди же, голубушка, иди.

Но вместо того чтобы уйти, Долли растянулась, на полу и лежала, не двигаясь с места.

— Ах, — со смехом заметила миссис Честер, — она умирает за родину. Репетиция продолжается. Видали ли вы когда-нибудь такое милое животное? Мой сын сам учил ее. Правда, хорошо?

— Миссис Честер, — высокомерным тоном произнес Самюэль. — Я требую, чтобы вы положили этому конец! Вы мешаете мне спать, и, право… Мне неприятно, что в моей комнате ослы разыгрывают драмы и комедии.

— Правда-правда, — сказала старушка, — правда, довольно. Ну, Долли, прочь, иди домой!

Долли с усталым видом поднялась и вдруг уселась в большое кресло.

— Ах, вот беда! — вскрикнула миссис Честер. — Понимаете, она хочет выполнить всю программу до конца. Она начала свой последний номер и собирается надеть шляпу и сюртук.

— Что-о-о-о? — с негодованием протянул бедный Самюэль.

— Мой сын надевает на нее свое пальто и цилиндр. Тогда она встает и уходит на задних ногах, делая громадные шаги. Смотреть на нее тогда превесело, это очень занимает детей.

— Тогда, пожалуйста, наденьте на нее пальто и шляпу, только пусть она убирается, как можно скорее. Право, никогда в жизни никто не обращался со мной так непочтительно.

Но старушка стояла в нерешительности.

— Чего же вы еще ждете? Что вам еще надо? — почти крикнул Самюэль.

— Мой сын уехал, и у меня нет ни шляпы, ни пальто, — объяснила сна.

— Что же делать? — с отчаянием спросил Самюэль.

— Может быть… вы одолжите ваши вещи, — с запинкой, нерешительно произнесла миссис Честер.

— Я?.. Мое пальто и шляпу для осла? Удивляюсь, как это могли притти вам в голову, миссис Честер. Такая на вид почтенная женщина — и вдруг…

— Дело в том, — продолжала она, — что если Долли решила выполнить всю программу, она не остановится до конца, и вы никакими силами не прогоните ее, если не наденете на нее пальто и шляпу.

Самюэль схватился за волосы и застонал. Через мгновение он ушел в переднюю и вернулся с лицом, выражавшим отчаяние; он держал новенькую фетровую шляпу и новое пальто.

— Берите! — произнес Самюэль замогильным голосом.

— Только посмотрите, что будет, — с гордостью сказала миссис Честер.

Повернувшись к ослице, она накинула пальто на ее спину, надела ей шляпу на голову и произнесла громко:

— Миссис Панкерст! вот идет первый министр.

Тут Долли поднялась на задние ноги и с видом величайшей гордости вышла в сад.

Представление окончилось.

На следующее утро Самюэлю пришлось отправиться в банк в соломенной шляпе, потому что Долли по несчастью улеглась на его новую фетровую шляпу и всю ночь проспала на ней.

— Это весьма неприятно и возбудит общее внимание, — холодным тоном заметил Самюэль. — Еще никто не носит соломенных шляп.

— Мне очень грустно, сэр, — печальным голосом заметила миссис Честер. — Но Долли все равно, что член нашей семьи, и потому мы никогда не закрываем дверь ее конюшни.

Самюэль посмотрел на свое отражение в зеркале и нахмурился.

— Миссис Честер, — произнес он с самым величественным видом, — может быть, я извиню вас, однако, должен заметить, что в настоящую минуту я очень недоволен, недоволен до крайности.

Он медленно подошел к двери, и прибавил еще более высокомерным тоном:

— Заметьте, я крайне недоволен!

В три часа дня в долине, в Центральной Азии, на окраине города, под тенью огромного карагача, отдыхал маленький старый осел. Тут было прохладно, мало мух, недалеко звенел арык[2], и всегда можно было напиться. Сегодня четверг, и толстый лавочник, сплетник Упайдулла, в этот день всегда давал отдых ослу.

Завтра праздник и базарный день, Упайдулла поедет на базар, ничего не купит, а проехаться ему надо везде, со всеми поговорить; хоть бы уж слезал, когда разговаривает, а то болтает себе ногами, спрашивает цены на рис, пахту, дыни, ничего не покупая. У бедного осла под носом будут лежать и морковь, и капуста, и дыни, к ни до чего нельзя дотронуться. В такие минуты старый осел жевал, перебирая ушами, и жадно смотрел на полосатые чарджуйские дыни.

Осел давно научился перенимать характер хозяев, и теперь, когда он стал ленивым и толстым, вы никогда не могли бы подумать, что этот самый осел в молодости был настоящим разбойником. Родился он в предгорьях Тамира и сразу же попал на выучку к контрабандистам, которые возили по тропинкам мимо памирских пограничников опиум.

У контрабандистов осел прошел целую школу. Избивали его до смерти, но когда не было работы, целыми днями можно было шляться по маленьким ложбинам, где была такая сочная и высокая трава, что даже его серых ушей не было видно над ней. Он умел умненько, без погонщика пробираться по узким тропинкам над страшными пропастями. Внизу, в провалах, клубился туман и грохотали потоки, а он шел шаг за шагом, внимательно смотря под ноги, чтобы не поскользнуться. Его выучили избегать в горах всяких встреч и, когда он выходил на ровное место, где маячили фигуры часовых, он умел шмыгать в кусты, как полевая мышь.

Несколько раз одетые не в халаты люди, от которых вовсе не пахло бараниной и пловом, как от его хозяев, принимались его ловить между обломками скал, и два раза он попадался. Осел не знал, что он был в плену у красноармейцев, что водили его к военному следователю, и та дрянная пая[3], которой его кормили, называлась казенной, но он запомнил, что этих людей надо избегать. А когда однажды ночью его украли контрабандисты и сильно вздули, он легко выучился лежать по целым часам в густой траве и прислушиваться длинным ухом, пока часовой зашуршит по траве в другую сторону.

Жизнь была суровой, но зато можно было и отдохнуть, а теперь, у нового хозяина Упайдуллы, осел знал только базар, арык, плетень и больше ничего. Осел разленился, стал скучать, характер у него испортился, и он часто начинал упрямиться. Упайдулла дрался не очень больно, и иногда можно было сделать по-своему.

К плетню подошел Упайдулла вместе с каким-то длинным, как жердь, человеком в очках. Они о чем-то говорили между собою, и осел не торопясь пошел к плетню и хотел перепрыгнуть там, где пониже, так как во время отдыха он любил уединение.

— Слушай, Упайдулла, — сказал высокий человек. — Твой осел нужен мне дня на три, не больше, — я поеду в горы собирать жуков и бабочек.

Упайдулла заломил небывалую цену, но ученый тотчас же согласился, и недоумевающего осла поймали и стали седлать.

Длинный человек был энтомологом и хотел ехать именно сейчас, так как в три часа дня, во время невыносимой жары, жесткокрылые, разноцветные и иные насекомые летают, прыгают, скачут, стрекочут, кусают и пожирают друг друга в кучах растрескавшихся камней, на раскаленном песке и на ветвях кустарника, который готов задымиться от адского жара.

Упайдулла затянул подпругу, и осел понял, что его собираются грузить. Никогда ни одного осла не заставляли выходить из дому на работу в это время дня.

Осел вышел за ученым на пыльную дорогу и стал мотать головой. Длинный человек нагнулся, к нему и погладил его по шее. «Драться не будет, значит, можно не итти», — подумал осел и уперся всеми четырьмя ногами. Упайдулла захохотал от восторга и подошел к длинному. Они вдвоем подняли осла и перенесли через арык, но упрямец повернулся и прыгнул назад. Это было уже слишком. Упайдулла выругался и замахнулся кулаком, но ученый его удержал, дал ослу сахару и послал слугу к себе домой за коробками и банками, в которых была вата, эфир, булавки и все в этом же роде.

Потом он достал из кармана зеленую кисею, которую нацепил на пробковый шлем на голове, поправил длинный зеленый сочок, и через полчаса маленький осел семенил четырьмя копытами по улицам, а на нем, поджав ноги, чтобы они не волочились по земле, громоздился длинный человек с зеленой кисеей на шлеме. Из жителей города никто этого не видел, так как все окна и двери были завешены от жары мокрыми простынями и тряпками, и только Упайдулла, вышедший проводить ученого, схватился за живот от хохота.

— Кайсы катта Ахмак кегяды! (Какой большой дурак проехал). — Он хохотал до слез, пока длинная фигура на ослике не скрылась за углом.

По выезде за город, на длинных и песчаных холмах, так называемых адыра, Яворский — такова была фамилия ученого — слез с осла и саженными шагами побежал за каким-то стрекочущим насекомым. Он то скрывался в ложбинах, то реял зеленой вуалью шлема над буграми, то исчезал в ямах, в которых добывали глину для кирпичей и, наконец, остановился, зажав что-то в руке. Охота началась удачно. Осел терпеливо бежал за человеком с сахаром в руке, и, когда хозяин останавливался, коробка с эфиром всегда была рядом.

Дальше дороги пошли в гору. Черные и красные скалы гранита были разбросаны цветными пятнами. Кусты ежевики величиной с небольшой дом раздваивали тропу, и ослик сворачивал в сторону. Внизу позади осталась желтая долина с серо-зелеными полосами фруктовых садов. Ярко-золотые, созревшие посевы чередовались с черными квадратами рисовых болот, которые иногда сверкали на солнце, как зеркало. Впереди, насколько видел глаз, скалы, холмы и небольшие горы наваливались друг на друга все выше и выше. Это начиналось предгорье Великого Памира, а далеко в сторону голубым провалом уходила Алтайская долина, и за ней в ясном небе, выше голубого тумана, белели снежные шапки гор.

Но нашим путешественникам некогда было обращать внимание на природу. «Улетит, уползет, спрячется, — не увижу». Вот все, что занимало Яворского, для которого огромная панорама с далью на сто верст была чем-то вроде комнаты с открытым окном.

Бедный осел вовсе не знал, что ему делать. Сперва ему вспомнились былые дни жизни у контрабандистов, и, когда ученый вставал с него, как со стула, и бежал саженными шагами в одну сторону, осел бежал в другую. Коробки, банки и пузырьки звенели и тарахтели, но осел, привыкший оберегать опиум, добегал до уютного места между скалами, ложился на-бок и вслушивался, подняв серое ухо.

Но сегодня все было очень странно, и, когда удавалось спрятаться, хозяин находил его, давал сахару и вел за собою по кустам. Осел выбегал на тропу и видел, как странный человек бегал, суетился и махал зеленым колпаком по воздуху, как сумасшедший. Раза два он даже полез на дерево, и осел, которому вовсе не нужны были звенящие цикады, окончательно потерял голову. Его не били и кормили сахаром, но чего от него хотят, — понять было невозможно.

Осел давно косился на таинственных всадников, которые, так ловко прятались, что Яворский их не замечал. Осел пугался, когда неожиданно видел острые шапки басмачей[4], выглядывавшие из-за утесов, но всякий раз, когда собирался дать стрекача, его хозяин замечал бабочку, бежал за ней сломя голову и манил сахаром осла за собой.

Осел запыхался от этой беготни и хотел спрятаться, чтобы полежать и отдохнуть, но из-за куста поднялись два человека в толстых халатах с меховыми острыми шапками и бросились сзади на пробегавшего Яворского в тот момент, когда он гнался за огромной синей бабочкой. Они сбили его с ног, но жилистый сильный человек разбросал их в разные стороны. Из-за кустов, из высокой травы, поднялась целая куча народа, эти люди замелькали цветными халатами и молча навалились на Яворского. Несколько секунд куча тел ожесточенно копошилась, лежа на земле, потом все молча поднялись и поставили на ноги связанного энтомолога.

Осел, приученный часами бродить отдельно, следя за хозяином, юркнул в кусты и исчез. Пленника бросили, как тюк, поперек лошади впереди седла, и отряд человек в двадцать рысью зашумел вниз, в сторону от дороги. Сонно тиликали птицы, молча жгло высокое солнце, и только примятая на поляне трава говорила о разыгравшейся схватке.

Мрачный и грозный, как голодный медведь, курбаша[5] Кур-Ширмат сидел на груде подушек и чинил допрос пленным. Он только что окончил допрос двух телефонистов, женщины и учащегося подростка и, приказав их зарезать, повернул голову к приближавшейся группе всадников. Недалеко от курбаши что-то затарахтело в кустах, он оглянулся, но никого не увидел, а подъехавший старший разведки рассказал ему о пленнике. Кур-Ширмат сегодня вечером намеревался напасть на пригород, а потом итти за Дарью, кроме того — не в правилах курбаши было отпускать кого-нибудь, и потому, узнав, что пленник не красноармеец, приказал бросить его в водопад без допроса.

Всадники хотели тронуться к водопаду, но в кустах опять раздалось звяканье, и осел выглянул на поляну. Увидев столько народу, — осел потоптался на месте и сунулся назад, но его догнали и вздули так, что, наверно, Упайдулла показался теперь ему кротким человеком.

Кур-Ширмат раздраженно взмахнул рукой, и взъерошенный избитый осел предстал перед ним. Все коробки и банки были сняты и переданы курбаше. Осел, привыкший получать из коробки сахар, дал маху и тронулся вперед, за что получил такого же тумака, какие получал во время работы с контрабандистами. Курбаша взял пузырек эфира, понюхал и вылил немного на руку, руке стало холодно, но она была сухая. Осел стоял и смотрел так упорно, что казалось, будто он с интересом наблюдает опыты Кур-Ширмата. Кур-Ширмат нахмурился и вылил все. Руке стало холодно, жидкость потекла за рукав, и снова рука стала сухая! Кур-Ширмат изумленно смотрел на руки и молчал. Он не хотел говорить о том, него не понимал, чтобы не подрывать своего авторитета, и свирепо посмотрел на старшего разведки.

Пока что осел спас Яворского, приговоренного к смерти, своим появлением; курбаша заинтересовался эфиром, и изумленного ученого посадили рядом с ним на подушку. Осел вспомнил про сахар и хорошее обращение, юркнул между басмачами и стал рядом с энтомологом. На этот раз его не прогнали. Бледный, задыхающийся энтомолог вынул из кармана кусок сахару и, улыбаясь, отдал ослу.

Басмачи зашевелились и зашептались, а благородный осел хрустел сахаром и помахивал хвостом. Он чувствовал себя спокойно и уверенно, все кругом было такое привычное: люди были в полосатых халатах, от них пахло бараниной, — очевидно, свои, вздуют да и выпустят! Яворский машинально стал шарить по карманам и доставать жуков, завернутых в эфирную вату. Оказалось, что все они были целы и ни один не смялся во время борьбы.

Курбаша, вытаращив глаза, смотрел на ученого, осел задумчиво жевал и поводил ушами, а бледный энтомолог перебирал на ладони свои драгоценности. Курбаша вдруг испуганно побледнел и приказал подать остальные коробки.

В одной из них была вата, и курбаша растрепал ее руками. На дне коробки была полосатая желтая бабочка, и Кур-Ширмат с недоумением поднес ее к лицу. Это был экземпляр махаона, еще неизвестного науке. В глазах ученого появилось страдание, и он окончательно пришел в себя. Курбаша повертел бабочку и нечаянно отломил ей крыло.

С пленником произошло что-то неслыханное: он так быстро вскочил на ноги, что осел испуганна шарахнулся в сторону, и протянул дрожащие руки к изумленному басмачу, умоляя и требуя осторожности. Не надо было знать языка, чтобы понять, что изломанная мертвая бабочка была дороже жизни этому человеку. Осел снова протискался к хозяину и получил сахар.

— Дувана! (сумасшедший) — испуганно и почтительно зашептали крутом басмачи.

Курбаша кивнул толмачу. Переводчик обратился к Яворскому с вопросом, но тот молчал с протянутой рукой и, когда Кур-Ширмат положил ему на ладонь махаона, он бережно положил к нему отломившееся крыло, твердя одно и то же латинское название семейства. Толмач снова спросил его, зачем он приехал: в горы, и ученый стал говорить о жуках.

— Дувана! — сказал ему прямо в лицо Кур-Ширмат, выслушав перевод. Лицо курбаши выразило непривычную ему ласку и сострадание. Он хлопнул в ладоши, и Яворскому подали пиалу кумыса из чанача, привязанного за седлом одного из басмачей.

Ученый, привыкший говорить с женой о значении науки, выпил кумыс, встал и, не задумываясь, начал говорить толмачу о жуках. По своей великой рассеянности, он сыпал латинскими названиями, как горохом; толмач переводил, что успевал понять, а Кур-Ширмат и остальные после каждой фразы толмача наклоняли головы и хором твердили:

— Дувана! Дувана!

Осел так неподвижно смотрел в землю, как будто боялся прослушать какое-нибудь латинское название, и с видом академика поводил ушами. Вид у него был необычайно рассудительный, а когда лектор дошел до перепончатых и жесткокрылых, он слегка удивился. Вероятно, его мысли приняли обычное направление. Вся история должна была окончиться скоро. Ведь груза не было; бежать было так легко, а если груз и был, так легкий, значит, не придется итти к следователю, и есть казенную пищу, от которой на второй день пухнут десны. В конце лекции осел ни с того, ни с сего заорал благим матом, и его отогнали.

Кур-Ширмат спросил об эфире, но, когда ему опять сказали о жуках, он колыхнулся от смеха всем своим тучным телом и приказал толмачу писать пропускную грамоту.

Когда бумага была готова, неграмотный Кур-Ширмат важно окунул большой палец правой руки в чернила и, положив бумагу на голову склонившегося толмача, пришлепнул палец вместо печати. Он облизнул палец, вытерт его об халат и улыбнулся до ушей.

— Хайер, дувана! (Прощай, сумасшедший!)

Осел был прав! Вся история окончилась быстро и благополучно, и они тронулись к городу. Яворского посадили на коня, а осла привязали на толстую длинную веревку, и он бежал рысцой, позванивая своими банками. Передний всадник высоко держал над головой грамоту Кур-Ширмата. Недалеко перед городом около хлопковой баррикады, где помещалась красноармейская застава, гремели выстрелы.

Бедный осел бросился назад, он хорошо знал, что надо удирать, но басмач потянул веревку к себе и не пустил, а вперед выехал всадник с распущенной белой чалмой на палке. Это был парламентер. Яворский пересел на осла и вместе с басмачом тронулся к баррикаде. Выстрелов не было, и осел по привычке пустился бегом, рассчитывая пробежать мимо солдат, но его с хохотом схватили под уздцы.

Басмач поднял высоко бумагу, бросил на землю и повернул вскачь назад. Бумагу подняли, стали переводить, а красноармейцы, знавшие Яворского по лекциям в клубе, предлагали ему ломти дыни, папиросы и ухаживали за ослом. Осел ел так скромно, как будто не хотел показать, что спас ученому жизнь эфиром, который так во-время подсунул Кур-Ширмату.

Грамоту перевели: «Я верный слуга эмира Бухарского (да хранит его Аллах!) курбашу и командир его конницы, приказываю пропустить и не трогать этого человека и его осла. Да не обидит рука воина ни одного сумасшедшего или дурака, отмеченного самим Аллахом!»

Взрыв громового хохота потряс воздух, снова загремели выстрелы, и испуганный осел, увлекая сидевшего на нем ученого, шмыгнул между хлопковых кип в ложбину, в которой не слышно было пуль.

Только там он вздохнул с облегчением и пошел ровной рысцой к дому Упайдуллы.

Много лет тому назад мы с братом познакомились с ослом Вислоухим, ставшим впоследствии пугалом всех окрестных жителей, — и не только познакомились с ним, но даже стали его друзьями.

Тогда он еще не был врагом людей, и звали его не Вислоухим. Это был маленький ослик с густой шерстью, цвета серой намокшей глины. Кроткая голубовато-серая ослица, его мать, умерла, когда осленку было всего несколько дней, и все заботы о длинноухом малыше пали на его хозяина, ковмэна[6] Супан Джима. Осленок быстро привязался к Супан Джиму и опрометью бежал к нему, заслышав свое имя «Блю Бой»[7], как назвал его ковмэн.

Когда мы впервые увидели Блю Боя, он был крупнее всех остальных ослят одного с ним возраста. Уши его были слишком длинны для его небольшого тела, ноги его слегка заплетались, и на коленях виднелись какие-то несуразные наросты, но, несмотря на все эти недостатки, Супан Джим замечал в своем питомце задатки незаурядного осла. Мы с братом, посмеиваясь над ковмэном, заявили, что Блю Бой, несомненно, станет вожаком всех ослов в округе, и это случайное предсказание, сделанное нами в шутку, когда мы были еще детьми, сбылось изумительным, почти невероятным образом.

Во все недолгое время пребывания у Супан Джима нам с братом доставляло особое удовольствие следовать всюду по пятам ковмэна, сидеть рядом с ним, когда он, по обычаю тех мест, приседал на корточки и, свертывая папироску одной рукой и слегка улыбаясь нашему ребячьему удивлению, рассказывал нам самые удивительные рассказы и приключения. И всегда, куда бы мы не шли с ковмэном, Блю Бой тащился за нами заплетающимися ногами, с любопытством осматривая и обнюхивая все попадающееся на пути, лягаясь без всякой видимой причины и вдруг останавливаясь, чтобы с рассеянным видом и настороженными, несуразно длинными ушами уставиться на рогатую жабу, греющуюся на солнышке у дороги. Не одно яблоко стащили мы украдкой у матери, чтобы полюбоваться, как он медленно жует, полузакрыв глаза от наслаждения и сморщив мягкий черный нос, точно кролик. Не один леденец и кусок белого хлеба скормили мы ему. Однако, несмотря на добрые отношения, несомненно, установившиеся между нами, Блю Бой вскоре показал, что он совсем не помнит оказанного ему внимания.

Однажды я попыталась проехаться на нем без седла и вздумала заставить его бежать, как можно быстрее, ударяя пятками по ребрам. Он ничего не имел против меня как седока, но понукание ему страшно не понравилось. Несколько метров Блю Бой протрусил спокойно и покорно, но затем, повернув на всем ходу, он неожиданно юркнул под низко нависшую ветку приземистой сосны и, смахнув меня со спины, словно муху, спокойно побежал дальше. Я, ошеломленная, осталась лежать на пыльной земле. Пробежав немного, Блю Бой повернулся ко мне и стал рассматривать меня с невинным и вопросительным видом, оттопырив свои длинные уши и широко расставив ноги. Мне даже показалось, что в его карих глазах в эту минуту сверкала искорка насмешки над моей растерянностью и глупостью.

Все это происходило много лет тому назад. Теперь я снова попала в те места и увиделась со старым другом Судан Джимом. Однажды вечером мы сидели с ним на краю ущелья. Я была очарована величественной красотой, расстилающейся внизу долины. Солнце заходило, и стояла полная тишина, которую нарушали только резвые ласточки.

Я сидела, молча любуясь заходом солнца.

Вдруг из дальних впадин ущелья донесся до нас слабый звук, затем он повторился уже ближе, напоминая далекий раскат грома.

— Что это? — спросила я Супан Джима шопотом.

— Дикий осел, — ответил он. — Там, внизу, их множество. — Он медленно затянулся папироской, свернутой из коричневой бумаги. — Каждый раз, как я слышу рев одного из этих парней, я вспоминаю Вислоухого, одного из принадлежавших мне когда-то ослов.

Он остановился, посмотрел на меня, затем внезапно сказал, охваченный воспоминаниями о давно минувших днях.

— Да ведь и вы его знали — это тот осел, которого я звал «Блю Бой». Маленький плутишка, который бегал за мной, как собака, и совал нос ко мне в карман, чтобы поискать кусочек сахара, — вы его помните?

— Ну, конечно, я его помню, — заявила я.

Тогда-то Супан Джим и рассказал мне историю Блю Боя, густошерстого ослика, который превратился потом в осла-героя Вислоухого.

В детские годы Блю Боя ковмэну и в голову не приходило, что этот осел станет врагом людей и присоединится к стаду диких ослов, живших в ущельи. Он ходил за Супан Джимом, как собака, дружил со всеми, кто предлагал ему яблоко или кусочек белого хлеба и весело играл с «Пинод» — другим молодым осленком.

Наконец, по соображениям Супан Джима, настало время заняться воспитанием Блю Боя. Он начал нагружать молодого осла легкой поклажей и водить его вниз по тропе, когда туристы совершали свои ежедневные прогулки. Тогда-то и стал меняться характер осленка.

Когда к Блю Бою подходили с поклажей, он лягался, поднимался на дыбы и, наконец, начинал кататься по земле. Не раз приходилось его наказывать, прежде чем он позволял нагрузить себя какой-нибудь кладью или людьми и занимал место в длинной цепи туристов, спускающихся вниз по тропе.

И тогда Супан Джим вспомнил, как, будучи еще маленьким осленком, Блю Бой нашел способ отделываться от нежелательных всадников и в то же время казаться совершенно ни в чем неповинным. Теперь осел усовершенствовал этот способ.

Он позволял своему всаднику туристу спокойно взобраться к нему на спину. Затем он шагал с покойно опущенной головой вниз по крутому склону. Однако, вместо того чтобы держаться в наиболее безопасном месте, он кокетливо семенил у самого края пропасти, время от времени спотыкаясь о какой-нибудь маленький камешек, лежавший на пути, пугаясь колеблемой ветром ветки шалфея и сшибая небольшие валуны, скатывавшиеся с грохотом через край обрыва в пропасть.

Иногда Блю Бой останавливался на каком-нибудь наиболее опасном повороте тропинки, где она суживалась до тридцати — тридцати пяти сантиметров и где карниз нависал над совершенно гладкой стеной, без малейшего выступа, за который можно было бы уцепиться. Здесь он стоял, задумчиво и внимательно вглядываясь в развернувшуюся перед ним панораму, затем внезапно замечал пучок сочной травы, как раз под острым краем тропинки.

Осел подходил все ближе к краю, не обращая ни малейшего внимания на отчаянные протесты своего всадника. Он осторожно вытягивал шею и склонялся над пропастью, пока сидящий на нем турист не образовывал острого угла над зияющей внизу пустотой.

В конце этого маневра Блю Бой всегда оказывался свободным ослом. Всадник с готовностью покидал его спину, радуясь, что остался жив, и готовый пройти пешком всю остальную дорогу.

Блю Бой как ни в чем ни бывало шел к своему хозяину и остальной путь проходил свободным от всадников.

Но и такая легкая жизнь, в которой он все-таки был рабом человека, была, очевидно, не по нраву Блю Бою.

Однажды ночью он бесследно исчез со двора Супан Джима, и только много недель спустя Слим, товарищ Супан Джима, увидел издали Блю Боя, он бился за первенство в стаде диких ослов.

Перепуганные, дрожавшие от страха ослицы стояли, сбившись в кучу, и топот их копыт поднимал вокруг них целую тучу пыли. Блю Бой и вожак стада бились так яростно, что не заметили, что за ними наблюдает человек. Блю Бой ростом был меньше серого осла, предводителя стада, но он был проворней и, как утверждал Слим, мог кричать громче своего противника. На глазах Слима серый осел взвился на дыбы со сверкающими глазами, потрясая в воздухе копытами, чтобы поразить ими своего противника, но в тот же момент Блю Бой, нырнув под грозный вихрь зубов и копыт, схватил серого за горло и вцепился в него с яростью и силой бульдога. Оба осла стали крутиться друг возле друга, и резкий крик их отдавался в угрюмых скалах и темных впадинах ущелья. Пыль кружилась над ними густым облаком, а когда она рассеялась, был виден только один осел, Блю Бой — новый вожак стада. Он поднял голову и громко и резко проревел в знак своей победы. Ослицы топтались на месте и тревожно поглядывали на своего нового владыку. Так одержал Блю Бой свою первую победу в пустыне.

В стадах диких ослов обычно вожак, если сможет, изгоняет из стада всех самцов, достигших двухлетнего возраста. Изгнанные образуют отдельное стадо, они пасутся вместе, пьют из одних и тех же водяных ям и бродят по холмам и равнинам в полном мире и согласии. Затем через некоторое время они расходятся. Каждый пытается отыскать стадо ослов с таким вожаком, которого он мог бы убить или прогнать.

Так продолжается из года в год; новые вожаки побеждают или терпят поражения. Но стада ослиц Блю Боя никто не осмеливался трогать. Он не только изгонял всех ослов, ставших взрослыми, но часто мерялся силами с вожаками других стад. Он всегда побивал своих противников и их стада присоединял к своему, ставшему теперь огромным стадом.

Он стремился непременно увеличить стадо и дальше. Это одновременно и возвеличило и сгубило его. Если бы он довольствовался владычеством над теми ослами, которые были дикими от рождения и никогда не принадлежали человеку, то долго продолжал бы благоденствовать и прославился бы среди ковбоев, которые почти все помнили маленького голубого осленка, любимца Супан Джима.

Первым, привезшим недобрую весть о Блю Бое, был один золотоискатель, который отправился в горы с тремя ослами, нагруженными провизией и рудокопными принадлежностями. Он вернулся на следующий день без ослов, и его рассказ о всем, происшедшем с ним, дышал яростью и злобой по отношению к Блю Бою.

Золотоискатель разбил на ночь лагерь у реки Колорадо и выпустил своих ослиц пастись. Ночью его разбудил топот копыт и тихий храп. Он осторожно встал и увидел при слабом свете заходящего месяца большого осла голубовато-серого цвета, который тихо, но настойчиво заманивал ослиц вверх по гористому склону.

Золотоискатель принялся кричать на ослов, но совершенно безрезультатно. Голубой осел пустился рысью, а ослицы последовали за ним по пятам. Тогда золотоискатель схватил свою винтовку и выстрелил. Резкий звук выстрела прогремел в угрюмых скалах. Но над всеми раскатами эхо господствовал дикий победный крик вора и разбойника Блю Боя. Пуля задела только одно из его длинных ушей, и оно упало на-бок, точно оно было на шарнире.

Таким образом Блю Бой обратился из Блю Боя в Вислоухого; из любимца людей — в их врага. Теперь всякий, кто знал его, был озлоблен против него, и все, бывшие раньше его друзьями, стали теперь врагами. Все, конечно, кроме Супан Джима; он не мог стать врагом осла, которого выходил и охранял еще маленьким осленком.

Супан Джим объяснил мне, почему не может чувствовать вражды к Вислоухому.

Однажды он шел вниз, в деревню индейцев племени Супан, и его ослица несла на спине мешок с почтой. Вскоре после полудня ковмэн увидел стадо диких ослов у подножья горы Бэттль Смен. Подъехав ближе, он разглядел Вислоухого и его мохнатых подданных. Ослицы пили воду из ямы, а ослята со своими несоразмерно длинными ушами и заплетающимися ногами неуклюже скакали за матерями или таращили глаза, сами не зная на что, с глуповатым, рассеянным видом.

Сам Вислоухий, как бдительный полководец, охранял их, высоко подняв голову. Каждый сантиметр его тела, казалось, был проникнут гордостью вождя. Одно его ухо гордо торчало, другое повисло.

Супан Джим подошел так близко, что все стадо хорошо видело его. Ослы захрапели и насторожились, ожидая сигнала к бегству. Но Вислоухий не двинулся с места, и только его здоровое ухо шевелилось, прислушиваясь к тихому зову ковмэна: «Блю Бой, Блю Бой!» Он смотрел на Супан Джима необычайно пристально и внимательно, слегка подняв голову, точно желая уловить какой-то некогда знакомый, но давно забытый запах. Быть может, как утверждал Супан Джим, Вислоухий узнал своего друга, вспомнил, как тот его баловал и колебался, не бросить ли ему свою дикую жизнь и не уйти ли опять к человеку. Супам Джим уверял, что весь вид Вислоухого как бы спрашивал: «Ты хочешь, чтобы я вернулся назад к тебе, Супан Джим?».

Но это продолжалось всего несколько моментов. С легким храпом Вислоухий вдруг двинулся в гору. Все ослиное племя последовало за ним — самки и ослята и еще не изгнанные из стада молодые самцы.

Супан Джим продолжал путь вниз по медленному течению Колорадо, а на ночь стреножил свою ослицу, пустил ее пастись у края воды и разбил себе лагерь.

Он подозревал, что с наступлением мрака Вислоухий придет и попытается увлечь за собою маленькую ослицу, несущую на спине мешок с почтой. У него явилось желание подстеречь и перехитрить ловкого вора, накинув на него петлю и снова вернуть его себе. Супан Джим спрятался возле стреноженной ослицы; колокольчик ее тихо позванивал, когда она наклоняла голову, чтобы пощипать травку. Хотя Супан Джим собрался добросовестно наблюдать, но постепенно он начал клевать носом и задремал. Проснулся он внезапно и стал прислушиваться, так как до него донесся легкий шелест шалфея, а затем тихий храп осла.

Супан Джим бесшумно взял свое лассо. Так же бесшумно он поднялся, чтобы свернуть и бросить его. Но не успел он пошевелиться, как из мрака раздался крик — свирепый крик, от которого кровь стыла в жилах. В то же мгновение тяжелое тело навалилось на него, задев его по лицу. Он почувствовал горячее дыхание на своей шее и когти, раздиравшие ему плечи и спину. Уже падая, он сообразил, что это пума подстерегла его и осла, и уже давно поджидала удобного случая броситься на одну из своих жертв. Но пума прыгнула слишком далеко. Стремительность ее прыжка отнесла ее дальше, чем ей нужно было. Супан Джиму как раз хватило времени привстать на ноги, чтобы увидеть во мраке голубовато-зеленые глаза и рассмотреть хищное подергивание темного тела, готовившегося ко второму, более меткому прыжку.

Затем из мрака раздался новый крик, резкий боевой рев осла, самца, бесстрашного и обезумевшего от жажды боя. Темная фигура грозно поднялась на дыбы. Вздрагивающее тело пумы вдруг напряглось; шипящее рычание закончилось яростным воем. В эту секунду Супан Джим уже полз к своим одеялам, где лежало его ружье. Но вмешательство его не потребовалось. Он мог только рассмотреть во мраке ночи черную фигуру Вислоухого, и извивающееся, крутящееся пятно, видневшееся на земле под его ногами. Это было истоптанное тело пумы.

Затем все прекратилось. Вислоухий поднял голову, заревев во всю силу своих легких, и звук этот пронесся во мраке и отразился в утесах, бесформенный и могучий. Раздался топот копыт и шелест кустов шалфея. Вислоухий убежал, не уведя на этот раз ослицы. Может быть, это была просто случайность, но она глубоко растрогала Супан Джима, так как на другую же ночь Вислоухий увел еще двух ослиц, и его штуки не прекращались.

Настало, наконец, время, когда терпение ковбоев истощилось. Ни один караван вьючных ослов не был гарантирован от хищнических попыток Вислоухого. Но хотя в него не раз стреляли, ни одна пуля ни разу в него не попала. Он мог обогнать любую лошадь и благоразумно водил свое стадо в сторону от дорог, на которых можно было встретить людей.

Наконец, ковбои решили во что бы то ни стало поймать не только самого Вислоухого, но вместе с ним и все его стадо ослов, и назначили день охоты.

Такие охоты устраиваются здесь довольно часто, и дикие ослы, снова приученные к рабству, продаются или вымениваются в качестве вьючных животных. Способ приручать их отличается неописуемой жестокостью. Меня пробирала дрожь, когда Супан Джим мне о нем рассказывал.

Заметив охотников, Вислоухий словно понимал их цель и намерения. Он не подпускал их даже на выстрел, мчался, как ветер, гоня перед собою все свое стадо. Целых шесть дней и ночей увертывался он от следовавших за ним охотников.

Целых шесть дней и ночей гнались за ним охотники, упорно отгоняя его от водяных ям все выше и выше, все ближе и ближе к небольшому ущелью, с обеих сторон окаймленному отвесными утесами, где они надеялись поймать стадо. Охотники безжалостно преследовали стадо. Но Вислоухий всегда умел перехитрить их. Несколько раз ковбоям почти удавалось поймать стадо у входа в ущелье. Тогда Вислоухий, бросаясь из стороны в сторону, лягаясь, кусая медлительных или несообразительных, сбивал свое стадо в кучу, гоня его перед собой и отстраняя от грозящей опасности.

В течение всех этих дней, полных постоянных тревог, голубовато-серый осел ни разу не остановился поесть или попить. Он заботился только о том, чтобы остальные напились, чтобы они время от времени пощипали траву. Но, пока они пили, он сторожил. Пока они ели, он обегал соседние ущелья, с гордо поднятой головой, напряженно наблюдая, не покажутся ли где-нибудь ковбои.

На седьмой день охотникам удалось поймать стадо. Они заперли его в ущельи с отвесными каменистыми стенами, в ущельи, глубиною в триста метров, замыкавшемся отвесно спускавшимся утесом. Если бы Вислоухий не устал так сильно, он понял бы, как опасно это место. Очутившись в узком проходе, вернуться было невозможно, иначе как через плотные ряды лошадей и людей, преграждавших вход. Но, наконец, и его упорное сопротивление было сломлено. Он шел медленными, нетвердыми шагами. Его здоровое ухо бессильно моталось. Раненое ухо повисло еще более жалко, а глаза его померкли от недостатка сна и воды.

Супан Джим с радостью отказался бы от преследования, пощадил бы стадо диких ослов и голубовато-серого вожака, о котором так нежно заботился в его детстве. Однако остальные охотники не захотели и слушать об этом, ни за что не желая отказаться от своего намерения захватить живым Вислоухого и все его стадо. Лассо начали вертеться в привычных руках, свитки пеньковых веревок взметнулись над мохнатыми головами и туго затягивались вокруг отбивавшихся, дрожавших от страха и ярости тел. Пыль поднималась тучами; наступало страшное смятение.

Но на Вислоухого так и не удалось накинуть петлю. Хотя он видел, что пришел конец его вольной, дикой жизни, но все еще держал себя вызывающе. Он отчаянно метался из стороны в сторону, лягался, вставал на дыбы, как только его касалась веревка, но выскальзывал во-время из гибельной петли.

Охотники знали, что после поимки его легко было бы поймать и все остальное стадо. Они стали прежде всего преследовать Вислоухого, отгоняя его от остальных, топочущих ногами, обезумевших ослов. Охотники старались незаметно подкрасться к Вислоухому, с веревкой в руках. Но он осторожно пятился от них шаг за шагом, слегка опустив голову; ноги его дрожали от усталости, но глаза ни на секунду не отрывались от преследователей, в них ни разу не мелькнуло хотя бы самое слабое чувство страха.

Ковбои шли все вперед; все дальше пятился голубовато-серый осел. Они подогнали его к самому концу утеса, и здесь он обернулся к ним; усталые бока его тяжело вздымались, белая пена забрызгала его губы и нос.

Слим громко закричал и поднял свою веревку, приготовившись накинуть ее на Вислоухого. Он начал вертеть ее в воздухе, легкий свист и скрип раздался от ее развертывающихся колец.

Тогда Вислоухий встал на дыбы, словно готовясь к бою. Уши его, даже раненое, выпрямились. Он издал короткий рев — звук, выражавший вызов своим врагам и прощание со своей свободой и славой, и когда петля понеслась к нему, развернувшись широким кругом, — он прыгнул…

Одним быстрым изящным скачком он перемахнул через край пропасти и стал падать как-то несуразно, словно какой-то бесформенный серый ком, перевертываясь в воздухе, и ничто не могло остановить его падения, кроме скал, скрытых внизу… далеко внизу, на глубине трехсот метров.

Супан Джим замолчал и задумался.

Я сидела и тоже молчала, ожидая еще чего-то, точно рассказ был не окончен. Супан Джим надвинул свое сомбреро[8] и указал рукою на высокую крутую скалу.

— Вот там, — сказал он мне, — прыгнул Вислоухий.

— Это был самый подходящий конец для такого героя, — сказала я.

Супан Джим молча кивнул головой.

Чтобы подняться из долины в горы, необходимо было идти по каменистой неудобной тропинке, которая была похожа на борозду, проложенную по крутому склону горы. В начале она была очень узка, и по ней можно было итти только одному человеку, но потом она становилась более широкой, и несколько человек могли бы итти по ней рядом.

Чем выше я поднимался, тем шире панорама оставленной внизу долины раскрывалась перед моими глазами. Слева я видел только голый, каменный, почти отвесный склон горы, но направо — какое дивное, ослепительное зрелище представилось моим глазам!

Вся долина, залитая яркими лучами итальянского солнца, была загромождена огромными возвышенностями, которые, подобно чудовищным волнам, убегали вдаль красивыми, причудливыми очертаниями. Гребни этих земляных волн были увенчаны зонтообразными соснами; повсюду в складках возвышенностей виднелись деревни, а вдали, на самом горизонте, сверкали и искрились лазурные волны Средиземного моря.

Выше характер местности менялся, очертания пейзажа располагались иначе, и гладь Средиземного моря образовала фон для всей этой картины.

Море издали казалось темно-голубым, бархатистым, и только минутами на его потемневшей поверхности вспыхивали и пробегали сверкающие полосы: это отраженные лучи солнца на гребнях волн.

Наконец, я добрался до возвышенности, на которую хотел подняться. Во время восхождения я был так поглощен открывшимися передо мной картинами, что совсем не чувствовал усталости. Но когда я оказался у цели моего путешествия, то вдруг почувствовал, что ноги мои были точно разбиты.

Тяжело дыша, уселся я в тени развесистых сосен. Оглядев снова вид на долину, я почувствовал, что и глаза мои также устали от долгого и напряженного созерцания.

Я улегся на земле лицом вниз и стал рассматривать осыпавшиеся и пожелтевшие иглы сосен. Ветви деревьев тихо шумели надо мною. Кажется, я начал засыпать, так как шум сосен стал мне казаться шумом далекого моря.

Вывел меня из состояния сладкой дремоты мужской певучий голос, донесшийся со стороны тропинки, но которой я только что поднимался.

— Ах, Карло, — говорил голос, — ах, мой Карлино! Ты говоришь, что устал?.. Ну, хорошо. Остановимся на минутку, чтобы вздохнуть. Нет такого закона, который бы это запрещал… Видишь ты море, там внизу? Как оно красиво и как спокойно!.. Ты говоришь, что с удовольствием покупался бы в море? У тебя, мой друг, вкус недурен! Что касается меня, я также охотно бы окунулся в морские волны… Но что же делать? Не всегда можно поступать так, как нам хочется. Мы имеем свое маленькое, повседневное дело, которое держит нас так же далеко от моря, как и от богатства. Но не печалься, мой друг! У всякого своя доля… Ты соглашаешься, что это правда? Я так и ожидал, так как ты у меня всегда был умницей. Видишь ты там внизу, в том месте, где сближаются эти два холма, покрытые виноградниками?.. Вон там, по направлению моего пальца. Это — Сан-Онофрио, наш милый Сан Онофрио… Ты говоришь, что плохо видишь? Но разве ты можешь хорошо видеть? Ведь ты делаешься стариком, мой друг!.. Ты уже не имеешь того острого зрения, которое у тебя было раньше. Не огорчайся слишком тем, что становишься стар — это общая участь нас всех. Когда мы умрем, нас заменят более молодые, которые получат от нас в наследство и наши радости, и наши заботы… Теперь, мой дружок, — если ты уже достаточно отдохнул, мы снова двинемся в путь, потому что до места еще далеко, и нам придется спускаться еще вниз.

Этот Карло был, должно быть, очень молчаливым господином, ибо, несмотря на словоохотливость своего друга, не обмолвился ни одном словечком.

— Ах, братец! — снова начал певучий голос, — я должен тебе опять сделать замечание… Ты вот хромаешь… О, не говори, что ты не хромаешь: я ведь вижу своими глазами. Ты ушиб ногу о камень?.. Ты никогда не заставишь меня поверить, что это у тебя приступ подагры…

Мысль о подагре, должно быть, показалась очень забавной словоохотливому собеседнику, потому что он разразился громким смехом.

Как я ни прислушивался, я не мог расслышать ни смеха Карло, ни даже его слов. Неужели этот странный человек все время молчит?

Карло, очевидно, перестал хромать, так как голос снова продолжал:

— Ты видишь, что ты не имеешь этой болезни знатных господ, которая называется подагрой. Но тогда что же это такое?.. Старость! опять старость!.. Но баста! Ты знаешь, что я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть…

И я услышал, как вслед за последними словами незнакомец совершенно бесцеремонно похлопал своей рукой по сильной спине молчаливого Карло:

— О, нет! только не это! — снова начал приближавшийся голос, — пожалуйста без проказ!.. Это место самое трудное на всем пути, а ты пускаешься бежать. Кто это будет тяжело дышать, поднявшись наверх? — Это ты. Кто будет жаловаться на колотье в боку? — Опять ты. А кто не позволит тебе причинить себе зло? — Это, конечно, я. Стой, дружок!.. Иди тише и посмотри еще раз на Сан-Онофрию. Ты можешь теперь видеть его посреди виноградников, с его прекрасными маленькими белыми домами.

С террасы, на которой я находился, я мог различить эту деревушку Сан-Онофрио, на которую говоривший указывал своему молчаливому товарищу.

Оба путника приблизились к месту, где тропинка выходила на площадку. Один из них насвистывал довольно красивый марш.

Не таинственный ли это Карло?

Или это человек с певучим голосом?

Сейчас я увижу их выходящими из-за огромной скалы. Я принял удобную позу, чтобы видеть обоих путников в тот момент, когда они покажутся при повороте…

Сначала я увидел, как показалась пара ослиных ушей. Сам осел, казалось, с большим трудом поднимался по крутому подъему.

Его сопровождал человек, на вид лет пятидесяти, в небольшой шляпе, какую носят итальянские рыбаки, одетый в куртку из козьей шкуры, с которой давным-давно упал последний волосок. Он изо всех сил налегал на круп осла, помогай ему подниматься вверх.

Я ожидал появления молчаливого Карло, как вдруг голос, который я сразу же узнал, сказал ему:

— Ну, старичок, самое трудное кончено!..

Осел остановился, чтобы отдышаться от тяжелого подъема. Дружески похлопав его по шее, незнакомец взял его обеими руками за голову и обнял. Это было и смешно и трогательно.

Наконец, старик заметил меня и, повидимому, нисколько не смущенный тем, что я был свидетелем только что виденной сцены, сказал, обращаясь к ослу:

— Карло, этот человек — иностранец. Пожелай ему доброго здоровья.

Карло (так вот кто был этот молчаливый Карло!) повернул ко мне свою голову, добродушную ослиную голову, и навострил свои уши в мою сторону.

Так как он ограничился только этим приветствием, то я решил, что это его обыкновенная манера приветствовать иностранцев. Впрочем, она ничуть не хуже другой: он, например, мог бы зареветь, а я вообще не люблю шумных излияний.

Чтобы ответить на любезность Карло, я поднялся со своего места и подошел к ослу, желая посмотреть на него вблизи. Это был еще крепкий, но уже старый осел, и глаза его были тусклы.

— Доброе животное! — сказал я, погладив его по спине.

— Доброе животное! — отвечал человек с живостью. — Это слишком мало: это удивительное, замечательное животное!..

— И он понятлив?

— Понятлив! — возразил, он как бы с некоторой обидой, считая, повидимому, этот эпитет ниже достоинства Карло. — Понятлив! Все ослы понятливы. Но Карло, говорю вам, необыкновенный, совершенно исключительный осел!..

Всякий раз, как он произносил имя Карло, осел шевелил ушами. Он с очевидным удовольствием прислушивался к речи своего хозяина. Когда тот во время разговора положил свою руку на его шею, осел начал, помахивая головой, почесывать свою шею о его грубую загорелую руку.

— Что вы скажете об этом? — спросил меня человек, выразительно подмигивая мне глазом.

Хотя в поведении осла не было ничего необыкновенного, однако, чтобы доставить собеседнику удовольствие, я сделал жест, выражавший удивление.

— Выслушайте меня, — сказал мне хозяин осла.

И, сняв свою руку с шеи животного, он отступил на шаг и положил ее на его круп. Осел замер, как будто он был вылит из бронзы.

— Выслушайте меня, — повторил человек, пригласив меня знаком приблизиться к нему. — Ему не следует слышать все то, что о нем говорят: это может возбудить его самомнение.

При этих словах он прищелкнул языком. Осел сразу навострил уши, как бы желая услышать то, что должно было остаться для него тайной.

— Смотрите: разве он не понимает?.. И не только понимает, но даже по-своему и отвечает. Карло составляет для меня мое общество и я никогда не скучаю, когда остаюсь с ним наедине. Уже более пятнадцати лет, как он у меня, и я по совести могу сказать, что никогда не ударил его даже маленьким прутиком.

— Однако, — заметил я, — ослы иногда бывают своенравны и упрямы.

— Как и люди! Так же, как и люди! — с живостью подхватил он, показывая два ряда своих удивительно крепких, белых зубов. — Разве люди также не имеют своих слабостей?.. Если животное упрямится, это значит, что оно имеет свои основания. Мы предпочитаем их бить, чем постараться их понять. Если осел раздражается, то это потому, что он дурно воспитан, или что с ним грубо обращаются, или что его обременяют непосильной ношей, или, наконец, что с ним не умеют разговаривать. Зачем, спрашиваю у вас, прибегать к грубым словам и ударам, когда эти добрые животные всегда так рады к нам привязаться?.. Я уже давно заметил, как они любят общество и голос человека. Зачем же отвергать их дружбу? Или вы, может быть, думаете, что животное может привязаться к вам, если вы будете всегда говорить с ним грубым тоном, только для того, чтобы приказывать?.. Да, оно служит вам, служит потому, что ему необходимо зарабатывать на свое пропитание, но оно тотчас же вас оставит, как только явится возможность найти более доброго хозяина. Животные, которые не имеют надежды изменить к лучшему свое положение, в конце концов, озлобляются и выкидывают с нами злые шутки. Этим именно и объясняется то, что есть ослы, которые лягаются или кусаются, есть такие, которые падают в воду, когда вы сидите на них верхом, иные же становятся посреди дороги и решительно отказываются двигаться дальше…

Не смейтесь, сударь! Уверяю вас, что я говорю вам то, что видел собственными глазами! Несчастные животные как бы говорят: «Ты мне наносишь обиды, и я тебе буду платить тем же, хотя бы это стоило мне жизни, которая мне и так несладка».

В нашем крае есть много ослов и мулов. Я хорошо изучил их нравы я я всегда замечал, что те животное, с которыми обращаются хорошо, становятся самыми усердными и трудолюбивыми.

В нашей деревушке Сан-Онофрио есть один осел, которого считают неукротимым. Когда я с ним разговариваю, он держит себя совершенно спокойно, и я жалею только о том, что не могу избавить это несчастное животное от его теперешней службы. Я сделал бы его участь более счастливой, и он был бы гораздо полезнее, чем сейчас.

— Но, если вы так любите своего Карло, зачем вы заставляете его носить такие тяжести? — спросил я обладателя осла.

— Такие тяжести! — воскликнул он с видом глубочайшего изумления. — Простите меня, сударь, но я должен вам сказать, что вы не знаете, что такое осел! Что сказали бы вы, если бы увидели, какие горы фруктов и овощей носил Карло, когда был помоложе!.. Какое, спрошу я вас, назначение животных, равно и людей на земле? — Работать! Работать в меру своих сил!.. Животные, сударь, это все равно, что дети: нужно с ними хорошо обращаться, — даже очень хорошо, но не нужно быть с ними слабым. Приучать их к изнеженности и лени — это значит вредить им самим.

Я человек справедливый. Никогда в жизни желание заработать лишнее не заставляло меня нагрузить на Карло более, чем следует. Если только я солгал хоть одним словом, то он сам здесь, чтобы уличить меня во лжи.

Однако я всегда давал ему ношу, которая соответствовала его силам. Если бы я давал менее, то я этим оказал бы ему очень дурную услугу. Праздность действует на животных так же вредно, как и грубое обращение…

Посмотрите! Посмотрите, на этого осла.! Осмотрите его с головы до ног! Разве похож он на изнуренную, разбитую клячу?..

Я должен был согласиться с тем, что осел находился в добром состоянии.

— Я, сударь, охраняю его, как зеницу своего ока! По мере того как он стареет, я убавляю его ношу, и вот мы постепенно дошли до такой, какая вам кажется огромной. Кажется потому, что вы, сударь, плохо знаете Карло…

Я спросил своего собеседника, следуют ли его доброму примеру его соседи.

— Только некоторые, — отвечал он с опечаленным видом, — только некоторые, и то не вполне. Они боятся показаться смешными, разговаривая со своими животными, как разговариваю я с Карло. Нужно вам сказать, что некоторые считают меня немножко сумасшедшим. Уже давно наша молодежь сложила обо мне и Карло песенку, которую распевают еще и до сих пор.

И он, к большому удовольствию Карло, пропел вполголоса первые стихи песни, которая, не отличаясь красотой и содержательностью, не была, однако, лишена некоторого интереса. Она начиналась так:

— Это, — заметил незнакомец, — они смеются над моей привычкой разговаривать с Карло. «Он не в своем уме, — говорят они, — так как только сумасшедшие разговаривают, оставаясь наедине». Но говорить животному — это не значит говорить самому себе. Животные любят звук человеческого голоса. Это их воодушевляет, возбуждает и веселит, как веселит военная музыка солдат, возбуждая в них бодрость и выносливость. Я предпочитаю, вместо того, чтобы издавать бессмысленные крики, рассказывать моему Карло о том, что я вижу и что я думаю… Однако, — закончил мой собеседник, — нам необходимо вас оставить: нас там ожидают… И он указал по направлению склонявшегося к горизонту солнца. — Там на горе расположена больница, которая называется «Аква Веноста» (целебная вода). Там много больных, жаждущих исцеления. Больница эта расположена так высоко, что земля там не дает никаких плодов. Каждый день мы с Карло доставляем туда все необходимое, и сейчас эти бедняки ожидают нас с нетерпением…

Он вежливо мне поклонился и пошел рядом с Карло.

Тэппэн взглянул на родившегося ослика с недоумением. Это был не очень бравый отпрыск грозной ослицы Дженни — товарища бесчисленных ослов, возивших его в годы скитаний по пустыне. Тэппен не мог оставить его умереть здесь. И, конечно, новорожденный не был достаточно силен, чтобы следовать за матерью. Убить же его он был не в состоянии.

— Бедный маленький чертенок, — рассуждал Тэппэн. — Придется провести несколько дней в этом лагере, чтобы дать ему окрепнуть.

Предоставив Дженни и ее крохотного серого вислоухого младенца самим себе, Тэппэн прилежно принялся за устройство лагеря. Вода в этом оазисе не нравилась ему, но все-таки ее можно было пить, и приходилось довольствоваться ею. В остальном оазис был вполне желательным местом для лагеря. Скитальцы пустыни, подобные Тэппену, любят такие уединенные уголки. Этот оазис находился на одном из склонов Шоколадных гор, где скалистая стена примыкала к пескам пустыни, и зеленая тропинка указывала на присутствие воды.

В железных твердынях этих гор было заключено золото. Тэппэн был золотоискателем. Но не золото манило его, а вольная, бродячая жизнь и связанные с ней приключения. Ни разу не напал он на богатые россыпи или жилу. В лучшем случае ему удавалось найти столько золота, что его хватало на новое путешествие в один из дальних уголков американской пустыни.

Тэппен знал юго-запад от Сан-Диего до реки Пэко и от Пикачо и Колорадо до бассейна Тонто. Немногие золотоискатели обладали силой и выносливостью Тэппэна. По сложению он был гигантом и в тридцать пять лет еще не остановился в своем физическом развитии. С заступом и молотом, с увеличительным стеклом Тэппэн обследовал голые хребты. Он не был знатоком минералов, знал, что легко мог пройти мимо богатой жилы золотой руды, но делал все, что мог, и был уверен по крайней мере, что ни один золотоискатель не умел извлечь больше, чем он, из своих поисков. Тэппен был скорее естествоиспытателем, чем золотоискателем. Его часто охватывала лень, он сидел, пристально глядя вдаль на огромные пространства долин, наблюдая животных или удивляясь ярким краскам цветов пустыни.

Тэппэн ждал две недели в этом оазисе, пока младенец Дженни сделался достаточно сильным, чтобы ходить. Но в тот день, когда золотоискатель решил сняться с лагеря, он напал на золото у верховья озера, выше оазиса. Случайно он воткнул кирку в место, ничем не отличавшееся от тысячи других, и наткнулся на самородок. Он очистил его и стал обладателем нескольких тысяч долларов.

— Ты принес мне счастье, — сказал Тэппэн маленькому серому ослику, тершемуся возле матери. — Твое имя будет Дженнет. Ты — осел Тэппэна, и, я думаю, что полюблю тебя.

Дженнет росла, как семя в плодородной почве. Зиму и лето Тэппэн колесил по песчаным дорогам от одного торгового поста к другому. Дженнет была прекрасно выдрессирована, ибо Тэппэн был терпелив и у него хватало времени заниматься разными вещами; и было что-то в Дженнет, что заставляло гордиться ею. Когда бы ни случалось ему попасть в Эренберг или Юму или на другую грузовую станцию, всегда кто-нибудь из золотоискателей делал попытки купить Дженнет. Она стала ростом с мула среднего роста, и тюк в сто двадцать килограммов не был для нее тяжелым грузом.

Тэппэн, подобно большинству одиноких скитальцев пустыни, имел привычку разговаривать со своим ослом. С годами эта привычка усилилась, и часто Тэппэн говорил с Дженнет уже только для того, чтобы слышать собственный голос.

— Дженнет, ты достойна лучшей жизни, — говорил Тэппэн, снимая с нее поклажу после длинного дня ходьбы по бесплодной земле. — Ты настоящий корабль пустыни. Вот мы здесь с хлебом и водой в сотне километров от всякого жилья. И кто, кроме тебя, мог занести меня сюда? Ни лошадь, ни мул, ни человек, — никто, кроме тебя и верблюда, и поэтому я называю тебя кораблем пустыни. Но для тебя и тебе подобных не существует ни золотоискателей, ни золотых копей. Ты сильное животное для перевозки грузов, и нет никого, кто воспел бы тебе хвалу.

На золотом рассвете, готовясь отправиться в дальнейший путь, Тэппэн говорил нагруженной Дженнет:

— В путь, Дженнет! Утро прекрасно. Взгляни туда, на горы, призывающие нас. Только один шаг до них. Все красное и лиловое. Это наша жизнь, моя Дженнет.

Но иногда, на закате, когда дорога была длинна, изрыта и горяча, Тэппэн склонял голову к Дженнет и говорил:

— Еще день прошел, Дженнет, еще одно путешествие окончено. И Тэппэн стал только старше, слабее. Нет награды для твоей преданности. Я только крыса пустыни, перебегающая из дыры в дыру. Без дома. Без лица, на которое я мог бы взглянуть… Когда-нибудь, на закате, Дженнет, мы достигнем конца пути. И кости Тэппэна будут белеть среди песков. И никто не узнает об этом, никому не будет до этого дела…

Когда Дженнет исполнилось два года, она могла бы получить синюю ленточку на конкурсе ослов юго-запада. Она была необыкновенно крупна и сильна, удивительно пропорциональна, крепка во всех отношениях и неутомима в работе.

Но не только эти ее качества вызывали зависть к Тэппэну среди золотоискателей. Дженнет имела добродетели, общие всем хорошим ослам, развитые до невероятной степени. К тому же чувство инстинкта было у нее крайне развито. За эти годы следы Тэппэна избороздили вдоль и поперек юго-западную минеральную область. Но, как всегда, богатые раскопки ускользали от него.

Дженнет знала тропинки и оазисы лучше, чем Тэппэн. Она могла следовать по дорожке, скрытой в сыпучих песках и изрезанной потоками. На большом расстоянии она чуяла новый ручей в пустыне, неожиданный оазис. Она никогда не отходила далеко от лагеря, так, чтобы Тэппэну пришлось долго искать ее. Дикие ослы, гроза большинства золотоискателей, не обладали очарованием для Дженнет. И до сих пор она не выказывала определенной симпатии ни к одному из ручных ослов. Это было самой странной чертой характера Дженнет. Ослы отличаются склонностью уходить попарно и вступать в дружбу с одним или несколькими товарищами. Это случалось постоянно. Но Дженнет оставалась свободолюбивой.

Тэппэн не вполне отдавал себе отчет в том, что значило для него большое серое спокойное животное, переносящее грузы. Конечно, когда случай забрасывал его в компанию золотоискателей, он всегда хвастал ею. Но никогда он не ценил Дженнет достаточно. Тэппэн был меланхоличным трудолюбивым человеком, лишенным сантиментальности. Обыкновенно хвастая Дженнет, он распространялся об ее общих прекрасных качествах. Но что он действительно любил в ней — это маленькие эпизоды повседневной жизни.

В первые годы обучения Дженнет была воровкой. Она была способна целые часы притворяться спящей только для того, чтобы иметь случай украсть что-нибудь в лагере. Тэппэн поборол эту привычку в самом зародыше. Но он никогда не доверял ей вполне.

Дженнет ела все, что бы ей ни предложили. Остатки обедов Тэппэна были для нее прекрасным десертом. Всегда, в то время как Тэппэн закусывал, она стояла возле костра, причем одно длинное ухо у нее было опущено, другое напряженно торчало. Ее морда имела выражение, полное мягкости и бесконечного терпения. Она вылизывала оловянную кружку до тех пор, пока та начинала сиять. На длинных, жестких бесплодных дорогах у нее был такой же вид, как и на тех, где часто встречались вода и сочная трава. Она не нуждалась в траве или зерне. Сухой кустарник и шалфей были для нее прекрасной пищей. Тэппэн видел, как она передним копытом обламывала шипы колючих шишек грушевого кактуса, чтобы очистить сочную мякоть. Она любила ивы и всякие ползучие растения пустыни; могла существовать в безводных, пустынных местностях, где человек погиб бы очень скоро.

Никакой крутой подъем, никакой спуск не был тяжел или опасен для Дженнет, если он вообще был доступен. Она не вступала на тропинку, которая потом делалась непроходимой. Она обладала инстинктом, помогавшим ей угадывать то, что может совершить осел, и то, что ему не по силам. Тэппэн не знал случая, чтобы она отказалась от какого-нибудь предприятия, за которое взялась.

Быстрые потоки воды, всегда пугающие ослов, не останавливали Дженнет. Она ненавидела движущиеся пески, но если отправлялась по ним, можно было спокойно следовать за ней. Когда она осторожно ступала частым мелким шагом по тонкому слою льда или соляной корке над пропастью, Тэппэн знал, что это безопасно; иначе она повернула бы назад.

Гром, молния, палящий зной и резкий холод, песчаная буря пустыни, белая пыль солончаков — ничто не пугало Дженнет.

Однажды в августе — в самое горячее и сухое время в пустыне, Тэппэн оказался в прекрасной заявке у подножия одного из северных склонов Панаминтских гор, выше Долины Смерти. В самое благоприятное время это была жестокая страна; в августе она была ужасна.

Панаминты были наводнены мелкими шайками разбойников, отъявленных грабителей, не отступавших перед убийством — если они не могли захватить золото другим путем.

Тэппэна предупреждали, чтобы один он не отправлялся в эту местность. Но он никогда не обращал внимания на предостережения. К тому же мысль о том, что он мог найти заявку или выкопать столько золота, что станет заманчивой добычей для грабителей, — казалась нелепой и не стоящей внимания.

К своему великому изумлению, он откопал богатую жилу золотой руды в одном из каньонов Панаминтов и работал с рассвета до темноты. Он забыл о грабителях, когда однажды увидел, как Дженнет насторожила длинные уши, что делала обыкновенно, увидев незнакомых людей.

Тэппэн караулил весь день, но не заметил ни одного живого существа. Это было уединенное, закрытое место, окруженное стенами красных скал, туманное от зноя и полное тишины.

Немного позже Тэппэн открыл вблизи лагеря, в стороне от дороги, следы сапог нескольких человек и понял, что за ним следили. Грабители не торопились завладеть его заявкой в этот ужасный зной, но ждали, пока он откопает золото, чтобы тогда убить его.

Тэппэн был не из пугливого десятка. Он почувствовал злобу и упрямство. У него было шесть маленьких полотняных мешочков с золотом, и он не думал легко с ними расстаться. Но все-таки он был расстроен.

«Что же теперь делать? — раздумывал он. — Нельзя оставаться здесь. Моя заявка почти разработана. Грабители достаточно зорки, чтобы знать об этом… Придется уйти ночью».

Тэппэн не хотел зарывать золота; тогда ему пришлось бы возвратиться за ним. Но все-таки ему пришлось признаться, что это было лучшим средством спасти его. Возможно, что грабители следили за ним и днем и ночью. Было бы неблагоразумно пытаться уйти сквозь Панаминты.

«Пожалуй, единственный выход для меня — спуститься в Долину Смерти», — мрачно рассуждал он.

Однако такое путешествие не улыбалось ему. Переход через Долину Смерти в это время года всегда считался опасным. А в этот ужасный зной, когда днем жара была невыносимой, а в полночь дули раскаленные ветры, это было путешествием, одна мысль о котором приводила в ужас даже Тэппэна. К тому же он находился слишком далеко к западу от узкой части долины; если переход и удастся ему, он очутится в самой скверной пустынной части гор Фьюнерэл.

Раздумывая и строя планы, Тэппэн продолжал раскопку и работы в лагере, стараясь казаться спокойным. Но это ему не удавалось. Было совершенно невозможно, в то время как каждую минуту он ожидал выстрела, работать так, как если бы ничто его не беспокоило. Лагерь был расположен у подножья горы. Ручеек воды освежал травы, которые радовали глаз среди этой пустыни. Из лагеря открывался вид на открытое пространство. Заявка, над которой работал Тэппэн, могла быть видна только с очень выгодного положения — снизу или сверху. Она имела два преимущества — солнечные лучи не проникали сюда, и она была хорошо укрыта. Поэтому Тэппэн знал, что его не видят.

И все-таки это не уменьшало его беспокойства. В этой гнетущей тишине таилась угроза. Казалось, зной достиг своего предела. Через каждые несколько минут Тэппэн прокрадывался в узкое ущелье между скал и из этого прикрытия всматривался в пространство за лагерем. В последний раз при этом он увидел Дженнет, стоящую на открытом месте. Она не двигалась. Ее длинные уши были насторожены.

Острое возбуждение охватило Тэппэна. Он окинул зорким взглядом окрестности лагеря. И, наконец, внизу, в овраге, с правой стороны, он заметил двух человек, переползающих от скалы к скале.

Дженнет, увидя их, вошла в овраг и следила за тем, как они приближались.

Возбуждение Тэппэна сменилось чувством страха. Эти крадущиеся люди, вероятно, спрячутся в засаде и убьют его, когда он вернется в лагерь.

— Дженнет, я действительно многим обязан тебе, — прошептал Тэппэн. — Они, конечно, прикончили бы меня… Но теперь…

Тэппэн побросал инструменты и пополз из своего убежища к группе больших скал влево от оврага. У него был шестизарядный револьвер. Винтовка осталась в лагере. Тэппэн видел только двух человек, но он знал, что грабителей было больше. Остальные скрывались в окрестностях лагеря. Ему оставалось только ползти вниз к лагерю, подобно индейцу. Имея винтовку, он быстро справится с положением.

«К счастью, Дженнет загораживает вход в лагерь, — сказал себе Тэппэн. — Как чертовски умно она действует».

Тэппэн уже решил уложиться и бежать. В эту минуту он забыл об опасностях Долины Смерти. При его высоком росте трудно было ползти. Он был слишком велик, чтобы спрятаться за небольшой куст или выступ скалы. И он не привык ступать легко. Его сапоги, подбитые гвоздями с широкими шляпками, не могли бесшумно касаться камней. Больше того, он не мог двинуться без того, чтобы мелкие камни не отрывались от обветренных скал. Он был уверен, что чуткие уши грабителей уже услышали его шаги, но продолжал двигаться по склону к отдаленному устью каньона. К счастью, он находился выше оврага, где крались грабители.

Солнце спустилось за красивые громады гор. Скалы были так накалены, что Тэппэн не мог прикоснуться к камню голыми руками.

Он уже собирался выйти на открытое место, когда, оглядывая спускающийся амфитеатр, заметил двух человек, направляющихся из оврага к лагерю. Они смотрели в его сторону. Конечно, грабители увидели его. Но Тэппэн сейчас же понял, что он был ближе к лагерю. Не колеблясь ни минуты, он бросился бежать вниз по изрытому ветрами склону.

Грабители заметили это. Бывший впереди крикнул что-то заднему. Потом оба они пустились бежать. Тэппэн достиг ручья и понял, что добежит до лагеря первый, если не будет ранен. Он услышал свист пули прежде, чем она ударилась о скалы позади его. Потом раздался выстрел из кольта. Один из грабителей прекратил стрельбу.

Все это привело Тэппэна в чрезвычайное волнение. Он мчался по взрытой земле, едва прислушиваясь к частым выстрелам. Он уже не мог видеть человека, который стрелял. Но другого он видел хорошо: грабитель быстро бежал, еще не понимая, что не может опередить Тэппэна.

Когда он понял это, то остановился и, опустившись на одно колено, прицелился из ружья в бегущего Тэппэна. Расстояние не превышало пятидесяти метров. Первый выстрел не заставил Тэппэна уменьшить быстроту бега. Второй — бросил комья земли в его лицо. Затем, часто, один за другим, последовали еще три выстрела. Грабитель догадался, что в лагере у Тэппэна была винтовка. Он прекратил стрельбу, ожидая момента, когда Тэппэн остановится.

Как только Тэппэн достиг лагеря и бросился за винтовкой, грабитель решил, что пора действовать, надеясь, повидимому, что теперь у него будет неподвижная мишень. Но Тэппэн не показывался из лагеря. Он имел обыкновение складывать вместе тюки с вещами и свернутые одеяла и покрывать все это холстом. Он просунул дуло винтовки в это сооружение и выстрелил в грабителя. Дотом, вскочив, побежал вперед, надеясь отыскать второго.

Грабитель метался по краю оврага. Тэппэн выстрелил в него. Только после третьего выстрела грабитель упал. Но он поднялся и с криком, как бы призывая на помощь, побежал прочь. Прежде чем он исчез, Тэппэн выстрелил еще раз.

— Ах! — проронил Тэппэн мрачно.

Его зоркий взгляд вернулся к упавшему грабителю, потом он стал смотреть через ручей в широкое устье каньона. Тэппэн решил, что лучше использовать время на то, чтобы уложиться, чем преследовать убегавшего.

Зарядив винтовку, он поспешил на поиски Дженнет. Она сама шла к лагерю.

— Ты действительно сокровище, мой ослик! — воскликнул Тэппэн.

Никогда еще не нагружал он Дженнет или другого осла с такой быстротой. Последним делом было выпить как можно больше воды, наполнить ею две фляги и напоить Дженнет. Потом, с винтовкой в руке, — он вывел осла из лагеря за угол красной скалы к широким воротам, которые вели в Долину Смерти.

Тэппэн больше оборачивался, чем смотрел вперед. И только пройдя километра полтора, он вздохнул свободнее. Он ускользнул от грабителей. Если они даже начнут преследовать, им никогда не догнать его. Тэппэн верил, что мог двигаться вперед быстрее, чем любой из преследователей. Но они не показывались.

Может быть, раненому не удалось во-время добраться до товарищей. Вернее же, шайке не улыбалась погоня в такой палящий зной.

Тэппэн замедлил шаг. Он был так мокр от пота, словно упал в ручей. Крупные капли скатывались по его лицу. Казалось, мелкие горячие потоки стекали по его груди. Только вступив в тень у подножия скалы, он понял, какова была жара.

Она была ужасна. Тэппэн сейчас же понял, что теперь преследование не угрожало ему. Но он знал также, что опасность большая, чем грабители вырастала перед ним. Он мог бороться с разбойниками, но не мог бороться с этой жарой.

Он стоял, тяжело переводя дыхание. Жажда становилась нестерпимой. Дженнет наблюдала за ним. Она казалась серьезной. Одной минуты раздумья было достаточно для Тэппэна, чтобы понять всю трудность положения. Он предполагал спуститься в Долину Смерти — область совершенно незнакомую ему. Он должен пересечь ее, а также горы Фьюнерэл, в такое время года, когда нельзя было заставить ни одного золотоискателя, хорошо знающего тропинки и ямы с водою, решиться на это. У Тэппэна же не было выбора.

Его винтовка была так накалена, что держать ее стало невозможно, и он сунул ее в тюк Дженнет. Теперь в руках у него осталась только фляжка с водою, и он отправился в путь, ведя осла на поводу. Раз он оглянулся на широкое устье каньона. Казалось, он был затянут красивым вуалем. Такова была жара. Тишина стояла гнетущая.

Наконец, он обогнул последнюю скалу, еще скрывающую Долину Смерти от его взора. Никогда раньше вид пустыни не пугал Тэппэна, но здесь он остановился. В лагере, окруженном горами, солнце уже опустилось за высокие громады, но здесь оно еще держало большую часть пустыни в своем раскаленном объятии. Долина Смерти казалась ужасной ослепительной поверхностью белизны, над которой повисла завеса тусклого, словно свинцового тумана. Тени горных вершин казались смутными и расплывчатыми.

Ни ветерка. Долина была мертва. Ни в одном направлении Тэппэн не мог видеть далеко. Наконец, свинцовая завеса поглотила и эту сверкающую белизну. Сильный запах, напоминающий запах серы, сделал воздух тяжелым.

Тэппэн продолжал путь, но Дженнет решила что-то самостоятельно. Она не хотела итти ни вперед, ни влево, ни вправо, — а только назад. А это был единственный путь, невозможный для Тэппэна. И ему прошлось прибегнуть к редкой мере — побить ее. Наконец, Дженнет смирилась с неизбежным и двинулась вперед по каменистой равнине.

Вскоре Тэппэн достиг края тени, отбрасываемой горами, и попал теперь в объятия солнца. Перемена была ужасающая. Он сгорал, был подавлен и двигался с трудом. Ему казалось, что солнце жгло его через одежду, что он шел по раскаленному железу.

Когда пот прекратился и кожа сделалась сухой, он выпил половину воды из фляжки и замедлил шаг. Силы Дженнет, казалось, не уменьшились. Никогда еще Тэппэн не верил в ее силы так, как сейчас. Только Дженнет могла выдержать такое путешествие.

За спиной Тэппэна горело раскаленное солнце. Он выпил оставшуюся половину первой фляжки с водой. Только закат мог спасти его. Еще два часа такой невыносимой жары свалят его с ног.

Мрачный блеск долины принял красноватый оттенок. Зной ослеплял Тэппэна. Наступил момент, когда он пошел возле Дженнет, держась рукой за тюк и закрыв глаза, которые не могли больше выносить огненного блеска. Скоро он понял, что солнце опустилось за Панаминты, потому что пламя уже не жгло его.

С заходом солнца резко изменился мир Долины Смерти. Она еще дымилась маревом жары. Но непрестанное невыносимое пламя исчезло. Перемена была так огромна, что, казалось, наступила прохлада.

В сумерки — странные, призрачные, мрачные и безмолвные, как смерть, — Тэппэн, следуя за Дженнет, спустился с песков в местность, покрытую илом и бурой.

Перед наступлением ночи Дженнет остановилась у медленно текущего источника, показавшегося Тэппэну уксусным. Он был неглубок, и дно его, повидимому, было твердым. Но Дженнет отказалась перейти его. Тэппэн доверял ей больше, чем самому себе. Он позволил Дженнет свернуть налево и пойти вдоль течения странного ручья.

Ночь приближалась. Ночь, лишенная звезд, небесного свода, лишенная звуков, горячая, отягченная неосязаемыми токами. Тэппэн опасался раскаленных полуночных ветров Долины Смерти. До сих пор он не встречался с ними. Он слышал рассказы золотоискателей, что человек, застигнутый в Долине Смерти этими ветрами, еще не возвращался, чтобы рассказать о них. Повидимому, и у Дженнет что-то было на уме. Она уже не была спокойным, благодушным животным. Тэппэну она казалась сосредоточенной. Безусловно, она знала, каким путем надо следовать. Тэппэну нелегко было держаться возле нее; если же он отставал на десять шагов, он терял из виду животное.

Наконец, Дженнет дошла до конца источника и свернула на равнину, покрытую кусками соляных корок, подобно речному льду, расколовшемуся, сбившемуся и вновь скованному морозом. Невозможно было найти сносную тропинку. Но все-таки и здесь Дженнет инстинктом угадала, куда направиться. Тэппэн уже давно перестал сам выбирать дорогу. Север, юг, запад и восток были равны для него. Ночь была, как пропасть, тишина и темнота подобны стене.

Теперь Тэппэн находился более чем на сто метров ниже уровня моря после дня, жара которого достигала ста сорока пяти градусов. Он чувствовал, что начинает терять чувство равновесия и способность думать. Теперь одни только примитивные инстинкты управляли его телом. Он надеялся пересечь низкие места до того, как начнут дуть полуночные ветры.

Надежды Тэппэна были напрасны. Как он слышал, иногда в периоды длительной ужасной жары наступала ночь, когда огненные ветры начинали дуть раньше полуночи. К несчастью, Тэппэн был застигнут именно такой ночью.

Вдруг ему показалось, что воздух, горячий, как кипяток, начал двигаться. Он стал весомым. Он двигался бесшумно, тяжело. Быстрота движения возрастала. Тэппэн понял, что произошло. Завеса, созданная жарою дня, уступала неведомому стороннему давлению. Что-то привело в движение раскаленный воздух, который должен был подняться вверх, уступая место более свежему, стремящемуся вниз. Тэппэн услышал первый протяжный отдаленный стон ветра, и его охватил ужас. Это не было похоже ни на один земной звук. Нельзя было сомневаться в том, что рано или поздно пустыня поглотит его.

Стон предшествовал другим, все более сильным и продолжительным, пока, наконец, они не превратились в непрестанный вой. Скорость ветра возрастала, и закружились тучи мелкой пыли. Как ни глубока была темнота ночи, она не скрывала этих белых вихрей, несущихся по долине. Ноги Тэппэна ощутили медленный подъем почвы. Он почувствовал приближение области буры и солончаков, натра и серы. Он вступал в западню Долины Смерти в то время, когда дули огненные ветры.

Стон перешел в рев. Тэппэн чувствовал, как в его тело вонзались миллионы раскаленных игл. Он сгорал. Ядовитые запахи проносились так быстро, что не успевали удушить Тэппэна. Он едва успевал открывать рот, как буря уносила смертельный газ. Тэппэн почти ослеп и судорожно схватился за Дженнет. Каждое дыхание требовало мучительного усилия. Его легкие раздувались, как большие меха. Неровное, трепетное биение сердца напоминало локомотив, которому не хватало топлива. Это было непосильным испытанием для его редкой выносливости. И он был почти побежден.

Зрение, обоняние и слух изменили ему. Осталось только осязание — он ощущал веревку, осла и землю, и ужасное давление извне на всем теле.

Скоро он почувствовал переход с солончаковой равнины на песчаный спуск, а потом на каменистый склон. Давление ветра постепенно уменьшалось; изменение в воздухе уже дало возможность дышать; Дженнет остановилась. Но Тэппэн потерял последние силы и впал в забытье…

Когда он пришел в себя, то увидел; скалы и живую зелень мескиты[9] и тамараки[10]… Дженнет лежала возле со сползшим на-бок грузом. Тэппэн услышал странный бормочущий переливчатый звук. Тогда он понял, что был спасен. Дженнет вывела его из Долины Смерти к цепи гор, прямо к бегущему ручью.

Тэппэн пополз к воде и стал осторожно пить небольшими редкими глотками. Он должен был победить жадность, хотя ему хотелось пить, не отрываясь. Потом он пополз к Дженнет и, развязав веревки, освободил ее от груза. Дженнет поднялась. Перенесенные страдания не оставили на ней никакого следа. Она кротко взглянула на Тэппэна, как бы говоря: «Ну, вот, я вытащила тебя из этой дыры!»…

Тэппэн ответил ей благодарным взглядом. Теперь он видел в ней не только трудолюбивого осла, но и своего спасителя.

— Дженнет, ты спасла мне жизнь! — воскликнул он. — Я не забуду этого никогда.

После перенесенных испытаний в Долине Смерти Тэппэна уже не тянуло больше в пустыню. Что-то изменилось в нем. Зеленые ароматные леса, поляны, усыпанные по краям коричневыми иглами сосен, скалистые утесы и огромные красочные каньоны, холодная вода ручье в Тонто — прельщали его сейчас больше, чем жара, пыль, яркий свет и пустота огромных равнин.

Из золотоискателя Тэппэн стал охотником, заботясь только о том, чтобы не умереть с голоду.

Тэппэну пришлось узнать, что во многих отношениях бассейн Тонто был суровой страной. Ниже, в чаще, зима была легка, и снег быстро таял, не успевая обратиться в лед. Но высоко в горах, где Тэппэн обыкновенно оставался как можно дольше, было подлинное царство бурь. В середине зимы снега доходили до пяти метров толщины, и термометр не поднимался выше нуля.

Один старик, уроженец Тонто, как-то предупредил Тэппэна:

— Смотри, дружище, чтобы тебя не застала в горах одна из наших снежных бурь. Боюсь, что тогда тебе не удастся выбраться оттуда.

Но Тэппэн имел обыкновение следовать, куда его влекло желание, не считаясь с советами. Он перенес ужасную полуночную бурю огненных ветров в Долине Смерти. Что значили для него снег и мороз? Поздняя осень в горах была самым, красивым и восхитительным временем года. Однажды он был свидетелем того, как темно-зеленые и бронзовые леса за одну ночь были сплошь усыпаны снегом. Какое неожиданное превращение! Солнце растопило белые покровы сосен, и только чудесный белый ковер остался раскинутым у подножия деревьев. На его фоне шершавые коричневые стволы казались еще стройнее и величественнее, и для глаз скитальца, привычных к пустыне, темная зелень сосен, золото осин, рыжие листья дуба превратили леса в сказочный мир.

Годы быстро проходили для Тэппэна. Каждую новую весну, каждую осень он встречал, чувствуя себя все более одиноким. У него был смутное предчувствие, что его кости уже не будут погребены в песках пустыни, но прах их смешается с иглами сосен и мягким душистым мхом леса. И Тэппэн радовался этому.

Однажды на закате он остановился в каньоне Пайн — узком ущельи, края которого были покрыты лесом. Была середина ноября.

Во все время листопада стояла прекрасная, ясная погода. Ни одной бури. Но туземцы, встречавшиеся Тэппэну, говорили, что такая осень часто бывает обманчива.

Этот день был чудным теплым днем американского лета. Вблизи лагеря, на узкой полосе, покрытой травой, мирно паслась Дженнет. Тут же суетились горные индейки, еще не имевшие желания спускаться вниз на зимние квартиры. Рыжие резвые белки прыгали, визжали, роняли на землю сосновые и еловые шишки, наполняя воздух шумом и гамом.

Перед заходом солнца какой-то незнакомец подошел к лагерю Тэппэна. Это был крупный мужчина средних лет, оборванный, обросший бородой гигант с большими глазами и приятным лицом. Огромный роет и видимая сила незнакомца поразили Тэппэна. С ним не было ни лошади, ни багажа, ни даже ружья.

— К счастью, я почувствовал дым вашего костра, — сказал он. — Уже два дня, как я не ел.

— Здравствуйте! — приветствовал его Тэппэн. — Вы заблудились?

— И да и нет. Я мог бы найти дорогу через горы. Но пребывание внизу не улыбается мне. Поэтому я направляюсь на север.

— Где же ваша лошадь и вещи?

— Наверное, у шайки, которой они понадобились больше, чем мне.

— А… Добро пожаловать. Я — Тэппэн.

— Ага! Я слышал о вас. Меня зовут Джес Блэд. И знаете ли, Тэппэн, я был честным парнем до того дня, как попал в Тонто…

Его смех был искренен, но в нем слышалась горечь. Человек понравился Тэппэну. Он почувствовал, что этот гигант мог стать хорошим товарищем.

— Идите — поешьте. Мои запасы на исходе, но здесь много мяса.

Блэд начал есть, как изголодавшийся человек, И, повидимому, не очень считался с тем, что запасы Тэппэна подходят к концу. Он не разговаривал. Покончив с едою, он попросил трубку и табак и курил молча, медленными затяжками. Он не беспокоился о завтрашнем дне. Живее красноватое пламя костра освещало его энергичное лицо. Он казался Тэппэну человеком с хорошими задатками, но побежденными дурными страстями и характером. Он выкурил трубку и, нехотя выколотив пепел, вернул ее Тэппэну.

Блэд думал о чем-то, склонившись над огнем. Ветер стонал, порывисто налетая на величественные сосны. Слышался голодный вой волка. Казалось, звезды побледнели, затянутые туманом.

— Пожалуй, этот ветер предвещает бурю, — заметил Блэд.

— Я его слышу уже целые недели, — ответил Тэппэн.

— Вы всегда жили в лесу?

— Нет, я провел годы в пустыне.

— A-а… Послушайтесь-ка меня и начните спускаться в долины.

Это было сказано достаточно внушительно и, может быть, являлось добрым советом, но как-то задело Тэппэна, хотя ему и нравился этот незнакомец с мягким голосом. Обыкновенно он не интересовался своими ближними. Он жил в мечтах. Единственным живым существом, которое он любил, был вислоухий ленивый осел, быстро толстевший от хорошей жизни. И все-таки на эту ночь Тэппэн уступил одно из двух своих одеял. Рассвет был серый, и солнце взошло неяркое, лишенное золотого блеска. Тонкие, быстро бегущие облака неслись с юго-запада. Дул свежий ветер, лес потемнел и нахохлился, белки и птицы умолкли.

— Вам придется сегодня сняться с лагеря, — убеждал Блэд.

— Нет. Я еще на время останусь здесь, — упорствовал Тэппэн.

— Но, товарищ, вас занесет снегом, опасность очень серьезна.

— Ну, меня это не очень беспокоит. Вас же ничто здесь не задерживает…

— Потребуется четыре дня, чтобы спуститься лесом. Если выпадет большой снег, это едва ли удастся.

— Тогда вы лучше перейдите на другую сторону, через горы, — посоветовал Тэппэн.

— Нет. Я попробую другое. Но вы не хотите сказать, что предпочитаете, чтобы я ушел один. Вы не можете оставаться здесь.

Тэппэн не знал, на что решиться.

У него было смутное желание, чтобы Блэд ушел один. Не с пустыми руками, конечно, но все-таки ушел. Но это было эгоистично и совсем непохоже на прежнего Тэппэна, каким он помнил себя. Наконец, он сказал:

— Половина моих запасов принадлежит вам — идите или оставайтесь.

— Это очень великодушно, Тэппэн, — ответил Блэд, растроганный. — Можете ли вы дать мне осла?

— Нет. У меня только один.

— О! Тогда мне придется остаться с вами, пока вы не отправитесь в дорогу.

Больше ничего не было сказано. Они завтракали в странном молчании. Дженнет вошла в лагерь, и незнакомец заметил ее.

— О-го! Какой отличный осел! — заметил он. — Никогда не видал подобного.

Тэппэн исполнил свои работы в лагере. Больше ничего не оставалось делать, как сидеть возле костра. Блэд, повидимому, ожидал, когда возрастет угроза бури, чтобы Тэппэн решился сняться с лагеря. Но усиливающийся ветер и серое небо не производили на Тэппэна никакого впечатления. Чего он ждал? Между тем Тэппэну не нравился вид, с каким Дженнет осталась стоять в лагере. Она ждала, чтобы ее навьючили. Она знала, что им надо уходить. Но Тэппэн не мог преодолеть своего упрямства. Ветер нагнал холодный туман, потом донес хлопья снега. Тэппэн собрал огромное количество валежника для костра. Блэд видел это и начал выражать вслух серьезные опасения. Но Тэппэн не обращал на него внимания. С наступлением ночи снег начал падать непрестанно. Смастерили примитивный шалаш из еловых веток, поужинали и рано легли спать. Тэппэну не давало покоя то, что Дженнет продолжала стоять посреди лагеря. Он долго не мог уснуть. Ветер крепчал, заставляя стонать лес. Бесшумное непрестанное падение снега постепенно возрастало. Тэппэн заснул. Проснувшись, он увидел, что лес стал белым. Деревья облачились в белые покрывала, земля была покрыта снегом, на шестьдесят сантиметров. Но облака разошлись, небо было голубое, и буря прекратилась. Солнце взошло яркое и теплое.

— Все растает в один день, — заметил Тэппэн.

— Будь теперь начало октября, я бы согласился с вами, — ответил Блэд. — Но сейчас это только первая из зимних бурь. Вы слышите ветер?

Но Тэппэн был равнодушен. Снег таял на соснах, и повсюду сияли радуги. Небольшие хлопья снега начали падать с ветвей сосен и елей, обращенных к югу, потом они стали крупнее, и, наконец в середине дня отовсюду стали срываться целые снежные лавины. В течение дня растаял весь снег на деревьях, за исключением тенистых мест и ветвей, обращенных к северу. Стаял наполовину и снег, покрывавший землю. На следующий день он стал так тонок, что Дженнет опять бродила в поисках травы и мха. Но к вечеру быстрые тонкие облака понеслись с юго-запада, и порывистый ветер завыл угрожающе.

— Тэппэн, давайте укладываться и выбираться отсюда, — сказал Блэд, обеспокоенный. — Я знаю эту страну. В воздухе чувствуется буря. Безусловно наступает зима.

— Пусть себе наступает, — ответил Тэппэн невозмутимо.

— Скажите, может быть, вы хотите, чтобы вас занесло снегом? — спросил Блэд, выходя из терпения.

— Я бы хотел посмотреть снег в горах. Для меня это было бы ново, — ответил Тэппэн.

— Но если вас занесет снегам, вам уже не удастся выйти отсюда.

— Мой осел выведет меня.

— Вы с ума сошли. Осел не сможет пройти тридцати метров. Больше того, вам придется убить его и съесть его мясо.

Тэппэн окинул незнакомца странным взглядом, но ничего не ответил. Блэд начал ходить взад и вперед по небольшому пространству земли возле огня.

Повидимому, он был серьезно озабочен. За этот день что-то неуловимо изменилось в нем так же, как и в Тэппэне. У обоих одно чувство взяло верх над всеми остальными: у Блэда это было чувство самосохранения, у Тэппэна — полной апатии.

Блэд снова заговорил, убеждая Тэппэна, доказывая серьезность надвигавшейся на них опасности, — то насмехаясь над ним, то пылая злобой. Он проклинал Тэппэна, называл его сумасшедшим любителем природы.

— И знаете, что я скажу вам? — закончил он. — Утром я заберу часть вашей провизии, и уйду отсюда, будет ли буря или нет, все равно.

Но уже задолго до рассвета это намерение Блэда сделалось невыполнимым. Оба были разбужены шумом непогоды в лесу, похожим на все усиливающийся вой, сопровождаемый то грохотом, то пронзительным визгом бури. При свете тлеющего костра Тэппэн мог видеть кружащуюся пелену снега, большие, как перья птиц, снежные хлопья. К утру в горах разразилась жестокая буря, и земля была покрыта снегом толщиною в полметра, а лес, казался сплошной белой стеной.

— Я был неправ, — сказал Тэппэн товарищу. — Что теперь делать?

— О, проклятый идиот! — взвыл Блэд. — Теперь нам надо попытаться не замерзнуть и не умереть с голоду, пока уляжется буря и подмерзнет снег.

Три дня и три ночи буря свирепствовала с неослабевающей яростью. Они упорно работали, очищая лагерь от снега. Дженнет была с ними. На четвертые сутки буря прекратилась, облака рассеялись и выглянуло солнце. Термометр упал до нуля. Уровень снега равнялся огромному росту Тэппэна, а высота сугробов достигала трех-четырех метров. Бесспорно наступила зима. Лес обратился в безмолвный торжественный белый мир. Но Тэппэну уже некогда было мечтать. Под снегом трудно было отыскивать сухой валежник. Конечно, можно было спилить одно из засохших деревьев на склоне, но перенос значительного количества дров в лагерь был совершенно невыполним. Им приходилось жечь зеленые ветки.

Они начали мастерить лыжи. Тэппэн до сих пор не имел о них представления. Он мог только помогать Блэду. С радостью он заметил, что снег благодаря резкому холоду как будто стал подмерзать. Но как раз, когда они начали собирать вещи и решили двинуться в путь, стало теплее, снежная поверхность не выдерживала их тяжести, и снова начал падать снег.

— Чорт возьми, почему вы не застрелили какого-нибудь лося? — спросил Блэд угрюмо.

Он становился все мрачнее. Он знал, какова была опасность, и любил жизнь.

— Теперь нам придется убить и съесть вашу драгоценную Дженнет. А может быть, нам еще и и не хватит ее мяса до тех пор, пока перестанет падать снег и мороз даст нам возможность выбраться отсюда.

— Блэд, прекратите вашу болтовню о мясе моего осла, — ответил Тэппэн тоном, который заставил замолчать Блэда.

Так инстинктивно эти два человека стали врагами. Блэд думал только о себе, Тэппэн — об опасности, угрожавшей Дженнет. О себе он не думал.

Запасы Тэппэна истощались. У них уже не было ни свинины, ни кофе. Осталась только задняя нога оленя, мешок с бобами, кулек муки и немного соли.

— Если снег покроется ледяной коркой и мы сможем взять с собою эту муку, — мы не умрем с голоду, — сказал Блэд. — Но осел не может пойти с нами.

На другой день яркое солнце растопило снег на южных склонах, а ночью сильный мороз образовал на нем ледяную корку, которая могла выдержать быстрый шаг человека.

— Надо пользоваться этим, — это не надолго, — заметил Блэд.

Тэппэн предоставил Блэду назначить время и выработать программу их путешествия. Они сварили все бобы и разделили их пополам, насыпав в мешки. Потом приготовили по два килограмма сухарей для каждого. Блэд был достаточно хитер, чтобы взять себе маленький мешок с солью, а Тэппэну отдать табак. Он заявил, что эта провизия и одеяла — все, что они могли взять с собой. Они поспорили из-за ружья, но, в конце-концов, Блэд уступил винтовку Тэппэну, так как тот мог по дороге убить лося или оленя. Когда этот вопрос был улажен, Блэд со значительным видом стал надевать лыжи, сделанные из обломков ящиков и кусков холста от мешков.

— Боюсь, что они недолго продержатся, — пробормотал Блэд.

Между тем Тэппэн накормил Дженнет сухарями и стал ремнями привязывать брезент к ее спине.

— Что это вы делаете? — спросил Блэд.

— Приготовляю Дженнет, — ответил Тэппэн.

— Приготовляете? К чему?

— То есть как к чему? Итти с нами!

— Проклятие! — вскричал Блэд и всплеснул руками в бессильной ярости.

Тэппэн почувствовал сильное волнение. Прежняя молчаливость и сдержанность оставили его.

Теперь Блэд был единственным человеком, который мог помочь ему спасти Дженнет. Тэппэн стал говорить:

— Я не могу пойти без нее. Ни разу я даже не подумал об этом. Я присутствовал при рождении Дженнет там, внизу на Рио Колорадо. И мне пришлось остаться в лагере до тех пор, пока она начала ходить. Потом она выросла. Она не была заурядным ослом. Научилась всему, чему только я учил ее. Она была особенной. Люди пустыни говорили, что еще не было осла, подобного Дженнет. Называли ее «осел Тэппэна» и много раз пытались купить или украсть ее… Не помню уже, сколько раз за эти десять лет Дженнет оказывала мне услуги. Она даже спасла мне жизнь. Она вытащила меня из Долины Смерти… И теперь я не оставлю ее здесь. Вам, Блэд, может показаться странной такая любовь. Ведь Дженнет — только осел. Но я не оставлю ее.

— Можно подумать, что вы говорите о женщине, а не об этом ленивом вислоухом осле, — сказал Блэд с презрительным удивлением. — Неужели вы не можете понять, что немыслимо продолжать путешествие с ослом? У нее маленькие копыта, острые, как ножи. Ледяная кора не выдержит, они будут прорезывать ее. Осел будет проваливаться. И нам придется останавливаться, чтобы его вытаскивать, возможно, и сами проваливаться из-за него. Таким образом мы не скоро выберемся отсюда.

— Скоро или нет — я все-таки возьму ее с собою.

Теперь Блэд предстал перед Тэппэном, уже не скрывая своей ярости. Итак, его терпеливое объяснение не привело ни к чему. Его глаза горели.

— Нам предстоит тяжелая борьба, прежде чем мы выберемся отсюда живыми. А людям, несущим зимой тяжелую работу, необходимо мясо для питания.

Тэппэн молча выпрямился и взглянул на говорившего.

— Что вы хотите сказать?

Вместо ответа Блэд быстро протянул руку и схватил старую винтовку Тэппэна. Затем Блэд, с легким усилием открыв затвор, вложил пулю в магазин. Все время он не сводил глаз с Тэппэна. Его лицо казалось лицом другого человека, злобного, мстительного, способного на все, чтобы только сохранить свою жизнь.

— Я собираюсь убить вашего осла, — сказал он голосом, соответствующим выражению его лица.

— Нет… — вскричал Тэппэн с ужасом и мольбой.

— Непременно. И держу пари, — прежде чем мы выберемся отсюда, вы не один раз с удовольствием поедите его мясо.

— О, я бы скорее умер с голода!

— Так умирайте и будьте прокляты! — вскричал Блэд яростно.

Дженнет стояла тут же, позади Тэппэна, в позе блаженного покоя. Ее длинное ухо, опустившись, почти закрывало мягкую серую морду.

— Вам придется сначала убить меня, — сказал сурово Тэппэн.

— Я способен на все, если вы толкаете меня на это, — ответил Блэд резко.

Когда он сделал шаг назад, очевидно, чтобы лучше прицелиться в Дженнет, Тэппэн прыгнул к нему и ударил по винтовке с такой силой, что она выстрелила. Пуля пролетела над Дженнет, не задев ее. Тэппэн слышал, как она ударилась в дерево. Блэд испустил проклятие. И когда он, внезапно приняв страшное решение, опустил винтовку, Тэппэн левой рукой схватил дуло. Потом, сжав в кулак правую руку, он сильно ударил Блэда по лицу. Блэд не упал только потому, что удержался за винтовку. Кровь хлынула у него из носа и рта. Он завыл в дикой ярости.

— Теперь уж я убью тебя! — закричал он.

Но Тэппэн произнес сквозь зубы:

— Нет, Блэд, для этого вы недостаточно сильны.

Началась ужасная борьба за обладание винтовкой. Тэппэн бил Блэда по лицу своим железным кулаком. Но сила противника заставила Тэппэна ухватиться за винтовку обеими руками.

Бросаясь из стороны в сторону, то падая, то поднимаясь, они вертелись по снегу, опрокинув изгородь из сучьев. Блэд был охвачен бешенством. Он продолжал хриплым голосом выкрикивать проклятия. Но Тэппэн был мрачен и ужасен в своем сопротивлении. Он боролся эй жизнь Дженнет.

Кроме того, Тэппэн чувствовал, что был сильнее. Он внезапно собрал всю мощь своих мускулов в одно ужасное усилие. Винтовка сломалась, причем стальное дуло осталось у него в руках, а деревянная часть — в руках Блэда.

Быстро соображающий Блэд первый пустил в ход свое оружие. Одним ловким ударом он свалил Тэппэна с ног. Но когда он намеревался повторить удар, Тэппэн подставил ему ногу. Блэд упал в снег, но вскочил так же быстро, как и Тэппэн. Они бросились друг на друга — Тэппэн, пытаясь уловить момент для удара, а Блэд непрестанно нанося удары Тэппэну. Его удары были жестоки, и все время он старался попасть по голове. Несколько минут Тэппэн прямо стоял под ударами, которые давно свалили бы с ног более слабого. Собственная кровь ослепляла его. Наконец., да взмахнул стальным дулом и нанес удар Блэду. Удар переломил левую руку Блэда. Подобно дикому зверю, тот взвыл от боли, и, забыв осторожность, бросился вперед, слишком взбешенный для расчета. Тэппэн как и прежде, спокойно встретил нападение и, улучив момент, снова взмахнул стальным дулом винтовки. На этот раз он ударил с такой силой, что проломил череп Блэда. Он умирал у его ног — страшное, отвратительное зрелище — и, повернувшись на спину, упал в снег и скрылся из глаз. Остались видны только его ноги, к одной из которых еще была прикреплена грубая самодельная лыжа.

Тэппэн смотрел, с трудом сознавая, что произошло.

— Прощай, дикий Блэд! — воскликнул он, глядя на углубление в снегу, где исчез его враг. — Ты собирался убить и съесть «осла Тэппэна».

Его взгляд упал на окровавленное дуло винтовки, и он отбросил его от себя. Наконец, он обратил внимание на свои раны. Он смыл кровь и перевязал голову. Обе руки были сильно изранены и начинали распухать. Но, к счастью, ни одна кость не была сломана.

Тэппэн быстро привязал к ослу брезент; потом, захватив запасы пищи свои и Блэда, воскликнул:

— Идем, Дженнет.

Но куда итти? В горах снежный покров должен быть еще глубже и непроходимее. Тэппэн понял, что ему оставалось только попытаться спуститься в долину. Он вывел Дженнет из лагеря, ни разу не оглянувшись назад.

Тэппэн взял Дженнет за повод и отправился в путь. Было неудобно двигаться на тяжелых грубых лыжах. Ему приходилось итти медленно, скользя по замерзшему снегу. Но все-таки он продвигался вперед. Дженнет осторожными шагами ступала возле него. Время от времени одно из ее острых копыт прорезало ледяную корку, но это не особенно задерживало ее. Как только они тронулись в путь, Тэппэн заметил в Дженнет что-то странное… Ни разу еще она не зависела от него. Ее смышленость, очевидно, подсказывала ей, что если она выберется из снежной пустыни, то это произойдет только благодаря силе и разуму ее хозяина.

Тэппэн держался северной части каньона, где ледяная корка была крепче. Ему надо было добраться до вершины каньона и продвигаться по его хребту до тех пор, пока он не выберется из леса.

Он медленно шел вперед. Теперь он сам должен был выбирать дорогу. На этот раз Дженнет была не в состоянии угадывать направление. Ее опыт ограничивался сыпучими песками и цепями скал. Она шла, куда ее вел Тэппэн. Ее доверие и покорность были трогательны.

— Ну, что, старушка? — сказал ей Тэппэн. — Это уж другая песня, а?

Наконец он достиг широкой части каньона, где начинался постепенный склон, густо поросший сосняком. Это очень ободрило Тэппэна. Теперь, когда Дженнет провалилась в снег, Тэппэн, вытаскивая ее, мог держаться за стволы и ветки деревьев. Продвигаться по этому склону было так трудно, что Тэппэн начал понимать настойчивый отказ Блэда взять с собою Дженнет. В лесу уже начали сгущаться сумерки, когда Тэппэн достиг равнины. В общем он недалеко ушел от лагеря, и это сознание сильно опечалило его. Итти дальше в темноте было безрассудно. Поэтому Тэппэн выбрал густую ель, под которой было меньше снега и он был плотнее, и стал устраиваться на ночь. Отвязав брезент, он разостлал его на снегу. Нижние ветки дерева-гиганта были сухие. Тэппэн обломал их, и скоро у него был огонь. Дженнет обгладывала мох, покрывавший ствол ели. Ужин Тэппэна состоял из бобов, сухарей и комка снега, который ему пришлось держать над огнем, чтобы он стал мягче. Он следил за тем, чтобы и Дженнет хорошо поела. Наступила ночь — с необычайной белизной леса и пронизывающе холодная. Постепенно огонь растопил снег и образовал в нем дыру до самой земли. Тэппэн завернулся в брезент и скоро уснул.

В три дня Тэппэн прошел около двадцати километров, постепенно спускаясь, пока, наконец, ледяная корка уже перестала выдерживать Дженнет. Тогда трудности путешествия неимоверно возросли. Как только всходило солнце и снег делался мягче, Дженнет начинала проваливаться. И часто, стараясь вытянуть ее из снега, Тэппэн сам проваливался за нею. Эта работа была убийственной даже для такого крепкого человека, каким был Тэппэн. Легче было переносить жару, облака пыли и сыпучие пески, чем эту работу в снегу. Тэппэн начинал ненавидеть бесконечный, скованный снегом лес. Холодная, пустынная, белая, страшная страна. Еще в детстве она вставала перед Тэппэном в страшных кошмарах — ужасная, призрачная, с вечной зимой. Он любил солнце и широкие горизонты. Лес обманул его. Он обратился в ледяную стену. Постепенно, продолжая работу, он перестал управлять своими мыслями, и только на одном была сосредоточена вся его воля — спасти Дженнет. В некоторых местах он почти нес ее на руках.

К концу четвертого дня количество запасов угрожающе уменьшилось. До сих пор он был слишком великодушен к Дженнет. Теперь, считая, что ему приходится работать больше, чем ей, — он уменьшил ее порцию. На пятый день Дженнет стала проваливаться так часто, что Тэппэн понял совершенную невозможность для нее выбраться из леса собственными усилиями. Поэтому он решил уложить ее на брезент и тащить так по снегу. Сложенный вдвое, брезент обратился в достаточно хорошие санки. Весь остаток дня Тэппэн тащил Дженнет за собою. И весь следующий день он продолжал итти вперед, сжимая в руках брезент, с опущенными плечами и головой — упорный и методичный, как человек, которого ничто не могло осилить. К вечеру он был настолько измучен, что не мог даже развести огонь и притронуться к пище.

На следующий день характер леса стал изменяться. Тэппэн уже не встречал елей: сосны тоже попадались реже. Но этот факт, сам по себе дававший надежду, имел свои плохие стороны. Глубина снега еще доходила до полутора метров и верхняя корка не всегда выдерживала Тэппена. Кроме того, теперь постоянно встречались овраги и долины, что значительно затрудняло путь. Тэппэн медленно шел вперед, угрюмый, настойчивый, поглощенный работою.

Когда ледяная корка не выдерживала его, он вешал лыжи на спину Дженнет и катался по снегу — укатывая дорогу для нее. Два дня такой изнуряющей работы без пищи и огня сломили изумительную выносливость Тэппэна. Но не его волю. Он тащил Дженнет до снегу, вниз по холмам и склонам, сквозь чащи, в надежде, что за следующей цепью холмов его ждало спасение. Стали часто попадаться следы оленей и лосей. Из деревьев теперь преобладали кедр и можжевельник. Только изредка там и тут встречались сосны. Наконец, он выходил из леса! Только уверенность в этом и вспыхнувшая надежда помогали Тэппэну держаться на ногах.

Он часто падал и все с большим трудом поднимался на ноги. Наконец, снег стал так мягок, что и Тэппэн не мог удерживаться на нем, и на время ему пришлось оставить Дженнет. Это было необходимо, чтобы приготовить для нее дорогу. Какие угрюмые, холодные, белые пространства! Шаг за шагом Тэппэн прокладывал дорогу. Пот уже не покрывал его. Он не чувствовал ног, не чувствовал грызущего голода. Жажду он утолял снегом — уже мягким снегом, который теперь не приходилось разламывать, как лед. В груди, в сердце была ужасная боль, дыхание стало стесненным, и в легких появилось мучительное колотье.

Наконец, Тэппэн вышел из кедровой рощи, и теперь он мог видеть далеко вперед. Перед ним начинался широкий склон, переходящий в открытое пространство. Его глаза, привычные к пустыне, и острые, как глаза орла, различили равнину, только слегка покрытую снегом, и на ней черные точки, в которых он угадал скот. Последний спуск! Последнее усилие! Снег — толщиною в один метр. Он спускался ниже и ниже, прокладывая дорогу для Дженнет. Весь этот день он выбивался из сил, укатывая бесконечно длинный склон, стараясь до заката закончить работу, но чувствуя, что его воля слабеет. Он то падал, то поднимался. Он не ощущал ни холода, ни усталости. Только зрение еще не изменило ему. Ужас, который внушала ему окружавшая белизна, оставил его.

Наконец, он вернулся к Дженнет, достаточно оправившейся для самостоятельного путешествия. Конец дня застал Тэппэна в роще, где местами ветер сдул листья и обнажил высокие пожелтевшие травы. Дженнет сейчас же принялась за них.

Тэппэн опустился на снег под ветвистым кедром и бессильными руками одергивал парусину, стараясь разостлать ее так, чтобы лечь и укрыться. Он оглянулся на Дженнет. Она стояла близко, но он не различал ее ясно. Она казалась ему смутным, призрачным существом. Она паслась. Тэппэн лег и медленно натянул на себя брезент.

Ночью пронзительный, холодный ветер подул со снежных вершин. Он рыдал в ущельях, стонал, вырвавшись в открытое пространство. Всю ночь дул северный ветер, делаясь все холоднее и холоднее. Наступил рассвет, медленный, серый, с красным заревом на востоке.

Дженнет вернулась к месту, где она оставила хозяина. Тысячу раз она возвращалась так на рассвете за долгие годы ее службы. Она паслась всю ночь. Ее бока, ставшие тощими, опять округлились. Дженнет преодолела еще одну превратность, встретившуюся на пути ее жизни. Она стояла в легкой дреме, закрыв длинным ухом свою мягкую морду. Дженнет ждала Тэппэна.

Но он не шевелился под толстым брезентом. Дженнет ждала. Взошло зимнее солнце с холодным желтым блеском. Снег сверкал, словно усыпанный бриллиантами. Где-то вдалеке раздался протяжный и нестройный крик оленя. Дженнет навострила уши. Она слушала. Она узнала зов родственного ей существа. Всегда инстинкт руководил Дженнет. Подняв серую голову, она издала звук, напоминающий звук рожка:

— Хи-хоу-хи-хоу-хи…

Эхо повторило ее могучий клич и разнесло его в пространстве, чистый, как звук охотничьего рога, но страшный своей нестройностью. В это утро он не разбудил Тэппэна.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ ВЛ. А. ПОПОВА

Все книги в красочных художественных обложках и с рисунками худ. В. Ватагина

Обезьяны. Очерк (по Брэму). — Оранг-спаситель. Рассказ А. Хублона. — Гора павианов. Рассказ Мортимера Баттена. — Храм обезьян. Рассказ Томпсона Кросса. — Обезьяна шарманщика. Рассказ из нью-йоркской жизни Германа Шефауэра. — Горилла на корабле. Морской рассказ кап. Фурга. — Господин леса. Рассказ из жизни даяков острова Борнео Морица Эрстера. — Беглец Беппо. Приключения ручной обезьяны. — Среди «лесных людей». Рассказ из жизни человекообразных обезьян Рони.

Слоны. Очерк (по Брэму). — Танец слонов. Из жизни индийских рабочих слонов. Рассказ Киплинга. — Слон Юмбо. Приключения африканского слона. Рассказ Вл. Алешина. — Слон Рваные уши. Приключения дикого индийского слона. Рассказ А. Хублона. — Слон-мятежник. Из жизни индийского рабочего слона. Рассказ Киплинга. — Московский слоненок Бэби. Из воспоминаний Вл. Л. Дурова. — Грозный отшельник. Из жизни дикого индийского слона. Рассказ М. Алазанцева. — Ловля диких слонов. Приключения американского траппера Чарльса Майера.

Собаки. Очерк (по Брэму). — Пятнистый. Рассказ из жизни пожарной собаки Ллойда Вилис. — Бультерьер Снэп. Рассказ Сэтона Томпсона. — Алясская собака Волк. Рассказ Джека Лондона. — Бонами. Рассказ Джепстера Огл. — Цера. Рассказ Леона Фрапье. — Бек. Рассказ Джека Лондона. — Зонни и Кид. Рассказ Чарльса Робертса. — Майк. Рассказ из жизни эскимосской собаки. — Грозная стая. Рассказ Гордона Кассерли.

Кошки. Очерк (по Брэму). — Кот-Робинзон. Рассказ Ф. Марза. — Трущобная кошка. Рассказ Сэтона Томпсона. — Дикая кошка. Рассказ А. Калинина. — Безумство храбрых. Истинное происшествие. — Кот Фараон. Рассказ Ф. Марза. — Боцман. Рассказ о замечательном корабельном коте М. Де-Мара.

Тигры. Очерк (по Брэму). — Полосатый лорд джунглей. Рассказ из жизни индийских лесов А. Хублона. — Как я выудил тигра. Рассказ Д. Кроутфорда. — Тигр Голубой Сопки. Манчжурский рассказ Б. Скубенко-Яблоновского. — Тигровая осада. Рассказ Томаса Трипа. — В пасти тигра. Индусская новелла Сарат Кумар Гхоша. — Тигр из Тантанолы. Рассказ Дональда Маклина. — Самсон и Далила. Рассказ Рони Тевенена. — Желтый глаз. Туркестанский рассказ А. Романовского. — Единоборство с тигром. Рассказ М. Батенина.

Львы. Очерк (по Брэму). — «Господин пустыни». Рассказ В. И. Немировича-Данченко. — О трех львах. Рассказ Райдера Хаггарда — Лев Саладин. Рассказ Франка Севиля. — Игрушка львицы. Рассказ М. Алазанцева. — Ночь мести. Рассказ Е. Пеншона. — Лев Цезарь. Из жизни циркового льва. Рассказ Оливера Фокса. — Львиная ночь. Рассказ д-ра Елисеева. — У львиного водопоя. Рассказ охотника на львов Стюарта Уайт.

Лисы. Очерк (по Брэму). — Лиса браконьера. Рассказ Луи Перго. — Лиса-капканщица. Рассказ Дейне Кулидж. — Лисята Этьенна. Рассказ Д. Френсиса. — Спрингфильдская лиса. Рассказ Сэтона Томпсона. — Лисьи фермы. Очерк о разведении лисиц. — Рейнеке-лис. Рассказ X. Онруд. — Серебристая лиса. Рассказ Сэтона Томпсона.

Медведи. Очерк (по Брэму). — На перегонки со смертью. Рассказ Чарльса Робертса. — Игра в прятки. Рассказ Чарльса Робертса. — Медведь в сетях. Приключение охотника на медведей в Калифорнии. — Медвежонок-муравьед. Рассказ Мортимера Баттена. — Приключения полярного медведя. Рассказ Сейлора. — Медведь-спаситель. Рассказ Чарльса Робертса. — Между лавиной и медведем. Приключение в Скалистых горах. — У тюленьей отдушины. Рассказ Чарльса Робертса. — Медвежонок-стрелочник. Рассказ Мортимера Баттена.

Волки. Очерк (по Брэму). — Серый волчонок. Рассказ Джека Лондона — Волчий вождь. Рассказ Джона Мэкки. — Волк — приемыш отшельника. Канадский рассказ С. Блэка. — Бешеный волк. Рассказ Н. Рагоза. — Одинокий разведчик. Рассказ Ф. Марза. — Волки-призраки. Рассказ из жизни индийских джунглей А. Хублона. — Лобо — властелин Куррумпо. Рассказ Сэтона Томпсона.

Крысы. Очерк (по Брэму). — Слепые крысы. Рассказ Ф. Марза. — Международный враг. Из истории борьбы человека с крысами. — Сумчатая крыса. Рассказ Сэтона Томпсона. — Похождения бурой крысы. Рассказ Чарльса Робертса. — Черная крыса. — Рассказ Ф. Марза. — Крыса и неизвестный. Рассказ Ф. Марза. — Война в лесном болоте. Рассказ Ф. Марза. — Похождения окопной крысы. Рассказ Ф. Марза.

Лоси. Очерк (по Брэму). — Лось-великан. Рассказ Чарльса Робертса. — За белым лосем. Рассказ Мортимера Баттена. — Необычайный гость. Рассказ Чарльса Робетса. — Рогатый вор. Рассказ А. Барченко. — Длиннобородый и широкорогий. Рассказ о русских лосях С. Покровского. — Лесное братство. Рассказ А. Герберта. — Лоси-беглецы. Рассказ Чарльса Робертса.

Олени. Очерк (по Брэму). — В стаде диких карибу. Рассказ из жизни в канадских лесах Чарльса Робертса. — Лесная встреча. Рассказ Чарльса Робертса. — Поездка на северных оленях. Рассказ К. Гакман. — По следам Оленя Песчаного Холма. Рассказ Сэтона Томпсона. — Выстрел сострадания. Рассказ Б. Скубенко-Яблоновского. — Два карибу. Рассказ Чарльса Робертса. — Приключения семьи косуль. Рассказ Ч. Бенсусана. — Бой у источника. Рассказ Чарльса Робертса.

Быки. Очерк (по Брэму). — Последний бизон. Очерк Чарльса Робертса. — Бизон — решитель судьбы. Рассказ Мэри Маккинг. — Всем чужой. Рассказ Чарльса Робертса. — Страшный зверь. Рассказ Г. Барстоф. — Братья по ярму. Рассказ Чарльса Робертса. — Встреча с тибетским яком. Рассказ Д. Рида. — Последняя великая ловля бизонов. Рассказ Фредерика Талбота. — Бычок снежных пустынь. Рассказ из жизни мускусных быков Чарльса Робертса.

Ослы. Очерк (по Брэму). — Три осла в Пиренеях. Рассказ Лео Уальмслей. — Длинноухая актриса. Рассказ Л. Вильямса. — Осел Упайдуллы. Рассказ А. Сытина. — Осел, возненавидевший рабство. Рассказ Э. Сквайра. — Удивительный осел. Рассказ Жирардена. — Ослица Джаннет. Рассказ Дзен Грей.

Кони. Очерк (по Брэму). — Вороной Скалистых гор. Рассказ Е. Милльс. — Укрощение строптивых. Рассказ Г. Бенно. — Жеребенок-Робинзон. Рассказ Чарльса Робертса. — Упрямая скотина. Рассказ Ганса Онруда. — Вихрь степей. Рассказ А. Даурского. — Шахтенный конь. Рассказ Черкасенко. — Морской конь. Рассказ Чарли Джаксона.

Музыкальный инструмент. (Прим. ред.).

Арык — канал с водой, ручей. (Прим. ред.).

Пая — стебли зеленой кукурузы. (Прим. ред.).

Басмачи — бандиты (Прим. ред.).

Курбаша — предводитель шайки. (Прим. ред.).

Скотовод. (Прим. ред.).

Голубой мальчик. (Прим. ред.).

Широкополая шляпа. (Прим. ред.).

Стручковые деревья. (Прим. ред.).

Американская лиственница. (Прим. ред.).