Секретарь директора Анна Кирилловна, высокая, худая женщина лет сорока пяти, седая, но с моложавым, без морщин лицом, прозванная на заводе донной Анной — среди инструментальщиков, способных на разные придумки, шутников хоть отбавляй — сидела за небольшим коммутатором и подряд включала абонентов одного за другим. Говорила в телефонную трубку одинаковые слова:

— В одиннадцать вече, пожалуйста.

Вече… Этим старинным русским словом кто-то назвал на заводе планерку, так и прижилось оно, обозначая уже не шумное новгородское и псковское многолюдье на площади, а деловое совещание в кабинете Романа Григорьевича Сюткина, директора Новоградского инструментального завода.

— В одиннадцать вече, пожалуйста…

Слова, повторяемые раз за разом, все же не звучали одинаково, они были окрашены богатыми интонациями, которые и выдавали разное отношение донны Анны к абонентам. Это было ее собственное отношение, а вовсе не то, которое вроде должно было бы совпадать с тем, как думает и как говорит с заводским народом Роман Григорьевич. За глаза на заводе директора звали не по фамилии, не по отчеству, а просто Романом. Этим подчеркивался тот демократизм, который и существовал на заводе в отношениях между командирами производства и рабочими, между директором и всеми остальными.

— В одиннадцать вече, Роман Григорьевич просил… — Позвонила Анна Кирилловна секретарю партбюро Сойкину, которого вовсе не в обиду, а с уважением, от чистого сердца звали «наш деятель», подчеркивая этим действительное умение Сойкина работать с людьми.

— В одиннадцать вече, — проговорила Анна Кирилловна очередному абоненту, это был начальник ОТК, грузный и малоподвижный, упрямый Пивоваров, — Роман Григорьевич просил прийти вместе с Варей Канунниковой.

— В одиннадцать вече, — позвонила она начальнику цеха индикаторов Хрулеву и добавила, чтобы он был вместе с заместителем Неустроевым.

Начальнику снабжения просто объявила: «В одиннадцать вече»… Снабжение на заводе всегда было слабым местом, и все привыкли Порошина ругать, что невольно передалось и Анне Кирилловне, хотя она и сопротивлялась этому. Кто-то из заводских злословов сочинил на Порошина такую эпиграмму:

Прежде чем вызвать очередного абонента, Анна Кирилловна откинулась на спинку вертящегося стула, поправила волосы и взглянула в блестящую панель коммутатора, где расплывчато качнулось отражение ее лица.

— В одиннадцать вече, Егор Иванович. Хорошо, если с вами будет Летов. Да, просил Роман…

Егор Иванович вовсе не был большим начальником, с которым по долгу службы Анна Кирилловна была бы столь уважительна. Он был мужем Вари Канунниковой, начальником технической лаборатории, известный, как говорят, далеко за пределами завода изобретатель. Но и не это заставляло Анну Кирилловну по-особому относиться к Канунникову. Ей нравился Егор Иванович. Он чем-то неуловимым выделялся среди инженерных работников завода. С давних пор она с настойчивостью исполнительного человека пыталась четко провести границу между ним и другими, но у нее ничего не получалось: он был вежлив с ней, как и все. Как и все, аккуратен в одежде, в жестах, словах — строгое и точное производство приучает людей к этому, и все же в нем было что-то такое, что нравилось ей особо, и ей хотелось тоже иметь свою особинку, какую имел и Егор Иванович. Однажды она поняла, что особинка Егора Ивановича — это его независимость, которая пришла к нему не потому, что он считает себя выше всех и никому не подчиняется, а потому, что самостоятельно мыслит. А ей-то, донне Анне, откуда взять эту независимость, если она вечно исполняет приказы, плод чужих мыслей? Но стремление иметь хотя бы чуточку независимости заставляло ее анализировать каждый поступок Егора Канунникова, стремиться в чем-то походить на него.

Перед одиннадцатью стали приходить работники отделов, те, кому надо было переброситься наедине то ли с Романом, то ли с главным инженером Мелентьевым, а то просто заранее узнать у донны Анны, о чем пойдет разговор и почему планерка собирается в неурочный субботний день, и вроде давненько такого не было. Потом пойдут цеховики, привыкшие являться, что называется, впритирочку, после закрытия дверей в директорский кабинет. Цеховиков она, куда денешься, пожурит, но пропустит.

А Егор Иванович приходил ровно во столько, чтобы, успеть поздороваться с ней, сказать что-нибудь вроде: «Ну, у вас новая прическа, донна Анна, она вам идет» и войти в кабинет, когда Роман поднимал взгляд от сводок и оглядывал работников, все еще не настроившихся на строгий деловой лад.

Пришли Пивоваров и Варя. Пивоваров сразу в директорский кабинет, Канунникова подсела к столу Анны Кирилловны, которая тотчас отметила, что та взволнована. Она не раз отмечала подобное волнение у Вари, когда ее вызывал директор, и всегда она присаживалась вот так, к столу, чтобы успокоиться. Уж не видела ли она тех незримо особых отношений, какие установились между Егором Ивановичем и ею, Анной Кирилловной? Да и что тут можно увидеть? Нет, конечно, нет…

Какие они разные характерами, эти Канунниковы. Егор Иванович открыт, общителен, дружелюбен. Наверно, такими бывают все, кто чувствует себя независимым. А Варя казалась Анне Кирилловне нелюдимкой, замкнутой, скрытной. Правда, она отличный мастер ОТК, член завкома и недурна собой: вон какие разлетные у нее брови, как она суховато стройна, какая у нее гордая походка и твердая поступь.

А вот и он, Егор Иванович… В темно-сером костюме — цеховики являлись на вече в своих рабочих курточках и, конечно, проигрывали перед ним — среднего роста, с густыми в курчавинку темно-русыми волосами, нельзя сказать, чтобы красивым лицом — черты его были по-настоящему мужские, крупные, — но с красивыми карими глазами, пожалуй, точнее — светло-карими, с разбросанными по светло-карему коричнево-кофейными просяными зернышками — на этот раз он ничего не сказал донне Анне, лишь взглянул через голову жены, поздоровался кивком и спросил Варю:

— Сюда? — Снова кивнул, но на этот раз в сторону директорской двери.

— На вече… — Варя, наконец-то, справилась с волнением (Анна Кирилловна это заметила сразу же), поднялась и впереди мужа прошла в директорский кабинет, за ними, осторожно ступая, — как бы не наделать шума (он всегда так ходил), — прошел Иван Летов, рослый светловолосый рабочий технической лаборатории. На вече его приглашали обычно тогда, когда Егору Ивановичу предстояла долгая отлучка с завода и Летов оставался за него. Это уж Анна Кирилловна изучила за годы работы с Романом. Куда же Егора Ивановича собираются угнать на сей раз?

Анна Кирилловна поплотнее прикрыла директорскую дверь, но тут прибежал запыхавшийся, вечно не поспевающий Неустроев, темнолицый, с узким шнурочком усов под вздернутым воробьиным носиком. Когда Неустроев улыбался или нервничал, шнурочек усов подергивался, коробясь.

— Вечно неустроенный Неустроев, — скаламбурила Анна Кирилловна и втолкнула его в кабинет.

— Донна Анна… — успел только сказать тот.

На ветру шумели тополя, они стояли вдоль корпусов, образуя зеленые границы заводского двора.

«Значит, Роман все-таки рассчитывал, что я соглашусь. Смотри-ка! И зачем? Интересы завода? К чему они не понудят? Если это только интересы завода… Ну, а что еще? Почему он старается отослать меня куда-нибудь подальше?

Егор постоял еще, глядя, как трепещут на ветру широкие листья тополей, старался что-то вспомнить, но мысль о том, для чего же все это делал Роман, отвлекала. «Ты, Егор, что-то плохо стал соображать, — остановил он сам себя. — Такое твое состояние может привести к растерянности. А растерянность, ты же знаешь, уничтожает человека».

Перед ним на ветру полоскались и полоскались тополя, снизу, до половины погруженные в тень и с ярко освещенными верхушками. Затененные листья шевелились едва-едва: то ли они еще были тяжелы от ночной влаги, то ли их не доставал ветер. Вверху же листья трепетали весело и оживленно, свет играл в них, переливался. Это текучее движение света манило, обещая что-то новое, радостное.

«Зайду к Варе, — решил он. — Собирались вместе обедать. Когда это удается?»

По узкой выщербленной лестнице опустился вниз, в подвал, где работала Варя. До войны тут, на винном заводе, говорят, стояли чаны с сиропами и, должно быть, пахло малиной, ежевикой, кориандровым корнем. Потом в толстенных цокольных стенах по другой надобности прорубили окна, похожие на бойницы, и подвал ОТК поэтому напоминал обороняющуюся крепость.

«Да уж им приходится обороняться, — додумал Егор, открывая дверь, на которой было написано «Посторонним вход воспрещен», — только не обороняться им надо, а наступать; с браком воюют, на одном месте топчутся, а подступаться к мировым стандартам — все это в долгий ящик?»

Варя сидела в кабине за большим стеклянным окном. Он знал: там поддерживается заданная температура; приборы, способные отметить крохотные величины, требуют нежного обращения, иначе не дождешься от них точности. Варя проверяла концевые меры, Егор видел их в раскрытой коробке, в каких обычно продают серебряные ложки. Стальные полированные пластинки разных размеров стояли в гнездах, обклеенных черным сукном. Варя в белом халате и белой шапочке походила на доктора, занятого микроскопом. Распрямилась, увидела мужа, улыбнулась ему, провела ладонями по глазам, как бы стирая улыбку, и, когда отняла ладони, улыбки в самом деле уже не было. Сказала:

— Глаза устают.

— Можно к тебе?

Она отбросила задвижку, открыла дверь. Егор вошел, сел рядом, заглянул в прибор. Он называл его «микроглаз». В основе его работы лежал принцип интерференции — разложения света. В поле зрения виднелась линия, она и определяла точность стальной плитки.

— Все правильно? — спросил он.

— Все правильно, — сказала Варя. — Точность до шести сотых микрона. Зачем тебя Роман просил остаться?

Она достала пластинку. Егор, не отвечая жене, взял, подержал на ладони. Пластинка была гладкая, как полированное стекло, и прохладная.

— Хочешь, сейчас проверим? — спросила Варя.

— Для чего?

— Она согрелась в твоей ладони и уже не даст первоначальной точности.

— Посмотрим!

Варя поставила плитку на предметный стол прибора. Егор наклонился к «микроглазу».

— Да, лишняя сотая микрона.

— Да чуть больше, — уточнила Варя, заглянув в прибор. — Так зачем он тебя оставлял?

— В командировку, за серебрянкой…

— Согласился?

— А как ты думаешь? Нет, конечно.

— Вот и отлично.

Егор задумался, покачивая на ладони стальную плитку. «Вот как бывает… Прибор точнейший, а снимать показатель проверки все-таки приходится на глаз. А как замкнуть процесс измерения в самом приборе, чтобы он фиксировал результат?»

— Ну, что ты? — спросила Варя, видя его озабоченность.

— Да так, свое. Часто тебя Роман зовет на вече?

— В последнее время каждый раз. А что?

— Да так… Думаю, зачем? Он ведь без выгоды для себя ничего не делает?

— Какая от меня выгода? — Варя насупилась, разлетные брови ее как бы надломились, и лицо от этого постарело.

Звякнул телефон, Варя взяла трубку, покосилась на мужа — тот все еще в задумчивости покачивал на ладони стальную плитку.

— Тебя просит зайти Сойкин, — сообщила Варя, кладя трубку. — Значит, по партийной линии…

— Теперь не открутиться!

Все тут виделось, как и в России, но что-то все-таки было не так.

Над аэродромом, когда приземлился самолет, разразился ливень. Он был короткий и стремительный и сразу же остудил воздух и землю.

В России июльские ливни бывают теплые.

Темное рваное облачко уже ушло, скатилось к лесу, слилось с ним, а на аэродром все еще неизвестно откуда падали крупные капли, в лужах на протоптанной рядом с серым бетоном тропинке расплывались редкие кружки ряби, и небо уже заголубело высокой и пронзительной голубизной.

Только здесь оно было чуть бледнее, чем в России и, наверно, не оттого, что полиняло от дождя, а просто сроду ему не хватало яркости.

Сквозь рассеянную в воздухе влагу пробился свет расплывчатого, еще неясного солнца, и вдруг все вокруг, казавшееся до этого пепельно-тусклым, засверкало, заискрилось, зазеленело. Скучный бетон посадочного поля заблестел, точно большая лужа, и даже слегка заголубел, окрашенный отражением неба. Трава, высокая и сочная, была более яркой, чем в России, где к этому времени лета она уже грубеет, просвечивает желтизной.

Моментальное обновление земли на глазах Егора Канунникова вдруг на какое-то время, может быть, только на миг, заставило его приободриться, поверить, что все будет хорошо, что прилетел он сюда не напрасно, выбрав такой странный кружной путь в Ленинград, где надеялся разжиться серебрянкой на родственном заводе, на том самом, от которого во время войны отпочковался и обрел самостоятельную жизнь Новоградский инструментальный. Да, бродил бы сейчас по Невскому… а в понедельник с утра начал бы свои дела, которые не удалось решить в Москве и которые так осточертели ему. Но все равно их надо было кончать, он от них не денется никуда. И тут опять неуверенность, владевшая им в самолете, вернулась к нему. Он уже видел бесплодность своего замысла, ненужную потерю времени и выброшенные собаке под хвост деньги. Какого черта он не подумал об этом в Москве? Не подумал как следует и примчался на самый край света, пусть он был и таким близким, но где все такое незнакомое, вызывающее в душе что угодно, только не твердую уверенность и надежду. Чем может помочь ему Эйнар Илус, к которому он ехал, если не помогли ни Российский, ни Союзный Госплан? А кто есть в стране выше Госплана? Шутники уверяли, что, кроме бога, никто.

И то, что Егор вспомнил сейчас об Эйнаре Илусе, заставило его покраснеть. Он давал себе слово никогда не напоминать Эйнару о себе, никогда не воспользоваться знакомством с ним и намеком не показать, что тот чем-те обязан ему. Но Егор пренебрег своим запретом и вроде за платой прилетел в Таллин.

В ту минуту, когда Канунников подумал об этом, рука его сама собой потянулась к чемодану: убежать куда угодно, только бы не попасться на глаза хрупкому, низкорослому эстонцу с бледностью слабого ребенка в лице, с которым два года назад свел его в Москве странный случай.

«Оставь, пожалуйста, самоедство, — вежливо, но саркастически остановил он себя. Когда он сердился на себя, а не на кого-то другого, к нему приходил этот саркастический настрой. — Уж принял решение, зачем же отменять его? Ты ведь стал умнее разве на один час жизни, что провел в дороге от Москвы, и не настолько поглупел, чтобы казнить себя за то, что сделал в безвыходном положении. — И тут он опять саркастически подумал о себе, хотя и обращался ко всему человечеству. — Если бы люди умнели так же быстро, как глупеют»…

Бетон посадочного поля уже потерял голубизну, забелел обсохшими островками.

Егор Канунников нагнулся за чемоданом, стоящим у его ног на черно-белых шашечках пола, перебросил его из правой руки в левую, отвернулся от аэродрома, как бы надолго кончая с ним, и зашагал к дверям вокзала.

А что тогда случилось в Москве? — Егор нажал на уступчиво поддавшееся полотно двери и вошел в аэровокзал. — Эйнар Илус и до сего дня, очевидно, не верит, что могло случиться что-то скверное. Сбил бы его троллейбус на повороте или не сбил, он ведь не видел себя со стороны. Но его-то, Егора Канунникова, троллейбус сильно толкнул. Плечо болело долго.

Попутчик в самолете посоветовал ему сразу же отправиться в отель «Палас», первоклассный, удобный — в центре и дорогой. Последнее обстоятельство приводилось как утешение: в дорогой отель не каждый приезжий сунется, и потому там, возможно, окажутся свободные места.

Вестибюль был светлый, опрятный, чистый. Ничего лишнего, но и не пустой. Слева лестница наверх, справа, как и полагается, театральная касса, телефоны, а чуть в глубине — стеклянная загородка и за ней женщина с белыми волосами и с продолговатым лицом, на котором было выражение спокойного ожидания. Егор все это охватил одним мимолетным взглядом и оценил сразу. Все тут, вплоть до выражения лица администратора, ему понравилось и показалось хорошим предзнаменованием. Как это важно в любом городе поначалу устроиться с жильем. Когда есть угол, всегда чувствуешь себя увереннее.

И он, поздоровавшись, сказал искренне, а вовсе не потому, что хотел польстить и этим заработать расположение:

— Прекрасный отель, мне и попутчик в самолете говорил. Кто бы отказался в нем жить!

Женщина ответила на приветствие, приняла все другие слова Егора, как вполне уместные, и внимательно, но быстро, как это делают опытные администраторы, оглядела пришельца. Везде встречают по одежке… Пришелец был одет аккуратно — стального цвета костюм, конечно, не шитый, а купленный, но сидевший на нем ладно, чуть просторен — для худого человека так, пожалуй и лучше, любопытно, что не помят — будто только с гладильной доски. Она, конечно, поняла, что костюм из немнущейся ткани, хитрость не первостатейная, но все же это сразу расположило к ней пришельца. На его узком лице с твердым ртом, заметными бровями и глазами, карими и умными, не было ни робости, ни заискивающего выражения.

— И кто же вы? К нам по делу? — спросила она, о чем обычно не спрашивала у других, как бы говоря этим, что он для нее не просто будущий жилец, но и нечто большее — интересный человек.

Егор понял это сразу и не стал на формальную ногу: мол, давайте место и дело с концом, в анкетах не пишут, кто я и зачем пожаловал. И ответил, вовсе не считая ее вопрос праздным:

— Я — инженер, а приехал сюда по коммерческим делам, стало быть, на данном этапе — коммерсант.

Она редко чему удивлялась, а тут удивилась, услышав это полузабытое слово — коммерсант… Спросила неловко:

— Из Финляндии, Польши?

— Из Новограда, есть такой город в Предуралье. А сейчас из Москвы.

— Коммерсанты — деловые люди, — сказала она как бы только себе и принялась проглядывать большой конторский журнал, хотя и без этого знала наперечет все, что было занято, свободно, забронировано. Ей вспомнился вдруг ее первый жених, коммерсант, погибший в заграничной поездке еще в те далекие двадцатые годы, и она несколько лет спустя вышла за продавца обувного магазина. — Да… Свободно у нас, к большой моей жалости, только общежитие. Мне не хотелось бы вас туда определять. Да… — Она колебалась. — Думаю, это будет лучше… — И она подала ему бумажку с адресом. — Там вам дадут комнату, и обойдется она не дороже, чем у нас. Если вам не подойдет, я буду здесь до двенадцати ночи…

— Спасибо, — сказал Егор и, подхватив чемодан, вышел из гостиницы.

На листке по-русски было написано: «Улица Лидии Койдулы, за каштанами». Дальше шли номера дома и квартиры.

«За каштанами», — Егор улыбнулся. — Прямо-таки пароль из детективного романа».

В сквере старушка кормила голубей. Пальцы рук со сморщенной твердой кожей двигались, разминая зачерствевшую булку, и были похожи на куриные лапки — такими жесткими казались на них морщины. Это были руки, много переделавшие на своем веку разной работы.

— Мамаша, — обратился к старушке Егор, и волнение на миг перехватило его горло — мать он почти не помнил, она умерла рано, и всякий раз, когда он произносил это слово, он почему-то думал, что обращается к своей матери. Женщина оглянулась так поспешно, как оглядываются в испуге. Бумажку с адресом, которую он протянул ей, она не взяла, а лишь взглянула на нее, буркнув что-то по-своему, и кого-то стала искать взглядом среди редких прохожих. Увидев мальчика в коротких брюках и рубашке с крупными сиреневыми полосами, она подозвала его, кивнула на бумажку в руках Егора. Мальчик взял бумажку, прочитал, заговорил со старухой, затем попросил Егора идти за ним.

Мальчик шел впереди, в такт шагам размахивая руками. Они вышли на широкую площадь, гладкий и чистый асфальт блестел, будто навощенный. Пологая горка, кирха и новые дома уживались в близком соседстве и обрамляли площадь причудливо и разнообразно.

— Это площадь Победы, — объяснил мальчик. — А горка называется Харью. И улица, куда мы свернем, тоже Харью.

Улица была узкой-узкой со старыми домами, и только впереди вырисовывалось большое здание новой постройки, но стилизованное под средневековье: зубцы и черепичная крыша. Егор с любопытством рассматривал и дома, и мостовые, и людей, идущих навстречу и обгоняющих его. Все было интересно: говор людей, их лица, одежда, настроение. Интересны были дома, рисунок окон, занавески. Из всего этого складывается жизнь, похожая и непохожая на жизнь его родного Новограда.

Сквер слева как бы надвигался на улицу, был поднят над ней, и улица от этого казалась еще уже. Они подошли к тому новому дому с черепичной крышей, и Егор увидел справа шпиль с железным человечком, повисшим в воздухе, и спросил, что это такое. Мальчик ответил, что это старый Тоомас, он и охраняет их город.

На улице Виру, куда втекла узенькая Харью, гуще стал поток людей, ярче витрины магазинов, оживленнее голоса.

— Это наш Бродвей! — значительно произнес мальчик и показал, где можно сесть на трамвай номер три. А сойти надо на остановке «Улица Яана Томпа», миновать железную дорогу, и вот она — улица Лидии Койдулы. Егор поблагодарил мальчишку, тот с удовольствием повернулся и побежал, так ни о чем и не спросив его. У мальчика не оказалось к нему никакого любопытства, и это было как-то не по-мальчишески. Вот ведь приучен: лишнего не говорить и ни о чем не расспрашивать.

На минуту представил на месте маленького эстонца своего сынишку, шестилетнего Славку. Нет, тот бы расспросил у незнакомого дяди обо всем, что его вдруг заинтересовало, и рассказал все о себе. Славка человек общительный.

Славку Егор любил. В командировках он больше всего скучал по нему. По дочери Ирине скучал меньше. Дочь была старше на семь лет, страдала заиканием и росла замкнутой и, казалось, мало замечала, дома отец или уехал надолго, живя в каком-то своем мире, понять который отец не мог. Это порой злило его и все больше отдаляло от дочери.

Дом по фасаду был прикрыт каштанами, как стеной. И только к парадному, в глубину садика вел полукруглый, как в метро, тоннель. Плиты дорожки были еще темны от дождя, о котором в городе должно быть уже все позабыли, так он давно лил. Пахло мокрой землей и древесной корой. Зеленый тоннель, каштаны, этот сырой земляной запах понравились Егору. И когда он вошел в квартиру с указанным номером и здесь почувствовал запах леса и земли, состояние обманутости, в котором он все еще находился, уступило место другому состоянию: то ли это было чувство родного дома, то ли чувство друга. В поездках он научился дорожить этим чувством. Бывает, что приходит оно от общения с тем же администратором, без которого никто и никогда не сможет обойтись, если шляется по стране из конца в конец. Бывает, что настольная лампа в чужом гостиничном общежитии приведет за собой это дорогое состояние души. А то вот запах земли и древесной коры.

Автобус остановился в поле. Оказывается, это и была Раннамыйза. Егор спрыгнул на дорогу, огляделся. Справа серела рожь, слева пестрела разнотравьем луговина. Лес невдалеке — ели, ели. Они были такие же, как на его родине, на берегах Шумши, угрюмые и скрытные, точно древние сказки. Сошедший вместе с ним паренек сказал, что тропа от остановки приведет к морю, только надо идти над оврагом и никуда не сворачивать, пока в лесу не завиднеются домики. Егор пошел по тропе. Трава доходила почти до колен, но странно, что она ничем не пахла. Только на лесной закрайке встретил Егора слабый запах земляники. В безветрии, тут сильнее припекало солнце и чувствовался зной.

«Посмеялись, что ли, надо мной насчет моря, — подумал Егор, вступая в лес. — Морем и не пахнет».

И опять это обостренное чувство обманутости. Почему он так насторожен к людям?

Но море было все-таки где-то рядом. Егор не сразу догадался, что это его шум гулял в вершинах деревьев: то накатывался, как гром, то затихал, как бы сходя постепенно на нет, истощаясь и замирая. И слышалось в этих накатах что-то тревожное, предостерегающее, требующее обдумать каждый шаг, каждое движение, каждое решение. Загудят-загудят вершины, разбередят душу, насторожат, а потом затихнут, как бы давая прийти в себя, подумать.

Егор свернул с тропинки и подошел к первой попавшейся ему даче. За дощатым столиком сидел старик и чистил свежую розовато-белую рыбу. Горько пахло рыбьими внутренностями. Нож, которым старик ловко орудовал, был самодельный — нешироком его лезвии привычный глаз Егора приметил вмятины от молотка. Он-то уж знал, почему рыбак не отшлифовал нож — так меньше ржавеет. Крестьянская практичность эстонца понравилась.

Он спросил об Илусе. Старик зорко взглянул на него. Отложенная рыбина на столе вяло шевелила хвостом, смирившись со своей судьбой.

— Илус? Который Илус? Доктор или инженер? — Старик довольно хорошо говорил по-русски, может, в давние времена служил в русской армии. Егор встречал таких стариков и в Литве, и в Латвии, и в Молдавии. Да и старые грузины говорят по-русски куда лучше молодых, и все потому, что подолгу тянули солдатскую лямку.

— Инженер, — сказал Канунников, радуясь, что ему повезло со стариком.

— Прямо, прямо и прямо, — сказал старик, выбросив вперед правую руку и потом согнув ее в локте. — Дача под шляпой…

Старику казалось, что он все объяснил с дотошной ясностью, то же показалось и Егору, и он, поблагодарив, пошел, еще раз взглянув на блеснувшую в руках старика омытую сталь.

«Небось самая вульгарная углеродка, а как сверкает», — подумал Егор.

А ему, вернее, его государственному заводу, нужна тонна стали серебрянка, — всего одна! — чтобы не простаивали люди, чтобы план был, премии. А серебрянки, хоть умри, нигде в наличии нет. Нет ее, конечно, и здесь, в Эстонии. Да он и не за этим сюда приехал. А зачем? Ведь не просто же так, повидаться с Илусом, а и попытать счастья.

И хотя Егор Канунников знал это, но все-таки он шел «прямо, прямо и еще раз прямо», чтобы найти Эйнара. Он где-то внутри души, если есть таковая у человека, верил в себя, в свою удачу, в свою звезду, что ли.

«Коммерсант! — с сарказмом подумал о себе Егор, прислушиваясь, как дыхание близкого моря гулом проходит по верхушкам угрюмых елей. — И никакой ты не коммерсант, тебя послали как обыкновенного толкача, человека без профессии. Зачем уступил? Сколько ты теряешь из-за этих поездок? Ты и твои ребята из лаборатории, да и завод весь. А знаешь ведь, как опасно терять хотя бы малость. Кто смирился с маленькими потерями, тот потеряет все…»

Было тяжело вспоминать, как провожали его Ирина и Славка. Варя забежала домой, собрала его в дорогу и ушла на завод — дела. Всю дорогу до вокзала Ирина молчала, а на перроне, стоя перед открытым вагонным окном, почему-то вдруг расплакалась. Почему она молчит все время? Почему вдруг расплакалась? Ну, сын, тот всегда плачет, прощаясь, это и понятно, дома ему одиноко, а от одиночества страшно даже таким, как Славка. А дочь-то, маленькая затворенная душа? Она-то почему расплакалась? Его жалеючи или себя?

То ли оттого, что он расстроился и ориентировался плохо, то ли он ничего не понял из того, что говорил ему старик с замечательным ножом, похожим на рыбу, и рыбами, похожими на нож, только Егор Канунников долго плутал по лесу в поисках «дачи под шляпой», пока случайно не набрел на нее в совершенном, казалось, бездорожье. Правда, когда он подошел к даче, то увидел тропу и к ней, только она вела совсем с другой стороны.

Крыша и в самом деле походила на шляпу, вернее, на шлем, в каких ходят летом наши пограничники на юге, Егор видел их однажды в Армении. Домик, обшитый поперек широкими сосновыми досками, пожелтевшими до бронзовости от солнца и ветра. Широкое окно с большими застекленными проемами, его уж никак не назовешь венецианским, белые двери высоко над землей, а под ними желтое крыльцо и узкая и крутая, похожая на трап, лесенка. Стена эта с крыльцом и дверью и другая с широким окном, и полянка освещены ярким лесным солнцем, и было приятно глядеть на это светлое пятнышко среди сутемени угрюмого ельника. Другие две стороны были как бы отрезаны от домика густой тенью огромных деревьев, подступивших к самым стенам. Веранда нишей входила в домик, под край шляпы. Там было еще окно и еще дверь, не прикрытая плотно: значит, кто-то был живой в домике.

Егор не надеялся встретить сейчас Эйнара и не встретил. Дома была его жена, белокурая худенькая женщина, совсем девочка. Ее звали Мари. Она вспомнила о случае в Москве, о котором ей рассказывал муж.

— Будете обедать? — спросила она.

— Спасибо. Пообедал в Таллине.

— Тогда отдохните. Эйнар рано не придет, а может, уйдет с рыбаками в ночь.

— С рыбаками в ночь? — переспросил он.

Видя, как он сразу расстроился, она успокоила его:

— Но вряд ли он пойдет с рыбаками. Море уже три дня неспокойно.

И она прислушалась, глядя вверх на вершины елей, облитые дневным солнцем, в которых то нарастал, то таял шум прибоя.

— Я поброжу, — почему-то робея перед хрупкой Мари, сказал Егор и направился в лес. Оглянулся с дороги, чтобы запомнить домик. Из кирпичной трубы струился голубой дымок. Он цеплялся за ветки елей и, просвеченный косыми лучами солнца, как бы застывал, бледнея и делаясь неуловимым.

Овраг вел к морю. Тут было сумрачно и влажно. Трава мокро темнела, она, должно быть, никогда не просыхала. Крупные капли висели на резных листьях папоротников. Восходящее и заходящее, солнце, пробивающееся меж стволов елей, успевало лишь на миг зажечь их ослепительным блеском, но не в силах было высушить, а дневное так и не могло пробиться сквозь кроны. Но днем все равно в них отражается мир, пусть маленький, ограниченный вот этими двумя берегами, папоротниками, травами, родниками, которые журчали там и сям.

«А ночью капли черные и ничего не отражают», — ни с того ни с сего подумал Егор.

Он вышел на берег моря. Море лежало серое, и он не удивился ему, хотя уж и не так часто его видел. Лег на пригретую солнцем траву и уснул, сквозь сон чувствуя, как вздрагивал берег под ударами волн.

Море плавилось. Оно было золотисто-красным, и смотреть на него после сна больно. Это был закатный, но вовсе не умирающий, а живой, струящийся свет. Море гнало его, и он бежал к берегу на гребнях волн. А впереди них катились тени, вечные спутницы света. Они жили лишь для того, чтобы подчеркнуть его силу и волшебство и тем самым убивали себя, свою самородность.

«И вот так миллионы и миллионы лет, — подумал Егор Канунников, чувствуя, как тело его наполнялось какой-то незнакомой внутренней дрожью. — Да, миллионы лет. И когда человека на земле не было, и когда он стал на ней хозяином. И будет так, когда земля опустеет и никого не будет на ней. И волны вот так же погонят вечерний свет к берегу».

После шторма накат был все еще сильный, но уже не доходил до линии водорослей, выброшенных на берег. Водоросли, подсохнув, побелели. Их йодисто-соленый запах остро чувствовался во влажном вечернем воздухе, и только воспоминанием оставался в памяти недавний запах разогретых солнцем трав и земляники на опушке леса. Шелест волн отдавался в лесу, и казалось, что кто-то сильной рукой гладил колючие ели и деревья отзывались глухими вздохами.

«Волны к берегу, а человек к дому, естественно, — подумал Егор, вставая. — К черту, все к черту».

Умиротворенность его прошла, море, начавшее сереть и гаснуть от берега, уже не вызывало острого чувства необычности и новизны, и мир вновь вставал перед ним в своей будничной неяркости, нервности и неприютности.

И в то время, когда Егор повернулся, чтобы уйти в вечернюю тень леса, что-то вдруг привлекло его на посеревшей кромке воды у берега, где волны бились о прибрежные камни. Что-то — ему показалось, рука что ли взлетела над волной, на воде закачалась черная точка, будто вдруг полегчала и всплыла оторванная штормом верхушка остроконечного камня. Егор прирос к земле, хотел шагнуть к морю — не смог, хотел позвать кого-то — только сглотнул комок волнения. Не мог же он подумать, что это какое-то морское чудище, русалка, водяной или сам Нептун, и все же на какой-то миг он испытал страх. Он знал, что, когда тебе ничто не угрожает, а тебе все-таки страшно — это худший вид страха. Это страх неведения, страх суеверия, который тебе чужд, но ты ему все-таки поддался.

Из воды трудно поднялся человек. Это была женщина, в чем нельзя было ошибиться. Темные волосы ее, хотя она и находилась в тени берега, мокрыми сосульками прилипшие к шее, плечам, вдруг медно вспыхнули, прихваченные еще струящимся в воздухе светом, как бы раскалились до желтого свечения, а на лице жутко затемнели провалы глаз, точно глазницы в черепе. Женщина, редко ступая, устало пошатываясь и запинаясь о воду, шла к берегу.

Егор выступил из-за валуна. Женщина на миг замерла, но, закрыв грудь руками, прошла мимо. Егор услышал одышистое и неприветливое:

— Не видели голой женщины?..

Только сейчас, когда она скрылась в кустарнике, Егор вспомнил, что на талии ее болтались жалкие остатки зеленого купальника, грудь, спина были открыты.

Его уличили, как мальчишку, который, гонимый первым юношеским любопытством, прячется в кустах и подсматривает за купающимися девчонками. Стыдно, стыдно… И все это из-за вечной его готовности исправлять чужие ошибки, бросаться спасать, когда в твоей помощи не нуждаются, тушить пожар, когда люди сами подожгли дом, и всегда попадать в глупейшее положение, а потом делаться невыносимым самому себе и смешным в глазах людей.

Он тихо поплелся от моря. Обошел кусты, ища тропинку.

Женщина лежала на траве, как-то странно подобрав ноги. Она дрожала. Егор подошел, она не остановила его. Спросила слабым усталым голосом:

— Не здешний? Здешних я знаю. Всех…

— Не здешний. Где ваша одежда?

— У Илусов…

— Свело ноги?

— Да.

Егор склонился:

— Дайте помассирую.

Она кивнула.

Егор упал на колени, стал бить ладонями по ее холодным голеням и бедрам. Ноги ее слабо двинулись.

— Ладно, — сказала она. — Дайте гвоздь или иголку. Есть что-нибудь?

Егор порылся в карманах, пожал плечами.

— Сходить за одеждой? — спросил он.

— Да…

Он побежал в гору и, чтобы запомнить место, оглянулся. Он всегда так делал по привычке армейского разведчика. Сообразив, спросил:

— У которых Илусов?

— У доктора.

Что Эйнар не вернулся, Егор догадался, как только ступил на веранду. Мари взглянула на него глазами, полными грусти.

— Простите, Мари, — сказал Егор, смущаясь и не зная, как рассказать о той женщине на берегу. — Как бы мне найти дачу доктора Илуса?

— Что-нибудь случилось?

— Да. — Егор рассказал все, как было.

— А, это та… — Мари чуть прищурилась, отчего ее красивое малоподвижное лицо оживилось, а тонкие губы тронула улыбка. — Возьмите мой халат. Занесет завтра. Неосторожна она, лезет в штормовое море, а это может плохо кончиться. Море не шутит.

Егор подхватил брошенный ему на руки халат.

Женщина уже сидела, обхватив колени, она успела отжать волосы, и они, спутанные, топорщились во все стороны. Решительно делил ее спину напряженный рубец позвоночника.

— Возьмите!

Она, не оглянувшись, протянула назад руку, взяла халат, и по тому, как помедлила, прежде чем накинуть его на плечи, он понял, что она уже догадалась, откуда этот халат, но ничего не сказала. Поднялась. Халат был ей тесен, он охватывал подмышки, талию, при каждом шаге готов был лопнуть на бедрах, И если бы он не был таким, Егор никогда, наверно, не увидел, сколько силы, пластичности и красоты в ее отдохнувшем за короткие минуты теле.

Он шел рядом. И хотя он знал, что больше никогда не увидит ее, что в общем-то до нее нет ему никакого дела, как и ей до него, но на языке вертелись слова, которые он хотел бы сказать ей, вопросы, которые он хотел бы задать.

«А, это та»… Сумасбродка, значит… Полезла в неспокойное море, налетела на камни, вот и измочалила купальник… Но почему на теле нет ни одной царапины?

Она свернула на одну из боковых тропинок и, приостановившись, впервые взглянула на него: зрачки ее были расширены и серые глаза от этого казались темными, глубокими и испуганными. «В расширенных зрачках всегда таится испуг. Так уж, видно, это устроено, — подумал Егор, — хотя эта женщина, кажется, не боится ни бога, ни черта. А все-таки за жизнь свою, должно быть, испугалась».

И опять ему хотелось спросить ее, и опять он промолчал. И тут же услышал:

— Не изображайте, пожалуйста, себя спасителем. Как видите, все было не так…

«Вот так именно у меня всегда и получается, сам же делаюсь виноватым», — хотел он сказать, но лишь иронически подумал о себе. А сказал другое:

— Попытаюсь. Во всяком случае, буду стараться. Я ведь тут действительно ни при чем.

Женщина стала ему неприятна, и сам он показался себе жалкой пробкой, которую всегда вышибают, когда она не нужна.

И он повернул в лес и скрылся в сумрачной чаще. На этот раз, вопреки своему обычаю, не оглянулся. Когда ты не думаешь возвращаться, незачем оглядываться и запоминать место.

Вечером над полями долго висел серебряный свет. Да, именно висел. Когда Егор вышел на шоссе и успокоился, заметил: у земли густела темнота, а чуть повыше, где-то над самой его головой, воздух начинал серебриться. И небо было тускло-серебристое, без звезд. Пока он ждал автобус, небо потемнело и зазвездилось. Ночь потемнела, но не сильно, будто ее не додержали в проявителе. И эта ночь, и то, что он не встретился с Эйнаром, и эта странная женщина, и то, что долго не было автобуса, — все это вновь обострило чувство обманутости и вызвало обиду.

Окна дома за каштанами светились. Листья едва-едва двигались, будто плавали в светящейся воде. Казалось, все это сошло с картины Куинджи.

— А мы думали: устроились где-нибудь в гостинице, — сказала Апполинария, открыв ему дверь.

— Где там устроишься? И зачем мне гостиница?

— И то верно. Ванна готова, если хотите…

Егору не хотелось ванны, он хотел есть, но от ванны отказаться все же было нельзя, и он пересилил себя и голод и согласился. Вода была напущена давно и чуть поостыла, но он порадовался — ждали. А в гостинице кто ждет? Во всем есть свои преимущества.

«Говорят, даже в тюрьме. По крайней мере там тебя при хорошей охране не ограбят», — напомнил он чью-то мрачную шутку.

Не перевелись еще на свете шутники…

Чай пили на кухне. Тетушка Апо — у нее отечное вялое лицо человека, страдающего сердечной недостаточностью — мыла посуду, подогревала воду для грелки — у старухи — у хозяйки, тетушки Лийси — и летом мерзли ноги, — спрашивала его о семье, о деле, которым он занят, о далеком, почти неведомом здесь Новограде Уральском, который в России был заметным городом, а тут о нем мало знали. Егор вяло, без интереса рассказывал, с раскаянием думая о том, что зря удрал из Раннамыйза, может быть, Эйнар вернулся с островов. И чем черт не шутит, вдруг Егору повезет… А если не повезет, не теряя зря времени, он завтра же в ночь отправится в Ленинград.

Апо все расспрашивала его, а ему страшно не хотелось что-то рассказывать о себе чужому человеку, и он, чтобы как-то уйти от этого, спросил ее о старухе. Ее что-то совсем не слышно стало.

— То ли спит, то ли в забытьи, — сказала Апо, — совсем стара стала.

— Кто же она вам? Мать?

— Да никто в общем-то. Но в то же время она — все.

— Как же так? — У Егора появился интерес к этим одиноким женщинам.

— Одним часом не расскажешь, — Апо заволновалась, румянец внутренней напряженности оживил ее бледные, вялые щеки.

— С мужем мы сюда приехали, в сорок первом. Он лейтенант, я — молоденькая учительница. Двое девчонок-погодков на руках. Приехали, как в чужую страну. Благо, власть одна. От русских они правда поотвыкли за время, что врозь жили, но относились доверчиво.

Апо замолчала. Встав на цыпочки, стала составлять на верхнюю полку старомодного темного дерева буфета протертые полотенцем тарелки.

— Ну, и привыкнуть-то они заново не успели, хотя Советскую власть приняли, это я сама видела. А тут такое испытание… война.

Она волновалась, видно, редко рассказывала о тех временах, и рассказ больно бередил старое, воскрешая то, что нельзя уже воскресить.

— Петр мой так и остался на островах. Острова они долго еще держали после того, как корабли наши ушли и тут уже немцы вовсю хозяйничали. И прожила я с девочками все три холодных года в Тарту. Языка не знаю. Так вот глухонемой прислугой у тетушки Лийси и считалась. Муж у нее был в то время адвокат. Михкелем звали. С немцами якшался.

— С немцами? А вас не выдал?

— Не выдал. Ну, якшался, он говорил, из-за нас. Это, пожалуй, правдой было. Кормил-то всю семью он — Михкель. После войны, когда сюда переехали, вскоре умер. И я дала клятву: тетушку Лийси не покидать ни на час. Вот и живем сам-друг.

— А девочки? Выжили?

— Ну, как же, как же. Мы с тетушкой Лийси уже бабушки. Чудно только… Старшая-то, Елена, в Гатчине живет. Русская вся от языка до самых мелочей, а младшая — эта в Тарту, эта истинная эстонка. Вышла за здешнего парня. Жену, ее язык он уважает. А внучата…

Апо замолчала.

— Чаю-то налить?

— Да, пожалуй… Наливая чай, она договорила:

— Не могу с внучатами разговаривать. Я по-эстонски, как и они по-русски. Вот и не получается у нас. Погощу, бывало, у них день, в Тарту, со слезами и тяжелым сердцем уеду.

— Обе счастливы? Дочери-то ваши?

— Да, кажись, обе. Вот как получилось. Между ними всего один год. А разные, не узнаешь.

— Часто тут, у вас, такое случается?

— Не часто. Нация они маленькая, самостоятельная, гордая. Часто ее другие народы прижимали, вот и развивается сама в себе. Чтобы сберечься. Их понять можно. Это наши не боятся. Нашим бояться нечего. Не растворятся.

— А кто эстонцев собирается растворять?

— Да никто не собирается. Разве я говорю?

Они долго молчали. Егор допивал чай, Апо то пересыпала крупу, то сортировала сухой компот, то перебирала корицу. Делала она все с такой бережливостью, даже с ласковостью, пальцы ее ко всему касались с такой предупредительностью, что Егор сразу увидел перед собой незапятнанно честного и чистого человека. Он слыхал, да и сам мог убедиться на сотнях примеров, что эти качества проверяются прежде всего в отношении к хлебу, к тому, чем люди кормят себя. Это не было ни жадностью, ни скупостью. Это было великим знанием того, что стоит человеку каждый божий день.

«Была бы добрая учительница, не сложись так у нее судьба, — подумал Егор. — Может быть, вовсе незаурядная. А то и талантливая. А чем измеряется талант человека? Тем, что дала природа? Или тем, что он сам воспитал в себе? Или тем, что он ко всему относится искреннее и не терпит лжи? И может ли талантливый человек бездарно прожить жизнь? О ней не скажешь, что она прожила бездарно свои годы, хотя, будь она учительницей, была бы куда более счастлива: скольким бы людям дала крупицу своего таланта. А то одна тетушка Лийси. Да дочери еще». И тут же возразил себе: «Если бы каждый мог отдать другому столько, сколько она отдала, должно быть, тетушке Лийси, как бы велики были люди…»

Но и этой мысли он тотчас же возразил: «На себя оглянись, пожалуйста, — вежливо, но с привычным в этом случае сарказмом, обратился он к себе. — Сам ты всю жизнь подпираешь кого-нибудь… уж не стал ли ты от этого великим человеком?»

И спросил, отвлекаясь от мыслей:

— Рано у вас ложатся спать?

— Рано, — ответила она с таким видом, будто ждала от него другого вопроса. — Город у нас степенный.

— Что ж, — сказал он, — поддержим его степенность.

В своих поездках по стране Егор остерегался необязательных знакомств. Знакомства всегда к чему-то побуждают. Например, писать письма. Зачем говорить: «пишите» или «я обязательно напишу», когда знаешь, что тебе не напишут, да и сам не будешь писать. На квартирах, подобно этой, он строил свои отношения примерно так: утром — до свидания, вечером — здравствуйте. А тут полез в чужую жизнь. Зачем? Да ведь интересно же, интересно! И было бы убийственно, если бы он однажды почувствовал, что потерял интерес к людям.

Он ушел в свою комнату. На несколько часов это его угол. Как он поначалу трудно привыкал к чужому жилью. Жилье носит на себе черты характера его хозяина. Все: мебель, то, как, она поставлена, свет, даже воздух — во всем чужой характер. А как ему уже надоели чужие характеры. Они то ли подчиняют тебя, заставляя понимать (это в лучшем случае) или приспосабливаться (это противнее всего), то ли нивелируют тебя, уравнивая и уничтожая.

Хуже всего жить подолгу. Когда у тебя мало времени, ты стараешься ничего не замечать.

Верхнего света не было. Настольная лампа освещала лишь кружок у себя под ножкой. Перед окном качались черные листья каштанов, будто плавали в темной воде. Тихо было и в доме и по ту сторону каштанов. Ну, что это такое? Вроде он давно не чувствовал такого одиночества и обманутости. Отчего? Или характер женщин, характер, который наложил отпечаток на все в этом жилище, уже подчиняет его себе?

Уж лучше бы остаться на Раннамыйзе. С морем, говорят, никогда не бываешь одиноким. За стеной послышались причитания тетушки Лийси.

Егор разделся, лег на застланный диван. Простыни были свежие, сухие, но пахло от них водой, и это было приятно и напоминало о доме, о диване, на котором он обычно спал вместе со Славкой, о Варе. Вспомнил, как последний раз он был у нее в подвале, и вдруг почувствовал холодок стали у себя на ладони, отполированный кусочек, который он держал тогда. Мысли, мысли закружились в голове вокруг этого кусочка, синеватого, как осколок льда. Он знал, зачем нужны людям такие разных размеров плитки. Они — передатчики размера от государственного эталона метра до изделий. Какой разнобой, хаос пришел бы в машиностроение, не будь их. Знал, что без них не обойдется ни одно точное производство. Но все искал для них какое-то еще применение, новую работу, как бы примеряя их все в новых и новых соприкосновениях. Он не мог иначе мыслить. Мозг изобретателя построен именно так, что никогда не смиряется с однозначностью предмета, иначе он ничего бы не придумал, согласившись с совершенством того, что люди сделали до него. Именно в этом заложена неизбежность беспокойного существования людей, кому выпала доля двигать вперед технику.

Кусочки стали, те самые, что проверяла тогда Варя, почему-то не выходили из головы и в Москве, и пришли снова, как только он остался наедине с собой. Зачем они, зачем?

Нет, слишком разбросанным был день, чтобы сосредоточиться.

Кажется, давно-давно было московское утро, солнечное марево над громадным полем аэродрома, редкие облака под самолетом, земля в июльском сиянии солнца. Леса, озера, поля и таллинский дождь, и Раннамыйза, и море с огненными валами волн, катящимися к берегу, и та женщина в изорванном купальнике.

«Экая красавица с острова Бали, говорят, есть такой где-то в Индонезии, — подумал Егор. — С острова Бали, где женщины ходят в чем мать родила. Правда это или нет, но пусть ходят. Если это им нравится, поделать тут ничего нельзя. Вдруг у нас кто-нибудь покажет такую моду, будут ходить и наши. Разве только холод…»

Вот так бездарно и проходят дни. И не вернешь их, не исправишь, не переделаешь так, как бы захотел.

То ли дело заводская техническая лаборатория, его, Егора Канунникова, хозяйство. То ли дело рядом с тобой твои верные друзья. Они снятся Егору по ночам, да и лаборатория снится, когда вот так он валяется вдали от дома, как выведенному из боя солдату снятся атаки, бомбежки и фронтовые друзья.

За стеной причитала тетушка Лийси. Из открытого окна запахло влагой. Листья каштанов зашелестели. Накрапывал дождь.

Перед уходом из заводоуправления Роман позвонил в отдел технического контроля Канунниковой.

— У себя еще?

— У себя, — ответила Варя, чувствуя, как голос сел, охрип даже.

— Как день сегодня?

— Обычно… Много брака.

— Хм…

Варя стала рассказывать, на чем проштрафился цех, но Роман остановил ее:

— Зайду. Погоди немного…

В последнее время, люди заметили, Роману полюбилось заходить в ОТК после работы. Началось это, пожалуй, с нынешней весны. Директор сам проверял документы на приемку продукции, то хвалил мастеров за строгость, то ворчал: «Привередливы слишком, а у завода план и запасов металла ни крошки».

Попрощавшись с донной Анной, которая только и ждала его ухода, Роман направился из аппаратной, так называли его приемную с телефонным коммутатором и телетайпом, когда-то связывавшим завод с Министерством, а теперь почти молчавшим денно и нощно. Роман опустился вниз, по диагонали пересек заводской двор, весь затененный тополями, спустился еще ниже — в подвал. Тут он вошел в застекленную кабину, сел к столу Канунниковой, взял бумаги, которые она ему подала. Это была дневная сводка принятой продукции. Он с зоркостью и быстротой человека, понимающего, что к чему, просмотрел лист за листом, бросил на стол, взглянул ей в лицо — вблизи можно было разглядеть румянец кожи, и оно не казалось мертвенно-бледным: мертвый свет не мог убить живую плоть.

— Да, — протянул он, стараясь говорить мягко, но недовольство все же проскользнуло в его голосе, и этого было вполне достаточно, чтобы она поняла его. — Порадовать нечем.

— Серые пятна и микротрещины, — не пытаясь оправдываться, строже, чем могло быть, ответила она. — Пошла запорожская сталь. Холодной, что ли, они ее катают?

— Ну что ж, вам тут виднее, — сказал Роман, и Варя поняла, что брака должно быть меньше. Хорошенькое дело — меньше! Кто из ее контролеров возьмет это на свою голову? Да и как скажешь им?

Она промолчала, подумав: «Роман всегда думает только о себе. Других для него не существует. У других нет своих интересов, своих трудностей. И ходит сюда, будто я прежняя девчонка».

За воротами Романа ждала машина. Шофер, молодой парень в ковбойке и техасах с цветной нашивкой на правом заднем кармане, скучающе ходил вокруг «Волги» и волосяным ежичком смахивал пыль. Машина была старая, первых выпусков, но блестела плоскостями и сверкала бамперами — куда там новой. Юрка, сын Аграфена, любил технику. Уважал он и Романа и его супругу Римму Семеновну. А в их дочь Ритмину он был влюблен. Эта его любовь и освещала ему жизнь, и старая «Волга» из казенной вещи превращалась в сказочный кораблик, почти уже семейный.

Папа Аграфен был доволен судьбой сына. И хотя он не очень верил, что породнится с директором, Аграфен был трезвым человеком, но то, что машина успевала обслуживать чуть ли не наравне и его, Аграфеновы, нужды, вполне устраивало и радовало. А попробуй при деревенском хозяйстве — Аграфен жил в пяти километрах от города, — обойтись без колес?

Роман Григорьевич шел к машине, а Юрка взглядом как бы мел перед ним дорогу. Взглядом же он открыл перед ним дверь, потом закрыл, попробовал, прочно ли держит замок. Бывает, он, не доверяя глазам, встанет, обежит машину и проверит дверцу уже не взглядом — рукой. Но сегодня дверца, кажется, прикрыта надежно. Когда у Романа неприятности, он делается сосредоточенным и каждый шаг его осмотрителен, каждое слово на вес золота — молчит. Сегодня у него, должно быть, неприятности. Он и дверь прикрыл как следует, и сказал лишь одно слово:

— В Заболотье…

В Заболотье жила семья Романа. Года три назад он по дешевке купил там дом, привел его в порядок и по летам — с ранней весны и до поздней осени — Юрке приходилось каждый день совершать рейсы туда и обратно. Поездки были не тягостны: дорога — катись не накатишься, да к тому же на пути папин дом. Папа был тактичен, никогда не напрашивался в попутчики. Зато в свободное время машина оставалась в полном его распоряжении.

Они проскользнули набережной Хлынки, выскочили на мост через Шумшу, свернули налево и берегом понеслись сквозь Сосновый бор. До Заболотья каких-нибудь тридцать километров. Разве это дорога?

Шумша пришла к Новограду с востока. Последний отрезок ее пути был почти прямой — будто она спешила к городу и не оказалось у нее времени петлять по своей пойме. Правый берег зеленел лугами, а левый поднимался длинной грядой увала, на склоне которого и облюбовали себе место для поселения древние жители здешних мест. Тут и отстроился Новоград.

Миновав город, Шумша как бы заартачилась — не захотелось ей бежать дальше, и она круто повернула на юг, желая омыть город с другой стороны, но увал ревниво берег полевой разлив и отогнал Шумшу, прижал ее к песчаным косогорам, поросшим вековой сосной. Тут и начала метаться Шумша. Уже на людской памяти она не раз меняла свое русло, то старалась приблизиться к городу с западной стороны, то, обиженная его равнодушием, уходила дальше, оставляя на земле отметины своей неукротимой страсти: старицы, забитые осокой озера, заболоченные низины. Иные из озер были так древни, что жили уже своей самостоятельной жизнью, другие, помоложе, еще питались живой материнской водой. На берегу такого озера и стояло село Заболотье.

Роману дом понравился с первого погляда, и он уже не расстался с ним. И то, что в Заболотье случилась та давняя история с иззябшей на ветру и морозе девчонкой Варей, и в голову не пришло. Да и дома того уже и след простыл и не сразу вспомнишь, в каком порядке стоял он: то ли в нижнем, у самого озера, то ли в верхнем, по косогору. Но он был, был, и от этого Роману Григорьевичу никуда теперь не деться. Но почему сегодня он едет туда с такой мукой? Варя разбередила память? Конечно, разбередила. Надеялся опереться на ее плечо, поискать помощи? А что случилось?

«Почему мне не верят? — подумал директор, когда они въехали в бор и мысли стали яснее. — Вот и Варя: «Откровенно?» Не верят или не доверяют? Или говорят неоткровенно, а открываются лишь тогда, когда заручаются согласием на откровенность? И с меня того же требуют. А в другое время я что — не откровенен? Откуда у людей такое обо мне мнение? Разве я в прятки с ними играю? Разве делаю что-нибудь во вред им?»

За годы работы на заводе Роман Григорьевич убедился, что добро люди принимают, как должное, и не вспоминают о нем, зло не прощают, а ошибок не понимают. Святой он, что ли, — безошибочно делать каждый шаг? Он обыкновенный смертный, правда, поумнее, интеллектуальнее обыкновенного. Он теперь это уже знает — протрезвел. Да и святые делали ошибки. А если человек родился, жил, работал и если даже не работал, а валялся на боку, он все равно наделал бы ошибок.

«Да и ошибок-то у меня вроде не было, — подумал он, утешая себя, — разве что так, по мелочам. Не сумеешь людям объяснить свое намерение, вот и считают, что ты ошибся…»

Но утешение не помогло. Пока ехали, настроение не улучшилось. Скоро слева пошли старицы, озера. Через два поворота — Заболотье. Роман любил эти места. С дороги открывался вид на пойму, заросшую ивняком и ольхой — будто зеленые курчавые облака опустились на землю. То там, то тут голубыми отблесками неба сверкали разводья чистой озерной воды.

— Юрик, остановись, — попросил он.

Машина остановилась, Роман Григорьевич вышел.

Далеко, далеко на том берегу Шумши горбился пологий увал, желтел нескошенной рожью. От того увала и до этого, где проходила дорога, на которой стоял Роман, широкая пойма была вся исхожена рекой. Он стоял и думал, что вот река сама себе уноровить не может, а он должен уноровить тысяче людей. А через эту тысячу еще двум-трем тысячам, потому что у каждого жена, дети, да еще родственники. И всех он кормит, дает работу, выбивает в совнархозе премии, бывает рвет из горла, будто для себя.

Чуть успокоенный — до конца он не мог прийти в себя, встреча с Заболотьем все же казалась сегодня тягостной — он сел в машину. Еще раз подумал: «Река сама себе не может уноровить, а я?..» И откинулся на шинку сиденья. И хотя он изображал из себя человека, покойно заснувшего, не отзывающегося на толчки и потряхивания, мысль его неусыпно работала, не задерживаясь на открытых давно истинах и боясь новых. Такое состояние ума было для Романа всегда тягостным, как плохой, очень плохой сон, и он хотел, чтобы это состояние поскорее кончилось, пришла определенность, которая делала его сильнее других. Он сидел, закрыв глаза и изображая из себя спящего, а мысли все текли и текли, неопределенные и неустойчивые, мысли обо всем и ни о чем — пока не сосредоточились на одном — мечущейся по пойме неугомонной реке, непостоянной в своем женском проявлении характера. И он ясно представил вдруг — с закрытыми глазами воображение всегда так рельефно рисует любые картины — эту взбешенную весной реку, проламывающую себе новый путь в толще отрогов упрямо-равнодушного к ее судьбе увала, и увидел, как рушились в мутную воду подмытые гривы (это кусками своего тела рассчитывался увал за свою неспособность отступить перед женской волей реки).

«Что общего между этой своенравной рекой и мной? — подумал он. — Смешно». И вдруг все его философское построение насчет того, что «если река не уноровила сама себе, то он…», показалось ему по-детски наивным, как простенькая игрушка невзыскательному ребенку. Подумать только, за какой хлипкой оградой решил спрятаться. Да разве спрячешься?

«От людей, ясно, спрятаться можно, но куда спрячешься от своей совести, если ты ее еще не потерял?» — подумал он и открыл глаза.

Машина стояла у крыльца его домика: Юрка, должно быть, и на самом деле поверил в его сон и пожалел будить. Приятный парень Юрка, сходу тебя понимает…

Дом был обычный, крестьянский, с тремя окнами по фасаду, крыльцом, сделанным уже по моде — с прямым козырьком и ребристыми укосинами. В палисаднике махровились георгины, холодные нездешние цветы, которые он не любил, но которые любила жена. Слева, перед оградой, ершились темной зеленью неизвестно кем посаженные кедры, которые любил он, а жена все время намеревалась срубить — пугали по ночам, как затаившиеся медведи. А в сенях запах чеснока, который обожала жена, а он терпел, и линолеум на полу, как омоченное кирпичного цвета стекло, который нравился обоим. И пока он шел до этого линолеума, противоречия с женой раздражали его, но, ступив на коричневую, опасно скользкую полосу с узорами по краям, он как бы подтягивался, и прежде чем открыть дверь в горницу, уже примирялся со всем и встречался с женой спокойный и невозмутимый, как будто не провожал свой трудный день, а только начинал его.

— Доехал? — спросила жена по обыкновению и повернулась, чтобы пойти на кухню, но остановилась, желая услышать ответ, и услышала обычное:

— Как видишь…

— Трудный был день?

— Да нет, как всегда…

— Есть хочешь? — спросила она по обыкновению, хотя знала, что он, конечно, голоден, раз приехал вовремя и не успел нигде побывать.

— Хочу, — сказал он.

Когда жили в городе, жена заметно выделялась среди других женщин ранней старостью, которую он замечал. Здесь же, в селе, то ли потому, что сравнить ее было почти не с кем, то ли на самом деле она менялась в лучшую сторону из-за чудесного воздуха и хорошего она, только он не отмечал, что она такая уж старуха.

Она подала ему в горницу ужин и, ничего не сказав больше, ушла, должно быть, встречать дочь — та в это время обычно купалась. Роман ел жареных лещей, аккуратно выбирал косточки и складывал их на край тарелки, а мысли, успокоившиеся было, снова начали точить и точить его. Если бы он приучил себя обо всем рассказывать жене, а ее — все выслушивать, как бы легче ему было бы, наверно. Он рассказал бы ей о своей стычке с Егором, стычке, которая может разрушить всю систему передвижки кадров, задуманную им и на его беду еще не доведенную до конца. И разговор с Варей… Конечно, в той его части, в части доверия или недоверия…

И как только он вспомнил Варю, опять нахлынули злость на нее и виноватость перед ней, на этот раз странным образом вместе, и он не мог разобраться, что же все-таки было сильнее.

Он выругался, вставая из-за стола: аппетит был уже испорчен.

Роман вышел из дома, взглянул на кедры-подростки, и ему вдруг стало приятно, что жена боится их, потом поглядел на дальний увал по ту сторону Шумши, залитый вечерним солнцем. Солнце еще освещало село, и только река лежала между ними уже в тени берегов и темнела провалом в неизвестное.

Шагнул с крыльца на лопушистый, невытоптанный подорожник и пошел направо по улице, поднимающейся в гору. Он шел, зорко оглядываясь по сторонам, стараясь опознать хоть какую-то отметину тех далеких лет, но память, кажется, начисто вытравила все. А, может, жизнь стерла все приметы прошлого? Спросить о том доме? Кого теперь спросишь, кто помнит?

И хотя все испортил, исковеркал тогда он сам, и хотя он и сейчас был убежден, что любовь тогда умерла сама собой, у нее не было будущего, но все же осталось от нее что-то необыкновенно нежное. Это, пожалуй, была вера Вари в него.

Егор узнал Эйнара, как только увидел его возле лесного домика. Эстонец, стоя на стуле, подвязывал шпагат под навесом веранды. Один конец шпагата он крепил на гвозде, вколоченном в желтый, будто проолифенный сосновый брус, другой — на колышке, вбитом в землю возле нижней балки. Натянутые нитки шпагата походили на струны, и домик с его крышей-шляпой напоминал невиданный музыкальный инструмент. Не он ли издавал удивительные звуки, наполняющие утренний лес? И шум ветра в кронах елей и сосен, и шелест волн, накатывающихся на берег, и плач иволги, и трескучие звоны кузнечиков — все это, казалось, порождал странный инструмент, похожий на дом.

Эйнар стоял на стуле, вытянувшись и едва доставая руками до верхнего бруса. Он стоял к Егору спиной, но нельзя было не узнать его мальчишеской, не тронутой загаром шеи, светлых аккуратно причесанных волос, его по-детски оттопыренного уха, которое просвечивало на солнце. Он вспомнил, что и тогда, в Москве, ухо у Эйнара вот так же просвечивалось и было красным.

В голубых пижамных брюках и белой рубашке Эйнар походил на мальчишку-гимнаста, делавшего какое-то свое, единственное в мире упражнение.

И тут перед Егором с необычайной резкостью встала картина: угол Пушечной и улицы Жданова, крутой поворот троллейбуса. Прозевай тогда Егор, может быть, и не было бы сейчас этого утра и музыки леса, и Эйнара, и его домика со звонкими струнами. «Положим, — подумал Егор, — домик и лес, и утро все-таки были бы, но без Эйнара выглядели бы совсем не так».

Эйнар спрыгнул со стула, оглянулся на шум шагов и увидел идущего по тропинке человека.

Вчера Эйнар поздно вернулся с островов и, хотя измотался за последние дни, уснуть долго не мог. Не спала и Мари. Ей казалось, что русский обиделся и потому исчез куда-то. Это же тревожило и ее мужа. Вспомнил все, что было там, в Москве. Они тогда зашли в кафе, выпили бутылку шампанского и закусили русскими пельменями. Эйнар узнал, что Егор Иванович работает на инструментальном заводе. Как это далеко для Эйнара, который весь отдан морю, рыболовным траулерам, кильке и салаке, заводам, где это морское серебро получало Золотистый загар и где выходили удивительные по вкусу и запаху рыбные деликатесы. Сам Эйнар, как истый специалист-рыбник, не любил рыбы.

Эйнар пошел к нему навстречу, не быстро и не медленно, улыбнулся по-хозяйски радушно, пожал руку, пожатие было не сильное, но все-таки руку Егора он задержал подольше, чем могло быть при такой сдержанности. Однако Егор тут же отметил, что сказанное Эйнаром: «Здравствуй, Егор Иванович» прозвучало по-товарищески добро, и это сняло робость, которая так некстати сковала Канунникова. И он сказал в ответ:

— Здравствуй, Эйнар! — тогда, в Москве, к концу разговора они сошлись «на ты» и сейчас, не сговариваясь, держались так же. — Видишь, как получилось: не обещал тогда, а вот приехал.

— Это очень здорово, Егор Иванович, — сказал Эйнар. — Не поверишь, как я огорчился, что ты не остался ночевать. Мы бы кое-что вспомнили…

— Да так пришлось, — замялся Канунников. — А вспомнить есть что… Ну и пьяные же мы были тогда. Помнишь? С шампанского. Сроду бы не поверил.

— И за что мы тогда пили? Никак не вспомню. — Эйнар Илус взял Егора под руку. — Пойдем, Егор Иванович. Ну, что мы стоим перед домом, как грешники перед собором.

Они ступили на веранду. На желтом от охры полу валялся клубок шпагата, нитка тонкой змейкой обегала через порог на землю.

«Что же это я играю, — подумал Егор, почувствовав фальшь в их разговоре. — Немножечко, чуть-чуть, а играю. Зачем? В чем-то не верю Эйнару или себе? — и тут же ответил на свой вопрос: — Себе, пожалуй».

— А пить за знакомство, Егор Иванович, самое приятное. Как мы тогда, помнишь?

— Помню. Не люблю дни рождения и свадьбы. Все куда-то торопятся. Вино требует усидчивости. А мы стояли тогда.

«И чего это я играю? — опять недовольно подумал Егор. — Ах ты, горе луковое».

— Садись, Егор Иванович. Гостем будешь. Мари уехала в пионерский лагерь к дочке. Мы тут — сами с усами. Верно? Нашей усидчивости ничто не помеха.

— Ну, выпьем за то, что пили тогда, — и Егор достал из кармана бутылку спирта. На заводе толкачей всегда снабжали в дорогу спиртом. Мало ли где потребуется.

— Ну, у нас так не делают, — сказал Эйнар и насупился. — Нехорошо, Егор Иванович…

— Ладно, не обижайся. Могу взять обратно. Это снаряжение у меня вроде шанцевого инструмента. Когда под огнем останешься на голом месте…

Эйнар засмеялся:

— От, черт же ты, право, Егор Иванович. Шанцевый инструмент?.. Так и позаписываем.

Ох, эта спасительная бутылка… Еще не притронулись к ней, еще не отведали, только на стол поставили да одним глазом взглянули, и вот уже ушла неловкость, натянутость встречи, искренней стало, теплее даже. Егор вдруг увидел, как суетливо сновали по полу веранды муравьи, собирались вокруг обрезков шпагата, пробовали тащить. Заметил подвязанные с правого края к натянутым шпагатам вьюнки. Одни уже доходили до половины, другие чуть больше трети, а те вон — едва показались из-за балки. Живая диаграмма борьбы за существование. «И тут», — подумал Егор.

Когда Эйнар ушел хлопотать на кухне, Егор принялся подвязывать остальные вьюнки. Стебли были бледные, водянистые, не закаленные на солнце и потому хрупкие. Один ни с того, ни с сего сломался. Выступила светлая капля вьюнковой крови, размазалась на руке. Егор огорчился.

«И что ты лезешь, если толку нет, — остановил он себя. — Не порти настроение себе и другим…»

Хозяин хлопотал у низенького столика, что-то ставил, зачем-то еще бегал на кухню. На веранде запахло свежекопченой рыбой. Эйнар терпеливо переносил этот непереносимый для него запах, — ради гостя на что не пойдешь?

— Повезло нам, — сказал он, посыпая рыбу мелко нарезанным зеленым луком. — Вчера привез с островов. Свежая.

И, повернувшись к Егору, вдруг удивляясь, будто видел его впервые, сказал:

— Извини, Егор Иванович, не спросил я, где ты ночевал.

— На улице Лидии Койдулы. За каштанами…

Егор заметил, как муравьи все-таки ухватили обрезок шпагата и поволокли.

— Знакомые?

Егор рассказал, как в гостинице коммерсантом представился. Коммерсант! Это, наверно, звучит так же архаично, как, скажем, жандарм. Думал: администратор испугается, поглядит как на пришельца из загробного мира. А она сделалась непонятно любезной.

— Я ведь у вас, Эйнар, впервые. И не удивительно, что приглядываюсь. Вот и тетушка Лийси…

— Тетушка Лийси? Егор Иванович, у тебя и тетушка тут нашлась? Ох, ох!

— Еще бы! — засмеялся Егор. — Хозяйка моей квартиры, Эйнар. В войну спасла семью офицера-пограничника. Учти, что при Советской власти она и года тогда не прожила… Я бы дал за это самый высокий орден. А у нее, наверно, и пособия нет. Если не так, то что вынуждает квартирантов приглашать?

— Ладно, Егор Иванович, к этому мы еще вернемся, ты меня познакомишь с тетушкой Лийси. А теперь будь добр, оставь своих муравьев, и что они тебе дались, глаз с них не сводишь, и садись к столу. Извини, нет Мари…

— Поздно вернется? — Егор понял, что Эйнар уже скучает по жене, а расстались-то всего-навсего утром. С тоской подумал: «Из-за меня все…»

Спирт был необыкновенно хорош. Он всегда был хорош, а сегодня особенно. То ли оттого, что дышалось легко, воздух был лесной, хвойный, с едва приметным запахом чуть тронутых гниением водорослей, то ли оттого, что впереди Егора ждал целый день на берегу моря, а вечер — в доме за каштанами, это тебе не продавленный диван с гостиничным фойе или жесткая лавка на вокзале.

«А бог все-таки есть, — подумал Егор, непростительно быстро чувствуя, как уже от первой рюмки неразведенного спирта (а пил он всегда неразведенный) ему стало легко, и голова начала немножко кружиться. — Только, кажется, у них какой-то другой бог, не тот, что у нас…» Но какой «у нас» бог, он, пожалуй, не сказал бы, потому что до сих пор им не пришлось где-то встретиться, и он, зная, что глупо даже думать об этом, грустно улыбнулся размякшими горячими губами, как у всякого редко пьющего человека, а тут вдруг выпившего.

Эйнар добавил в спирт «Арзни» из бутылки, но Егор остановил его:

— Попробуй по-мужски, ну, попробуй. Чистого. Когда выпьешь, сразу не дыши, а то может ожог получиться. Слизистых. Секунду-две подожди, а потом почувствуешь, какая приятность. Во рту суховатость и такой железистый запах. Будто от топора на морозе.

— Ах ты, железная душа…

Голубовато-светлые глаза Эйнара, как только он выпил неразведенный спирт, недоуменно заморгали, покраснели, по щекам потекли слезы.

— Амплитуда… — едва выдохнул он.

Егор не понял.

— Ну, в прошлый раз шампанское… Теперь вот…

Эйнар вытер щеки.

«Ребенок», — подумал Егор, с умилением взглянув на Эйнара. Эстонец действительно показался ему маленьким и незащищенным.

— В Москве я подумал тогда, что ты, Егор Иванович, непьющий. Шампанским ограничились, — сказал Эйнар, поспешно проглатывая стакан «Арзни».

— Ну, как же. Непьющим я не верю. Они что-то затаили против человечества. — И подумал, что в Москве тогда он весь день не ел, оставалось у него всего на бутылку шампанского и на пельмени.

— Ты считаешь, что желание людей не казаться такими и заставляет их пить? — В холодноватых спокойных глазах Эйнара трудно было уловить хитринку, но она все-таки была, и Егор заметил ее.

— Не хитри, — сказал Егор. — Тебе это не идет.

— Я хотел, чтобы ты пофилософствовал. Ты здорово философствовал тогда, в Москве. Мне сильно нравилось.

— Тогда я был голодный. Голодных всегда тянет на философию, а сытых на водку.

Эйнар засмеялся:

— Понятно, почему философия у нас в загоне.

— Дошел! — засмеялся и Егор. Ему было хорошо и уютно на веранде домика-грибка, где было темновато от тени, где здорово пахло лесом и морем и где на желтом полу муравьи все еще не могли справиться с обрывком шпагата. Он на время даже забыл, что к вечеру ему надо вернуться в Таллин, рассчитаться с тетушкой Апо, купить билет до Ленинграда, а утром быть уже там. У него даже не появилась мысль о какой-то там серебрянке, до того хорошо все было в мире, и мир этот до того справедливо был устроен и внимателен к нему.

Они еще выпили. Эйнар на этот раз сам захотел выпить живого, как он сказал, а не разведенного спирта.

— Ты, Егор Иванович, ешь. Почему не ешь рыбу? Свежая. Отличного копчения.

— А сам? Сам не попробовал ни одной рыбинки. Возьми вот эту, а я — вот эту. Как представитель великого народа я возьму поменьше.

— Я не ем. Грустно, несправедливо, неестественно, а не ем.

— Почему?

— Знаешь, Егор Иванович, насмотрюсь на рыбу, а на заводе нанюхаюсь отвратительного запаха жженого рыбьего жира, так не могу.

И Эйнар рассказал, что до совнархоза он работал главным технологом завода на Сааремаа.

— Ты рыбой занимаешься?

— Ну, конечно, рыбой. А ты думал — металлом? Нет, там, в Москве, я просто тебе поддакивал. Когда-то ремесленное кончал но слесарному делу. А потом рыбный институт.

И тут Егор вспомнил, куда и зачем поехал. Разжиться серебрянкой.

А Эйнар говорил:

— Погости у меня. В море сходим за салакой. Говорят, нет ее вкуснее. В самом деле! Глядеть и то приятно.

— Нет, Эйнар, я сегодня же должен уехать в Ленинград.

И рассказал ему обо всем.

Они сидели на берегу моря — Канунников, Эйнар и Нина Астафьева, та самая, что явилась вчера из огненного моря в одежде девушки с острова Бали.

Вчерашнее казалось Егору полузабытым сном, а может быть, ничего этого вовсе и не было: ни огненного моря, гнавшего свет к берегу (сейчас море было бесцветное и тусклое и не могло же оно быть таким разным), ни странной женщины, устало прихрамывая, идущей ему навстречу, — ни настолечко не походила на нее Нина Астафьева, в ситцевом платье под цвет здешнего неба — не выцветшего, нет, просто ему чуточку не хватает яркости. Волосы у нее вовсе не длинные, как показалось вчера, а короткие и жесткие; они не висели прядями, как вчера, а непокорно топорщились. И на лице ее не было ни усталости, ни злости, а теплилась скрытная и стыдливая усмешка. Не могла же эта женщина быть такой разной?

А Эйнар… Он только и говорит о рыбе, которую и в рот не берет, но ловлей и переработкой которой ему полагалось заниматься по должности. И он делал это от всего сердца, с интересом и небезуспешно. Иначе откуда такая увлеченность? Ни о легированных сталях, ни об инструментах ни слова, будто он и не знает, что это такое. Как он разнился с тем Эйнаром, с которым они пили шампанское в Москве?

Егор и Эйнар курили. Эстонец рассказывал, как ходил однажды в Атлантику, но Егора это не занимало. Он наблюдал, как Нина обрывала иголки с еловых лапок, растирала их в ладонях и нюхала. На правой руке ее темнел широкий серебряный браслет с искусной чеканкой, он то скатывался ближе к локтю, когда она поднимала руку, то падал к запястью и мешал ей. Она опять поднимала руку, браслет скатывался обратно, и это ее успокаивало. Но вскоре все повторялось.

Ей было отчего-то не по себе, Егор это видел, ему ведь тоже было не по себе, и потому незримая ни для него и ни для нее общность настроения сблизила их и не так, как вчера, когда он видел ее, массируя ей холодные, вялые ноги, или когда, выйдя из-за куста, увидел ее согнутую спину с гребешком напряженного позвоночника, а совсем по-другому. Вчера был случай, соблазн, глупая надежда, которой она сразу же положила конец, не оставляя ничего. Сегодня — независимая ни от нее, ни от него общность.

«Наладились на одну волну: биотоки, — подумал Егор и тут же остановил себя, как всегда в таких случаях, саркастически подумав: — А, перестань… Что у тебя общего с ней?»

Нина, будто угадав его мысли, оглянулась, смущенно улыбнулась ему одними губами. Губы у нее казались твердыми, неженскими, может оттого, что в это утро к ним не прикоснулась помада и они были бледнее, чем это принято для молодой женщины.

Эйнар заметил ее настроение, спросил:

— Что-нибудь не так, Нина Сергеевна? — «Сергеевна» он говорил твердо, произнося скорее не «е», а «э». И это, заметил Егор, не сближало их, а вроде отделяло. — Были на связи?

— Была, — сказала Нина, опустив руку, и браслет быстро скользнул, готовый сорваться в траву, но не сорвался, а застрял на запястье.

— Надеюсь, Гуртовой здоров?

— Муж в хорошем настроении…

— «Мне грустно потому, что весело тебе?» — Эйнар очень медленно, как бы боясь ошибиться, произнес это.

— Он рассказал, как там здорово, мне захотелось туда, к нему, на его плавбазу, в его холодное Гренландское море, в его туманы, к черным скалам Шпицбергена, к его скалам. Я хотела бы на «Клоге» подходить к борту его плавбазы и сдавать больше всех рыбы…

— «Клога» сдает больше всех? Узнаю «Клогу», — Эйнар непривычно оживился, вскочил с земли. Должно быть, вспомнил, как ходил на «Клоге», этом счастливом траулере эстонской рыбной флотилии. Он всегда попадал на самые жирные косяки рыбы. А Нина продолжала, казалось, не желая вступать с Эйнаром в тот незримый союз общности настроения, в какой она вступила с Егором:

— Я хотела бы на «водолее» ходить в Норвегию и возвращаться с пресной водой, и меня ждали бы, как ждут караванщики пустыни появления на горизонте оазиса. С каждым глотком выпитой моей воды во мне что-то прибавлялось бы. Я еще не знаю что, но прибавлялось. Я бы, наверно, физически ощущала, как они пьют мою воду.

Немногословному эстонцу это показалось утомительным, а может и театральным, и он взглянул на Нину с нетерпением терпеливого человека — никто бы, наверно, не уловил этого в скрытом взгляде Эйнара, но Егор уловил. И тут он понял, почему вчера Мари сказала слова: «Ах, это та…» После них легко ложилась любое: фантазерка, выдумщица, артистка.

«Они не понимают друг друга и не поймут, — подумал он об Илусе и Нине, но тут же вспомнил младшую дочь тетушки Апо Сашу, ту, что живет в Тарту — «истая эстонка» — и возразил сам себе: — А они понимают же, не мели вздор… Мы, русские, от рождения интернационалисты, часто поступаемся своим. Может, это и не всегда хорошо, но что поделать».

Эйнар не тяготился молчаливостью Егора, не тяготилась и Нина. Не любя быстротечных разговоров, Эйнар изредка спрашивал:

— Нина Сергеевна, не едешь в пионерские лагеря?

Мари уехала.

— Поеду.

Он несколько помолчал и, засомневавшись, спросил:

— На чем? Автобусы ушли утром и больше не пойдут.

— Начальник рыбного порта обещал машину. Как только освободится — пришлет.

Эйнар опять несколько помолчал.

— Я слышал мотор. Не она?

— Не она. У него газик, а это «Волга». Вон, за кустами остановилась.

Эйнар на этот раз поспешно сказал:

— Пойду поглядеть.

Нина проводила его взглядом.

— Хитрый куррат, — сказала она.

Егор проследил, как браслет скользнул у нее по руке, когда она стала поправлять свои непослушные цвета темной меди волосы.

— Куррат? Что это такое?

— Черт.

— Изучаете эстонский?

— Да. Очень трудный, единственный в мире. Я врач, психоневролог, могу помочь многим! Я хочу помочь многим. Я обязана им помочь, потому что никто тут не умеет делать то, что могу я. Впервые в жизни я чувствую, что не в силах помочь людям из-за того, что не знаю их языка. А чтобы делать свое дело, я должна говорить не хуже, чем они сами.

Она опустила руку, и браслет скользнул и остановился на запястье. Егору почудилось, что звякнуло что-то, может, невидимая цепочка кандалов.

«Чушь какая-то лезет в голову», — остановил он себя и хотел спросить, чем же она хочет помочь людям и почему они отвергают ее помощь, если нуждаются в ней. Но Нина заговорила сама:

— Да, я врач, психоневролог… Методы гипноза… Это новая специальность, и ее не хотят признавать. — Она взглянула на Канунникова, на его удрученно опущенные плечи. — Не хотят признавать не те, кому мы нужны, а те, кто раз навсегда отштамповал свой взгляд на науку.

Она опять взглянула на него, требовательно, как бы обвиняя его в нежелании понять, но Егор вовсе не был равнодушен к ее словам. Он-то знал, как это бывает. И сказал:

— Ну, я понял бы вас. Уверяю. Но тот, кто понимает, часто находится в положении лишь сочувствующего, а не решающего и утверждающего.

Как бы обрадовавшись человеку, который с полуслова понял ее, Нина подошла к Егору, и ему пришлось встать и оказаться глаза в глаза с ней. Ему сделалось неловко, когда он встретился с ее не по-женски жестким взглядом.

— Ну, ладно, не будем об этом, — сказала она, как бы извиняясь. — Опустимся к морю. Я люблю море. И штилевое, и бурное, днем и вечером, ночью и утром. Оно умное, как люди.

— Куда вы вчера плавали? — спросил он, идя за ней по узкой промытой тропинке, белеющей мелкими камешками.

— Да так, в море. Не рассчитала сил, штормило.

— Неосторожная вы!

— Что поделать! — Задумалась, хмуря лоб, тряхнула головой, как бы отгоняя мысли. Оглянувшись на него, сказала:

— Дура, конечно.

Они сошли к морю. Оно лежало тусклое, даже чистое небо не возбудило в нем красок. Слабые валы катились с большими интервалами и лениво шлепались об утонувшие гранитные глыбы, не доходя до берега.

И как бы окончательно доверившись ему, Нина заговорила:

— Я лечу людей от заикания. Это страшный недуг. Человек вырвал у природы свою речь с боем. Что мы без речи? Бегали бы как собаки. Собаки это еще лучший вариант. Они умные и порядочные. А если как бараны? Человеку речь была нужна, и он ее создал в себе. Он столько знал об окружающем его мире, и мир этот вдруг стал так сложен, что бараньего блеяния и даже львиного рычания ему было недостаточно, чтобы выразить все, что в нем копилось. И, понимаете, болезнь вновь толкает его в то животное состояние.

— Неужто так оно страшно, заикание? У меня заикается дочь. Я не видел, чтобы она переживала это.

— Вы не знаете ее. Вы не наблюдательны.

Она опять вся кипела. А он подумал: «Может, это и так. Но я так мало вижу ее…»

— Сердце не верит: четыре миллиона заик, представляете? Только у нас в стране. Это больше, чем все население нашей Прибалтики. Целая страна заик. Вы не можете вообразить их трагедию…

Нина подошла к морю, нагнулась. Платье на ее спине натянулось, ситец продавили пуговки бюстгальтера, но он не вспомнил сейчас о бугорочках позвонков, резко обозначившихся под напрягшейся кожей. Не вспомнил он того, как массировал ее ноги. Они были холодные, но сейчас он не подумал о них. В какую-то непонятно малую долю времени в нем родилась неприязнь к ней. Что ее вызвало, он, пожалуй, и сам еще не знал. Может, ее самоуверенность, чем обычно грешат люди, признавшие себя единственными пророками? Может, она неприятна ему как его неоправданные ошибки, которые он делал, но в которых еще не раскаялся?

Он ждал, когда Нина перестанет играть с морем, переливать воду из одной ладошки в другую и забавляться этим. Вот обернется, и он скажет ей такое, что сделает ее сразу мудрее.

— Нина Сергеевна, — позвал он, все еще не зная, что скажет. И когда Нина распрямилась и из ладоней ее пролилась прозрачная морская вода, он, наконец, сказал самое простое: — Как же вы хотите решить все это?

— Вам интересно… Из-за дочери?

«Из-за дочери? А может, потому Ирина такая замкнутая и я не понимаю ее, что она заикается?» — подумал Егор, но сказал:

— У вас есть метод? — И опять подумал: «А что я злюсь? Злюсь, что она укорила: не знаю своей дочери?»

— Метод? — переспросила она, все еще доверяя его заинтересованности. — У нас целая школа, школа доктора Казимирского. Одномоментное снятие заикания. Не знаете? У него есть учителя и ученики, в их руках верный метод, с помощью его можно возвратить больным нормальные функции речи. Они начнут говорить и мыслить без изъяна. Я не вижу для себя другой цели жизни, как лечить людей.

Она опять повернулась к морю и склонилась над водой.

Егор следил за ней. И когда она распрямилась и повернулась к нему лицом, он спросил, вовсе не думая ее обидеть или оскорбить:

— Одномоментно… А вас не обвиняют в шаманстве?

Он не ожидал, что его нечаянный вопрос так заденет ее. Может быть, она уловила в нем ту неприязнь, которая помимо его воли дала о себе знать? А может быть, действительно наслушалась всякой всячины об их методе? Он-то уж знает, сколько бывает наговорено о брате-изобретателе.

Она шагнула верх по тропинке и пошла прямо на него, глядя ему в лицо и не видя его. Она не ждала в это доброе утро, когда слышимость по радио была такой ясной и голос мужа таким близким и в каждом слове его слышалась такая нежность, что мир казался полным счастья и ничто не может это счастье поколебать, она не ждала в это доброе утро, что появится кто-то и все разрушит.

— Господи, да откуда вы такой! — проговорила она, будто простонала. — Да зачем вы мне в это утро? Зачем?

Она шла прямо на него, и он, пятясь, ждал, что она ударит. Может быть, она и ударила бы, столько было решимости в ее серых злых глазах, если бы не раздался с высоты берега голос Эйнара. Он что-то кричал и махал руками, должно быть, сообщал, что пришла машина.

Нина прошла мимо Егора, как бы молчаливо отстраняя его с дороги, хотя он и не мешал ей.

Он повернулся ей вслед. Стоял и слышал, как мягко и ласково плескались за его спиной волны о прибрежные гранитные глыбы, поросшие зеленым мхом. Он стоял и видел, как Нина поднималась в гору по каменистой тропе, пробитой между валунами. Вот она скроется за деревьями и будто ее и не было.

«Почему она сделалась мне неприятна, и мне ее не жалко? — подумал он, с непонятной поспешностью стараясь найти ответ. — Потому, что она молода, волнует какой-то скрытой силой, счастлива и несдержанна в своем счастье?» Ему хотелось найти ответ, пока она еще не скрылась в лесу, обязательно найти. Но ответ не приходил.

«Спирт, что ли, подвел? — подумал он, когда голубое платье Нины мелькнуло между деревьев и исчезло. — Вроде на воздухе и закуска как надо. Поглупел… Серебрянка доконала, серебрянка. И, пожалуй, безмятежное спокойствие Эйнара. Он и не догадывается, как гнусно у меня на душе. Обманчиво все. Живу в гостях, а дорога в костях. В своих собственных»…

Эйнар ждал его на берегу. Взглянул с хитринкой в глазах.

— Повздорили?

— Наглупил я, — махнул Егор рукой. — Досадно.

— Замахнулся на ее профессию?

— Не терпит, когда не верят ей и ее учителю доктору Казимирскому.

Егор задумался, обрывая хвою с елки, разминая ее в ладони. Рука приятно запахла весенней ожившей тайгой. Сказал:

— Я ее понимаю. Нет хуже, когда не верят…

Иголки кололи ладони, но он продолжал их мять.

— Жаль, что не увижусь больше… Испортил женщине день.

— Как же не увидишься, Егор Иванович? Она скоро вернется.

Егор вдохнул свежий смолистый запах растертой хвои.

— Эх, Эйнар… Я же говорил, что уехать должен и завтра быть в Ленинграде…

— Нет, нет, Егор Иванович, ты не должен уехать. Ты должен остаться, хотя бы до завтра.

— Но у меня дело! Я должен привезти сталь.

— Нет, нет, — возразил эстонец.

В лесу раскатисто пел зяблик. Издалека доносился плач иволги. Трещали кузнечики в траве, на которой так и не обсохли капли вчерашнего дождя. Высокая трава била по рукам, и холодные капли дробью падали на ладони Егора, зеленые от хвои.

— А почему это так? — спросил Эйнар. — Почему? Разве вам не должны были дать эту сталь? Право, я никогда не встречался с таким. Я ловлю рыбу… И в море ее пока хватает.

— Все очень просто, Эйнар… Получали мы раньше серебрянку из Запорожья. А теперь? Теперь у нас свой совнархоз, у них — свой, да еще республики разные. Ну, нам и сказали: имеете металлургический завод, плавьте серебрянку сами. А нам этой серебрянки надо всего шесть тонн в год. Ее же и освоить-то не каждый сумеет, и наши вот мучаются. Госплановцы считают, что раз наряд выдан, значит, план снабжения выполнен. Всегда сто процентов. У нас же в руках бумажки, а металла нет. Вот и побираемся.

— Не может быть!

— Все точно, Эйнар…

Они молча дошли до домика-грибка. Полянка у домика сияла на солнце. На веранде лежала густая тень.

— Я попробую разведать. Чем черт не шутит… А ты не уезжай, — сказал Илус.

Егор проснулся: где-то, казалось, рядом плескалось море. Волны мягко шлепались о валуны, обложенные мокрой и скользкой зеленью. Не сразу вспомнил, где он.

Из открытого окна тянуло прохладной сыростью. Шел ленивый дождь. Крупные капли звонко и неторопливо шлепались по листьям. Как это походило на дыхание моря. На спокойное дыхание, как вчера…

За каштанами стоял тусклый свет. То ли уже светало, то ли остатки белых ночей чудачили над Таллином. Тихо было в доме, на улице, в городе, лишь сочно шлепали капли дождя по широким листьям. Пахло мокрой землей и древесной корой.

За стеной послышалось бормотание тетушки Лийси. И во сне ее не покидает желание жаловаться на жизнь. На жизнь жалуются все, только ей, жизни, не на кого жаловаться.

Вчера днем Илус куда-то уезжал. Вернувшись, ничего не сказал. Но Егор уловил в его глазах хмурость. Ее было трудно распознать, но он все-таки распознал ее.

— Значит, мне надо ехать? — спросил он, зная, что значит эта хмурость.

— Наоборот, не надо, — сказал Эйнар. — Почему ты должен уезжать?

— Слушай, Эйнар, ты не понимаешь всей серьезности, всей дикости моего положения.

— Как же, Егор Иванович, понимаю. Почему ты спешишь в Ленинград? Они что-то обещали?

— Нет, ничего. Но с Ленинградом мы родственники. В войну наша область шефствовала над блокадным городом. Это не забывается. Да и завод-то наш был вывезен из Ленинграда. И что бы с нами ни случилось, они не покидают нас. Но когда слишком часто занимаешь у друга денег, он начинает задумываться, с кем он дружит.

— Ну, а мы разве не родственники? Много наших в войну жило у вас. Пахали, как это у вас называется, подзол, ну и в лесу валили деревья.

— Я что-то слышал… Да, да, слышал.

— И кроме того, ты сам рассказывал о тетушке Лийси… И чувствуй себя, пожалуйста, среди друзей. Если у нас найдется чем помочь, будь уверен — поможем.

Вспомнив этот вчерашний разговор, Канунников улыбнулся: среди друзей… Все у него с того и началось, что он почувствовал себя не дома. «Ладно, — подумал он, опуская босые ноги на пол. — Будем чувствовать себя как дома. А что от этого прибавится?»

Он подошел к окну. За мокрыми листьями каштанов черно блестел асфальт улицы — будто река текла от Кадриорга. Вчера он проходил через этот парк, торжественный в своей древности и малолюдности. В нем хотелось молчать и ходить тихо. Черные лебеди плавали в бассейне. Белка перебежала дорогу перед самым носом Егора.

Что-то саднило в душе. Вчерашние ошибки утром всегда кажутся больнее. А в чем он вчера ошибся? Не уехал в Ленинград? Как последний болван вел себя с Ниной Астафьевой? Лишние минуты просидел у Илусов? Когда вернулась Мари, он не почувствовал, как стал лишним? День друг без друга, а как наскучились.

А может, зря остался? Правда, Илус обещал устроить встречу с заместителем председателя совнархоза, но что эта встреча даст?

Завтракал он в Кадриорге, в маленьком кафе. В парке было малолюдно и не по-городскому тихо. Роса блестела на траве, а с длинных веток плакучей ивы, уже пригретых солнцем, она стекала частыми каплями и ручейками, будто ивы и в самом деле плакали.

Егор глядел на плачущие ивы и на лужайку с изумрудной травой, ел сосиски, густо смазывая их свежей, сильно пахнущей горчицей, и мыслями его все больше и больше завладевали контуры, линии, крепления какого-то еще невиданного им прибора. И в этом хаосе то и дело светились голубоватыми поверхностями квадратики и прямоугольнички концевых мер. Они искали себе места, а почему, Егор так и не мог понять.

«Да, да, почему они не выходят у меня из головы? — подумал Егор. — Неужто решение ПАКИ связано с ними? Вот ведь какая чертовщина»…

Вдруг он перестал жевать и посмотрел на свои руки. В правой он держал вилку, в левой — нож. Получалась чуть ли не замкнутая дуга. Откинувшись на спинку плетеного стула, он увидел на концах вилки и ножа те голубоватые кусочки великолепно обработанной стали. Концевые меры! Они — самый точный измерительный контакт! Они, только они могут стать эталоном для сотен и сотен эталонов индикаторов, которые пойдут по всей стране, по всем заводам, мастерским, где обрабатывают металл. Черт возьми, как он это не видел раньше!

Он медленно спустился по ступенькам крыльца, наслаждаясь каждым шагом, ступил на землю. Песок, которым, должно быть, ночью посыпана дорожка, светился желтизной, его еще не испятнали следы. Рубчатые отпечатки Егоровых ботинок были первыми. Когда он оглянулся, то увидел четкую елочку своих следов.

Он не радовался тому, что нашел, просто он еще не понял как следует значения того, что к нему пришло так неожиданно. Да и не думал он сейчас ни о чем, совсем у него не думалось, будто он за какие-то секунды израсходовал бесконечно много энергии и сейчас на это уже не было сил.

Навстречу шла молодая с серьезным лицом женщина, нельзя сказать, что красивая, но чем-то приятная. Пышные, грубоватые волосы цвета темной меди непослушно топорщились, непокорная прядка прикрывала лоб. Серые глаза с маленькими зрачками чуть щурились. Красное платье было узковато, особенно в бедрах, и когда она шагала, упругое бедро сильно натягивало ткань.

Она шла, не глядя на встречных. Просто так шла, ни от кого не завися, никого не ставя в зависимость от себя. И Егор подумал, что так ходят лишь сильные люди.

Женщина была ему знакома, но в эту минуту, когда он глядел на нее с чуточку излишней внимательностью, он почему-то никак не мог соединить ее с теми двумя Нинами, которых он уже знал, до того эта была какой-то новой, третьей. И когда она прошла мимо, не взглянув на него, только тогда он понял, что это она.

— Нина Сергеевна! — позвал он. Она оглянулась с таким выражением лица, какое бывает у человека, когда его чем-то осчастливили, и Егор тут же понял, что ей было приятно это и что редко, очень редко ее вот так окликают на улице.

— Ну, вот видите, — сказала она неопределенно. И поздоровались, не подавая руки. Егор это отметил: сердится за вчерашнее! А кто бы знал, что не надо было болтать о шаманстве? Он пошел рядом, еще не зная, надо ли извиниться за то, что было на берегу, или забыть, как будто ничего и не было. Но ведь было, и он извинился.

Он ждал, что она тотчас же пустится объяснять свой метод, как это делают люди, которых не хотели выслушать, а потом вдруг захотели. Но Нина промолчала, как будто это извинение было ей неприятно. Они дошли до пересечения улицы, которая называлась Иманта, с какой-то другой, Нина остановилась, огляделась и решительно повернула направо. Спросила:

— Вам к гостинице?

— Нет, — сказал он. — Я живу не в гостинице.

Она не спросила, где он живет, но пошла в том же направлении, к гостинице, серое здание которой Егор увидел, как только она сделала еще несколько шагов вперед.

— Шаманство… Помню, как это слово бросили в лицо моему учителю Адаму Адамовичу Казимирскому его оппоненты. С тех пор я не могу его слышать.

— Извините, очень прошу. Так неловко вышло.

— Ну, вот видите! — повторила она опять ту же фразу, выражающую что-то неопределенное, какую-то незаконченную мысль. — А гипноз, а внушение… Впрочем, не будем об этом. Это очень серьезно.

Она все еще была сосредоточена, жила в каком-то другом мире, другими заботами, и то, что она говорила, говорила каким-то своим вторым «я». Егору редко приходилось видеть в женщине такую сосредоточенность, углубление в себя, и он с новым любопытством посмотрел на Нину. Но сказал, чтобы вернуть ее из непонятного мира:

— А я уже знаю, что это старый Тоомас.

Перед ними, вырастая из зелени деревьев, серело здание ратуши со стремительной стрелой башни, на которой будто пританцовывал старый Тоомас.

— А он весел, — сказал Егор. — Разве нет?

— А по-моему, он задумчив, углублен в себя, — сказала Нина. — Поспорим?

— Поспорим! — подхватил Егор, радуясь, что вернул ее в этот земной мир, в этот город, который был уже не таким чуждым ему. — А кто станет арбитром?

— Мы сами его выберем, — сказала она. — Вот пойдем по площади и выберем.

Они перешли улицу, вступили на дорожку сквера. Шли, вглядываясь в лица встречных людей, замедляли шаг перед теми, кто сидел на скамеечках.

— Спросим его? — говорил он, когда они проходили мимо старика, сидящего с газетой.

— Нет, он скажет: «Эй оска» — «Не понимаю».

— А у этой вот молодой?

— Она очень спешит… Очень занята собой, и ей не до старого Тоомаса.

— Я спрошу у мальчишки. Мальчишки — честнейший народ в мире.

— Ладно, — согласилась она.

Мальчишка был озадачен, долго не мог понять, что от него хотят, но все-таки уразумел, и серьезно, удивляясь, что этого не видят двое русских, сказал:

— Он — на страже. Он смотрит. Он в боевом строю.

Нина засмеялась:

— Ну что? Честнейший народ…

— Разве не честнейший? Мальчишка видит его таким, ждет от него этого.

— Понятно, — сказала Нина. — Значит, у вас все хорошо, раз ваш Тоомас весело танцует.

— Верно, — подтвердил он, — все хорошо, и я завтра улетаю. Мне чертовски повезло. Я достал сталь, за которой гонялся всю неделю, и еще… Еще мне в голову пришла одна редкостная мысль, какие приходят уж не так часто. Я почти что изобрел прибор.

— Прибор? Выработаете в конструкторском бюро?

— Нет, но что-то вроде, — он не стал ей объяснять, где он работает, в подробностях. Разве это ей интересно? Но она заинтересовалась.

— Какой же прибор? Объясните. Я, возможно, пойму.

Егору была приятна ее заинтересованность, он стал объяснять, что такое индикатор. Это измерительный прибор, без которого не обойтись ни в одном механическом цехе. Точный прибор, он должен иметь наименьшую погрешность. А чтобы ее найти, требуется такой прибор, еще более точный. Эталон для эталона.

— Интересно! — сказала она, тряхнув головой и откинув челку со лба. — И как это вы изобретаете?

— Как? Да не знаю, право. По-разному. Иной раз сидишь за чертежным столом, ищешь решение. Иной — видишь решение в вещах. Вот этим утром… Сидел в кафе, держал в одной руке нож, в другой вилку, и увидел. Но думаешь всегда, все время. Это состояние мучительное, но в то же время необыкновенное. Вечное беспокойство. Понимаете, если астроном понял, зрительно представил бесконечность вселенной, он уже обрек себя на это вечное беспокойство. Да и писатель, я думаю…

Они стояли возле ратуши и на какое-то время забыли и про старого Тоомаса и про все другое.

— С писателем, я думаю, это случается тогда, когда он поймет недосягаемость глубин человеческой души и все же будет искать дно. А изобретатель? Когда увидит, что развитие техники бесконечно, и будет все же стремиться к концу, создавая все лучшее.

Он остановил себя: заговорил ее, разве не скучно?

— Нет, нет, я никогда не думала об этом. Особенно мне интересно насчет души. Я ведь имею прямое касательство к ней.

Дальше они шли молча. Нина снова как бы отдалилась от него. Он пожалел, что недолго удержал ее в этом мире, что отпустил ее в тот, свой, скрытый и загадочный.

— Да, — сказала она, без его помощи возвращаясь в этот мир, — зайдемте в магазин. Есть красивые вещи. Неужто вернетесь домой без сувениров? Здесь умеют. Вкус и старательность — в крови.

В маленьком магазинчике, у прилавка углом, по двум стенам, несколько человек неторопливо переговаривались с продавщицами — с немолодой уже эстонкой с волосами, похожими на букли, и девушкой лет девятнадцати. Нина и Егор подошли, стали рассматривать на витрине разные вещицы, действительно редкостные — это были изделия из кожи, металла, янтаря.

— Дочке возьмите вот этот кошелек, — сказала Нина. — На нем тиснут флюгер. Видите, какой красивый. Он древний и стоит на углу улиц Вана-Виру и Уус. Я его запомнила. Мне он очень нравится. Правда, замечательный кошелек?

— Замечательный, — согласился Егор. Эстонка с буклями подала кошелек, молча отошла, как бы давая им возможность постоять, посудачить.

— О, Таллин, знаменитый флюгерами, — сказала Нина. — Издревле это город моряков и рыбаков. Вот они, эти крылатые вестники. Они знают, откуда дует ветер, предупреждали о шторме. Не просто украшения домов!

— Интересно.

— Их ковали из меди, рубили из железа. Тут были замечательные sepad, то есть кузнецы. Теперь слово «Sepp» обозначает просто мастера…

Эстонка с буклями, услышав это слово, подошла к Нине, спросила:

— Хотите посмотреть флюгера? Я вижу, вы интересуетесь.

— Да, — призналась Нина. — Иной раз брожу по Таллину и любуюсь ими. Знаю почти все.

— Вот посмотрите, — сказала эстонка с буклями и стала выкладывать из картонной коробки кошельки желтой кожи с тиснениями самых различных флюгеров. Егор заметил, как Нина даже чуть-чуть растерялась перед этим богатством и покраснела от волнения, как девочка, завидев куклу. Подумал: «Она чувствует себя одиноко, вот и увлеклась флюгерами. Впрочем, это здорово, и каждый неповторим»…

— Мне нравится этот дельфин. Он с улицы Пиик? А этот с Нигулисте?

— Нет, это не с Нигулисте, — сказала эстонка. — Это с западного фронтона ратуши. А с Нигулисте другой, — эстонка порылась в кошельках, разложенных на стекле витрины, выбрала то, что надо: флажок со звездой и крестом на шпиле. — Вот с Нигулисте.

— Верно, — подтвердила Нина. — Вспомнила. А старого Тоомаса у вас нет?

— Нет. Старый Тоомас у нас один, и сами понимаете…

Егор и Нина еще некоторое время стояли и рассматривали флюгера, тисненные на коже, эстонка увлеклась и стала объяснять, чем примечателен тот или иной флюгер и где он стоит. Иногда они спорили с Ниной, и однажды Нина оказалась правой и была очень довольна.

— Спасибо, — сказала Нина, прощаясь. — Если позволите, я изредка буду заходить к вам.

— Да, да, — закивала буклями эстонка.

— А теперь вашему сыну… — Нина взглянула на Егора, стала что-то разглядывать под стеклом. — Кинжал в кожаных ножнах. Смотрите. И флюгер. Это ведь со второй башни Вируских ворот? — спросила она эстонку, и Егор понял, что она просто хотела польстить ей.

— Да, да, — подтвердила та, действительно польщенная. — Тысяча шестьсот восемьдесят четвертый год. Кинжал серебряный. Если дорог, я могу предложить медный.

— Медный, — поторопился сказать Егор и добавил: — Прочнее.

Они купили кинжал. Он был как настоящий, только маленький. Медь была старая, кованая, черная и походила на вороненую сталь.

— А теперь жене… Скажите, она брюнетка или блондинка? Какие у нее глаза?

— Русая, — сказал Егор, смущаясь, — Глаза серые. Как у вас.

— Купите нитку янтаря. Это из Латвии, с янтарного берега Балтики. Лучше ничего не найдете. Вот эту. Она скромная и очень пойдет русой. Правда я говорю? — спросила Нина эстонку.

— Да, да, — закивала та.

Егор подумал: денег у него было в обрез. Он хотел что-то купить для Илусов. Хотя бы бутылку коньяку. «Впрочем, заберу спирт НЗ. Оставлял на доставку груза, но все обошлось без спирта».

И они купили нитку янтаря. Желтые горошины, наверно, были красивы. Егору они понравились, он знал, понравятся и Варе.

Выходя из магазина, Нина неожиданно спросила:

— А вы любите жену?

Скорее механически, чем сознательно, Егор ответил, что любит. И затем, как бы поняв неубедительность произнесенного слова, добавил:

— Конечно, люблю.

Это было правдой. Он любил жену. Они встретились, когда еще шла война, он — инвалид с незаживающей раной в боку и перебитыми ребрами, она — совсем еще девчонка. Их любовь была отчаянно-исступленной, точно они боялись, что их что-то разлучит.

Нина и Егор прошли мимо ратуши.

— Видите, — указала Нина на тяжелые цепи на серой стене, — ими приковывали преступников и, говорят, неверных жен. И весь город смотрел на них, как на проклятых. Можно придумать для женщин более чудовищную казнь?

— Чудовищно, конечно. Но ведь это тогда держало семью.

— А разве ее что-то может удержать, кроме любви?

— Почему же нет? Долг. Дети. Религиозные чувства. Деньги.

— Это все чушь, — сказала она в своей прежней решительной манере. — Видимость! Только любовь делает семью. Остальное лишь удерживает сожителей. Не признаю. Уйдет любовь — ни одной ночи не смогу прожить в семейной оболочке. Ложь в семье — хуже, чем религиозное кощунство.

Он слушал ее и почему-то не верил. Об этом он никогда бы не говорил с такой уверенностью. Кто так говорит, тот или считает это не обязательным для себя, или опытен, а опыт, как известно, рождает в человеке превосходство над другими и дает право на установление новых истин и на разрушение старых. Но откуда у нее опыт? Любит мужа, как любят в первый раз, и верит, что всю жизнь будет только так, а не иначе?

«Эх-хе-хе», — произнес он про себя, хотел еще о чем-то подумать, но не подумал. Углубляться в эту тему он всегда боялся, как боялся оказаться голым перед женщиной. Даже перед женой…

Они прошли площадь ратуши и стали подниматься на Вышгород. Старый Тоомас глубокомысленно глядел им вслед. Нина оглянулась, прищурилась на старого Тоомаса, но, как бы не желая больше тревожить его, опустила взгляд и показала Егору на западный фронтон ратуши, где улетала в небо игла флюгерной державки с тремя рубчатыми шарами и кованными из металла цветами. Флажок флюгера, прихотливо узорчатый, как бы таял в бледном таллинском небе.

— Талантливый бестия ковал! — сказала она таким тоном, будто не похвалила, а обругала. — Оставили на века. Такая сила мастерства, таланта.

— А они вообще народ талантливый?

— Да, это так.

— И добрый?

— Что понимать под добротой?

Он рассказал о тетушке Лийси.

— И другое тут бывало, — сказала она и замолчала.

Они шли узкой улочкой Вышгорода. И мостовая из дикого камня, и серые дома из него же, дома с двускатными крышами и оконцами, похожими на бойницы, — все глядело на них седыми веками.

— Вот они называют того медного ландскнехта нежно «старый Тоомас». А башню иронически «толстая Маргарита», а другую по-свойски, по-товарищески — «длинный Герман». Да, тут доброта…

— А что «другое» тут бывало?

— Рассказывали мне… После войны вот на этих улочках каждое утро находили убитого русского офицера. Финка в спину — и прощай. И коробка спичек рядом, на камнях…

— Она зачем? Символ какой-то?

— Так поначалу и думали… А оказалось все очень просто. Подходил к офицеру парень, спрашивал прикурить. Когда тот доставал спички — другой сзади ножом. Молодые попадались офицеры, доверчивые, неопытные. А нарвались на бывшего разведчика — тот вместо спичек — через плечо из пистолета. Догадался!

— Ну, и кто же это были?

— Два брата, говорят, националисты. — Нина помолчала. Ее красное платье было странно не здешним среди серых древних стен. И Егору вдруг почудилась красная кровь на камнях мостовой, кровь молодых доверчивых офицеров.

— Когда, когда это уйдет в небытие? — сказала Нина, несколько театрально, как ему показалось, как говорила она там, на берегу. — Когда не будет недоверия между нациями, когда людей не будут разделять языки, обычаи, характеры, когда они будут лишь вносить разнообразие в отношения между людьми!

— Когда? — Егор провел рукой по шершавым камням стены. Камни были отчужденно холодными. — Пока вот эти стены, я думаю, не станут святыми не только для эстонца, но и для любого другого.

— Для меня это тоже свято.

— И для меня. Мы не нация эгоистов. Но, признайтесь, что вы тоже думаете, что для эстонцев это святее?

— Может быть. Для этого надо быть эстонцем.

— Но камни — это не все, — сказал он, — знаю, что не все. Что-то еще есть, я не могу это сформулировать.

— Крепость характера?

— Да, пожалуй. Большой запас прочности. Я все дни тут об этом думаю. Народ, в котором исчерпается национальная жила, как богатая природная залежь, сам откажется от своего первородства и сольется с другим. Но по принуждению этого никогда не будет. У нас, я имею в виду.

— Изживание через полное развитие? Слыхала.

— Закон отрицания отрицания…

— Философ! — иронически произнесла она. — От скуки на все руки.

— Что делать? Езжу по свету, приходится размышлять.

Они зашли в кафе в старом доме из серого природного камня. В кафе было темновато. В кованой из железа старинной люстре едва теплились слабыми свечами две электрические лампочки. Полки из старого дуба. Стойка, покрытая листовой медью.

— Тере, тере[1], — сказала Нина старому эстонцу с широким лицом. Лицо его светилось, как на темной картине Рембрандта.

— Здравствуйте! — ответил эстонец по-русски. Нина о чем-то спросила его по-эстонски. — Торговля идет хорошо, спасибо, — продолжал старик по-русски. Его акцент стал заметнее.

Он знал, что она никакая не эстонка, и она знала, что он это знает, но все равно обоим было приятно, Егор видел, как они улыбались друг другу.

«Что в ней такое, что притягивает людей? — подумал Егор, наблюдая, с каким интересом Нина расспрашивает старика и с каким доверием эстонец глядит ей в лицо. — Лицо у нее, правда, приятное… Но мало ли людей с приятными лицами, а смотреть в них не хочется? Вот и мне неожиданно хорошо с ней и просто. Должно быть, потому, что ей ничего от меня не надо и она не боится ни меня, ни кого другого. Любовь к одному прикрыла ее от всех и сделала независимой и неуязвимой».

Старик готовил кофе и все что-то говорил, трудно и медленно произнося русские слова — давно служил в Петербурге, забывать стал, а говорил когда-то хоть куда. Его всю жизнь тянет к русским, но что-то редко они заходят ныне в его кофейню.

— Отведаете мадеры? — спросил старик, Егор ясно услышал эти слова, они, должно быть, предназначались ему. — Мадера старая, с букетом…

Нина оглянулась, Егор кивнул: мадера, так мадера…

Они присели к прямоугольному столику с толстой, тесаной из плах столешницей. В рюмках темнела мадера, пахнущая жженым сахаром, дымились чашечки кофе. Нина молчала, положив руки на стол. На лбу ее упрямо топорщилась челка, глаза с расширившимися зрачками, казалось, ничего не видели перед собой, потому что глядели не в мир, а куда-то во внутрь.

Егору стало не по себе, и он поднял рюмку.

— За старого Тоомаса! — сказал он.

Нина молча подняла, не чокнувшись, выпила. Она глядела мимо Егора, но думала о нем. Она думала о том, как беспричинно просто ей с ним, независимо и легко. Ничем он ее не сковывает, ни к чему не обязывает. Для него хотелось что-то сделать. Может, просто погладить по голове. Какой-то все-таки он разворошенный. Ну, а нервная система у него крепкая, динамический стереотип подвижный, он позволяет ему максимально быстро перестраиваться. Его очень трудно чем-то потрясти. Он ответит на любой раздражитель, самый неожиданный…

Это она смотрела на него как врач-психолог. А как человек она подумала, что он простоват, как и его имя, прикажи — будет воду возить. Но умен и крепок, думает не стандартно. Такой и страной сумеет руководить, не охнет. А в общем-то не таким уж, обременительным оказалось поручение Эйнара Илуса показать гостю кое-что в городе.

— Как вам написать? — спросил он. — Я хочу осмелиться написать вам о дочери. А может…

— И привезти ее? — угадала она, не сумев скрыть радости.

— Да, если так сложится и вы разрешите.

— Пишите мне на почту. Вот номер нашего почтового ящика. — И она подала ему кусок бумажной салфетки с цифрами, написанными шариковой ручкой.

— А мне: Москва, Главпочтамт, до востребования. Или вот мой дом.

Она взяла и положила его адрес в сумку.

Они допили кофе. Егор расплатился, и они вышли. После полутемноты кофейни Нина щурилась больше обычного. Егор с боку смотрел на нее. Почему она кажется такой одинокой со своей любовью? Разве любовь делает человека одиноким?

«А что ты знаешь об этом, старый поржавевший флюгер? — обратился он к себе, как всегда в таких случаях, иронически. — Ты даже не знаешь, какой ветер заставит тебя повернуться и в какую сторону, а повертывает тебя какой угодно ветер и в какую угодно сторону. И что ты можешь знать о людской любви, если она определяется вовсе не ветром, а чем-то другим»…

Они попрощались возле ратуши до вечера. У Егора был еще один вечер, вечер на Раннамыйза, на морском лесистом берегу, где пахнет земляникой и морскими водорослями одновременно.

Внизу, под берегом, между двумя округлыми валунами живой каплей света краснел костерок. Камни, освещенные им, казались раскаленными. И странно со стороны видеть, как на них преспокойно сидели люди, покачивая голыми ногами.

Егор и Эйнар только что вышли из воды. Море было холодное, да и вечерний воздух уже остыл, так что костерок годился не только для эстетики. Костерок нагрел камни, и сидеть на них было приятно. Дрожь, которая зарождалась где-то внутри, не осилила Егора, не захватила его тело. И это тоже было приятно. Трясущийся человек всегда жалок.

Они курили. Покурить после купания особенно хотелось.

Егор то и дело оглядывался, смотрел на темный лес на высокой кромке берега. Эйнар заметил это, сказал, как бы утешая:

— Да придет она, придет. Осталась на связи. Вот так, чуть не каждый день свидания с мужем в эфире.

— Любит или не доверяет?

— Любит. Гуртовой мужик хоть куда. Видный. Красавец. Отличный моряк и хозяин. На плавбазе у него порядок.

— И она женщина вроде ничего…

— Ничего, ничего, Егор Иванович. Только на чужой каравай рот не разевай, как у вас говорят.

— Что ты, Эйнар. У меня жена.

— Ладно, я пошутил. Ты сразу в бутылку.

Они помолчали. Эйнар бросил окурок в костерок. Запахло затлевшим фильтром.

— Фу, пакость! — выругался он. — Окунемся еще?

— Давай.

Они встали, пошли к воде, с осторожностью ступая по камням, будто камни под ними были горячими. Егор шел чуть сзади и справа. Он никак не хотел, чтобы Эйнар увидел его раненый правый бок. Они вошли в воду. Егор почувствовал, как бритвами холода резануло по ногам. Эйнар же только похохатывал от удовольствия.

— Ну, ну, Егор Иванович, не стесняйся. Море не девушка.

Егор окунулся, поплыл между камнями, стараясь не задеть плечом их зеленые космы.

«Не спросил, почему купальник у нее был порван, — некстати подумал он. Купальник вот такими же зелеными космами лип к ее бедрам. — Нет, пожалуй, об этом сейчас не спросишь. Тогда спросил бы, а сейчас нет. А что произошло? Да ничего. Просто теперь об этом трудно и заикнуться. Тогда была девушка с острова Бали, а теперь она совсем другая. И теперь я уже никогда не увижу ее такой, вышедшей из огненного моря. Жаль, что она не останется в памяти только той. Но разве эта, с флюгерами, хуже? Нет, но эта другая»…

Когда в правом боку стало сильно колоть, он уже ни о чем не мог думать, кроме того, что надо поворачивать к берегу и плыть между камнями с зелеными космами водорослей. Он обошел камни слева: если устал, то запросто поцарапаешься об остряки. Нанесет волной, и порядок…

Он вышел на берег вдалеке от острых гранитных глыб, что собрались у берега, как стадо допотопных панцирных животных, вдалеке от костерка, чтобы не встретиться там с Ниной, — может она уже закончила свои переговоры с мужем?

Но костерок догорал, на берегу никого не было. Эйнар все еще плыл в море, голова его темным шариком то поднималась на волну, то исчезала, как бы проваливаясь в воду.

Егор оделся, стал бродить по берегу в поисках хвороста, нашел лишь несколько сучков. Поломал их, бросил на угли. Камни уже остыли, и он присел перед костерком на корточки.

Странно, что он ждет Нину. Эйнар и тот заметил. Да, Егор уж не мальчишка, чтобы не иметь смелости признаться. И что ему от нее надо? Ничего ему не надо. Может быть, он нужен ей?

«Не строй из себя спасителя, — привычно подумал он о себе. — Тебе кажется, что всем ты нужен и без тебя погибнет человечество, и каждый человек, взятый по отдельности. Брось чудить»…

Эйнар нежданно оказался на берегу. Крякал, растирая захолодевшее тело.

— Может, моргнем? — спросил Егор.

— Как моргнем? — не понял эстонец.

— У меня немного спирту осталось…

— А-а, — Эйнар перестал растираться, засмеялся. — Как вкусно, Егор Иванович: моргнем… Ой, ей, ей…

— Из горлышка сможешь?

— Я ведь бывал в море. Там из рюмок не пьют.

— А я думал, ты рафинад-интеллигенция.

Спирт согрел тотчас. Костерок был уже не нужен.

Море тускло серело, дышало спокойной зыбью. Серело небо. За спиной, на высоком берегу притаился лес. Темный, скрытный, он всегда привлекал Егора тем, что вызывал думы, звал к открытию, и всегда оставался непознанным, потому что никогда не был одинаков. Море, наверно, сродни лесу, но море он еще не понял, не привык к нему, не научился его отгадывать. А лес он умел читать. Вот и сейчас, даже не оглядываясь, чувствовал за спиной его таинственность и ждал открытия.

Эйнар спросил:

— Осталось что в бутылке? Меня качает, как на палубе. А когда качает, тянет моргнуть.

«Вот приохотил парня», — подумал Егор и протянул эстонцу бутылку. В ней еще плескалось. Эйнар отпил глоток, долго шарил между камнями, нащупывая место для бутылки. Егор снова взглянул вверх, на лес. Лес был темен и молчалив. На Егор знал, что если подняться на гребень берега, если сделать немного шагов по тропинке между кустами, и в лесу засветятся желтоватые огоньки окон, забелеют стволы сосен; высвеченные лапы елей покажутся заиндевелыми.

— Связь, должно быть, плохая, — сказал Эйнар, по-своему поняв молчаливость Канунникова, его взгляды в сторону леса. — А хочешь, я тебе песню спою? Хочешь, Егор Иванович?

— Спой, Эйнар…

— Чтобы ты не скучал…

— Я не скучаю. Все равно спой.

Эйнар запел. Странно, что пел он не своим низким голосом, чуть хрипловатым, простуженным. Песня звучала под ритм какой-то работы. То ритм делался быстрым, стремительным, и тогда голос Эйнара звучал громко, уверенно; то ритм замедлялся, угасая постепенно, и голос затихал, будто от безмерной усталости. Егору вдруг показалось, что песня разбудила море, и оно сильнее заплескалось в камнях, песня разбудила лес, и он зашумел с тревожной настороженностью. И когда стихла песня, море и лес, казалось, все еще продолжали возбужденно волноваться.

— Спой, Егор Иванович, теперь ты спой.

— Нет, ты вначале скажи, о чем твоя песня. Мне почудилось, что она о море. Верно?

— О море, Егор Иванович, как ты угадал?

— А разве не заметил, как море подпевало тебе?

— Ладно, смейся… Это песня о том, как ушел в море молодой человек на хрупкой лодке. Любимая девушка махала ему с песчаной косы рукой. Они любили друг друга. И пока любовь жила, она, как парус, несла по волнам лодку. А как только любви не стало, лодка потеряла ход и сто бед нежданно-негаданно встали на пути ее. Да… Когда любовь и человек… Не, не так… Когда любишь людей, тогда твоя жизнь кажется их частицей и ты ее можешь им отдать. Верно я думаю?

— Да.

— Ладно…

Они замолчали. Плескалось море о берег. Похрустывали камни, сдвинутые волной. Тусклое небо низко жалось к воде. В воздухе, всюду вокруг был рассеян пепельный печальный полусвет.

Как не хватало этой земле резкости переходов от дня к ночи, от ночи — к дню. Может, это и вызывало у Егора меланхолию? Или ослабла пружина где-то внутри его, когда все, что надо было, сделано? Или что-то еще? Может, все-таки Нина? «Не мели глупостей», — одернул он себя.

И он запел тоненько, слабеньким тенорком:

Эйнар, вначале с усмешкой взглянувший на Егора, ища шутку в этой его песне, вскоре понял, что тот вовсе не шутит, что у Егора именно такой голос — слабенький, но чистый и проникновенный, что он весь в этой песне, энергичный и в то же время застенчивый, открытый и скрытный. И Эйнар стал слушать. Он впервые встретился с этой песней, впервые слышал незамысловатые слова, полные какого-то внутреннего напряжения, даже трагизма. Как бывает в народной песне, Эйнар это знал по песням эстонцев, порой даже наивное слово несет такую нагрузку, какой было бы за глаза иному нынешнему стихотворению ростом с длинного Германа.

Пел Егор тихо, почти не слышно, весь уйдя в себя. Но странно, что и берег, и море, и лес позади них — все было во власти этой грустной человеческой жалобы.

Вот ведь надо же… Всего-то-навсего потеряла колечко, а сколько бед вслед за этим пришло. Только подумать: потеряна любовь, и плачь не плачь, ничего уже нельзя поделать.

«Запомню песню, спою Мари», — подумал Эйнар, нащупывая рукой бутылку среди камней. Его опять покачивало, точно на палубе в небольшой шторм.

Бутылка лежала на боку…

«Здравствуй, мое солнышко! Тере, Мустамяэ!»

До часа связи еще было время, и Нина поехала домой, на Мустамяэ. Рядом с домом песчаный, похожий на пляж, плес, а там, в низинке, где, может быть, в какие-то далекие-далекие века текла речка — уж очень похожи скаты на берега, в сторожком недобром ожидании стоял сосновый лес. Город наступал на окраины, вот и строжился лес, готовый вступить в схватку с людьми, если они захотели бы посягнуть на его и без того скромные владения.

Но на лес никто не покушался. На него просто глядели по утрам из окон новых домов. Вечером в нем прогуливались старики и влюбленные. И Нина с девочками, бывало, бродила там.

«Здравствуй, мой зеленый братец!»

Нине нравился свой район, хотя в нем явно не хватало моря. Море было бы в самый раз, никто, никогда от него не отказался бы.

На Мустамяэ она скучала по Раннамыйзе, где было море, на Раннамыйза — по Мустамяэ, где был ее дом. Но там и тут она скучала по Гренландскому морю, где в штормы и полярные ночи одиноко метался на якоре корабль Гуртового, большой, белый и добрый, как сказочный герой.

«Здравствуй, Гренландское море, художник Рокуэл Кент и жалкие пироги алеутов!»

Нина вышла из автобуса, оглядела новенькие из разноцветных панелей дома Мустамяэ, золотистый плес между линий застройки и лесом и подумала, что это, должно быть, мадера возбудила ее и заставила забыть все горести дня, неудачные попытки хоть что-то наладить в наркологическом кабинете поликлиники. Главный врач старый Густав Илус, как верный старый Тоомас, молчаливо переносит ее неудачи, одну за другой, одну за другой.

Ну, что она может поделать, если те, у кого она должна была выправлять речь, так плохо говорят по-русски, а она, при всем старании, с трудом произносит сотню-две эстонских слов. Да разве ее варварское произношение дает ей право заниматься хотя бы логопедией?

Неудачи и еще тоска.

Тосковать ей приходилось не только по Гренландскому морю, а и по Лохусалу, где в пионерском лагере живут ее девочки Вера и Марена Астафьевы. Тоскуя по девочкам, она, сама не зная почему, жалела их, все время жалела и при встрече все они трое какую-то минуту плакали, обнявшись. Может, потому было так, что она чувствовала перед ними вину — девочки росли без родного отца. И только она была в этом повинна. Тосковала она и по далекому, милому с детства Таганрогу, где у бабушки, в старом казацком курене живет ее сын Аскольд Гуртовой. В семье его звали Гуртовой-Младший. Так нравилось мужу, так нравилось всем.

Сын… По сыну она тосковала мучительно. Именно мучительно, потому что все время боялась, как бы с ним чего не случилось. Бывало, ею вдруг овладевали предчувствия, и она уже наверняка считала, что с ним что-то случилось, бежала на телеграф и посылала матери телеграмму, где каждое слово кричало. Получала неизменное: «Все нормально». Потом, когда бабушка возвращалась с внуком в Таллин, то оказывалось, что и ветрянка была, и ангина, нос расквасил и ногу подвернул. «А, — махала рукой бабушка на попреки Нины, — что с ними не случается об эту пору»…

Сын делал семью. Если бы не он, семьи бы не было, Нина это знала. Незримо, невольно, но неизбежно семья так или иначе делилась бы на Астафьевых и Гуртового. Да и мать Нины признала новую семью только тогда, когда появился Аскольд. Уж очень по душе ей был прежний зять, Астафьев, видный в обществе человек. Даром, что прокурором области работал, а сердце имел доброе.

Может, поэтому так и любила Аскольда Нина, так боялась за него, что сын был той единственной каплей, без которой сухой цемент отношений никогда бы не стал монолитом семьи.

И только по матери она не тосковала. Иногда, когда она вспоминала о ней и не в связи с Аскольдом, которого бабушка брала к себе на лето, а так, у Нины появлялось странное чувство, которое ей трудно было объяснить. Такое чувство, наверно, вспыхивает в душе верующего, когда он забывает перекреститься.

«Что это я? — подумала Нина, ступая в свой подъезд. — Будто вешаться иду, будто в последний раз»…

Сын… Аскольд…

Это поразительное, неузнанное еще состояние матери, когда она почти всегда угадывает своего ребенка в беде. Никаких примет, никаких намеков, ничего, а сердце вдруг заболит, затоскует… Она почувствовала это еще тогда, когда ходила по городу с гостем Эйнара Илуса, с которым ее свела судьба в тот штормовой и чуть печально не окончившийся вечер. Тогда она еще не знала, что с ней. Теперь она знала, что это было. Если люди не верят в предчувствия, это их дело, пусть не верят. Она верит в вечную связь между матерью и ребенком, верит, что до конца жизни она будет угадывать все, что может стрястись с ее Аскольдом.

Она поднялась по лестнице.

Ни писем, ни телеграмм от матери не было.

Но от этого не стало легче. Мать ведь все равно ничего не сообщит. Ох, уж эта непонятная добродетельная страсть не волновать по мелочам, зато держать в вечном страхе неведения.

Пустая квартира — не лучше брошенного корабля, с которого последним сошел капитан. Пустая квартира — корабль, уходящий под воду…

Именно такой она увидела квартиру, в которой всегда было, как на корабле в канун отплытия — оживление, шум, спешка, откровения друг другу перед дальней и трудной дорогой. Потому она не любила пустой квартиры, не любила, когда оставалась в ней одна.

Нина переоделась — красное платье не приносило ей счастья, хотя она любила красное. Всякий раз, когда она надевала его, случалась какая-нибудь история: то пьяный привяжется, то под дождь угодит — вот и отклонение от нормы в настроении. А сегодня этот Канунников. В такие минуты лучше всего серый цвет. Цвет печали и умеренности.

«Ну, и дурочка же ты, право, — подумала она, стоя перед зеркалом. — Причем тут красное, если ты сходишь с ума? Если ты разрываешься на части и не знаешь, где тебя ждет удача? Если ты считаешь, что ты нужна людям, позарез нужна, а они этого не считают? И к тому же у тебя что-то с сыном»…

Она старалась внушить себе: откуда она взяла, что у нее что-то с сыном? «Брось самовнушение, — говорила она себе, — к добру это не приведет». Но разве сердце подчинишь холодному разуму? Плохое сердце, если оно теряет свое изначальное, объяснимое только природой, и сливается с рассудком. Если бы не было сердца, то человека вполне мог бы заменить электронный аппарат.

И снова убедив себя, что у нее что-то с сыном, она позвонила на междугородную и заказала Таганрог. У матери дома не было телефона и разговор записали только на утро. Но до утра надо еще ждать!

И на радиостанции ей сказали, что придется повременить, уж очень много скопилось обязательных разговоров. Она насторожилась: не случилось ли что? Обычно ее не пускали на узел, когда в Атлантике случались ЧП. Но сейчас сказали, что там все в порядке.

В рыбном порту дымили два буксира. Лихо разворачивался катер, оставляя на воде дугообразный тающий след. Море блестело под лучами падающего в закат солнца. Штиль…

«Я буду последним сукиным сыном, если скажу, что хоть один раз в жизни возвращался домой без радости, — подумал Егор Канунников, когда грузовик играючи выскочил на увал, опоясанный по низу темной зеленью соснового леса, и взгляду открылась панорама Новограда на той стороне реки Шумши. — Настоящий русский, говорят, из Парижа и то рвется к себе, в какую-нибудь Тмутаракань».

Правда, Егор в Париже не бывал и не мог сказать, как это бывает в точности, но по стране он вдоволь поколесил и много раз уезжал из дому и много раз возвращался. И всегда, когда он видел после долгой ли, короткой ли разлуки белые ряды домов над кручей берега, сердце его будто перевертывалось верхом вниз, отчего в нем появлялась короткая, как электрический разряд, боль, и нежданный испуг охватывал его всего.

Так, наверно, бывает с людьми, которые боятся инфаркта, и всякий раз болезненно замирают, когда почувствуют вот такой укол в сердце. Но нежданный и непонятный испуг так же быстро проходил, как и появлялся, и Егор с облегчением вздыхал, и все становилось на место: он дома!

Новоград стоял в излучине Шумши, и чтобы попасть в него по железобетонному мосту на шести опорах, надо было миновать село Заболотье, объехать озера старицы, оглядеть город почти со всех сторон. Город как бы показывал сам себя: вот я, полюбуйтесь! Правда, одну сторону он не хотел показать, ту, которая сливалась с полями и уходила на запад. Там был дом, где жил Егор Канунников.

В той стороне садилось солнце, и за городом синели, туманились поля.

«До чего похоже на море, — подумал Егор, вспоминая, — пока еще его не подожгло заходящее солнце. А подожжет оно его, когда упадет совсем низко».

И вот вспомнил вечер на Раннамыйза, и горящее море, и женщину, вышедшую на берег. И при этом воспоминании он пережил такое же чувство, какое пережил раньше, когда увидел родной город.

Он тотчас оправдал себя: «Во всех землях есть что-то такое, что может тронуть твое сердце. Только это «что-то» надо увидеть…» Но он тут же забыл и море, и женщину, которую зовут Ниной, и чужой берег с огромными гранитными глыбами — будто медведи спустились на водопой. Забыл, не обратив внимание на то, что в душе его еще долго оставался болезненный след воспоминания, постепенно тающий, но не исчезающий совсем.

— Ну, что, Сан Саныч, — сказал он шоферу, рядом с которым трясся в кабине эти почти двое суток, заставивших его забыть о цивилизации двадцатого века. Дорога была из рук вон, денег у Егора не оставалось. Объел Сан Саныча, поди обижен. В пути мучительно дремалось. На стоянках мучительно не спалось. — Сдадим груз и поедем ко мне. Прежде всего обед. Моя Варюха — мастерица. Такой, бывало, вятский борщ закатит… Нажрусь, как дурак на поминках.

— Это что еще за вятский борщ? — Сан Саныч недоверчиво взглянул на соседа. За дорогу они привыкли друг к другу, Егор казался ему свойским парнем, скитальческая судьба которого была чем-то схожа с шоферской, и потому у Сан Саныча было к нему сострадание и расположение.

— Ну, как тебе объяснить? — затруднился Егор. Он до тонкостей не знал, как готовится вятский борщ. Только знал, что ко всему прочему в него добавляется клюква. И он сказал об этом.

— Чудно, — сказал Сан Саныч, — и чего только люди не придумают.

Они замолчали. За эти дни обо всем, что их могло взаимно интересовать, они уже переговорили. До ругательств спорили об атомной бомбе, о запрете испытаний которой, кроме подземных, договорились державы. Егор считал это благом, а Сан Саныч не считал: лазейка-то все равно оставлена. Услышали по радио в закусочной под Ветлугой о чемпионе мира по скоростной стрижке овец, новозеландце с чудным именем — не запомнишь — и опять спорили. Сан Саныч стоял за чемпионов по всем профессиям, Егор плевался от негодования: игра! Да, было дело, поговорили, поспорили, теперь только бы расстаться хорошо. А то у таких вот «друзей на один конец дороги», бывает, не достает выдержки, чтобы хорошо попрощаться.

«Забывают и руку друг другу подать, — подумал Егор, — со всеми поручкаются, а с другом своим дорожным и забудут».

Он взглянул на широкое, спокойное, без выражения лицо Сан Саныча и подумал, что все-таки мало, очень мало узнал о нем, а просто приспособился, чтобы было обоим удобней в дороге. Вспомнил, как пришлось уговаривать директора инструментального завода в Москве дать грузовик, директор был знакомый, начинал свою руководящую жизнь в Новограде. Вспомнил, как приехал Сан Саныч на аэродром, получил груз.

«И это все? — спросил тогда Сан Саныч. — В какую денежку каждый пруток обойдется… Разорите Россию». И когда Егор попытался объяснить, так, мол, велел директор, только что с ним говорил по телефону, что все расходы покроются, все окупится. Разве лучше, если завод будет простаивать? Говорил, а думал так же, как и Сан Саныч. Он-то уж знал, во что обойдется каждый пруток серебрянки. Серебрянка «золотянкой» станет, хотя, кажется, такой стали еще не придумали. «А, все ведь за счет рабочего люда, — сказал на это Сан Саныч. — За счет кого же еще?» И тут Егор согласился с Сан Санычем: да, именно. Все будет отнесено на себестоимость, а чтобы она не перескочила плановой черты, смухлюют на зарплате. И так Егор стал свойским для Сан Саныча человеком, приспособился. А что он должен был сделать? Не врать же Сан Санычу. Да и поди соври ему.

Но что-то все-таки не открыл он в Сан Саныче, не понял. Что-то такое проскальзывало в отношении шофера к нему. Нет, не пренебрежение, Сан Саныч не пренебрегал им. Неуважительность? Нет, Сан Саныч уважал его. И все-таки что-то было. Может быть, некоторое его превосходство? Шофера ведь всегда чувствуют свое превосходство над прочими людьми. Нет, это было все-таки не превосходство. А что? Не понял ты, Егор, не увидел.

«Да, — вдруг открыл Егор, — это было похоже на то, как иной раз я отношусь к Славкиным занятиям. Бегает Славка с деревянной саблей по двору, размахивает ею, кричит: всех фашистов поубиваю. А я стою и посмеиваюсь: дурачок, деревянной-то саблей…»

Не это, но что-то очень близкое к этому. А что близкое, Егор так и не понял. А теперь уже не понять. Вот и город, заречная его сторона. Вот и мост. Вот и завод, старое здание из красного кирпича. До войны тут производили ликер. В сорок первом было не до ликеров, в здании разместили инструментальный завод, вывезенный из Ленинграда.

Они сдали на склад драгоценные шестьсот килограммов серебрянки. Сан Саныч сел в кабину, захлопнул дверцу.

— Постой, — остановил его Егор. — Я только доложусь, и поедем ко мне.

Сан Саныч сказал:

— Не поеду, Егор Иванович. Скажи, где у вас дом колхозника, наверно, есть такой.

— Нет, поедем ко мне.

— Оставь, Егор Иванович. Дело я для тебя сделал. Что я вам мешать буду? Одна комната, семья? С женой вон сколько не виделся… Станем выпивать, в глаза друг дружке глядеть, а ты будешь думать: «Эк, черт, приволокся, я его для вежливости». И жена будет думать: «Таскает всех», — это о тебе. А обо мне: «Охламон, вроде сам никогда с бабой не разлучался»… А я буду маятой маяться. Нет, Егор Иванович.

— Убедительно! — засмеялся Егор Иванович, почувствовав нежелательное при своем настрое в эту минуту облегчение. Побежал к вахтеру, перехватал пятерку.

— Возьми, Сан Саныч.

Думал, и от этого откажется шофер. Он не отказался. Сложил пятерку, сунул в карман. Тронулся.

Егор побежал следом, забыл попрощаться. Но Сан Саныч не заметил и не остановился.

— Славка, разбойник ты этакий!

Дом стоял внутри двора. Двор был залит светом позднего вечера. И всегда в этом свете печаль и настороженность. То ли от этого света, то ли от того, что окна его квартиры были темны, Егор почувствовал, как замерло сердце, будто перед обрывом.

«Не чуди, — остановил он себя. — Откуда им знать, когда приедешь. Пора бы привыкнуть». Но привыкнуть он все-таки не мог. Все равно как-то не по себе, когда видишь темные окна, а особенно если замок на дверях.

И тут увидел Славку. Он стоял в тени подсолнухов. Наверно, он видел в них своих врагов и ему страстно хотелось с ними разделаться. Но подсолнухи были соседские, и это оказалось сильнее всех других чувств.

И тогда отец крикнул: «Славка, разбойник ты этакий!»

Славка вздрогнул, повернул голову, увидел отца, но не двинулся с места. Он молча глядел, как бы стараясь его узнать. Конечно, он сразу его узнал, просто ему было трудно так вот сразу переключиться на другие мысли, до того он был поглощен соседскими подсолнухами. Потом он тихо тронулся, медленно пошел ему навстречу. Но с каждым шагом ноги переступали быстрее, и когда между мужчинами оставалось несколько метров, Славка что было духу бросился к отцу.

Отец схватил его, поднял. В правом боку натянулось, кольнуло. Он поставил сына на землю, наклонился, прижал голову к своему лицу. От волос мальчика пахло им самим, Егором Канунниковым, пахло летним ветром городской окраины, куда залетали запахи поспевающей ржи, скошенных и вянущих на солнце луговых трав, пыльных подорожников.

Сын освободил свою голову из-под крепкой руки отца, сказал угрюмо:

— Дышать же нельзя!

— Ну, ладно, не обижайся. Здравствуй!

— Здравствуй! — сказал серьезно сын. И тут же сообщил все домашние новости: — А Ирина уехала в лагерь. А мама стирает за дровенником. Пойдем?

— Пойдем.

— Дай чемодан.

— Возьми.

Сын понес чемодан, он нес его перед собой, держась за дужку обеими руками. Чемодан бил его по коленкам.

— Что у тебя тут?

— Так, мелочи. Но главное, что я привез, — не в чемодане.

— А что ты привез?

— Сталь для завода. Я ее уже сдал. И еще прибор. Правда, он еще у меня в голове, но считай, что он уже есть.

— Здорово! Вот бы мне!

Видя, как сын мается с чемоданом, отец приказал:

— Дай сюда. Ну, дай же!

Они шли через двор мимо сохнувших поленниц дров (а его дрова все лежат неокоренными бревнами), мимо чужих сараев, доверху, он знал, забитых дровами (а его сарай еще пуст).

Варя сливала из корыта воду, оглянулась на шаги, откинула со лба волосы. Так и стояла, не двигаясь, прижав к бедру корыто, из которого текла на землю мыльно-серая струйка.

— Вот мы и приехали, — сказал Славка.

Варя выплеснула из корыта не обежавшую еще воду, вытерла руки о передник. Егор будто впервые заметил, какая она у него худенькая, какие узкие у нее плечи и длинная от природы шея.

— Слава богу, — сказала она. Егор не видел выражения ее лица, оно было в тени, но ему показалось, что она нахмурила брови, всматриваясь в него, как бы заново привыкая. — Как ехал?

— В кабине… Из Москвы…

Он подошел, обнял за плечи, потянулся, чтобы поцеловать. Губы у нее были холодные.

— При сыне-то, — смутилась Варя. Она смущалась, когда он обнимал или целовал ее при детях.

Покидала белье в корзину, подала ее мужу, заперла в сарае корыто и с чемоданом в руке догнала мужчин уже возле крыльца. Отец и сын несли корзину, взявшись вдвоем за широкую дужку. «Похожи-то как, — подумала она, глядя в их спины. — И ходят, и говорят. Вроде учиться парню у отца некогда, должно быть от рождения такое».

Славка вбежал в квартиру, включил свет, Егор огляделся. В квартире — большой комнате, перегороженной надвое, было все так же, но, когда он возвращался, ему казалось, что переставлена мебель, и это вносило что-то чужое, к чему надо привыкать, хотя мебель стояла на своих местах и все было по-прежнему.

— Ирину что, — послала? — принимая от нее запыленный чемодан и ставя его под порогом, спросил он.

— Путевку дали… Да и что ей дома сидеть?

Первые минуты всегда такие неловкие. Когда это появилось? Вначале вроде не было… А теперь вот каждый раз приходится одолевать отчуждение. Ей и ему.

— Егор, — сказала она, — сбегай в баню, куда ты такой, весь в пылище. А я тем временем белье прополощу и ужин сварганю. Не умрешь с голоду?

— Не умру, — сказал он.

Он знал, что нелепо на нее обижаться за это предложение — не полезет же он после такой дороги в постель, но все равно было чуть не по себе от ее трезвости и расчетливости. «Лучше бы она не говорила, как-нибудь догадался бы сам. Рвешься домой, увидишь свой город издалека — будто крошечку утерянного счастья себе вернешь, а оно вон как обертывается», — подумал он, но сказал оживленно:

— Что ж, баня так баня. Давай, хозяйка, трусы, майку, носки, полотенце. И денег на билет и на кружку пива.

— И я пойду, — сказал Славка. Ему надо было спросить разрешения, но разрешения спрашивать он не любил, а просто объявлял о своем намерении. Так ему нравилось больше. Конечно, ему могли запретить, но все-таки менее обидно, когда слезно просишь и тебе отказывают, и когда сам заявляешь и тебе просто не советуют. Но отец сказал:

— Пойдем, мужик. Отличную компанию мне составишь.

Они вышли из дома вместе — маленький и большой Канунниковы, оба держась за сумку, где было уложено их белье, чистое и выутюженное. Немножко прошли по тротуару, старший остановился, спросил:

— Ничего, если ты пойдешь слева, а я справа? Понимаешь, натрясло в дороге.

— Болит бок? — догадливо спросил сын.

— Болит, собака. Всю жизнь жду, когда перестанет болеть.

— Дождешься, — успокоил его сын, и отец почувствовал, как теплая рука Славки придвинулась по ременной ручке сумки к его руке. Непривычно защекотало в горле.

Сын перешел на другую сторону, и они снова зашагали по тротуару пустынной улицы вечернего города.

Дошли до перекрестка, подождали, пока пройдет автобус, пересекли улицу. Впереди светились огни кинотеатра.

— Пап, а ты где был?

— В Москве и еще в Таллине.

— А что такое Таллин?

— Это город на Балтийском море.

— И море ты видел?

— Видел. Даже купался.

— Ну? — Славка от удивления выпустил сумку, и белье едва не вывалилось на тротуар. Отец подхватил сумку, взял под мышку.

— Какое оно? Больше нашей Шумши?

— Сравнил! У него же второго берега совсем не видно. Все вода и вода. До самого неба.

— Берег все равно где-нибудь есть.

— Да, берег все равно где-то есть.

— А вода какая? Такая же, как у нас?

— Такая же в точности. Только соленая и холодная.

— Вот бы мне покупаться.

— Еще покупаешься. Мне на тридцать пять лет больше, чем тебе, а я в море первый раз купался.

— Ну, так то ты…

Они прошли мимо кинотеатра, постояли около афиши. Интересные фильмы обещали показать на следующей неделе, и они молча согласились эту неделю потерпеть.

— А ты в Москве в Мавзолей ходил?

— На этот раз нет. Я же был уже раз пять.

— А я все равно сходил бы. Каждый раз бы ходил.

— Не было времени, сын. А знаешь, сколько там бывает сейчас народу? Тысяч десять стоит, не меньше.

— Тысяч десять! А я думал — миллион.

Перед баней они остановились. Егор задумался. Славка не понимал, о чем можно сейчас думать? Оказывается, думать было о чем. Отец, как бы советуясь с ним и боясь, что Славка его не поддержит, спросил:

— А что если нам проявить, так сказать, творчество и изменить план? На кой черт баня? Душно. С потолка падают холодные капли, так тебе врежут по лопаткам, ого-го. Махнем в душ?

Славке это творчество понравилось: в душе дождик как из сита и за водой не надо бегать и вода все время чистая, глаза не ест. Правда, мама велела в баню. Ну, а разве отец меньше мамы? Ничуть! Он же может и сам все переиначить.

И они переиначили.

Немного посидели в очереди, отец сходил к кассе, опять посидели. Славка попросил у отца подержать билеты. Билеты держать, конечно, неинтересно, но Славка заподозрил отца в том, что он купил не два, а один билет. Действительно, билет был один. Славка повертел билет в недоумении, и отец понял все.

— Понимаешь, у тебя привилегия. Ты можешь мыться без билета, — сказал Егор. — Ну, если очень хочешь, я куплю. Только у нас на пиво не останется.

— Ладно, — согласился Славка, — пойдем по одному. Это даже лучше. Мы — будто один человек.

— Правильно. Я тоже так думаю.

Они о чем-то еще поговорили, кабина освободилась, и они вошли. Тут было мокро и парно. Из ситечка капала вода. Славка подставил ладонь, чтобы узнать, какая, и тотчас отдернул руку — вода была ужас какой горячей. Отец улыбнулся про себя — никакого косвенного опыта у парня. Человек все познает сызнова. Что горячо, что холодно, что правда, что ложь. Если бы люди не начинали жизнь каждый сначала, как быстро они бы развивались и на сколько меньше на свете было бы дураков.

Разделись. Оба были худые, длинноногие. Маленький — уменьшенная копия большого, большой — увеличенный маленький человечек. Отец настроил воду, подтолкнул сына:

— Давай!

Сын ступил на ребристую подставку, одумался:

— Пошли вместе.

— Ну, пошли.

Струи приятно секли спину. Славка прыгал от восторга, ловил воду ртом, прикрывал глаза ладошками, а то совсем-совсем их залило.

— Намылить тебе голову? — спросил отец.

— Я сам.

Они намыливались, лезли под струи. Славка визжал от удовольствия, Егор чувствовал, как легко-легко делалось на душе и приятно оттого, что они понимают друг друга, старший и младший Канунниковы. Забылось огорчение, когда жена выдворила его в баню, забылась ее настороженность и отчужденность, забылась ужасающая дорога. Как хорошо ему было со Славкой, он не помнил, когда еще было так хорошо и с кем. «Люблю его, чертенка, а он, конечно, чувствует это, — подумал Егор. — Дети все чувствуют, как собаки. Человеку надо накопить наблюдения, потом уж сделать умозаключение, что и как. А собака чувствует настроение хозяина по шагам, сразу. И дети вот тоже…»

Остановил себя: «До чего додумался!»

— Потереть тебе спину? — предложил он сыну.

— Только не забывайся, — сказал сын, — а то так начнешь драть, кожи не останется.

— Ладно, не забудусь. До чего ты худой, сын. Все позвонки сосчитать можно: раз, два, три, четыре…

— Щекотно! — закричал Славка.

— Ну вот, мужчина…

— Хватит. Давай теперь я. Наклоняйся.

Славка тер отцу спину и, конечно, тоже считал позвонки.

Вечером Егор сказал Варе:

— Три дня отпуска, кровные, заработанные. Роман подарил. Как ты думаешь, если я и на самом деле их использую? Распилю дрова, съезжу к Иринке в лагерь. Находит такое: скучаю и все.

— Не сидится тебе ни дня дома.

— К вечеру вернусь.

Получил премию, накупил сладостей, мать приглядела Ирине платье — девчонка уже в таких годах, понимает, что к чему.

На самое дно чемодана Егор положил кошелек желтой кожи с изображением флюгера — флажка со звездой и крестом на шпиле. «С улицы Нигулисте, — вспомнил он. — Нина говорила, что кошельки пустыми не дарят. Чтобы вместе с кошельком подарить человеку счастье, надо положить монету. Какую-нибудь. Пусть самую маленькую».

Он раскрыл кошелек и сунул в него рубль. И подумал, усмехаясь своему суеверию: «Выход легкий, ничего не скажешь. Так вот запросто, с рублем можно бы раздать счастье каждому и всем».

Егор приехал в лагерь перед обедом. На берегу Быстрицы, недалеко от ее впадения в Шумшу, среди темной зелени соснового бора, светлели деревянные домики лагерных служб. Желтые осыпи песка стекали к реке и терялись, не добежав до воды. Берег зарос ольхой, и пескам ходу не было. Ольха росла на намытых рекой галечнике и глине, ольхой же кудрявились островки, делившие реку на узкие протоки. Вода ворчала в протоках, как бы жалуясь на то, что отрезали ее от материнской струи.

Он сидел на берегу и ждал, пока разыщут Ирину. Отряд был где-то поблизости, но дежурная по лагерю не могла его найти. Егор волновался, он даже не знал, что готовит ему встреча с дочерью. Вдруг подумал, что даже не узнает ее, если увидит среди девочек.

«Не знаете вы свою дочь», — сказала ему Нина. Да, он сам это теперь понимал и казнил себя. Дочь выросла незаметно для него. Ее даже не видно было как-то. Придет из школы, займется своим делом, никому не мешает, не докучает. Она в нем вроде не нуждалась, и он вроде не находил потребности сблизиться с ней, узнать, чем занята ее голова, ее сердце. Дочь училась старательно, не огорчала родителей, и этого ему оказалось достаточно, чтобы удовлетвориться. Она платила ему тем же. Вот так все и сложилось. Двое, всего двое у них детей, а как разно все получилось.

И он вспомнил учительницу Апполинарию с таллинской улицы Лидии Куйдулы, ее двух дочерей, одна из которых, как и мать, русская, а вторая — истая эстонка, хотя между ними всего год.

Из прежних поездок он редко привозил воспоминания. Уехал, оборвал все связи, и концы памяти — в воду. Теперь же концы торчали всюду, и память цеплялась за любой, только дай ей волю.

«Бывает и похуже, чем у меня, — подумал он, чуть успокаиваясь. — У Апполинарии той же»… Но, как всегда в таких случаях, он не хотел уходить от правды и возразил себе: «Нашел, чем утешиться».

Солнце жгло спину. Перед глазами Егора плыли разноцветные круги. Трещали в траве кузнечики. В бору куковала кукушка. Егор загадал и устал считать… Тридцать два раза. Добрая! А может не одна там? В густом ольховнике цвикала какая-то птица, удручающе однообразно: «вик, цвик»… Раскатистая песня зяблика как бы покрыла все: затихли кузнечики, замолчала «цвикушка», откуковала кукушка. Егор задремал, как тогда, в траве на берегу далекого теперь моря, где пахло земляникой и морскими водорослями одновременно.

Проснулся он, разбуженный горчично-горьким запахом свежих коровьих лепех и сочным хрустом. Неподалеку паслась черная белоголовая корова. Перед ее равнодушно-спокойной опущенной к земле мордой стояла на коленях Ирина. В подоле ее было полно травы, и корова, тяжело вздыхая, осторожно забирала губами припасенный для нее корм. Ирина то и дело торопила ее: «Ну, ну», — голос ее звучал обиженно. Она чуть приподнималась, подносила траву к самой коровьей морде.

— Ирина, дочка, здравствуй! — сказал Егор, чувствуя непонятное волнение. «Дурак, боялся не узнать дочь. Как она похожа на Варю. И красива. И вовсе не худая, как все мы почему-то». Ему было приятно видеть загорелое лицо дочери, шею с мягкими линиями, плечи, в которых уже сглаживалась угловатость девочки и угадывалась округлость девушки.

Дочь оглянулась на корову, как бы укоряя ее в медлительности — вот, мол, не ела вовремя, теперь попробуй пощипать траву сама — вытряхнула корм на землю и пошла к отцу. Она шла, не ускоряя шага, как бы хотела за эти короткие секунды узнать его и привыкнуть, ему же казалось, что идет она очень быстро и он не успеет найти мысль, которую он должен ей сказать. Она подошла, глядя ему в лицо. Он обхватил ее за шею, прижал к себе. Темно-русые ее волосы на макушке выгорели, а две косы были совсем темные.

Она стояла, уткнувшись лицом в его пиджак, кусая от обиды губы. Хотела поздороваться с отцом, но поняла, что не сумеет выговорить трудное слово «здравствуй», и промолчала. Она готова была убить себя за эту бестолковость и беспомощность, но убить она себя не смогла бы и не сможет, и она просто заплакала. Отец, растроганный до крайности — дочь со слезами провожала его и вот со слезами встретила — положил руку на ее голову, заговорил:

— Ну, ладно, ладно… Будем мужчинами. А чья это буренка?

Ирина оторвала лицо от отцова пиджака, и глаза ее сразу высохли.

— Это не буренка, паап… Это чернууха… Она живет у нашего сторожа. Совсем, совсем ручная. Утром приходит к нашей столовой и выпрашивает хлеб…

Он видел, как дочь оживилась: должно быть, Чернуху тут все любили. И будто впервые услышал, как она растягивает некоторые слоги и спотыкается на словах. Но если бы он не старался это услышать, он, может быть, и ничего не заметил бы. Ирина всегда говорила медленно, ему раньше казалось, что она подбирает слова, а не просто выстреливает первое попавшееся. Славка, тот тоже всегда говорит по-взрослому, осмысленно.

— И бегает за вами, как собачонка?

— Правда, правда, — сказала дочь. — Мы уходим в лес, сидим на полянке, Тоня, это вожатая, что-нибудь нам рассказывает. И вдруг «му-у» и морда из кустов. Тут уж Тоня никого не может удержать. Все бегут к Чернухе. И Тоня тоже. А сначала ух как ругалась и прогоняла корову. А ее попробуй, прогони! А теперь сама Тоня бегает и чего-нибудь дает ей поесть. Да, пап, Чернуха научилась есть землянику. Раздавит всю мордой, а потом облизывается…

О Чернухе вроде все было сказано, и они замолчали. Отец не знал, о чем с ней говорить, и тяготился этим. Дочь думала, что он недоволен разговором о Чернухе — тоже нашла, о чем! — и смущалась.

— Присядь, — сказал он. — Мать пирожное тебе купила. Боюсь, что растаяло. Забыл, оставил чемодан на солнцепеке.

Он раскрыл чемодан. Наверху лежало новое платье — голубое, с белыми крупными горошинами — и он обрадовался, что оно первым попалось на глаза.

— Вот тебе, — сказал он, мучаясь, что не знает, как себя вести. Со всеми он умел говорить: с министрами и женщинами, с администраторами гостиниц и директорами заводов-гигантов, со своим братом-толкачом и изобретателем, уставшим от славы, но вот с дочерью, родной и единственной, не умел. Он боялся взять неверный тон, боялся, что опять приспособится, вроде и проведет время, но так и не раскроет створочку в затворенную ее душу. Хоть бы узнать, о чем она думает…

— Мама выбирала? — Ирина взяла платье, приложила к груди.

— Может, примеришь? Беги в кусты.

— Что ты, пап. Я его надену в воскресенье.

— Вот пирожное. Сохранилось! — обрадовался отец. — Съешь.

— Что ты, пап, я уже обедала. Я его вечером, к чаю… Девочек угощу.

— Девочек? Делить-то вроде нечего.

— Что ты, пап, разве я одна съем?

— Конечно, поделись. С подругами. Есть подруги?

— Есть, — сказала дочь.

— Тут тебе конфеты. Мы со Славкой покупали. Так что они и от него. А вот это, — он вытащил со дна чемодана кошелек желтой тисненой кожи, — это из Таллина. Смотри, какой красивый флюгер. Их много там, разные. Больше на старых домах. Это ведь город моряков и рыбаков. Флюгера показывали направление ветра, предупреждали о бурях…

И он стал вспоминать то, что рассказывала ему Нина в тот день, когда они ходили по городу, вспомнил и «толстую Маргариту», и «длинного Германа», и «старого Тоомаса» на шпиле таллинской Ратуши, и о море рассказал, как оно плавится на закате, и как проходит по вершинам сосен и елей неумолкающий гул его прибоя.

Он замолчал. Серые большие глаза дочери были широко раскрыты, и взгляд их был где-то далеко-далеко, может, на узеньких улочках сказочного для нее Вышгорода, а может, на просторах вспыхнувшего на закате моря.

— Пап, — сказала Ирина, — как здорово, что ты ездишь. Нет, нет, не здорово, что тебя подолгу не бывает, но здорово, что ты все видишь. Подумать только — море!

Она вертела в руках кошелек, а он думал, почему он раньше ничего ей не рассказывал? Сколько он повидал всего на свете, а, возвращаясь, лишь рассказывал жене, как обдурил каких-нибудь сукиных сынов и достал то, зачем ездил. Урал, Сибирь, Украина, Грузия, Армения, Москва, Ленинград… Неужто он ничего там не видел, о чем мог бы рассказать дочери? Неужто?..

Она раскрыла кошелек, достала аккуратно сложенный потрепанный рубль, протянула отцу:

— У меня есть.

— Так полагается, дочь, пустые кошельки не дарят. Говорят, не будет счастья.

— В приметы я не верю, — сказала дочь, насупившись.

— Я — тоже. Но все равно оставь. Пусть лежит. А когда положишь другие, пустишь его в дело наравне с другими. Вот и не будет никаких примет.

Он видел, что дочь что-то хотела ему сказать, но от волнения что ли слово никак не хотело подчиниться ей, рубчатое горлышко ее под гладкой, незагоревшей кожей судорожно двигалось, шевелились, кривясь, губы, а на лице застыло выражение жалкой беспомощности. Казалось, она вот-вот заплачет. Он постарался прийти к ней на помощь. Спросил:

— Ты что-то хотела сказать?

Горлышко ее, успокоившееся было, вдруг снова затрепыхалось. Она тихо и без запивки выговорила:

— Я хотела сказать: «хорошо»…

— Повтори: хорошо.

Губы ее скривились, она заплакала.

Отец придвинулся к ней, прижал ее голову к своему лицу. От ее волос пахло хвоей. «Права Нина, — подумал он, — не знаю, не знаю свою дочь. Как же так вышло? Пока она росла, я валялся в госпиталях со своим трофическим боком, а потом шесть лет вечернего института… Потом поездки. — И остановил себя: — Ищешь оправданий?»

— Извини, дочь, извини… — сказал он, — я знаю человека, который поможет тебе. Только ты не плачь. Когда человек плачет, он сдается. Есть, конечно, слезы радости, но это совсем другое дело.

— Да, — сказала дочь, — это совсем другое дело.

Слезы текли по ее лицу, и он, прижавшись к нему, чувствовал, как они холодили его щеку. Он гладил дочь по голове и думал, как все это, должно быть, стесняет, мешает жить. Он представил ее в кругу подруг и ужаснулся. Как он раньше не подумал об этом? Молчала дочь, никогда ни о чем не рассказывала, и он считал, что это хорошо, не мешает ему.

«Дочка, дочка, какой ты урок мне дала! — подумал он. — Для человека на земле ничто не имеет такой обязательности, как дети. Воспроизводить здоровую жизнь… Не понимаем мы этого, пока не получим первый урок. Хорошо, когда еще первый…»

— Пап, — сказала Ирина, — не думай об этом. Я знаю, что ничего, ничего не сделать. Такая уж я…

Дочь прикусила губу, но не заплакала. В такой сосредоточенности, с таким усилием произнося каждое слово, она не сделала ни одной ошибки. Он обрадовался: может вот такое сильное потрясение и вернуло ей эти несколько правильных слов? Может…

Но уже следующее, что она сказала, прозвучало так ужасающе, что теперь он едва удержался, чтобы не заплакать.

— П-пойдем, я п-покажу, где м-мы жииивем.

Они ходили по лагерю, посидели на скамейке у спортивной площадки, заглянули в окна домиков и увидели спящих под белыми простынями ребят — был как раз тихий час. В одной из комнат Ирина указала пустовавшую койку, и отец понял: ее!

Так вот они и бродили, как двое глухонемых. Он старался молчать, чтобы не вызывать ее на разговор, она молчала, чтобы не огорчать его и себя.

Из штаба лагеря по песчаной дорожке навстречу шел парень в белой рубашке, в расклешенных брюках защитного цвета, в красном галстуке. Ирана смутилась, опустила глаза.

— Леня, старший пионервожатый, — тихо сказала она.

— Тебе попадет?

— Нет, он знает.

«Красивый мальчик, — отметил Егор, — а шагает как стремительно. Спортсмен, сразу видно».

— Он хороший?

— Да.

— Смелый, ходит с вами в походы?

— Да…

«Так и знай, все девчонки влюблены в него»…

И тут ему впервые пришла мысль, что у Ирины рано или поздно будут поклонники, будет влюбленный в нее какой-нибудь вихрастик, а потом может быть и жених, и муж. Как же она все это пройдет?

Старший пионервожатый поравнялся с ними, отдал салют.

— Нравится у нас? — спросил он Егора.

— Хорошее место, чистота, цветов много — хорошо, — аттестовал Егор и заметил, что дочь не подняла на Леню глаз. «Что ж, — подумал он, — у каждого в этом возрасте так бывает. А дальше… Дальше все будет хуже и сложнее».

Прозвучал горн, отец и дочь попрощались.

Не многим разрешалось входить сюда, в радиоузел, и Нине было приятно, что ей разрешалось. Другие передавали и получали телеграммы, а она, сидя вот за этим столиком, могла говорить с Гуртовым, будто они были рядом, у себя дома.

Но Нина так и не привыкла поверять вот этому микрофону свои тайны. Ей казалось, что ее подслушивает весь мир, и было стыдно говорить, как она скучает без него и как хотела бы быть с ним или что-то в этом роде. Но Гуртовой не стеснялся. Гуртовой говорил, как он нуждается в ней и что она снится ему каждую ночь. Она краснела от этих его слов. Ушам под большими нашлепками наушников становилось жарко, губы пересыхали, и она поскорее заканчивала разговор.

Гуртовой сердился. Она представляла, как он одинок среди холодного океана, у чужих далеких берегов. А может, и берегов-то там никаких нет, и он не видит земли все эти долгие дни. В короткие минуты любовь к нему оборачивалась не самой сильной ее стороной, а жалостью, и Нина готова была говорить, что угодно, но аппарат уже выключался. И зная, что он не слышит ее, она все-таки говорила, говорила все, что рвалось из души, и от этого становилось легче.

Она для себя считала, что он где-то там в Гренландском море, все это слышал и ему было лучше переносить пустынное одиночество Арктики. Эти минуты Нина считала чуть ли не самыми счастливыми в жизни. Может быть, они были более счастливыми, чем минуты встречи с самим мужем, потому что при встречах ни он, ни она не могли говорить того, что хотели сказать. То ли мешали люди, то ли к минутам встречи перекипали чувства, сгорали слова. Когда их слышишь, невольно думается, что ты что-то теряешь.

Ныла и ныла морзянка. Загорались и смигивали зеленые огоньки. Молчаливые ребята, не отрываясь от аппаратов, косили на нее глаза, иные дружелюбно, подбадривающе кивали. Вся обстановка радиоузла связи еще больше обостряла чувство ожидания необыкновенного.

«Здравствуй, мой милый дружок!» — это относилось пока что всего-навсего к аппарату, который столько раз приносил ей радость встречи с Гуртовым, пусть эти встречи были только встречами в эфире.

Она села к столику и надела наушники. Светлый грибок микрофона стоял перед ней. И наушники, и этот белый грибок стали деталями ее жизни, и без них она уже не мыслила хотя бы трех дней. Необычайно быстро она услышала ясный и близкий голос, будто Гуртовой был где-то в соседней комнате и говорил в микрофон, чтобы разыграть ее.

— Старуха, здравствуй! Ты меня слышишь? Я чертовски люблю тебя и скучаю. И если бы ты знала, как мне осточертели айсберги, длинный-длинный день и рыба. Ну, что ты молчишь? Скажи что-нибудь.

— Мне тоже, — сказала она, чувствуя, как закружилась голова. — Я тоже… очень жду тебя. Не представляешь, как мне одной.

— Слушай, я скоро сматываю удочки. Наловили прорву рыбы и теперь нам некуда ее девать. И кроме всего мне надо штопать посудину.

— Когда тебя ждать?

— Мы зайдем в Рейкьявик, а потом прямым курсом до родного Пальяссаара.

— Что такое Рейкьявик? Это надолго?

— Старуха, — послышалось укоризненное, — тебе надо заняться географией. Рейкьявик — это столица Исландии. Остров, где примостился городишко, все время мозолит нам глаза. Он дымит, как самовар. Он мне надоел, и я хочу к тебе. Ты мне снишься по ночам, слышишь?

— Я тоже, — сказала она, — тоже вижу тебя во сне.

Она не соврала. Она видела его во сне каждую ночь. Если муж рядом, его можно и не видеть во сне. А если он так далеко и ты молода и любишь его, что тебе еще остается делать?

— Ты в каком платье?

— В сером.

— А как поживает твое красное? Ты обещала его забросить до моего приезда.

— Я его забросила, но сегодня днем надела. Всего один раз. Оно не принесло мне счастья. Много было переживаний. Разных.

— Что-то серьезное?

— Все это работа. У меня пока ничего не выходит.

— Ох, уж… — Она услышала его глубокий и сокрушенный вздох. — Вот дались тебе эти заики. Не можешь прожить без них?

— Ты же знаешь, что не могу, и никогда не буду счастлива, если останусь беспомощной.

— Даже со мной?

— Даже с тобой, — сказала она сходу. И тут же поправилась: — Извини, я не подумала. Нашего с тобой ничто не касается. Никогда.

— Ладно… Как Аскольд? Что слышно из Таганрога? Прошлый раз я не успел тебя спросить.

Она хотела рассказать о своих тревогах, своих предчувствиях, но удержалась:

— Не могу связаться с мамой…

Она хотела рассказать ему о дочках, у которых была в воскресение в пионерском лагере, но он не спросил о ее дочках, и она промолчала. Девочки-то были Астафьевы и она боялась, что он в чем-то почувствует ее навязчивость. Зачем ему знать, как она весь день штопала и стирала их платьица, как шофер, пристроившись на пеньке в лесу, ушивал порвавшиеся сандалии, что Вера — молодчина, привыкла к отряду, не скучает, а Марена — та плакса, вчера, как и всякий раз, просилась домой, она не понимает, о чем говорят ее подружки, маленькие эстонки, и что ей дома, на Мустамяэ, было бы куда лучше.

«Маленькая, маленькая моя»…

Она не уловила, что говорил Гуртовой, схватила лишь последние его слова насчет ремонта корабля и что наконец повезло. Спросила, о чем он?

— Да, ты вообрази: два месяца дома! Август и сентябрь будем ремонтироваться. Слышишь?

— Слышу, — сказала она, — слышу… Мне даже не верится.

— Поверь, раз говорю…

Она даже как-то похолодела от неожиданности. Вот ведь как бывает: радость, два месяца вместе с мужем, без унизительного одиночества, в котором чувствуешь себя то ли солдаткой, то ли «брошенкой», как зовут на Руси женщин, у которых мужья годами зимогорят, радость, а она вот похолодела, точно застигнутая дурной вестью. И только когда закончилось время радиоразговора и она, опершись локтями о стол и прижав ладони к наушникам, еще сидела минуты две, как бы ожидая, не вернется ли из эфира его голос, она поняла, что это нежданное, но-заслуженное ею счастье рушит другое, и не только заслуженное, но и ожидаемое.

Сентябрь… это ее месяц, месяц отпуска и работы в кабинете доктора Казимирского, месяц, который так нужен ей и без которого ей прожить еще хуже, чем разлука с Гуртовым.

«О долюшка женская… Вряд ли труднее сыскать»…

Она сняла наушники, встала и, благодаря, кивнула ребятам, направляясь из радиорубки. Вокруг ныла морзянка, напоминая о каких-то утратах, мигали зеленые огоньки, как бы открывая ей путь в неизведанную, благодатную и добрую жизнь. Ребята, заметив на ее лице смятение, подумали, что приструнил строгий капитан-директор свою симпатичную женушку, живущую без муженька по своим уставам, как какой-нибудь вольный город. Что ж, пусть думают эти мальчики что хотят, они еще так мало знают о жизни.

Пепельно-серая ночь овевала Таллин. Глубинно темнело море. На светлой еще кромке неба резалась полоска Найссаара.

«О господи, избавитель мой»…

Инна не знала, откуда пришла к ней эта фраза, похожая на начало молитвы, но в такие минуты она являлась, не спросясь. В ней звучали и растерянность, и отчаяние, и бессилие.

«О досточтимая эмансипация, освободившая меня, уравнявшая меня с мужчиной, давшая мне все, чего когда-то у меня не было, и тут же сразу все отнявшая»…

Она представила на минуту, как муж однажды сказал бы, что не идет в экспедицию по семейным обстоятельствам. Представила и усмехнулась такой невидали. А она вот запросто по счастливым семейным обстоятельствам не пойдет в отпуск и не использует единственные дни отдыха, ее дни для своей работы, той работы, без которой она не может жить и для которой так долго и терпеливо готовила себя.

Она опять на минуту представила, как моряк Гуртовой едет за ней в Калугу и терпит безморье так же стоически, как терпит она здесь свою безъязыкость. Представила и усмехнулась: никогда этого не случится.

Автобус шел на Мустамяэ. Молодые эстонцы и эстонки оживленно разговаривали и смеялись. Потом они притихли и что-то стали говорить о ней. Она только поняла: «Почему она так грустна, эта русская?» Нина долго строила фразу и, наконец, по-эстонски спросила, откуда они знают, что она русская? Парни и девушки смутились. Но тут один сказал по-русски:

— Наши так грустить не умеют.

Все засмеялись, и Нина тоже.

— Нет, все-таки! — настаивала она.

Теперь заговорила девушка с льняными волосами:

— У вас все на лице написано. Не обижайтесь.

«Плохо это или хорошо, что все на лице написано? — думала Нина, идя от остановки до дома. — Вроде бы хорошо, а вроде бы и плохо. А, — махнула она рукой, — хорошо, что мы всегда такие. И пусть будем такими».

Утром она проснулась от холода. Лил дождь. Капли шлепались на подоконник, рикошетили, и на полу, возле кровати натекла лужа. Простыня, которой она прикрывалась, была чуть влажной и холодком прикасалась к грудям, лопаткам, бедрам.

Белесая дымка прикрывала лес. Песчаная коса под окнами потемнела. Первой мыслью почему-то была: «А Егор, должно быть, уже дома. А может, и нет… Разве мне не все равно?»

Потом был короткий разговор с матерью.

— Мама, — голос Нины был хрипловатый от волнения и сна, — не сердись, что звоню. Как ты добралась до почты? Ведь рано еще.

— Ладно, как добралась… Сама ведь знаешь.

Нина знала: бежала с окраины через весь город. Над Азовским тусклым морем дымка. Солнце еще не взошло, но туман уже чуть розовеет.

— Мама, Гуртовой велел тебе кланяться, — сказала Нина, хотя не припомнила, просил ли ее об этом муж.

— Как он?

— Скоро приедет на два месяца…

— Ну…

Мать ждала вопросов или каких-то сообщений. Дочь боялась спрашивать.

— Ну, что ты себе спать не даешь, и я ночь проваландалась! Что у тебя? — не выдержала мать.

— Мам, Аскольд… С ним все хорошо?

— Ну, а что с ним может быть? Теперь все хорошо…

— Теперь… Чувствовало мое сердце.

— Не сходи с ума.

— Что с ним было?

— А ничего…

— Нет было, было. Чувствую!

— Ну, было, так прошло уже. И нечего малахолиться.

— Что? Говори! А то я приеду и заберу его.

Мать помолчала. В трубке шелестело, всхлипывало.

— Не езди, не надо, — серьезно сказала мать, — парень в полном здравии. Перекупался было. Головокружение, рвота. А теперь вчистую прошло.

— Тонул, что ли? Как же так… Мать опять помолчала.

— Да с ребятами увязался… Ну и опрокинулись.

Нина, вмиг потеряв силы, опустилась на стул. Нет, больше она не позволит увозить ее сына. Как можно так жить?

— Мама, — сказала она, — я прошу привезти Аскольда. Не спорь, я прошу.

Мать опять молчала. Телефонистка где-то далеко спросила, не закончили ли разговор, но мать строго сказала:

— Не влазь, чего шебуршишь! — И к Нине: — Не углядела, дочь, казни меня. Но, право, он теперь здоров. И оставь ты его мне. Ну, прошу я тебя, Нина! Какая мне жизнь без него?

— Нет, нет! — крикнула Нина, но телефонная трубка равнодушным голосом сказала: «Время кончилось».

За окном все еще лил дождь. В слабом свете утра блестел мокрый асфальт улицы.

Егор поздно вернулся из пионерского лагеря, когда Варя и Славка уже спали. Он сам разогрел ужин и в одиночестве поел на кухне. Картошка, не убранная с плиты, подзасохла, потеряла вкус, котлета отдавала кислинкой, должно быть, многовато намешали в нее хлеба, иначе не прокисла бы так скоро. И только крепкий чай с редким ароматом, не похожим ни на какой другой, был приятен.

Он думал о дочери. Как это и что с ней случилось? И когда? Почему он не помнил? Почему не замечал? «Не знаете вы своей дочери»… Да только ли не знает? Раньше не подумал о ее беде и теперь не заставит себя как следует подумать…

Не скажешь, что не любит ее или любит меньше, чем Славку. Со Славкой они, правда, быстрее находят общий язык, но на то они и мужчины. А мать-то как же, ей ведь ближе дочернее сердечко? Свои секреты, так и знай, завелись. Женщины…

Осторожно, стараясь не наделать шума, — дверь все же скрипнула, завтра не забыть бы капнуть на навесы масла, — Егор прошел в комнату, прилег на диван, чуть подвинув Славку, и заснул скоро, как привык к этому в поездах и самолетах. И всю ночь видел один и тот же сон, светлый, как утро. Всю ночь он был вместе с дочерью и тем высоким и симпатичным старшим вожатым, которого он видел в лагере. Дочь была веселой, смеялась и без конца говорила, говорила… и Егор не мог наслушаться ее речью.

Утром они с женой шли вместе на завод. Егору не терпелось в лабораторию, хотя у него было еще два свободных дня. По пути они завернули в детский сад, из рук в руки передали няне Славку — оставь на улице — потом ищи ветра в поле. Не сели в автобус, хотя до завода не так-то близко — четыре остановки, оба не любили утреннюю толчею, и пошли пешком. Егор рассказывал жене о дочери, о лагере, как ему понравилось там.

— А Ирина, ты знаешь, повзрослела, так и налилась молодостью. И красивая… На тебя похожа, брови такие же разлетные, и нос прямой — твой, только рот мой, кажется…

Жена, шагая по тропинке между деревьями бульвара, чуть впереди Егора, сказала, не оборачиваясь:

— Чего, чего, а рот у нее мой. У тебя вон он какой резкий, а у нее — губы добрые.

— Может быть, — согласился он, не желая затевать спора. — Ты не знаешь, как обливалось сердце кровью, когда я вслушивался, как она говорит! Как ей трудно. Первый раз пришло мне в голову: а если любовь нагрянет? Представляешь, с парнем пойдет погулять, разговоры начнутся? А? Шли мы по лагерю и попался навстречу старший пионервожатый. Парень что надо, всю ночь мне сегодня снился.

— Первый раз заметил ее заикание? А я давно, давно вижу. Вначале сердилась на нее, даже ненавидела за то, что она у нас такая. А теперь жалость…

— Что же ты так… Надо бы вместе, может, и предупредили бы…

— За детей-то мы оба отвечаем.

— Разве я об этом?

— О чем же тогда?

— О том, чтобы вместе. Да и тебе все же она ближе, дочь же.

— А ты, Егор, все готов на меня свалить. Одни часы с тобой на заводе, а дома — у тебя журналы, книги, а у меня — кухня, постирушка, дети.

— Ну, разве мои журналы и книги — это не работа? Не успеваю и жалкой толики прочитать из того, что надо.

— А мне, думаешь, не надо? Я что — бездумную работу делаю? Почему только я виновата?

— Да разве я говорю? — Егор, раздосадованный, махнул рукой.

Они вышли на центральный проспект, спланированный по образцу московских бульваров, и между молодыми еще ясенями и канадскими кленами стали спускаться вниз к мосту через упрятанную в бетонное ложе речку Хлынку. А потом пойдут берегом и незаметно для себя окажутся у своего завода, красного двухэтажного здания, углом стоящего на пересечении двух улиц — Хлынки и Инструментальной, которая в те времена, когда выпускались ликеро-водочные изделия, называлась Винодельской.

История расставляет свои вехи, ничего не поделаешь.

Было жарко. Если на проспекте еще блестели на траве под кленами капли росы, а цветы на клумбах после вчерашней поливки еще темнели от непросохшей влаги, то внизу, у подножия увала, где один близ другого тесно толпились заводы, в воздухе чувствовалось угарное дыхание топок, и от улиц здесь пахло горячей окалиной. Речка Хлынка, падающая с крутизны и бегущая по дну глубокого оврага, не прибавляла ни влажности, ни свежести.

— Ладно, — сказал он, когда они уже вышли на перекресток и прямо перед ними выросло старинное красное здание завода, — не будем теперь спорить, кто виноват. Виноват я. Тут дело такое… Если мужчина сваливает вину на женщину, значит он слаб.

— Вот ты как повернул!

— Я не повернул. Просто я не пойму тебя. Беда объединяет обычно, а нас разъединила. Значит, кто-то из нас не хочет искать из нее выхода.

Они уже подходили к заводу, осталось только миновать улицу, но тут из-за угла показался троллейбус, и они остановились.

— Врачами займусь я, — заговорил Егор, провожая взглядом троллейбус и вспоминая Таллин, узкие улочки Вышгорода, где вот такую махину — троллейбус — никак не втиснешь. — В Таллине я познакомился с врачом. Она лечит заикание по новому методу, внушением. — Он взглянул на жену, та, сломав брови, глядела поверх троллейбуса, на заводские окна второго этажа. — Это что-то похожее на гипноз, а может, и гипноз на самом деле, я толком не понял. Вылечивают в один момент. Этот метод так и называется — одномоментный.

— Чего теперь сделаешь, почти взрослая она. Вот если бы раньше, дети податливее на лечение. Эх, Иринка… — И Варя решительно направилась через улицу, позади троллейбуса, еще не успевшего повернуть.

— А я все-таки попробую, свожу ее.

— Свози, тебе не привыкать ездить…

Егор глазами проводил жену, пока она не скрылась в дверях проходной, и тут догадка осенила его: Варя сердится на него и сердится, может быть, не только и не столько из-за дочери, сколько из-за того, что проездил и без него главным технологом назначили эту бездарь Неустроева, а ей хотелось бы, чтобы ее муж ходил в больших начальниках. Что ж, она права, он получше Неустроева подготовлен для той работы, нечего стыдиться, признавая это, и стал бы работать не хуже, а получше его. Но ведь у него есть свое, кровное, свой угол, свои друзья, талантливые ребята. Что еще ему надо?

А ей-то что надо, ей-то? В свое время она так гордилась, что он у нее изобретатель. Вот хотя бы в прошлом году… Они с Иваном получили по малой медали ВДНХ за свой прибор, по малой, но все-таки золотой. Варя, помнится, нацепила его медаль и целый день не снимала.

Сторонний мог бы подумать, что за столом сидели игроки. В середине — Егор в темно-синем халате, какие принято носить в лаборатории. Сидел он, откинувшись на спинку стула и держа перед собой листки с чертежами. Со стороны могло показаться, что он прячет их от соседей, сидящих справа и слева. На лице его такое выражение — лоб наморщен, глаза прихмурены, рот упрямо сжат — какое бывает у игрока, решающегося на большую ставку.

По левую руку от него — Иван Летов. Он чуть-чуть склонил голову в сторону от Егора, как бы не желая даже позой своей показывать заинтересованность в том, что содержат листки соседа. Листки же Ивана лежали на столе. Голубые глаза его, и без того маленькие, теперь почти совсем не видны были, они как бы потерялись в хитроватом загадочном прищуре, какой был свойственен Летову, и только ему. Третий, Эдгар Фофанов, или по-цеховому Эдгар По, с длинным смуглым лицом и большим носом, сидел со скучающим выражением. Ни перед ним, ни в руках его не было ни одной бумажки. Казалось, он уже делал ставку и неудачно и теперь разыгрывает лишь равнодушие к удачам или неудачам своих партнеров. В отличие от Егора и Ивана, в нагрудных карманах которых торчали измерительные инструменты — у Егора штангенциркуль, у Ивана — масштабная линейка — они еще верны были цеховым привычкам, у Эдгара карман оттягивал микроприемник, сконструированный им самим. Приемник нет-нет да пошумливал легонько, и тогда с лица Эдгара сходило скучающее выражение и оно чуть оживлялось.

На листках у Егора были набросаны способы крепления концевых мер — измерительных контактов нового прибора. Одни решения были более или менее удачны, другие еще совсем сырые. На листках Ивана были изображены свои решения, летовские. «А ведь я почти подошел к концевым мерам», — сказал Иван, когда в прошлый раз Егор рассказал о пришедшей ему в голову догадке использовать в новом приборе концевые меры. Но и Егор, и Иван — оба они знали, что это лишь начало, что впереди главная забота — поиск решений с многими неизвестными.

Егор был скор на идеи, это все знали, Иван был скор в конструировании. И вообще он удачливый, этот Летов. Вот кто родился в сорочке. Егор помнил его еще тогда, когда Иван пришел на завод после ремесленного: длиннющий, худющий, но никто быстрее его не собирал индикаторы, никто не делал это вслепую, как делал он. Потом он ушел в армию, слал на завод письма из родной танковой части. Недолго был водителем машины, перевели в ремонтную мастерскую, а потом в экспериментальную лабораторию.

Егор помнил, как Летов вернулся из армии и пришел к нему в индикаторный цех. Он был находкой — опытных индикаторщиков было не так-то много, а он вот сам прямо шел в руки. Конечно, стал уговаривать. «Я-то согласен, вот хоть сейчас, — говорил Иван, — да загвоздка одна есть…» — «Какая еще загвоздка? — возмутился Егор, в то время заместитель начальника цеха, — в отделе кадров в один миг уладим». — «Да ведь еще есть отдел кадров. Жену из Сибири привез, Женечку. Без квартиры, сами знаете. На «Металлисте» обещают». — «Очумел! Что будешь там делать? Они же выпускают деревообделочные станки. Как ты на них можешь променять индикаторы? У тебя ведь глаз и руки часовщика». Иван не променял, да и не мог променять. И гляди, каким скорым и удачливым он стал. У Ивана державка лучше, Егор это видел, но ему трудно было расстаться с тем, что вы́носил сам, и он все еще медлил с принятием окончательного решения. Находка Ивана была выгоднее еще и потому, что он брал детали из других приборов, а это куда легче, чем создавать технологию изготовления новых. В качестве станины для аппарата Иван уже предложил каретку от микроскопа — тоже удачное решение и выгодное, а в рабочий механизм у него легко лег диск от шлифовального станка. Эдгар, большой дока в электрических и электронных схемах, как «основную энергетическую установку» предложил моторчик от подольской швейной машины.

Так мысль Егора, пришедшая к нему в короткие минуты его завтрака в кафе Кадриорга, обросла железной плотью, правда, пока что в чертежах и в деталях, выхваченных из других систем и весьма целесообразных сочетаний уже работающих механизмов.

— Что ж, — Егор бросил свои бумажки на стол, — примем предложения Ивана и начнем разработку?

Эдгар мотнул головой, а Иван, не сказав ничего, поднялся из-за стола, оставив на нем свои бумажки. Он не ждал, не мог ждать другого решения, потому что считал свои наметки пока что единственно правильными, но все же волновался, пока Егор раздумывал.

— Чертежи сделаю, — сказал Иван, чуть постояв. — Скажи Яшке, чтобы помог.

— Пусть эту неделю он работает с тобой, — согласился Егор.

Надо бы радоваться тому, что они вот уже подошли к первым рабочим чертежам прибора, но Егор почему-то не радовался. Прибор казался ему незаконченным. Почему, он и сам этого еще не знал.

Нина не собиралась встречать Гуртового и с утра уехала на улицу Харидусе, где в больнице должна была консультировать больных. Поначалу прием шел спокойно, Нина с дотошностью осматривала, исследовала больных, обстоятельно с ними беседовала. Она уже перестала удивляться тому, как люди без смущения доверяют ей свои секреты, и не только те, что были связаны с болезнью, но и те, в которые, будь они верующими, посвящали бы только служителей бога. Поначалу она пугалась таких откровенных бесед с больными, чувствовала себя неловко. Теперь же всякий новый штрих помогал ей понять болезнь, найти путь к ее лечению.

Принимая уже третьего или четвертого пациента, она почувствовала, что волнуется — ожидание встречи с мужем вначале лишь отвлекало, потом захватило ее всю. Благо, что больных было немного, и она скоро освободилась.

Едва она успела выйти из автобуса у церкви Нигулисте, чтобы пересесть на другой и ехать в рыбный порт, как крупные капли дождя звонко ударили по крутым крышам, зашелестели в липах. Мгновенный стук и шорох прошли по Таллину, будто из низко летящих по небу облаков кто-то сыпанул на город сухим горохом. Капли выпятнали тротуар, расплылись на серой отполированной временем брусчатке мостовой. В мгновенной тишине, которую Нина не услышала, а как бы почувствовала вся сразу, сгустились настороженность и ожидание. Она оглянулась на старого Тоомаса и увидела, как он в эту секунду браво повернулся, загребая воздух далеко отставленной ногой.

Нине показалось, что она услышала, как тосклива и жалостливо заскрипели его старые доспехи. И не успела она ни о чем подумать — ни о муже, корабль которого торопилась сейчас встретить, ни о том, полузабытом, Егоре Канунникове, которому рассказывала о флюгерах, ни о матери, которая в это утро, должно быть, выехала из Таганрога, ни о старом Тоомасе, который стал уже непременным спутником ее жизни, как над городом пронесся сильный, но мягкий шум и хлынул дождь, густой и торопливый.

«Недотепа, — укорила Нина себя за то, что никак не привыкнет к здешней неустойчивой погоде, обманулась утренним ярким солнцем и не захватила плащ. — Если я усвою, что два часа вёдра в неделю — это уже хорошая погода, то буду считать, что прошла адаптацию. А так…»

Но она ошиблась — от Нигулисте автобус в рыбный порт не шел, надо было добраться до «Паласа» или Центральной площади. Хотя до последней было ближе, но она все-таки пошла к «Паласу», чтобы оттуда позвонить в свою поликлинику и попросить доктора Илуса подменить ее. Пока она шла до «Паласа», промокла до последней ниточки. Конечно, она могла бы быстро пробежать это расстояние, не столь уж большое, но в этом городе от дождя не бегают, это-то она все-таки смогла усвоить. И оттого, что она усвоила это, теперь стояла и дрожала в стеклянном холодном подъезде далеко-далеко от рыбного порта.

Она не понимала, почему ей вдруг стало зябко, не от дождя же в самом деле. Дождь намочил одежду, но не успел, не мог успеть остудить тело. Дрожь была внутренняя, глубокая, и удержать ее было невозможно. Нина вспомнила, что такая же дрожь била ее утром. Она почувствовала ее, едва проснувшись, во всем обвинила открытое окно: на Мустамяэ по утрам всегда прохладно. Она сразу же подумала, не случилось ли что с Гуртовым, с его красавицей плавбазой и тут же позвонила в порт. Ее успокоили: с Гуртовым никогда ничего не случалось и не случится. Он удачливый. Его посудина топает, как часы. Это нелепое: «топает, как часы», — успокоило ее, и она посмеялась над своим недавним испугом. А теперь вот та же самая дрожь предчувствия. Человек жалок и беспомощен перед ней.

Доктор Илус согласился ее подменить, и Нина с облегчением покинула телефонную кабину.

Нина повернулась, чтобы идти, и тут увидела себя в темном полированном зеркале. К широкому лбу прилипла челка темно-рыжих волос, еще минуту назад жесткие волосы ее красивыми валиками лежали, прирученные парикмахером, теперь же они висели прямыми прядками, как после купания без резиновой шапочки; ее платье, чудесное красное платье, которое она так редко надевала, обтягивало ее грудь, плечи, бедра — она за эти немногие минуты будто выросла из него.

«Нескладная же, — мелькнула мысль, на секунду отгоняя бьющуюся, как нерв, тревогу, — а-а, какая есть, такая и есть».

— Вы мне не одолжите зонтик? — подошла она к женщине за стеклянной загородкой конторки. — Возьмите залог, — и протянула женщине десятку.

Женщина с белыми волосами и бесстрастным лицом, это была та самая, которая когда-то направила Егора Канунникова на улицу Лидии Койдулы для проживания, обернувшись назад и чуть сконившись вправо, взяла из угла зонт и подала Нине:

— А залог не надо. Принесете послезавтра.

— Как же…

— Я вас знаю, доктор. Вы лечите мою подругу.

— Ну, спасибо. Понимаете, спешу в рыбный порт. Плавбаза приходит, и мой муж…

— Поздравляю. О плавбазе слышала. Передавали в последних известиях. — Женщина говорила по-русски с мягким эстонским акцентом, и речь ее была приятна Нине. Да и женщина была приятна, хотя в лице ее, во всей ее фигуре и в ее стеклянной каморке чувствовалась холодноватость.

Внешние впечатления часто бывают обманчивы.

С вышгородского холма неслись потоки воды, устремляясь к морю. Здесь все стремилось к морю, все жило им. Вот и она, Нина…

Стены и башни города проступали сквозь дождь, как напоминание о прочности жизни, а мокрые камни гранита под ногами были скользки и предостерегали от поспешных шагов, торопливости, обманчивой прочности. Железные шпильки каблуков чиркали по асфальту. Когда Нина переходила улицу, поток захлестнул ноги чуть ли не до колен. Вода резанула по икрам холодом.

Она не подумала о том, что пропали туфли, которые очень любила. Черные, лаковые, они красиво сидели на ноге и были удобны. Холод воды все еще чувствовался на икрах, но она не подумала обтереть их.

Она села в автобус. Внутренняя дрожь не проходила, Нина перестала лишь обращать внимание на то, как все внутри ее сжималось. Теперь это было как бы с ней и не с ней, она могла замечать это, но могла и не замечать. Что-то иное владело ею, и оно было такое сильное, что сильнее его нет ничего на свете. А может быть, та дрожь всего-навсего другая сторона того же самого состояния?

Она знала, что это бывает в минуты ужасающего страха и еще в минуты безотчетной, ни с чем несравнимой любви к человеку, который весь в тебе, как и ты в нем. Любовь, как и страх, захватывает тебя всего, и одинаково теряют голову как в любви, так и в страхе. А если они еще вместе…

И почему именно в это утро она так волнуется за Гуртового? Если с ним ничего не случилось в безбрежной Атлантике, то что может случиться в этой маленькой воде, называемой Балтийским морем? А может, ничего и не случилось? «С Гуртовым ничего не случается». Но ведь предчувствия, она помнила, ее не обманывали.

А может, она все это придумала? Придумывают же себе друзей, врагов, а потом видят, что друзья — вовсе не друзья, а враги даже и не подумали сделать что-нибудь скверное. А вот она придумала саму себя со своими вечными волнениями.

«Ах ты, горюшко мое, Нина, — подумала она, обращаясь к себе в третьем лице, — да не придумала ты себя. Как можно себя придумать? Ты просто такая и есть. Просто немножко ненормальная, как все нормальные люди».

Она пыталась идти спокойно, старательно пыталась думать обо всем, чем угодно, только бы забыть об этой проклятой дрожи. Страх это или любовь?

«Все вместе, — подумала она, — и страх и любовь. Почему не может быть так?»

Автобус остановился, двери его распахнулись, и Нина вдруг почувствовала в дожде соленый и горький привкус: близкое уже море победило пресноту, заявило о себе милыми и крепкими запахами.

Она не заметила, когда прошла дрожь, может, тогда, когда она почувствовала близость моря. Море всегда возвращало ей себя. Перед ним она могла быть только сама собой, и больше никем. Перед ним не лгут. Лгуны, переоценившие свои силы, — сколько их поглотило море? Впрочем, она не лгала не только морю. Она не лгала никому. Не лгала и себе. Она иной раз только что-нибудь придумывала.

Глядящий правде в глаза — самый сильный. Да, но почему она так ослабла в это утро? Почему так волнуется? Слава богу, хоть дрожь-то прошла. А может, неизвестность испугала ее? С тех пор, как вышел в обратный рейс корабль, не говорила с Гуртовым, и ей кажется, что он исчез куда-то? Боится взглянуть в лицо неизвестности? Но разве есть у неизвестности лицо?

Ворота рыбного порта были открыты — по железным поржавевшим прутьям текли струи воды.

Море она увидела сразу, как только вышла из-за угла серого приземистого здания. Под дождем море казалось белым. Нина еще никогда не видела его таким. Оно могло быть таким только в гневе, но оно сейчас вовсе не гневалось, а лежало притихшее, покорно подставив свою спину дождю. Эта покорность моря почему-то обострила чувство настороженности.

«Может, он волнуется, как и я, и это я чувствую на расстоянии?» — подумала она уже не о море, а о Гуртовом.

У пирса темнело несколько фигур в плащах и капюшонах. Нина подошла, сказала:

— Тере…

— Тере, тере, — раздалось в ответ.

Никто не оглянулся, все молча смотрели в белое море.

— Что с плавбазой? — спросила она, затаив дыхание и усмотрев в молчании людей тревогу.

— А что, — сказала соседка, откинув капюшон и взглянув на нее: Нина увидела, как по немолодому уже лицу скользнули струйки воды с капюшона. — Говорят, уже бросила якорь на рейде. Да разве разглядишь через этот проклятущий ливень?

— Ребята и города не увидели, а поди как хотелось, — в грубоватом мужском голосе слышалась нежность.

И вдруг над морем, над мокрым темным берегом разнесся призывно-торжественный вой сирены. Могучие звуки рвались сквозь дождь, неслись над берегом, улетали в город и глохли. И опять дрожь на мгновение сковала Нину; она знала — это Гуртовой приветствовал ее.

Где-то рядом послышалось туркание двигателя, Нина бросилась вдоль пирса, увидела у причала катер, вбежала на трап.

— Куда? — кто-то нестрого спросил из дождя.

— К Гуртовому, на плавбазу.

— Как раз идем туда… Отдать концы!

Сложив зонт, по скользким мокрым ступеням Нина спустилась в кубрик. На палубе над головой слышалось топание, возня, должно быть, сматывали канат. В кубрике за столиком, привинченным к стене, парень и девушка играли в карты. Девушка то и дело журила парня, парень отшучивался. Нина по привычке вслушалась в их речь — парень и девушка говорили по-эстонски с завидным произношением, и тогда она постаралась хоть что-то понять из их разговора. Девушка укоряла, что он ловчит и потому выигрывает, а он отшучивался: и ничего он не ловчит, это она о чем-то другом думает и вовсе не видит карт. Какое-то время они играли в согласии и поглядывали друг на друга с тем особым блеском в глазах, который выдает неравнодушие, но вскоре опять начинался тот же пустой, по смыслу, разговор, окрашенный удивительно переменчивыми и многозначительными интонациями, которые говорили больше, чем слова. Нине все это было странно слышать и видеть. Все это было глупо, бездумно в минуту, когда пришла из Атлантики знаменитая плавбаза, пришел ее Гуртовой, рыбак и моряк, ее муж.

За иллюминатором бело от дождя и моря. Туркал двигатель, дрожал под ногами пол. Но вот стихло топание на палубе.

Отвернувшись от иллюминатора, Нина взглянула на играющих в карты. Они спорили все о том же.

«Любовь, — подумала Нина, — и тут любовь. Только какая-то глупенькая. А бывает ли умная любовь? Наверно, бывает. У стариков»…

Уже без неприязни взглянув на юную влюбленную бездумную пару, Нина повернулась и вышла из кубрика, поднялась по короткому трапу на палубу. В лицо ударил дождь вперемежку с морскими брызгами, и прямо по курсу вырос размытый силуэт громадного корабля.

И еще раз, сотрясая и небо, и море, и маленький катер на нем, призывно-торжественно заревела сирена.

— Эй, кто за бортом?

Голос раздался сверху, из дождя. Нина, задрав голову, смотрела туда, где кончалась высоченная стена, — борт корабля, — края ее не было видно за дождем и туманом — казалось, корабль все вырастал и вырастал перед ней из моря и, должно быть, скоро вырастет до самых облаков.

— К Гуртовому!

Змеисто скользнул сверху веревочный шторм-трап и закачался перед глазами. Нина удивилась — бросили прямо на нее.

— Ну как, можете взобраться? — спросил парень в большой морской фуражке с крабом, стоящий рядом с Ниной, широко расставив ноги. Нина, вцепившись в будку, едва держалась на ногах. — Или сетку бросить?

— Сетка… конечно, лучше. Но я попробую так…

— Жена капитана… еще бы сетку, — морячок то ли иронически, то ли пренебрежительно поглядел на нее. Морячок посоветовал ей привязать зонт к лесенке, потом его поднимут, и усмехнулся:

— А взбирайтесь вот так, — сказал он и, ухватившись за веревочные переплеты, кошкой стал карабкаться наверх. Нина только его и видела, перед глазами лишь трепыхался, плясал коней трапа. Вот пляска кончилась, голос сверху подтолкнул ее, и она ухватилась за мокрые жесткие веревки.

— Встаньте на ступеньку твердо, потом переставляйте другую ногу, — наставлял сверху морячок. — Ноги-руки устанут, отдохните, разболтает крепко, выждите, когда шторм-трап успокоится. Все понятно?

— Понятно, — крикнула в ответ Нина.

— Долго трап не держите, мне скоро спускаться. Вниз не глядите…

Нину уже раздражал словоохотливый иронический морячок, и она со злостью ступила на первую переплетину.

«Дура, туфли не сняла, — обругала она себя, — как тут с каблуками».

Она мотнула одной ногой, потом освободила другую и тоже мотнула. Туфли со стуком упали на палубу.

Смоет в море? Ну и черт с ними, все равно пропали…

«Не глядеть вниз», — вспомнила она наставление иронического морячка. Раз за разом она переставляла ноги, шторм-трап качался, руки скользили по мокрым веревкам, высоко-высоко в небе плавала линия борта. Корабль был таким большим, что эта линия казалась горизонтом, выгнутым в обратную сторону. Дождь бил по лицу, тек по губам. Нина слизывала воду, глотала. Дождь мешал глядеть, ресницы набрякли, потяжелели. Она стала смотреть перед собой. Белый выпуклый бок корабля вовсе не был белым — он был исцарапан, облезл, кое-где на сварных швах бурел ржавчиной. Досталось бедному в штормах и льдах. Она хотела дотянуться до борта, погладить — таким близким показался ей корабль в эту минуту, но дотянуться не могла, лишь потеряла равновесие и взглянула вниз.

Она висела над пропастью. Волны бились о борт, разлетались брызгами. Море кипело и злилось, будто меж валунами там, на Раннамыйза. Там оно так же кипело и полнилось холодной злобой, бессильное с наката бросить свои волны на вызывающе зеленый берег, заросший лесом, травой, земляникой, не подвластный морской стихии. Оно злилось на обломки скал, вставших на пути волн. Здесь оно злилось на корабль Гуртового, ставший на их пути.

Закружилась голова. Нина закрыла глаза, прислонилась лбом к холодным и мокрым веревкам.

«Гибнут из-за любви и глупости одинаково часто, должно быть», — подумала она, как о чем-то постороннем, будто не о себе, и открыла глаза. Страх высоты прошел, и она снова раз за разом стала переставлять ноги по трапу, все вверх и вверх. Дальше пошло легче: ноги сами по себе, на ощупь находили ступеньку, если можно назвать ступенькой хлипкую пеньковую переплетину, руки уже не скользили, как бы прикипали ладонями к твердым мокрым веревкам, только зудели и горели ладони. Вот и борт совсем близко перед глазами и через несколько шагов, если можно назвать шагами это обезьянье карабканье по шторм-трапу, удастся коснуться борта рукой, но она не протянула руку и не коснулась обшивки. Она вдруг вспомнила, что где-то внизу болтается чужой зонтик, а может, уже не болтается, а утонул, потому что она небрежно его привязала. Что она скажет потом той женщине, которая была так добра к ней и которая все понимает и видит насквозь? Что значит вечное общение с людьми…

И пока она добиралась до верху, и пока ее не подхватили чьи-то руки, и пока она, ступая на последнюю ступеньку, не зашибла ногу, она не переставала думать о зонтике, который болтался где-то внизу, а может быть, уже и вовсе не болтался, и о той женщине с белыми волосами за своей стеклянной загородкой.

Кто-то подхватил ее и прямо-таки перенес через борт и поставил на палубу. Ей показалось поначалу, что это руки Гуртового, такие сильные и осторожно нежные. Она оглянулась и увидела того словоохотливого морячка, доставившего ее сюда на своем потрепанном катере. А он, поставив ее на палубу, по-девчоночьи босую, что-то сказал стоящим рядом ребятам по-эстонски, она поняла, что сказал он что-то о Гуртовом, ребята засмеялись, но она, чтобы остановить их разговор в том же духе, по-эстонски бросила «Спасибо» и попросила проводить ее к Гуртовому. Ребята переглянулись, один из них пошел за ней вдоль борта, а морячок с катера смущенно поглядел ей вслед, ударил себя ладошкой по мокрой мичманке и перевалился через борт, по-обезьяньи ловко хватаясь за шторм-трап.

Нина шла по железной мокрой и холодной палубе, подгибая покрасневшие пальцы, Впереди нее шел матрос с бравой походкой бывалого морского волка. Они спустились по трапу, теперь уже железному, с шероховатыми ступенями. Ступени были теплые, ноги это сразу ощутили.

«Да, — вспомнила она, — раз они говорили о Гуртовом, значит, он жив и все в порядке. Почему я забыла обрадоваться? Переживала все утро, а тут? Или потому, что он не встретил, у меня все остыло? Откуда же ему знать, что я тут?»

Но когда они, пройдя длинные коридоры, мимо многих одинаковых узких, фанерованных дубом дверей, оказались перед последней дверью, широкой, темно-коричневой, с ребристым рисунком красного дерева, силы едва не оставили ее. А когда матрос открыл дверь, пропустил ее и, войдя, вытянулся и что-то доложил о ней, она повернулась, увидела Гуртового, качнулась, решив, что это корабль качнулся, а не она, и оттолкнула чью-то угодливую руку.

— О, господи! — сказала она, когда Гуртовой взял ее на руки. — Ты жив?

— О, господи! — передразнил он, смеясь.

— Я волнуюсь все утро. Чуть с ума не сошла от разных предчувствий. Что-нибудь произошло?

— Да что могло произойти! — возмутился он. — Что ты выдумываешь, старуха?

Нина отметила, как руки его, его сильные, осторожные и нежные руки, дрогнули. Значит, он волнуется?

— Ладно, отпусти меня, — попросила она. — Скажи, чтобы подобрали зонтик и туфли.

— Зонтик и туфли?

— Да. Зонтик я привязала к шторм-трапу, или как он у вас называется, а туфли скинула на палубу катера.

— По шторм-трапу? Ты с ума сошла!

Он ногой открыл дверь, внес ее в каюту, большую и темную от высоких панелей красного дерева, опустил на диван. Каюту качало. Маленькая лампочка на дальней стене то уплывала вдаль, то приближалась. Никогда на корабле не почувствуешь себя твердо, как на земле…

— Я замерзла, укрой потеплее.

Он сел на диван, склонился над ней. Ее губы не отозвались на его поцелуй — они были мокрые, холодные и вялые. Он встал быстрее, чем могло быть в эту минуту, то ли остался недоволен ею, то ли сдерживал свое нетерпение, сказал:

— Распоряжусь насчет твоих туфель и зонтика.

— Да, зонтик не мой. Его надо обязательно найти. Понял?

— Да…

Он вышел. Дверь осталась неприкрытой, и она слышала, как он давал распоряжение срочно доставить зонтик и туфли и кого-то отчитывал за шторм-трап и за то, что ему не доложили о Нине. Она хотела было встать и попросить его, чтобы он никому не выговаривал за нее, но его голос уже затих. Вот дверь открылась, и Гуртовой вошел в каюту. Она видела только его силуэт, лампочка была позади него, и тут он совсем заслонил свет.

— Включи верхний свет, — попросила она, вставая.

Но он не включил свет. Он снова взял ее на руки и стал целовать лицо, глаза, шею. Задыхаясь, проговорил:

— Ты вся мокрая. Сними платье.

— Уйди, я разденусь.

Он ушел куда-то, но вскоре вернулся.

Она лежала, закутавшись до подбородка, и зубы у нее стучали. Он бросился к ней, стал целовать в лоб, в глаза, в губы.

— Миша, посиди со мной. Ну, будь милым. Дай мне привыкнуть к тебе. Отпусти меня. Как ты плавал? Было интересно? Какой длинный был месяц.

Он отпустил ее, тяжело дыша, насупился, сел на край.

— Будь умницей. Как тебе жилось?

Он качнулся над ней, притянул к себе ее голову, ее волосы прилипли к его лицу.

— Да ты мокрая вся…

— Дождь льет… Просто наказание. Так, как ты плавал?

— А, ничего интересного. Чертов день без начала и конца. Так надоело.

— Не заходили никуда? Как там живут на Севере?

— Как же, заходили, — ответил он, тяготясь разговором, никчемным и не нужным ни ему, ни ей, конечно. Эту странность Нины — отвыкла, дай привыкнуть — он заметил в первый же год их жизни, и она не пришлась ему по душе. Он и тогда увидел за ней что-то другое, хотя и не знал что, а с годами стал все с большей подозрительностью относиться к ее чудачеству: «отвыкла, дай привыкнуть»… Он не позволял себе подумать, что она могла быть с кем-то другим, просто он не допускал, что она может предпочесть его кому-то другому, но все равно эти ее отговорки всегда бесили его, но вместе с тем разжигали любопытство, страсть нового открытия.

Она подсознательно хотела, чтобы он спросил ее о чем-нибудь, спросил о детях, ну, хотя бы о сыне, о ней самой, о том, как ей тут без него жилось, о чем думалось, но тут же решила, что спрашивать ему в сущности не о чем, они же говорили по радио чуть ли не каждый божий день. Она ничего не приберегла к его приезду, никаких новостей. Разве что скорый приезд матери… Хотя она могла бы рассказать ему об одном податливом на лечение эстонском мальчике, знающем русский язык, но ей вдруг стыдно стало, что она подумала о нем в постели. Как она может о нем говорить? Но ей все-таки хотелось говорить, слышать голос мужа, знать подробности его жизни и поведать о своих. Но почему она так скована при первых встречах с ним? Все в ней настораживается против чего-то, не открытого в нем. Она знала, что привыкнет к нему и неприятие это пройдет, и она уже хотела, чтобы оно скорее прошло, потому что ждала, когда придет не сравнимое ни с чем новое ощущение жизни и такая переполненность ее радостью, когда хочется крикнуть: я самая счастливая на свете…

Она уже не первой молодости женщина, она это знала, второй раз замужем, у нее трое детей, она видела в жизни много, много понимала, но не могла бы объяснить, как это все случается с ней, когда она и сама себе кажется счастливой, и такая любовь к мужу охватывала ее, что, не задумываясь, слилась бы с ним, не охнув за свое «я».

Если бы она могла заставить себя привыкнуть к нему в любую минуту, она бы сделала это сейчас. Но странно, что она не могла привыкнуть по своей воле. Тот волшебный миг забытья приходил сам собой, и она не могла ничего изменить.

Гуртовой обнял ее и стал целовать, но она остановила его:

— Миша, у тебя корабль… Тебе надо разгружаться. Что будут делать люди без тебя?

Он понял это, как ее уступку.

Она била его в грудь, но он был неумолим и ничто уже не в силах было остановить его.

Егор вышел от главного инженера, с которым согласовывал план очередных работ лаборатории, перебросился несколькими словами с донной Анной, отметив у нее новую прическу валиком, постоял у запыленного телетайпа, какая-то мысль забеспокоила его, но не прояснилась. Скорее это была еще не мысль, а ощущение, не оформившееся в мысль, и тут увидел, как дверь директорского кабинета открылась и в приемную вышла Варя. Она была в черном, закрытом на груди платье, желтая ниточка янтаря выделялась на нем отчетливо.

И вдруг Егор заметил, как покраснела донна Анна, как лицо Вари также окатило огнем, и сам он почувствовал, что краснеет, не зная почему.

Варя прошла мимо донны Анны, не взглянув на нее, остановилась перед мужем.

— Пришел или уходишь?

— Ухожу. Был у Мелентьева.

Пропустил ее вперед себя и подумал, что всегда Варя почему-то чувствует себя не в своей тарелке, когда встречается с Романом. Не привыкнет к его положению директора? Когда Роман и Егор работали вместе в цехе, вроде все было попроще.

— Знаешь, зачем он меня вызывал?

— Не знаю.

— Просил набраковать… хороших деталей. Что за подвох? Если разбраковка, понятно — план подтянуть, а тут?

Егор засмеялся: значит, вспомнил Роман об эстонцах! И рассказал, что к чему.

— Неужто они сами ничего придумать не могут?

— Как же, придумывают: разбирают на запчасти новенькие приборы.

Егор и Варя спустились по лестнице на заводской двор. Помолчав, Варя согласилась:

— Если уж для твоих эстонцев…

— Для моих, так для моих…

Они разошлись: Варя к себе в подвал, Егор проводил ее взглядом. Вот она остановилась и, обернувшись, крикнула ему:

— Зайди за Славкой, меня завалили работой.

— Зайду. — И отметил, будто впервые, что походка у жены легкая и ноги красивые. Повернул к себе в пагоду. На дворе, как всегда, полоскались под ветром тополя, и трепет их могучей листвы вновь напомнил ему море. И тут он пожалел, что, запершись в этом вот маленьком здании, похожем на домик Эйнара, он никогда уж не увидит ни моря у берега Раннамыйза, ни Эйнара и его дачи, ни Нины Астафьевой с ее мятежной идеей помощи страждущим.

«Если хочешь приобрести, всегда что-то теряешь, — подумал он. — Неизбежно, как заход солнца».

Он тихо шел по заводскому двору, ступая на гладкие голыши мостовой, глубоко задумавшись. В голове одна за другой бежали, бежали мысли. Он только подумал о море, о далеком и чужом береге, ставшем близким, и тут же пришла на ум донна Анна и Варя, вдруг обе покрасневшие, и телетайп… Стоп! Вот что его беспокоило, когда он смотрел на тот аппарат в приемной: электронная приставка к их прибору! Их прибор не замыкал в себе всего процесса измерения, он не выдавал данные. Человек, как и при пользовании многими измерительными инструментами, должен на «глазок» снимать показатель. Он, Егор, об этом уже думал, когда смотрел в «микроглаз» Варины концевые меры. Как же не сообразил сразу, что их прибору не хватает именно электронной приставки. Неужели никому и нигде еще не приходила в голову эта простая мысль?

Он заспешил в пагоду. Может, это где-то уже запатентовало? Неужели новый велосипед он несет своим ребятам и надеется удивить их?

Егор поднялся в верхний цех. У своего стола он застал Эдгара с телефонной трубкой возле уха.

Положив трубку, Эдгар невесело произнес:

— Поздравляю!

Смуглое угрюмое лицо его, лицо замкнутого человека, не располагающее к шуткам, было серьезным, но почему-то в лаборатории больше всего подшучивали именно над Эдгаром. Ребята то насуют в карманы его халата ржавых болтов, и он, весь день ощущая, как они мешают, так и не догадывается их выбросить, то вместо отверток и плоскогубцев напихают в его чемоданчик гаечных ключей, и Эдгар, обнаружив подмену, удивится тому, как он мог забрать чужой инструментарий.

— С чем ты нас поздравляешь? — Егор подумал, что кто-то опять подшутил над Эдгаром, а он принял за чистую монету, и уже готов был рассмеяться. Но Эдгар сказал серьезно:

— Завтра на «штурм Кенигсберга». Утритесь, мальчики!

С чьей-то легкой замашки так прозвали на заводе авралы. Никто на заводе не знал, как это было там, при взятии Кенигсберга, но для людей слова уже потеряли свой первоначальный смысл. Для них теперь они означали сверхурочные часы работы, сведенные усталостью спины, утомленные до предела глаза, беготню мастеров, ругань начальников участков: «Давай, давай!», запарку в ОТК, громы и молнии в отделе снабжения: «Где тара, где тара»… И над всем этим бессонная фигура Романа. Он сидит за своим столом, широко расставив локти и зажав лысеющую голову между ладонями и, окончательно отупев от мелькающих перед его глазами цифр, в который раз читает очередную сводку.

Зато какие затаенно-радостные лица у всех толкачей, этих «надежных помощников прогресса», которые днюют и ночуют на заводе. Они и радоваться-то боятся в открытую, как бы не сглазить, и радость скрыть не могут: как же, наконец, «выбили» драгоценные микрометры, индикаторы или штангенциркули.

Через минуту уже все население пагоды грудилось вокруг Егорова стола, И, если судить по насупленным бровям и молчанию парней, особого энтузиазма идти на штурм они не выказывали. У каждого было свое месячное задание, а если еще и своя задумка, то тем более штурмовой энтузиазм был им ни к чему. И только дядюшка Аграфен слушал сообщение с явным интересом. Ждали, что скажет Егор, их начальник, руководитель и старший товарищ. А что Егор мог сказать? Было это не в первый и будет, наверно, не в последний раз. Он знал, что до конца месяца осталось пять дней, а план едва дотянул до двух своих третей, что одну треть, самую трудную и самую радостную, надо дотянуть за это короткое, совсем короткое время. Он, да и все, знали, что выполнение плана, как бы оно ни было достигнуто, есть благо, а невыполнение, допущенное хотя и не по твоей вине, есть зло и твоя вина со всеми, как говорят, вытекающими отсюда последствиями. Он, да и все его люди знали, что откажись они сейчас пойти на штурм в цехи, их обойдут премией и благодарностью.

А твоя задумка-милушка, не дававшая тебе месяцы, а может, и годы покоя, ничего пока что тебе не обещает ни сейчас, ни, может быть, в скором будущем.

Все стояли, не выражая энтузиазма, все знали обстановку на заводе, но все же ждали, что скажет Егор, хотя знали, что Егор ничего поломать не может, если бы он даже очень и очень захотел. Если о плане для себя они думали только сами, то о плане для них думали все: и совнархоз, и Госплан, и потребители, и еще многие, многие.

Все считали примерно так, кроме Ивана Летова. Он был убежден, что каждый должен делать свое дело и нечего баловать цеховиков. Он, Иван, должен остаться у своего монтажного стола, ему во что бы то ни стало надо закончить первый вариант прибора и непременно в эту неделю. Он тоже знал обстановку на заводе и знал о последствиях для себя участия или неучастия в штурме. Он знал, что сделает в цехе не меньше, а больше работающих там сборщиков, хотя и поотвык уже от индикаторов. Его друзья по пагоде — лучшие рабочие и мастера, и они, конечно, здорово выручили бы цеховиков. Но он все же был против того, чтобы они шли на штурм.

Люди знали обстановку и знали, что никто ничего поделать не сможет, и потому все чувствовали себя неловко от общего молчания и ожидания. Кто-то бы сказал первое слово, тогда другое дело. Тогда каждый бы мог поддержать или словесно чуть покуражиться для виду. Соглашаться все равно бы пришлось, куда денешься. Впрочем, согласия-то никто вроде и не спрашивает. Все терзались, и только Иван Летов не терзался. У него не было никаких сомнений в том, что он думает единственно верно, и терзаться ему было нечего, и потому мысли его, сторонясь мелочности и суеты, шли в одном направлении: новый прибор и все.

Иван задумался и не уловил, чему с таким облегчением засмеялись ребята. Но тут услышал слова Егора, который настойчиво просил Эдгара повторить то, что он сказал. Эдгар со своей обычной серьезностью удивился:

— И чего смеяться? Что я сказал? Ну, завод у нас один на всех, а дома у каждого жена и дети…

И тут уж не удержались ни Егор Иванович, ни Летов, а Яшка-слесаренок и его сверстники, те просто повалились на верстаки. Всем было весело оттого, что Эдгар по своей простоте душевной высказал все, что надо было высказать в эту минуту: ни прибавить, ни убавить. Не смеялся только сам Эдгар. Он недоуменно глядел то на парней, то на Егора Ивановича, в самом деле не понимая, почему все так настроены. А может, только казалось, что он недоумевал? Может, смеется-то он надо всеми, а не все над ним? Ведь никогда Эдгар не был в дураках и всегда за ним оставалось последнее слово. Конечно же, он знал, что ребята смеются, чтобы скрыть свое смущение из-за собственной робости и желания после драки выглянуть из-за чужой спины. А может, Егору просто казалось, что Эдгар так думает? Эдгара трудно разгадать…

— Ну, ладно, — сказал Канунников, — давайте не будем огорчаться… — Он замолчал. И в самом деле, что он скажет после Эдгара? Эдгар все сказал, и после его слов надо было лишь отдать распоряжения. Но Егор все-таки еще добавил: кому придет охота поработать тут после смены, не отговариваю. Сверхурочные улажу. Программу месяца с нас никто не снимет. Так что…

Егор говорил, бодрился, а сам чувствовал, как деревенеет язык, как непослушны губы, а всего его охватывала непреодолимая сковывающая усталость.

Они шли вдвоем домой, старший и младший Канунниковы. Славка бежал впереди, неся в соломенной кепке ежонка, черный колючий комочек, недоверчивый ко всему миру. Егор крупно шагал за сыном, сложив руки за спину и чуть откинув голову назад и направо. Он так ходил, когда оставался самим собой, когда не требовалось чувствовать себя взведенным курком или нацеленной оптикой винтовки или вот этим ежонком, каждая иголка которого, как натянутый нерв разведчика, лишенного права оказаться застигнутым врасплох. Наедине со Славкой и с вечерним городом Егор мог себе позволить это. Непривычное состояние расслабленности поначалу настораживало, пугало. Так случалась с ним, когда его, армейского разведчика, только что вернувшегося из трудного поиска в тылу врага, отсылали с ребятами на отдых в тихую тыловую деревушку. Не находили себе покоя, по ночам вскакивали, судорожно хватаясь за оружие. И только привыкали и к тишине, и к деревушке, и к самим себе в новых условиях, приходил приказ вернуться на передовую.

Новое свое состояние Егор находил вполне естественным. Он уже привык к этому новому своему состоянию и не пугался ни странной расслабленности после трудового дня, когда что-то уже сделано, ни того, что его мучают вовсе не заводские заботы, а что-то такое, что и не назовешь. А может быть, он и не думал ни о чем, это было просто такое состояние, когда человек связан с миром, сразу весь, а не отдельными рецепторными связями. Так бывает, когда человек полон чем-то новым, может быть, еще и непонятым им самим.

Чем же был полон Егор? Об этом он и сам пока что не знал и не мог ответить на вопрос.

— Давай посидим, сын…

— Что, бок болит? — Славка оглянулся на отца с таким выражением в глазах, какое бывает у людей, связанных общей тайной.

— Нет, — Егор рассмеялся тронувшей его заботливости сына, сказал, присаживаясь на деревянный решетчатый диван на сквере: — Вот у тебя руки устали, это верно.

— Он легкий. Вот подержи.

— Да, он и впрямь легче легкого, — сказал отец, беря соломенную кепку с ежонком. — Ты прав. Но все равно руки устают, когда ты их долго держишь перед собой. Кто бывал на парадах с винтовкой наперевес, тот это отлично знает.

— А ты, пап, бывал? В Москве? Почему ты не рассказывал?

— Да как-то все не приходилось… Да и не в Москве, а в Петрозаводске. Парады там были маленькие. Но все равно руки немели от усталости, когда проходил перед трибуной. Наверно, руки немели оттого, что я слишком крепко сжимал винтовку. Боялся выронить.

— А я бы никогда не боялся. Я бы ее во как держал!

Егор усмехнулся:

— Во, во! Я так же думал: держать… А ее всего-навсего надо свободно придерживать да упирать в бедро. Ты попробуй нести кепку не на вытянутых, а на полусогнутых руках. Да чуть прижимай к груди. И мы сделаем марш-бросок до самого дома.

— Прижимай! Он же колется.

— Сквозь кепку?

— А ты думал!

Они встали и пошли. Славка, хотя и не соглашался с отцом, нес кепку на полусогнутых руках, не замечая этого, но чувствуя явное облегчение. Отец тоже шел легко.

Дома, разогрев котлеты из холодильника и гречневую кашу, они сели ужинать. Ели, поглядывая на ежика. Славка спросил:

— Пап, ежику больно или нет, ведь иголки колют его другим концом…

Егор засмеялся:

— Ах, Славка, Славка, да у него каждая, иголка, как нож с рукояткой: колет одним концам, а рукояткой обращен к телу.

Тут раздался телефонный звонок, Славка схватил трубку:

— Это мама! — высказал он догадку. Но оказалось, звонил Роман и просил Егора Ивановича. Канунников взял трубку.

Директор сказал:

— Слушай, Егор, я звоню тебе из ОТК, от Вари.

— Что случилось? — затревожился Егор, вспомнив, как жена жаловалась на усталость. — Что с Варей?

— С Варей — ничего. Жалуется на Ивана. Она просила меня на эти дни приписать Ивана к ОТК, а он, оказывается, закусил удила, не хочет. Может, ты наведешь у себя порядок? Или тебе помочь?

— Я разберусь сам, — замкнувшись, бросил Егор. Роман уловил, как изменился его голос.

— Ты что там злишься?

— А что мне делать, если ты поступаешь с нами самым постыдным образом.

— Ты бы выбирал выражения…

— Я как раз выбираю то, что надо.

— А не переигрываешь?

— Не переигрываю, — Егор уже не мог, не хотел уступать. И то, что Варя до сих пор на заводе и Роман у нее рассиживает, вызывало чувство обиды и нехорошо бередило душу. — Мы только что нашли решение ПАКИ, недели через две могли бы сделать опытный экземпляр, а теперь все летит к чертям.

— Ну, сделаешь двумя неделями позже… — В голосе Романа слышалась неуверенность. Он ведь сам настаивал, чтобы побыстрее сделать автомат.

— А мы в третьем квартале наметили закончить наш «алмазный вариант»…

— «Алмазный вариант»? — переспросил Роман. Трубка замолчала. Егор ждал, предчувствие чего-то неладного заставило его насторожиться.

— Еще в прошлом году наша лаборатория разработала новую технологию. Ты же знаешь, Роман.

— Так ведь совнархоз нам не утвердил «алмазный вариант», — нехотя сказал директор. — Ты разве не знаешь? Неустроев должен был все это обговорить с тобой…

— Совнархоз тут не при чем, не спорь, я знаю. Неустроев был противником с самого начала, а теперь получил власть и запорол все. А ты послушался.

— Слушай, Егор, я еще раз тебя прошу: выбирай выражения. Что значит запорол? Просто нам не достать алмазных инструментов… Лучше синица в руках, чем журавль в небе…

— Ты не слыхал мудрость? Послушай!

— У меня голова колется на мелкие кусочки, — прервал его Роман. — Иди ты со своей мудростью.

— Это не моя мудрость. Может слыхал: коровы бойся спереди, лошади — сзади, а дурака со всех сторон…

— Нет, этого я не слыхал. — Директор помолчал. — Может, ты возьмешь свои слова обратно?

— Не возьму. Таким дуракам, как Неустроев, я не прощаю.

Директор на другом конце провода засмеялся:

— А я-то думал, ты обо мне.

— Считай как хочешь.

Егор положил трубку.

— Пап, — позвал Славка, — а почему коровы надо бояться спереди, а лошади — сзади?

— Корова бодается рогами, а лошадь лягается.

— А почему дурака со всех сторон?

— Эх, сын, мужчина ты эдакий, да никогда не знаешь, что выкинет дурак: то ли боднет, то ли лягнет, то ли в рожу плюнет.

— Тебя кто-то обидел? Дядя Роман?

— Да, немного обидел, сын…

Егор задумался, отошел к окну. Славка переживал его обиду болезненно, как свою, хотел отвлечь отца от его мыслей. Спросил, прикасаясь к его руке:

— Не думай, пап… не думай!

— Ну, как же не думать, сын? Голова нам дана для этого.

— О чем ты думаешь?

— Да вот о твоем ежонке. Как у него все здорово устроено: иголки не колют его тело, а защищают. Как рукоятка у ножа или ум у директора, чтобы самому не обрезаться.

— Понятно, — протянул Славка, хотя насчет директора он мог бы прямо признаться, что ничего не понял.

— А раз понятно, то спать. Давай, давай, а то вот мать придет и попадет нам обоим.

И подумал: «Нет ли тут чего-то такого, что они скрывают от меня, Роман и Варя? Да нет, что тут может быть… До чего дожил? Тьфу!»

Уснуть он долго не мог, думы, думы… Да еще проклятое ожидание стука жениных каблучков о деревянный тротуар во дворе.

Он все-таки дождался, когда пришла жена, возилась в прихожей, должно быть, выпроваживала ежонка, но Егор не встал: не хотел скандала в поздний ночной час.

Ночью Егора разбудил шум в прихожей, он поднялся и застал Варю с половой щеткой в руках.

— Об эту дрянь я исколола все руки. Как я буду завтра работать?

— Оставь его, — посоветовал Егор, — и чего ты к нему пристала? Мешает?

— Мешает. Из-за него расстроилась, всю ночь не усну.

— Проснется Славка…

— Выбрось, пока не проснулся.

— Оставь, говорю. Это же подарок. Если он тебе мешает, упроси Славку отнести в садик.

Варя опустила щетку.

— Ты всегда потакаешь ему…

«Пора бы нам стать женой и мужем, а мы все еще чувствуем себя как любовники», — подумала Нина, выходя из автобуса на Мустамяэ, и при виде своего дома с разноцветными квадратами панелей тотчас представила, как встретит ее Гуртовой. Каждый день она готовится сказать ему об этом, но как только встретится с ним, забывает все на свете. Они остаются вдвоем, мир для них исчезает, и даже сами они исчезают: она — это не она, он — это не он. Но Гуртовой, кажется, все-таки трезвее ее. Если бы он не был трезвее, первое слово и действие всегда бы оставалось за ней. А пока что все получается наоборот.

«И когда это со мной случилось? — подумала она. — Когда пришла ко мне зрелость любви и мне захотелось встретить его мужем? А он хотел встретить меня на корабле как любовницу, и сразу тогда оборвались все связи с миром и мы почувствовали себя одинокими в пустынном море. А чем это плохо?» — спросила она себя. Она спрашивала себя об этом уже много раз, но ответа не было. Ну, она забывает о детях, о своем деле и своем высоком предназначении среди людей. Но забывает не навечно, а на то время, пока она чувствует, что их дом, как корабль в открытом пустынном море, и никакой якорь, никакие другие связи не крепят ее к земле. И что в этом плохого? Да ничего. О чем высшем еще может мечтать молодая женщина?

И все же она хотела зрелой любви, которая сумасбродна, бесшабашна, но в то же время и трезва, не рубит якорные цепи и всякие другие земные связи, не лишает тебя воли, своего характера, а оставляет тебя такой, какая ты есть, и землю оставляет, какая она есть, и жизнь. Только все это наполненнее, интереснее, значительнее и дается легче, чем тем людям, которых жизнь обделила любовью.

«Человеку все мало, — подумала она, поднимаясь по лестнице на третий этаж. — Человек ненасытен и не благодарен жизни. Почему бы мне не радоваться, идя на встречу не с мужем, а с любовником? Что от этого меняется?»

Она стала шарить в сумочке ключ, и почувствовала, что волнуется, будто в первый раз идет на свидание.

«А меняется многое», — ответила она себе, со стыдом вспомнив вдруг, как поспешно она отправила мать и своего Аскольда на Раннамыйза, на дачу старого Илуса, уехавшего в Сухуми на отдых. А ведь ждала и с ума сходила, и клялась, что ни на день не расстанется с сыном… Встретив, ревела от радости. И вот что из этого вышло…

Она бросила сумку на туалетный столик в прихожей, взглянула в зеркало, встретилась с серыми громадными — вроде никогда не были они такими — глазами, ожидающими и все же где-то в глубине встревоженными. Из-за темных подглазиц — этих траурных флагов счастья — глаза казались глубоко посаженными, не ее глазами. Девчоночья челка на лбу и впалые (вдруг они стали впалыми!) бледные щеки делали ее лицо необыкновенно молодым и тонким.

Счастливые — всегда красивые…

— Гуртовой, — позвала она, — Гуртовой…

Она заглянула в спальню, в столовую, детскую… И то, что она увидела, привело ее в ужас — в квартире стоял беспорядок, и как она все эти дни не замечала: и не убранный стол, и не заправленная кровать, и разбросанные по стульям ее платья. Только Гуртовой всегда был верен своим морским привычкам и нигде не оставлял своих следов: вся его справа была рассована по шкафам.

— Гуртовой! — еще раз позвала она, взглянув на часы, — обычно в пять он был уже дома и встречал ее.

Она прошла на кухню. Гора немытой посуды будто впервые открылась ей.

Увидевший все это сразу бы догадался: в квартире вот уже неделю, не меньше, идет беспробудная пьянка, и никому нет дела, кто и что может об этом подумать: пьяные ведь вначале делают, а потом думают и раскаиваются.

«Пьяные и есть», — подумала она и тут увидела на столе белеющий лоскут бумаги — телеграмма… В глаза бросились крупные буквы: правительственная, из Москвы. Она схватила ее, и догадка вдруг лишила ее сил: Гуртового куда-то вызывали. Но странно, что телеграмма была ей, Астафьевой, а вовсе не Гуртовому. Вот и напечатано: «Нине Сергеевне». Странно, очень странно.

Сбоку прямым почерком Гуртового было что-то написано, и она в первую очередь прочитала это, а не саму телеграмму:

«Вали ко мне», — повторила она, не понимая смысла этих слов. И не понимала она, может быть, потому, что осторожно, как бы боясь раньше времени открыть смысл телеграммы, стала читать ее слово за словом.

Мысль прежде всего задержалась на сообщении о болезни ее учителя. Доктор Казимирский болен! Она присела к столу, почувствовав усталость в ногах. Мысли о докторе Казимирском всегда были тревожными. Что будет с его школой, с их школой, если с ним что-то случится? Такие люди, как он, болеют один раз. Мелких болезней они не замечают, потому что фанатически заняты своим делом, без остатка отданы идее, а если признали себя больными, то это уже не шуточно. Ой, не шуточно… И на миг она увидела перед собой, точно наяву, резкий, будто чеканенный на меди, профиль его худого лица с тонким горбатым носом, острым подбородком, тонкими нервными губами, демонически разбросанными волосами, вечно непослушными ему. Вспомнила, как на его сеансах одномоментного лечения нервно-неустойчивые пациенты падали от одного его взгляда. Его взгляд мог понудить человека делать что угодно, выполнять любое приказание. Попервости Нина боялась его. Ей казалось, что доктор в любую минуту может заставить ее рассказать ему все, о чем она сейчас думает, и он не приказывает ей это сделать только потому, что и без того знает ее мысли. Потом он сам научил ее сопротивляться воздействию чужой воли и все время внушал ей, что врач должен быть сильнее всех и, если он попадет под чужую волю, то сам сделается бессильным.

Он сотворил ее заново, и она не подвластна теперь ничьей воле.

Она не заметила, как стала метаться по квартире, будто искала что-то, как в разных комнатах к ней приходили разные мысли: в спальне одни, в детской другие, в столовой…

«А Гуртовой? А его воля? — спросила она себя. — Гуртовой — это другой случай. Это мое, женское, — ответила она себе. — Тут сердце, и с ним ничего не поделаешь, если бы я даже хотела».

Но она тут же возразила себе: «Не оправдывайся… Если все останется так, то твой удел — волевое бессилье». И она увидела яснее прежнего, как связывает ее воля Гуртового, как ее проклятое привязчивое сердце постепенно размывает в ней человека, того самого, который и стал человеком только потому, что начал думать, осмысливать свои поступки и окружающий мир. Отбери у него мысль — и он тотчас же возвратится на круги своя и станет рычать, отнимая кость у себе подобного.

А сколько людей даже при наличии мыслительных способностей страдают гипертрофией животного начала.

Вдруг ей пришла мысль навести порядок в квартире. Важнее ничего не было для нее в эту минуту. Она развешала свои платья, протерла мебель, перемыла на кухне посуду. Надо было еще выхлопать ковры, во какая куча их громоздилась у порога. Навез же Гуртовой этих пылеотстойников. Она не любила ковров.

Когда квартира была прибрана, Нина вновь вернулась к телеграмме, перечитала ее, уже не замечая приписки Гуртового. Теперь телеграмма звучала совсем по-другому. Не кому-нибудь, а ей поручал Казимирский работу, начатую им. Недаром ей говорили, что они здорово похожи друг на друга в работе. Одни утверждали, что она хороший копиист, другие — что она схожа с ним характером: фанатичка! Порой это звучало ругательски. Ну, и черт с ними. Пусть думают, что хотят.

Только что же это за пациенты?

Она вспомнила, в газетах промелькнуло сообщение о показательных сеансах доктора Казимирского в Москве, в доме литераторов.

Потом она стала надраивать полы, как приучил ее называть Гуртовой самое обыкновенное мытье их. Мокрой тряпкой вытирала разноцветные квадратики линолеума, из которых был составлен пол, и они начинали блестеть мокро и холодновато — квадратики были голубые и белые. Полы окончательно придали квартире опрятность, и Нина осталась довольна. Ей показалось, что с этим кончилось что-то одно и началось что-то другое. И еще она подумала, что у солдат раньше было обычаем надевать перед боем чистое белье, а у нее вот перед важным решением — непременная уборка квартиры.

Как это было, когда она ушла от Астафьева? Да, она приехала тогда из Ленинградского пединститута, с готовым уже решением и вся сгорающая от любви к Гуртовому, с которым встретилась в столице и была вместе все время, пока там училась. За полгода, пока она отсутствовала, квартира стала совсем другой, и она вошла тогда будто в чужое жилье. Ожидая, пока Астафьев вернется с работы, она принялась за уборку. Правда, она тогда еще не драила полы, но вымыла их чисто, как мыли раньше в деревне перед пасхой.

«Бедный Астафьев, какой он был умный и как любил меня», — подумала она.

Но она разлюбила его, и случилось это, очевидно, потому, что одному из них — на этот раз Астафьеву, а не ей — любовь грозила потерей характера, а значит, и самого себя, а для нее это было кандалами, хотя и мягкими, но кандалами.

В конце концов и мед делается горек, когда его с избытком.

Кандалы Гуртового — жесткие, неминучие, неизбывные и все же были для нее радостными кандалами. А чего же они лишили ее?

Она бросила Ленинград и помчалась с ним в Таллин. Лишилась редкостной экспериментальной работы, которой готова была отдать всю жизнь без остатка. Только вспомнит сейчас свои сеансы с больными дефектологического отделения, сердце начнет сдваивать удары. А что имеет здесь? «Вытяни руки, расставь пальцы, закрой глаза. Надо, дружок, заниматься спортом. Или хотя бы холодное обтирание по утрам…»

Нет, ее удел — не это. Ее удел — непроторенные дороги врачевания. Миллионам страдающих, как утреннее солнце, нужны ее воля, умение проникать в тайны больной психики, ее вечный интерес к человеку и его судьбе.

И что еще она потеряла и приобрела? Пугающая нелюдимость отделила от нее дочек, но сын, сын… Радость рождения и жизни его может заслонить любое, да и заслоняло уже многое, очень многое. Как можно держать камень за пазухой против Гуртового, если он дал ей сына?

Она ушла от кандалов мягких — там безмерно любили ее, а новое ее приобретение — кандалы жесткие, здесь она любила безмерно. Может ли она при этом быть сама собой? Или она должна остаться спутником чьей-то жизни, как выражались раньше и как еще многие живут и в наше время, хотя, уже пожалуй, и не говорят так?

Откуда ей было знать, что любовь Гуртового обернется кандалами? И не всякая ли любовь синоним кандалов? И есть ли любовь без кандалов, с которой так же легко идти по свету, как легко дышать воздухом моря?

Нина не думала о том, что готовила себя к разговору с Гуртовым. Она не знала, что самой ей надо было выговориться, что-то выяснить, в чем-то убедить себя и не оказаться перед мужем простоволосой дурой. Но она знала другое — разговор неизбежен. Хотя еще не сказала себе, что непременно поедет в Москву, но внутренне была готова к этому. И она знала также, что поехать сейчас, когда муж дома, было просто свинством, но и отказ от поездки станет для нее такой потерей, восполнить которую потребуются годы и годы.

И когда Нина услышала позвякивание ключа в замочной скважине, она готова была к любому разговору с мужем. И вот он вошел. Она видела, как он снял и положил на полку козырьком вперед свою роскошную морскую фуражку, как расстегнул верхние пуговицы кителя, оглядел холл и через раскрытые двери их спальню, и глаза его, выпуклые красивые глаза сильного человека загорелись радостью ребенка. И он сказал:

— Старуха, ты прибрала наш корабль, как перед инспекторским смотром. Иди ко мне. Ну, иди же… Дай расцеловать тебя.

Он ведь ничего не сказал ей особенного. Обычные слова и ничего о чувствах и о любви, как иные говорят через каждые пять минут или хотя бы через полчаса. Но почему же Нина почувствовала, что этот человек для нее дороже всего на свете? И она бросилась к нему, обхватила руками его шею и заплакала.

— Миша…

Она редко звала Гуртового по имени, как-то пошло с первого дня их знакомства в Ленинграде — Гуртовой да Гуртовой, — и потому это простое слово Миша необыкновенно тронуло его, сколь сурового, столь и сентиментального человека. И он подхватил жену на руки и стал целовать ее, и оба забыли себя, и все, что было вокруг них.

Как-то года два назад, весной Егор Канунников, застрявший в Москве, воскресным днем оказался в парке культуры и отдыха имени Максима Горького. Парк ему не понравился: собственно и парка-то никакого нет, все бессмысленно забито аттракционами, залито скучным асфальтом. Он совсем уже было собрался податься в свою «Северную», как его привлекли белые крупные буквы на красном: «Финиш». Стояли судейские столики. Трепыхалась на ветру слабо натянутая финишная ленточка. Толпились люди, ждали марафонцев, стартовавших, как узнал Егор, где-то километрах в тридцати от Москвы. Заинтересовался: тут было, пожалуй, единственное в парке осмысленное, а не «отдыхное» волнение людей. Волнение нарастало по мере того, как приближалось время финиша известного чемпиона-марафонца. Но вот минуло его лучшее время, минуло и хорошее, а затем и среднее… Чемпион не появился. Зато на аллее показался желтоволосый худенький вихрастый парень, в будущем знаменитый олимпиец. Егор поначалу и не принял его за марафонца, пробежавшего тридцать километров, — до того спокоен и уверен был его бег. Он порвал трепыхавшуюся ленточку, стал описывать круги на маленькой лужайке, наклоняться, растирать себе икры. Сел на деревянную скамью, выпил что-то поданное ему и бросил бумажные стаканчики в урну. И засмеялся неизвестно чему. Наверно тому, что неожиданно для себя стал чемпионом.

А экс-чемпиона привели под руки. Он то и дело вырывался из рук, пытался бежать, но ноги подкашивались и он падал. Потом его снова вели, как пьяного. Уже бежали санитары с носилками, врачи с чемоданчиками в руках, а он все еще не оставлял надежды и перед финишем вновь рванулся из рук товарищей и, перешагнув рубеж, рухнул на землю.

— Не рассчитал сил, — сказал сосед Егора, переживавший каждый шаг бегуна, как свой.

Егору вспомнилось это сейчас, когда кончился июль и с ним «штурм Кенигсберга», — явление уже почти что плановое, неизбежное и незыблемое, как и сам план.

Завод, как бегун, выложивший последние силы, доведенный до финиша под руки, был сейчас в забытьи, напрягаясь, чтобы хоть как-то показать присутствие духа, хоть как-то сохранить достоинство. В цехах стояла половина, если не больше, станков, рабочим дали отгул, склад сырья был пуст, зато готовой продукцией оказалось забитым все, что можно было только забить. Между заводоуправлением и складами сновали осчастливленные, наконец-то, «толкачи», вот уж подфартило, так подфартило: забирай, что положено, завод сам просит поскорее освобождать склады. Егор, как себя, понимал этих людей, иссидевшихся в Новограде ради какого-то десятка микрометров или индикаторов, которые в чемодане можно увезти.

Егор тогда так и не узнал, зачли ли экс-чемпиону его дистанцию, не дождался конца кросса. А вот заводу план зачли, хотя еще два-три дня в цехах доделывали продукцию, которую вернул ОТК, это считалось в порядке вещей, она ведь была уже предъявлена. Зачли, хотя все эти дни «штурма Кенигсберга» завод вели под руки всем скопом, он шел на последнем дыхании, заплетаясь ногами. Но кто теперь помнит, как это было?

Не помнили и Егоровы ребята, уже вернувшиеся в пагоду. От отгула отказались все, даже слесаренок Яшка, кроме дядюшки Аграфена.

Иван Летов и Эдгар, сдвинув монтажные столы, с утра сидели над ПАКИ, Яшка-слесаренок точил в нижнем цехе диск для нового прибора, это был уже третий вариант, прежние давали большие погрешности, и никто не знал, почему. Егор лист за листом в который раз просматривал проект поточной линии для нового цеха мер длины, прикидывал удлинения, сделанные Неустроевым. Он видел, что отказ от алмазных инструментов потребовал установки многих лишних станков, а производительность далеко не достигала проектной.

Егор перекладывал листы, на минуты оттягивая время, когда он должен свернуть их, сунуть под мышку и отправиться к Роману. Но мысли в голову шли совсем другие. То всплывал марафонец, которого вели под руки, то маленький золотистоволосый бегун, ловко бросающий бумажные стаканчики в урну и неожиданно радостно засмеявшийся на своей скамейке.

Он позвонил директору.

— Ну, так как же мне быть, Роман? Как мне быть с «алмазным вариантом»?

— Черт! — вырвалось у Романа с досадой. — Иди к Неустроеву и договаривайся. Согласится — я подпишу.

Егор повесил трубку. Вот всегда так. Принесешь — подпишет. Все равно что. Нет, пожалуй, это не так. Роман — мужик сам себе на уме. Просто не хочет ссориться ни со мной, ни с Неустроевым. Сами грызитесь, как хотите. Такие люди умеют со всеми ладить. Они для всех хороши. Но так не бывает, чтобы быть для всех хорошим.

Свернув листы проекта, Егор вышел из пагоды. Иван и Эдгар, занятые своим делом, не заметили даже, когда он ушел, Яшка-слесаренок проводил инженера взглядом, в котором было сожаление и в то же время прыгали смешливые искорки. Он хотел пошутить вслед своему начальнику. Яшка ведь неисправимый шутник, но в походке и в сутулости Канунникова была такая обида и сомнение, так что у Яшки не повернулся язык.

На дворе было душно. Вяло обвисала листва на тополях. Безветрие. Егор не любил его. В безветрие, он знал, всегда плохо думается. А ему надо было сейчас хорошо подумать, спрограммировать весь разговор с Неустроевым, но что то мешало этому, и он не мог представить, как будет убеждать Неустроева, чем убеждать и в чем? Он знал Неустроева, сколько вместе работали, но с тех пор, как их разделила власть, сам Неустроев, его характер как-то стали ускользать, расплываться. А может, все-таки он зол на Неустроева и не прошла обида? Ведь ему обещал Роман это место. Он, а не Неустроев, рассматривал бы теперь технологическую линию.

Если Неустроеву доказать выгодность «алмазного варианта»? Но он ведь и сам знает, расчеты видел.

Если убедить его, что алмазы теперь не проблема, в Киеве делают искусственные и дешевые, только наряды выхлопочи… Но ведь и это Неустроев знает. На худой конец будет заминка, Егор сам съездит, достанет, что надо, не откажется. Съездит, да еще с большим удовольствием…

Может, и это будет неубедительно для Неустроева?

Чтобы попасть в отдел главного технолога, надо было пройти через автоматный цех. Ничего не поделаешь, другого пути нет. В цехе было тихо и пусто. Пол завален стружкой. Там и тут, прямо в проходе, стояли ящики с заготовками.

«Бракованные, — догадался Егор, наклонился к ящику, взял деталь. Серебрянка! Повертел в руках, сунул в карман. — Все равно пойдет в утиль. Серебрянка и в утиль. Что они делают?»

Нехорошо сдвоило сердце, будто сбилось с шага. Откуда это состояние обманутости? Черт возьми, оно мучило его всю последнюю поездку и вот снова вернулось, как только он увидел этот захламленный цех после штурма. Брак, загубленный металл, простительное отношение к недоделкам, — а-а, заказчики все возьмут. Егор сам видел в ОТК, когда его строгая Варя закрывала глаза на такое, на что раньше никогда не закрыла бы. Люди попирают свою профессиональную честь, топчут свою любовь к единственному своему делу. Развращаются даже лучшие рабочие, старые мастера, самые требовательные инженеры. И все это из-за штурмов, из-за этих «давай-давай». А кто думает о жесточайших последствиях, которые еще предстоят? Неужто никто не видит, как складывается что-то вроде всеобщей круговой поруки? Совнархоз прощает заводу всю эту ерунду, потому что бессилен обеспечить заводу мало-мальски нормальную работу. Роман прощает цехам, начальники цехов — рабочим. Потребуй с рабочего хорошей, качественной работы, он тебе сразу в лицо: дайте загрузку на каждый день, равномерно. А кто и когда это может сделать при теперешней плановой бесплановости?

И то, что он верил в это «давай-давай», и в обещанное совнархозовское благополучие, и в свое размахивание деревянной саблей, наподобие сына Славки, — все это сейчас вдруг возмутило его, придало его воле утраченную было напряженность, и он, поднимаясь по выщербленной бетонной лестнице, в пятнах от машинного масла, подумал с ожесточением и о Неустроеве, ставшем для него загадкой, и о Романе, который вынудил его воевать с Неустроевым один на один, далеко не при равных силах. И когда он уже входил в кабинет главного технолога, в тот кабинет, в котором мог бы сидеть сам, он, подогретый ожесточением, горячась, подумал, что неразгаданность Неустроева — это просто его безликость. Безликих людей можно взять на абордаж убедительными цифрами и цитатами. Им чужда логика, они пасуют перед фактом. И подавая руку Неустроеву и глядя в его серые с маленькими зрачками глаза на бледном в любое время года лице, он уже был почти уверен, что сладит с ним.

— Ты разве не штурмовал? — спросил Егор, присаживаясь и бросая на стол Неустроева чертежи. — Почему не отдыхаешь?

Неустроев ответил, будто обвинил в несмышлености:

— А ты что, отсиживался в своей пагоде, как в дзоте?

— Не отсиживался.

— Ну и я тоже. Проклятое дело. Теперь все дезорганизовано, считай, до половины месяца. Одной настройки…

— А почему?

— Сам не знаешь? Ездишь, видишь все…

Потом он, повернувшись к Егору, но не глядя на него, спросил:

— Что сердишься на меня? Не сердись, я тут ни при чем. Вот посмотри. — И подал Егору газету.

Канунников взял «Новоградскую правду», развернул. На первой странице бросилась в глаза заметка, набранная черным шрифтом на две колонки. Начал читать, не подозревая того, что лишается чего-то неизмеримо большого.

А в заметке было написано:

Егор как-то странно повертел газету перед собой, помял ее в руке, как бы стараясь убедиться, что она существует.

— Кто это сделал? — руки у Егора задрожали, и он положил газету на стол.

— Да приходил один из газеты. Посидел тут, где ты сидишь, и видишь вот…

— Я не об этом. Кто дал ему сведения?

— Да никто не давал. Просто был разговор…

Егор пристально посмотрел на Неустроева. Тот не поднимал глаз.

— Не узнаю тебя, Неустроев, — наконец проговорил Егор. — Дешево хочешь жить.

Неустроев впервые взглянул на Егора, взглянул прямо, не пряча глаз. Сказал недружелюбно:

— Ты помолчи, Канунников. Привык на все со стороны глядеть, и на свой завод тоже так смотришь. А куда деться? Твои алмазы — журавль в небе, а нам нужно, чтобы было в руках, пусть и синица. Алмазы — кто знает, где они?

— Ага, заговорил своим языком? Я все понял. — Егор поднялся. — Понял, что ты для того и снял «алмазный вариант», чтобы на моду ответить: уплотнить производственные площади. Да дураки это придумали, неужели не понимаешь? Нет, чтобы новую технологию в основу брать, пошли по формальному пути: больше станков на квадратный метр.

— Ты насчет дураков осторожнее бы, Егор. Сам знаешь, чья это инициатива.

— Глупость-то, глупость-то какая! И почему ты так поглупел, Неустроев? Оттого, что не хочешь ни за что отвечать?

— Не оскорбляй меня, Канунников, я тоже могу…

— Ты меня уже оскорбил. В лицо плюнул.

За дни отгула Варя перестирала, перештопала, промыла и протерла в доме все, что требовало этого, наконец, помогла Егору распилить дрова. Настроение у нее было хорошее, еще бы — закончился месяц, завод закруглил план, в приказе Романа отмечалась особая роль ОТК и Варвары Петровны Канунниковой в этой эпопее. В воскресенье супруги собирались в лагерь, но тут выяснилось, что кончается первый срок и дочь на короткое время должна была вот-вот приехать домой. Значит, поездка отпадала. Это было, пожалуй, кстати: на воскресенье завком наметил выезд на Шумшу, и там можно было интересно провести выходной.

Но еще в пятницу Егора неожиданно вызвали в совнархоз. Вернулся он домой мрачный, позвонил Ивану Летову и сообщил, что уезжает в очередной вояж, затем вытащил из чулана чемодан, который было забросил, и вот уже в дорожном плаще сидел за круглым обеденным столом. На столе — листок из тетради, карандаш, с тупого конца обкусанный Славкой.

Надо что-то написать дочери, но Егор не мог приняться за письмо. Он не знал, что написать ей. Просто хотелось разорвать листок, который положила перед ним Варя, сломать карандаш, который она ему подсунула.

Он вспомнил, как его вызвали в совнархоз. Первой мыслью было: продал Роман. Расхвалил, вот его и приглашают на работу. Что ж, он пошел бы туда и, пожалуй, согласился бы поработать годик, чтобы спасти «алмазный вариант». Была бы у него власть в руках…

Но ему предложили поехать в Чернореченск и привезти сталь. Сталь для его завода, где в последний «штурм Кенигсберга» были выброшены во вторсырье и вложены в сверхплановые изделия последние запасы металла. Роман, должно, не посмел говорить с Егором. Или стыдно ему? Как бы там ни было, Егор поедет сейчас с командировкой завода и письмом совнархоза, подписанным самим председателем. Что ж, неплохая подпорка…

Времени оставалось лишь на то, чтобы забежать на завод за командировочным, деньгами и «шанцевым» инструментом. Догадались все это собрать у донны Анны, так что бегать туда-сюда не пришлось. Зато он позволил себе немного побыть в ее обществе. Анна Кирилловна была взволнована, казалось, что-то хотела ему высказать, но так и не нахрабрилась. И только когда он встал, она остановила его движением руки:

— Как я надеялась, что вы не придете!

— Анна Кирилловна, что это вы не в унисон с начальством?

— Дорогой Егор Иванович, в кои-то веки я заимела свое мнение, и вы меня оговорили…

Егор прижал руку к груди:

— Донна Анна, извините меня за эту неуклюжесть! Вернусь, договорим. А теперь домой, собраться и написать письмо дочери. Так хотелось повидаться, и вот опять история.

…Егор сидел и маялся над тетрадочным листком, ни одного слова, с которым он мог бы обратиться к дочери, не было у него в запасе. Все, о чем он без усилий мог думать сейчас, было связано с заводом, с пагодой. Когда Егор вернется, Иван сделает еще один вариант ПАКИ. Может быть, будет еще один, а может, и два варианта, все равно теперь это просто техническая работа. А вот «алмазный вариант»… Сколько вложено в него, и все полетело из-за дурацкой моды. Этот почин с уплотнением оборудования не больше, не меньше, как самодеятельность неосведомленных в технологии людей. И вот из-за этой самодеятельности все летит к черту.

В коридоре послышались шаги, Варя привела из садика Славку. А Егор не успел еще написать Ирине ни одного слова. Он сидел и вспоминал зеленую лужайку на берегу Быстрицы, плач иволги и бессовестное добрячество кукушки, отсчитавшей ему еще тридцать два года, корову, неловко берущую траву из рук Иринки. Коровы — не собаки, из рук брать не обучены… И тут будто жаром обожгло лицо Егора: он вспомнил, как покраснела Иринка, когда встретилась со своим старшим пионервожатым. Даже слезы выступили у нее на глазах. И Егор почувствовал, как горячо стало лицу. Но это не от смущения, а от стыда. Он должен извиниться перед дочерью, что не приехал в прошлое воскресенье — «штурм Кенигсберга» отменил выходной. А теперь снова долго не увидит ее.

«Дочка моя милая, я всю неделю ждал воскресенья и скучал по тебе, — пришли слова, и он взялся уже за карандаш, но остановил себя: — Не ври, разве ты скучал по дочери? Ты облегчал участь жены в ее ОТК и маялся своим «алмазным вариантом».

И он написал:

Егор остановился, зажал между пальцами карандаш, да так, что тот хрустнул.

«Хлюпик ты, не мог отказаться… Все еще веришь в силу своей деревянной сабли», — подумал он. Хотел и это написать дочери, но удержался. Написал другое:

Он опять остановил себя, обругал: «У дочери-несмышленыша спрашиваешь о том, что сам бы должен знать давно», — хотел зачеркнуть слова, но тут вбежал уже переодетый и умытый Славка, и Егор лишь приписал: «Пока до свидания, Ирина. Передай привет, — он хотел написать «твоим подругам», но вспомнил того подтянутого и красивого старшего вожатого и написал: «твоим товарищам». Конечно, дочь ничего в этом не поймет, никакого смысла не уловит, но он-то написал это со смыслом. Какой отец не захотел бы иметь такого жениха для своей дочери?

В дверях показалась Варя, он понял, что пора на вокзал. Он нагнулся за чемоданом, встал. Славка — ох ты, чуткая душа, — взял его за руку, сказал, как бы утешая:

— Тебе неохота ехать, я знаю. Как ты там живешь совсем, совсем один? Но ведь ты едешь в последний раз?

— В последний, — сказал отец. — Проводишь?

— Провожу. Мама тоже едет. Раздобрилась, правда?

«Ах, Славка, Славка, охламон ты эдакий, до чего ты все понимаешь, слов нет сказать», — подумал Егор.

— Варя, постой!

Она услышала этот голос и, конечно, сразу узнала его. Лицо полыхнуло огнем, рука крепче сжала потную ручонку Славки, цепляясь за нее, как за соломинку.

«Совсем очумел он, что ли? — метнулось испуганное в мозгу. — Мало ему завода вести со мной разговоры. Придумал еще на людях».

Варя Канунникова, раздетая, в одном сиреневом купальнике, с распущенными волосами — забыла шапочку — торопилась к реке: Славка канючил, просился купаться, а отпустить его одного боязно. В сумятице, какая творилась на реке, легко не заметить, если мальчонка, перекупавшись, пойдет на дно кормить рыб. Была бы Иринка, тогда другое дело, но Иринка из лагеря не приехала, в коротком письме матери и отцу писала, что они, трое подруг — шло перечисление имен незнакомых девочек — придумали не ехать в город, а поработать эти дни в совхозе, где комбайнами жнут рожь.

Тотчас оправившись, Варя обругала себя за растерянность, оглянулась на голос и увидела под кустом белеющую на траве скатерть, расставленную на ней посуду, горку хлеба, колбасы, прихваченные огнем золотистые тушки цыплят. В траве, поблескивая, валялись в беспорядке бутылки.

— Прибивайся к нам, одной-то скучновато, — проговорил Роман, выходя из-за куста. — Эй, Сойкин, нашему полку прибыло.

С другой стороны полянки показался крутолобый Сойкин, в майке-сеточке из капрона, в светлых брюках и желтых сандалетах.

— А, Варюха! Давай, давай в нашу мужскую компанию. Наши старухи, черт бы их побрал, не любят коллективного отдыха.

Роман набросил на себя белую рубашку, которую нес в руке, стал застегивать пуговицы, вроде стеснялся Вари. Когда застегнул последнюю, с облегчением взглянул на нее.

— И в самом деле, Варвара, приставай к нам. Мужик-то твой опять укатил.

— Загонял ты его, — сказала Варя, но, увидев приближающегося Сойкина, поправилась: — Загоняли вы его, Роман Григорьевич. Света не видит человек.

— Ничего, ничего, Варя… Важное поручение ему дано. Да и кем — Советом Народного Хозяйства. Заметила, все слова я говорю с больших букв?

Варя сделала несколько шагов — тянул ее за руку и хныкал Славка, повернулась, бросила:

— Совнархоз… Я-то знаю, как это делается, не говорите мне. Отступились бы вы от Егора, Роман Григорьевич…

— Пусть чуток поездит, — усмехнулся Роман, — мне да и тебе полегче. Я-то уж знаю, как живется жене изобретателя.

Варя отвернулась и пошла, не оглядываясь. Роман смотрел ей вслед, на голые плечи, на спину, не прикрытую купальником, на стройные ноги, до колен мокрые от росы. Все это было еще молодым, не тронутым годами. «Слепой котенок, как я это не углядел? Как отдал?» — подумал Роман с болью.

И закончил мысль сурово:

«Ничего, пусть поездит Егор Иванович», — и чувство острое, беспощадное, похожее на ревность, охватило Романа. Но видя, как все дальше уходила Варя, он спохватился, резво побежал за ней, потом остановился, крикнул:

— Варя, на обратном пути не обойди нас. Есть разговор…

Та не оглянулась. Он увидел, как в последний раз мелькнула она меж кустами и смешалась с людьми на берегу. Роман вернулся к импровизированному столу. Сойкин, сидя на корточках, откупорил бутылки. Вокруг них в лесу раздавались голоса, смех, слышалось пенье: отдыхали инструментальщики. Где-то неподалеку баянист пробовал басы; слышалось шлепанье рук о волейбольный мяч. Крики и детский визг доносились с реки. Справа над кромкой берега покачивалась черная труба старого парохода, зафрахтованного заводом ради воскресного дня. Над трубой вился легкий дымок. Роман бросил на траву пиджак, боком прилег на него, дотянулся до вареного яйца, стал лупить, аккуратно складывая скорлупку на скатерть. Сойкин открыл бутылку боржома, согревшаяся на солнце вода запенилась, полилась из горлышка. Сойкин выругался, заткнул пальцем.

— Налей, — попросил Роман. Отпив боржома, заговорил: — Не знаю, согласишься ли ты, а я бы назначил Варю начальником ОТК. Пивоваров уходит, это я точно вчера узнал в совнархозе, его берут туда. Кроме Вари не вижу другой фигуры.

Сойкин ввинчивал штопор в пробку. На бутылке поблескивала золотисто-желтая коньячная наклейка.

— Решай, как хочешь. У меня лично возражений нет. Разве что мягковата она. Не распустила бы вожжи. Нашему брату только дай потачку.

— Но ведь и нельзя быть таким, как Пивоваров. У человека никакой гибкости.

— Тоже верно, — согласился Сойкин, не так чтобы охотно.

Они выпили коньяку, принялись закусывать. Сойкин грыз цыплячью ножку, Роман макал яйцо в соль, откусывал.

— У меня еще есть задумка, — Роман помолчал, взял еще одно яйцо. — До времени не говорил тебе.

— Ну?

— Хочу попробовать уговорить Канунникова на снабжение… Знаешь, сплю и во сне вижу: он вместо этого огорошенного Порошина.

Сойкин перестал жевать, проглотил пищу, запил боржомом.

— Говорил с ним?

— Что ты! Я и думаю-то об этом по секрету от всех. Не дай бог сорваться. Хочу приучить его к новой работе, вызвать интерес. Да и вдруг заведется на стороне бабенка, самого потянет.

— Ты что? Семью рушить?

— Ох, Сойкин! Зря, должно быть, зовут тебя: «наш деятель». Почему ты не видишь, как живут люди? Да Егор и Варя давно тяготятся друг другом.

Сойкин нахмурил крутой лоб.

— Знаешь, я хотя и парторг, хотя и «ваш деятель», как ты говоришь, все же в замочные скважины не заглядываю.

— Обиделся! Кто в замочные скважины заглядывает? А души, в души разве не надо заглядывать?

— Насчет Егора я не согласен, — насупился Сойкин. — Это работник другого плана. И я не дам тебе снизвести его до уровня толкача. Согласился в прошлый раз, но больше не дам.

— Не дам! Да разве я о толкаче толкую с тобой? Я ж его хочу сделать начальником снабжения. Бог и царь на заводе. Я его, снабженца нашего, в душе выше себя считаю. Перед собой никогда не плюхнулся бы на колени, а перед ним иной раз готов: выручай, выручай, а то к чертям стреляться пойду.

— Эк, как драматично! — Сойкин отвернулся.

— Ладно, черт с тобой, если ты не умеешь по-государственному смотреть на вещи. Я оставлю мечты о Канунникове. Но вдруг он согласится?

Сойкин, чуть захмелевший уже, раскатисто засмеялся. А Роман упрямо подумал: «Ничего, я его через Варю, не заметит, как будет делать то, что надо коллективу»…

Они еще подождали Варю немного, еще чуток выпили, плотно пообедали и, свернув скатерть, направились туда, откуда доносились звуки духового оркестра.

С Варей Роман встретился только на пароходе. Она сидела, держа на коленях уснувшего Славку, и лицо ее было красным то ли от свежего загара, то ли от смущения.

В комнате с тремя койками по стенам, круглым столом на основательных ножках из потемневшего старого дуба и тремя тумбочками, тоже темными от времени, было тесно. Дни и моды не касались ее своими изменчивыми перстами, и потому в ней ничего не менялось, ничего не уходило и ничего не прибавлялось с того самого дня, когда впервые было поставлено и еще пахло свежим деревом, клеем, политурой. Но со временем эти запахи начисто утратились. Их выжил тяжелый дух общежития, где временно коротают ночи командировочные мужчины, не стесняющиеся курить, прятать по тумбочкам недоеденные банки рыбных консервов в томате, селедку, завернутую в листок местной районной газеты, мужчины, которые не моют перед сном ног.

Так выглядела комната в заводском доме приезжих, в которой поселился Егор Канунников. Опять надо было приспосабливаться ко всему этому, забывать о себе, своих привычках, своем образе жизни. Условия требовали от него стать среднестатистической единицей, и он стал ею и, должно быть, поэтому так скоро сошелся с двумя парнями — из Пензы и Чистополя, жившими уже порядочное время в Чернореченске. Ребята чуть свет рванули на завод, надеясь, что день начнется с везения, а Егор еще остался дома, если можно было назвать домом эту комнату. Вчера главный инженер назначил ему встречу на двенадцать часов дня, и он не хотел кому бы то ни было мозолить глаза до времени. Нет ничего хуже болтаться без дела. И люди на тебя смотрят как на пустое место, и сам чувствуешь себя так, будто в гости ввалился раньше срока, когда у хозяев еще не у шубы рукав и они поглядывают на тебя то с замешательством, то со скрытым раздражением.

То ли дело явиться к середине пирушки. Вот тогда ты уж самый милый, самый желанный. Тебе и штрафника поднесут, да не лафитничек, а фужер, и ты отнекиваешься, а сердце тает от общего нежного внимания к тебе.

«Черта с два что получишь, если поспеешь к шапочному разбору, — возразил он себе, вспомнив, что он за гость тут. — Будешь канюкой, так и отколется кое-что, а не будешь, так и уйдешь, с чем придешь. Раньше говорили: «Не солоно хлебавши», а ныне скажут: «Уйдешь, кофе не отпив». Новое время — новые присказки, а смысл — один черт»…

Егора раздражало, что так бездарно начинался день. Пропадают лучшие утренние часы, и он не видел, чем их занять. Бродить по городу? Он знал его вдоль и поперек. Жмется к заводу булыжными улицами, темными от копоти и пыли домами. Построенный на болотине — и сейчас кое-где деревянные тротуары на высоких сваях — город в жаркие дни задыхается от черной пыли — болотная торфяная грязь, высохнув, делалась тонким ползучим порошком, который увязывался за легким ветерком, веревочкой вился за велосипедистами, тучей валил за автомобилем. Город далеко отстал от своих сверстников и соседей — то и дело велись разговоры о закрытии завода, и строительство Чернореченска само собой сдерживалось.

И только пруд, старый пруд не был подвержен ни времени, ни политике развития индустрии, ни вкусам или безвкусице приходящих и уходящих малых и больших руководителей. Пруд, как море…

Как море!

«Почему так больно отзывается в душе всякая мысль о море? — подумал Егор, выходя на крыльцо. — Море, море… Единственное, что все еще не подвластно человеку на земле. Даже космос отступает, а море все так же скрытно, как и было».

Егор вышел из дома (из дома!), поднялся на плотину, и вдруг перед ним открылась удивительная картина: два неба, одно над ним — голубовато-дымчатое, скорее опаловое — другое под ним — такое же голубовато-дымчатое, скорее опаловое, только без матовости того, верхнего неба, а с мокрым блеском безмятежно тихой воды: будто это нижнее небо было прикрыто стеклом, которое чуть-чуть мерцало, если взгляд не падал на него, а скользил.

«Здравствуй, море!»

«Восторженные люди чаще всего глупы, как пробка, и пусты, как выпитая бутылка, — остановил Егор себя, тут же осудив свою так нелепую сейчас восторженность. А в душе остался бередящий, тлеющий след. — А может, наоборот: восторженность оттого, что душа богата?»

Ни дуновение ветра, ни след лодки, ни капли, падающие с весла, ни игривый стрекозиный таран не возмущали поверхности пруда, не рябили даже. Вода казалась неживой, не настоящей. Как далеко ей было до морской, вечно встревоженной воды, которая утром золотится под мягкими лучами солнца, днем голубеет, отсвечивая глубину небес, вечером гонит к берегу струящийся красный свет, ночью штормит, стараясь разбить, разрушить тоскующе одинокую лунную дорогу.

Гальки на берегу не было. Вместо нее зеленел мартеновский шлак, принесенный сюда не водой, а людьми. Рядом с ним зеленела трава, и берег казался малахитовой каемкой громадного зеркала.

А там, на Раннамыйза, берег был крутой, изрытый, ощетинившийся изъеденными ветром, солнцем и водой гранитными глыбами, а в оврагах никогда не просыхала от росы трава. Там шум моря гулял по верхушкам сосен, где-то кричала иволга, а на берегу лежала женщина с острова Бали, которую он увидел тогда и больше уж никогда не увидит.

«Нина, — обратился он к воде, хотя эта тихая вода никогда не могла быть и никогда не будет Ниной. Нина — это скорее всего то самое море, которое так скрытно и открыто, встревоженно, постоянно и переменчиво в то же время. — Почему прекрасное удается встретить в жизни всего раз? Ты не знаешь, Нина? — обратился он к воде, хотя та вовсе не собиралась быть Ниной. — Я хотел бы еще раз встретить тебя, но нам все-таки лучше не встречаться. Так я думаю и так, очевидно, будет. Таким, как я, редко везет по-большому. Им перепадают жалкие крохи счастья. А ты — это очень много».

Было неправдоподобно тихо и благостно. Перед ним лежал немой пруд. И лес позади него тоже немел от боязни нарушить тишину. На той стороне дымил немой завод и его двойник — завод, стоящий на трубах в воде, — тоже.

«Нина не могла бы в этой тишине. Она ей противопоказана. И мне тоже, — подумал Егор. — Я перестаю думать. Тишина лишает человека внешних раздражителей. Я даже не готовлюсь к встрече с главным инженером. А что к ней готовиться? Может, он помнит меня? Когда-то даже беседы вели на самые высокие темы. Спасибо ему, что он не воспринимал меня за толкача. А хитер — на десяти пегих не объедешь».

Как бывший фронтовой разведчик, Егор мог бы заподозрить в этой тишине скрытые каверзы, но случается, и разведчики теряют обоняние, как собака после горячей пищи, вот тогда разведчикам не остается ничего делать, как самим вести бой.

Это уже для разведчика — последнее дело.

Он шел на завод не берегом, а через город — любопытство все-таки взяло верх, а может быть, и привычка — знать обстановку. За год кое-что двинулось вперед, — отметил Егор. Асфальтовые улицы и тротуары, новые каменные дома. Значит, у новой административно-хозяйственной власти завод в чести и его будущему ничто не угрожает?

В коридоре заводоуправления Канунников встретил своих соседей — Чистопольца и Пензяка. Вид у обоих был мрачный — у смуглого чернявого Чистопольца угрюмились темные глаза, у белокурого Пензяка в голубых глазах растерянность, спина сутулится.

— Невезение? — спросил Егор сразу у обоих.

— Большое невезение, — сказал Чистополец, а Пензяк болезненно сглотнул, будто его одолевала ангина, сказал:

— Но, признаюсь, я даже рад этому. Надоело.

Он вдруг уставился на Егора обозленными побелевшими глазами, будто впервые видел его, и заговорил, не скрывая злости:

— А вы что бодритесь? И вырядились, как на парад? «Совнархоз»… «уполномоченный»… Один черт толкач, как и все мы тут, и нечего выпендриваться.

— Что-то я не пойму? — Егор пожал плечами. — Или вы не в духе, или я разучился понимать, что такое мужская порядочность?

— Объедала, как и мы…

— Ну, ну, поосторожней! — Егор шагнул к Пензяку, но Чистополец, преградив ему путь, подал газету:

— Почитайте лучше, чем ссориться…

— «Объедалы»… И назвали-то как! По-всякому нас кликали, а так еще никто не кликал.

Канунников выхватил из рук Чистопольца газету, и глаза его сразу схватили крупно напечатанное слово «Объедалы» и побежали по строчкам. Рядом ворчал Пензяк:

— Психопат и чистоплюй. А может, идейный, сознательный толкач.

Егор понимал, что «психопат и чистоплюй» это о нем, но не мог оторваться от газеты.

Егор с жадностью читал интервью с доверчивыми толкачами, которые, очевидно, надеялись на помощь прессы, а их вон как обхамили. Крепеж, прокат, трубы, запасные части к тракторам, фильтры, насосы, ферросплавы, — почти все, что производил этот уральский город, откуда писал корреспондент, значилось в этом своеобразном обвинительном интервью. Но только кого оно обвиняло?

«Объедалы»… «Гнус»… «Накомарники»…

Сразу не доходило до сознания все то, что обозначали эти слова. Да и невозможно было поверить. И Егор в самом деле не поверил, повертел газету в руках, отыскивая название и дату выхода: «Новости», 12 августа 1963 года». Все было правдой: и название газеты, все больше входящей в моду, и дата, и все-таки он не поверил в то, что было напечатано.

— Товарищ Канунников, вас ждет главный инженер, — услышал он голос секретаря, все той же молчаливой женщины, что была и раньше, но лишь постаревшей на один год.

А он стоял с газетой в руке, забыв о предстоящем разговоре и о том, зачем он сюда приехал. И только тогда, когда он вошел в знакомый кабинет, ничуть не изменившийся, и увидел главного инженера Рубанова, постаревшего, кажется, даже чуть-чуть больше, чем на год Егор вдруг понял, что все те слова, начиная с заголовка «Объедалы» приписаны и ему, Канунникову, который выступает сейчас ни в какой другой роли, а именно в роли толкача, правда, прикрытого авторитетом совнархоза, стушевался, хотел сделать еще один шаг навстречу хозяину, но главный инженер опередил, подал руку, и его выпуклые глаза на крупном лице не выразили ничего, кроме усталости.

— Ну-с, — сказал он старомодно, — всегда рад своим старым друзьям. Как мы в тот раз любопытно поспорили. Помню, что поспорили, а о чем, убейте — не вспомню.

«Не читал, — подумал Егор и сказал:

— Убивать вас? — Он все еще чувствовал себя до крайности неловко и выгадывал время, чтобы успокоиться. — Вы еще потребуетесь живой, — так что…

— Люблю откровенность! — засмеялся главный инженер.

— Что поделать? Все мы в чем-то эгоисты. А уж чтобы вас не убивать, я напомню, о чем мы спорили.

— Да.

— Действительно ли одаренной скрипачкой была бельгийская королева Елизавета или это блажь.

Рубанов глухо засмеялся:

— И у нас на это было время?

— Кажется, не было.

— Всегда так… Вспоминаешь минувшее и думаешь, что оно было разумнее. Егор Иванович?..

— Спасибо, помните…

— Как же, как же. У вас такое все складное: Егор, да еще Иванович, да еще Канунников. Мне нравится, неплохо придумали ваши родители.

Они прошли к столу. Рубанов, не садясь, продолжал:

— Ну-с, мне полномочия ваши известны, с письмом совнархоза я ознакомился. Только не пойму: они же знают, что ничего, что они просят, у нас нет и не будет в ближайшее время: ни марки «ХГ», мы ее не освоили, ни «У12А». Мы всю ее отправили Новоградскому машиностроительному.

— Зачем она им? — удивился Егор, зная, что машстроевцам не нужны инструментальные стали.

— Как зачем? Мы же им поставляем. Другие марки, правда. Но их не было, пришлось отдать вашу. Помните решение совнархоза об их почине? Они же обещали к Октябрьской годовщине доконать годовой план.

Егор читал это решение, знал о почине, но ему и в голову не могло прийти, что это ударит по их заводу, по нему самому. Обсуждали на партсобрании, добрые слова говорили, даже стыдно было, почему сами до этого не додумались, немножко славы никому еще не мешало.

«Слава, слава… Но зачем они гонят свои железнодорожные краны, у которых умения-то всего уголь грузить. А кому теперь это нужно, если паровозы сняты с вооружения?» И он сказал об этом Рубанову. В ответ услышал глухой смешок и что-то вроде анекдота о том, что где-то на Украине обнаружили завод, делающий краники для паровозов. Делает и знать не знает, что паровозы-то уже не выпускаются. И ведь исчезали куда-то краники бесследно.

— Курьез, — сказал Егор.

— Курьез — да, — подтвердил Рубанов, — но ведь и курьезы не родятся на голом месте.

«Интересно! — подумал Егор. — Мыслит мужик». А Рубанов продолжал, уже сидя на своем месте за столом и усадив в кресло Егора:

— Я понимаю ваши трудности, Егор Иванович, и обиду на статью. Правда, все в ней поставлено с ног на голову. Горит крыша, а воду льют на пол. Но… — Он выставил руку ладонью вперед, — но я не принимаю вас за того, о ком там написано. Будем говорить, как инженеры. Значит, вам нужна сталь марки «ХГ»? Марганцево-хромистая. Кто раньше вам ее поставлял? «Электросталь»? Придется туда обратиться, а мы не сможем дать. Насчет углеродистой подождите, может, и сварим в эту неделю. Понимаете, у нас большая партия «У-3». Технология обкатана, люди приноровились, печи настроены. А тут из-за одной плавки перестраиваться. Но мы все-таки это отбросим: надо, значит, надо, мы были обязаны вам поставить эту марку, ничего не попишешь. Однако сталевар, который мог бы сварить такую сталь, болен. Молодые? Да, есть у нас талантливые ребята. Боюсь, что никто из них не попадет в анализ с одного и даже двух раз.

— Так что же делать?

Рубанов тихо, как бы про себя, засмеялся:

— Принять в этом свое участие, как в прошлый раз.

— Что ж, я готов… Только тогда пришлось иметь дело с молодыми, — Егор задумался, — а сейчас?

— У нас есть один старикан… Военной поры мастер, Виловатов Филипп Прокопович. Ему за восемьдесят. Если он захочет, вы уедете со сталью.

— Я понял. Начальник мартеновского тот же?

— Да, ваш знакомый.

— Спасибо…

Егор вышел из заводоуправления. Перед ним дымил трубами, громыхал прокатными станами, полыхал заревами созревшего в мартеновских печах металла завод. Тысячи людей делали свое огневое дело, делали день и ночь. На десятках, а может, сотнях таких же, а то и во много раз больших заводах люди тоже плавили и прокатывали металл, но его все равно не хватало.

«Черт же возьми, — подумал Егор, злясь, — и я вот должен, бросив свое дело, за кого-то работать, за того, кто не умеет свести концы с концами, должен бегать, собирать бригаду сталеваров, которые смогли бы сварить именно эту, только эту сталь. Бросить, бросить все, как тот Пензяк».

Иван и Эдгар сидели, склонившись над ПАКИ. Иван включал прибор, вмонтированный в столик, мотор начинал недовольно гудеть, повизгивая, будто жаловался на бесполезную работу. С прибором получались какие-то странности: при проверке одного и того же индикатора он давал разные показания. Раз за разом Иван нажимал на пуск, на бумажной ленте точками обозначались графики отклонений, различные по форме и амплитуде.

— Ты какую-нибудь закономерность видишь? — Иван повернулся к Эдгару, и на лице его, по-детски открытом, отразилось недоумение. Хохолок светлых волос на верхушке упал, как побитый петушиный гребень. В прищуре глаз его чувствовалось внутреннее смятение.

— Закономерность? — Эдгар как-то странно мотнул головой, точно освобождаясь от петли на шее. — Закономерность можно вывести из нормального поведения, а тут черт-те что…

— Закономерность должна быть. Видишь, он дает погрешности только после длительной работы. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Может быть, диск?

Эдгар оглянулся на цех, пальцем поманил Яшку-слесаренка. Яшка с радостью сорвался с места, должно быть, надоело парню корпеть у монтажного стола. Подбежал, бедово глядя на Эдгара светлыми ясными глазами, подбоченясь, пропел:

Иван прищурился, улыбаясь, но Эдгар сидел с неподвижным лицом и плотно сжатыми губами, как человек, вступивший в заговор молчания.

— Иван Георгиевич, извольте распорядиться, когда доставить вам собак… — продолжал молоть слесаренок.

— Яшка, твоя голова, по моему разумению, излишне вентилируется, — заметил Эдгар, — может быть, кое-где поставить заглушки? Хотя бы тут, — и Эдгар пальцем сделал кружок в воздухе вокруг Яшкиного рта.

— Присядь, — попросил Иван. Яшка послушно присел к столу, стал серьезен. — А что если центровка фальшивит? — спросил Иван. — Отсюда и вся эта чепуха…

— Нет, — твердо сказал Яшка, — центровка — нет. Электроника — да.

— Что? Электроника? — Эдгар мгновенно повернулся вместе со стулом, будто стул под ним был вращающийся, как у пианиста.

— Да. При барахлистой центровке погрешности были бы сразу, а не через сто операций. А что, не так? — Яшка победителем взглянул на вдруг оживившееся лицо Эдгара — и в самом деле вместо всегдашней серьезности на темном лице Эдгара проступило что-то похожее на улыбку. Странно было Яшке видеть это, и он отодвинулся даже, признав улыбку за крайнее Эдгарово возмущение. Но Эдгар провел ладонью по жестким Яшкиным волосам, постучал пальцем по лбу.

— Варит! — только и сказал он. — Проверим еще раз схему. А ну, катай отсюда!, — И он спихнул Яшку со стула. Яшка взмахнул руками, но удержался, не упал, побежал к своему столу, напевая:

И уже серьезно добавил:

— А собаки-то, Эдгар Васильевич, товарищ По, значит, твои.

— Ну? — Иван вопросительно уставился на Эдгара.

— Что ну? — Эдгар сразу как-то поскучнел.

— Проверишь?

— Проверить-то проверю, но я ручаюсь за приставку.

— За что же тогда похвалил Яшку?

— Умеет выкручиваться.

Иван покачал головой, как бы говоря: взрослый ты, Эдгар, а не лучше Яшки.

Попросил позвать дядюшку Аграфена, тот точил в нижнем цехе. Как всегда озабоченный чем-то, Аграфен поднялся наверх. Весь вид его: широкое лицо с выражением сосредоточенности, глаза, которые часто останавливаются на одной точке и как бы прикипают к ней, — все говорило о его занятости.

— Агафон Савельевич, — сказал ему Иван, — сейчас Эдгар размонтирует ПАКИ, ты возьми диск и хорошенько посмотри. Боже упаси оцарапать или уронить. Понял? Нас интересует точность центровки диска: видишь, на нем закреплены концевые меры длины. И нет ли забоинок на плитках.

Аграфен в искреннем недоумении уставился на Летова.

— Иван, — сказал он с проникновенной просительностью в голосе, — освободи меня от этого. Завяз я со своей панелькой. Сам знаешь, как она нужна.

— Знаю. И панельку знаю, и как она нужна, тоже. — Иван, хитровато щуря глаза, в упор смотрел на Аграфена. Он видел его насквозь — поскорее сдать приспособление, получить законное вознаграждение. Ах, Аграфен, ничего-то нет у тебя за душой, кроме корысти. Аграфен стоял перед ним, ощетинившись, и это вызывало у Ивана неприязнь к нему. — Знаешь что, дядюшка, у нас тут не артель «кто во что горазд».

— Иван, ты всегда несправедлив ко мне. Вот Егор Иванович… Мы понимаем друг друга. Он никогда не отстранил бы меня от панельки.

— Агафон Савельевич, я же тебя не отстраняю. Но кто, кроме тебя, может найти у Яшки ошибку?

— Ах, Иван, Иван, нет в тебе жалости.

Они размонтировали прибор, Аграфен, все еще не смирившийся с тем, что его оторвали от панельки, завернул диск в бархатный лоскут и отправился в свой закуток. Он устроил для себя что-то вроде кабины, отгородившись от соседей — не переносил, когда ему мешали. Эдгар занялся своей приставкой, а Иван засел за расчеты, отодвинув в сторону бумаги, которые так и останутся тут ждать возвращения Канунникова.

В цехе пилили, сверлили, слышалось осторожное постукивание молотка. Под ногами подрагивал пол — кто-то точил в нижнем цехе; наверно, Яшка пробует еще один диск. Иван не умел охватить работу всех и каждого в их небольшой лаборатории, как умел это делать Егор, но он знал, что ребята не нуждаются в понукании, хотя в общем-то не мешало бы знать, кто чем занят. Иван собирался это дело наладить, но слишком уж захватывало его то, что было на монтажном столе, личном рабочем месте. А Егор легко успевал, умел делать все.

А если бы все время он тратил на лабораторию? Если бы давали ему это время? И почему он соглашается? А я вот не потрачу ни одного своего часа ни на что другое Когда-то я дал себе эту клятву…

И он вспомнил. Это было в родной танковой части, вручал ему полковник грамоту за активную рационализаторскую работу на ремонте машин. Как слова присяги, чувствуя холодок в груди, Иван повторил тогда слова, сказанные полковником: «Ни одного дня без творчества».

— Так точно, товарищ полковник, ни одного дня без творчества.

— Чтобы это было твоей жизнью, товарищ Летов.

— Так точно, товарищ полковник, это будет моей жизнью.

Он был тогда еще совсем мальчишкой, сержант Иван Летов, но сколько было уверенности у него в том, что он проживет жизнь так, как захочет.

Ну, а разве он не так живет?

Егор Канунников поднялся по железной лестнице с натертыми до блеска широкими рубчатыми ступенями на рабочую площадку мартеновской печи, самой маленькой на заводе, которая потому и оказалась живучей после многих стремительных реконструкций, что, как никакая другая, годилась для маловесных плавок. А они были не столь уж редкими.

Неловкость, которую Егор еще недавно испытывал перед сталеварами, прошла, потому что он почувствовал, что не просто торчит тут, у мартена, а участвует в немыслимо трудной и немыслимо нужной плавке, и это поставило его в ряд с людьми, чьи лица золотились от света стали, чьи движения были завидно спокойны и уверенны, чьи губы были сомкнуты не из-за спесивой гордости, а из-за молчаливой деловитости. Было в повадках сталеваров что-то первобытно-открытое и в то же время извечно мудрое, сходное с колдовством, почитанием божества, хотя сами сталевары об этом не могли думать, да и Егор не маг принять это всерьез.

Егор прошел через площадку. Жар охватил его тотчас, как только он встал рядом со стариком-сталеваром, маленьким, худым, будто высушенным тут у мартена за долгие годы работы. Он был безбород и безбров, глаза его тонули в морщинах, но поблескивали остро и требовательно, а лицо казалось румяным и чем-то неуловимо и обидно точно напоминало чуть поджаренный блин, только что снятый со сковородки.

«Рад старик», — подумал Егор, проникаясь теплым чувством к сталевару, который не стал ломаться, когда его попросили выручить завод, да и совнархоз тоже. И к себе у Егора на миг вспыхнуло подобное же чувство: не кто-нибудь, а он уговорил старика, о котором так много писали в газетах в те уже давние военные годы, и вытащил его в трудную минуту из небытия.

— Ну, как она там, Филипп Прокопович? — спросил Егор старика, стараясь и самим вопросом и тоном показать интерес любознательного человека. Старик взглянул на него с недовольством и вместо ответа юрко бросился к печи. Он стал заглядывать в нее, в какие-то невидимые Егору дальние углы, белый блеск металла слепил Егору глаза, жар жег щеки, было удручающе душно. И обидное обращение с ним старика опалило лицо, теперь уже изнутри. Старик вернулся к нему, но на его вопрос отвечать не стал, то ли забыл о нем, то ли счел его праздным, а заговорил сокрушенно:

— Не улавливаю, отвык. Кажись, век ее не видывал. Какая оказия!

Он опять побежал к печи, за что-то отчитал парня, стоящего у завалочного окна, набросился на другого, что лопатой забрасывал в огонь известняк. Но парни, Егор хорошо это видел, воспринимали шумливость старика не больше, как вздорность, им-то какое было дело до его прежней славы и прежнего колдовства. Это были другие люди, приученные к другой работе, знающие сталь не по оттенкам цвета ее поверхности, и не по искре, а по ее химическому составу и кристаллизации, и они, конечно, уж никогда не поймут старика и не будут колдовать у печи так, как когда-то колдовал он и пытается колдовать сейчас, если сталеварение не ринется вспять и люди заново не начнут открывать законы рождения металла.

И чем дальше шла плавка, тем разлад между сталеваром и его подручными казался Егору все более заметным, а потом и непоправимым. И он ругал себя за то, что не додумал, не сообразил, что не всегда в сочетании старого и нового можно найти свежее качество. Получалось, что они исключали, а не дополняли друг друга, эти представители двух эпох металлургии. Но что, что теперь можно поделать? Рубанов упреждал его: у старика далеко не ангельский характер, да и методы работы не под стать нынешним. Но Егор, вспомнив громкие успехи старика в прошлые времена, поверил в него и в свою звезду. И вот что из этого вышло.

Ясно, что Рубанов больше не позволит валандаться, выставит с завода.

Вот тебе и музыкальные способности бельгийской королевы… Вот тебе и таллинские флюгера… Вот тебе Егор Канунников и его пагода.

Он наблюдал, как кипела в печи сталь, как струилось под сводом слоистое красно-белое пламя, как обтирал пот с лица, войлочной шляпой вконец изругавшийся старик, как неторопливо и важно делали свое дело молодые сталевары — всех их Егор ненавидел сейчас, — и он едва удерживал себя от того, чтобы не сорваться с места и не удрать куда глаза глядят.

Печь была маленькая, с одним завалочным окном, и когда Егор, отвернувшись было, вновь оглянулся на нее, все это — и каменная кладка в крепкой стальной арматуре, и открытое окно с вихрями огня и клокотанием стали, и солнечной силы жар — до ужаса напомнили ему то, что с ним случилось на болотистом дефиле в Белоруссии, что было так давно и что теперь уже казалось неправдоподобным, будто его и не было вовсе. Тогда его разведчики проглядели немецкий дзот, пришлось самому прикрывать полк. Тогда Егора и ранило в бок. И он отшатнулся в суеверном страхе, а когда взял себя в руки, то подумал, что тут, пожалуй, пострашнее.

«Я бессилен что-либо сделать, — еще подумал он, — ничем здесь не прикроешь амбразуру, даже жизнью, если она тебе окончательно опротивела. Твоя жизнь тут вспыхнет факелом, и после прокатчики отметят в структуре металла инородные вкрапления. И никто не подумает, что это зола твоих костей. А может, и не обнаружат, — может, все это сойдет вместе со шлаком и напоследок захватит с собой излишки фосфора или чего там еще можно захватить. Ведь кости-то мои состоят из извести»…

И когда он убедился, что окончательно бессилен изменить что-либо в ходе плавки, он вдруг почувствовал необыкновенную ясность в мыслях, как бывало у него, когда он долго и безуспешно бился над открытием решения какой-то технической задачи, а открытие не приходило. Но тут вдруг являлась необыкновенная ясность и решение-то оказывалось до обиды простое и лежало оно совсем рядом.

«Уйти, уйти», — подумал он. Другого решения не подсказала столь дорогая ему ясность. И он поначалу удивился такому выходу из положения и бесплодности своего редкого состояния, которое можно было сравнить с озарением, с божьим провидением, если бы, конечно, он верил в бога. Но он не верил в бога и потому считал, что состояние открытия — это состояние высшей мобилизованности и знаний, и опыта, и могучих усилий. Это высшее состояние духа, как бы разряд тока высокого напряжения, где замыкались на конкретной цели данное Егору природой и приобретенное им за годы жизненной и инженерной учебы. И всегда вспышка эта завершалась высшим результатом. Сейчас она не дала ничего, кроме пассивного «уйти».

«Неужто это и есть самое высшее, что я сделаю сейчас?» — подумал он, еще раз расстроенно оглядываясь на печь.

Егор не знал, что как только он ушел с завалочной площадки, спустился вниз по шихтовой эстакаде, заспешил к выходу, перепрыгивая через рельсы, старый сталевар Филипп Прокопович снял шляпу, вытер ею лоб, и безбровое и безбородое, безобразное в своей старческой нелепости лицо его озарилось чем-то похожим на улыбку: с первых до последних дней его жизни у мартена он не любил и никогда не полюбит соглядатаев. Он считал и будет считать, что не работающий и думающий, что он работает, не менее жалок, чем нищий, и не менее вреден, чем тот, кто берет чужое. И хотя у старика ничего не изменилось в отношении с молодыми сталеварами — он работал на глазок, «на опыт», они все время сверяли плавку с приборами, но в странную эту бригаду пришло молчаливое согласие, когда никто друг другу не мешает, но каждый делает по-своему. Иной раз это тоже приносит успех…

Егор проснулся: дежурная стояла над ним и трясла за плечо. Чистопольца уже не было в комнате.

— Главный инженер просил вас позвонить, — сказала она и вышла.

Вспомнил вчерашнее, поморщился, как от зубной боли: дошел, достукался… Бежал, что называется, с поля боя, собутыльничал с пошлым человеком… Докатился!

Егор умылся, надел свой неизменный в командировках костюм стального цвета, скроенный из ткани, которая не мялась, вышел в прихожую, чтобы позвонить. Дежурная смотрела на него во все глаза: только что видела заспанным, с опухшими после веселья веками, и вот уже стоял перед ней подтянутый, аккуратный мужчина, приятный своей обходительностью.

Рубанов, спросил лишь об одном: будет ли он ждать, когда прокатают сталь?

«Сталь? Катать? Что он издевается надо мной!» — Первое о чем подумал Егор, услышав вопрос главного инженера. Он не мог поверить, что плавка удалась.

— Какая калибровка? — не отвечая, спросил Егор, зная, что ответ главного инженера положит конец всем его сомнениям — или пан или пропал.

Рубанов назвал калибровку, Егор сразу представил, что это такое — четверть металла пойдет в стружку и то, что он получит сполна по наряду, обернется против него и его завода: считай, что эту четверть они не получали или не получат. Кто ее компенсирует?

— Не могу согласиться, — сказал Канунников и убедился окончательно, что чудо все-таки совершилось, поскольку главный инженер стал говорить о прокатке как о практическом деле: на заводе нет других валков, и потому нужной калибровки они инструментальщикам дать не могут. Совнархоз знает, но странно, что он не учитывает это при разработке планов снабжения.

— Не могу согласиться, — повторил Егор скорее для того, чтобы еще раз убедиться, что разговор идет всерьез и что сталь получилась, чем для того, чтобы выторговать нужную калибровку: раз нет валков, он же не дурак, чтобы не понять этого.

Рубанов уже с нетерпением сказал:

— Решайте: если нужно то, что мы можем дать, будем катать сегодня в ночь. Ради вас уговорил директора на перевалку мелкосортного стана. Хотя заказ у нас идет очень выгодный, и мы бы за ночь накатали уйму, а теперь провозимся с вашим микрозаказом.

— Ладно, — согласился Егор, окончательно поверив в удачу, — утром я смогу отправить?

— Да, — сказал главный инженер. — Утром — да. А сегодня приходите ко мне на чашку чая.

Егор, признав приглашение чуточку странным, все же не мог отказаться. Но тут же оправдал главного инженера: они старые знакомые, и он, Егор Канунников, к тому же «человек из совнархоза»…

И все, что было вчера: его бег из цеха, спирт, одесские бычки в томате и Чистополец с его повадками настоящего толкача — все это показалось сейчас Егору наговором, и он почувствовал себя счастливым. Кто над кем посмеялся: газета над ним или он над газетой? Могла бы родиться сталь, которая так нужна заводу, без приезда его, Егора Канунникова? Нет, не могла бы. И кто еще посмеет его судить и обзывать объедалой?

И пока он шел на переговорный пункт, чтобы вызвать Новоград и рассказать Роману об удаче, он уже верил твердо, что не зря приехал сюда, не зря ест хлеб. Но тут явилась новая вина: марганцево-хромистую сталь все же он не достал и кто сумеет ее достать и когда? Да и кто сможет ее достать скорее, чем он? И когда вызвал Романа, Егор был уже убежден в том, что должен поехать на подмосковный завод «Электросталь», что должен «выбить» в Республиканском совнархозе новые наряды.

Роман не мог скрыть радости, выслушав Егора, и тотчас принял решение: Егору незачем заезжать в Новоград, а лучше самолетом прямо в Москву. Командировочные документы, деньги и все другое он получит на почте, до востребования, как всегда. Может быть, «все другое», то есть «шанцевый инструмент», чуть-чуть запоздает, не посылать же курьера со спиртом?

Егор вышел из кабины, постоял, задумавшись. Что-то не нравилось ему в том, что с ним происходило, но остановить себя он уже не мог, а чтобы окончательно утвердиться в правильности своего поведения и очистить душу от сомнений, снова заказал Новоград, на этот раз Ивана Летова. И когда он услышал знакомый глуховатый голос друга и сподвижника, сердце его сдавило, как бывает от внезапной радости или от совершенной ошибки, которую ты только что увидел, и сразу представилась ему пагода, работающие люди, каждый из которых много, ох как много стоил, он-то, Егор, знал это. И его на миг захватило чувство утраты.

— Ну, ты скоро там закончишь дела? — услышал он голос Ивана.

— Скоро, — сообщил Егор. — В ночь прокатают сталь, и, я ее утром отправлю. Знаешь, Иван, победа пришла так неожиданно, что я еще не совсем верю в нее.

Иван помолчал дольше, чем надо, и сказал суше, чем говорил всегда:

— Чем больше у тебя таких побед, Егор, тем хуже для тебя и для нас всех.

«Иван всегда был несколько прямолинеен», — подумал Егор, но спорить сейчас было бесполезно, и он перевел разговор на другую тему, спросив, как поживает ПАКИ.

— Трудно с ним, — сообщил Иван, — большие погрешности, и ничего не можем поделать.

— Закономерности? — тотчас спросил Егор и сразу же вошел в дело, как он это умел.

— Погрешности появляются при длительной работе.

— Где у тебя мотор?

Но Иван уже все понял: мотор он поставил под одним кожухом с измерительными контактами и со всем механизмом. Мотор при длительной работе нагревается, передает тепло, вот и погрешности.

— Перенесу мотор вниз, — сказал Иван. — Ну, так ждать тебя?

— Иван, — в голосе Егора послышалась виноватость, — я еще должен съездить в Москву. Здесь ничего не вышло с марганцево-хромистой сталью.

— Как ты не поймешь?.. — услышал он слова Ивана, но их разъединили.

Самолет прилетел в Быково в полдень.

Егор добрался до Москвы, сел в метро и вышел на площади Дзержинского, хотя до главного почтамта ближе всего от другой станции.

Он шел по улице Кирова, которую любил и которая о многом напоминала. Вот двухэтажный за стеклом магазин. Еще недавно здесь он покупал распашонки для Славки, магазин назывался «Детский мир» и все в нем можно было купить. Новый «Детский мир» он не любил из-за толчеи; Здесь, в тогдашнем «Детском мире», толчеи никогда не было.

Теперь и подавно ее нет: тут торговали книгами, и магазин назывался «Книжный мир».

«Что ж, — подумал Егор, — книги и дети чем-то сродни друг другу. А чем? Тем, что продолжают жизнь поколений».

Потом он проходил мимо магазина фарфора и немножко постоял, прежде чем перейти переулок. Когда Егор отвлекся от улицы, посмотрел на витрину и вспомнил, что как-то покупал здесь чашку. На ней старомодной вязью сделали надпись, и он подарил чашку Ирине, когда ей исполнилось десять лет.

«А может, и одиннадцать, кто его знает». Чашку он давно не видел, должно быть разбили. Или Иринка хранит ее как редкую память?

При воспоминании о дочери ему старо нехорошо: чувство обманутости, которое в последние дни вроде бы позабыло дорогу в его сердце, вдруг сделало его несчастным — он ведь не помог дочери и теперь не знает, когда поможет и чем.

«Ирина, должно быть, уже вернулась из лагеря и не застала меня дома, — подумал он. — Все продолжается, как и было. А как иначе?»

Он прошел мимо закутка, где продавали ружья и рыболовные снасти. Магазин назывался «Охота». Да, ему всю жизнь хотелось купить ружье. Он непременно захаживал в этот закуток, чтобы поглядеть на ружья и хотя бы вот так утолить свою давнюю мечту. Но сейчас он не зашел, а только взглянул на витрину, которую наискосок перечеркивала одноствольная тулка («Тоже ружье. А что?»), а внизу, на подоконнике, стоял котелок на задымленной треноге и рядом чучело лисы с обшарпанным мехом: в зубах зверя такое же обшарпанное чучело чирка.

На углу открыли ресторан. Названия у него еще не значилось. Но Егор видел однажды, как ночью из него ловко выставляли пьяных. Уже традиция!

А вот и магазин рубашек. Когда-то он здесь купил ковбойку. Хороший магазин, тоже без толкучки. В маленьких магазинах толкучки не бывает. Тут еще могут сложиться интимные отношения между продавцом и покупателем. («Интимные… Чего захотел. Хотя бы просто человеческие»). А в больших — нет. Большие магазины — это уже поток, индустрия. Покупатель и продавец исчезают. Только товар и деньги.

Он посмотрел на другую сторону улицы. Там тоже было много таких мест, которые он любил. Ну, хотя бы магазины инструментов, электроприборов. Инструменты хотелось подержать в руках. А светильники… Он мечтал купить красивую люстру и привезти ее домой. Но когда были люстры, не было денег. В других случаях не было люстр.

«Зайду на обратном пути», — подумал он. И все-таки он не удержался и перешел улицу, когда увидел здание, раскрашенное наподобие балки китайского чая. У здания был особенный рисунок окон, крыши, черепичные красные карнизы и непривычные пропорции, и оно все-таки было тут своим, на этой улице, где каждое здание не походило на соседа и тем не менее уживалось с ним. Он вошел. В магазине крепко пахло только что смолотым кофе. Раскраска стен, потолка, особенность люстр, блеск фольги на полках — все казалось излишне ярким.

Егор, ничего не купив, вышел. Надо бы еще заглянуть в Бобров переулок, но он уже торопился на почтамт. Когда документы и деньги в кармане и есть шансы на гостиницу, человек чувствует себя в Москве как дома. А там, на почтамте, в окошечке до востребования под буквой «к» все это должно ожидать его. Все, кроме гостиницы. А может, и гостиница. Все зависит от того, какие пришлют документы.

Бобров переулок он любил. В часы ожидания междугородного телефона он, бывало, тут любовался зданиями, рисунком стен, отделкой балконов, черной железной башенкой на одном из домов, такой красивой, что никак не удержишься, чтобы не назвать ажурной. Хотя это слово истрепали и оно уже почти ничего не выражает.

А тут оно еще что-то выражало. Башенка была и в самом деле красивой.

На почтамте все было так, как он думал: было новое командировочное удостоверение, деньги, посылка, должно быть, со спиртом. Но были и неожиданности: путевка на Выставку достижений народного хозяйства, значит, гостиница ему обеспечена, пусть и далековато, но все же… Вот и письмо от Романа и письмо от Вари. Да еще чья-то открыточка. Он притулился к стойке и разорвал письмо от жены.

И все…

Что ж, сам он приучил ее к скупости чувств.

Он разорвал конверт Романова письма и прочел:

Егор скомкал письмо, не читая дальше. Перевернул открыточку, исписанную незнакомой рукой, стал читать.

Нина Астафьева… Он как бы услышал ее глубокий, низкий голос, и от этого было приятно ему. Раннамыйза, море… Как далеко это и как неправдоподобно.

Егор вышел из почтамта и свернул не к центру, а к метро, к станции «Кировская». До вечера надо было устроиться в гостинице. Нет, пожалуй, сперва позвонить и попросить в совнархозе приема, а потом уж все остальное. Он позвонил. Прием ему назначили через два дня, но он упросил, чтобы приняли завтра.

— В конце дня, — сказал заместитель начальника отдела.

И все: и ленты Ирины, и «алмазный вариант», и открытка от Астафьевой — все отошло и стало маленьким, незначительным: его примут завтра…

Егор стал готовиться к встрече в совнархозе. Вечер, проведенный за чаепитием у Рубанова, здорово помог ему. И когда на другой день, он поднимался по лестнице на второй этаж, он был уверен в успехе дела — так много было в памяти фактов неверного планирования и они были так убедительны, что любой мало-мальски думающий человек сходу устранил бы недоразумение, из-за которого заводу приходится страдать.

— Жаль, что все легко дается только во сне…

— А что тебе сегодня снилось?

Иван не успел ответить — полные пригоршни набралось воды из крана, и он, фыркая от удовольствия, выплеснул ее в лицо. Вода прохладная, и ему приятно. Жена стояла рядом и ждала, пока он перестанет фыркать.

«И умывается он с удовольствием, — подумала она, — как и все, что делает»…

Он снова подставил пригоршни под кран и, пользуясь секундой свободного времени, повернулся к жене и объяснил:

— Да ПАКИ приснился. Чудно. Работает, как часы…

— А что, разве с ним не получается?

Воды опять набралось полные пригоршни, вот она уже льется через край, и, как бы жалея ее расходовать попусту, Иван повернулся к раковине и плеснул себе на шею, на грудь. Теперь он не фыркал, а крякал. По сторонам летели брызги. Но Женечка не сделала ему замечания насчет брызг и лишь отошла в сторонку. Пусть, стоит ли из-за них лишать человека удовольствия, с утра отбирать у него надежду на радость. Ведь от удовольствия, которое вызвали в человеке хорошие побуждения, всего один шаг до радости.

Так думала Женечка, стоя неподалеку от умывающегося мужа, и наблюдала все это с таким интересом, будто видела в первый раз. И этот по-детски подстриженный высоко затылок, и тонкую, вовсе не мужскую шею, и спину с очень подвижными лопатками, и веснушки на плечах — все это тысячу раз знакомое и тысячу раз ее, но все равно каждое утро новое. А как он нагибается над раковиной. Длинный, худой — вроде переламывается надвое. Можно бы над этим посмеяться, но она не смеется, и лишь в ее черных узкого разреза глазах, как у настоящей коренной сибирячки, вспыхивала озорная веселость. С этой озорной веселостью в глазах она и ушла на кухню, пора было засыпать кофе.

«Я отношусь к нему, как к ребенку, — подумала она. — Даже к девочкам бываю строже, чем к нему. Чудно… И почему мне все кажется, что он без меня не прожил бы и дня? Ведь он не слабый и самостоятельный, и думающий. В сущности я ничем никогда ему не помогала в его деле, да, помочь не могу, а вот чувствую, что он без меня пропадет».

Вода в кофейнике уже бурлила, и Женя засыпала бурый, горько пахнущий порошок. Удивительно, как меняется запах после заварки кофе: дышать — не надышишься.

Тотчас всплыла грязновато-белая пена, и Женечка сняла с плиты кофейник. Пока Иван одевается, кофе отстоится и чуть остынет. И вспомнила, как они отвыкали от чая: она — густого, со сливками и без сахара: по-сибирски, он — от горячего, плиточного, вприкуску: по-вятски. Тому и другому нравилось свое, и не желая отстаивать его в ущерб другому и не предпочитая одно другому, они решили перейти на кофе. Как он не нравился обоим поначалу — горький, с ужасающим запахом сгоревших зерен, которым не утолишь жажды, а только обостришь ее. Но оба мирились с этим нерусским напитком. Не будет же каждый из них заваривать свой чай? А девочки который предпочтут? Теперь же они не могли обойтись без кофе по-женевски. Конечно, никто в мире еще не знает, что это такое, но такой кофе существовал. Его готовила Женя. Она добавляла в кофе сухих ягод лимонника, отчего напиток приобретал чуточку иной запах и чуточку иной вкус. А по-женевски — это потому, что никак не могли образовать слово от имени Женя. Ну, как, подумайте, его образуешь?

Иван вошел на кухню, Женечка собирала завтрак. Оглянулась на мужа: как ему идет эта серая шерстяная рубашка! В ней он кажется поплотнее, покрепче. Светлые волосы и серая рубашка — отлично. У Ивана природный вкус. Но она не задержала на нем взгляда, а продолжала заниматься своим делом. Теперь он глядел на нее, следил за ее движениями. Ее крепенькая фигура в халате из венгерского жатого полотна с красными мелкими цветочками была легче, изящнее. Плечи не казались не по-женски сильными, а бедра — широкими. Все в ней было сегодня ладно, правильно, что иначе и не придумаешь. А когда Иван хотя бы мельком бросал взгляд на ее диковато топорщившиеся груди и ложбинку на спине, или хотя бы вспоминал о них, ему всегда в таких случаях хотелось ее. Были, должно быть, на свете женщины красивее, складнее Женечки, он это допускал, но другой такой не было, Иван это знал с убеждением навечно влюбленного человека.

Они сели завтракать вместе. Дети еще спали. Августовское утро было уже по-осеннему туманно и глухо. На дворе под окнами кухни кто-то выбивал ковры — звуки ударов были короткие, вязкие, без эхо.

— Так что с ПАКИ? — спросила Женечка. Она почти всегда и почти все знала о его работе. Вчера пришла поздно, просидела на читательской конференции, и ей не терпелось знать, что с его изобретением, тем более, что он заговорил о нем. И всегда его железные детища на то время, пока они рождаются, делаются членами их семьи. А когда уходят в производство, как бы обретают самостоятельную жизнь и переезжают на другую квартиру, с другой пропиской.

— А, — засмеялся он, и светлый детский хохолок на его макушке задрожал, — приснилось же такое… Приехал из Москвы Егор и в чемодане привез ПАКИ. Увидел на выставке и стащил. Наш ПАКИ. Даже имена наши на нем выгравированы. И серебряные медали.

— Вот это да! — обрадовалась Женечка, как правде.

Женя вела альбом его авторских свидетельств, туда же наклеивала газетные статьи и заметки о муже и его изобретениях.

Почти два года не прибавлялось новых свидетельств. Газетные заметки, правда, были. В Первомай Ивана просили выступить и рассказать о радости своей профессии. А он написал, как вручали ему первое авторское свидетельство, в армии, в танковой части. Не совсем то получилось, но другое он не стал писать — дела с ПАКИ тогда не ладились. О чем напишешь при Ивановой щепетильности?

— До медалей, как до неба… — вздохнул Иван, покончив с капустой, которую Женя здорово умела готовить — с морковью, луком и сахаром. Взял нож, чтобы разрезать кусок отварного мяса.

— Егор — вот кого я сейчас ненавижу, как самого последнего прохвоста. — Иван непривычно загорячился. — Егор обкрадывает себя и нас.

— Что ты, Ваня, за глаза-то…

— Вернется, и в глаза скажу. — Иван притушил гнев. — Вчера, слышишь, звонит Роман и просит разобраться в бумагах, которых накопилось полон стол. А на черта мне эти бумаги? Он обращает внимание на одну очень важную: о том, чтобы себестоимость еще поурезать. А я ему: приедет Егор, посмотрит. А Роман: ты его зарплату получаешь, так не жди, а делай. А я сказал: его зарплату получать не буду, не нужна она мне.

— А он?

— Я уж не помню, что он говорил. По-моему, здорово обозлился. И правда, Жень, зачем мне Егорова зарплата? Она и не больше моей, и не слаще. Да и канцелярия — не для меня.

Женя видела, что он спрашивал ее совета. Чудной ты, Ивашка, ну что она, библиотекарь, понимает в твоих заводских делах? Если бы дело-то было человеческое?

«Но почему же не человеческое? — подумала вдруг Женечка. — Судьбу Егора сломали и Иванову хотят?» — Она никогда прямо не вмешивалась в его дела и сейчас спросила, как бы не понимая его:

— А чем тебе не по душе должность инженера? Не всякого назначат…

Иван, потянувшийся было за чашкой кофе, на полпути остановил руку.

— Да ты что? Неужели я карьерист какой? Женя! — Лицо его сразу сделалось расстроенным.

— Разве должности инженеров только для карьеристов?

— Вот не знал, что ты так думаешь… Если хочешь…

Она засмеялась, пододвинула ему кофе.

— Пей! Ну чего ты зря обещаешь? — И передразнила: — «Если хочешь?» Я знаю, что не пойдешь на Егорово место. Но в бумагах-то ты сможешь разобраться и без него? Как бы он поступил с той бумагой о себестоимости?

— Собрал бы нас, сказал бы: есть задание, надо пошуровать, где и что можно урезать. И вот пошли бы наши научные выкладки на стол директору, а потом в совнархоз, а потом в Госплан.

— А ты как бы сделал?

Иван выпил кофе, заглянул на дно чашечки, там ничего не оставалось, кроме нескольких черных крупинок.

— Мы вчера толковали. Хотя я и отказался, а бумагу ту все-таки разыскал. — И вздохнул сокрушенно: — Эх, Женечка, была бы ты инженером, ну хотя бы техником, я все бы тебе объяснил.

— Объясняй, пойму.

— Видишь, какая штука. Надо, чтобы наши измерительные инструменты в производстве обходились дешевле. А как можно это сделать? Меньше тратить металла, времени, труда. Значит, конструкцию придумать такую, чтобы металл лишний не шел, чтобы станки безупречно и быстро работали и чтобы люди были хорошо обучены своему делу. А если ни того, ни другого, ни третьего нет в наличности, тогда как? За счет чего снижать? За счет ухудшения изделия.

— За счет качества?

— Поняла! — обрадовался Иван. — За счет его или за счет рабочей зарплаты. Вот такая механика. Посмотрели мы вчера с Эдгаром наш угломер и чуть в голос оба не заревели. До чего мы его доурезали, что людям стыдно показать. Не покупают у нас его за границей.

— Плохой, что ли?

— Да нет, хорош, точен. Но мы, помню, сами сняли хромировку — дешевле, штриховка слабая — дешевле, а как читать? Футляр деревянный, еще военного образца. Опять же дешевле. Ну, разве можно тут что-то еще урезать?

Иван взглянул на часы — пора идти на завод. Вышел из кухни, стал одеваться.

— Знаешь, Эдгар показал мне шведский журнал. Там напечатано, как одна заграничная фирма скупает наш микрометр, хромирует некоторые части, делает новый футляр и продает втридорога.

Он оделся, достал сигарету, побрякал спичками в руке, чтобы выйти за дверь и сразу же закурить, но задержался еще на секунду, сказал:

— Теперь понимаешь, почему я не хочу впутываться в это дохлое дело?

— Значит, кто-то сделает так, как надо Роману? — спросила Женя.

— Пусть делает. Я не пойду против своей совести.

— А ты уже идешь против нее. Ну, ладно, не опаздывай. Роман тебя может вызвать рано. Лучше тебе быть на месте. И в готовности.

— Что мне готовиться? Вот право, ты у меня не хуже Романа: тот тоже, как попадет ему в руки рычаг фрикциона, силой не вырвешь. — В лексиконе Ивана все еще оставались танкистские словечки, и сейчас Женечка заметила его «фрикцион», спросила:

— Ладно, Ивашка, я забыла, что такое фрикцион. Это, кажется…

— У танка есть такая штука. Вроде руля, только односторонняя.

— Ну, иди, иди. Я тебе книгу принесу, зачитаешься. Вчера получили, не успела сделать инвентарную запись.

Иван закрыл за собой дверь, прикурил сигарету. Неприятно было держать в губах промокший и измочаленный мундштук. Он выбросил сигарету, закурил новую, взглянул на часы под обшлагом серой рубахи. Да, опаздывать не стоило бы. Роман мог его вызвать с утра пораньше.

«Что это Женя говорила насчет совести? Значит, идти ва-банк? Ах, да Женечка! Только против Романа идти, головы не досчитаешься. Всего-навсего головы. А может, легче обойдется — места. Места моего у меня никто на этом свете не отберет, а Егорово мне ни к чему. Так что терять нечего»…

Иван вышел со двора. Пешком идти уже не было времени, и мотоцикл не стоило вытаскивать в такой туман. И он прыгнул в подошедший битком набитый троллейбус. Правая сторона его прямо-таки тащилась по земле.

«Да, — подумал он все о том же, — иного выбора нет. — Он прижался к стоящим впритирку друг к другу людям, почувствовал, как дверь хлопнула его по плечу и с натугой закрылась. — И податься некуда: будешь делать так, как велит Роман, — против своей совести пойдешь. Захочешь выйти из игры — тоже против совести и опять своей же. Женя это правильно подметила».

На остановке в троллейбус еще поднабилось народу, Ивана со ступенек выдавили вверх, и он уже пожалел, что испугался тумана и не вывел мотоцикл. Совсем отвык ездить в такой тесноте.

«Ни черта не убедить Романа, — подумал он, протискиваясь к выходу. — Нужна карта технического уровня, а где материал, чтобы составить ее? Вчера Эдгар показал жалкие крохи информации. Где взять данные швейцарской фирмы «Эталон», английской «Матрик»? Ну, «Карла Цейса» можно найти, немецкие товарищи что-то нам присылали. А шведской «Иогансона»? А японской «Пикока»? Вот бы засесть на недельку в патентную библиотеку, было бы дело… Впрочем… Впрочем, Егору напишу в Москву, пусть пороется в патентах.

Досадно, что не занимались этим раньше. Куда смотрел он, Иван? Уперся носом в свой монтажный стол и дальше его ничего не видел… А Егор? Хорош, ничего не скажешь. Вместо того, чтобы каждый год дешевку благословлять, надобно выходить на мировые стандарты. Что мы, лапотные, что ли? Сами себя с мирового рынка вытуриваем».

Вход в светелку удивил Егора своей нескладностью: крутая темная лестница вверх, и без всякого перехода небольшой, но очень высокий зал с расписанным под сельхозвыставку куполом. Егора до того поразило сходство светелки с выставочным павильоном, что он минуту старался понять, где он. Зелено-красно-золотистые картины на стенах напоминали о земле, об изобилии, о языческих праздниках.

Нина спиной к выходу сидела за столиком у самой эстрады, Егор узнал ее по темно-медным жестким даже на взгляд волосам, на этот раз уложенным красиво в валики требовательной и должно быть неравнодушной рукой мастера. Вечернее темное платье открывало шею и узкий треугольник спины. И как это все было предательски близко для него и недосягаемо в то же время.

Можно было еще уйти, повернуться и спуститься по нескладной лестнице в темный колодец, и закрутиться штопором до самой земли и забыть обо всем: и о море на закате солнца, и о запахе земляники и водорослей. И о шуме ночного дождя в листьях каштанов. И о старых флюгерах в старом городе. И о женщине, которая вышла из воды и обессиленная упала на берег. И о ее голых ногах, совсем голых… Нет, все это безвозвратно ушло и не нужно ему. Зачем? Но у него была дочь, которая нуждалась в помощи вот этой женщины, в чем-то действительно необыкновенной.

Когда он молча остановился у ее столика, Нина не сразу взглянула на него, а когда взглянула, то не удивилась, не обрадовалась, не выразила равнодушия даже. Она просто осталась печальной, какой он и застал ее, и печаль эта была такой глубокой и такой всеохватывающей, что из нее трудно было, выйти без большого усилия. За столиком вместе с ней сидели двое девушек с челками, будто на подбор, и парень с узким лицом.

«Здорово, что она убрала челку», — отметил Егор. Скользнул взглядом по столику, заваленному, грязной посудой, должно быть, молодежь тут засиделась, потом окинул зал, увидел, как в углу у окна поднимались парни, и, не спросив ее, пойдет ли она с ним, поспешил, чтобы занять место. «Первое дело зафрахтовать транспорт», — подумал он в обычной своей манере. Он даже-забыл отметить, когда к нему возвратилась уверенность, желание, действовать и обычная для него, манера мыслить. Но раз он их обрел вновь, значит вернулся к жизни. Ну, что ж, это так и должно быть. Разведчик не позволяет, чтобы ему повторяли приказания. «Но кто же мне приказал, черт возьми?» — спросил он себя. Он просто забыл подумать, что всю жизнь что-то для кого-то делал, и потребность найти приличное место для Нины была лишь чисто механическим движением. Егор поднял руку. Нина увидела и встала из-за стола. Он смотрел, как она шла к нему. Она шла, нагнувшись, как будто трудно поднималась в гору или сильно устала, и это ее движение между столиками чем-то напоминало ее выход из моря на берег на далекой от Москвы Раннамыйза. Пока она шла, Егор чуть подвинул к окну стол так, что два других места стали неудобными, и он надеялся, что их никто не займет.

Когда она подошла, он с неумелой галантностью поставил ей стул, сказал:

— Здравствуйте, тере…

— Тере! — ответила она и улыбнулась, будто милой шутке или тайному паролю.

— Почему-то я верила, что вы в Москве. Я, бывало, ждала. Временами чувствовала одиночество. Получили мою телеграмму? Привезли дочь?

— Нет, я узнал, что вы здесь, из открытки. Дочь не привез.

— Жаль, я бы ее обследовала, а может, и полечила.

Она опять задумалась, уйдя в себя, и сделалась одинокой.

А он подумал: «Человек одинок в несчастье, а в счастье не чувствует одиночества. Какое же у нее несчастье? Вроде она всем наделена и богом и людьми». Хотел спросить, что случилось, но не спросил.

Пока официантка, рослая девушка в накрахмаленном кокошнике, убирала грязную посуду, они сидели и молчали. Странно, что ни он, ни она не тяготились этим. Нине казалось, что, когда сидишь вот так и молчишь, гораздо меньше чувствуешь одиночество, чем в шумной компании, где все так же знакомы друг другу, как и далеки. А этот парень… «Ну почему она считает его парнем? Ничего себе парень… Вон сколько седины».

Егору было хорошо оттого, что он нашел ее и что ему от нее ничего не надо. Разве только то, что она есть. И он тоже с удовольствием молчал и не торопил неповоротливую официантку. Он был не один, и этого было ему достаточно, чтобы не чувствовать себя последним человеком на земле.

Наконец посуда была убрана, официантка подала карточку и ушла, и они опять остались вдвоем, и некоторое время не замечали этого. Егор смотрел на ее лицо, печальное лицо оставленной или забытой женщины, на ее выпуклый лоб, кажущийся непривычно большим, потому что он не был прикрыт челкой. Ее серые глаза, вечером они были значительно темнее, глядели поверх столиков, но он знал, что не видели ничего, потому что были обращены внутрь нее, и вся она ушла в себя и, казалось, ничего для нее не существовало, кроме ее самой, и что она — это она, а все остальное на свете — бог с ним.

«Как это она так умеет уходить в себя? Страшно от этого или радостно? Да уж, видно, немного радости», — подумал он и спросил:

— Будем есть или так посидим?

Она повернулась к нему, и взгляд ее возвратился из неизвестного ему мира, и в нем мелькнуло что-то вроде скрытого удивления.

— Есть, есть, конечно! — проговорила она обрадованно и подумала, что с Егором, она это заметила еще в Таллине, чувствуешь себя просто, по-земному. Вот спросил обычное: «Будем есть», — и все вернулось сразу. А то она витала черт знает в каких эмпиреях. Она отказалась взглянуть в карточку, попросила:

— Мне рыбу с польским соусом. Да, сперва помидоры, натуральные. Масло и кофе.

— Если не возражаете, я закажу для вас вина. Какое вам нравится?

— А что будете пить вы?

— Я? Я предпочитаю русскую. Возьму водки. А вам советую «Российского полусладкого». Именно полусладкого. Оно к рыбе как раз.

— Знаток! — засмеялась она. — Проспиртованный насквозь знаток вина… Мне ведь Эйнар Илус рассказывал, как вы безбожно хлестали спирт.

— Эйнар? Болтун! Между прочим, мы с ним отлично управлялись и с шампанским.

— Вот чего не переношу! Мутит голову. Я люблю, чтобы голова была чистой.

— Переходите на коньяк…

Нина снова засмеялась, на этот раз непринужденно. То невидимое никому и в то же время непроницаемое ни для кого, что еще минуту назад отделяло ее от всех, и от Егора тоже, стало отодвигаться, и в душу Нины проскочил лучик, светлый лучик ожидания.

Подошла официантка и на некоторое время разлучила их. Егор заказывал ужин, нет-нет да и поглядывал на Нину и с испугом улавливал, как менялось ее лицо, каким красивым оно делалось. Он не знал, так до конца и не узнает потом, как это у него на глазах за короткое время могло так преображаться ее лицо; незаметными сделались выпуклости ее скул, а лоб не давил, не доминировал на лице, а как бы освещал его. Нина не замечала его взгляда. Она смотрела, как официантка что-то писала в своем блокноте, и думала о том, что хорошо бы сегодня забыть все на свете; и то, что ей надо возвращаться в Таллин, а, может, лучше ехать в Таганрог, куда уехала мать, поссорившись с Гуртовым, и то ужасное, оскорбительное, что произошло сегодня на ее сеансе. Присутствовала специалист из министерства, хмурая некрасивая женщина, от которой больные прямо-таки шарахались, почему-то боясь ее. Во время сеанса она встала и демонстративно вышла из зала, бросив на ходу: «Шарлатанство!» Нина старалась показать, что не заметила, не слышала этого, но попробуй это сделать, если сеанс и без того требовал от нее всех ее душевных сил. От всего этого ей хотелось уйти, но уйти не в себя, когда обиды делаются во сто крат обиднее, потери — во сто крат непоправимее, а уйти на люди, когда не чувствуешь себя одинокой и обреченной на съедение самоанализу.

Официантка ушла.

Егор сидел и наблюдал за Ниной и догадывался, что она борется с собой, но почему борется, открыть ему было недоступно. Нина оставалась для него человеком загадочным, сложным, полным противоречий и вопросов без ответов, на что он и сам был такой мастак.

Егор не мешал ей, не старался растормошить, вернуть из ее мира в его мир, в мир всех. Ему было интересно наблюдать ее, видеть, как меняется выражение ее лица, то вспыхивает, то затухает свет в ее глазах. И он опять не замечал, что они молчат, ведь молчание это было естественным в их отношениях, когда они ничего не хотели друг от друга и в то же время уже не могли обходиться один без другого.

Нина тряхнула головой, как бы освобождаясь от того, что мешало ей входить в этот человеческий мир, жесткая ее челка скатилась на лоб и совершенно переменила ее. Перед Егором теперь сидела девчонка, чуть легкомысленная, отчаянная и близкая своей плотью.

— А у вас тут коммерсантские дела? — спросила она, окончательно возвращаясь в один с ним мир. — Было интересно? Интересны новые знакомства?

Ему не хотелось жаловаться ей. Не мужчина он, что ли? И он ответил уклончиво:

— Не люблю работать в Москве. Самые простые вещи здесь усложняются до невыносимых проблем.

И почувствовал, как его недоверие к ней сразу же отдалило их друг от друга, и он вдруг ясно увидел, каким скучным будет их ужин, а разговоры пустыми и незначительными. Ее чувствительность к слову поразила его. С ней можно было говорить только откровенно или не говорить совсем. И он спросил:

— Вам бывало приятно, когда мужчина плакался на вашем плече?

Она ответила, не задумываясь:

— Плакался — нет, доверялся — приятно.

— Так вот я доверяюсь… — Егор замолчал, как бы остерегаясь в выборе тона. — В первый раз за многие годы я потерпел фиаско. Полнейшее. Стыдно признаться, что не хватает мужества позвонить и сказать: я пас. Не достал и не достану сталь, которая так нужна. И это в такое время, в такое время… — Он хотел рассказать ей о статье в газете и о том, как он признал делом своей чести доказать, что не зря ест свой хлеб, но подумал — ей будет скучно все это слушать, — и воздержался.

Нина увидела его замешательство и спросила:

— В какое же время?

И ему все же пришлось рассказать о статье. Объедалы! Обидно. И спросил:

— Не читали?

Она засмеялась, проговорив:

— Я ж не коммерсант, таких статей не читаю. — Она посерьезнела. — У меня похуже. Вы ведь можете принимать на свой счет, а можете и плюнуть. Верно? А меня обхамил сегодня коллега. И надо же: при пациентах. Едва удержала в руках себя и своих больных.

— Как это было?

— Ушла с моего сеанса, да еще пробормотала: «Шарлатанство». Невежды! Но что бы они ни делали, я не отступлюсь. Это цель моей жизни. Ради нее я готова лишиться даже счастья, если мне его попытаются дать в обмен. — После молчания уже тихо проговорила: — Вот как складывается обстановка: хоть бросай Таллин и переезжай в Харьков, к доктору Казимирскому. Кто я, что я без своего дела?

И доверительно сообщила ему:

— Я ведь от мужа удрала. Так ждала его, а получила телеграмму из Москвы — не удержалась, поехала. Ужасно он на меня рассердился. Старался скрывать, но я-то видела, чувствовала. Боюсь, как бы не выкинул какую-нибудь глупость от обиды и злости. Он у меня может.

Тут официантка принесла бутылку «Российского», графинчик водки, селедку и помидоры, и Егор и Нина отвлеклись от волновавшей обоих темы.

— Отличная, должно быть, селедка, — принюхавшись заключила она. — Исландская?

— Готов поделиться.

— Принимаю!

Егор переложил ей селедку, оставив себе гарнир. Пообещал:

— Ничего, закажем еще. А помните, Эйнар Илус не терпит запаха рыбы?

— Я слышала, — подтвердила Нина. — Это может, быть психическим отклонением, или у него было отравление рыбой. Да, вы не оставили себе, — вдруг обнаружила она. — Это уже не по-братски. — И вернула Егору несколько ломтиков остро пахнущей селедки.

— Что ж, к селедке «Российское» не идет. Поделим? — Егор взялся за графинчик, поболтал.

— Согласна!

— Отлично.

Егор разлил. Рюмочки были маленькие, зеленого стекла, и вид у водки, надо прямо сказать, был злой.

— Не сдаваться! — сказал Егор.

— Не сдаваться! — приняла Нина. Они выпили, и Нина наколола вилкой ломтик селедки, положила в рот, стала сосать.

— Приятно… — сказала она. — Не часто так бывает. Выпьешь вот, и уходит горечь. Если бы не это, я еще мучилась бы.

— Самообман, — заметил Егор. — Никуда ведь от нее не денешься, от горечи. Если бы люди не чувствовали себя слабыми перед силами природы и запутанностью жизни, они забыли бы об этом зелье.

— Да, — сказала она, — это отчасти можно объяснить и психологически.

— И социально, — сказал Егор. — В обществе, где люди друг другу близки, заинтересованы друг в друге, там не должно быть пьянства. В горе человек не остается один. Хотя пьют и в радости.

— Это от бедности натуры, — заметила она. — Есть другое, чем человек может отметить радость.

— Например?

— Например, песней…

Егор опустил рюмку, которую держал в руке, намереваясь выпить за Нину, от удивления брови его раздвинулись, отошли от переносицы — до того неожиданным было это: он услышал от Нины свою любимую песню.

— Вы ее знаете?

— Я слышала, как вы пели с Илусом. Костерок между двух огромных валунов. — Она задумалась. — Туманное море. И где-то за ним… — она хотела сказать: «Где-то за ним Гуртовой»… Но не сказала. На душе стало неуютно, как в ту ночь, когда она так и не связалась с Гуртовым, видела костерок на берегу и слышала Егорову песню.

— Люблю эту песню, — сказал Егор. — Ничего в ней вроде и нет, но, черт возьми, как она тревожит душу.

— Мне тоже показалось тогда… Вы несчастливы в любви?

Он не ждал этого вопроса, да и никогда сам себе не задавал его. Просто он еще не думал: счастлив он в любви или нет? А что такое счастье любви?

— А что такое счастье любви? — спросил он, не ответив на ее вопрос. — Семья? Дом? Стол? Постель? Счастье забытья?

«А кто это знает?» — подумала она и сказала:

— Это, наверно, то, что делает человека самим собой, дает ему полную свободу проявить все, чем богата душа.

— Это оптимальный вариант любви, — заметил Егор.

— Что значит оптимальный?

— Ну, лучший, что ли.

— Лучший… Как хорошо, если бы был только один, ваш, Егор Иванович, оптимальный.

Она задумалась… Она думала о своем варианте любви. Была любовь к Астафьеву. Оптимальный это был вариант или нет? Должно быть, нет, раз он не принес счастья. А к Гуртовому? Что это — тоже не оптимальный? И выругалась про себя: «Черт, придумал же это Егор: «оптимальный вариант любви». Звучит дико, но правда и то, что за этим есть смысл»… Оптимальный вариант любви… Значит, дающий тебе как можно больше в духовном плане?

Егор тоже думал. Он еще не ответил на вопрос Нины, а не отвечать ей было нельзя. Он это знал. А что он ответит насчет своего варианта любви? Он знал, что любовь есть. Но какая? Может быть, любовь сердца переродилась уже в бытовую любовь? Вот именно: крыша, семья, стол, кровать? И что он требует от своей любви? Или он ничего от нее не требует?

Они опять молчали, не замечая молчания. Каждому казалось, что они ведут между собой выяснение, что такое этот чертов оптимальный вариант. Официантка подала горячее: Нине рыбу с польским соусом, Егору — шашлык по-карски, ужасно пахнущий горелым мясом. Но Нине это понравилось, и она попросила кусочек, прежде чем прожевать, обсосала его и похвалила:

— Остро. Люблю, но боюсь потолстеть.

Егор засмеялся, подумав, что она просто женщина, как и все, только на горе себе слишком умна и привередлива.

Они принялись за горячее, на этот раз болтая о пустяках, но Егор мучился: не ответил ей. Боится сказать то, что есть у него с Варей на самом деле? А может, не знает, что это такое? Он окрестил «это» одним словом: «отвыкли». Но можно ли отвыкнуть, любя?

Обо всем на свете он думал — о том, что касалось его и не касалось, а об этом вот, что было связано с его жизнью, с его любовью, он не думал.

Помня о своем вопросе и как будто зная, что он мучается, ища ответа, Нина, откинув со лба челку и став строже, сказала:

— Кажется, еще Данте выразился: любовь движет солнцем и другими светилами. Он несколько преувеличил, мы теперь это знаем. Но силу любви он не преувеличил. И для меня, знающей, что движет солнцем и другими светилами, любовь не перестала казаться могучей.

Челка снова упала на ее лоб и снова сделала ее девчонкой.

— Да, Егор Иванович… Как верно, что человек приходит на землю, чтобы сделать что-то свое. Свое для всех. А как мало ему отпущено на это, срок жизни так краток. И хотя у него впереди бесконечность бессмертия, но все же своя короткая жизнь ему дороже в миллион миллионов раз…

Егор понял, к чему она ведет мысль — жизнь коротка и должна состоять из одного сгустка целенаправленного действия, значит, и любовь у него должна быть наподобие Дантовой.

— Нет, у меня нет такой любви, — сказал он.

— Я всю жизнь хочу такой любви, — призналась она.

— …И я всю жизнь не знал, что она есть, — закончил Егор свою мысль.

Егор не хотел этого, не думал о нем, но оно пришло. Он долго не мог уснуть в своем номере гостиницы «Алтай». Двое соседей его давно и сладко спали, утомленные Москвой, ее суетной жизнью, Егор же думал о Нине. Нельзя сказать, что он думал только о ней, но о чем бы ни думал, мысли его возвращались к ней, хотел он этого или не хотел. Ничего ведь не случилось ни с ним, ни с ней, что могло бы как-то сблизить их. И он и она, и наверно, далеки были от желания легких любовных похождений. Нет, тут было совсем не это, совсем другое. Ее увлеченность тем, чем она жила, ее боль были понятны ему и сделались его увлеченностью и его болью. И счастье ее и несчастья стали его счастьем и его несчастьями. Он хотел видеть ее, говорить с ней, и не когда-то, а сейчас, не дожидаясь далекого утра. Он в один момент даже начал собираться, чтобы поехать к ней, но благоразумие все же удержало его.

И когда он после этого задремал, утро прикатилось быстро.

И вот они шли по улице Пушечной, чтобы потом повернуть на Кировскую, привычную дорогу Егора на почтамт.

Небо было чистое, голубое, солнце грело еще тепло, но воздух был уже по-осеннему прохладен.

Нина — в черном строгом костюме, белой блузке с большой брошью на груди — что-то эстонское, кажется, рыбаки. На черненой чеканке серебра, точно солнечные блики на море, желтые капли янтаря. Волосы ее, снова ушедшие от вчерашней покорности, упрямо топорщились, меднились на солнце и чем-то до болезненной грусти напоминали Егору первую золотую листву осени, уже промелькнувшую на липах улицы Горького, по которой они недавно шли.

На Егоре был все тот же костюм стального цвета, только сегодня он отливал голубизной, и Егор выглядел в нем неожиданно элегантно и чуть-чуть торжественно, и Нина то и дело любовалась им и удивлялась его непонятной простоте и открытости, его характеру. Он ничем не связывал ее, ничем не сдерживал. И то, чего ему хотелось, хотелось и ей, и то, чего хотела она, того хотел и он. Ей надо было пойти в ювелирный магазин на улице Горького, и ему было интересно сходить с ней. И хотя они ничего не, купили, все равно было приятно — оба вспоминали таллинский магазин сувениров и таллинские флюгера. Он сказал, что ему надо на свою явочную квартиру, на почтамт. Там он получит все, чем должен жить в последующие дни, что делать. А после они поедут на Выставку достижений народного хозяйства, сегодня как раз им повезло — день инструментальщика. А потом он проводит ее в Таллин, а сам вызовет Романа и доложит ему о невыполненном задании. Егор позвонит ему вечером домой. Должно быть, он уже переехал из своего Заболотья. Пусть день поработает спокойно и не портит людям нервы. За ночь переболеет Егоровой неудачей, утром что-нибудь придумает. Роман мастак придумывать.

Так, как всегда точно и строго, был расписан день у Егора, и он рассказывал сейчас Нине об этом, когда они по Пушечной поднимались к Дзержинке.

— Не любите вы Романа, Егор Иванович…

— Почему же не люблю? — Егор и об этом никогда не говорил ей, да и про себя не думал, пожалуй.

— Лишаете человека спокойной ночи.

— Ну, беспокойная ночь будет у одного. А то десяток людей были бы без сна, если бы я позвонил днем, — сказал он и, вспоминая что-то, добавил: — Да, я его не то чтобы не люблю. Просто, как вспомню сейчас о нем, все во мне настораживается, и как только увижу его, насторожусь тоже. Сам не знаю, почему.

— Значит, он неискренен с вами. Сподличал где-то. Это вы чувствуете.

— Не думаю… А что он мог мне сделать? По службе? Да, он не сдержал однажды слово, не назначил меня главным технологом, я не обижаюсь. Не нужна мне эта должность.

— Нет, нет… Еще не прошла у вас обида.

Они вышли на улицу Кирова.

— Чем она вам нравится? — спросила Нина, когда они вошли в узкую и тесную горловину улицы.

— Всем. Каждым домом. Как Таллинский Вышгород. Это чувство еще осталось и у нас, русских, хотя нас порядочно отучили от него. Эта улица — русская.

— Тесная. Дом к дому.

— Здесь была самая дорогая земля, — пояснил Егор. — По этой улице Петр Первый ездил в Измайлово. Вот и строились тут, кто побогаче. И земля, понятно, стоила копеечку. Смотрите, даже для деревьев, хотя бы одного, места не оставили.

— Это точно, что Петр здесь ездил?

— Ну конечно, Нина Сергеевна.

Нина взглянула на улицу, и улица показалась ей совсем иной. Мчится по ней императорская карета. Впереди и позади конники. Цокают копыта по каменной мостовой.

А Егор говорит:

— Вот то место называлось Подбором. После тут построили Рязанское посольство. А там была Тайная канцелярия, где пытали, допрашивали. Самого Пугачева даже. Радищева. Декабристов. Тут орудовал один мастер своего страшного дела…

— Этим мне вовсе немила улица, — сказала Нина. Ей вдруг показалось, что Егор пытается навязать что-то свое, чего она не хочет.

— Нет, не этим… — Егор вдруг засмеялся. — Говорят, с тем «мастером» случилась смешная история. Обычно он сажал жертву в кресло, допрашивал, а когда не получал того, что требовал, нажимал педаль, и кресло опускалось в подвал, где человек попадал в руки палачей. Однажды молодые «следователи» проходили у него что-то вроде обучения. Он немало хвастался перед ними своим изобретением, даже сам сел и попросил нажать. Ну и попал в руки палачей. Пока разобрались — кто, на нем уже живого места не было.

Нина засмеялась:

— Ну, хоть чем-то отомстили гаду…

— На этой улице есть дом, в котором Верстовский написал «Аскольдову могилу», и дом, где Грибоедов создал «Горе от ума»…

— Вот как… — Нина вдруг вспомнила сына. Аскольд. Может, не в Таллин ехать ей, а в Таганрог? Как соскучилась по сыну. — «А у мамы характер — весь мой, — подумала она. — Собралась, махнула рукой — все тут. И что все-таки произошло между ней и Гуртовым?»

А Егор говорил:

— По этой улице пошла первая конка. Улица первой в Москве увидела электрические фонари. А рядом есть Бобров переулок. Мы туда заглянем, если не возражаете… Там есть такие дома, что хочется перед ними стать на колени.

Егор замолчал, и вдруг:

— Вон, в переулке дом… В нем жил поэт Веневитинов, и там Пушкин читал «Бориса Годунова».

— Да, для одной улицы — немало, — сказала Нина. — И вы ее не зря любите. — И у нее уже не было чувства, что он навязывает ей что-то свое. Ей уже приятно было идти по этой улице, камни которой видели так много. И то, что привлекало в ней Егора, привлекало и ее.

Но все еще упрямясь, не желая сдаваться, она проговорила:

— А мы что оставим после себя?

Егор взглянул на нее сбоку: да, не подумаешь, если увидишь ее в первый раз, что ее могут занимать такие мысли. Но он-то знал ее постоянное беспокойство, неженскую неудовлетворенность собой. Он считал, что женщины куда лучше мужчин умеют приспосабливаться к условиям жизни, им почти недоступно углубление в самих себя, самоанализ, и, уж, конечно, они равнодушны к далекому будущему. Если женщина выходила из этого его правила, Егор считал, что она мыслит по-мужски, и отказывал ей в женственности. В Нине мужской способ мышления уживался с ее чисто женской натурой и девической чистотой и открытостью. И это волновало его, вызывало к ней любопытство, влекло. Он шел к ней не от моментально возникшего чувства, хотя оно, наверное, и осталось в нем с того самого мига, когда он увидел ее выходящей из воды. Он шел к ней от ума, от трезвой оценки ее, И приходил все ближе и ближе. Он скрывал это не только от нее, но и от самого себя. А может, и не скрывал, потому что скрывать было нечего. Но сейчас, когда он взглянул на нее сбоку, сердце его странным образом ворохнулось, будто изменило свое обычное положение, в котором оно пребывало многие годы, и необъяснимая тоска сжала его. И пока они шли до почтамта, пока он стоял и ждал очереди на право остаться один на один с окошечком почты до востребования, это состояние не покидало его. Он смотрел на Нину, и ему казалось, что она понимает его, и ей от этого страшно, и она непривычно молчит.

Ему подали одно письмо, никакой другой почты не было. Значит, его ждали домой, уверенные в том, что он все сделал как надо и ему остается только одно — вернуться.

Письмо было от Ивана. Егор разорвал конверт, прочитал:

«Спешная к тебе просьба: выкрой время и сбегай в патентную библиотеку и составь техническую карту для начала на угломеры шведские, швейцарские, немецкие (ГДР) и японские. Требуется это позарез. Роман дал задание «отрегулировать» себестоимость на новый год, а ты знаешь, есть ли что «регулировать». Мы с Эдгаром, как ты когда-то, ставим вопрос о выходе на мировые стандарты, а информации у нас, сам знаешь, маловато».

Он хотел выбросить письмо — до чего легковесным показалось ему то, о чем писал Иван. Но, подумав, сунул письмо в карман. Нина увидела, каким расстроенным стало лицо Егора. Странно, что это задевало ее, огорчало. Ей не хотелось, чтобы он чем-то расстраивался. И что могло его расстроить. Письмо от начальства? Егор не такой, чтобы из-за них расстраиваться. Письмо от жены? И тут она подумала, что он женат, что принадлежит другой. Чепуха, кому человек может принадлежать? Он принадлежит самому себе, если он сильный, своему делу и Родине. И никому больше. Глупо, чтобы человек принадлежал другому. Рабов нет. А если есть рабские души, то это совсем другое. Это уже не от человека. Слабый человек одинаково рабски поклоняется богу и сильному человеку. Но Егор не слабый. И она тоже. И постыдно было бы им принадлежать кому-то.

— Ну, что вы так загрустили? — спросил он, заметив, как изменилось ее лицо.

— Ужасно ненавижу себя за это… — проговорила она.

— За что? — искренне удивился он. Ему хотелось взять ее за руку и погладить.

— Что на уме, то и на лице…

— Это бывает только у людей, бесконечно честных и искренних.

— А есть еще не бесконечно честные и искренние? — ей уже было лучше, и она ни о чем не думала.

— Есть, есть, — засмеялся он.

Она не могла не спросить его о письме. Еще минуту назад она посчитала бы бестактным свое любопытство.

— А-а, — протянул недовольно он. — Письмо от Ивана, моего заместителя. Самостоятельный человек, творец — дай бог, мыслящий. А пишет о какой-то ерунде, над которой и думать не надо.

— В чем же он оказался слаб, этот мыслящий ваш Иван?

Они вышли из почтамта, едва протиснувшись сквозь толпу, намеревающуюся во что бы то ни стало проникнуть в здание Главной почты страны.

— Вот черт! — выругался Егор. Но Нина взяла его за руку, как бы желая, чтобы он не придавал этому пустяку значения. Они некоторое время шли молча по направлению к станции метро Кировская. Он вспомнил о ее вопросе.

— В чем Иван оказался слабым? Есть у нас такое понятие: себестоимость изделий. На вашем языке, это примерно означает: как поскорее, с меньшим ущербом и затратами вылечить человека. У вас результат, иной раз, противоречит субъективному фактору — состоянию больного. У нас тоже субъективному — желанию рабочего с меньшими усилиями получить ту же зарплату. В разрешении противоречия всегда кто-то должен страдать. А Иван хочет, чтобы страдающих не было.

Нина тронула его за руку — они стояли на углу и мешали людям. Тут всегда людской водоворот. И спросила:

— Почему мы стоим?

— Да, — спохватился он, — я хотел спросить насчет остальной части нашего плана: поедем мы на Выставку?

— Поедем, — ответила она, заметив, как он обрадовался ее словам. Видать, очень хотелось ему на Выставку, или уж очень надо было.

Они пропустили трамвай и перешли через рельсы.

На площади перед станцией метро торговали цветами, арбузами, пирожками, подержанными книгами. Егор остановился у цветов, но Нина легонько потянула его за руку.

Когда эскалатор понес их вниз, она притронулась, к его руке и сказала:

— А Иван-то у вас не дурак, как я его понимаю. Правильно думает.

На Выставке по-осеннему пахло мокрой землей и тленом первых опавших листьев. Сады были отягощены плодами лета: краснели яблоки среди густой еще листвы, цыганскими глазами блестели гроздья «изабеллы». Журчали фонтаны, струи их разбивали светлую голубизну неба, отраженную в бассейнах.

Егор и Нина ходили из одного павильона в другой, пробивались к каким-то стендам, но обоим казалось, что делали они вовсе не то, что должны были делать. А что они должны делать, тоже оба не знали.

— Давайте уйдем отсюда, — попросила она. — Вам нравятся все эти железяки, а я хочу под чистое небо.

И вот они идут берегом пруда. Вода была чистая, и было видно, как почти у самого дна стояли косяки нагулявших вес карасей.

Они вышли на просторную поляну, почти правильной круглой формы, в центре которой с вызывающей яркостью цвели розы — будто в ожидании скорого умирания они хотели еще раз напомнить миру о своей красоте.

Егор подошел к розам, вынул из кармана складной нож, срезал два красные, едва раскрывшиеся цветка.

— Егор!

— Это вам, ворованные цветы не самые худшие. Розы тем более.

Она взяла их, понюхала.

На краю поляны пряталась беседка. Она со всех сторон была оплетена виноградом. Листья наполовину сдались осени, покраснели, но это сделало их еще прекраснее. Нина и Егор вошли. Зеленовато-красный сумрак как бы разрешал им все и запрещал, подобно светофору, по ошибке включенному сразу на все ячейки, — это уравновешивало ощущения. Стоял столик, плетеный диван и несколько плетеных кресел. Удивительно, как все тут уцелело. Должно быть, отдаленность лужайки от людного центра сберегла беседке ее цельность и чистоту. Люди, бывающие на Выставке, всегда спешат: приезжие — в магазины, горожане — к своим телевизорам.

— Посидим? — спросил Егор.

— Посидим…

— Нина…

— Что, Егор Иванович? — она спросила спокойно, но Егор, заметил, как быстро она повернула к нему голову.

— Вы в прошлый раз говорили… Как это у вас так: счастлива, когда несчастна, несчастна, когда счастлива?

— Что же тут такого, Егор Иванович? Жизнь. Если она не серая, в ней обязательно масса противоречий.

— Это слишком обще, признайтесь. Все-таки…

Он увидел, как солнечные пятна скользнули на ее лицо и зашевелились вместе с шевелением листьев.

— Я сама себя сделала такой…

— Это связано с Астафьевым и Гуртовым? Извините…

— Ничего, Егор Иванович, мы ведь вроде друзьями делаемся, и я верю вам. С Астафьевым — да и вот с Гуртовым… Не знаю еще. — Она замолчала, поднялась со скрипучего стула, подошла к виноградным лианам, стала перебирать их, как струны. — Астафьев был хороший человек и муж хороший, слишком хороший, пожалуй. Прокурор области, а сердце, как у доктора-педиатра, доброе. Любил меня так, что забывал, что он человек. Все, что угодно, мог для меня сделать. Однажды уговорил, чтобы я сидела дома, воспитывала девочек и ни в коем случае не думала о работе. Ну, я и сидела. Мне даже нравилось поначалу. А я ведь врач, да еще по своей специальности, в том сибирском городе единственный. Понимаете, как сразу опустело поле боя, когда я сбежала из действующей армии? День ото дня я все сильнее чувствовала себя отступницей…

— Вы тут перехватили, Нина Сергеевна, не спорьте. Вы же воспитывали детей.

— Да, воспитывала, это верно. Но понимаете, Егор Иванович, — она повернулась и вплотную подошла к нему, он встал. — Понимаете, как это тяжко — отступничество? Мне стало казаться, что я хожу по краю полыньи. Она мне даже приснилась однажды. Вода темная, бездонная, а края у полыньи ледяные, белые, скользкие. Если на них устоялся, то еще ничего, но если ступить вперед или назад, обязательно не устоишь, поскользнешься. Это ужасно — черная вода…

— Ну, вот… Не думал, что вы так поддаетесь самовнушению.

— Эх, дорогой Егор Иванович… Когда чувствуешь, как пустеешь душой, это страшно. Нельзя изменять себе, никогда, ни ради любого, самого заманчивого. Да, и все-таки я вернулась в действующую армию. За три года катастрофически отстала, отупела… Что ж, пойдемте отсюда.

Они вышли из беседки и снова направились все тем же берегом пруда, только в другую сторону. Как и давеча, в саду, теперь он был справа, гнулись ветки под тяжестью налитых жизнью яблок, в пруду, теперь он был слева, как и давеча лениво поводили хвостами нагулявшие за лето вес караси. Все, казалось, немного устало, от летней работы и теперь отдыхало, преисполненное достоинства.

— Мне его жалко, Астафьева. Приезжает чуть ли не каждый год видаться с девочками. Да… Упросила его отпустить меня в педагогический институт. Для моей работы оказалось мало быть врачом. И вот я окончила дефектологическое отделение в Ленинграде. Тогда и пришел Гуртовой. Мы встретились с ним в клубе буеристов. Оба увлеклись тогда. Так я все время и живу: счастлива и несчастна. Ладно, не будем об этом.

«Она и сейчас счастлива и несчастна, — подумал Егор, проникаясь к ней нежным чувством старшего. — А насчет полыньи — это она излишне. Ранима и чувствительна, а ведь сильная, вроде»…

— Не будем, — прервал он затянувшееся молчание, — где обедаем, позвольте узнать? В светелке?

— Нет, здесь, если не возражаете. У вас ведь сегодня праздник: День инструментальщика?.. Как это мы забыли?

— Ну, день это еще не праздник. Просто они устраивают встречи в павильоне, немножко шумят. Много шуметь не приходится, у нас для этого нет оснований.

— Зайдемте в павильон. Посмотрим, что вы делаете. Мне это будет приятно.

— А мне — вдвойне. Делаем мы хорошие инструменты, но могли бы делать и получше. Их всегда не хватает, вот все и сходит с рук. Эх, были бы мы хозяевами…

— Об этом и писал Иван?

— Да. Мой заместитель.

Егор подумал об Иване, вспомнил его письмо… В нем что-то есть такое, что Егор из-за горячности не смог тогда уловить, но это «что-то» было укором ему. А может, и не укором, просто он еще не успел как следует осмыслить. И вот Нина говорит: «Иван-то у вас не дурак». Откуда ей знать, каков он, Иван, если сам Егор столько лет работает рядом с ним, и то не может до конца понять его, раскрыть его силу?

— Вас что-то расстроило? — спросила она, заметив, как изменилось его лицо.

— Нет, вовсе нет. Я просто подумал, что я не всегда понимаю Ивана. Иной раз ему завидую. Это плохо?

— Почему же? Если он этого стоит…

— Он этого стоит.

— Я так и знала.

— Откуда?

— Ну, я же психолог.

— Вот мы и дошли, — сказал Егор и взглянул на две розы, которые она держала в руке. Они походили на два раскаленных докрасна кусочка антрацита, только цвет их был куда нежнее — огонь никогда не давал такой мягкости, какая присуща живой природе.

Они вошли в павильон, добрались до стендов, где были выставлены разнообразные измерительные приборы — от кронциркуля до электронных датчиков.

— Посмотрим — наши? — спросил он со странной робостью в голосе и подумал, что Нина невероятно быстро и естественно вступила в сферу его интересов и теперь смотрела на изделия его завода с нескрываемым любопытством. А он снова, как будто извиняясь, проговорил: — Неказисты они у нас, вроде, и невыразительны, но если бы их вдруг не стало, остановилось бы все производство. Нет, я не шучу.

Но зря он так волновался, она хотя и не все понимала, но верила ему и старалась понять. И Егор, осмелев, стал брать инструмент за инструментом, рассказывая, как их делают, показывал в действии и для чего они нужны. Нина старалась понять, ей это казалось очень и очень важным, но она нет-нет да и ловила себя на том, что не слушает его, а наблюдает, как он говорит. А говорил он увлеченно, с теплотой, даже нежностью в голосе, как будто в руках его были не холодные металлические предметы, а живые существа, которые близки ему, как и он, теплокровны, и этим ему родственны. Они не сразу заметили, что вокруг них уже толпится народ, что Егора принимают за экскурсовода, стараются поближе протиснуться к нему. Нина вовсе не хотела обращать его внимания на собравшихся вокруг людей, ей хотелось, чтобы собралось как можно больше, чтобы все слушали его. Она еще не знала его таким вдохновенным, таким отрешенным от себя ради им рожденных железных существ. Это было удивительное перевоплощение человека, нет, не перевоплощение, а нахождение самого себя, раскрытие души, сердца, если душа и сердце — это не одно и то же, хотя Нина считала их тождественными. Люди слушали его, как будто это был волшебник и всех их заговорил, заворожил. Как можно заворожить людей этими железяками, которые не шли ни в какое сравнение с мудрыми инструментами медиков, понятными и близкими для Нины? Но эти темные, вовсе не блестящие, как скальпели и пинцеты, а черные и недостаточно отделанные инструменты вдруг, после слов Егора, стали казаться ей верхом совершенства, верхом точности и неподкупности, и она, как и все, а может и больше, и наверняка больше, чем все, увлеклась речью Егора. Для них он был просто экскурсовод, хотя он и не был им, а для нее это был человек, вдруг по-новому раскрывшийся.

Он взял в руки микрометр и попросил ее наклонить голову.

— Я измерю толщину вашего волоса, — сказал он. — Одну минуту. Пятьдесят два микрона. Вы, мадам, женщина упрямая, сильного характера, — сказал он шутливо. К нему потянулись мальчишки, совали головы, просили измерить волос.

«Он — поэт, — думала она, — он музыкант, он — все, что есть самое творческое в этом мире, если может обо всем этом так рассказывать. И как он не понимает себя, не знает своих возможностей. Это же его стихия. Глупо было бы сказать, что он тут, как рыба в воде. Рыба живет в той среде, какая ей определена, а он сам делает себе среду. На то он и человек».

Нина стала следить за теми, кто был рядом с ней и слушал его. И вдруг среди увлеченных и заинтересованных она увидела лицо одержимого человека с расширенными глазами безумца и округленностью черт посредственности. Он не столько смотрел на Егора и слушал его, сколько пожирал взглядом инструменты в его руках.

И когда Егор то ли устал, то ли остыл, Нина взяла его за руку, вывела из толпы и показала на странного человека. Оказывается, Егор тоже заметил его.

— Разрешите мне с ним поговорить, — попросил он, и она, удивившись его предупредительности, только кивнула и отошла в сторону.

Он еще не знал, что в эту минуту с ней случилось то, что случилось с ним вчера. Но и она сама еще не знала об этом.

— Фанатик? — спросила она, когда Егор вернулся после беседы с тем человеком.

— А-а, — протянул он чуть-чуть устало. — Наш брат, горемыка… Но он, кажется, поможет мне и на этот раз вернуться со щитом, а не на щите.

И он, смеясь, рассказал, что горемыка приехал из Харькова, с крупного завода за измерительными инструментами. Инструментов ему не дают, а вернуться без них ему не позволяет совесть. Вот он и явился сюда с чемоданом, чтобы, если удастся, свистнуть кое-какие инструменты.

— И свистнул бы, по себе знаю, — заключил Егор. — Вот до чего дошел человек.

И уже обрадованно:

— Я пообещал инструменты, если они дадут мне сталь. Он побежал звонить. И мне тоже придется звонить Роману, да пораньше.

— Значит, вы поедете в Харьков?

— Возможно, — сказал он и вспомнил, что в Харькове живет и работает ее больной учитель доктор Казимирский. — Вот бы здорово нам вместе туда, — выразил он свое желание и увидел, как она погрустнела. Да, хорошо бы… Но как все теперь неясно, как все в ее жизни сдвинулось с места и полетело куда-то, а куда, она и сама не знала. Если бы мать не поссорилась с Гуртовым и не умчалась в Таганрог, Нина могла бы взять отпуск и поехать в Харьков. Целый месяц работы в кабинете Казимирского — как давно она мечтает об этом, мечтает и строит планы. И на этот раз, кажется, им сбыться тоже не суждено.

Они пообедали шашлыками, приготовленными на жаровнях тут же, под открытым небом. Нина сдирала с шампуров обгорелое мясо, клала в рот, радовалась:

— Сроду не было такого аппетита, Егор Иванович. Грузины приучат нас к этому полусырому горелому мясу, и мы тоже будет танцевать с кинжалом в зубах.

— Эх, побывать бы вам в Грузии…

— А вы бывали?

— Где я не бывал? Они сразу бы в вас почуяли человека, для которого чужая беда больнее своей, и носили бы на руках. Пожалуй, на руках носить, это у них не выйдет. Но вина вы уж попили бы…

Второй вечер Роман Григорьевич не уезжал в Заболотье. Жене, упрекнувшей его в том, что он отбился от дома, сказал: «Какой дом, если конец месяца и «штурм Кенигсберга»?» Римма Семеновна знала, что это такое, и на время этого «штурма» вернулась в город: «Умрет с голоду»… Да и дочери пора готовиться к занятиям. К тому же что-то скучная она была все это лето. Неужто оттого, что не отпустила ее на колхозные работы вместе со всеми студентами? Какой отдых в грязи да пыли? То ли дело тихое Заболотье, чистая вода озера, свежие ветры с реки.

Раньше Роман и в «штурмы» наезжал в Заболотье, не спал же он у себя в кабинете на заводе, и на этот раз ничто особенно его не привязывало к городу. Но в Заболотье он поехать не мог. Всякая ночь, проведенная теперь там, угнетала его. Его мучили непонятные раскаяния, совесть коробилась, как береста на огне, и всякий раз теперь тянуло бродить по Заболотью в поисках того дома. Был ли он? Или он придумал его? Нет, был, нет, не придумал. Он и сейчас содрогался от ощущения захолодевших рук, бесчувственных, ни на что не отвечающих губ Вари. И как он жил многие годы в Заболотье, не вспоминая этого? И почему это все пришло сейчас? Может, все эти годы он шел к ней? Может, жалость к ней, желание сделать для нее что-то доброе было вовсе не жалостью, а совсем другим чувством?

Когда он был на работе, он чувствовал себя нормальным человеком, кроме дела ничто не терзало его. Разве только тогда, когда Варя приходила к нему по делу, он вспоминал все заново. А как он рад был, когда, после назначения начальником ОТК, Варя расцвела, по-иному стала одеваться, и он понял, что она нужна ему. Может, это и сдвинуло в его душе улежавшийся груз привычек, остатки живых еще чувств, человеческих страстей. Как обманываются люди, когда думают, что спокойная жизнь дана им до конца дней. Кто знает, велик ли нужен камешек, чтобы сдвинуть с места лавину?

В Харькове было по-летнему тепло и солнечно. Листва каштанов и лип вокруг памятника Тарасу Шевченко еще не устала и не грозила желтизной осени. Еще пламенно горели оранжеволистые канны на высоких, как курганы, клумбах. Еще таили в молодых, нераскрывшихся бутонах сокровенную сказку природы розы. Но над обширным городом в обширном небе уже чувствовалась осенняя пустынность.

Егор не помнил, чтобы такое когда-то случалось с ним — он глядел на все не только своими глазами, но глазами Нины, будто она всюду была с ним, видела то, что видел он, но взгляд ее отличался от его взгляда на вещи и лишь иногда совпадал. Ему сразу же понравился памятник великому Кобзарю — глыба гранита, сросшаяся с землей. Егор долго стоял против него в первый же день по приезде в Харьков. Он спешил на остановку троллейбуса, чтобы поехать на завод, но увидел сквозь кроны деревьев массивную гранитную глыбу Кобзаря и прошел к нему.

мысленно произнес он стихи Шевченко по-русски. Но тут же вспомнил, как Нина читала по-украински: у нее была редкая способность усваивать чужую речь:

«Да, памятник мог бы быть поизящней. Большой тонкий поэт», — сказала бы Нина, и Егор в чем-то согласился бы с ней.

И она еще бы сказала: «Не люблю канны. Слишком громоздки. Слишком много всего». Но ему канны нравились своей мощью, и он все-таки признал бы, что Нина лучше его увидела сущность цветов. А розы ей понравились бы. Она ничего бы не сказала про них, лишь остановилась бы, наклонилась, коснулась рукой, чуткой, как у любого медика, и почувствовала бы на ладони холодноватую нежность лепестков. Он, не двигаясь, проделал бы за ней то же самое и понял бы, что роза такое же совершенное создание природы, как самый точный и потому самый красивый инструмент.

Когда в автобусе он проезжал мимо сквера с фонтаном среди плакучих ив, он вспомнил голубое небо, отраженное в бассейне на выставке в Москве, и вдруг мысленно увидел Нину рядом с собой и она сказала ему, что любит держать в руках длинные ветки плакучих ив. Они мягкие, как косы женщины. Егору это понравилось, хотя показалось чуть выспренним, и ветки показались холодными оттого, что они живые и еще от водяных брызг фонтана. Холодных волос он представить не мог, и потому не согласился бы с ней до конца.

И Нина не сердилась на него за то, что не соглашается с ней, ведь он вовсе не хочет, чтобы она также смотрела на все, как и он. Через нее он видел окружающее не односторонним, а как бы более сложным, не в одном, а в двух ракурсах. И ему было хорошо, что Нина с ним, что они вовсе не расстались в Москве. Он приехал на завод, и Нина была с ним. Когда он был в цехах, где на сборочных стендах стояли машины в три этажа высотой, он глядел на них и обоими глазами и глазами Нины. «Сроду не видела таких машин, — сказала бы она, — разве только морские суда». А он сказал бы на это, скрывая нежность в голосе: «Какие у вашего брата машины, — и добавил бы, чтобы она не подумала, что он хвастается: — да и у нас тоже». Он еще бы подумал о той громадной массе металла, который идет на эту машину, на сколько же хватило бы этого для его завода. Что поделать, если он до мозга костей, как издавна говорят, человек практичный.

Егор везде брал с собой Нину, даже на склад, где поругался с кладовщиками, хотя Нина его всячески уговаривала не ругаться. Но он не мог, потому что ребята хотели содрать с него двойные деньги за упаковку. Он ведь уже уплатил за нее, какого черта им еще надо? Если они сделают все по-божески, разве он постоит из-за бутылки спирта? Из-за бутылки он не постоит, но лишних денег ему ведь никто не дает.

Да, он везде брал с собой Нину, только не взял ее с собой в партком. Не потому, что она беспартийная, а потому, что его командировочное удостоверение требовало от него лжи, а он не хотел врать даже ради своего завода, своего дела. В парткоме он чувствовал себя прескверно, догадываясь, что ребята все про него знают. Но они вели себя так, будто и духу не ведали, и он тоже, как будто и на самом деле его интересовало, как партийные организации цехов руководили техническим творчеством инженеров и рабочих. Ему не хотелось, чтобы Нина видела, как они не смотрели друг другу в глаза, хотя рассказывали они ему с интересом, а он с интересом слушал. Правда, Нина то и дело приходила, пока он беседовал, но он старался казаться очень увлеченным или на самом деле был сильно увлечен, и она исчезала, оставляя у него в сердце болезненное ощущение, подобное тому, какое бывает, когда ты высоко взлетаешь на качелях. Он потом расскажет Нине о разговоре в парткоме, разговор был не просто интересным, а и поучительным. Егор узнал много нового и не пожалел, что зашел. Да и ребята, как выяснилось, принимали его за того, кем он числился по удостоверению. Но все равно ему не хотелось, чтобы Нина была с ним.

И тут он вспомнил о докторе Казимирском и о наказе Нины навестить его, и о дочери.

«И не стала бы Нина с тобой таскаться по заводам, жалкий комар-толкунец, возомнивший себя коммерсантом», — подумал он, как всегда. И когда он так поставил себя на место, Нина отошла от него и занялась своим делом. Ему хотелось взглянуть, чем она занимается у доктора Казимирского, но он мог представить Нину в любой роли, кроме ее собственной. Он просто не знал, что это такое и как это бывает. И хотя с первых встреч их на Раннамыйза и в Таллине многое изменилось, они теперь любили друг друга, но что-то все-таки мешало ему представить Нину в ее докторской роли.

— Так это вы и есть Егор Канунников? — открыв дверь, сказал доктор Казимирский.

Перед Егором в полумраке прихожей стоял высокий, худой старик с орлиным носом, тонкими запавшими губами, острым подбородком. Что-то мефистофельское было в этом необыкновенном лице старого поляка, которое, раз увидев, никогда не забудешь.

— Пойдемте на свет, — он дружелюбно взял Егора под руку. — Не удивляйтесь, я вас ждал. Вчера звонила Нина Сергеевна. Она говорила, что вам нужна помощь. Вернее, не вам, а вашей дочери. Я правильно понял?

— Да, — подтвердил Егор. — Все верно.

Он вошел в тесную комнату, заставленную старомодной и ветхой мебелью. На большом письменном столе — телефонный аппарат. В его трубке вчера слышался голос Нины. Взгляд Егора задержался на телефоне. И вдруг его отвлек какой-то писк, он оглянулся: перед балконной дверью в большой проволочной клетке прыгали попугайчики. Рядом, в клетке поменьше, стремительно и бесконечно бежала в железном колесе белка.

— Пациенты балуют… — услышал Егор позади себя голос хозяина и обернулся. На него глядели голубые глаза доктора. Они как-то смягчали суровость его лица.

— Я и птиц не любил, и белок. А вот жалко обижать пациентов, и оставил. Теперь привык. А вы не любите птиц?

— Как вам сказать…

— Да, да, конечно, — сказал доктор и подумал, как бы не забыть передать, что Нина пролетает завтра в Таганрог и ее самолет рано утром сделает посадку в Харькове. Спросил: — Вы давно знакомы с Ниной Сергеевной?

— Совсем недавно, — ответил Егор замкнуто, и хозяин понял, что ни о птицах, ни о Нине Сергеевне им не разговориться. Тогда он спросил его о дочери. Егор рассказал все, что знал о ее болезни. А знал он мало, живых наблюдений у него почти не оказалось. И лишь то, что он вспоминал о встрече с дочерью в лагере, вызвало у доктора живейший интерес. Он стал расспрашивать о характере девочки, о том, как она ведет себя среди сверстниц, среди взрослых, общительна или любит уединяться. То, о чем Егор никогда бы не подумал, почему-то интересовало доктора.

Егор чувствовал себя скованно. Ему казалось, что доктор Казимирский видит ею насквозь и догадывается о его отношениях с Ниной. Или, может, сознание того, что перед ним незаурядный человек — первооткрыватель, мешало Егору держать себя с ним просто, как он обычно держал себя с людьми? А может, суд Егора над собой все еще не позволял ему глядеть на людей открытыми глазами?

Доктор Казимирский оказался словоохотливым стариком. Он рассказывал о своих больных, учениках, своем кабинете, своем методе. Да, это было все его — и больные, и врачи, и метод, потому что ничего подобного еще не было в лечебной практике. Доктор показывал ему письма, связанные в пачки, которыми были установлены полки нескольких стеллажей, забившие чуть ли не все углы его кабинета. Доктор брал их наугад и читал: «После лечения моя речь стала намного лучше. По-новому говорю почти полтора года. Очень доволен состоянием своей речи. Трунин Анатолий Александрович. Алушта». «После лечения моя речь стала чистой, — читал доктор второе письмо. — Славянский Евгений Павлович, Ростов-на-Дону».

Доктор развязал пачку, лежавшую сверху в углу, взял письмо, прочитал: «Я стала очень хорошо говорить. От всей души благодарю за лечение. Я очень довольна своей речью. Цаберебоя Лидия Алексеевна. Днепропетровская область»…

Он читал и читал, и Егор не чувствовал, что он бахвалится. Он просто доказывал этими живыми свидетельствами людского счастья, как нужны им и он, доктор Казимирский, и его метод, и докторша Никошенко, и Нина, и многие другие ученики, не сложившие крылья от холодного ветра непризнания и недоброжелательства. Каждое письмо как бы говорило, что не зря, нет, не зря родился на свет доктор Казимирский, не зря живет под солнцем и пользуется его теплом, не зря получает народные деньги, не зря ест хлеб.

— Мы разослали четыре тысячи анкет, — говорил торопливо доктор, — получили три тысячи сто сорок шесть ответов. И что мы видим? Хорошо и отлично говорит сорок два процента больных, значительное улучшение имеют восемнадцать процентов, у двадцати двух процентов мы имеем рецидивы. Для восемнадцати процентов лечение прошло безрезультатно. Ну, как можно после этого писать, что наш метод ненаучен, бесплоден, и всякую другую ерунду? А какой метод дает стопроцентное лечение? Даже хирургия…

— Вам не мешают непризнание, наскоки?

— Непризнание? Чье? Мне важнее всего признание моих пациентов. А наскоки мешают. Они не снижают числа желающих излечиться, но мешают. Мы почти не готовим кадров, а это плохо. Счастье, что мы ютимся под крышей железнодорожной поликлиники, она не подчинена Министерству здравоохранения, иначе нас давно бы выкурили.

— Неужели?

— Уже были попытки. Но лечебное управление МПС стоит за нас. Дай бог ему здоровья и впредь здравого ума.

— Может, некоторый покров тайности мешает вам? Там, где тайность, там и стараются увидеть попирание науки.

— О, господи! — Доктор Казимирский горестно взмахнул руками. — Какой же покров тайности? Это же давно известно людям. Психическое воздействие на человека при бодрствующем состоянии коры его головного мозга. Я соединил в одну цепь общеизвестные психотерапевтические и психопедагогические приемы. Все построено на том, что больной убеждается: он может говорить нормально. Понимаете? Мы все можем!

— Ну, а воздействие на мозг? Что там происходит?

— Да все просто, поймете даже вы. В мозгу человека в силу болезни, травмы или каких-либо других причин возникли очаги устойчивого раздражения. Они и мешают нормальной функции нервов, мешают прохождению сигналов, импульсов. Наша задача снять эти очаги. Но это — особые виды заболевания, более глубокого и стойкого. Есть и другие, которые и основном зависят от самого больного, от его неуверенности в себе, неуверенности в том, что он может хорошо говорить.

Казимирский расхаживал по своей тесной комнатушке, останавливался перед Егором, решительно щупал его острым взглядом голубых глаз.

— Кого-то пугает одномоментность, — говорил он, — чудаки! — он расхохотался над своими невидимыми сейчас оппонентами. — Одномоментность — это же только по времени. За короткий сеанс происходит большое количество разнородных явлений. Каких? — Доктор остановился перед столом, оперся о него руками. Было похоже, что он выступает перед большой аудиторией. — Жаль, что вы не врач… Все равно слушайте. Можно предполагать, что высвобождаются психологические механизмы внутренней речи. Снимается состояние заикания. Видите, это даже не первое. Снимается эмоция страха. Снимается скованность, напряженность и сопутствующие речи движения. Закрепляются стенические эмоции, радость сознания, что мечта осуществилась…

Хозяин устало опустился на стул, его узкий, высокий лоб покрылся каплями пота — сказывалась слабость после болезни.

— Как видите… — продолжал он ослабшим голосом, но Егор остановил его:

— Пожалуйста, я мало что пойму из этого, а вы устанете. Чем вы можете объяснить, почему все-таки такое вам противодействие?

Доктор задумался. В клетке трещала белка. Птицы затихли.

— Инерцией мышления, иначе объяснить нечем. Если бы меня опровергли, я смог бы подняться над собой, понять. Но ведь просто-напросто запрещают. А это действие уходит из области науки. Не так ли?

— Так, — согласился Егор. — Значит, вы будете продолжать?

— А разве может быть иначе? Или признают, или опровергнут. А опровергнуть трудно. Слишком много у меня живых доказательств. Я буду врачевать больных, пока я жив, и завещаю то же своим ученикам.

— А Нина Сергеевна ваш настоящий последователь? — спросил Егор и добавил: — Я чувствовал, что да.

Хозяин задумчиво посмотрел на него, как бы все еще стараясь понять что-то. Смахнув задумчивость, оживился, проговорил с убежденностью:

— Она моя надежда. Нина Сергеевна хорошо подготовлена как врач и как педагог. А тут надо то и другое. И еще сердце, а значит и любовь к человеку.

Егор не рассказал ему о том, что встречался с ней в Москве. Старик забыл ему передать, что Нина Сергеевна просила приехать завтра утром на аэродром. Самолет ее летел с посадкой в Харькове.

— А дочь привозите, — говорил доктор, провожая Егора и задерживая его руку в своей горячей ладони. Старался вспомнить, что хотел что-то сказать гостю, что-то важное, но вспомнить не мог. — Где вы остановились? Ах, в общежитии обкома. Да, да, знаю. Тихая улочка, малолюдность. Удобно, и весьма.

Утром Егор возвращался с почты. В кармане его лежала телеграмма Романа: «Срочно выезжай Киев ознакомления алмазной технологией и условиях поставки алмазов 64 год». Что же там случилось? Почему вдруг Роман вспомнил об алмазах? Неужели совнархозовец Вовк вмешался? Если так, вот молодец! У входа в общежитие Егор встретил старого худого человека в полотняном, помятом костюме. Доктор Казимирский!

Сгорбившись, старик виновато глядел на Егора.

— Забыл передать… Нина Сергеевна улетела в Таганрог за матерью и сыном. Самолет ее садится в Харькове. Боюсь, что уже пролетел. Простите, ради бога…

Егор бросился к телефону. Кляня старика за забывчивость, раз за разом набирал номер аэродрома, но телефон все время был занят. Наконец, справочное ответило:

— Самолету дан вылет…

Егор вышел из дому. Старик стоял у дверей все в той же позе виноватого и расстроенного человека. Не стал ни о чем спрашивать, по виду Егора можно было понять без слов, что ехать на аэродром поздно.

— Мать ее живет в Таганроге, — старик назвал улицу и дом. — Я у них гостил в прошлое лето.

Егор пожал плечами: зачем это ему? Не думает ли старик, что он поедет туда? Но по привычке разведчика адрес повторил и запомнил.

Он представил, как Нина ждала его, как вглядывалась в толпу, и, готовый застонать, но все же сдержавшись, взял старика под руку, и они направились к остановке троллейбуса. Доктор о чем-то догадывался, но никаких вопросов не задал, только проговорил с виноватостью:

— Я огорчил вас…

Егор подумал, как бы объяснить старику, как дорога была бы для него эта встреча на аэродроме, но косвенных объяснений не нашлось, а напрямую ему говорить не хотелось.

Егор распрямился, поднял голову от книги, погладил ладонью страницу и поглядел на нее так, как смотрит на виолончель человек, слышавший ее чудный, звук, но не умеющий на ней играть. Страница пела, издавая звуки столь же близкие, понятные, сколь непонятные и далекие. Он часто удивлялся книжной странице, кальке, ватману, принимающим и сохраняющим чужие мысли и звуки, образы и краски, замыслы и решения. Что было бы, если бы человек не научился это делать? Людская память не могла бы удержать всего, что создало человечество и каждое новое поколение все начинало бы почти что сызнова.

Все-таки чертовски умна природа и сам человек. Бесконечная забота о том, чтобы сохранять, накапливать, умножать. И только по глупости и темноте можно не видеть этого, и не использовать в своих интересах.

Он прошелся по номеру от стола, на котором стоял телефон, графин с водой, вода, должно быть, давно не менялась и протухла, и лежала волшебная старая книга, которую Егор купил у букиниста. Он редко покупал книги, но на этот раз не удержался, купил. Страницы ее звучали голосами древних-древних предков, вызывали странные видения. Егор подходил к окну, глядел на притихшую ночную улицу Киева, на темнеющие каштаны на бульваре, и ему чудились уставшие после дневных трудов поляне, милые, добрые люди, вынужденные одинаково ловко владеть серпом и копьем.

Егор сунул руку в карман плаща и вместе с пачкой сигарет вытащил какую-то бумажку. Попробовал вспомнить, что бы это могло быть. В Харькове он не надевал плаща, в Киеве — тоже. Из Новограда он уезжал в ведро. Значит, бумажка сунута в Москве. Что бы это могло быть? И почему он не помнит? Нина? Она положила в карман свой адрес? Нет, рука была знакома, между тем почерка Нины он не знал.

И тут он вспомнил Главный почтамт на улице Кирова, Нину и письмо от Ивана, которое в ту минуту показалось ему странно инородным. Он хорошо помнил ветреный день, который внес в его жизнь то бесконечно новое, что делает юношей мужами, а стариков — юношами.

Егор положил письмо на старую книгу, под свет слабой лампы, вовсе не предназначенной для чтения или работы. И, не читая, вспомнил все, о чем писал ему Иван. Хотел было поругать себя за невнимание и забывчивость, но передумал, все равно в Москве у него уже не было времени плотно сесть в патентной библиотеке.

Что они решили? Иван пытается доказать, что нелепо без конца снижать себестоимость изделий, а следует переводить их в высший класс. А Роман-то — подумать только! — понял его? Когда Егор говорил ему об этом — не понимал, а теперь понял?

«А я уступал», — подумал Егор, и горькое чувство овладело им. Скорее вернуться в Москву! Он окопается в патентной библиотеке, и никто его оттуда не выкурит. Патенты — те же летописи, тоже хранят черты эпохи, только другую их сторону.

Егор снова принялся за летопись, но мысли его все больше отвлекались. Он все еще надеялся вызвать Таганрог и поговорить с Ниной. Вчера она не пришла на переговорный пункт. Сегодня он повторил вызов. А может, память у него стала хиреть и он не запомнил адрес? Или старик Казимирский ошибся? Какая же досада, что не записал тогда. А на память уже надежда, оказывается, плохая…

Егор намеревался перед сном прогуляться по ночному городу, пройти по Крещатику, где каждый дом наособицу, как памятник, но тут зазвонил телефон, и он бросился к столу.

— Заказывали Таганрог? Говорите…

Грудной низкий голос Нины едва-едва угадывался за шумами и гудением, но вдруг он выпростался из чужих звуков и оказался тут, рядом…

— Егор Иванович…

— Да, Нина… Только для тебя… просто Егор.

— Егорушка… Тебе доктор Казимирский дал адрес? Теперь мне понятно, почему ты не приехал на аэродром. Ты был уже в Киеве?

— Нет, я был еще в Харькове. Он забыл мне сказать, прибежал ко мне утром, когда объявили твой вылет. Как у тебя дома?

Вместо ответа Нина спросила:

— А много у нас времени?

— Достаточно. Говори. — Он хотел спросить о Гуртовом, но что-то удержало его. Она, должно быть, угадала его заминку, сказала:

— Муж жил на базе, когда я вернулась. Оказывается, к нему приехала прежняя из Ленинграда. Это подло с его стороны… — она замолчала. — И представляешь, я увидела квартиру, будто корабль перед тем, как уйти в пучину.

— Представляю.

— Он откуда-то узнал и явился… Знаешь, я уже не могла видеть его, но он не уходил. Я забрала моих девочек, утром привезла их из лагеря, и ушла к тетушке Апо. Я правильно сделала?

— Правильно, — сказал он, не раздумывая. Но ему не хотелось больше слышать о Гуртовом и он спросил: — А как ты нашла тетушку Апо?

— Узнала адрес у той дежурной в гостинице, которая селила тебя, а однажды, потом, я одалживала у нее зонтик. Мы с ней поговорили «за жизнь».

— А как поживает тетушка Апо? И тетушка Лийси? — при упоминании этих имен чем-то далеким, а теперь еще и дорогим повеяло на Егора.

Нина вздохнула:

— Тетушка Лийси умерла. Ее похоронили дня за два до того, как я разыскала их дом на улице Лидии Койдулы.

— Да-да… — Егор замолчал, склоняясь над столом, как бы отдавая дань уважения праху старой эстонской женщины, у которой хватило мужества в страшных условиях фашистской оккупации уберечь семью советского пограничника.

— Грустно, Егор?

— Грустно, Нина. Вот и вспоминаю:

И продолжал:

— А для больной тетушки Лийси, видимо, гостиница не была уж такой веселой. Твои девочки у тетушки Апо?

— Да.

— А долго ты будешь в Таганроге?

— Как соберемся. Я увезу маму и сына. Ты зачем приехал в Киев и когда будешь в Москве?

— Я приехал в Киев за алмазами.

— Смешной…

— Мы все можем!

Нина засмеялась:

— Выучился! Смотри-ка…

— Нет, я в самом деле за алмазами. Учусь алмазной технологии, завожу связи. А в Москве буду через два дня.

— И я постараюсь.

И Егор на этом конце провода и Нина на другом его конце, закончив разговор, еще какое-то время стояли перед аппаратами, не желая поверить, что тот и другой аппарат не заговорят уже любимым голосом. И Нина и Егор — оба одинаково жалели, что не сказали друг другу чего-то самого важного, и оба боялись, что эта недосказанность может испортить часы и дни их жизни. Выбежав из дверей почты в тишину азовской непроницаемо темной ночи, какие бывают здесь в начале сентября, Нина стиснула в ладонях пылающее лицо. Хорошо, что темно. Хорошо, что безлюдно. Как это все по-девчоночьи у нее получилось! Зачем? Но, почувствовав, как остыли щеки под ладонями, подумала: «Своих чувств стыдится тот, у кого они хилые. А я люблю его всеми своими клетками. Ох ты, горюшко мое, Нина»… — обратилась она к себе в третьем лице, будто делает все ошибки, какие бывают в жизни, допускает все взбалмошные поступки, какие только можно представить, ищет свободу и счастье, находит и теряет их не она, нет, она самая разумная, самая правильная, а какая-то другая Нина, на которую эта, настоящая, смотрит немножко со стороны.

Нина стояла у окна в своем широком и длинном халате и казалась ему необыкновенно рослой, высокой. Повернулась к нему, он подошел, стал рядом.

— Нет, — сказала она, — ты ничего не разрушил ни в моей жизни, ни во мне.

С семнадцатого этажа московской гостиницы «Украина» видна была река в молочной кисее утреннего тумана, а за ней нагромождения старых и новых, больше старых, краснокирпичных зданий, похожих на обломки горных скал, а за ними, как Казбек, на фоне бледного неба рисовался острошпильный дом на площади Восстания. За ним уже ничего не было видно, кроме неба, будто за той отметкой кончилась Москва.

— И я ни о чем не жалею, — продолжала она, чуть помолчав, — я ведь предчувствовать стала это, только не думала, что все случится так скоро. И ты знаешь, это почему-то меня не потрясло. Если Астафьева мне до сих пор жалко и я сочувствую и понимаю его, то Гуртового — нет. Я его вычеркнула. Если бы он меня разлюбил, я поняла бы его. Но он меня предал, чтобы отомстить за мое самоволие.

Она взглянула на него, как бы давая ему возможность что-то сказать, но он попросил лишь:

— Говори.

— Еще тогда, когда я решила ехать в Москву, вопреки желанию Гуртового, я почувствовала, что беру на себя слишком много. И когда тронулся поезд и я увидела его в окно, как он медленно и горделиво идет за поездом, и между нами все увеличивается расстояние, я поняла, что не расстаемся, а отдаляемся друг от друга. Но тогда я еще очень любила его, чтобы думать об этом. Не считай, что я тогда любила тебя. Сердце не может любить сразу двоих, любовь — чувство неделимое.

Егор смотрел, как по реке, прикрываясь легким туманом, будто неудавшейся дымовой завесой, прошел белый катер — речной трамвай с грустно пустующей палубой. Должно быть, он не плыл, а мчался, они ведь быстро ходят, эти катера, но с высоты семнадцатого этажа жизнь там, внизу, кажется замедленной.

— А если бы я не встретил тебя в этом людском море?

Он услышал за спиной, как она сбросила халат.

— Ну, у нас иначе не могло и быть. Если не тогда, то в другой раз мы бы встретились.

Егор подумал, что в тот день на Раннамыйза все было уже предопределено. Только они еще не знали тогда, во что это выльется. Услышав, как ее голые ноги зашлепали по полу, потом затихли, в ванной полилась вода, Егор подумал: «Вот так рождается новая семья»… Он не ожидал этого, даже не заметил, как оно подкралось.

И тотчас увидел перед собой Славку и Ирину. Сердце сжалось от тоски и боли, он закрыл глаза, прижал к ним ладонь. Закружилась голова, и он присел на стул. Не сразу почувствовал прикосновение ее ладони, а когда почувствовал, убрал с глаз руку и увидел перед собой Нину. Она была уже одета — красное платье с черной оторочкой по рукавам и вороту, серебряная брошка с черными силуэтами рыбаков, серые чуть подпухшие глаза смотрели чисто и ясно. И лицо ее, детски свежее после сна и умывания, и темно-медная челка жестких волос на лбу, и белая шея, слабо тронутая северным загаром, и вся она, светящаяся нескрываемой радостью и вся открытая ему и только ему, — все это потрясло его с новой, еще не испытанной силой. Забылось то, что только что волновало его, будто ничего и не было в мире, кроме них двоих.

— Нина…

Она обняла его за шею, погладила по голове, как ребенка, попросила:

— Тише, Егорушка, не задержи меня. Я ухожу. Меня там ждут.

Он сразу протрезвел от нового нахлынувшего желания, спросил озабоченно:

— А тебя не хватились? Мать знает, где ты?

— Знает. Я ночевала у подруги. Мы с ней вместе учились. Она сейчас инспектор Минздрава Башкирии. Мы встретились внизу.

— Да, вот она любовь-то…

— Нет, на самом деле я могла у нее ночевать, и ночевала первую ночь, пока ты еще возился в Киеве со своими алмазами. Хоть бы прихватил один, взглянуть, какие они.

— А-а, — махнул он рукой, — так себе. Пыль. Никакого вида. И сгорают быстро, вернее, испаряются, если не выдержать температуру. Они — искусственные.

Она поглядела в его тоскующие глаза и, казалось, поняла все, что он пережил за эти короткие минуты еще не ушедшего утра. Села рядом, потерлась щекой о его плечо.

— Ты только ни о чем не думай, — сказала она, гладя его руку. — Ты думаешь, я знаю…

— Стал думать… Вначале не думал, нет. А когда узнал, что ты ушла от Гуртового, стал думать. Я ведь отвечаю теперь за тебя и за всех твоих. — Он говорил это, еще не представляя, как это все у них будет.

— Ох, — она присвистнула: — моих столько, за всех не наплачешься. Пусть наша любовь не связывает тебя. Как жил, так и живи.

Она взяла его руку, приложила к своей щеке. Щека была прохладная, хотя и тлела румянцем.

— Ну, что ты говоришь: как жил?

— Хотя мне труднее будет, поверь, но я не буду тебя ревновать по-глупому. Глупая ревность убивает любовь.

— А умная? Есть такая? — он дотронулся рукой до ее челки, открыл лоб, и сразу лицо ее изменилось — сделало ее старше, серьезнее.

— Бывает и умная, — она тряхнула головой, и челка снова прикрыла ее лоб и сделала девчонкой. — Это самая-самая-самая сильная любовь. Да, вот что такое умная ревность. И — не ревнуй, я тебе, пока люблю, не изменю.

— Пока?

— Не бойся. Я буду тебя любить всегда. Во веки вечные. И если бы захотела, то родила бы тебе сына Ростислава. Но только русские бабы поняли вкус любви и стали отвыкать рожать…

Он подумал о том, что устали русачки от войн, бед, недоеданий, тяжелых навозных вил, плуга, лопат. Неужто усталость передалась нашим поколениям? Если это так, то к Нине это не относится.

— Ты снова в патентную библиотеку?

— Да.

— И как ты там себя чувствуешь? Тебе это близко?

— Близко! Это все мое, мое! Не знаю, что было бы со мной, если бы не ты.

— Ну, уж… При чем тут я?

— Я, узнав о твоей полынье, ясно увидел свою. Я ведь тоже пошел по ее краю, но не видел ее темной воды. Боже мой, как все во мне мельчало. — И он вспомнил Чистопольца, вспомнил, как научился по-толкачески ловчить.

— Ну, ты и сам бы справился, — сказала она, не желая признать за собой какую-то роль в его судьбе. — Да и у тебя есть Иван. А он не дурак, как я поняла по твоему же отношению к нему.

— Это верно.

— Надолго у тебя еще работы в патентной? Мама меня уже торопит с отъездом, а я откладываю.

— Как скажешь… Могу закончить в два дня, но могу и за месяц.

— Я бы хотела за месяц. — Она прикоснулась губами к его щеке. — Но лучше за два дня. Пока ты здесь, я не смогу от тебя уехать. А ведь всегда была такая решительная. Ты на меня странно влияешь. Я скоро сделаюсь сентиментальной.

Он проводил ее до двери и, поцеловав в щеку, как и она его, сказал:

— Будь такой, какой хочешь. И позвони в библиотеку, когда будешь свободна. Мне передадут. Ребята там, что надо. Только вот беда — ленивые. На сундуках с золотом сидят, а думают, что черепки под ними.

Вернувшись в Новоград, Егор попросил Сойкина подключить его к подготовке партийного собрания. Пришел платить взносы и прямо заявил об этом.

— Не доверяешь, что ли, нам? — ощетинился вдруг Сойкин, хмуря крутой лоб.

— Ну, что ты, право! Соскучился же!

— Вот это правильно. Ты, Егор, повел себя как настоящий коммунист. И за должностью не погнался — это мне тоже понравилось. Роман сделал явную глупость. Можешь считать, что я тут руку приложил. Не могу терпеть, когда не считаются с направлением всей жизни человека. Ну, на черта тебе снабжение, если ты изобретатель? Верно ведь?

— Верно…

— И зачем министру быть кучером, а кучеру — министром?

— Верно! — Еще раз подтвердил Егор. — А Неустроеву — главным технологом.

Сойкин вдруг насторожился:

— Откуда знаешь?

— Что знаю? Что он главный технолог? Да ты что?!

— А я думал, знаешь. — Сойкин замялся, но, осмелев, заговорил: — Понимаешь, ерунда получилась с Неустроевым. Провалил он твой «алмазный вариант», газета, совнархоз его поддержали, не разобравшись. А тут закрытое письмо недавно получили насчет развития новой техники. Такие письма по всей стране пошли. И там, понимаешь? Примерчик приведен. Наш завод и твой «алмазный вариант». Роман сон потерял, а Неустроев три дня на работу на выходил. Меня, конечно, сразу в обком партии: как, что и почему? Пришлось приложить ушки и признать: на поводу пошел, да и газета, мол, здорово подкузьмила. А мне: «За дурачков нас тут считаешь — газета! У самих-то голова зачем?»

— Так вот почему меня срочно послали в Киев? — Егор едва сдерживал улыбку. Знал, что улыбаться в эту минуту бестактно, но удержать подергивание губ и щек был не в силах.

— Ты что? Твоих рук дело?

— Не рук, а уст. В совнархозе к слову пришлось. Ну, они, должно быть, затребовали документы. Не могли же на слово поверить?

— Да! — Сойкин задумался, краска то ли стыда, то ли злости залила его лицо, но сказал он твердо, без обиды: — Судить тебя не могу и не буду. Я лично. Но Роман тебе крови попортит.

— Что ж, тогда я начну. Выступлю на собрании и расскажу все.

— Стоп! На собрании, на этом, не дам, не путай два вопроса. Понял? Письмо будем обсуждать отдельно. — Он опять задумался. — Только не лучше ли разговор этот оставить между нами? Пусть идет, как указание сверху.

Егор молчал.

— Так ты согласен или нет?

— Мне-то что…

— Договорились!

«За что мне такое счастье? За что? Я не заслужил его. А если человек не заслужил счастья, значит, он счастлив за счет других»…

Егор медленно, ступенька за ступенькой спускался по серой бетонной лестнице Новоградской почты. Он не бежал очертя голову, как бегают счастливые люди, знающие, что это их счастье, что они законно получили его. Он не улыбался по-глупому, как улыбается всякий мало-мальский осчастливленный нормальный человек, его лицо было сосредоточенно и даже хмуро. Он не бросался на шею первому попавшемуся человеку, изнемогая от нетерпения хоть как-то выразить свое состояние, а сторонился людей, которые шли ему навстречу, что заставляло его жаться к стене. И от всего этого он казался скорее несчастным, чем счастливым.

На улице было бело от снега, и если бы светило солнце, то все сверкало бы неистощимо празднично. Но солнца не было, над городом нависало низкое хмурое небо, грузное от снежных пыжей, от которых оно так и не смогло освободиться за последние три метельных дня.

Он знал, что снег уже не растает, в самый раз приспело время зимы, раньше он бывало ждал ее, перемены в природе покоряли своей неизбежной закономерностью. Сейчас не хотелось, чтобы зима устоялась. Ему казалось, что она порвет связи между ним и берегом моря на далекой Раннамыйза, между ним и глухими зарослями папоротника, на котором не просыхала роса, между ним и огненным на закате морем, которое гнало и гнало к берегу раскаленные до красноты валы. Из них пришла к нему Нина, и он хотел, чтобы все это было вечно и не уходило никуда. Его воображению неподсильно было нарисовать картину замерзшего моря, засыпанного снегом, уснувшие подо льдом валы, усмиренные еще более грозным явлением все той же природы, обмерзший безлистный виноград на выставке, когда-то красно-зеленый, все запрещающий и все разрешающий одновременно. Но он знал также, что Нина обрадовалась бы зиме, как всегда раньше радовался ей и Егор. Но для Нины ведь ничего не значили те огненные валы, из которых она вышла едва живая. Она ведь и не видела их. А если и видела раньше и позже, то воспринимала их как обыкновенное, всегдашнее, они не родили для нее никого.

«И будь ты проклят, что вышел тогда из кустов», — подумал он, на минуту представив ее и себя в разных концах страны, как две планеты, вечно идущие по своим орбитам и никогда не встречающиеся. Два месяца, проведенные в Новограде, два месяца без Нины, два месяца непроходящего желания видеть ее, быть с ней, два месяца воспоминаний, живущие в нем неповторимые подробности их встреч — мучительное время одинокой планеты, опустошенной любовью и в то же время богатой от любви.

Два долгих и в то же время стремительно пролетевших месяца вернули Егора самому себе и заводу, а завод вернул его лаборатории. Никто не знал, как это было нужно Егору и как он не хотел этого. Разъезжай он по-прежнему, успел бы побывать в Москве, наверняка встретился бы с Ниной. Он сам разлучил себя с ней, сам подготовил разлуку и сам закрепил ее. Он знал, когда шел на это, что обречет себя на странные и постыдные отношения с женой, но другого выхода у него не было. Он еще не думал тогда, что придет время решать свою судьбу, что его и ее, Нины, опустошенные и богатые планеты должны встретиться своими орбитами и встретиться навсегда. Ему казалось поначалу, что любовь ничему его не обязывает, да и Нина не требовала ничего. Вроде бы они могли жить вот так — он здесь, а она там и лишь встречаться где-то в третьем месте.

Что из этого ничего не выйдет, Егор понял сейчас, когда прочитал короткое письмо от Нины. Написанное на поздравительной открытке, на которой не было изображено никаких атрибутов Октябрьского праздника, а всего-навсего деревянный жбан с пышной шапкой эстонского пива, оно не походило на обычные поздравления, но в то же время каждое слово в нем было праздничным для него. Нина даже никак не обращалась к нему, в нем не было слова «Егорушка», которое, раз услышанное от нее, зазвучало для него как открытие, но в то же время в каждом слове Егор чувствовал себя.

Нина писала:

Она вся была с ним, и, казалось, для нее ничего не было в мире, кроме того, что связывало их, и ему вдруг стало больно, что он так мало был с ней вместе. На расстоянии тоже можно быть вместе, если ты любишь. Но это ведь лишь утешение. Он любил ее так, как никого никогда не любил, и она нужна ему, как никогда и никто не был ему нужен. Почему же их разделяло нечто похожее на туман? Или это казалось, что туман? И верно, никакого тумана и не было. Просто было расстояние и еще то, что в это время он жил в другом измерении, чем тогда, когда они познакомились и полюбили друг друга. Было прежнее его состояние творчества, когда человек испытывает необыкновенную свободу, когда ему кажется, что он ни от кого и ни от чего не зависит, что его ничто не связывает, даже любовь.

«Но ей-то почему так не кажется? — подумал, сразу снимая с себя все оправдания, — почему она, живя в своем постоянном состоянии творчества или в особом измерении, почему же она остается как все: любит, хочет счастья другим? А я думал, что мы одинаковы»…

Егор не заметил, как прошел остановку троллейбуса, и вспомнил о ней, когда уже был на полпути до следующей, и он заспешил: обеденное время кончалось.

«Нет, — с твердой убежденностью подумал он, — нет и нет, — ставил он крест на себе, как бы освобождаясь от того тумана расстояния, который отделял его от нее. — Мы не похожи друг на друга. Вернее, я не похож на нее. Это она мне говорила, что я занимаюсь не своим делом и разрушаю свой характер. А разве я был уже не на пороге этого разрушения? Не на краю полыньи? И разве не она меня отвела от этого порога? — И тут же с горечью отметил: — Она отвела меня от того порога, и это разлучило нас. Но разве она хотела этого?»

Он вспомнил, какие у нее были глаза, когда она слушала его рассказ об инструментах там, на выставке. Он не придал особого значения выражению ее глаз, а теперь видел их — широко распахнутые глаза восхищенного ребенка. Так ей тогда должно быть хотелось, чтобы он был самим собой, когда увидела, какой он на самом деле. А как осторожно, но заинтересованно спрашивала она о его работе в патентной библиотеке. Она думала о нем, любила его и в то же время вся была поглощена своими заботами — сыном, доктором Казимирским, учебой девочек, наконец, у нее ведь только что рухнула прежняя любовь и вера в любимого человека.

Он подошел к остановке и прыгнул в подошедший троллейбус. Народу в нем мало — рабочий Новоград в это время трудился в цехах. Ездят в дневные часы больше всего старики и старушки. Старушек было почему-то больше. Если судить о городе по этим дневным троллейбусам, то можно подумать, что в городе никто, кроме старушек, и не проживает. «Какой-нибудь недалекий социолог непременно сделал бы такой вывод, — подумал Егор, отвлекаясь от прежних своих мыслей. — Иной раз случайное превращают в науку. И все из-за погони за фактом, а не за его сущностью».

Егор глядел на пробегающие за окном старые ветхие и новые дома, на снег, который еще не успели затоптать и загрязнить сажей, на прохожих и думал о том, что пустое слово рано или поздно вернется к человеку карающим бумерангом, но как и что придумать, чтобы на это тратились мгновения, а не годы.

«Счастье и солнце — родные братья»… — подумал он. — Ах, Нина, Нина. Солнце-то светит для всех одинаково, и все остальное зависит от нас, от людей, и никто еще не придумал, чтобы для пустословов небо было с овчинку, а солнце — с пятак».

Когда Егор вошел в пагоду, все работники были уже на месте, и пока он надевал в тамбуре свой халат, слышал, как они о чем-то спорили. Выделялась спокойная рассудительная речь Аграфена и взволнованные протестующие возгласы Эдгара По. Волнуясь, Эдгар торопился сразить противника, и понять, что он говорил, было почти невозможно. Егор вошел в цех. Все стояли у верстака Аграфена, только Иван сидел у своего монтажного стола, шиной к спорщикам. Затылок его белел, сквозь редкие волосы по-детски просвечивала кожа. Егор прошел к своему столу, сел, вынул из кармана открытку, разгладил на столе, еще раз пробежал короткие строчки, но и без чтения он уже помнил их, и сунул открытку в стол. Все разошлись по своим рабочим местам, и только Эдгар все еще махал руками перед носом дядюшки Аграфена.

— О чем они? — спросил Егор у Летова. Тот отозвался не сразу, а некоторое время вертел перед глазами деталь, а когда обернулся, Егор увидел обиженное, замкнутое лицо.

— Эдгар отказался от авторства ПАКИ, — сообщил он.

— Отказался? Почему?

— Пусть, говорит, идет, как коллективный.

— Да почему же?

— Аграфен обижен, что не сочли за соавтора и его.

— Аграфена? В соавторы? А что он сделал для ПАКИ?

— У него сохранился наряд: проверял точность диска. Без тебя я давал ему это задание. Ну вот и скандалит. А прибор посылаем в Ленинград. Неустроев повезет.

— Неустроев? Он-то какое имеет отношение?

— Ну, главный… А ты что, недоволен, что прибор пошел в жизнь? Пока, правда, только на государственные испытания, но все же.

— Что ты, доволен. Как быть недовольным? Что ж, коллективный, так коллективный… — Егор задумался. — Но через Комитет по делам изобретений и открытий он не пройдет. Потребуют авторов. — Егор опять задумался, достал из стола открытку, не читая, повторял слово за словом. И вдруг ему с ясностью короткого сна представилось, как Нина собирает в ладони солнце, рассыпанное на берегу моря. Это были капли росы, в которых отражалось солнце. Нине кажется, что она собирает крошечные яркие осколки светила, но ладони ее полнятся чистой и холодной росой.

Пойти к Роману и попроситься в Ленинград?

Весь день Егор боролся с собой, то окончательно загорался решимостью идти к Роману и брался уже за телефон, чтобы предварительно договориться, то раздумывал вдруг, стыдясь своих мыслей, и рука его так и не поднимала телефонную трубку, ругал себя за нерешительность и совестливость и оправдывал себя тут же. В конце дня, когда он возненавидел себя за эту нерешительность и совестливость, Роман сам позвонил ему и попросил зайти. Но Егор послал вместо себя Летова.

— Что такое Раннамыйза?

Варя заметила, как рука мужа, несшая ко рту кусочек печенки, которую он сам жарил по своему способу — отбивал сильно и томил в сметане — как рука Егора дрогнула и едва не уронила с вилки пищу.

— Раннамыйза? — переспросил он, и память его заработала, как бывало в разведке, когда требовалось быстро принять единственно правильное решение. Откуда жена узнала это слово? И тут же память обнаружила слабое место: открытка. Он ее оставил на столе. Но зачем приходила к нему Варя? Она раньше ни разу не была в его лаборатории.

Он ужаснулся и обрадовался мысли о том, как все идет ему навстречу. Сейчас можно сказать обо всем и без новых поисков времени, слов, удобного случая, наконец, ссоры, от которых он сам, да и Варя, будто чувствуя близость развязки, осторожно уходили. Все сказать, все как было и что есть, тогда не нужна будет ложь.

«Сказать все? А что, собственно? — возразил он тотчас себе, чувствуя, что время затягивается и сказать, что такое Раннамыйза, все-таки придется — сказать, что готов развестись с Варей и уехать к Нине? А я знаю точно, что Нина на это пойдет?»

— Раннамыйза? — еще раз переспросил он, как разведчик, застигнутый врасплох, дает вторую очередь из автомата, чтобы выиграть время для принятия решения.

Тут вбежал на кухню Славка, весь переполненный какой-то неожиданной новостью — глаза его сияли от восхищения: «Пап, клуб кинопутешественников… Ящеры, ты знаешь, пап, ужас»… И Егор замотал головой и вновь понес ко рту кусочек печенки:

— Раннамыйза? Откуда ты это взяла?

— У тебя на столе, — Варя вдруг замкнулась, видно, пришлось менять какое-то заранее принятое решение, — открытка со странным письмом.

— А-а, — махнул он рукой и повернулся к Славке, — ящеры, говоришь? Пойдем посмотрим.

Егор торопливо поднялся, на ходу дожевывая, направился в квартиру. Славка уже сидел у телевизора, не спуская глаз с экрана. Ирина готовила уроки за столом, избоченясь, тоже следила, как на экране двигались по выжженной каменистой земле неуклюжие, неловкие в своих движениях допотопные чудища. Егор смотрел на них, как они тяжело переставляют свои конечности, и вспомнил Раннамыйза, где каменные глыбы у берега, если смотреть на них с моря, так походили на эти чудища. И вдруг на берегу увидел женщину, собирающую в ладони кусочки солнца.

Он забыл об открытке, когда вернулся на кухню, не напомнила о ней и Варя. Убирая посуду, она спросила:

— Просился в Ленинград? Не наездился еще?

Он перестал жевать, с удивлением взглянул на нее:

— Иван намекал директору. Да и странно: сроду так не было, чтобы наши приборы испытывали без нас…

— Зачем тебе? Если надо — вызовут, Иван съездит. Тебе сейчас бежать нельзя.

— От чего бежать?

— От того, что начал.

— Странно, — Егор пожал плечами. — Ты говоришь почти дословно то, что говорил Ивану Роман.

Егор заметил, как шея жены, стоящей к нему спиной, покраснела, и краснота потерялась в выбившихся из-под косынки завитках подкрашенных черным волос. Черные волосы ей не шли.

— Любой тебе на заводе скажет то же и этими же словами. Не то еще заговорят, когда начнут осваивать модерновую продукцию.

Но Егор уже не верил ее словам. Ему вспомнился взгляд Романа, каким он смотрел на Варю тогда, на партийном собрании. И, не давая себе отчета в том, к чему это может привести, он с опрометчивостью неудачливого разведчика спросил:

— Что у тебя было с Романом?

Он ждал, что жена обернется и самое малое даст ему по харе, но она не обернулась, а он услышал спокойный вопрос:

— Когда?

— Когда? — он все еще не давал себе отчета в том, что происходило и грозило произойти из-за его глупого вопроса, который мог бы родиться давно, но не рождался, потому что Егор не хотел этого. — Ты знаешь, когда.

— Было давно, еще до тебя…

«У нас все были такие», — вспомнил он и подумал отрешенно, будто это касалось вовсе не его: — Каждый получает свое. Один раньше, другой — позже. Вот и я получил… Да… с Романом у нее, должно быть, не кончилось».

Егор получил это письмо от Нины уже после Нового года. В канун праздника на заводе шел «великий штурм Кенигсберга», и Егор весь день намеревался съездить на почту, но так и не сумел, а когда вырвался, окошко «до востребования» было уже прикрыто изнутри фанерным щитком.

Наверно, лучше, что письмо он получил именно сейчас. С Новым годом схлынула бы радость, принесенная Ниной, а сейчас она останется с ним на долгие дни, до следующего письма.

Письмо было с ним, он еще не выучил его и не утопил в какой-нибудь промоине на Шумше, и, не дойдя до завода квартала два, остановился, вынул его из кармана, снова стал читать, слыша за каждым словом глубокий и низкий голос Нины.

И опять о себе и все и ничего. И опять она отдавала ему свои чувства и не включала в свою жизнь. И опять письмо ее, уместившееся на одной стороне со странным неновогодним и в то же время и новогодним рисунком — лань среди сыпучих снегов севера, опустила голову, как будто ищет корм, — раскрыло ему всю ее, Нину, и не раскрыло ничего. И опять оно волновало его так, как ничто никогда не волновало. И опять новое, не встречавшееся ему сочетание слов: «любовь и мысль — вот радость и сила жизни». Да, любовь и мысль, чувство и разум — разве это не счастье жизни, на самом деле? Разве это не радость? О чем она думала, когда писала эти слова, достойные стать девизом?

В конверте оказался еще один листок: копия ответа главного специалиста по психоневрологии Минздрава З. Свинцовой на письмо Нины. Егор пробежал строчку за строчкой. После всяческих оговорок сказанные, будто сквозь зубы, слова: «Нет оснований для отказа от психотерапевтических приемов, используемых доктором Казимирским»… Нина подчеркнула эти строчки. Карандаш ходил хлестко и нетерпеливо.

Какая все-таки победа — эти две короткие строчки, написанные через силу и тщательно, очень тщательно отредактированные — как бы не переборщить!

Дома его ждала телеграмма от Нины. В ней сообщалось, что она собрала первую группу, смешанную, — и он понял, что Нина уже так овладела эстонским языком, что может проводить сеансы, — он, этот сеанс, назначен на 15 января, и она ждет его с дочерью.

Варя долго читала телеграмму, Егору показалось, что она искала в ней какой-то другой смысл, но, должно быть, не нашла и заметила только:

— Что же она, эта Астафьева, со всеми так надрывается? Столько денег ухлопала!

Егор пожал плечами. На миг возникло желание обо всем рассказать, но, как и в прошлый раз, остановил себя. Из-за дочери. Все может полететь к чертям, и тогда он не попадет ни к Казимирскому, ни к Нине. Дочь, дочь, об остальном — время покажет. Время — лучшая проверка чувств…

У него было хорошее настроение, когда он собирался в Таллин. Все дни он думал о Таллине и о Нине, и о дочери, с которой может произойти чудо. Он-то видел, как это бывает. Роман отпустил Егора без слова. Донна Анна, обладающая каким-то невероятным нюхом, который ей помогал безошибочно ориентироваться в событиях, на этот раз была рада Егоровой поездке.

У Ирины было тоже хорошее настроение. Она то играла со Славкой, то напевала что-то, и лишь временами забивалась куда-нибудь в потайное место и плакала.

Вечером Егор послал Нине телеграмму, сообщил о выезде.

Он еще не знал, да и знать не мог, что произойдет в то самое утро, когда он помашет рукой провожающим, оставшимся на Новоградском перроне — Славке, Варе, Ивану Летову и Эдгару и что ждет его в Москве короткая и секущая по глазам, как вспышка молнии, телеграмма:

Дочь будет, тормошить его, спрашивая: «Пап, па-ап, что с тобой? Почему ты такой бледный?»

— Побрейтесь. Рубашка свежая есть с собой?

— Есть.

— Может, ванну примете?

— Ванну?

Егор никак бы не подумал, что сейчас можно принимать ванну, можно бриться, заботиться, чистая ли и глажена ли на нем рубашка. Но это говорила мать Нины, и он не мог представить, чтобы она меньше его переживала случившееся. И он, готовый было взорваться и укорить ее, промолчал, провел ладонью по небритому, в колючей поросли лицу, потрогал воротник ковбойки и вспомнил, что в чемодане, как всегда, есть чистые рубашки, и обрадовался этому. И в самом деле, ему показалось очень важным, что у него есть свежие рубашки и что ковбойка — это только для дороги. Дочь Ирину он оставил у тетушки Апо. Там он узнал адрес Нины. Тетушка Апо ничего не знала о беде и сильно заволновалась, узнав. Поминутно поднося к глазам платок, она вспоминала: «Жила Нина у меня недолго, с неделю, а подружились мы, скажи, что век сестрами прожили. Редкий человек»…

Егор заспешил на Мустамяэ. Он стеснялся, что идет туда еще неизвестно кем, не мужем и не просто другом, правда, подпись под телеграммой «мама» говорила о многом и разрешала многое. Да и беда — разве она не стирает непонимание или возможность непонимания?

Его встретила женщина лет шестидесяти пяти, и Егор сразу узнал в ней мать Нины — тот же широкий лоб, те же твердые надбровные дуги с широкими и в старости бровями, серые крупные глаза и тот же приятный овал лица, делающий его и сильным и женственным.

— Вы мне послали телеграмму? — спросил он, поздоровавшись.

— Егор Иванович? — спросила Мария Дормидонтовна, — так она ему представилась. — Да, я послала. Но не нашла другого адреса, кроме «до востребования».

— Я получил телеграмму в Москве. И это все верно?

— Вы думаете, я могла бы этим шутить? Я вызвала Астафьева и Гуртового.

Егор почувствовал, как обнесло голову, он покачнулся и схватился за косяк. Если она вызвала их, значит…

— Дайте мне, пожалуйста, воды, — трудно проговорил он сухим ртом. — И скажите, в какой она больнице.

Мария Дормидонтовна взглянула на Егора, увидела его посеревшее лицо, крупные капли пота на лбу, заторопилась:

— Да что вы, Егор Иванович, садитесь, — придвинула ему стул, проворно скрылась на кухне и тотчас вынесла стакан воды. Егор выпил, не отрываясь, чувствуя, как с каждым глотком к нему приходила холодная трезвость, ощущение беды.

— Молодой вы, Егор Иванович, а сердце-то уже наджабили…

— Нет, нет, сердце ничего… Так, в какой она больнице? Я тотчас должен пойти.

— Не пускают к ней, Егор Иванович, не пускают. И я боюсь, если вдруг пустят.

— Боитесь?

— Как же, как же, Егор Иванович. Пустят, когда уж без надежды. Или поправится. А она… Боюсь я.

Мария Дормидонтовна уткнулась лицом в ладони, отвернулась, и Егор увидел, как спина ее задрожала. Он, вставший было со стула, подкошенно опустился на него, ужасаясь словам, выразившим со страшной простотой все противоречие бытия: он хочет увидеть человека, дороже которого нет на свете, но он увидит его только тогда, когда уже не будет никакой надежды.

Нет, он должен увидеть ее, когда еще есть надежда, иначе зачем ему видеть, если он ничем уже не сможет ей помочь.

— В какой она больнице? — снова спросил он, поражаясь своей настойчивости и трезвости и в то же время отмечая вдруг возникшую неприязнь к Марии Дормидонтовне. Он не знал, верит она в жизнь Нины или не верит. Ему казалось, что не верит. «Когда уж без надежды»… — повторил он про себя ее слова, и сейчас они не показались ему приговором Нине, просто они выражали смирение перед предстоящим.

— Она в Центральной больнице. Пойдемте вместе. Допуск с трех часов.

И опять это кольнуло Егора — как же она может так, если это касается Нины? Какой может быть регламент, если это касается ее?

— Я пойду сейчас, — сказал он и поднялся. Кружение прошло, но во всем теле чувствовалась усталость, словно он перенес тяжелую болезнь.

— Идите, — согласилась и даже чуть обрадовалась Мария Дормидонтовна. Она поняла его, угадала вдруг вспыхнувшую неприязнь к ней. Она и неприязни этой обрадовалась — значит, любовь живая, с корнями, а не как цветы в вазе, не минутная, а с будущим. И ей не хотелось добавлять, что в больнице строгости, раньше времени ни на секунду двери не откроют, здесь порядок любят, но зато и не нарушают его: написали в три часа откроют, значит, откроют. А раньше или позже — все равно не по ним. Но она это не добавила. Внутреннее чувство подсказало ей, что пока он не пришел в себя, не надо ему перечить. А придет в себя — трезвее ее станет. И она сказала:

— Я сейчас.

— Эх, если бы она уехала в Харьков, ничего этого не случилось бы…

— В Харьков? С обменом квартиры не получается. Предлагают, да всё не то.

Егор взглянул на часы: они показывали половину второго, до урочного часа не так уж и много. Но он не остановил Марию Дормидонтовну, пусть собирается, лучше они подождут там, чем сидеть ему здесь в квартире, к которой Егор не мог привыкнуть сразу и, наверно, не привыкнет никогда.

Из соседней комнаты, где переодевалась Мария Дормидонтовна, донесся ее голос:

— Газету вам не дала… Или вы уже все про нее знаете? Пошарьте на столе, там все описано. На последнем месте. Происшествия. А могли бы и на первом пропечатать. Происшествие происшествию рознь. А они все под одну гребенку…

И опять это неприятно задело Егора: о чем думает, где поместить…

А из-за двери слышалось:

— Вора поймали, медведь на пасеку забрел, людей от смерти спасли — все происшествия…

Егор нашел газету, вот и та заметка, пробежал глазами, затем еще раз и представил, как это было в то утро, когда он и Ирина махали руками провожающим, стоя в дверях удаляющегося вагона.

…Стеклянно сверкает на утреннем солнце лед. Кругом, на сколько хватает глаз, бело. Только Пальяссаар, как щетка, опрокинутая в снег вверх зеленой щетиной сосен, темнеет угрюмо и загадочно. Шумно, оживленно у берега. Раздаются команды. Звонко гудят под ветром белые треугольники парусов. Лица ярко одетых людей — преобладают красные, голубые, синие цвета — горят от мороза и возбуждения. И вдруг затихли голоса, раздалась команда и, развертываясь веером, двинулись белые треугольники парусов, заскрежетали по льду стальные полозья буеров. Буера до странности походили на однокрылых птиц, устремивших свой полет в глубь ледяного моря.

Крайний слева — это парус Нины. Она держит руль, темные очки изменили ее лицо. На ней голубая шапочка и голубой шарф, а свитер белый. Она любит голубое и белое, Егор это заметил сразу, там на Раннамыйза. Звенит туго натянутый ветром парус. Мороз холодит щеки, буер подпрыгивает на неровностях, славно хочет взлететь, но, однокрылый, не может оторваться ото льда.

Никто не видел, как это случилось. Никто не знал, откуда взялся этот буер с двумя девчушками на борту. Он летел с моря, все время уходя влево. А там громоздилась глыбистыми ледяными берегами ледокольная стежка. Те двое не видели ее, они летели прямо на солнце и свет слепил их. Нина увидела это и поняла, что ожидало их впереди. Треугольник ее паруса отделился от строя и пошел, все удаляясь и удаляясь, как птица, сбившаяся с пути.

Ах, как скрежетал на поворотах лед под сталью… Как напряженно гудел парус над головой…

Она должна была обогнать тех взбалмошных девчушек, и она обогнала их, упредила, упредила в последнее мгновенье, когда сталь зазвенела о торосы и треск тонкого льда, за ночь подернувшего разводье, и плеск воды, и крик оповестили о беде.

Над полыньей тяжело затрепетал парус, как белый флаг, сигнал о сдаче.

Здравствуйте, здравствуйте (эстон.).