Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© Н. П. Анциферов, наследники, 2021,
© Д. С. Московская, составление, предисловие, 2021,
© Коллектив авторов, подготовка текстов, комментарии, 2021,
© Е. Поликашин, дизайн обложки, 2021,
© ООО «Новое литературное обозрение», 2021
Петроградцам и русской эмиграции 1920‐х годов имя Николая Павловича Анциферова было хорошо известно по вызвавшим острую полемику[1] книгам о судьбе литературного образа Северной Пальмиры «Душа Петербурга», «Петербург Достоевского», «Быль и миф Петербурга»[2]. Современному читателю Анциферов знаком благодаря изданию в 1992 году его воспоминаний «Из дум о былом»[3], ставшему знаковым событием для эпохи перестройки и демократизации общественно-политических институтов бывшего СССР. Публикация научного наследия Анциферова[4] в начале 2000‐х годов восстановила его в ряду выдающихся историков литературы и общественной мысли, из которого он был изгнан в 1930 году как враг народа — контрреволюционер, запятнавший себя связью с историками-монархистами С. Ф. Платоновым, Е. В. Тарле, Ю. В. Готье.
Главные вехи драматической судьбы ученого парадоксальным образом сплелись с классицистическими усадьбами и парками России, античными виллами и ренессансными палаццо Европы, этими земными прообразами гармонии и красоты небесной, и инфернальной их травести — местами принудительного заключения: Соловками, Белбалтлагом и Уссурийским концлагерем. Парадоксом кажется и то, что посвятивший себя изучению и сохранению городской культуры Анциферов не был горожанином и с городской культурой впервые познакомился в 10-летнем возрасте, после переезда в Киев. Сын преподавателя Уманской сельскохозяйственной академии, он родился в усадьбе Софиевка — маленьком Версале в украинских степях с рукотворными прудами, темными гротами, мраморными статуями языческих богов, одушевлявшими рукотворную красоту классицистического парка. В 1891 году, после назначения отца директором Никитского Ботанического сада, двухлетний мальчик с родителями, Павлом Григорьевичем и Екатериной Максимовной, переехал на Южный берег Крыма. Здесь, в сени развалин храма Дианы, в оливковых рощах, среди камней, осененных античной древностью, под чтение Гомера и греческих мифов он пристрастился к воображаемым путешествиям в сияющий мир Древней Эллады. Вера в созданные фантазией ребенка Острова блаженных, где нет места страданиям и смерти и куда в воображении он переселял любимых людей и животных, была поколеблена болезнью отца. Смерть Павла Григорьевича, последовавшая в 1897 году, заставила осиротевшую семью покинуть Никитский сад и переехать в Польшу, в имение Чарторыйских в Пулавах. Тут разместился Ново-Александрийский сельскохозяйственный институт, где возглавлял кафедру двоюродный брат Павла Григорьевича Николай Михайлович Сибирцев, выдающийся ученый естествоиспытатель, вместе с В. В. Докучаевым создавший новую фундаментальную научную дисциплину почвоведение. Затем, после переезда в Киев в 1899 году, местом детских игр и обучения мальчика был Ботанический сад при Киевском университете, где директорствовал отец его друзей С. Г. Навашин. Во время частых посещений Москвы центром притяжения стали парк и дом бывшего имения графа Разумовского (Петровское-Разумовское), где поселилась семья новоалександрийского знакомца Анциферовых профессора А. Ф. Фортунатова, одного из сподвижников Н. М. Сибирцева. Последними парками жизни Н. П. были Петергофский (лето 1918 г.), Павловский (лето 1921–1922 гг.) и, наконец, «прекрасный Царскосельский сад», с которым связаны самые личные его воспоминания. Здесь 5 февраля 1914 года венчанием в храме иконы Божией Матери «Знамение» было положено начало жизни молодой семьи Николая Анциферова и Татьяны Оберучевой.
Свадебное путешествие в Рим, Венецию, на Капри было для них недолгим временем безмятежного счастья. Возвращаясь в памяти к этим дням спустя четверть столетия, Анциферов переживал их уже в ореоле знания о страданиях и гибели тех, кто это счастье с ним делил. Перспектива времени наполнила воспоминания указаниями на знаки судьбы, смысл которых стал внятен лишь годы спустя. Таким знамением была картина Джорджоне «Гроза», ради свидания с которой он и ожидающая первенца его юная супруга совершили паломничество в опустелый дом князя Джованелли в Венеции. На заднем плане картины очертания града Золотого века с сияющими на фоне лазурных небес белыми стенами, башнями, куполами, на переднем — мать, кормящая младенца, и белый аист — образы, исполненные почти пасторального умиротворения: «На полотне — художник, сын, жена, / И в ней сама любовь воплощена». Так Байрон описал смысл изображенного в поэме «Беппо», но мемуаристу виделось нечто иное — «заря жизни, уже омраченная грозой»: фигуры воина и матери с младенцем, разметанные по разные стороны бурлящего потока, пара срезанных колонн, оборванная аркада, грустный взгляд молодой женщины и приближающаяся буря со вспышками молний в темных тучах. Это было мрачное пророчество, в скором времени сбывшееся: окончание свадебного путешествия по Европе совпало с началом Первой мировой войны. «Молния прорезала тучу. Это был конец старого мира. Так в Венеции кончилась для нас одна жизнь и началась другая, с тихим светом и бесконечными, все сокрушающими грозами. Венеция стала навсегда памятным рубежом»[5].
В 1920‐х годах в царских садах Северной Пальмиры Анциферов вел экскурсионную работу, защищал их от разрушения в обществе «Старый Петербург» и в качестве члена Центрального бюро краеведения. Монументальному облику города он посвятил лекционные курсы в Петроградском экскурсионном институте и Институте истории искусств. В этой научно-практической деятельности создавалась его «петербургская трилогия», посвященная литературным отражениям исторической судьбы «самого умышленного на земле города» (Ф. М. Достоевский).
Петербург, дав Анциферову друзей, семью, учителя, заменившего отца, — историка-медиевиста, профессора Петербургского университета Ивана Михайловича Гревса, спустя недолгий срок отнял часть своих даров. В Гражданскую войну в Царской Славянке под Петроградом умерли от дизентерии его дети: четырехлетняя Таточка и годовалый Павлинька, и Смоленское кладбище, где они были похоронены, стало для семьи местом паломничества. В Царском Селе перед этапированием на Соловки он в последний раз видел свою умирающую от чахотки жену. Ранней осенью 1929 года в Феодоровском соборе ее отпели — он же отбывал срок в Кеми. Весной 1941 года в Детском Селе он читал начальные главы своих мемуаров И. М. Гревсу, не подозревая, что это последняя его встреча с любимым padre. В 1942 году из Детского Села была угнана в Германию дочь-подросток Татьяна, и в Ленинграде во время блокады умер от болезней и голода сын Сергей, Светик. Сюда последней военной весной вернулся Анциферов из Москвы, чтобы увидеть пепелище на родине своей молодости.
Научно-практическая деятельность ученого трижды прерывалась арестами и ссылками. В 1924 году по обвинению в недоносительстве он был осужден на три года к вольной ссылке в Омске. Приговор спустя два месяца был отменен. В 1929 году он был арестован по делу философско-религиозного кружка «Воскресенье», в 1930 году дополнительно привлечен по «делу Академии наук» — вредительства на историческом фронте. Отбывал ссылку в Соловецком лагере особого назначения, затем в Белбалтлаге на Медвежьей горе. В 1933 году, досрочно освобожденный, он избрал для жительства Москву. Начатое после второго ареста сотрудничество Анциферова с Государственным литературным музеем, завершившееся в марте 1937 года переходом туда на работу в качестве старшего научного сотрудника экспозиционного отдела, оборвалось новым арестом. В начале 1938 года он по этапу прибыл в Амурлаг. После отмены приговора в 1939 году вернулся в Москву и продолжил работу в ГЛМ сначала руководителем отдела литературы XIX века, затем, после тяжелого инсульта, консультантом. В годы Великой Отечественной войны Анциферов не покидал Москвы. В 1943 году был принят в члены Союза советских писателей; в июле 1944 года в Институте мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата филологических наук «Проблемы урбанизма в русской художественной литературе. (Опыт построения образа города — Петербурга Достоевского — на основе анализа литературных традиций)».
В 1933 году, после возращения из Белбалтлага, Анциферов стал жителем арбатских переулков, где в коммунальной квартире № 1 дома 41 по Большому Афанасьевскому переулку прожил 23 года своей московской жизни. В Москве он нашел верного спутника — Софью Александровну Гарелину, был окружен друзьями — семьями Лосевых, Чуковских, Реформатских, здесь его навещали Томашевские, приезжали друзья юности. В довоенные годы у него на Арбате гостила дочь Татьяна, после войны — сын погибшего в блокаду Светика маленький Миша Анциферов.
Анциферова не стало 2 сентября 1958 года. Он был отпет в старинном московском храме Ильи Обыденного на Остоженке, похоронен на Ваганьковском кладбище и связан с московской землей уже навсегда.
«В основе культуры — память», — говорил С. О. Шмидт[6], и с этой точки зрения переписка Анциферова — принявшее форму эпистолярия продолжение его основной научно-практической деятельности как социального историка (краеведа) по сохранению культурной памяти общества и борьбы за качество этой памяти. Среди его собеседников были известные деятели науки и культуры, и он оставил после себя более двух тысяч писем, к ним адресованных и рассеянных ныне по крупнейшим архивохранилищам Москвы и Санкт-Петербурга. Сюжетообразующее начало анциферовского эпистолярного комплекса автор определил его же формулой «Такова наша жизнь в письмах»[7]— судьба человека, «случайно попавшегося на дороге» истории (А. И. Герцен). Античный архетип, странствия злосчастного Одиссея, преодолевающего время и пространство в стремлении вернуть утраченную семью и родину, стал сквозным для мемуаров и эпистолярия ученого. И здесь Анциферов — яркий представитель культуры Серебряного века и как глубокий почитатель наследия ее главных творцов, Владимира Соловьева и Александра Блока, и по мироощущению, сакрализирующему обыденность. Анциферову свойственен «панэтизм», представление о нравственной сущности жизни как предназначенного человеку страдальческого пути, на «конце которого стоит радость» (А. П. Платонов). Его мысль о жизни как о трудном духовном восхождении и мучительном прозрении находит выражение в аллюзийном слое его мемуаров и писем, отсылающем к строкам Вл. Соловьева: «В тумане утреннем неверными шагами / Я шел к таинственным и чудным берегам. <…> Рассеялся туман, и ясно видит око, / Как труден горный путь и как еще далёко, / Далёко всё, что грезилося мне. / И до полуночи неробкими шагами / Всё буду я идти к желанным берегам, / Туда, где на горе, под новыми звездами, / Весь пламенеющий победными огнями, / Меня дождется мой заветный храм».
Символическое осмысление событий русского XX века и собственного места в них сформировало «дантевский» подтекст его эпистолярия: «Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины», — окрасивший его письма трагическими (в аристотелевском понимании трагического как заблуждения) тонами. Hamartia — ошибка, не означающая вины, и потому воспоминания побуждают в мемуаристе бесстрашие и готовность принять с благодарностью свою судьбу: «Жизнь-спячка хуже всего. И я свою жизнь ни с кем не меняю, со всеми ее муками, со всей ее горечью»[8]. В страданиях, которые нес осознанно и «бережно», он стал тайновидцем «внутренней действительности» истории. В не опубликованном при жизни эссе «Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность», датированном 1918–1942 годами, мы встретим знаменательное рассуждение: «Наблюдая свершающуюся судьбу <…> души человечества в целом, мы замечаем ее глубоко трагичный характер. Это дает нам право рассматривать историю как трагедию, в которой постоянно извращается воплощаемая идея <…> превращающаяся <…> в свою противоположность. Катарсис <…> в этой трагедии достигается путем искупительных страданий целых народов. Чая глубокий смысл этой трагедии, недоступной нашему эвклидову уму, мы прозреваем в ней действие еще не узнанной силы. История-трагедия — превращается в историю-мистерию»[9].
Катарсис человеческой истории и частной человеческой судьбы, испытавшей на себе действие «неузнанной силы», — источник эстетизации жизни, превращающей нехудожественный жанр частного письма или дневника в автобиографический миф, в котором он как главный герой «предельными испытаниями доказывает подлинность своей личности»[10], а этическое начало становится жизнетворческим — и потому эстетическим актом. Опыт души, заблудившейся в поисках Истины, ушедшей от нее на «страну далече» и в страданиях обретшей ее, — то, что в первую очередь было предметом анциферовской архивации, изображения и передачи потомкам. Прошлое виделось ему в ликах и красках Фра Анджелико и Нестерова. Думы о настоящем обращали к образам, созданным живописцем «той картины, которая висит в нашей комнате между книжными полками», — свидетельствовал он в письме из Амурлага Гарелиной[11]. Сохранившаяся фотография арбатского приюта Анциферова позволяет установить имя живописца и название картины: «Возвращение блудного сына» Рембрандта.
Характерная особенность воспоминаний и писем ученого — сопровождающий их и звучащий все отчетливее в моменты особых испытаний аккомпанемент цитат, приводимых по памяти и порой неточно, из любимых произведений Пушкина, Ахматовой, Гумилева, Тютчева, Фета, Вл. Соловьева, из воспоминаний и переписки Герцена, из публицистики Достоевского, произведений Тургенева, Шекспира, уже упомянутых Гомера и Данте, отсылок к сюжетам итальянской живописи Чинквеченто, музыкальным темам Вагнера, Бизе, Россини. Они помогали страдальцу «выпрямиться» (Гл. Успенский), увидеть очищенную от бытовых нестроений, от «жизни мышьей беготни», от звериных страстей и кровавой борьбы непопранную высокую идею событий и явлений, убедиться в близости — «золотой век в кармане» — непобедимой и неуничтожимой красоты потерянного и обещанного человечеству Рая.
Анциферов осваивал, «приживляя» к своему образу мыслей и чувствований, духовно значительные высказывания, почерпнутые из произведений современников. Как автобиографический документ читается переписанный им без указания на автора фрагмент из письма А. Блока: «Я бесконечно отяжелел от всей жизни, и Вы помните это и не думайте <
В жизненных перипетиях, которые ученый комментирует литературными сюжетами и образами, он поэт и философ-символист, демиург, из тех, кого Вяч. Иванов назвал наследниками «Творящей Матери»[14]. Принципиально новым было то, что свой преображенный мир, свой «идеал богоявленный» Анциферов запечатлевал на «лице земли»[15] эпохи социалистической реконструкции. Теургическую силу идеала он использовал трезво и продуктивно в невыносимых исторических обстоятельствах для строительства собственной личности и судьбы. Порождающей моделью для этого масштабного жизненного эксперимента была интуиция Достоевского о «Золотом веке в кармане»[16]. Ее избрал Анциферов, чтобы жить и выжить, не потерпев разочарований и не впав в романтические иллюзии: «Жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал на всем свете рай», «Жизнь есть рай, ключи у нас»[17].
Публикатор и комментатор воспоминаний Анциферова назвал его «последним интеллигентом» советской эпохи: «Сложившаяся в юности романтическая ориентация („человек 40‐х годов“) определила то возвышенное отношение к действительности, которое ученый пронес через жизнь вопреки всем катастрофам. Стремясь во всех встреченных им людях выделить и подчеркнуть светлое начало, он и каждое изучаемое явление истории или культуры окрашивал в теплые тона личного отношения и отчаянно страдал, когда факты не укладывались в созданную его воображением идиллическую картину»[18]. Идеализм как способность верить в «вымышленные факты» и «отчаянно страдать», когда реальность опрокидывает вымысел, укладывается в эстетическую программу романтизма, однако Анциферов-ученый не был романтиком по характеру своей профессиональной подготовки и научной методологии. Прошедший семинары И. М. Гревса по духовной и материальной культуре европейских городов Средневековья и Возрождения, он сделал предметом изучения роль идей в общественном развитии, а основным источниковедческим ресурсом в исследовании движущих сил исторического процесса служили ему данные литературы и искусства. В цитированном выше эссе «Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность» ученый дает яркий пример того, как общественные ценности и идеалы способны стать фактом, определяющим события и формы общественного бытия. Так, официальная историческая наука не признала факта посещения Рима ап. Петром, однако, как пишет Анциферов в своем эссе, образ апостола в течение тысячелетий наполнял собой «все камни» этого города, превратив легендарное событие в исторический факт. Подобно римлянам жители Северной столицы сохранили веру в пушкинскую легенду о Петербурге как «Петра творенье», которую они впитали «чуть ли не с молоком матери»[19]. Череда переименований Петербурга в XX веке подтверждает силу пушкинского «вымысла»: город вернул себе данное при рождении имя. Октябрьская революция доказала жизнестроительную силу идеи, направляющей ход событий. В 1924 году Анциферов записал в дневнике: «Был в музее Революции[20]. Этот музей наряду с журналом „Былое“[21] и другими создают новую священную историю. Это Исход, Книга Царств, Паралипоменон и Маккавеи. Есть свои пророки, апостолы, мученики и Иуды. Нельзя оставаться равнодушным, осматривая эти комнаты и вспоминая о героических „деяниях“ и подвижнических „житиях“. Как коммунисты превращаются на практике в исторических идеалистов, как они прекрасно осмыслили силу пропаганды, т. е. власть идей. Как они умеют культивировать личность! Как они осмысляют процесс революционной борьбы и освобождения как исторический процесс (Гракхи, Спартак, Мазаньелло, Анабаптисты и т. д.). Там, где им нужно, там, где они любят, — они понимают историю. Запрещение постановки „Китежа“ и „Хованщины“»[22]. И в другом месте — в ответ на критику своей «Души Петербурга»: «На слово душа поднято гонение. Это последовательно. Недавно на меня напал в „Красной газете“ Исаков. Он тоже из мундирных. Возмущался строчкой из моей статьи: „бытие и сознание взаимообусловлены“. Вот тут непоследовательно. Если отрицать воздействие идеи на жизнь — зачем пропаганда, зачем цензура?»[23]
Жизнь Анциферова — свидетельство осознанного, если не сказать научного, акта применения в бытовых целях платонической идеи вещи как обладающей не только «особого рода действительностью», но и «силой, направляющей ее жизнь, ее конечной причиной и ее конечной целью»[24]. «Я полюбил свет, — пишет он жене из концлагеря, не чая вернуться домой, — который открылся мне, и возненавидел борющийся с ним, желающий поглотить его — мрак. <…> Хорошее — хрупко. Вот итог. Хочется оградить, спасти его — вот задача. Но хорошее бывает не только стекло, которое дробит „тяжкий млат“[25]. Но оно бывает и булат, который под ударами не дробится, а получает четкую форму — согласно своему назначению. Вот на этом булате еще и держится жизнь, и верю — будет держаться. Не все же хорошее хрупко»[26]. Письма Анциферова — это неустанная работа мысли по выявлению «истинного бытия в бытии относительном» (Вяч. Иванов).
Публикуемый впервые эпистолярий представляет яркое многообразие этого жанра как особой формы общения: письма любовные, семейные, дружественные, воспоминания, философские эссе, обращения деловые, дружески-разговорные, лирические. Собранные под одной книжной обложкой, они образуют стилевое и сюжетно-содержательное единство, способное обогатить сокровищницу отечественной культуры еще одним, прежде неизвестным, литературным памятником XX века. Главным его мотивом являются размышления о смысле дружбы и любви, которые предстают как постоянное духовное усилие по преодолению своей индивидуалистической замкнутости, восполнению собственной неполноты перенесением смысла существования с себя на другого. Важнейший посыл этой этической программы укоренен в учении о всеединстве Вл. Соловьева, конгениален концепции диалога М. М. Бахтина, ленинградского знакомца Анциферова, учению еще одного мыслителя из круга общения Анциферова, А. А. Ухтомского, о «Заслуженном собеседнике», — в которых нашло отражение персоналистическое понимание онтологии. Подавлению или одержанию (у Бахтина эта идея выразилась в понятиях «роковой теоретизм», «монологизм», «самозваное серьезничанье»; у Ухтомского — в категории «Двойник») был противопоставлен диалог, где нет ни доминирования, ни одержания, но есть «Собеседник» и возможность его «заслужить».
Письма о любви и письма, исполненные любви, — один из самых духовно высоких комплексов в составе публикуемой переписки. Зародившееся в Киеве в канун Пасхи 1907 года чувство к Татьяне Оберучевой: «Меня поразило <ее> лицо… с точеными чертами. Тогда я видел только глаза, из которых лучился синий свет. Эти глаза смотрели внимательно, с каким-то тайным вопросом. <…> они осветили своим синим светом всю мою жизнь[27]», — расцветает и достигает вершины радости и страдания, составляя фон и тему писем 1910–1920‐х годов к Фортунатовым. Тайное обручение 25 марта 1912 года, венчание, свадебное путешествие, рождение детей, их гибель, смерть Татьяны, эти стремительно сменяющиеся картины — аллегро в симфонии жизни Анциферова. Новый этап — рондо, ссылка, каторжные работы на Медвежьей горе. Рядом с ним — «лучшая из женщин», его Gratia, его Агнесса, Татьяна Лозинская, важнейшее звено, соединяющее его настоящее с прошлой «родной жизнью»: «Мне было бы хорошо, если бы не память. Романтики (из плохих) мечтали о забвении. Но я больше всего дорожу своей памятью. Я хочу остаться при ней, хотя ее постоянной спутницей является мука. <…> И я полюбил страдания, потому что в них жизнь и в них любовь»[28]. Ее приезды на Медвежью гору с детьми, Светиком и Танюшей, перенесение центра собственной жизни на друга в ущерб собственной семье (Анциферов даже осмеливается слегка упрекнуть ее: «Я помню, что в этом Вы идете так далеко, что отрицаете этическую ценность за материнской любовью») — формы, которые принимает зародившаяся между ними «идеальная», в соловьевском смысле, любовь, связывавшая их четыре долгих, исполненных душевных мук года: «И только Вы во всем оставшемся моем родном мире поддерживаете меня в моей жизни, которая переходит к моим детям. Только возле Вас я чувствую себя вполне самим собой, со своей жизнью. Как Вы, дорогая, нужны мне. Может быть, это очень нехорошо, что я пишу Вам не о Вас самих, но о Вас в отношении себя»[29].
«Откровение идеального существа» в чувстве к Лозинской предваряет возвращение к самому себе — реальному, из плоти и крови, в новом, земном влечении к Софье Александровне Гарелиной и порождает новую тему в переписке с Лозинской — тему падения, измены самому себе, эгоистического выбора, совершенного в ее глазах адресатом. Анциферов, в отличие от Лозинской, отказывается от ложного идеализма, призывает ее увидеть любовь как путь Эроса, как процесс, в котором раскрывается «становящийся» человек: «…но, Татьяна Борисовна, я теперь не понимаю, как это может быть, когда для меня прошлое живо, как настоящее. Мной так все было пережито, что, зачатое тогда, дает теперь всходы, раскрывается во всей своей глубине. Вы понимаете — это же жизнь! И реальная жизнь, неужели Вы этого не поймете. Ведь все же прошлое длится, растет, раскрывается, наполняет. Итак, это одно. А второе, что может спасти меня как Н. П. (это уже Ваша формула) — это то, что какая же женщина может меня полюбить таким, заполненным неумирающей, нетленной любовью. Ведь Татьяне Николаевне я-то не изменю. Понимаете, если женюсь — я себе изменю. Но ей-то я не смогу изменить. С ней-то я останусь, так кто же захочет такого полюбить, такому отдать себя. Вы, женщина, отвечайте! Так что, Татьяна Борисовна, тут дело не в идеологии, а в фактах, не в сознании, а в бытии»[30].
Вспоминая первый московский год, Анциферов в письмах Гарелиной из Амурлага называет его «подобием второй молодости»: «Жизнь вновь разворачивалась передо мною. Я шел, и, казалось, земля гудит под ногами. Столько сил, столько бодрости чувствовал в себе, несмотря на тяжкий груз последних лет. И вновь казалось новым все ощущение бытия. А наряду с этим — приступы тоски о былой жизни, о доме, об умерших, и мрак одиночества среди даже друзей»[31]. Он стоял у порога неведомого грядущего, где решалось, как будто помимо него, остаться ли ему жить прошлым или приветствовать «звоном щита» новую весну: «Я ушел <…> в мрак зимней ночи, когда так крутил снег над сугробами и так жутко гудела черная вода под Москворецким мостом. Я шел пешком. И этот мрак, эта вьюга — звали меня идти из жизни. И я тогда не понимал, что ведь это был зов жизни, что это одиночество — так жгуче трагичное — вело меня к тебе. <…> Как оттуда тянуло на Арбатскую площадь, там, мимо памятника Гоголю — к дому на Б. Афанасьевском»[32], где ждала его Софья Александровна.
Письма Анциферова к Софье Александровне Гарелиной (самый большой объем их переписки приходится на годы пребывания в Амурлаге) — это новый этап духовной жизни, новый для него опыт познания смысла любви в аду повседневности (который Анциферов тщательно документирует, и это еще одна перспектива, раскрывающаяся в публикуемом корпусе текстов), неотступный духовный труд по раскрытию в любимой и восстановлению в самом себе «идеального существа», неподвластного земному человеческому злу. Мысли, зарожденные общением с Татьяной Лозинской, вернулись, теперь уже в ревнивых и тревожных письмах Гарелиной, и в своей на них реакции он остался верен сознанию своего права на новую любовь: «…существо <…> любви, существо брака требует единства через всю жизнь. Только те, для которых реален лишь текущий момент, для которых прошла только тень, только те до конца могут быть правы, вступая во вторичный брак. Там в душе, где должен быть алтарь единому, — двое. Все это так, когда мы, благословенные судьбой, являемся творцами своей жизни. Но наряду с этим я понял и другое. Воплощаемая во времени жизнь осложняет все многими планами. Она сталкивает с другими жизнями. <…> Никогда ни одним движением души я не изменял Тане. <…> какое преступление совершил бы я перед жизнью, если бы заглушил, подавил нашу любовь, когда она засияла тебе и мне»[33].
Эпистолярий Анциферова — уникальный опыт сохранения, вопреки повсеместному торжеству предельной социальной и духовной энтропии, и претворения в реальность этически ориентированной программы жизни, умозрительно выработанной в почти идеальных условиях безбедного существования в «соловьином саду» юности: среди душистых трав Крыма, во фьордах Норвегии, на берегах швейцарского Фирвальдштет-зее, в многомесячных путешествиях с друзьями и общении с ними. Письма Анциферова — это история человека, который «становится художественной формой для самого себя и тем самым творцом художественного произведения», имя которому жизнь[34].
Археографической базой настоящего издания послужил личный фонд Н. П. Анциферова, хранящийся в соответствии с волей фондообразователя в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Порядок представления эпистолярных комплексов определен хронологией. Публикацию открывают письма из фонда семьи Фортунатовых, хранящегося в Отделе рукописей Государственного исторического музея. Из более чем ста писем Анциферова разным представителям семьи Фортунатовых предметом публикации стали самые ранние из сохранившихся послания ученого, охватывающие период с начала 1900‐х по 1925 год. Они адресованы Алексею Федоровичу, дом которого заменил Анциферову родной дом, и его сыну Григорию Алексеевичу, дружбу с которым ученый поддерживал всю свою жизнь.
Следующим по хронологии стал комплекс писем (64 письма, 1929–1947) к ближайшему другу Анциферова Т. Б. Лозинской. Коллекция документов была передана в ОР РНБ в 2018 году, его научное описание еще не завершено.
Как уже отмечалось, самым большим собранием в фонде Анциферова является его переписка со второй супругой Софьей Александровной Гарелиной. В настоящем издании представлен самый драматический период их жизни, отраженный в письмах 1934–1939 годов. Во время пребывания в Амурлаге Анциферову удавалось обмениваться письмами с женой в среднем по два раза в неделю, что объясняется близостью железнодорожной ветки, которая действовала круглый год. Первая исследовательница лагерной переписки Анциферова Э. Джонсон предполагает, что часть корреспонденции передавалась Гарелиной по нелегальным каналам, другие письма со штампами характерной геометрической формы говорят о том, что они были проверены цензурой, работавшей в почтовой системе лагерей.
Письма Анциферова к директору Государственного литературного музея Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу представляют автора с официальной стороны, как сотрудника этого учреждения. Не менее важно в публикуемой переписке свидетельство неутомимой деятельности Бонч-Бруевича по защите «широкого круга людей, подвергшихся необоснованным репрессиям в 1930‐х — 1940‐х гг.»[35]. История деловых и личных отношений Анциферова и Бонч-Бруевича восходит к 1936 году, ко времени участия обоих в подготовке Всесоюзной Пушкинской выставки. Работавший здесь в качестве эксперта Бонч-Бруевич заметил способности и умения Анциферова как музейного работника. В том году он, уже неоднократно получавший от Политбюро ЦК ВКП(б) упреки в потере бдительности и даже во «вредительских действиях»[36], недавно лишившийся высокого родственного, в лице снятого с должности наркома внутренних дел Г. Г. Ягоды, покровительства, не побоялся принять бывшего врага народа на работу в Государственный литературный музей. Но столь радостная и долгожданная для Анциферова работа была прервана арестом и ссылкой в Уссурийский край. Среди документов нового уголовного процесса, возбужденного против 48-летнего ученого, — обстоятельная справка за подписью Бонч-Бруевича с политической и деловой характеристикой подопечного, данная по специальному запросу ОГПУ 14 сентября 1937 года. По возвращении из Амурлага в январе 1940 года Анциферов был вновь принят на работу в ГЛМ высоко ценившим его Бонч-Бруевичем. С 1940 года ученый был целиком вовлечен в издательские и экспозиционные проекты музея, о которых идет речь в публикуемой ниже переписке, охватывающей период с 1937 по 1953 год. Письма печатаются по первоисточникам из фонда В. Д. Бонч-Бруевича Отдела рукописей Российской государственной библиотеки и Российского государственного архива литературы и искусства.
«Мальчик с рыжим хохолком» — таким для Анциферова навсегда остался его ученик по Тенишевскому училищу, многолетний корреспондент и адресат Георгий Александрович Штерн, переписка с которым завершает книгу. Судя по письмам, Анциферов принимает самое деятельное участие в жизни семьи Штерн: рождение и воспитание детей, бытовые и служебные трудности, семейные проблемы, присылка книг и денег («на молоко детям»), беспокойство о здоровье слепнущего друга. Для поддержки семьи любимого ученика Анциферов взялся написать статью «Михайловское» в Большую советскую энциклопедию, гонорар за которую он перечислил уволенному в 1953 году «по сокращению штатов» Штерну. В свою очередь, Штерн — постоянный эпистолярный собеседник своего учителя, близкий и дорогой ему человек, которому можно рассказать самое сокровенное — не только о своих трудах, впечатлениях от выставок, встреч со знакомыми, о поездках, но и о тревоге за детей в годы войны, о внуке Мише, счастливо обретенном после смерти сына Сергея, о внучке Наташе, об умершей жене. «Как мне дорого то, что ты всегда откликаешься на мои воспоминания о Татьяне Николаевне; с кем мне и повспоминать о ней лучше, как с тобой»[37]. Фонд Анциферова в ОР РНБ хранит 300 писем, адресованных Г. А. Штерну с 1933 по 1958 год, и их содержание существенно дополняет новыми подробностями событийную канву жизни ученого.
Переписка Анциферова — важный источник исторической информации, предоставляющий материал для реконструкции культурно-исторического процесса Советской России и места в нем дореволюционной интеллигенции. Судьбы ее представителей, переплетенные с жизнью Анциферова, формируют сложные узлы духовной взаимообусловленности, определившей характер мироощущения, гражданскую и нравственную позицию Н. П., что объясняет решение представить в предисловии с возможной полнотой биографии основных участников переписки и наиболее часто упоминаемых лиц.
Анциферов Павел (
Анциферов Сергей Николаевич (
Анциферова Екатерина Максимовна (урожд. Петрова, 1858–1933) — мать Анциферова. Пианистка[38], дочь тверского крестьянина, получила хорошее домашнее воспитание, музицировала, давала уроки музыки, что после смерти П. Г. Анциферова стало дополнительным источником средств осиротевшей семьи. Сестры Мария Максимовна и Екатерина Максимовна Петровы вышли замуж за молодых учителей, Анциферова и Дмитрия Семеновича Леванда, только что окончивших Лесной институт, и уехали с ними в Умань, где те получили места преподавателей в Училище земледелия и садоводства. Е. М. скончалась, не дожив несколько месяцев до возвращения сына из Белбалтлага в марте 1933 года.
Анциферова Наталия (
Анциферова Татьяна (в замужестве Камендровская;
Белокопытов Василий Николаевич (1867–1932) — педагог, дядя Вс. Н. Белокопытова, муж Лидии Карловны, в семье которого после смерти матери Елены Николаевны воспитывался Всеволод Белокопытов.
Белокопытов Всеволод Николаевич (1889–1915) — сын Николая Николаевича и Елены Николаевны Белокопытовых, друг Анциферова. Их совместные путешествия в 1907 году в Крым, в 1911 году в Париж и Швейцарию описаны в мемуарах Н. П.[42]
Белокопытов Николай Николаевич (ум. 1929) — отец Вс. Н. Белокопытова, выпускник Петровской сельскохозяйственной академии.
Белокопытова Лидия Карловна (1870 — не ранее 1950) — педагог, жена Василия Николаевича Белокопытова, брата Н. Н. Белокопытова. После смерти Елены Николаевны Белокопытовой в 1908 году взяла на воспитание ее осиротевших детей. После революции жила во Франции, по окончании Второй мировой войны вернулась в СССР; неоднократно упомянута в мемуарах Н. П. Анциферова.
Гарелина София Александровна (3 сентября 1898–1967) — вторая жена Анциферова. Ее отец — потомственный почетный гражданин города Иваново-Вознесенска, купец первой гильдии Александр Иванович Гарелин (1849–1915), мать — Мария Александровна Крестовникова (1861–1921). Гарелины — известный в Иванове купеческий род выходцев из крепостных крестьян, с первой половины XVIII века занимавшихся полотняным промыслом. Софья Александровна была правнучкой Н. М. Гарелина, племянник которого, Яков Петрович Гарелин (1820–1890), стал самым известным представителем этого рода. Городской глава Иваново-Вознесенска в 1877–1886 годах, он направил свои усилия на благоустройство города, озеленение и освещение улиц. При нем были открыты публичная библиотека, реальное и женское училища. Способствовал он и проведению железной дороги. Значительна и научная деятельность Я. П. Гарелина, являвшегося автором краеведческих очерков по истории Иваново-Вознесенска и книги «Город Иваново-Вознесенск или бывшее село Иваново и Вознесенский посад» (1885). Основанную им в Иванове библиотеку он пополнял своими книгами, число которых составило 1500 томов. В московский Румянцевский музей он передал собрание историко-юридических актов Суздальской земли XVII века, которые ныне составляют значительную часть коллекции НИОР РГБ. По матери София Александровна также происходила из семьи богатых фабрикантов. Брат Марии Александровны Григорий был женат на сестре Саввы Морозова, владел, в частности, одним из первых отечественных предприятий по производству станков и оборудования для текстильных фабрик — Московским товариществом механических изделий в Подольском уезде.
Детство Софьи Александровны прошло в прекрасном особняке в стиле неоклассицизма с элементами модерна, построенном ее прадедом купцом Александром Алексеевичем Лепетовым. В 1903 году на средства ее родителей по проекту Ф. О. Шехтеля в византийском стиле была выстроена Спасская церковь, поражавшая современников изысканностью интерьеров: в главном храме и приделах были установлены двухъярусные иконостасы из белого мрамора с иконами, выполненными палехскими художниками. Стены и своды расписывали ученики московского Строгановского училища. В 1937 году храм был уничтожен.
Софья Александровна училась в Иваново-Вознесенской женской гимназии. Одной из постоянных жертвовательниц на гимназию была ее мать. В 1917 году она окончила восемь классов. Переехала в Москву, где была зачислена в слушательницы Московских высших женских курсов на историко-филологический факультет по специальности «Русская история», в 1919 году была переведена по той же специальности на факультет общественных наук в Московский государственный университет. С 1919 по 1922 год работала научной сотрудницей в Главмузее. В 1921 году поступила в Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова, где до 1925 года состояла руководительницей культурно-исторических экскурсий. В эти годы она была участницей первого семинара историка и москвоведа Н. А. Гейнике, разработала экскурсию «Москва-посад» культурно-исторического цикла. На 1922 год приходится первая встреча Софьи Александровны с Анциферовым: «Работали мы в тесном контакте с московской группой экскурсионистов — членами Института внешкольной работы. Мы устроили (преимущественно силами москвичей, в особенности А. Я. Закса) экскурсионную экспедицию в Северный край — в Вологду, Галич и по монастырям русской Фиваиды. (В дни этой замечательной поездки я познакомился с С. А. Гарелиной, моей будущей женой.)»[43] Анциферов ценил Гарелину как экскурсионистку, ссылался в своих трудах на ее научные работы[44].
Софья Александровна вместе с матерью проживала в квартире на Арбате по адресу: Б. Афанасьевский пер., д. 41, кв. 1, где после свадьбы, последовавшей 10 сентября 1934 года, поселится Н. П.
В 1930‐х годах Гарелина служила в Пушкинском музее. В Великую Отечественную войну работала при конторе лесозаготовок. В 1944 году перешла в Музей МХАТа. В 1951 году ей предложили работу в архиве Станиславского, где она делала корректуру готовящейся к изданию переписки режиссера. Гарелина скончалась 10 декабря 1967 года от атеросклероза, похоронена на Ваганьковском кладбище Москвы[45].
Гревс Иван Михайлович (
Гревс Екатерина Ивановна (1887–1942) — дочь И. М. и М. С. Гревс.
Гревс Мария Сергеевна (урожд. Зарудная; 1860–1941), жена И. М. Гревса.
Курбатова Наталия Ивановна (1880–1961) — художница, Курбатова Татьяна Ивановна (в замужестве Богданова, 1889–1970), Курбатова Христина Ивановна (1882–1963) — троюродные сестры Анциферова, описаны в его мемуарах[48].
Лозинская Татьяна Борисовна[49] (
Когда начались гонения против краеведов и волна репрессий захватила близких ей людей, в том числе Анциферова, она ездила навещать их, хлопотала об освобождении. Сама Татьяна Борисовна была арестована в 1933 году ненадолго. Как сказал ей следователь по делу Николая Павловича Николай Робертович Стромин (1902–1938): «Вы, я вижу, очень добивались того, чтобы попасть к нам».
Как предмет постоянной трепетной заботы и участия в письмах Лозинской присутствуют Анциферов и все, кто с ним связан, а также живая память об их общем учителе, Иване Михайловиче Гревсе: «Николай Павлович по-прежнему не знает ничего ни о дочери, ни о сыне. Пушкин наш, и то, что он ничего не получает от них, ужасно. О Светике у меня тоже самые грустные мысли…»; «Получила телеграмму Николая Павловича о смерти Светика… Не могу не думать о нем без чувства отчаяния — слишком много горя для одного человека. Судьба как-то хочет добить его. Выдержит ли он». Она включила в круг своих забот и интересов не только Анциферова, но и его друзей, семью Штерн. Заботы Лозинской материализовались в череде посылок и денежных переводов. Она писала, что рассматривает мальчиков Штернов как «добавочных внуков», а себя просит именовать «почетной бабушкой».
Татьяны Борисовны не стало вскоре после смерти Михаила Леонидовича, их хоронили одновременно.
Оберучева Анна Николаевна (
После смерти своей сестры, ареста Анциферова в 1929 году и в годы его пребывания на каторге Анна взяла на себя ответственность за племянников и таким образом спасла их от детского дома. Когда началась Вторая мировая война и Пушкин был оккупирован немцами, Анну Николаевну и ее племянницу Татьяну Николаевну отправили в разные трудовые лагеря на территории, находившейся под немецким контролем. В 1946 году Анна Николаевна начала переписываться с племянницей, которая находилась в Соединенных Штатах. Сама она находилась в лагере для перемещенных лиц, и ей не разрешали уехать к племяннице из‐за туберкулеза. В середине 1950‐х годов она смогла воссоединиться с семьей Татьяны Николаевны в Нью-Йорке. Здесь она занялась образованием внучатой племянницы Наталии, обучала ее математике и русскому языку.
Оберучева Людмила Николаевна (
Оберучева Татиана Николаевна (
Фортунатов Александр Алексеевич (
Фортунатов Алексей Федорович (1856–1925) — профессор сельскохозяйственной экономики, статистики, экономической географии, политической экономии, общественной агрономии; педагог. В 16-летнем возрасте познакомился с произведениями Людвига Фейербаха, которого он не только конспектировал, но и частично перевел на русский язык и увлечение которым, наряду с творчеством А. И. Герцена, пронес через всю жизнь. В 1874 году поступил в Московский университет на историко-филологический факультет, одновременно посещал курсы и на медицинском факультете. На первом курсе Фортунатов прочитал и тщательно законспектировал первый том «Капитала» Карла Маркса. При первичной обработке фонда № 492 (ГИМ) оказалось, что Фортунатов не только сделал первый перевод на русский язык послесловия к немецкому изданию «Капитала» 1872 года, но стал автором первой в России биографии Карла Маркса, напечатанной анонимно в «Московском телеграфе» в 1883 году. После второго курса под влиянием народнических идей решил посвятить себя медицине и поступил в Медико-хирургическую академию и посещал курсы П. Ф. Лесгафта. На старших курсах большое влияние на него оказали лекции С. П. Боткина. В годы жизни в Санкт-Петербурге Фортунатов был близок к чернопередельцам, тесно общался с братьями Игнатовыми, Верой Засулич и Г. В. Плехановым. Не окончив курса, решил идти в народ — «осесть на земле» и поступил в Петровскую академию, где изучал сельскохозяйственную статистику. В 1884–1894 годах преподавал в Петровской академии. После закрытия академии в 1894 году в числе «крамольных профессоров» был уволен за штат и принял приглашение В. В. Докучаева, директора Ново-Александрийского института сельского хозяйства и лесоводства, занять должность профессора сельскохозяйственной экономии и статистики. В 1899 году перевелся в Киевский политехнический институт, в 1902 году вернулся в Москву. Период с 1902 по 1915 год стал временем расцвета преподавательской деятельности А. Ф., когда он одновременно преподавал в пяти московских высших школах и на многочисленных курсах.
Фортунатов Григорий Алексеевич (
Фортунатов Константин Алексеевич (
Фортунатов Михаил Алексеевич (
Фортунатов Федор Алексеевич (
Фортунатов Юрий Александрович (1911–1998) — сын Александра Алексеевича Фортунатова, музыковед, композитор, педагог. Служил в музвзводе Ташкентского пехотного училища, с 1941 года военный капельмейстер. В 1944 году возвратился в Москву.
Фортунатова Александра Александровна (урожд. Данилович, 1853–1916) — жена А. Ф. Фортунатова, библиотекарь, училась на медицинских курсах в Петербурге.
Фортунатова Вера Михайловна (урожд. Золотарева, 1883–1981) — жена К. А. Фортунатова, родилась в семье художника Михаила Михайловича Золотарева, закончила с золотой медалью Московскую женскую гимназию на Страстном бульваре. В 1908 году, после свадьбы, избрала специальность врача и вслед за мужем переехала в Петербург, где в 1911 году окончила Высшие женские медицинские курсы. В 1930‐х годах ее неоднократно арестовывали. В 1933–1953 годах она отбывала ссылки в Казахстане, Горьком, Александрове.
Фортунатова Мария Александровна (урожд. Георгиевская) — жена Г. А. Фортунатова, семья была бездетной.
Фортунатова Мария Алексеевна (
Штерн Георгий Александрович (
6 января 1931 года прошли аресты по делу Центрального бюро краеведения. 31 января 1931 года доставлен из Кеми Анциферов. 14 февраля 1931 года следователь Шондыш постановил привлечь Штерна по второму следственному делу, так как в нем «имеется материал, изобличающий его же в контрреволюционной деятельности». В деле постоянно упоминается фамилия Штерна как находившегося «всецело под влиянием Анциферова и воспринявшего его идеи», а также как человека, активно помогавшего собирать средства для семьи арестованного. Уже в рамках этого дела Георгий Штерн был снова допрошен 20 мая 1931 года. Протокол этого допроса краток: «В Экскурсбазе Политпросвета я начал работать с 1926 года, но в 1924 году я прослушивал семи<нарий> под руководством Влядих и Анциферова. Экскурсии я водил по быв<шему> больш<ому> Екатерининскому дворцу в Детском Селе. Я признаю, что в своих экскурсиях я делал упор на искусствоведческий момент. Занятия семинар<ия> происходили или в быв<шем> дворце Па<лей>, или в Дворце труда. Иногда ряд экскурсоводов собирались на кв<арти>ре Анциферова за дополнительными указаниями по методике экскурсий. Кроме того, иногда бывал на кв<арти>ре у Влядих, где также собирались экскурсоводы для заслушивания докладов по вопросам экскурсионного дела. Методические указания, которые давались со стороны руководителей Влядих, Анциферова, я принимал и проводил в своей экскурсионной работе».
В тот же день, 20 мая 1931 года, Особым совещанием при Коллегии ОГПУ Штерн был осужден по делу «просвещенцев» на три года. Этот арест и годы, проведенные в Ухтпечлаге, навсегда изменили жизнь Штерна — больше, чем других его «однодельцев». Он стал профессиональным геологом и только под конец жизни смог вернуться в Ленинград.
Настоящее издание представляет первый опыт публикации эпистолярия Николая Анциферова, охватившей лишь небольшую часть всего выявленного в архивохранилищах Москвы и Санкт-Петербурга объема переписки. Письма печатаются по архивным первоисточникам, расположены в хронологическом порядке. Датировка писем и место написания восстанавливаются по авторским указаниям, в случае их отсутствия в тексте письма — по штампам на конверте или открытке; в случае отсутствия данных устанавливаются по содержанию и даются в угловых скобках. Авторская подпись считается частью письма. Все тексты писем печатаются по современной орфографии и пунктуации, с максимальным сохранением авторской манеры. Недописанные и сокращенные слова в ряде случаев для облегчения понимания восстанавливаются без специальной маркировки. Самое большое число сокращений, вызванных цензурными соображениями, приходится на письма из заключения. Не раскрываются сокращения, являющиеся частью эпистолярной манеры автора, общеупотребительные сокращения или аббревиатуры, характерные для социальных диалектов времени (т. е. — то есть, т. д. — так далее, ж. д. — железная дорога / железнодорожный, Л-д — Ленинград, Ин-т — Институт, Пушдом — Пушкинский Дом АН СССР, к-р — контрреволюционер, адмтехперсонал — административно-технический персонал, квра — культурно-воспитательная работа в лагерях, з/к — заключенный и др.). В письмах сохранены авторские варианты написания имен собственных, неточности при цитировании, ошибки в названиях (Е. Р. Гюбенет вместо правильного Е. Р. Гюббенет, «Воспоминания Мейзенбург» вместо «Воспоминания Мейзенбуг», «Давид Коперфильд» вместо «Дэвид Копперфилд», Алквист вместо Алкснис и проч.), правильное современное написание дается в комментариях. Редакторские примечания текстологического характера даются в тексте письма в угловых скобках. При публикации восстанавливается последний слой авторской правки. Авторские подчеркивания в тексте сохраняются. Комментарии к письмам даются постранично и не включают справок на шифр архивного первоисточника, за исключением отдельных писем, источники которых сообщаются в постраничном комментарии. Источники многочисленных цитат из произведений А. И. Герцена устанавливаются по научному собранию сочинений писателя в 30 томах (М.: Издательство Академии наук СССР. 1954–1965), кроме тех случаев, где, как указывает переписка, источником послужило издание:
Настоящее издание не могло осуществиться без объединенных усилий целого ряда исследователей, взявших на себя труд выявления, набора и предпечатной подготовки писем Анциферова: сотрудника письменных источников Государственного исторического музея Николая Константиновича Миско, библиотекаря ОР РНБ Леонида Николаевича Сухорукова, ведущего научного сотрудника ОР РНБ Ирины Борисовны Вагановой.
Благодарим ученых-специалистов, оказавших помощь в подготовке комментария к разнообразным — культурным, политическим, биографическим — реалиям эпистолярия Анциферова: ведущего научного сотрудника ОР РНБ Марину Юрьевну Любимову, представившую для публикации письма Н. П. к Т. Б. Лозинской, главных библиографов информационно-библиографического отдела РНБ Татьяну Эдуардовну Шумилову, которая восстановила биографию Г. А. Штерна и членов его семьи, подготовила комментарии к переписке с ним Анциферова и оказывала существенную помощь в подготовке реального комментария к другим блокам публикуемого эпистолярия, и Анатолия Яковлевича Разумова, привлекшего к комментарию материалы следственного дела Анциферова 1929–1931 годов. Благодарим профессора русской культуры в Университете Оклахомы (США), специалиста по истории и литературному наследию ГУЛАГа Эмили Д. Джонсон и действительного члена Русского географического общества (Приморское краевое отделение Общества изучения Амурского края) Антона Юрьевича Шпака, взявших на себя труд по комментированию реалий лагерной переписки Анциферова с С. А. Гарелиной. Сердечная благодарность Олегу Михайловичу Карамышеву, представившему новые архивные данные к биографиям сестер Оберучевых.
Выражаем глубокую признательность сотрудникам Отдела рукописей Российской национальной библиотеки, хранителям фонда Николая Павловича Анциферова и руководителю этого архивного подразделения Алексею Ивановичу Алексееву, сотрудникам Отдела рукописей Государственного исторического музея и лично Ирине Владимировне Сурковой, составившей научную опись этого фонда.
Наша сердечная благодарность родным и друзьям Николая Павловича Анциферова — его внукам Наталии Алексеевне Лорд и Михаилу Сергеевичу Анциферову, внучке Константина Алексеевича Фортунатова, дочери Игоря Константиновича Нине Игоревне Фортунатовой, пятиюродной сестре М. С. Анциферова по Николаю Ивановичу Курбатову, родному брату «трех сестер» Курбатовых, Ольге Леонидовне Курбатовой, супруге С. М. Лозинского Ирине Витальевне Платоновой — за предоставление сведений о круге друзей и знакомых Анциферова, биографических данных о своих родственниках и уникальных документов из личных архивов.
Мы глубоко признательны Борису Евгеньевичу Степанову, одному из первых публикаторов и комментаторов наследия Н. П. Анциферова, за ценные замечания и уточнения, высказанные в ходе подготовки настоящего издания.
Наша особая благодарность Ивану Никитичу Толстому, Любови Степановне Украинской, сотрудникам ИМЛИ РАН Марине Альбиновне Ариас-Вихиль, Ольге Алимовне Богдановой, Марии Федоровне Надьярных, Марии Равильевне Ненароковой, Елене Аркадьевне Тахо-Годи, Дарье Дмитриевне Савиновой и участникам многолетних международных московских Анциферовских чтений, внесшим неоценимый вклад в уточнение биографического и историко-литературного контекста творчества Н. П. Анциферова.
Как ты поживаешь? Как твое здоровье? Весело ли тебе? Как вы устроились? Без вас нам очень скучно. С кем ты познакомился? Я недавно был на «Игоре»[62], мне очень понравилось. Моя лазоревка утонула в питейке*, она, верно, поскользнулась, упала, а так как там повернуться негде, то она не могла вылезть. Под конец она была настолько ручная, что летала за мной и мамой по комнате. Теперь у меня есть другая лазоревка, но уже с хвостом; потом еще: чечетка, снегирь и зяблик. Зяблик и чечетка всегда спят рядом и вообще очень дружны, а снегирь, которого я купил на Подоле за 5 копеек, очень скучает, и хочу в это воскресенье купить другого[63]. Играешь ли ты в рыцари, мы играем постоянно в меченосцев. Я себе сделал большой замок и 2 отряда — одни синие, другие красные. Король Александр убит, а на его место выбран старик 60 лет[64]. Привет Маме, Папе, Феде, Косте и Мане.
* В той самой, что мы с Тобой купили у Ахиллеса. Шлю Мане перо снегиря. У Вовы[65] сдох соловушка, извини, что я письмо так задержал.
Очень благодарен Вам за присланную Вашу статью и анкету[66]. Я думаю, что выяснение вопроса о призвании будет иметь значение для реформы университета. Если Вас не затруднит, будьте добры поручить Вере Михайловне[67] привезти мне 100 анкет. Я разговаривал по поводу ее с товарищами, и мы беремся ее распространить. Мне кажется, что помимо статистических данных в данной анкете очень важно, что и как ответят. Поэтому я думаю, что 100 ответов петербургских студентов и курсисток не помешает подведению итогов, т. к. они будут обозначены как петербургские. Насколько я понял, эта анкета предпринимается только в Москве.
Между прочим, студент Гизетти[68] устроил кружок с целью детального изучения Эрмитажа с целью руководить экскурсиями для рабочих.
Нас пока 8 человек. Мы пригласили нескольких профессоров помочь нам разобраться в историческом материале. Начали с Египетского зала.
Оберучевой в воскресной школе сказали, что там уже давно мечтают об подобных экскурсиях. Этот Гизетти — сын Вашего знакомого. У него в комнате висит та же группа[69], что у Вас.
Всего хорошего. Мама и я шлем всем Вам привет.
Очень благодарю Вас за пересылку писем и еще раз извиняюсь за свою дерзкую просьбу.
Беспокоит очень меня просьба о телеграмме. Боюсь, что я попросил Вас переслать Танину телеграмму[70], если таковая придет, и больше не сказал ничего. Если так, очень, очень извиняюсь перед Вами. Таня должна была телеграфировать Вам только в том случае, если я не пришлю ей телеграмму из Норвегии с обозначением адреса, т. к. мы не хотели напрасно беспокоить Вас. Не помню также, передал ли я Вам извинения Тани за то, что она забыла лично попросить Вас об этой большой услуге. Теперь телеграмма от Тани получена. Я хотел известить Вас телеграммой, но мы с Гришей решили лучше известить заказным письмом, т. к. телеграмма из Норвегии могла бы взволновать Вас.
Мы сейчас в Молде. Спешим поселиться на берегу океана. Гриша посетил Лергровик и с грустью обнаружил большие перемены. Эти десять дней провели в Флатмарке и с печалью расстались с ним[71].
Между прочим, Фрекен Анна (горничная из Флатмарка)[72] нашла, что Гриша за эти пять лет очень помолодел. Действительно, Гриша имеет очень бодрый вид и проявляет большую энергию. С Фрекен Анной, которая знает несколько русскую литературу, мы вели частые беседы. С грустью узнала она, что люди 60‐х и 70‐х годов больше не являются типичными для русских. Вчера Гриша прочел в норвежской газете об объявлении войны Болгарией[73]. Надеюсь все же еще, что это просто незнание норвежского языка заставило его сделать такой вывод из прочитанного. Все же эти 2 дня я нахожусь в большом волнении и не могу ничего узнать толком. Совершенно перестали попадаться норвежцы, говорящие по-немецки.
Привет Александре Александровне и Мише.
Надеюсь, что когда-нибудь удастся попутешествовать и с ним.
Всего хорошего,
P. S. Извините, что пишу карандашом. Чернил не достал. С 30‐го июля мой адрес: Петербург, Петербургская сторона, Большая Спасская, д. 9-bis, 16 кв. До этого определенного не будет.
Спасибо за сердечный привет.
Ужасно жалко, что не удастся заехать в Москву повидаться с Вами. Слишком задержались мы в Петербурге. Как грустно было не видеть рядом с собою Мута.
Привет всем вам.
И мой сердечный привет и благодарность: Александре Александровне и Алексею Федоровичу.
Очень соскучился обо всех Вас, и захотелось написать несколько слов. Вас, конечно, моя открытка застанет в Петровском. Наше путешествие кончилось. Послезавтра через Нюрнберг и Дрезден возвращаемся в Россию. Очень сильно тянет домой. Будем жить в Алферове у Таниной тети. В Лозанне был два раза у Натальи Александровны Герцен[75]. Узнал от нее, что неизданная часть «Былого и Дум» будет через год издана. Те выдержки, которые Вы мне как-то показывали, не из этой части. Очень много интересного она мне рассказала. До какой степени она еще полна жизни и как похожа на отца! Привет всем Вашим от нас. Где Гриша? М.б., напишете в Алферово. Ст. Ярцево, Л. Г. Гессель. Имение Алферово.
Всего светлого,
Со стыдом вспомнил, что не поблагодарил Вас за «Вирши», которыми я был очень тронут.
Будьте так добры, известите, где Гриша. Совсем потерял его из виду.
Может быть, скоро увидимся в Москве.
А может быть, мне суждено другое: ратником ополчения второго разряда отправиться на защиту Киева[76].
Сердечный привет Вам и всем Вашим от меня и Тани.
До чего мне грустно, что я не был с тобой.
Если бы ты раньше известил меня, я приехал бы к вам, несмотря на государственные экзамены. Уж очень я ждал этого дня.
Все старался себе представить вас и вспомнил то светлое чувство, трепетное и величавое, которое пережил 5‐го февраля[77].
Что ж делать, нам не удалось быть вместе эти дни.
Ну, крепко, крепко целую вас обоих — тебя в уста, Марию Александровну[78] в руку.
Может быть, мне удастся побывать вскоре в Москве. Как хочется увидеть всех вас. Побыть в твоей семье, такой родной.
У меня осталось всего два экзамена. Шесть прошло хорошо. Если и эти пройдут благополучно, И. М. Гревс предложит меня к оставлению.
Наташа[79] начала ласкаться, прелесть, и ходить, держась за перила кроватки.
Мама и Таня приветствуют и поздравляют.
Зинко[80] просит передать тебе свое удовольствие по поводу твоей свадьбы. Привет всем вашим.
Давно уже не было вестей от вас, и вот теперь это письмо. В чем ты, все вы найдете силы — и все тоже найдут. Когда сможешь, напиши мне обо всех Фортунатовых, а особенно о дорогом Алексее Федоровиче. Я не смогу приехать к вам. Много работы набрал и вот на Пасху не отдохну, да и кончается-то она быстро. Со среды занят в попечительстве и на службе[82] и в библиотеке[83]. Я очень устал. Ночами сильные головные боли.
Недавно была больна Таточка. Она страшно напугала нас. Под утро я услышал Танин крик «помогите». У Таточки закатились глаза, побелела совсем, и слюни выступили, и вся неподвижная. Я совсем не мог понять, что с ней.
Звали доктора, но он отказался прийти так рано. Пришел в 12 дня. Высказал предположение, что это идут зубы и что с этим связалась боль в животе. Через три дня Таня заметила гной на подушке. Позвали другого доктора, и он нашел, что в ухе был нарыв. Нарыв давил как-то на мозг, оттого был припадок. Теперь Тата быстро поправляется и опять весела и спокойна, но какой-то ужас остался. Слава Богу, что причиной припадка оказался нарыв.
У Вильчинского[84] родилась дочь. На восьмой день у матери поднялась температура до 39, а на 9‐й до 40 и 2. Мы провели несколько очень тяжелых дней. Теперь ей лучше, но опасность еще не миновала. Смерть веет над рождениями, а новая жизнь будет жить. Последние годы развил в душе вечное, и не будь этого — невозможно было бы теперь жить.
Вспоминаю теперь всю нашу дружбу. Вспоминаю старый дом в Петровском, в который я входил, как в родной, где меня ожидала моя семья. И когда Вы переехали, все изменилось. Смерть Кости, смерть Вовы. Только, Гриша, не приходит конец вашей семье. Этого не будет.
Я не могу написать Александре Александровне. Она поймет, какое письмо ты написал мне.
Передай же ей и всем Вам от нас горячий привет.
Мама написала несколько дней тому назад письмо твоей маме, в котором пишет, что это лето мы хотели бы провести где-нибудь в Петрове вблизи с Вашей семьей.
Прощай, дорогой друг.
Получил твое письмо[85]. После твоих первых писем у меня надежды не оставалось. Прочел о смерти, и опять вспомнилось все, что было вашего в моей жизни, и все перед глазами вечер, когда твоя мама вернулась после смерти Кости и вы все вокруг нее. И все чудится ее лицо, ее голос.
Мама очень удручена, и я даже с ней не говорю. А говорю с Таней, рассказываю ей все. Мы не пошлем Вам телеграммы. Мама настаивает, а я не могу. Я такое сочувствие чувствую только в радости. Николаю Николаевичу[86] мог послать, а вам не могу.
Думаю о вас и знаю, что Александра Александровна и Костя среди вас, и потому не разрушится старая семья Фортунатовых. Память об Александре Александровне и Косте и мы всегда будем святить.
Как сложится теперь у вас жизнь.
Твои письма мне дороги, как никогда. Прощай.
Ехать с тобой, как и следовало ожидать, не можем. Получили письмо от тети Лидии, ждет нас. Может быть, я один смогу повидаться с тобой. Перед возвращением на службу (в конце июня) думаю побывать в Москве и Барановке[87]. Может быть, заеду к Вам, если будете недалеко.
Мама очень расстроила свое здоровье, и ей придется основательно лечиться. Доктор посылает ее на юг, но она не хочет ехать в Крым. А где еще ей устроиться, не знаю. Только что-нибудь сделать будет необходимо. Пока доктор установил строгий режим. Через неделю сказал, что окончательно укажет, что делать.
Вчера Ольга Федоровна Оберучева[88] вернулась с похорон бабушки и привезла ужасную весть. 15‐го мая Даню[89] нашли в постели мертвым. Он отравился морфием. Одни думают, что случайно, другие говорят о добровольной смерти.
Последнее время он страдал галлюцинациями. В конце декабря Даня сделал предложение Мэке и получил отказ. Это на него очень сильно повлияло. Даня после себя не оставил ничего, что бы могло объяснить его смерть. И я думаю, что это была действительно случайность, но случайность, которую носим в своей душе. Эта смерть непроглядно мрачна.
Мне часто снится Вова. Раз он спускался по лестнице мне навстречу. Знаешь, такой радостный, как после разлуки. — «Так ты жив!» — «Жив! Жив! все это ужасное недоразумение, я тебе потом расскажу, а сейчас оставим это». И он был со мной. Во сне, когда видишь умершего, всегда чувствуешь, что что-то не так, что он уже умер. А тут этого совсем не было. Когда я проснулся, у меня было такое чувство, будто я побыл с Вовой.
Очень хочется получить портрет, о котором ты писал. Но высылать его пока не надо.
Много людей унесли последние года, много верований. Ты меня знал за общественника. Правда, им я остался и вместе с тем стал совсем иным. Присяжный политик и общественник, которые, казалось раньше, творят жизнь, — померкли, и дело их стало казаться маленьким. Чувствую — велика жизнь, и что-то творится каждый миг, и хочется участвовать в этом таинстве.
Жизнь люблю по-старому. Все сильнее чувствую вечное, это и спасает любовь к жизни. А жить тяжело, трудно стало. Но ведь это не мешает любить.
До свидания. Как ждешь его!
Напиши-ка мне в Алферово, где ты думаешь быть в конце июня.
Привет Марии Александровне и всем твоим.
Все ждал обещанное письмо, и нет его. Пишу в Петровское с просьбой переслать тебе. Очень порадовали меня заключительные слова твоей открытки: «Живу с женой дружно и счастливо».
Сегодня прочел о смерти Мечникова[90]. Она очень сильно подействовала на меня. Ты знаешь, как многое возмущало меня в Илье Ильиче. Не знаю, говорил ли тебе, что после моей жизни в Париже мое отношение к нему значительно улучшилось. Я даже как-то привязался к нему. А помнишь рассказы Лидии Карловны[91], когда мы встречали Новый год, о том, как тяжело приходится ему в Париже. Теперь вспоминаю о нем тепло. Сам стал терпимее, а потом и взгляды некоторые изменились. Вспоминаю жизнь в Париже. Вспоминаю Вову.
Может быть, побываю у Вас в Петровском проездом в Барановку. Еду туда на неделю. Только, кажется, не удастся. У нас финансы так плохи, что даже это может оказаться невозможным. Мама очень ослабела, и доктор прописал ей строгое лечение и жизнь на постели.
На последнее она не соглашается, а лечиться начала. Очень беспокоюсь о ней. Сейчас она в Сестрорецке с Левандами[92]. В Алферове нам хорошо. Все места здесь полны дорогими для нас воспоминаниями.
Много занимаемся. Меня очень тянет к свободным занятиям. Хочется почитать новую литературу, литературу о войне, между прочим, собираюсь познакомиться с Фетом. Но столько обязательной работы, что не успеваю. Хорошо, что мне удалось поставить занятия так, что они не только средство, но и цель. Все, чем занимаюсь, привлекает и само по себе. Работаю по-прежнему над романтизмом. Занимался социальным мистицизмом в России (Одоевский, Тютчев, Печерин, Чаадаев, Киреевские) и Данте. Но главное содержание нашей жизни — Наташенька. Как мне ужасно, невероятно хочется, чтобы у тебя поскорее были дети. А как хорошо тогда нам будет говорить о них. Я так горячо ждал ребенка, что тот мир, который она принесла с собой, показал нам, что все самые светлые мечты — только утренний туман перед восходом солнца. А правда хороши слова Новалиса: «Ребенок — это любовь, ставшая зримой»[93]. <
Прощай, дорогой друг. Пиши же поскорей. Всего светлого.
Привет Марии Александровне.
Кажется, вырвался на час от «обязательных работ». Давно уже хочу побеседовать с тобой. Был недавно в Выборге. Два праздника дали мне возможность удалиться от обычных занятий. Повидал море, покрытое шхерами, послушал шум волн и сосен. Посидел на камнях. И много, много пережил. Почувствовал, убедился, что прошлое цело, что оно такое прочное, неизменное, ставшее достоянием вечности. Это не воспоминание, а прикосновение к живому, продолжавшему жить. Редкие сосны на красивых гранитных утесах, сползающих в море, как в Буде[94], Vierwaldstättersee[95], красные скалы Лергровика. Из-за горизонта <
В Питере у меня жизнь налажена. Все часы распределены, и все как-то идет само собой. Занятия с учениками идут хорошо, ровнее, чем в прошлом году. Мы устроили исторический кружок. Раз в две недели из моего класса собирается человек 18–23. Докладчик читает, потом спорим. Ученики очень увлекаются. Темы берем из эпохи Возрождения и реформации.
В педагогической среде только плохо[97]. Очень сильная борьба совершенно отравляет дело образования. Столько насмотрелся глупости и гнусности, что лучше стал понимать общественные <глупости и гнусности>. Страшнее всего то, что людей-то гнусных как будто и нет. Вот уже, кажется, несомненная подлость, а присмотришься и с удивлением видишь, что сделал-то ее не подлец. Во всяком случае, «педагогике» учусь у учеников, а от коллег учиться не пришлось. Очень радуюсь, что ты с таким жаром принялся за свое фамильное дело[98]. Хотелось бы побывать в Москве и посмотреть, как зажили вы вдвоем. С большим увлечением занимаюсь теперь «Софией»[99]. Мало только времени удается уделять этому. С Таней читаем «Жана-Христова»[100], книгу, о которой оба давно мечтали.
Привет Марии Александровне. Наши шлют тебе привет.
Наташе очень хорошо со мной. Обо всем теперь говорит. Любит больше всего рассматривать портреты.
Всего доброго.
Спасибо за привет. Спешу исполнить Вашу просьбу: Адрес Н. И. Кареева Васильевский Остров, Большой проспект, д. 24, Ив. Ал-ндр. Бодуэн-де-Куртенэ Васильевский Остров, Кадетская линия, д. 9–1, и Л. И. Петражицкого[101] — Каменноостровский, № 22а.
В ответ на Ваш вопрос об интересующихся вопросом реформы школы мог бы прежде всего назвать первых двух указанных Вами как лиц, наиболее известных в связи с этим вопросом. Еще встречал статьи Ал. Арк. Кауфмана[102], Васильевский Остров, 4-ая линия, д. 31, и Дм. Влад. Философова, Сергиевская, д. 83, Сер. Ан. Венгерова[103], Загородный, д. 21. Знаю, что И. М. Гревс (Васильевский Остров, 14 линия, д. 31) тоже интересовался этим вопросом. Как только прочел Вашу открытку, узнал из газеты, что переосвидетельствование[104] отложено до осени, чему очень порадовался. Надеюсь побывать у вас на Пасхе. Работаю теперь много и с большим удовольствием. По-прежнему больше всего увлекаюсь преподаванием.
Привет от нас всем Вам.
Очень тронут памятью обо мне.
Сегодня получил письмо от Гриши из Партенита[105]. Пишет, что чувствует себя хорошо. Маня произвела на него гораздо лучшее впечатление. Я от нее недавно получил ответное письмо.
Летом, как Вы уже знаете, провели три дня с Мишей, им совершенно очарован, хотя не во всем согласен. Сравнивал его с Гришей в эти годы. Какая разница во всем, хотя они оба чистые Фортунатовы. Вся наша семья собралась уже в городе. Я много отдаю времени лекциям для рабочих, солдат и матросов. Но преимущественно на исторические темы.
Сегодня иду к П. А. Кропоткину[106] посоветоваться с ним о построении своего курса. Он был на открытии нашего Матросского университета[107] и набросал программу для занятий по истории XIX века.
Думаю много пользоваться Герценом. Наша Наташа очень подросла, любит книжки и отличается добротой и веселием.
Таня пишет брошюры на революционные темы. Только последнее время у нее очень мало досуга, т. к. масса времени уходит на «продовольствие».
Всего светлого, дорогой Алексей Федорович.
Привет от нас всем Вашим.
P. S. Я не разделяю панического состояния нашего «интеллигентного общества» и твердо верю, что и Россия не погибнет, и к старому строю возврата нет. Хотя местами бывает очень тяжело.
Сейчас написал Мане.
Очень обрадовался Вашему письму и с большой охотой буду писать Вам. Очень радуюсь проснувшейся в Вас эмоциональной жизни, вернувшей Вам Вашу жизнерадостность.
Очень заинтересовался «опытной станцией». Если Сане нужны еще сотрудники, был бы рад устроиться при нем. Боюсь, что в Петербурге в будущую зиму будет жить труднее, чем в берлоге нашего предка палеолита «ашельского периода»[108]. Очень поразило меня известие о браке Миши. Ведь он, как и все Фортунатовы Петровско-Разумовские, должен быть моногамом. Думаю, что хорошо в его возрасте узнать друга, но не сразу соединить с ним свою жизнь, впрочем Миша читал в 10 лет Герцена, в 16 лет был в Перми агитатором, может быть, в 18 он уже настоящий vir Togatus[109]. Утешает меня Ваш отзыв о его Катерине Романовне[110]. Хотелось бы очень повидать их. К Мише у меня особенно-душевное чувство, он меня в Крыму и Петергофе совсем покорил, и ужасно хочется ему пожелать всего светлого.
Попробую теперь написать что-нибудь о нас, хотя я уже совсем отвык писать письма. За целую зиму ни одного большого письма не пришлось написать.
Я как-то оторвался от жизни целого. Перестал чувствовать с ним связь. Перестал понимать, что происходит. Или, может быть, наконец понял, что ничего не понимаю. Торжествующий в России большевизм и победивший на Западе империализм рисуются мне злыми силами. И красные, и белые — в разной степени, но те и другие враждебны мне. Я остался в общественной жизни «без места». Так, вероятно, чувствовал себя старый римлянин из стана Катона-младшего, взирая на борьбу Октавиана с Антонием[111]. Это состояние «вне борьбы» очень тяготит меня и, думаю, дурно действует на душу, заглушая в ней начала гражданственности. Помните у Герцена «С того берега»? «Одно благо, остававшееся этим иностранцам своего времени, была спокойная совесть, утешительное сознание, что они не испугались истины, что они, поняв ее, нашли довольно силы, чтобы вынести ее, чтобы остаться верными ей.
— И только.
— Будто этого не довольно? Впрочем, нет, я забыл, у них было еще одно благо, личные отношения, уверенность в том, что есть люди так же понимающие, сочувствующие с ними, уверенность в глубокой связи, которая независима ни от какого события; если при этом немного солнца, море вдали или горы, шумящая зелень, теплый климат — чего же больше?» [112]
Нет у меня всех этих благ. Нет спокойной совести, но и раскаяния нет, а есть недоуменный вопрос, что должен был я делать как гражданин, когда было не поздно. Ответа не нахожу, но совесть неспокойна. Второе большое лишение — отсутствие природы.
Герцену, конечно, не приходилось думать о систематическом недоедании его семьи и об жизни зимой в нетопленой квартире.
Еще одно очень мучило меня зимой — полное отсутствие досуга. В 8 утра ежедневно я отправлялся в Тенишевское училище[113], где состою воспитателем. В 3½ освобождаюсь и спешу в общественную столовую, чтобы в 5¼ быть на ежедневном дежурстве в читальном зале Публичной библиотеки, которую покидаю в 9 вечера. Пешком возвращаюсь домой в начале одиннадцатого. И даже не каждое воскресение я свободен. Невозможность побыть с семьей, с самим собой очень угнетала меня. Но зато каким светлым был для меня каждый праздник, я набирался дома света и тепла, и мне хватало его на целую неделю.
Но вообще приведенные слова Герцена очень близки мне.
(Какая насмешка, первый памятник в России будет открыт Зиновьевым![114])
Есть у меня еще утешения, которых не знал Герцен, это религия и школа. О последней хочу написать Вам. Во мне осталась горячая вера и в смысл жизни, и в будущее человечества. (Простите, это звучит желторото?) И я ощущаю живейшую потребность поддержать эту веру в тех, кто идет на смену нашему поколению. У меня нет еще никаких определенных педагогических взглядов. Я сейчас больше учусь у своих милых мальчиков и девочек и сознательно мало «направляю их». Влияние мое, вероятно, сказывается косвенно, из‐за самого факта общения. Мои ребята дали мне много доказательств своей любви. А если есть любовь, должно быть и влияние. Мне приходится иметь дело и с детьми, еще полными сказочных фантазий (8–9 лет), и с подростками, одновременно разочарованными и жизнерадостными, и со старшим классом, полу-студентами, определяющими свои ближайшие жизненные задачи. И мне приходится с ними проходить самые разнообразные предметы, и Закон Божий, и историю, и искусство. Товарищи мои по воспитательству — все опытные и любящие свое дело люди. Но в них меня отталкивает одна черта. Они смотрят на воспитанников, как скульпторы на глыбу мрамора. Переоценивают и свои силы, и, думаю я, свое право.
Благодаря ребятам я живо переживаю теперь разные периоды своего отрочества и юности. Я очень полюбил вспоминать. Данте сказал: «Nessun maggior dolore Che ricordarsi del tempo felice Nella miseria»[115]. Одно из двух — или он неправ, или же все же наше время далеко еще от Nella miseria.
Т. Н. массу времени работает с детьми и по хозяйству, а по ночам занимается по исторической статистике для недавно умершего А. А. Кауфмана. Мама очень ослабла, но все же немало помогает нам. Дети здоровы, но худы, и Павел слабенький. Однако оба очень веселы и ласковы. Избран я профессором в Ташкент[116], но вряд ли поеду. Хотелось бы устроиться поближе к Москве.
Всего доброго. Привет всем Вашим.
Федю, Вашу и мою няню целую.
Привет вам от моих.
Мне помнится, что Петрозаводск — Ваша родина[117]. Во всяком случае, он у меня тесно связан с Вами. Сейчас встретил восход солнца над Онежским озером. Памятники Петру и Александру снесены[118]. Осмотреть город подробно не пришлось. Поезд стоял недолго. Еду на Мурман с экскурсией кончивших Тенишевское училище.
Собираюсь быть в Москве в конце августа.
Привет Вашим сыновьям.
Будьте так добры написать мне несколько слов о себе и о Вашем потомстве. Как здоровье Феди? Я очень беспокоюсь о нем, т. к. оставил его во власти сильного жара. Устроился ли Гриша в Ветлуге? Или все еще в Москве. Как идут Ваши занятия? Как справляетесь с переездами во все концы Москвы? У нас еще до сих пор не наладилась жизнь. Жить совершенно с семьей в Питере невозможно. А ехать некуда. Живу только верой, что «все образуется». С удовольствием вспоминаю наши прогулки и Ваши рассказы.
Мы шлем Вам привет. Привет Вашим сынам.
Спасибо за адреса. Простите, что беспокоим Вас. Жду обещанную книгу по вопросу об образовании. Встретил Щепкину[119], передал Ваш привет, она была очень тронута и сказала: «Лёля Фортунатов, какое далекое прошлое!» Я ей сказал о существовании воспоминаний Екатерины Федоровны, и она очень пожалела, что Вы не собираетесь пока их печатать. Недавно видел Лемке[120]. Он готовит 20-томное собрание сочинений Герцена, выпустить его хочет сразу. Пока подготовлено 9 томов.
Собрал много писем лиц, связанных с Герценом. Между прочим, до 20 писем Гервега. Лемке подтвердил, что Наталия Александровна не покидала Герцена[121]. Сочинения выйдут «по окончании войны», немного похоже на «после дождика в четверг». Нехорошо теперь в общей жизни. Дух гаснет. Живешь работой и личным и ждешь мира, как сказывают первые христиане ждали второго пришествия. Увлекаюсь Роменом Ролланом. Не встречались ли Вам в «Северных записках» его переводные статьи? Особенно хороши «Кумиры»[122].
Привет Маше и Мише.
Наши шлют Вам привет. Мечтаю побывать в Москве.
Любящий Вас
С тех пор, как мы с Вами гуляли по окрестностям Петровского, прошло около года, и какая тяжелая зима пережита. Однако мы бодрости не теряем и умеем находить удовлетворение и светлые минуты в нашей суровой жизни. Мне приходится ежедневно уходить из дому в 8 часов и возвращаться лишь в 10 ч. Детей совсем не вижу. Татьяна Николаевна занимается исторической статистикой по ночам, т. к. днем присесть не может. Но бывает праздник, и мы воскресаем душой. И снова работа. Дети здоровы. Мама очень ослабла. Что со всеми Вами? Жду с нетерпением ответа. Привет всем Вашим сыновьям.
Ряд тяжелых несчастий помешал мне ответить Вам.
Опасно была больна Таня.
Лежала в больнице и подверглась операции. Одновременно ненадолго заболела мама. На мне лежал весь дом. Когда все вновь наладилось, заболел и умер Павлинька, а за ним умерла и Наташенька от дизентерии. После похорон детей мы все получили эту болезнь. Таня перенесла ее на ногах и ухаживала за нами.
Я уже болен 10-ый день. Со вчерашнего дня немного лучше. Хотелось бы резко изменить и внешнюю обстановку жизни.
Думаем принять предложение Гриши.
О своем решении попробую Вам написать, когда несколько очнусь!
Наш новый адрес: М. Посадская, 19, кв. 15. Будьте добры, сообщите мне адрес Гриши. 30/VII н. ст. 1919 г.
Побыл с Вами мало, и захотелось поскорее написать Вам.
Мои периодические возвращения в Вашу семью эти 24 года сделались для меня часами внутреннего испытания. После смерти отца — я нашел у Вас родной дом. Ваш дом стал для меня какой-то гранью, у которой я останавливаюсь, осматриваюсь на пройденный путь и думаю о будущем. Это я почувствовал в первый раз весной 1913 года, когда приезжал к Вам со своей невестой. Мне кажется, что у Вас я встречаюсь с самим собой, каким был в предыдущий приезд, и сужу себя. Я вот сейчас помню каждый приезд. Как все быстро менялось. Но в этот раз я был взволнован особым чувством, о котором хочу написать Вам.
Я увидел Вас снова окруженным родными лицами. И среди них были три лица, волновавших меня, — дети Кости. Кирок так живо напомнил тех «мальчиков Фортунатовых», с которыми я познакомился 24 года тому назад. То же выражение лица — движения — даже такая же серая курточка с поясом и высокие сапоги. Арочка же так странно сочетала черты матери и Мани. Младшая тоже Фортунатова, но в ней я не мог ясно узнать кого-нибудь из Ваших детей.
Когда я видел всех их, и Гришу, и Мишу, рядом с Вами и слушал Ваши слова об этике хореизма и харитизма[123], я порадовался за Вас, дорогой Алексей Федорович.
Простите, может быть, мое письмо будет Вам неприятно, напоминает много тяжелого. Но я пишу Вам смело. И я несу в жизнь с собой два гроба.
Хочется Вам сегодня на прощанье привести выдержку из XIX тома Герцена, м. б., Вы и не так скоро его получите (XIX том кончается 1867 г.).
Последняя запись из дневника:
«Декабрь 20/66 г.
Первый раз после похорон в мае 1852 я иду один на кладбище — я приехал один в Ниццу.
В 61 году я был с сыном.
В 65 — я был с двумя гробами[124].
Теперь я являюсь один перед двумя прошедшими, перед закатившимся светилом — и потухнувшими надеждами — до всхода.
Что я скажу гробам?
Что в себе скажу перед вечной немотой?
Скоро пройдет 15 лет — какая исповедь, какие „были и думы“ в них»… [125]
Вот в таких местах Герцен приобщает всех нас к своей жизни.
Возвращаюсь к обычной работе.
Так жаль, что мало побыл с Вами. Хотелось с Гришей по старинке побродить по парку и поговорить о жизни. Хотелось и с Мишей.
Привет всем Вашим.
Давно, давно уже собираюсь в Москву, и все не удавалось попасть. А так хочется побывать у Вас. Когда попаду, не знаю. Не раньше весны! У меня был в тяжелой форме сердечный припадок, и мне предписан строгий режим. Пришлось покориться. Сижу дома и готовлюсь к магистрантским экзаменам. Первая тема — А. И. Герцен. В связи с этим вопросом занялся Д. С. Миллем, Леопарди и Фейербахом[126]. К сожалению, 17-ый том до сих пор не вышел. Как живете Вы, как Ваши сыновья. Ну и хочется же мне попасть в Москву!
Шлю Вам привет из Ново-Николаевска[127]. В моей жизни произошли крупные и печальные перемены[128]. 24‐го февраля поздно вечером я был арестован и 25‐го февраля отправлен по этапу в распоряжение Ново-Николаевского государственного политического управления, которое направило меня в Омск. Пишите до востребования. Таню я оставил в санатории, маму больной. Сейчас я утешен письмами из дому, что друзья пришли на помощь моей семье. Может быть, мне удастся найти службу в Омске и перевести свою семью.
В течение последних 1½ лет мне не удалось побывать в Москве и повидаться с Вами, дорогой учитель и отец семьи, которую я ощущаю, как родную. Нам не удастся увидеться скоро, и мне хотелось высказать Вам и всем Вашим глубокую благодарность. Привет всем.
Мы нашли друг друга после стольких лет, и боюсь, что мы потеряем друг друга. Я даже не знаю, куда направить свое письмо. Оля[130] мне прислала адрес, по которому я и отправляю это письмо. Но я знаю, что Вы живете где-то вне Парижа. Если это письмо дойдет, сообщите Ваш точный адрес.
Ваша открытка произвела на меня большое впечатление. Если Вы сохранили силы любви — значит, Вы победили. Читая Вашу открытку, я вспомнил слова Герцена, «о чем юность мечтала без личных видов, выходит светлее, спокойнее и также без личных видов из‐за туч и зарева»[131].
Этого я не могу сказать о себе, я не отказался от личного. Да, я должен признаться, что не преодолел в себе того юношу, которого Вы знали. Я чувствую себя несмотря на большой путь внешней жизни, пройденный за эти годы, ужасно незрелым. То же я скажу и о Тане, даже в большей степени.
Но эта неспособность отказаться от личного мне не мешает.
После смерти детей я чувствовал освобождение от жизни, которое давало мне большую нравственную силу. Но и тогда это освобождение было не полным, т. к. жажда иметь ребенка не покидала ни меня, ни Таню.
За эти полгода в нашей жизни не произошло существенных перемен. Поскольку я погружен в жизнь своей семьи, общаюсь со своими друзьями и работаю, я чувствую себя хорошо, и моя личная жизнь теперь складывается очень хорошо. Но все это «постольку-поскольку». Та ненависть, которая царит теперь и у вас в Европе, и у нас, отравляет жизнь и подрывает веру в будущее, хотя и не окончательно.
Вечные ценности либо цинически отвергаются, либо, лицемерно признаваемые, в корне попираются. Я не знаю, где чище нравственная атмосфера, у нас или у вас? Вот это знание царящего повсюду зла омрачает жизнь. Но все же в душе незаглушенно живет: «Все пройдет, одна правда останется». Но это есть вера в чудо. А ведь чудо все же возможно, была бы вера. Портит жизнь еще забота о хлебе насущном. Мама слабеет. Пришлось взять ей и Тане в помощь прислугу (их теперь зовут «сотрудница»). Мы скоро ждем ребенка[132] (очень хочется дочь). Так что на мне лежит долг содержать 6 человек, и я один работник. Цены растут быстрее жалованья. Вот маленькая справка. В Тенишевском училище я провожу половину своего трудового времени. Получил 10 миллиардов жалования. Фунт масла — 700 миллионов. Фунт сахарного песку — 300 миллионов. Но мы уже ко всему этому приспособились.
Несмотря ни на что, у нас не сонное царство. Широкие массы разными путями втянуты в культурную жизнь. Большая работа совершается в дворцах, музеях, театрах. Выходит много хороших и книг. Некоторое улучшение приходится отмечать даже в быту.
Недавно я ездил в Рязанскую губернию навестить своих ребят[133], которых я не видал так же давно, как Вас, т. е. около 11 лет. Они меня встретили очень сердечно, и это посещение Барановки было большим праздником для меня.
Скажите Оле, что жду от нее письма, а если скоро не получу, сам напишу. Сердечный ей привет. Скажите, что Миша[134] жив, молодой ученый, специалист по птицам. Очень славный, как и был.
Сердечный привет от нас всем Вам.
Очень захотелось побеседовать с Вами. Надеюсь, что и Вы напишете мне несколько слов.
Вспоминаю Вас очень часто. Мы живем на М. Посадской, и я, проходя мимо Вашего дома, каждый раз смотрю на фонарь в 3‐ем этаже и вспоминаю Вашу гостиную, всех Вас и то время, когда мы бывали вместе.
Вспоминал я Вас недавно и под Новый год. Вспоминал как мы встречали его, 1913-ый, на берегу Черного моря. Море было бурное, но ночь не была холодной. С нами был Гриша, но с нами не было Вовы. Я это Рождество у Вас вспоминаю с особой любовью. Оно оказалось значительной гранью моей жизни.
Помните нашу беседу в Нижнем парке о браке? Вчера была 9-ая годовщина нашей свадьбы. И вот я могу Вам написать, что все то, что я говорил Вам тогда, сбылось в полной мере и я ни от чего не оказываюсь.
Мы глубоко счастливы друг в друге. Пишу Вам об этом потому, что Вы любили нас тогда, может быть, любите и теперь.
Мы пережили много страшного, но дурного не пережили ничего. Я часто думаю о смерти, потому что смерть вошла в нас со смертью детей, но думаю о ней спокойно, потому что чувствую вечное. И вместе с тем я очень страстно хочу жить и хотел бы жить долго-долго, пока не замерзнет наша планета.
Вспоминал Вас недавно в беседе с Иосифом Брониславовичем[136]. Как-то собрались у меня мои бывшие ученики и их новые друзья, кончившие теперь университет. Они на нас не очень похожи. Они с большим уклоном к художественному, чем были мы, они лучше ценят научный труд, чем ценили мы. Но они скептичнее нас и равнодушнее к нравственным вопросам. Но они пока что нравственно хороши. Но, понимаете, как-то холоднее нас.
Шла оживленная беседа. Вдруг стук в дверь, и является Иосиф Брониславович. А я о нем уже 6 лет ничего не знаю. Иосиф Брониславович все тот же. Такой же оживленный студент, вечный студент. Глаза яркие, та же улыбка, та же подвижность. Тот же язык немножко насмешливый и выразительный. В такой же синей куртке. Только морщинки около глаз, но они едва заметны. Мне кажется, что мы теперь выглядим одних лет. Но он смеется надо мной.
Селисский[137] теперь директор в Киеве. Очень деятельный и увлеченный. Ну, пора кончать.
Живем мы вчетвером. Объективно говоря, плохо, т. е. очень бедно, но по сравнению с прошлыми годами хорошо, и нужда нас не гнетет. Сын мой, Светик (Сергей), светит и греет. Привет Ольге Николаевне[138] и Василию Николаевичу[139], последнему — от всех нас.
В связи с получением доверенности на Ваше имя я получил разрешение послать Вам внеочередную открытку. Меня волнует вопрос об оплате авторов. Авансы были даны: Ивану Михайловичу[141], Николаю Владимировичу[142], Сергею Александровичу[143], Софии Михайловне[144]. Это авторы, писавшие о районах. Авторы руководящих статей аванса не брали. Переписчики оплачены частично. Пусть с ними договаривается Юлия Федоровна[145]. По музейной части авансы выдавал Борис Павлович[146]. Не знаю, удастся ли Вам найти список авансов, поэтому о некоторых придется спросить авторов. Авансы маленькие, от 10 до 20 рублей. Если издательство пожелает снять мое имя как редактора — я не возражаю.
Привет мужу, дитяти и Кисе[147].
Буду номеровать свои письма: это первое. Так легче переписываться, а в связи с решением вопроса о судьбе детей, столь затянувшимся, это важно.
Отъезд Светика, как я и думал, вверг меня, надеюсь — на время, в горькую печаль. Я следил за уходящим поездом и физически ощущал сгущавшийся вокруг меня мрак одиночества, и только мысль о том, что он всегда со мною, поддержала меня. А день был такой светлый, овеянный дыханьем приближающейся весны! Мне кто-то сказал сочувственно: «Лучше бы этих свиданий не было, от них еще хуже потом». Ну нет, как бы плохо ни было, но я бесконечно благодарен за свиданье, оно надолго заполнит разгоревшимся чувством любви мою жизнь, согреет ее. Вечером было северное сиянье такое великолепное, какого я никогда не видал. Это были не снопы, как обычно, а трепетали лучезарные крылья, заполнявшие большую часть неба. Повторилось сиянье и в следующую ночь. Я отыскал созвездие трех волхвов (в Орионе) и вспомнил, как Светик, глядя на три пуговицы моего рукава, сказал — «это у тебя тоже три волхва». А дома на кровати — забытая его подушечка, и когда я лег спать, то ощутил ее под своей головой как его ласку. Он во сне все ласкал меня. Я его часто будил толкая, он открывал глаза и начинал рукой гладить меня или прижимался ко мне. А его подушечка — мне теперь словно остаток его ласки, словно она впитала его сны, его думы и мечты. Светик мне показался очень маленьким, таким же глупым мальчушечкой, каким был, полным шалостей, фантазий и скрытой нежности. В этом <
Какое же счастье, что он побыл эти три дня со мною, всколыхнув всю мою жизнь. И если с этим связано страдание, то да будет благословенно и оно.
Я сейчас полон Светиком: его движеньем, голосом, улыбкой, взглядом, его песнями, шутками, проказами, полон благодарностью, что его привозили ко мне. В нем я ощутил и его мать, едва уловимую в чертах лица, вложившую в него столько любви, и эту любовь я ощущал как печать, возложенную на него. И если он и Танюшка будут хорошими людьми, то мне ничего больше от жизни не надо, ничего. И в моей жизни, значит, все хорошо.
Простите, что все писал о сыне, но сейчас ни о чем другом писать не мог. Думаю о Вас и Вашей семье постоянно и встречу с Вами считаю одним из благословений моей жизни.
Сейчас я один в своей комнате. Жалобно мяучит кошка — она рожает. Когда я подхожу к ней и ласкаю ее, она перестает мяукать, а начинает мурлыкать. Чувствует, что не одна, и вот я как-то не могу этого обстоятельства объяснить рефлексологией[149], а по умбрийской школе[150] выходит понятно. Ну, всего светлого Вам и Вашей семье.
АКССР, г. Кемь. УСЛОН Кемский отдельный пункт.
P. S. Калоши купил.
Только что получил карточку Тани, большое спасибо. Перед отъездом на линию решил написать Вам. Побившись с канцелярской работой (мне даже в газетной экспедиции пришлось поработать счетоводом, вот было наказанье!), я решил получить новую квалификацию и провел практические занятия по геологии[151]. Теперь мне предстоит без достаточной теоретической подготовки ехать на линию коллектором[152]. Геология меня интересовала всегда, и я, приступивши к ней, чувствую, что и на душе стало спокойнее, яснее. На свой выбор я смотрю серьезно. Он мне и в будущем даст возможность прокормить детей. Видите, я стал думать о будущем, а это хороший знак. На душе у меня теперь бывает хорошо. Нельзя было в жизни сразу пережить все то доброе, что мне было дано судьбой. И вот вложенное в меня тогда теперь раскрывается во всей полноте. Я брожу по горам. Ходил на вершину, где полянка и ели, откуда вид на озеро[153]. Было уже около 12 ночи, и как я наслаждался одиночеством! Какое это было благо для человека. Недавно был там под утро и встретил восход солнца. Восходит оно над озером. Краски яркие, с массой нежнейших переливов. Геология еще больше сблизит меня с природой. И с простой жизнью. И как я жду, что наступит время, когда на душе будет тишина. Мне жаль расставаться с этими местами. Но я надеюсь снова вернуться и встретить весной здесь детей. А как они хорошо мне иногда снятся. Но как редко снится Таня. А Таточка и Павлинька ни разу не снились. Я буду бороться с тоской о детях. Мне все же боязно за их путешествие зимой.
О Вас думаю не только с чувством любви и благодарности, но и с каким-то удивлением. Простите.
В Вашем письме меня огорчило Ваше недовольство отношениями с сыном. Это, вероятно, на почве Ваших забот о его здоровье. Или есть и другие причины?
Как я рад, что мне не нужно сейчас ни о чем просить. Вещи свои получил полностью, и какая радость для меня была встреча с ними. Из дому получил три посылки. Вот только писем из дому от детей все нет как нет. Обо мне не грустите. Все пройдет, одна правда останется. Так часто говорила Таня.
Привет вашей семье.
Адрес мой прежний. Когда узнаю новый, напишу. Письма мне перешлют.
Путеводитель по Ленинграду еще не получил. А как чувствует себя Киска?
Хочу побеседовать с Вами. Вижу Вас за шитьем. Я и Татьяну Николаевну вспоминаю часто за шитьем. Сидела рядом, когда я работал над книгой, и помогала мне. Недавно долго, долго думал о ней, перечитывал письма. Я был совсем один, среди сосен. И так много пережил, что меня спросили «Что это Вы так осунулись?». Как это хорошо; как хорошо, что все так живо во мне, что могу страдать, как будто все было вчера. Значит, я жив в полной мере. Ведь правда?
Сообщаю Вам свой точный адрес. Медвежья гора. Мурм. ж. д. СЛАГ Медвежьегорский отдельный лагерный пункт. I-ый лагерь, I-ая рота.
Как видите, я задержался на Медвежьей горе. Накануне у меня был сердечный припадок.
Доктор нашел расширение сердца, некомпенсированный миокардит и обострение невроза сердца. Решено меня оставить на Медвежьей горе, т. к. при ухудшении деятельности сердца работа в зимних условиях на производстве признана вредной. Однако я остаюсь работать в том же учреждении, чтобы лучше подготовиться и к весне отправиться на производство.
Светик мне написал, что он увлечен естествознанием и учит пески и глины. Скажите ему при случае, что я занят тем же и очень увлечен.
Наладилась переписка с детьми. От Светика имею два больших деловитых письма, от Танюши 3 и очень нежных, с рисунками. Ну вот теперь я чувствую новые силы жить и ждать соединения своей жизни с жизнью детей. Мама мне писала, что Светику трудно учиться. Как он учится? К сожалению, от тети Ани ни слова за все время.
Надеюсь дождаться Вашего приезда на Медвежьей горе. Не сможете ли Вы приехать, как в прошлый раз, в первых числах апреля? Теперь значительно облегчена возможность получить разрешение на свидание. Вот-то будет хорошо! Когда я начинаю конкретизировать, то мне даже как-то страшно становится: неужели для меня еще возможно такое счастье!
Поздравляю Вас, дорогая Татьяна Борисовна, лучшая из женщин, как я с Таней называл Вас. Больше всего желаю Вам радости от Ваших детей. При случае поздравьте и мою Танюшечку-душечку.
Зима у нас очень мягкая. Несколько раз шел дождь. Может быть, мягкая погода будет и в конце зимы. Вот только очень трудно подыскать для свидания комнату, напишите мне заранее о своих планах, чтобы я мог занять очередь на комнату. Обо мне не грустите, мне хорошо.
Привет всем.
Химию получил, спасибо. Получил и 3 посылки.
Уже давно нет от Вас вестей. Последнее письмо было о Вашей поездке к детям, за поездку и за письмо очень благодарю Вас. Об этом я писал Вам месяц тому назад.
Сегодня подал просьбу относительно свидания. Прошу Вас точно сообщить мне, когда приедете. На всякий случай прошу и о Светике, и о Танюше. К поискам комнаты приступлю, как только получу разрешение.
Итак, остается меньше месяца, и мне страшно. Я так каждым ионом своего существа жажду получить это счастье, что не могу не бояться, чтобы что-нибудь не помешало приезду. Мне кажется, что я внутренно не готов к свиданию. Что я, наконец, недостоин его.
Весна в преддверии. Солнце при ясном небе начинает греть. Краски становятся во время заката какими-то влажными.
От Танюши писем нет очень давно. От Светика получил письмо, в котором он пишет, что болел, и сообщает о прочитанном. Письмо без лирики, деловое.
Помню, как Вы показывали мне письма Ваших детей, такая разница в них. Мальчик и девочка. Как-то я встречусь с ними! Волосы мои и борода отросли, так что я буду «прежним папой».
Дома меня не забывают. Посылки приходили каждую неделю. Я послал протест. Питаюсь вполне прилично. Это я пишу Вам, а не только маме. Ее-то я обязан утешать, а Вам можно и правду писать. Так вот я пишу, что питаюсь вполне прилично и пища все улучшается. Прислали мне и книжку о детстве Шахматова[154], очень хорошая книжка.
Карточки детей все нет.
Сейчас работы много, и мне нужно читать по специальности.
Так что читать воспоминания и беллетристику приходится урывками. Очень заинтересовала автобиография Пастернака: «Охранная грамота»[155]. Недавно получил грипп, температура доходила до 39, но все скоро прошло. Болезнь дала мне возможность почитать. Уход за мной был хороший. По-прежнему очень интересуюсь геологией. И, как на воле бывало, когда кончается день, думаешь, как же быстро он прошел, потому что хочется еще поработать. И это даже так в ожидании свидания. Почему? А вот чувство есть такое, словно внутренно не приготовился. Такое значение я придаю встрече с детьми, кого бы Вы мне ни привезли. Привезите зубную щетку, пропала она у меня, просто беда.
Привет Вашим.
Дорогая Татьяна Борисовна, получил и письмо, и все три посылки (в январе). Спасибо большое. Все очень пригодилось. Жаль только, что на талонах отрывных нет двух-трех слов в тех случаях, когда посылка подписана Вами. Не знаю, кого просить пригласить и привезти детей. Когда я выбирал, тут-то и почувствовал, что люблю их одинаково. Как будто Танюша имеет больше прав на поездку, но мне все кажется, что ей лучше живется с родными, чем Светику. Кроме того, мне кажется, что комбинация Вас и Светика, тети Ани и Танюши лучше. Вот pro et contra обеих возможностей. Итак, кого Вы ни привезете, все будет хорошо, за все спасибо. Только бы дождаться. Здоровье мое лучше. А мою глупую жизнерадостность ничто не берет. Остаюсь каким-то желторотым на всю жизнь. Очень грустно, что я не стал лучше. После всего пережитого. Хочу верить, что не стал и хуже.
Что с Кисой, ее как-то все это время очень живо люблю. Я, как и она, — больше любим друг друга, когда плохо кому-нибудь из нас. Если можно, передайте ей от меня привет. От Гоги хорошая открытка.
Padre горячий привет, постоянно думаю о нем, и мысль о нем всегда подкрепляет меня. Только бы он был светел духом, а в частности, мне очень не хочется, чтобы воспоминание обо мне бросало на него тень. Я хочу, чтобы, наоборот, ему было бы радостно думать обо мне.
Жду, жду свиданья с Вами и с тем, кого Вы привезете. Известите только заранее, так как найти помещение ужасно трудно.
Жду, и все поет во мне.
Привет Вашим, padre и его семье и Алисе[156].
Дорогая Татьяна Борисовна, у меня праздник, совпавший с выходным днем. Передо мной лежат письма Светика, его карточка и Ваше письмо о детях. Дружелюбно за спиной шумит печурка. Мое поздравительное письмо к этому дню, вероятно, уже получено Светиком. Ему сегодня 11 лет. Год за годом их детство проходит без меня, а мне бы хотелось дышать с ними вместе каждой минутой. От детей писем нет как нет. Не получил я и их карточки. Но зато я получил Ваше «чудеснейшее», как любит выражаться дядя Иван, когда он чем-нибудь очень доволен, чудеснейшее письмо о посещении Вами детей, в котором каждая строчка говорила о Вашем уме, чуткости и доброте. Сквозь Ваше письмо, как сквозь открывшееся окошко, на меня повеяло моим былым. Я несказанно благодарен Вам и за посещение, и за письмо.
После долгого перерыва к Татьяниному дню[157] я получил письмо от Вас и от Гогуса. В этот же день пришла посылка. Я провел весь день с большим напряжением, как переживаю все значительное, и во мне слились в одно боль и радость.
По-прежнему я не могу решить, кого из детей ждать на свидание. Очередь Танюши и формально, и внутренно, т. е. мне теперь хочется с ней пожить чуточку. Но еще холодное время, и по возможности полазить по скалам в обстановке, напоминающей ландшафты Ф. Купера[158], настраивает меня в пользу Светика. Во всяком случае, свиданья с детьми летом мне также разрешат, и выбор теперь не есть вопрос излишне острый. Свиданье, надеюсь, разрешат иметь 10 дней, только сообщите заранее точно день, чтобы я мог подыскать помещение, что не очень легко. Лучше всего приезжать к 1‐му апрелю.
Мне даже как-то страшно, что осталось так мало ждать — 1½ месяца! Все не верится в это счастье. Эх, только бы письма из дому были. Посылки получаю очень часто, этот привет из дому всегда праздник, но все же это не письмо! Недавно получил книжку «Пушкинский Петербург», издано хорошо, материал собран любовно и очень интересный, но мысли кот наплакал[159]. Скажите, можно ли купить в Издательстве «Время» Р. Роллана тома с Жаном Кристофом[160]. Мне эту книгу, вплетшуюся во всю нашу жизнь, хотелось бы завещать детям. Деньги я или вышлю, или отдам при свидании. Высылать сюда книгу не надо.
Здоровье мое не беспокоит. Я даже грипп перенес на ногах без особого труда. Я теперь ударник. Работы много, но работать интересно, я увлекаюсь. Сплю в той же комнате, где работаю. Чем больше работаю, тем лучше себя чувствую. Я труд всегда любил, но оценивал труд как средство жизни. Человек трудится для того, чтобы жить. А теперь я как-то очень по-хорошему понял, что человек живет и для того, чтобы трудиться.
Как Ваши домашние? А синий мешок Вашего мужа изорвался и пошел на заплаты шубы (подкладки).
Привет Вашим
Ну вот, дорогая Татьяна Борисовна, все готово. Разрешение есть, комната снята, задаток принят. Просьба хозяйки: привезти что-нибудь из промтоваров. Пишу Вам немного, т. к. спешу на службу и задерживать письма не хочу. По получении его прошу Вас поторопиться с выездом, т. к. боюсь, чтобы не случилось чего с комнатой, а найти комнату очень трудно. Пошлите непременно телеграмму, чтобы я мог Вас встретить. Если телеграмма не будет мне доставлена вовремя, то по приезде обратитесь в комендатуру Белбалтлага, и Вам укажут, как меня найти. Это будет нетрудно. Так как для Вас будет один тюфяк, то захватите для Светика большую подушку. Вторую под голову я ему дам. Будет коротко, но мягко. А к неудобствам нужно ему уже привыкать. Прошу Вас, привезите мне зубную щетку, старую белую толстовку и от издателей несколько моих книг (без хрестоматии). Если не трудно, то привезите и галоши № 11. Но может быть, я смогу достать и здесь. Разрешение дано на неделю. Продлить его можно, вероятно, еще на неделю. Но я знаю, что Вам это трудно, и мечтаю о 10-ти днях.
Дорогая Татьяна Борисовна, как я Вам благодарен. Но есть же и для Вас хотя бы маленькая радость в том, что Вы везете с собой такое счастье. Я знаю, что по отъезде буду остро страдать, но страданий не боюсь. Пусть будет и мрак, лишь бы был свет.
Жду.
Привет всем
Дорогая Татьяна Борисовна, сейчас я один, раннее утро, и так влечет побеседовать с Вами. Весна развивается медленно. Только березы покрылись мелкими, еще клейкими листочками. Ольха, которую я показывал Вам, когда мы шли вдоль леса, покинув Ясную поляну, еще не раскрыла почек. Но на месте снежной равнины теперь плещутся волны, и темно-синяя даль озера — бесконечна, как море. Когда я вчера лежал на его берегу и слушал прибой, он звучал мне вестью о былом.
Татьяна Борисовна, ведь это первая весна с 1928 года. Значит, прошло 4 года без весны!
Мне было бы хорошо, если бы не память. Романтики (из плохих) мечтали о забвении. Но я больше всего дорожу своей памятью. Я хочу остаться при ней, хотя ее постоянной спутницей является мука. Я читал письмо Маццини к Консуэлле[161], в котором он пишет о той силе, что не отрекается ни от любви, ни от страданья. И я полюбил страдания, потому что в них жизнь и в них любовь. Поймете ли Вы меня, не страшитесь и Вы. Как мне тяжело, что я не могу помочь Вам в Вашем горе. Как мне дороги Ваши слова, что мысль о Татьяне Николаевне учит Вас нести крест свой.
А я все время теперь возвращаюсь к дням, проведенным с сыном. Как ни любил я его все это время разлуки, но только на свидании, прижав его к себе, ощутил до дна свою любовь. Как запылала она и как все озарила!
Я все время ощущал жену, которая радовалась за нас.
Удалось ли Вам со Светиком побывать на ее могиле?
Сможете ли Вы приехать. Если бы это было возможно знать! Я писал о своем желании видеть детей (кого-нибудь из них) еще и осенью. Осень у нас хорошая, лучше весны. Но может быть, разумнее другой план. Если бы Вы смогли привезти детей в начале июля и оставить их у меня. Они у меня, вероятно, могли бы прожить недели три и провести со мной праздник Светика[162]. Хорошо, если бы за ними смогла приехать тетя Аня. Я надеюсь, что когда объясню мое семейное положение, то мне это будет здесь разрешено. Тогда бы я удовлетворился до весны будущего года.
Может быть, этот план удобнее и дешевле. Как думаете Вы? Я часто размышляю о тете Ане. Какая у нее одинокая и тяжелая жизнь, какое бремя легло на ее плечи! Так и вижу ее перед собою исхудалую, больную, озабоченную.
Прочел недавно «Стихотворения в прозе» Тургенева в издательстве «Академия»[163]. Многое вспомнилось. Думал и об авторе «Любви в жизни Тургенева»[164], как всегда с чувством светлым, полным удивления и благодарности. Купил «Архив Огаревых»[165]. Как я ждал с Таней выхода этой книги, когда мы работали над нашей книгой о Н. А. Герцен![166] Теперь она у меня. И я работал над ней, переносясь в свое прошлое. Для меня особое значение приобрела последняя зима ее жизни. Когда же я смогу побывать на ее могиле!
До свиданья, дорогая Татьяна Борисовна, привет Вашим.
Дорогая Татьяна Борисовна, известие о смерти Людмилы Николаевны[167] застало меня совершенно врасплох. В конце зимы я, правда, о ней начал волноваться, но сообщение, что она с матерью уехала в Крым на лето, меня успокоило. Ведь Татьяне Николаевне разрешили ехать только осенью, когда жара спала и в тот период ее болезни, когда процесс заглох. Смерть взяла Мэку, когда жизнь ее разбилась. Но так трудно связать мысль о ее смерти с этим образом ясной, жизнерадостной вечной девочки. Я так мечтал, что она будет жить у нас и внесет в жизнь с собой недостающую ей радостность и мягкость. Что теперь будет с Люлей (ее дочь). Известие о смерти Мэки пришло в годовщину смерти Таточки; я до сих пор не собрался с духом сказать Светику, боясь омрачить его удивительно радостное душевное состояние. Но я сказал ему, желая подготовить, что тетя Мэка тяжело больна, и если она не поправится, то Люля будет жить с нами. Светик стал очень серьезен и сказал: «Мне очень хочется, чтобы Люля жила с нами. Но пусть этого не будет никогда, лишь бы тетя Мэка поправилась».
У меня очень много связано в жизни с Людмилой Николаевной, и с ее уходом из жизни еще более пусто становится вокруг. К тому же с ней еще какая-то доля жизни Татьяны Николаевны отмерла. Особенно тяжело думать, что радостная наша девочка умерла в сознании разбитости своей жизни. Татьяна Николаевна умерла в сознании своего счастья.
Неужели и теперь Анна Николаевна мне ничего не напишет? Мне так нужно знать о последнем периоде жизни младшей сестры!
На что мне теперь надеяться в начале августа? Танюшу мне видеть необходимо. А надежды, что в сентябре ей отдельно разрешат свидание со мною, — очень, очень мало. Со Светиком живем очень хорошо. Наконец на мою долю выпала поистине светлая полоса жизни с ним. Вы правы — я под охраной его ласки и любви. Какая Вы удивительная «лучшая женщина», как Вы всегда найдете то, что мне нужно сказать или сделать! Вы меня очень утешаете тем, что пишете про отношение Татьяны Ивановны[168] к Светику. Меня очень мучила мысль, что ее великодушный порыв принес ей только разочарование. Но в этом опасении моем упрека к ней не скрыто. Если бы Вы могли прислать мне несколько выписок из писем тети Тани о сыне! Получила ли Катя мое письмо, я ее прошу о том же.
Живем всё там же. Теперь очень тепло. Утром Светик немного занимается по моим заданиям и прибирает в комнате. Днем играет со своим сверстником Колей. Вечером занимается со мной, гуляет. Читаем «Давида Коперфильда»[169]. Все с ним очень, очень хорошо. Он так много может по-хорошему понять. Привет семье padre и Вашей.
Спасибо, что привезли меня к папе. Светик[170].
Дорогой друг, накануне отъезда Светик заболел. Выяснилось — аппендицит. Доктор (очень хороший хирург) сказал: «К утру не станет лучше — потребуется операция». С большим трудом я достал немного льда и ночью ставил на живот пузырь. Утром Светику стало чуть лучше, но ненадолго. Тогда я созвал консилиум с профессором Фурманом[171], и была решена операция. На носилках унесли его из нашей хибарки. Светик, который всю ночь был так нежен со мной, просил, чтобы я не покидал его. Но меня услали за рубашкой, и, когда я вернулся, он уже лежал на операционном столе за закрытой дверью. Я услышал его стоны — это под наркозом. Через час его пронесли мимо меня, как труп с закатившимися глазами.
Сейчас он пришел в себя. «Папочка, какие ужасы со мной были, как страшно резали меня». Он хотел улыбнуться, но вышла мучительная гримаска. Он все мечется. Видимо, очень томится после наркоза. Мне показали его слепую кишку. В ней уже был гной. Если не будет нагноения, все пройдет благополучно. Подал заявление об отсрочке. Разрешение на свидание с Вами и Танюшей на сентябрь есть. Удастся ли продержаться со Светиком до сентября, не знаю. Вот, дорогой друг, как суждено было омрачиться нашей жизни вдвоем, которая, я знаю, будет иметь для нас обоих громадное значение, потому что она была жизнью в любви.
Привет Вашей семье и семье padre.
Была первая потемневшая ночь, когда снова выступили звезды. Мы возвращались домой. Светик порывисто прижался ко мне и сказал так тихо и ласково: «А знаешь, папа, мне кажется, что я скоро умру». Недавно же, засыпая в тиши нашей хибарки, сказал: «Я буду рассказывать своим детям, какие у них были бабушка и дедушка». И, словно спохватившись, добавил: «Только и ты должен быть при этом».
Мой бедный дорогой друг, совершенно я потрясен известием о Вашей болезни и Вашими мыслями о возможности смерти. Я как-то так привык быть за Вас с этой стороны совершенно спокойным, совершенно уверенным, что Вы переживете меня! Но я сейчас утешаю себя тем, что Вы, так редко болевшая, переживаете факт тяжкой болезни очень глубоко и осмысленно и Ваши мысли о смерти действительно не связаны ни с каким предчувствием, а продиктованы Вашим желанием сознательно и прямодушно ко всему отнестись. Со страшным напряжением буду ждать известия и о ходе болезни. Может быть, Наташа[172] согласится писать мне открыточки о Вашем состоянии.
Накануне я получил Ваше чудесное, прямо скажу, талантливое письмо, в котором Вы описываете возвращение моего сына домой и где Вы пишете, что Вам «ужасно» недостает меня. Я его, как всегда, перечитывал несколько раз, и на меня так хорошо веяло Вашим спокойствием и чуткой, сдержанной лаской. Я, вероятно, очень тоскую. Окружающие говорят, что я худею, дурно выгляжу. А я здоров, питаюсь прилично, и нет причин мне сдавать. Я всячески глушу в себе тоску работой. Но работу я люблю, и она, казалось бы, не должна изнурять меня. Но вот надежды на лучшее будущее, они действительно будоражат меня, и с надеждами справляться еще труднее, чем с тоской. А тоскую я сейчас не только о детях и матери, но и о Вас. Как мне недостает Вашего присутствия!
В день получения письма я гулял по Кумсе[173], по самому берегу. Деревья покраснели, пожелтели. А сосны и ели среди них кажутся такими темными. Пахло грибами и сухим листом. У маленького озера, до которого мы не дошли, лес подошел к самой воде, тихой и призрачной. И я думал, как было бы хорошо, если бы Вы еще были со мною. Поправляйтесь скорее и живите не болея долго, долго, радуясь той любви, которую Вы внушаете к себе.
После Вашей открытки, написанной дрожащей рукой, мой дорогой друг, от Вас ничего. И так тягостно длятся дни в ожидании известий о ходе болезни. Из дому тоже известий нет очень давно.
О Вашей болезни справлялся у здешнего хорошего врача; он меня успокаивает, но я Вам, кажется, писал об этом. Это четвертое письмо за время Вашей болезни. В отношении себя я ее смысл понимаю так: мне нужно пострадать Вами, чтобы лучше понять все значение нашей дружбы. Но что дает Ваша болезнь Вам и Вашим — не знаю. О, если бы скорее добрые вести от Вас. В тревоге за Вас я как-то вышел из круга лагерной жизни, напряженно-лихорадочно живущей ожиданием льгот. Как же мне тяжело, что я вдали от Вас, милая, милая Татьяна Борисовна, «лучшая из женщин»! Тревога об Вас подняла во мне все пережитое со времени болезни жены. И как каждый новый год <после> ее утраты все более ясно звучит концом и моей жизни. Прав А. А.[174], когда говорил — или воскресить, или умереть. Это были страшные слова. Но они так хорошо до конца вскрывают всю невозможность жить без нее своей жизнью, а теперь: «жизнь — чужая, своя — не своя».
И только Вы во всем оставшемся моем родном мире поддерживаете меня в моей жизни, которая переходит к моим детям. Только возле Вас я чувствую себя вполне самим собой, со своей жизнью. Как Вы, дорогая, нужны мне. Может быть, это очень нехорошо, что я пишу Вам не о Вас самих, но о Вас в отношении себя. Но Вы всегда были замкнуты со мной в своей жизни. Только изредка в Вас чувствовал готовность подвести меня к своему миру. Но это все было мимолетно. И только в последний день Вашего приезда мне казалось, что и Вы готовы ввести меня в свой мир, как я ввел Вас в свой. Но я глубоко люблю Вас и так.
Целую, дорогая, Вашу руку.
Дорогой друг, получил наконец успокаивающие сведения о Вашем здоровье. Немного прихожу в себя после пережитых тревог. Когда Вы напишете, что поправились уже без опасения новой волны, я получу от Вас хорошую зарядку для дальнейшей сидки, к которой, видимо, похоронив надежды, нужно готовиться. По всей видимости, я буду отправлен с музеем в конце ноября в Дмитров. Мне очень жаль покидать Медвежью Гору, где я так много пережил за этот год и где было наконец в моей жизни так много радостного.
На оставшиеся от покупки для себя необходимых вещей деньги посылаю: детям по паре варежек и по майке, маме — свитер, Анне Николаевне — серый шарф. Вам — шелковый (если позволите и не рассердитесь). Может быть, вещи (за исключением белого шарфа) лучше распределить иначе, т. е. маме шарф, а Анне Николаевне свитер, это судите сами, что кому лучше по их нужде. Пусть мама о посылке ничего не пишет. Это подарок к дню ее рождения. Деньги (40 р.) так: детям — 25 р., маме — 15 р. Детям — на баловство. Вы представляете себе мою радость, что я могу это послать. Дорогая, неужели мои письма не были ласковы? Неужели я разучился ее выражать? Целую Вашу руку.
Привет всем.
Мой бедный друг, что же это опять с Вами! Я сегодня ходил в Санитарное Отделение и беседовал о Вашей болезни с доктором. Он меня успокаивал, что это бывает часто после тифа, но у меня состояние очень напряженное. Жду от Вас известий.
Дорогой друг, получили ли Вы два моих письма — ответ на Вашу болезнь. Я боюсь, что они не дали Вам той ласки, которую Вы хотите и ждете. Опять сгустилась тень. Как тяжко переживать болезнь близкого человека, когда вдали и не только не можешь чем-нибудь помочь, но даже нельзя следить за болезнью. Мне вспоминается, как недавно я сидел у кровати больного сына и веточкой березы отгонял от него мух, а он мне старался улыбнуться и шептал тихо «папочка», а потом, когда я достал лед, то придерживал мешочек, чтобы он не соскользнул или не надавил на больное место. Я очень мучился, но я был с ним, я был ему нужен, было нужно ему не только моя помощь, но то, чтобы я был подле него. Он меня и просил, чтобы я не покидал его во время операции. Я знаю, что уход за Вами хороший, что Вы окружены любящими Вас и любимыми Вами, и все же мне так хотелось бы подежурить ночь у Вашего изголовья, рассказать Вам что-нибудь тихое, детское.
Как нехорошо, что Вы боитесь, что те письма Ваши, в которых нет ничего о моей судьбе, «бессодержательны». Если бы Вы знали, как я люблю Ваши письма! Как я вчитываюсь в каждое слово! И как в Вашей последней открытке чувствовалась дрожь слабеющей руки.
Неужели остригут Ваши волосы. Как мне их жаль. Вы просите написать о своем здоровии. Я здоров, но очень напряжен и Вашей болезнью, и ожиданием перемен в своей судьбе. С нетерпением жду вестей от Вас.
Привет всем окружающим Вас и заботящимся о Вас.
Мой бедный, бедный друг, какой же тяжкий выдался Вам год! Что же это с Наташей, неужели действительно тиф? Я ужасно боюсь, что Вы встанете преждевременно. А после тифа это очень, очень нехорошо. Но надеюсь, что Михаил Леонидович удержит Вас. Вы будете с Наташенькой в одной комнате. Да, Вы правы, болезнь детей и мной переживается как утрата почвы под ногами. Я никак не могу с собой совладать. Татьяна Николаевна как-то умела справляться с собой и не терять головы. Но после потери детей много лет спустя она сказала, что хочет непременно умереть до детей и меня, потому что мысль о возможности новой утраты для нее яд. Я представлял себе, как Вы теперь поправляетесь, представлял Михаила Леонидовича возле Вас с его уютной и умелой заботой, его радость, что силы возвращаются к Вам, и вот у Вас новая тревога. Если бы она была ложной. Как буду ждать утешительного письма, что у Наташи не тиф, что тревога была ложной.
А как меня опять тянет к Вам! И снова это мучительное сознание бессилия.
Вы мне написали, что одно время боялись, что у Вас сепсис. Я не знал, что это, и снова бегал в больницу. Хорошо, что я узнал об опасении, когда оно отпало.
В своем бессилии я часто ловлю себя на мысли, что я еду на 31 № к Вам, вижу знакомые дома, Ваш двор, лестницу, дверь, но, когда ее мне открывают, все теряет свою отчетливость. И если я вижу Вас, то в маленьком домике с окном на озеро.
Последнее время все мучусь надеждами. Но скоро это кончится. Осталась неделя. Пишите мне хоть два слова о Наташе. Поцелуйте ее лишний раз за меня.
Дорогая Татьяна Борисовна, как Вы утешили меня, что у Наташи не тиф и Вы можете теперь спокойно накапливать силы.
Вы, конечно, знаете, что надежды на общую амнистию не оправдались. Но зато я получил хорошую льготу — 8 месяцев, т. е. 1/3 оставшегося срока. Считая, что мне будут и впредь зачитывать рабочие дни как ударнику, я должен освободиться в начале октября 1933 г., т. е. через 11 месяцев. Это уже не так долго. Только бы мама, в которой я очень поддерживал надежду на амнистию, перенесла этот удар. У меня такое чувство, что дни ее сочтены. Горько думать и о дяде Иване. Неужели нам не суждена встреча! О детях я теперь беспокоюсь меньше. Хотя неприезд Танюши оставил горький след в душе. Уж очень мне нужно было повидаться с Крошкой. Беспокоят и неуспехи Светика в школе. Я послал ему суровое письмо, которое мне было очень тяжело написать. Все же за детей я спокойнее. Уж если тетя Аня находит, что ее мать бывает несправедлива к Светику, значит, она его полюбила. А это главное.
Очень мне грустно, одиноко было перед праздниками. Кругом радовались товарищи приезду жен, детей. А я… И вот Вы пишете, что, если бы были здоровы, обязательно привезли бы на праздник ребят, и мне от тех слов стало светлее.
Видите, как мне теперь уже немного нужно, чтобы не опускать головы. Пара дружеских слов — и я оживаю. Побудьте теперь душой со мною, мне тяжело. Но не волнуйтесь, головы не опускаю. Я писал маме, напишу и Вам по-чеховски: «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет все снегом, а мы будем работать, будем работать»[175]. Это и хорошо. Вы спрашиваете, что мне прислать. У меня все есть, но если Вам что-нибудь очень хочется прислать из области птичьего молока, то я прошу 100 грам. сыра или брынзы.
Привет Вашим.
Дорогая Татьяна Борисовна, как я люблю Ваши письма! Как живо представляю Вас на пути к выздоровлению. Хорошее это время! Вспоминаю свой тиф и Татьяну Николаевну у моего изголовья. Я Вам рассказывал об этом времени.
Мне кажется только, что Вы не представляете, какие ужасные дни я пережил из‐за Вашей болезни. И как утешило меня Ваше письмо с известием, что опасность миновала. Как мне хотелось пробыть подле Вас все эти дни.
Вы пишете, что представляете, как я должен тосковать об уехавшем сыне. Но не об одном сыне я тоскую. Вы видите, я не начал письма с Вашего плана привоза ко мне Танюши. Но я боюсь, что Вам после болезни это будет тяжело, что Вам нужно использовать отпуск иначе, что Ваша семья будет очень недовольна, если Вы возьмете на себя опять все эти тяготы.
Что касается до приезда Танюши в смысле разрешения, то оно, конечно, будет дано. Решите вопрос, учтя все мои опасения.
Мне сейчас душевно легче. Та мгла, которая заволокла душу после вашего отъезда, прояснилась. Я ношу теперь в душе большое благо — это дни этого лета. Они мне много сил сообщили!
Я ходил в выходной день за образцами четвертичных отложений[176] за санаторную гору. Помните, где мы гуляли накануне Вашего отъезда. Но я прошел значительно дальше. Там начинается хребет по диагонали к основному хребту. Налево круглое озеро — направо — извивается Кумса. Осины и рябины — пурпурные, березы — золотистые, и среди них так строги темные сосны и мохнатые ели. Мне было так грустно, что я был один без вас обоих. И все же было на душе ясно; ощущалась и хорошо прожитая жизнь, и верилось, что эпилог ее тоже будет хорошим.
Всего светлого.
Дорогая Татьяна Борисовна, как я рад, что Вы в санатории. Представляю себе Вас в Петергофе, который я очень люблю за лето 1918 года. Беспокоит меня только то, что Вы так медленно поправляетесь.
Последнее время Вы мне очень мало пишете. Боюсь, что потому, что Вам мало есть что написать мне о моей семье. Вы всегда как-то извиняетесь, что мало можете написать о маме, о детях. Но разве Вы не можете мне подробнее написать о своих детях, о себе. Я так люблю Ваши письма, и они мне так нужны. Я очень сильно тоскую. Какое болезненное состояние души, вот именно — болит душа. А между тем я здоров, условия быта и работы хорошие. Если бы от сына и дочки письма чаще приходили — было бы легче. Тетя Аня несмотря ни на что совершенно не пишет о доме, ни разу не написала! Я очень много думаю о ней, страшно сочувствую трудности ее жизни и глубоко благодарен ей за детей, я могу ее простить, что она не пишет, но я никак не могу простить ее неумения найти время и написать письмо.
Дорогой друг, мне сейчас тяжело, оттого и пишу так. Недавно во дворе услышал детский голос: «папа», и словно электрический ток прошел сквозь меня. Мне снова пришлось пережить отрыв от дома с умиранием неоправдавшихся надежд. Мне так хочется сжаться, работать, работать, а у себя, поджав ноги, читать или смотреть на ранние сумерки в окно, думая свои думы. Когда я в таком душевном состоянии, я бессилен бороться с тоской об утрате жены. И весь ее страшный смысл овладевает душой. Я колебался, писать ли Вам об этом, зная, что такое состояние огорчит Вас. Но я думаю, что Вас еще больше огорчило бы, если бы я не был откровенен с Вами.
Птичье молоко в виде сыра получил и очень им насладился.
Спасибо. Привет всем.
Дорогой друг, получил Ваше большое письмо. Спасибо. У меня начало создаваться чувство, что после болезни Вы как-то отошли от меня. Буду отвечать на Ваше письмо. Конечно, я жду от Вас известий о семье. От кого же и ждать! Но Ваши письма мне очень дороги и без ожидаемых известий, и я перечитываю их по несколько раз. Конечно, мне очень тяжело, что Танюша не была у меня, и, может быть, лучше, что Светик меня предупредил, что Вы приехали за ним, но без Танюши. Но ведь, когда Светик приехал без Вас, радость моя была тоже отравлена. Мне все кажется, что Вы не знаете, как стали мне дороги. Мне что-нибудь трудно по существу написать Вам по поводу Вашего сына. Скажу только, что мне, как и Михаилу Леонидовичу, кажется, что Вы преувеличиваете, по существу, значение Ваших расхождений. Думаю, на основании того уголка Ваших отношений, которые связаны со мною. Ведь Вы так много сделали для меня, так много отдаете себя. Он не может этого не видеть. Вы думаете, что это ревность или же непонимание того, что для Вас это не всегда жертва, но и радость. Ведь если радость, и он это понимает, то тогда и ревность. Я знаю, как Вы много даете себя своим детям, как в Вас много всего доброго и на многих Вас хватает. Но, конечно, дети, в особенности Сережа, любя Вас, должны Вас ревновать. Я об этом часто думал и очень огорчался. Но я боюсь, что сам на месте Сережи испытывал бы то же самое. А тут еще дело осложняется скептическим укладом его натуры, из‐за которого ему труднее понять Вас. Боюсь, что и Наташа недостаточно Вас понимает, а легче мирится благодаря своей доброте. Только большее знакомство с жизнью поможет ему вполне примириться и оценить Вас.
Уже в прошлом письме я писал Вам, что моя тоска смягчилась. Сейчас это еще яснее. Мой праздник[177] прошел в работе и хорошо. Поздно вечером я ходил на Дивью гору[178]. Ночь была темная, теплая. Очертания гор, внизу среди оврагов — русло Кумсы, откуда неслось бурление порогов, все принимало размеры непривычные. Мне было хорошо, и внутри пробуждались «давно умолкнувшие звуки».
Вчера мне нужно было идти по служебным делам на пристань. День был ясный. У пристани суета и шумы разгрузки. С озера веяло теплом, дали синие, глубокие, как весной. И веяло с озера волей и мечтой. Работа идет хорошо. Бытовые условия хорошие.
Привет Вашим.
Целую Вашу руку
P. S. Мне не верится, что стриженые волосы Вам к лицу, потому что у Вас такой женственный облик. И я рад, что они несколько отрастут к нашей встрече.
Теперь буду читать «Воспоминания Печерина»[179].
Дорогая Татьяна Борисовна, вот и первое мая. Я дежурный и сижу один в своем учреждении. Небо низкое, хмурое. Перепархивает снег. В окно видна извилистая Кумса. Воды ее поднялись, но на берегах снег. Ранняя весна. Как тянет на юг! Как мало тепла! И в комнате холодно — сижу в зимнем пальто, подняв воротник.
Сегодня у нас замечательное меню — в тех. столовой. Утро: мясная котлета с гарниром из макарон, кофе с молоком, с сахаром и с белой булочкой (2 стакана) — обед: 1) суп мясной рисовый, 2) буженина с зеленью и пюре, 3) сырники с сахаром, 4) мороженина двух сортов — ужин — дикая коза, сладкий пирог, кофе с молоком и с сахаром! Я так сыт, что даже ужинать не хочется. Давали еще квас.
Вчера получил Ваше письмо. Конечно, я очень хочу Вашу фотографическую карточку, мне ее здесь недоставало во время Вашего отсутствия. Но видеть Вас я хочу и остриженной, лишь бы только увидеть. Я и сейчас люблю переноситься в Вашу комнату и представлять Вашу домашнюю обстановку. И люблю представлять Вас не за книгой (о, мужской консерватизм), а за шитьем. Как у Вас привилась киска — какой она оказалась, более ласковой или более злой. Представляю себе, как она катает упавший моток ниток, хотелось бы поиграть — но, боюсь, может быть, еще поцарапает. Ну, видите, как я размягчился…
Работа у меня сейчас спокойнее, и работа по душе. Но сделать еще нужно очень много. Читаю на досуге всё классиков. Перечел «Отверженные»[180]. Последний раз читал их в Крыму в 1917 году весной и кончал в Детском. Оттого так много вспоминалось. Перечитываю Флобера и Стендаля[181]. Так «проходят дни, проходят сроки»[182]. Напишите мне, в каком состоянии могилы детей. Татьяна Николаевна родилась 16 сентября 1889 г. (пишу на всякий случай). Очень жду снимок с покойной мамы.
Числа 10‐го надеюсь получить от Вас письмо.
Всего светлого и доброго.
Получили ли Вы дня 3 тому назад от меня письмо?
Дорогая Татьяна Борисовна, наконец от Вас открытка. Случилось так, что я опять дежурю, я один и могу спокойно побеседовать с Вами. Я решил ждать от Вас письмо до 15-го, если бы оно не пришло, я бы должен был бы писать, не дождавшись ответа. Светик мне сейчас же написал после Вашего посещенья. Посылаю Вам уже третье письмо. Видимо, первое пропало. Кое-что постараюсь воспроизвести из него. Но сперва отвечу на Вашу открытку. Она мне принесла окрыляющую радость. Жду Вас со Светиком, но только 2–3 дня мало, решительно мало. Хотя бы неделю. Завтра же подаю просьбу о свидании и начинаю искать комнату. Пишите поскорее, когда можно будет Вас ждать. Когда Вы приедете, попрошу разрешение на совместное проживание Ваше с малолетним сыном. Светик, быть может, проживет со мною до окончания срока. Аню с Танюшей буду ждать в июле. Но неужели же она опять не привезет мне дочурку. Я истосковался по ней.
Итак, я теперь буду гореть ожиданием.
Я был очень рад, что Вы так оценили письмо Светика, читал ли его дядя Иван?
Буду ждать обещанного Вами письма с описанием поездки к детям. Напишите мне, как привилась у Вас кошечка, о которой Вы писали. Как течет Ваша жизнь. Где проводят лето Ваши дети?
Возвращаюсь к пропавшему письму. Известье о смерти мамы я получил от Светика. Это хорошо, что известили не телеграммой. Письмо сына парализовало тот яд, который проникал в душу: Таня и мама оставили мне Светика. Пред лицом смерти я могу прижать его к себе и почувствовать почву под ногами. Не правда ли, я Вам говорил, что единственное, что я для себя еще боюсь в жизни, — это увидеть детей своих недостойными матери. Ведь дети — это «любовь, ставшая зримой». Не о счастье их думаю, а о чистой совести. Татьяна Николаевна меня всегда стыдила за этот недостаток доверия к их нравственной основе. Но я не могу преодолеть этого страха, и моя боль — наказание за мое маловерие.
Потеря мамы мне более тяжела, чем Вы, может быть, думаете. Я любил ее всю жизнь. Но в течение 25 лет я духовно был далек ей. Ее это очень мучило. Последние годы, разлучившие нас, — нас сблизили. Ее частые письма многое мне объяснили. Они стали мне так необходимы! Я ждал возвращения к ней. Я мечтал хотя бы об одном вечере. Побыть с ней, в ее комнате, среди привычных с детства вещей и дать ей понять, как она мне дорога. И вот, когда этот день приблизился, она не дождалась и отошла из жизни. И мне стало еще холоднее.
Ну, до свидания. Жду Вас, жду.
Привет,
Дорогая Татьяна Борисовна, получил разрешение на свидание с сыном, которого привезете Вы, так что и на Вас. Спешу сообщить Вам об этом. Свидание просил с Вами разрешить, не зная точной даты на первые числа июня. В конце мая буду ждать ответа от Вас, в крайнем случае телеграмму. В вашем письме, последовавшем после открытки, Вы о своем плане больше не писали. Может быть, Вы от него отказались. Но я уже послал свое прошение. У меня на душе теперь затишье. Хорошо ли это или плохо — не знаю. Весна развивается очень медленно. Лед на озере стаял только у берегов. Почки появились только у некоторых пород. Недавно меня по делам службы направили на 11 разъезд. На возвратном пути я шел через одно село. Я устал и присел отдохнуть на кладбище. Был вечер. Солнце только что село. Кладбище омывал бурный, стремительный, весенний поток «Вешние воды». А над моей головой дружно верещала хором стайка скворцов. И эти звуки воды и птиц так подчеркивали тихую и сосредоточенную печаль забытого кладбища с покосившимися и упавшими крестами. И мне вспомнился живо, светло другой вечер из далекого прошлого. Я был так же на кладбище со своим дорогим другом и с маленьким мальчиком, стройным и белокурым. Мальчик — страстный коллекционер с горящими серо-голубыми глазенками, рассматривал старинные складни. А мы вели тихую беседу. Но тогда было лето. И в поле еще цвели васильки и ромашки.
У меня редко теперь бывают лирические минуты, и я был очень рад, что минувшее захватило меня. У меня это было так ярко, что я даже написал сыну.
Жду известий. Привет Вашим.
Дорогая Татьяна Борисовна, уже давно не писал Вам, простите. Я пережил и передумал за эти дни с детьми очень много. Танюша мне тоже пришлась по душе. Она с огоньком в душе, и много в ней нежности, обращенной к прошлому. Но очень меня огорчает ее отношение к Светику, это не только обычная стычка между братом и сестрой, в ней что-то сидит сейчас против брата. На это нужно будет обратить серьезное внимание. Сейчас, с отъездом тети Ани и Танюши, как-то запустело кругом нас. Светик со мной грустит о сестре. Замолкло ее щебетанье и задорный смех. Здоровье мое поправляется, и завтра я иду на службу[183]. Все время очень томлюсь в ожидании выяснения своей судьбы.
Приезд детей и тети Ани всколыхнул мою жизнь до дна, мучительно зашевелилось разбуженное прошлое. А что дальше, что впереди?
А главное, как я разрешу вопрос о жизни с детьми. А я сейчас потерял власть над собою. Пишите мне о себе. Недавно получил от Вас открытку. Не забывайте.
Привет всем.
Дорогая Татьяна Борисовна, сегодня у меня очень хороший день, хотя он начался тяжко. Но опишу все по порядку. Вчера мне сказали: «хорошие вести», но «не волнуйтесь». (Все сейчас очень боятся за мое сердце.) «Тут приехал геолог и что-то Вам скажет приятное, пойдемте». Геологом — оказалась маленькая Танечка, она бросилась ко мне на шею. Но это был первый порыв. Половина ее маленькой жизни прошла без меня, и это не могло не сказаться. Она робко жалась и хотела это скрыть. Обстановка ей очень не понравилась. «Потолок низкий, пол словно пароход во время качки. Обои рваные, следы клопов». Сразу взялась за уборку. Перемыла всю посуду, вымыла окна, перестелила кровати, все вещи расставила по вкусу. Словом — внесла все, что могла, в наше окружение. Когда все дела были кончены, мы пошли немного погулять, все шло хорошо. Но к вечеру очень взгрустнулось и… захотелось домой. Ко сну позвала меня, приласкала и попросила рассказать сказку, как в былые дни. Была очень мила. Но утром! Началось с прически. Никак не могла справиться со своими чудесными волосами. Сплетет и расплетет опять свои косы. Она плачет, но слеза медленно катится по щеке, беззвучно. Результатами упорного труда осталась недовольна. А тут еще саквояж без ключа, нельзя переодеть хорошего платья, а следовательно, нельзя идти к новой подруге, дочери нашего доктора. Светик негодует. Ну тут и началось! «Все нехорошо, домой и домой». Светик: «Ты, значит, не рада и папе». Растерянный и быстрый взгляд на меня. «Будешь тут рада, когда такой беспорядок кругом! Я хочу, чтоб он к нам ехал. Домой». Вы бы тут видели Светика — он с тревогой посмотрел на меня, как эти слова отзовутся на мне. Потом тихо подошел и положил свою лапку мне на плечо. Диспут окончился.
Прошло полчаса — и Танюшка с восторгом носится по берегу Кумсы, у моста, по склону Дивьей горы. Глазенки горят, и все нравится. Светик торжествует, но деликатно молчит.
Сегодня получил Ваше письмо. Сердцу понемногу лучше. Назначен на комиссию. Привет.
Светик получил булочку.
Дорогая Татьяна Борисовна, сегодня пишу немного. Но у меня нет своего угла, и в этих условиях писать очень трудно[185]. Дорогой друг, Вы ждете от меня бодрого письма, но я его не могу написать. Все так неясно: и комната, и квартира, и возможность даже выписки Светика. Я даже до сих пор не могу прописаться, т. к. по закону могут прописать только в такой комнате, где есть лишняя жилплощадь. А где я пробую, всюду мéста в обрез. И на службе трудно. Я очень отстал, а от меня ждут многого, и я чувствую себя в ложном положении. Был у заведующего издательством «Academia»[186]. Он принял меня очень хорошо. Работу о Герцене, однако, пока не дал[187]. А сказал, что я ему более интересен как градовед, и просит принять участие в организации серии монографий по городам и обработать тему[188]. Для начала не хочет давать крупных центров. Предложил мне для опыта Новгород, я попросил «Ярославль». Он согласился и попросил план. Но я боюсь, что редактор серии Десницкий[189] не захочет работать со мной. Хотелось бы это выяснить, но писать ему не хочется, Очень, очень тоскую о Ленинграде, болезненно тоскую, хотя бывают и здесь очень хорошие часы. Привет.
Жду от Вас обещанного письма!
Дорогая Татьяна Борисовна, вчера была радость: пришло Ваше письмо. Я его так ждал! Мне все кажется, что Вы меня любите, когда мне плохо. Это так огорчает меня. Неужели мне хотеть, чтобы мне было плохо?
Жду от Вас письма с обещанным содержанием, и Вы не должны думать, что я теперь жду его с меньшим нетерпением.
Мне посчастливилось снять комнату: Пятницкая (угол Клементовского) № 28, кв. 2, А. К. Красоткиной[190]. Комната стоит 100 р. в месяц без электричества и обслуги (но с отоплением) — это обычная цена для Москвы. Снял ее, так как через службу получу не так скоро. А я мучительно хочу быть со Светиком. Он мне пишет очень жалостные письма. Если он и не совсем прав, то все же за горечь этих писем они виновны. Писать об этом им ничего не буду. Но когда вернусь в Детское, поговорю. На три дня отъезда оставлю Светика у Татьяны Ивановны[191]. Очень хочется повидаться с Padre. Так приятно было прочесть у Вас о Вашей хорошей с ним встрече.
В службу втягиваюсь. Все нравится, кроме моей выбитости из колеи и отсталости. Скажите Кисе, что у нас за одно опоздание на 2 минуты уже ставят на черную доску, а я еще ни разу не опоздал. Порадуйте ее и дисциплиной, и моими успехами.
Вернулся ли Михаил Леонидович? Привет Вашим.
Тоскую о Ленинграде.
Привет. Всего светлого.
Спасибо за письма, Вы, я вижу, не забываете меня. Нет бумаги, и пишу на клочках. Сижу в своей комнатке, которую я снял, чтоб жить в ней со Светиком. Но Аня пишет, что Светика отпустить нельзя, т. к. из‐за этого они лишатся комнаты. Детскую, конечно, терять нельзя. Как быть, решу в Ленинграде, где скоро собираюсь быть.
Я буду рад совсем вернуться в Ленинград. (Если с квартирой ничего не выйдет.) Хотя мне здесь очень хорошо (вне мыслей о Ленинграде).
Служба хорошая, интересная, по мне. Комнатка уютная, чистая, с видом на старинную церковь. Относятся ко мне очень хорошо. Помните, я говорил Вам, что у меня нет ласки и тепла. Теперь это есть. Я опять радуюсь каждому наступающему дню. Недавно шел на заседание исторической комиссии. Мне было так хорошо, что я не захотел ехать в трамвае. Вышел на улицу, и мне казалось, это мостовая звенит под моими ногами — так, по-юношески, было бодро и весело. Мне казалось, что я начинаю завоевывать Москву в своей мысли (в смысле ее изучения) и в своей воле (в смысле организации в ней новой своей жизни с детьми). Первое время я себя чувствовал хорошо с друзьями и с работой. Но когда оставался один, мной овладевала удручающая тоска, как в худшие полосы моей жизни. Когда у меня появилась комната и я достал пачку писем Татьяны Николаевны и стал их читать, то я снова ощутил основы своей жизни и стал бодрее и крепче.
Самая большая сейчас боль — это тоска и тревога о Светике. Ужасно хочется пожить с ним опять вдвоем, да еще в Москве. Неужели же это не сбудется. Я не боюсь за быт. Устроимся. Были бы мы вместе — все остальное приложится. Мне уже новую работу предлагают[192]. Заработок будет. Ах, как же это было бы хорошо.
Жду Ваше письмо. А знаете, это я все же должен Вам сказать. Я иногда думаю, как хорошо, что Вы не свободны, иначе мне пришлось бы вынести мучительно трудную борьбу с собой, вот Вам ответ на 1 / 1 000 000.
P. S. Теперь о Padre. Он меня очень беспокоит. Вот здесь «в пути» я резко почувствовал разницу между теперешним и прошлым (1928 год). Я вчера смотрел на его осунувшееся лицо, и больно сжималось сердце. А он такой милый, такой добрый, такой любимый. Вы спрашиваете еще, где я живу, — вблизи сестер Курбатовых[193], которые очень заботятся обо мне (10–12 минут ходьбы) и вблизи Тани Навашиной[194]. С Татьяной Ивановной[195] был на «Сверчок на печи»[196]. Хорошо было.
Паек я не получаю[197], и пока о нем речи нет. Пока, до новых заработков, помогать Ане не смогу. Без налаженного хозяйства — дорого. А еще и карточки[198] не имею. Все отказывают в прописке. О пайке напомню, когда будут ощутимы результаты работы. А там есть достойнее меня без пайка. Вы сердитесь — не сердитесь. Я люблю Вас.
Простите, дорогая Татьяна Борисовна, нет чернил — пишу карандашом. Получил и письмо, и открытку. Это хорошо, что Вы не настаивали, не надо сердить тетю Аню. Что ж, еще подожду. Все же начало декабря уже скоро. Я не знаю, что назвала Аня пессимизмом в моем письме. Тоску о доме и детях? Она очень сильна и остра, и ее я не преувеличиваю. Все остальное хорошо. Тревожит только, что Вы мной недовольны. Вот и обещанного у меня письма не написали. Это знак плохой.
А я живу двойной жизнью. Одна — служба, театр, музей, знакомые — сегодняшний день. Другая — мое прошлое, моя тоска о доме, моя жизнь в целом, из которой вынут основной стержень.
Читаю письма Татьяны Николаевны 1913 года[199]. Читаю их медленно, по одному-двум письмам за один вечер. И тогда нахожу свою жизнь и себя. Но связи того с тем, чем я теперь живу, так мало! Недавно шел по тихим московским закоулочкам. Летал первый, еще чистый снег. Было пусто, и на снеге лежали отблески от огней домиков, и пахло свежевыпавшим снегом. Я шел в свою одинокую комнату и так остро чувствовал какую-то конченность своей жизни, ненужность ее продолжения.
Если у меня будет Светик, я, вероятно, почувствую, что в моей комнате опять затеплился свой огонек, который будет меня манить. И все это несмотря на то, что каждый день московской жизни мне интересен, ценен.
Мне приятно, что в Вашем большом письме сквозит любовь к Москве. Но как нехорошо, что Вы думаете — мне неинтересно было содержание Вашего письма. Я люблю Ваши письма, и все, что Вы пишете, дорого мне.
Привет Вашим.
Если бы Вы могли приехать!
Дорогая Татьяна Борисовна, только я написал Вам для ускорения нашей переписки № своего почтового отделения, как Вы совсем замолчали. Это очень волнует меня. Я теряюсь в догадках.
У меня в Москве все хорошо. Подписал договор с «Academia» на книгу «Герцен в воспоминаниях современников». Срок — год. 49 листов. Я снова погружусь в любимый мной мир. А когда получу аванс, временно окрепну и материально. Не согласитесь ли Вы, в связи с этим успехом, сообщить, сколько загублено мной электроэнергии с грелкой имени Н. П.
От Светика получил письмо. Пишет, что тетя Аня им не недовольна. Обещает выехать 12го. Жду от Вас известий.
Привет Вашей семье.
От Софьи Александровны[200] я узнал, что ее подруга и моя знакомая Александра Павловна Алтухова[201] возвращается в Москву около 12/XII. К сожалению, ее адрес точно неизвестен. Остановилась она в Доме работников просвещения[202]. Если у Вас есть не отягощающая возможность списаться с ней относительно доставки мне сына… Боюсь, что открытка моя придет поздно. От Вас нет писем, и это так непривычно, что мучит меня. Все остальное хорошо, даже очень. Привет всем.
Дорогая Татьяна Борисовна, я на ходу, в почте, с замерзшими руками писал открытку (пока нет ни шубы, ни перчаток, но скоро будут). Сейчас, надеюсь, пишу толково: в Ленинграде, Мойка. Дом Работников Просвещения, комн. № 5, Александра Павловна Алтухова, подруга Софьи Александровны. Она возвращается в Москву около 12го. Может быть, Вы сможете снестись с ней; телефон, вероятно, легко узнаете, и она, может быть, согласится приехать со Светиком. Я уже работаю над Герценом. Это прямо счастье! Спасибо Михаилу Леонидовичу, что он посоветовал мне обратиться в «Academia». Привет.
А если там нет, то можно узнать у Елизаветы Рудольфовны Гюбенет[203]. Печатный д. 25а, кв. 6.
Если Вы заняты, то не надо беспокоиться, уедет и один. Полезно.
Чернила высохли — простите, пишу карандашом. Постараюсь поразборчивее.
Наконец получил от Вас большое письмо. Спасибо. Но… в нем Вы не пишете о том, о чем обещали у меня. Вы забыли или передумали?
Аня все время молчит. Ни разу не ответила на мои запросы! Ни разу. А Светика нет, и из Вашего письма я заключаю, что билет не куплен, а следовательно, еще ждать неделю. Мне тяжело. Сегодня все напишу ей.
Буду поджидать Наташу и постараюсь побывать с ней в театре МХАТ I или «Музыкальная Драма Немировича-Данченко». Нельзя ли и Вас с ней заодно поджидать? Вот как хорошо было бы! Нельзя?
Я был на Петре Iом[204]. Спектакль очень интересный. Отдельные моменты очень хороши и волнуют. Но в целом это еще не художественное претворение действительности. Удивило меня понимание истории по Карлейлю (герой и толпа)[205], и дело, конечно, не меняет излишне сильно подчеркнутая судорожность Петра.
Лучше всех Берсенев[206]. Эти роли их очень утомляют. Я застал их в полной прострации.
Не могу достать почтовой бумаги. Вы пометили свое письмо № 10. А получил только 3‐е. Мое же 7ое.
Работаю над Герценом — это счастье. Читать монтаж — трудно. Но составлять его очень интересно. А у меня еще будет до 10 печатных листов своего текста. От Десницкого ответа нет! Аванс должен получить 16-го, если не надуют.
Сейчас просматриваю том за томом самого Герцена в издании Лемке[207].
Москву все больше люблю. Тут есть замечательные места на Устинском мосту[208]. Вечером сейчас же после заката Кремль — прямо град Китеж. Когда же я это все покажу Светику!
С Софьей Александровной — встречаюсь с большой радостью. Она очень умная и хорошая. Скажите при случае Киске, что и идеалисты бывают правы — она не замужем и никогда замужем не была. (Сама сказала.) Последнее не говорите.
Самое у меня лучшее здесь — это когда ночью я один в своей комнате. Жду Светика и не думаю, а мечтаю о нем. А потом читаю письмо Татьяны Николаевны. Стараюсь не больше одного.
«Эти письма все сохранились. Ужасно хотелось бы перечитать их, и страшно коснуться… Письма — больше, чем воспоминания: на них запеклась кровь событий, это само прошедшее. Как оно было, задержанное и нетленное. …Нужно ли еще раз знать, видеть, касаться сморщившимися от старости руками до своего венчального убора?..»[209]
Ну кто мог лучше этого написать. О да, нужно, нужно! Только с ними я опять нахожу себя, каким я должен быть и должен быть до конца.
Сейчас иду к Грише[210]. Он будет мне играть свои вещи и читать свои вещи. Это хорошо. Завтра служба — я к ней все более привязываюсь, и это хорошо. Иду потом к человеку, который знал лично Герцена, — Сажин[211]. Все хорошо, интересно. Я люблю свой текущий день. Но мне все кажется, это как-то ни к чему, хотя я и радуюсь каждому данному мне дню. Понимаете ли Вы меня? Напишете ли Вы, как хотели? Как мне Вы нужны, дорогая Татьяна Борисовна.
Всего Вам светлого. Зачем Вы собой недовольны. Любящий Вас
Все бело. Деревья в инее. Белый дым над маленькими домами Замоскворечья и небо светло-голубое, мирное и ласковое.
Виден угол темно-красной церкви с белыми колонками школы Растрелли. Напоминает чем-то те, что мы видели — помните, в Ярославле. Мне хорошо. Хочется видеть Вас у себя, пожать Вашу руку и посадить Вас рядом в кресло. Оно пустое, в углу. Да, Вы мне нужны. Не смейтесь над этим. На душе у меня какой-то хороший сдвиг. Стало крепче, бодрее и певучее. Это потому, что стал лучше чувствовать жизнь вне себя. Я думаю, что глаза у меня не такие теперь грустные.
Живу я двойной жизнью. Одна жизнь — текущая, изо дня в день, жизнь, в сущности, не моя. Вот почему я особого смысла в ней не вижу, хотя и люблю ее. Это моя служба и весь объем работы, вытекающий из нее. Это театр, Третьяковская галерея, друзья и отчасти даже работа над Герценом, но это уже отчасти, т. е. вся ее рабочая, «деловая» сторона. У меня не было еще ни одного дня, когда бы я, вернувшись в свою пустую комнату, не порадовался, что этот день у меня был. Все они интересные, хорошие. Но есть другая моя жизнь, настоящая. Я Вам о ней писал. Я один, вечером у себя. Беру ее письма. Читаю, думаю, готов говорить вслух. Я чувствую, что огонь разгорается внутри, а с ним и мука и радость. И всегда — благословение жизни. И вот между этими двумя жизнями — мало связи. Связь может создаться только через жизнь с детьми и через работу над ними. Быт мой налажен очень хорошо. Наташа[212] реконструировала шубу. Новая подкладка, пуговицы, петли, рукава, и все дыры заштопала. Христя взяла на обед, и сын приедет — тоже пример. Вот только очень не хочется переезжать на квартиру, в марте, вероятно, придется или в апреле. Квартира в Ростокино. У Останкино: есть трамвай — прямо к сестрам, № 19.
Привет всем.
Кончил писать, а все еще тянет, дорогая Татьяна Борисовна. Конец вышел скомкан, снова упрекнете за телеграфный стиль.
Напишу теперь о быте. От квартиры я на всякий случай не отказался. Но оттягиваю брать ордер. Дают в лучшем месте. Ростокино в черте города, между Останкинским парком и лесом — Лосиноостровским, где живут Татьяна Ивановна[213] и Саня Фортунатов. Есть электрический поезд, трамвай и автобус. До службы езды — 35 минут. Но как достать мебель? А дрова? А потом связь с Курбатовыми, где я теперь столуюсь. С квартирой буду оттягивать до весны.
Аванс, как должны, в «Academia» не дали. Получка 485 рублей. Купил синюю пару за 225 р. и наконец одет прилично и по-своему. Серая — для работы, а синяя — будет праздничной (когда поеду к Вам, одену синюю).
Двести рублей послал тете Ане на Танюшу (на отправку Светика оставил 100 р.). Послал «долг» в ГАИМК[214] — 28 р. После следующей получки — 26/XII (если без обмана) отправлю долг Б. Н. Делоне[215] (100 р.), которые мне он дал, когда я ехал в Москву. Сообщите мне, пожалуйста, его адрес по телефонной книжке. Кажется: Васильевский Остров, 5 линия, д. 16 (?).
Каменеву очень понравился мой набросок о «Ярославле», но вопрос о серии не решен. А мне необходимо взять еще работу, т. к. после аванса у меня ничего не будет до сдачи книги, т. е. до декабря 1934 г.
К Сажину еду только сегодня.
С завтрашнего дня меняю жизнь — буду усиленно работать и по вечерам. А то я очень увлекался театром. Был за это время на «Борисе Годунове» в Большом[216] с Н. А. Гейнике[217]. Он водил меня по всему театру — прямо влюблен в него. Был у Станиславского[218] на «Пиковой даме» и «Севильском цирюльнике»[219]. То и другое хорошо. Вообще в Москве театральная жизнь прекрасная.
Ну, еще раз привет.
Дорогая Татьяна Борисовна, получил письмо из Вашего «затишья». Вы не написали мне, когда покидаете его. Я очень порадовался за Вас, за Вашу тишину. Спасибо, что написали, мне без Ваших писем — плохо. Когда я получаю письмо от Вас или от сына (от дочери уж очень редко), я себя чувствую в своей комнате, как дома, словно она уголок Ленинграда. А когда долго писем нет, то мне комната становится чужда, и мне как-то беспокойно, и я не могу даже забыться работой. Ухожу куда-нибудь к знакомым или в библиотеку Ленина. Ваше письмо я читаю всегда два раза (при получке и на следующий день).
Как Вы нашли Наташу после Москвы, довольны ли, как она этот раз ее восприняла? Мне было очень приятно, что она в Москве, и вот и ее нет.
Я живу все же хорошо. Скоро будет оформлена основная стена моего отдела[220]. Я с ней пережил много волнений, но, кажется, она выходит хорошо. Мне много пришлось ездить по заводам на окраины Москвы. Впечатление очень бодрящее. Окраины действительно преобразились. Гигантские заводы — на месте прежних Сукиных болот и Тюфелевых рощ[221], рабочие поселки, клубы-дворцы культуры, фабрики-кухни, зеленые насаждения. Все молодое, размашистое. И я стал более кровно ощущать ту силу, которая зародилась и окрепла на окраинах и теперь, победив центр, перестраивает жизнь. И меня самого тянет стать на время у станка, чтобы еще конкретнее воспринять эту новую жизнь, став ее элементом.
По вечерам я теперь обычно в Ленинской библиотеке. Вспоминаются живо студенческие годы. Специфическая атмосфера читального зала. Столбики книг с закладками, которые перелистывались, лишь местами задерживаясь. Я очень наслаждаюсь снова, погружаясь в дела и дни Герцена. Иногда я ощущаю даже особое волнение «возвращения на родину», когда я ощущаю веянья любимой мною эпохи. Очень хочется пойти к внуку Герцена и на его живых чертах лица отыскать отсветы лица его деда[222]. Но я что-то стал очень робок и все откладываю. Характер книги все еще не определился. Тип работы «Тургенев в воспоминаниях своих современников» меня не удовлетворил. Это тот же «Пушкин в жизни» Вересаева[223]. Я понимаю свою задачу так: отразить и объяснить ту атмосферу, которая сложилась вокруг Герцена. Каждый человек в значительной мере ответственен за то, как его воспринимают. Ведь каждое отражение человека в душе другого — то же, что творимый последним его портрет. В портрете мы всегда имеем сотрудничество изображаемого и изображающего. То же и в простом восприятии человека. В каждом его отражении я должен искать как Герцена, так и того, кто его отразил. У меня есть 10 печатных листов своего текста — может быть, и справлюсь с этой задачей. Сегодня мой начальник сказал, что в апреле он мне даст отпуск, но я боюсь, что в Ленинграде еще не будет начала весны и мне лучше отложить на май. Как Ваше мнение? О детях очень уж скучаю, а писем так мало.
Пишите мне. Привет Вашим.
Сейчас читаю «Воспоминания Мейзенбург»[224]. Прочли ли Вы их?
Дорогая Татьяна Борисовна, только что получил Ваше письмо, такое печальное. Может быть, Вы и правы, что смерть детей и подростков особенно тяжела. Но Вы знаете, что я потерял самых близких и в разных возрастах. И я не знаю, где мерило страдания.
Если Вы не уничтожили мое письмо — перечитайте его, мне хочется получить от Вас ответ на затронутые там вопросы. Сегодня напишу, как хотел, о быте. Я все под ударом из-за комнаты, но, видимо, дотяну до отъезда (15/V). Квартира все под вопросом — ордера не выписывают[225]. Из-за метро[226] большие переселения, и все занято.
Встаю в 8 часов. Убираю комнату и кипячу стакан чаю электрической грелкой. Ем булку — серую, пайковую. В 9 ч. 30 м. на службе. Волнуюсь из‐за трамваев, сейчас у нас очень плохо. Все наши Аннушки (трам. № А), букашки (трам. Б) расхворались. Москва-река очистилась от льда. В трамваях — дико, нервно, злобно. Я думаю, что кондукторши — большие мизантропы. Уж очень их наблюдения безотрадны.
На службе в общем хорошо. Но сейчас очень нервно. Начальник просит к 1 мая в основном закончить отдел. Мне не советовали соглашаться, а я согласился (азарт у меня в крови), и сейчас тяжело. (Был я в «Academia», но зав. складом уехал. А выбраться сейчас очень трудно. Простите[227].) Кстати, от Горького М. — сочувственный отзыв о моем плане («Ярославль»). Это открывает мне новые перспективы. Обедаю в 12 часов — скверно. За 1 рубль. Кончается служба в 4 часа. Обедаю у сестер. Но теперь перешел на одну кашу. С деньгами худо. Около 65 р. удержано, 100 квартира, 100 тете Ане, остается 85 р. на все. Надеюсь теперь на новый аванс. Вечером работаю. Теперь получил доступ в библиотеку Института Маркса-Ленина и комнату 40‐х годов[228]. Бываю у Фортунатовых, Навашиных и Софьи Александровны. С ней был на днях на замечательном спектакле. «Дама с камелиями». Мейерхольд везет ее на апрель в Ленинград[229]. Сходите. Это реализм, поднятый на новую ступень. От Ивана Михайловича нет ответа уже на 2 письма. В «Academia» схожу 2го. (Перенес выходной день.) Киса на письмо не ответила. Жду от Вас большое письмо.
Привет Михаилу Леонидовичу и детям.
Дорогая Татьяна Борисовна, говорит ли Вам что-нибудь эта дата? Это годовщина моей свадьбы — уже 20ая. Последнюю мы справляли, памятную навсегда — 15ую. И я все вспоминаю, вспоминаю. Сегодня я первый день на ногах после гриппа, но чувствую себя еще очень слабым. Гриппом воспользовался, когда стихла головная боль, чтобы продвинуть работу над Герценом. Сейчас работаю над первыми двумя томами. Я понимаю Кису, что ее должны были возмутить письма Герцена и Наташины. Вся эта превыспренность кажется искусственно-взвинченной, а потому томительной.
Но если понять, что это просто совсем другой уровень любви, то каждая фраза — станет простой, нужной, подлинной. Но в это поверить смогут немногие, а теперь в особенности. Это все вполне по аналогии со словом «обожание». Да, это подлинно обожание, то есть религиозная любовь. Слово «обожание» затасканное, ходульное и, главное, утратившее смысл. «Дурно пахнут мертвые слова» (Николай Степанович)[230]. Но как бы ни был велик человек — мертвецом он дурно пахнет. Вся ложь, нагромоздившаяся вокруг любви, отравила великие слова, которые родила истинная, творческая любовь, а у Герценов они воскресли — очищенные и оправданные. Меня очень беспокоит, что не найду нужных материалов, чтобы осветить вопрос так, как я задумал. У Гюго, Маццини, Гарибальди еще ничего не нашел сам, кроме изданного Гершензоном[231]. Здесь издания очень случайны. Нужно работать над этими томами в архивах Италии и Франции.
Мне жаль, что Герцен иронизирует над Мейзенбург. Я тоже, поддавшись его тону, сказал Софье Александровне о ней с иронией. И Софья Александровна очень горячо защитила ее и заставила меня продумать заново ее воспоминания. И я только теперь проникся осознанием величия этой «Мальвиды Идеаловны»[232]. Вы знаете, и в Вас есть нечто от нее. Не сердитесь. Из того, что в ней есть лучшего. Мне приятно, что я теперь смело отличаю недостатки Герцена — это потому, что я теперь больше сознательно люблю правду, чем раньше (это один из немногих моих новых плюсов, не уравновешивающих моих новых минусов), и потому, что я в общем увереннее в Герцене.
Привет Вашим и надписи — в особицу.
Дорогая Татьяна Борисовна, как ни плоха бумага, а писать на ней приходится. Не знаю, можно ли мне оправдываться в моем письме о Светике. Я не помню, как я написал, но я помню, конечно, что я имел в виду. Ольга Александровна[233] только что уехала (кажется, накануне), как я получил от Светика письмо с просьбой дать ему возможность закончить семестр. Я сейчас же написал свое согласие. Это, конечно, не отмена его отправки с Ольгой Александровной, а предоставление лишь Вам возможности отменить ее. Но хорошо, что Вы не отменили: плохо, что волновались. Что сердились на меня, может быть и хорошо, т. е. полезно для меня. А о печурке Вы все не пишете? Разве Наташа Вам не передала мой запрос?
Вы спрашиваете о своем сходстве с Мейзенбург… Это умение отдавать свою любовь-заботу другим людям и жизненный практический идеализм. Почему я написал — не сердитесь? Может быть, потому, что в этом была тогда неосознанная полемика с Вами. Я помню, что в этом Вы идете так далеко, что отрицаете этическую ценность за материнской любовью. Это уже кантианство: нравственно то, что создается нами, а не то, что истекает из нас. Я же считаю, что нравственно прекрасным может быть и то, и другое. Боюсь быть непонятым. Ваш альтруизм, конечно, вытекает из Вас, т. к. он глубоко искренен, но он не есть нечто первичное, как любовь матери, а ее сублимация, являющаяся результатом нравственного творчества.
Вы спрашиваете о минусах, и не московские ли они. Нет, не московские. Вот какие перемены я вижу в себе. Я был счастлив, и счастье было во мне, а счастье делает само собою человека лучше, т. к. он тогда светлее. А сейчас я живу отблеском счастья — вечерней зарей. Это тоже свет, но это уже иной свет. Я боюсь, что стал равнодушнее к текущему — это минус уже несомненный. В этом есть усталость души. Моя талантливость на ущербе, словно у меня надломлены крылья, и от этого есть горечь — и эта горечь тоже минус. Вот то, что сознал я. А есть ли плюсы? — есть! Помимо того, что я писал Вам, — настойчивая бесстрашная потребность в правде. Это одно. Я стал шире и терпимее или, точнее, стал больше понимать. Наконец, я стал смиреннее. Всего я не продумал, но вот то, что больше всего мне самому заметно. Ну вот Вам о Вас и о себе. Что Вы об этом думаете? Ах да, хочу добавить — что осталось старого: любовь к жизни, вера в ее ценность, радость труда и живой интерес и симпатия к людям.
После болезни я очень ослаб. Рано вышел. Сегодня первый день чувствую себя нормально. Обострилась тоска о детях. Она становится физиологической. Сейчас острее тоскую о Танюше. Недавно видел во сне отца — он играл с внучкой — Танюшей. За Светика больно — ему опять дома плохо. Аня ни звука. А мама умерла, и писем о детях нет. Жду не дождусь поездки домой. Да, представьте себе: несмотря ни на что «домой». Все же это «дом», хотя и руина.
Недавно был у Фортунатовых. Кроме 3х братьев с женами никого не было[234]. Было очень уютно, тепло, а мне бесконечно грустно. Мою грусть заметили и уговаривали остаться ночевать, а мне хотелось уйти одному в ночь. Я один. Есть еще только один человек, которому я дороже всех, — это Светик. Вы не поймите меня ложно. Не мне жаловаться на недостаток любви ко мне у людей. Это меня больше всего и поддерживает в жизни. Я пишу о другом. Поймете ли Вы меня, друг, лучшая из женщин?
На службе у меня в общем работа идет хорошо, но я устал и чувствую недостаток энергии. Я, конечно, не могу не сознавать, что я не оправдываю возложенных на меня надежд. Это грустно, но это нужно принять. Я ведь сам сознаю, что нет во мне творческого полета.
Весь вопрос в том — совсем нет или временный упадок, усталость. Поживем — увидим. Все же отношение ко мне хорошее.
Был два раза в театре: на «Леди Макбет»[235] и на «12ой ночи» (скажите Наташе). Первый спектакль очень трудный, но очень значительный, еще тянет. 2ой яркий, веселый и шекспировский. На нем был с Софьей Александровной. Готовцев[236] устроил нас очень хорошо (в литерной ложе бельэтажа), так что мы могли вполне насладиться прекрасными декорациями Фаворского. Был на вечере переводчиков античной лирики. Выступал Шервинский[237]. Очень удачно. Мне он понравился, талантлив, прям, четок (он выступал как критик). Собираюсь с Софьей Александровной на «Петербургскую ночь»[238].
Работа над Герценом подвигается. Хорошо в смысле моего увлечения, но плохо в отношении темпов. Мало материала, на который я рассчитывал. По поводу Герцена много думаю. В каждом возрасте у меня свой Герцен, и хорошо, что его не теряю.
Поручение Кисы исполню.
Привет Вашим.
Пишите,
Скоро у меня будет бумага.
Хорошо, что не успел опустить, — получил Вашу открытку об Иване Михайловиче. Очень опечален, что Иван Михайлович себя плохо чувствует. Письмо ему отправил до Вашего, открытку.
Как нехорошо меня так дразнить: «могла бы приехать в марте, да не приеду». Уж не знаю, что Вам после этого сказать. И еще один упрек — что за намек — «брянцевское письмо»[239]. Я его не понял, или, честнее, — не совсем понял. Жду разъяснений. Впрочем — сейчас отвечу Вам условно. Если я Вас правильно понял, то и на этом — спасибо. Все же лучше, чем то, что Вы говорили мне раньше. Но есть непоследовательность — перестанете быть Н. П., хотя не станете ни хуже, ни лучше. Перестану быть Н. П., т. е. изменю себе, а следовательно, стану — хуже. По-моему, так. Итак, объясните, что за брянцевское письмо. Мне почему-то показалось, что Брянцев — это Тургеневский герой. Но не мог вспомнить, из какой повести. Семейный эгоизм — явление, конечно, дурное, но все же в нем живет и любовь, и она искупляет его до известной степени, т. к. любовь — связь между людьми, заставляющая жить в другом как в себе, и это ценно, хотя бы это была бы и любовь матери к ребенку. Что из того, что она естественна, — в этом меньше «заслуги», но не меньше моральной красоты.
Ну довольно полемики.
А Вы удивительная женщина, и как все о Вас хорошо говорят. Я горд за Вас.
Купить Данте и Тютчева не успел. Вчера — выходной день — «Academia» закрыта. Сегодня хлопотал о квартире, и все еще безуспешно. Завтра надеюсь быть в «Academia». Недавно разговаривал с В. В. Готовцевым. Я ему сказал, что после Тобби из «12ой ночи» очередь за Фальстафом. Он сказал мне, что это старая его мечта — но они хотят поставить выдержки из «Генриха IV» и «Виндзорских кумушек»[240]. Но никто не берется их обработать в одно целое. Спросите Михаила Леонидовича, не возьмется ли он? «Петербургская ночь» не то что скучна, но уж очень безрадостна — в серо-мрачных тонах, а в жизни не так — в жизни всюду светотень. А тени у меня сейчас много — дома, в Детском очень плохо. Минутами хочется бросить все и ехать домой.
Простите, что плохое письмо написал. Не хочу задерживать, т. к. жду Ваших. Они мне очень нужны.
Привет.
Дорогая моя Татьяна Борисовна, как мне хочется побыть с Вами, хотя бы повидать Вас. И заметьте — не потому, что мне плохо. Мне в данный час даже скорее хорошо. А всегда, всегда. Мне было как-то очень плохо, очень, очень. Так хотелось написать Вам, отправить Вам письмо моего сына, но я переломил себя. И даже не могу дать себе отчета почему. А вот сейчас хочется писать Вам и легко писать. Ну, давайте пофилософствуем.
Итак, для меня счастие — моральная ценность, это благословение жизни, счастие — моральное состояние (бытие) души. Потому что счастие есть прежде всего гармония, внутренняя целостность — а что такое добро, как не гармония? У Вячеслава Иванова есть стихотворение о счастьи, я помню его только в отрывках:
Нет большего врага счастия, как довольство, которое обычно называют счастьем. Вся разница между этими понятьями выступает при сопоставлении их с третьим понятием — страданье. Довольство и страданье — враги. Страданье убивает довольство; счастие не боится страданья, и страданье его поднимает на высшую ступень, углубляет до новых глубин. Довольство замыкает человека, счастье раскрывает его, делает его участником жизни целого. Но, конечно, я признаю, что между счастьем и довольством существует ряд переходных ступеней. У Герценов было счастье, хрупкое по многим причинам, но спасенное ими при всех испытаниях и падениях. И прав В. Гюго, назвавший «Былое и Думы» «летописью счастья, веры, высокого ума и добродетели»[242].
Письмо Гаусу напечатано в VIIом томе издания Лемке стр. 24. Там есть слова: «Elle s’abandonnait sans scrupule a à une telle sympathiec, — il avait tout le temps pour entraîner de plus en plus une femme qui tomba plus naïvement que ne l’aurait fait une autre, en se d eéfendant»[243].
Мое прежнее толкование слова tomba[244] — как падение <
Я теперь вспомнил, это Брянцев из Тюза. И смысл Ваших слов мне теперь вполне ясен. И точку над «и» не нужно. Ну что ж, оставим мои идейные позиции, понятие о долге. Я никогда Вам не говорил, что я не сомневаюсь, что не изменю себе. Как мне 2 года назад говорил А. К.[246] — или она должна воскреснуть, или Вы умереть. Это альтернатива любви. Недавно одна очень мудрая женщина, потерявшая мужа, — сказала то же самое о себе. Я это очень часто мучительно чувствую и спрашиваю себя — как же я могу, как я смею жить. И эту зиму с особой силой.
Что за мрачная мораль — быть может, скажете Вы. И мне тяжело думать, что Вы можете не понять, сколько в ней света. Но я живу. Я люблю жизнь, и я, несмотря на этот голос, — хочу жить. И, может быть, — помните Пушкина:
Может быть, но, Татьяна Борисовна, я теперь не понимаю, как это может быть, когда для меня прошлое живо, как настоящее. Мной так все было пережито, что зачатое тогда дает теперь всходы, раскрывается во всей своей глубине. Вы понимаете — это же жизнь! И реальная жизнь, неужели Вы этого не поймете. Ведь все же прошлое длится, растет, раскрывается, наполняет. Итак, это одно. А второе, что может спасти меня как Н. П. (это уже Ваша формула), — это то, что какая-то женщина может меня полюбить таким, заполненным неумирающей, нетленной любовью. Ведь Татьяне Николаевне я-то не изменю. Понимаете, если женюсь — я себе изменю. Но ей-то я не смогу изменить. С ней-то я останусь, так кто же захочет такого полюбить, такому отдать себя. Вы, женщина, отвечайте! Так что, Татьяна Борисовна, тут дело не в идеологии, а в фактах, не в сознании, а в бытии.
Со службой мне опять трудно. Не знаю, как справлюсь. В мае обещают отпуск. Оттого, что мне сейчас трудно, я не мог выбраться в служебное время на склад Academi’и и купить Тютчева Iый том. Но он мной заказан. 2ой вышел, но в продажу не поступил. На «Vita nova»[248] подписки нет, но я не прозеваю купить вовремя. Денег за 1ый том не высылайте, это за печурку. Татьяна Борисовна, не могли бы Вы как-нибудь съездить к моим и написать о детях. Очень это у меня болит.
Жду Наташу, скажите ей. Приветы.
А еще много хочется написать. Но до другого раза. Тема — мой быт.
Итак, о счастье мы договорились, не только поняли, но и достигли согласия. Теперь о Герцене. Но тут, в сущности, разногласия нет. Ведь Вы так же не утвердились ни на одной позиции. Но хочется еще обменяться некоторыми мыслями. Горькие слова Герцена о равнодушии Natalie к Владимирскому житью, да и всему своему былому, мне понятны[249]. Natalie был, видимо, чужд тот культ прошлого, который был у ее мужа и дал право ему говорить о «нетленном былом». И в тот период, когда в ее душе создалась почва для нового увлечения, прошлое уходило от нее. А потом оно вернулось. Помните: «Все верования детства, юности не только совершились, но прошли сквозь страшные испытания, не утратив ни свежести, ни аромата, и расцвели с новым блеском и новой силой!»[250] В этом предсмертном письме Natalie снова ощутила свою жизнь как единство, и вся она озарилась светом последних дней, уже вечерним светом. Ваша цитата из письма к Гаугу о «crime»[251] и еще ряд мест очень тяжелы, но, повторяю, не решающи. Никак не могу принять попытки Вашего толкования письма Natalie, «что она не считала себя виновной перед Герценом, в том же смысле, как и Герцен всегда говорил, что любил только одну женщину, как будто у него не было других увлечений (? увлечения!), которые так оскорбляли Н. А.». Конечно, нет. Н. А. так выстрадала это увлечение и так подняла Герцена до себя, что не ей смотреть примирительно на такую «верность» в духе Ф. Ф. Зелинского[252]. Тем более что она женщина (простите, но это так). Кроме того, Герцен вовсе не считал, что он оставался чист перед нею. А ведь она писала: «Чиста перед тобой и перед всем светом, я не слыхала ни одного упрека в душе моей». Все письмо это написано с такой интонацией, что ему нельзя не верить, тем более что его писала Н. А.!
Теперь о себе. Я в надежде на близкое свидание наше не буду писать много. Но теперь же мне нужно кое-что дополнить и на кое-что ответить. Да, это так — «потребность в новой привязанности во мне сильнее». Но она вытекает ни в какой мере не из неудовлетворенности прошлым в малейшей степени — там полнота, но и не из малейшей неудовлетворенности тем, что прошлое дает мне ежедневно теперь, продолжая не только жить, но и развиваться.
Неужели же этого недостаточно!
Помните, что я писал Вам в конце 1929 г.: «Жизнь моя кончена, остался только эпилог». Я с этим и хочу остаться. Но, дорогая Татьяна Борисовна, Вы-то знаете меру моих страданий, я страстно хочу от жизни еще тепла, настоящего тепла. Мне одиноко среди друзей, потому что у всех у них есть тот, кто им дороже всех. Я Вам писал об этом. Я чувствую еще в себе много сил, и новые дни, новые года предо мною. Пришла и весна со своими обетованьями. Вот этого всего я боюсь. Но я хочу верить, что все перегорит во мне, стихнет и ясно я встречу свой закат.
Это тем легче, что я все же думаю, что никто не сможет меня полюбить и оттого мне бороться нужно будет только с самим собою. Знаете, я спросил о том же, о чем Вас, жену Феди Фортунатова. Она сперва удивилась, а потом поняла и сказала приблизительно так. «Не бойтесь, ни одна достойная Вас не сможет полюбить Вас, Вы для нее будете неприкосновенным. На Вас табу».
Ах, если бы мне вернуться в Ленинград! Помните тоже, как я Вам уже давно писал, из Кеми. Возле Вас — я хорошо проживу. Вы из всех одна — одновременно и родная, и чужая. Только бы дети были со мной. А квартиры все нет. Из дому очень давно нет известий. Могу ли я просить Вас побывать в Детском и написать мне?
От Ивана Михайловича получил открытку, из которой узнал, что он получил только одно мое письмо и дважды писал мне. (А вот Ваши письма дошли все.) Очень тревожит меня состояние Екатерины Ивановны[253]. Как, вероятно, Иван Михайлович обрадован восстановлением исторического факультета. Пишите скорее, мне так нужны Ваши письма.
Дорогой друг, как много мне нужно Вам сказать, но я сегодня ограничусь самым необходимым. Боюсь, что, если внесу новое к тому, что уже сказал, — выйдет хуже. А свидание наше так близко, может быть: до 10гоСухореву башню разбирают[254]. Музей временно сворачивают, я смогу скоро уехать в отпуск или на все 4 стороны.
Итак, сперва о Герцене. Я взял письмо конца 1849 г., так как в нем лучше всего выражено то, что нужно. Но от этого Natalie не отступила до конца. Вот одно из последних 1851 г.: «Мне страшно за мою любовь к тебе, она слишком хороша, она робка, мой друг, у нее в памяти еще слишком живо страдание быть непонятою… Дети они тоже ты». И вот еще из письма к Рейхель[255]. «Испытание было велико, но я вышла из него… с большей верой в себя и во все святое, истинное, заветное. Тот, кто вел меня с детства, кто дал мне жизнь, кем я жила, я достойнее его теперь, чем когда-либо».
Об охлаждении к прошлому или о разном его переживании судить трудно; тут только мы имеем — ревнивую за него боль Герцена — ее слово до нас не дошло. Но из многих слов Natalie видно, как она ценила свое прошлое. Думаю, что и из ее исповеди (к Рейхель) это тоже видно. «Общей участи женщины», я думаю, она избежала — все высказывания Владимирского периода однозвучны с Герценом.
Не знаю, что Вы имеете в виду в связи с множественным числом увлечений, когда пишете о семейной традиции. Напишите яснее. А? Вы не поняли. Оно означало: «увлечение» (не согласитесь ли Вы исправить множественное число на единственное?).
Ну, теперь о себе. Осенью у Вас в столовой Вы сказали, что мне нужно жениться и что жена моя должна быть моложе меня. Может быть, шутили и этих слов как шутку не запомнили? Но зачем этим шутить. Затем Вы написали мне, как мне кажется, без всякого повода с моей стороны, о Брянцевском письме, и там Вы писали, что Вам надо этого желать для меня и что это хорошо, но Вам жалко, что я все же «перестану быть Н. П.». Далее: «Потребность новой привязанности в Вас сильная, и как же не пожелать быть счастливым, насколько это возможно. А потом мне стало жалко, что изменитесь Вы и что вообще станет обыденным то, что казалось исключительным». И, наконец, в последнем: «Но ведь Вы не сможете быть не только счастливы (в Вашем смысле), но и достичь довольства, если Вы измените „идее“ (отчего кавычки?) Вашей жизни». И еще: «А дети, это ведь отдалит их от Вас».
Отчего Вы не с этого начали? Вот она Ваша правда до конца. Но это не только Ваша правда, Ваше понимание, но и мое.
Значит, в основном мы с Вами согласны. Вы требуете от меня, по-брантовски[256], — будь тем, что ты есть всецело, а не отчасти, враздробь.
Но вы упрекаете меня в нежелании взглянуть правде в глаза, даже в трусливости. Это несправедливо. В частности, Вы хотите, чтобы я futurum перевел в presens[257]. Про это сейчас скажу только одно: если бы Вы выслушали меня и только, Вы бы утвердились в своей догадке, если бы Вы не только выслушали, но и сопережили со мною пройденный этой зимою путь, Вы бы поняли, что прав я, употребляя futurum. А так как я надеюсь скоро (6–7/V) быть с Вами, то, веря в нашу испытанную близость, все расскажу. Не может быть, чтобы Вы, всегда меня так понимавшая, этот раз не поняли бы.
Были ли Вы у детей? От Светика наконец письмо, очень грустное.
Жду ответ. Это, надеюсь, последний.
Пишите же скорее, дорогая Татьяна Борисовна.
Мне еще не в чем раскаиваться, не от чего отступать.
Но Боже мой, как Вы поняли слова «чужая», или опять шутили?
Я Вам писал, и это Вы поняли, что у меня теперь нет человека, для которого я дороже всех, которому я ближе всех. Нет Татьяны Николаевны и мамы. Это же дает не заменимое ничем. Вы принадлежите мужу и детям. Но Вы, несмотря на это, смогли не только так много подвижнически сделать (это Ваша героическая доброта), но и могли меня так любить. И я написал, родная, близкая и чужая. Это поднимает Вас на особенную высоту в моих глазах, но все же это не может освободить меня от того сознания одиночества, о котором я Вам писал. Вот смысл слова «чужая», если в нем и есть доля горечи, то в основном другое — восхищение и гордость за Вас, что Вы такая.
Ивану Михайловичу написал недавно в ответ на его открытку. Одно письмо он получил — все же.
Спасибо, спасибо Вам, дорогой друг, за посещение моих и за открытку, которая напомнила мне так живо Ваши письма о детях в последние годы, которые я так любил. Вчера я опустил Вам большое письмо и мучусь, мучусь. Боюсь, что мои слова могут быть Вами не поняты. Прошу Вас только не делать пока никаких выводов — ждите встречи со мною. Я все-все расскажу. Перед Вами — я хочу быть, как перед собой. И все же последние дни спокойнее и <
Очень устал. А отдохну ли дома? С Иваном Михайловичем обменялся письмами.
Всего Вам доброго.
Спасибо. Спасибо.
Дорогая Татьяна Борисовна, вчера у меня была радость: я получил Ваше первое письмо. Как жаль, что письмо от 12госо вложением записки Е. И.[258] пропало. О чем писали Вы, о чем писала она? Сегодня я встал и пошел на службу, но меня прогнали со скандалом («Дон Кихот» и тому подобное). Только что был в амбулатории, и дали еще 3 дня. Как бы мне хотелось их провести за городом. Ужасно досадно, что именно теперь, после двухмесячного отдыха у меня опять зашалило сердце.
Быт мой плох по моей вине, и притом глупой. Когда я перед отпуском получил много денег — я купил пальто, заплатил мелкие долги и за комнату вперед, дал Анне Николаевне 250 р., съездил в Ленинград из Москвы и баловал детей, я не подсчитал, сколько мне за месяц дали. Потом прислали еще за месяц. Приехав в Москву, я рассчитывал получить зарплату — оказалось, что до 16/VII я все получил. Кроме того, я, из‐за болезни отъезжавших в Камчатку[259], должен был остаться в комнате на Пятницкой, а следовательно, уплатить и за 2ой месяц. — Ну вот — последствия ясны.
Вот вам еще анекдот, но это уже скверный анекдот. Я не писал об этом, т. к. Вы не только сочувствуете, но любите помогать и делом, а я этого не хотел. Я написал тете Ане, чтобы она продала что-нибудь из моих вещей и расходовала бы на детей. А сам кое-где занял. Сейчас трудно, т. к. Москва опустела, а кто еще есть — собирается в отпуск, и занимать неудобно. Ну вот месяц, к счастью, кончается. Следующий будет легче. А режим экономии мне назидателен. (Спросите padre.) Плохо еще то, что в этом месяце я не был прикреплен к столовой. Но сердце зашалило не от этого. В основе — сердечная болезнь, к сожалению, не psevda, а vera[260]. В общем (и целом) мне, видимо, volens-nolens придется взять в августе отпуск без содержания и немного на покой (покоя только будет мало!).
А сегодня мне было утром хорошо, когда я медленно в раздумии шел на службу. И зелень казалась ярче, свежее, и Москва-река выглядела новой (только Малой — что у Тучкова моста)[261]. И так хочется опять стать легким и ясным. Но мне легче, много лучше.
Кончил мемуары Орсини![262] Какой контраст «Былому и Думам». Здесь внутренняя жизнь едва обозначена. Но она сложна и благородна. Все пафос борьбы за Италию, революционная устремленность в действие. Это не думы, не былое, это следы порыва в грядущее, это повесть о воле. Очень хорошая, освежающая книга. Я ее, конечно, не ставлю выше «Былого и Дум» (сам-то я созерцатель, да еще преимущественно прошлого, поющий вечная память тому, что любил). Но эта книга, прочитанная наряду с мемуарами Герцена, — служит к ним великолепным дополнением. Недаром они ценили друг друга. Сейчас вступаю в стадию обработки собранного материала. Д. И.[263] все советовал углубиться в философию 30х–40х годов, но мне кажется, что увлекаться этим не нужно.
Спасибо за выдержку. Я хочу переработать и издать Пушкин и Царское Село. Видеть Вас хочется ужасно.
Дорогая Татьяна Борисовна, вчера получил Вашу открыточку. Получили ли Вы мое письмо о быте и об Орсини?
Мне очень жаль, что Вы не использовали, как хотели, лето (собственно, июль). Но репутацию доброй, конечно, не опровергнете тем, что сердитесь на себя. Я даже думаю, что Вы не натолкнулись на пределы своей доброты (мне кажется, что их нет), а чувство недовольства у Вас потому, что Вы довольно безнаказанно смотрите на возможность реальной помощи Екатерине Ивановне[264].
О Вашей доброте говорят, что она хороша еще тем, что она легка, как-то сама собой. Солнце не может не направлять своих лучей. Я не знаю, верно ли это. Моя безграничная благодарность к Вам мне не тяжела — потому что я Вас очень люблю, очень.
И все же я немножко боюсь Вашей доброты. Она так все эти годы питала наша дружбу, Вы так много делали для меня, что я Вам сказал у нас в парке — помните? — что я и моя жизнь в значительной мере Ваше создание (последние пять лет), и вот я боюсь, что как вера без дел — мертва есть, так и для Вас дружба без дел может пойти на ущерб.
А мне хочется, чтобы теперь, когда моя жизнь так или иначе налаживается, когда я могу жить без Вашей заботы делом, чтобы именно теперь наша дружба, войдя в новую фазу, окрепла бы на новых основаниях.
Вы помните нас в 1924–29, то пятилетие? Ведь Вы могли любить меня — счастливого. К этому возврата нет, и то, что я называл счастьем, не придет никогда в новом воплощении. Но как бы то ни было, а пока что Вы, «лучшая из женщин», можете мирно жить, не заботясь обо мне.
И вот мне хочется, чтобы это не помешало Вам, с Вашей — деятель — деятельной добротой, любить меня. Мне нужна Ваша забота, но в том смысле, что Вы все время не теряете меня из виду, что Вы Вашей душой участвуете в моей жизни, в моей очень, очень трудной жизни. Мне нужно чувствовать на себе Ваш взгляд, как все эти годы. Вы моя «несбывшаяся Агнесса»[265]. Вот и эта наша встреча, такая неровная. Что она могла показать Вам? Что я Вас люблю по-прежнему, близок Вам по-прежнему, нуждаюсь в Вас по-прежнему. Мне — что наша «чудесная дружба» жива и все вынесет.
Перечел письмо. Не подумайте, что это мое «брянцевское письмо». Я не о том пишу. Отчего Вам не понравился А. Н.[266]? Он все еще болен? Дорогая Татьяна Борисовна, такое даром не проходит никому, а мое было еще горше.
Пишите.
Меня все еще не пускают на службу по бюллетеню.
Дорогая Татьяна Борисовна, когда в прошлый раз я писал Вам письмо и сказал, это еще не «брянцевское», то я имел в виду, что Вам не нужно будет читать между строк, когда я буду писать Вам «брянцевское» письмо. Что я напишу Вам все открыто. А положение уже тогда было у меня «брянцевское», но духу не хватало признаться как на духу.
Кстати, о сердце. На столе лежит диагноз: stenocardia (грудная жаба) в сопутствии myastenia, dilatation cordis, aortit[268].
Направление — Кисловодск. Вряд ли только что-нибудь выйдет из этого. Почти безнадежно (не сердце, а поездка в Кисловодск). Обострение болезни сердца — это прямой результат пережитого последних месяцев. Первое время после возвращения в Москву мне казалось, что поездка в Ленинград укрепила меня и я смогу победить новое чувство при условии возвращения домой. И когда я внутренно вплотную подошел к этому решению, я почувствовал такую боль и такой мрак, что я не мог выдержать и решил ей сказать все. И сказал. С. А.[269] мне ответила, что она знает, что прошлое живет и будет жить во мне, что это главное в моей жизни, что она меня такого и полюбила. Простите, мне писать трудно при всей своей открытости Вам.
Моя болезнь ее волнует, но ничего не изменяет в ее решении, чем она нужнее мне, тем для нее лучше. Принять этого я не могу. Я поговорю о своем состоянии с вольным врачом, и если я совсем плох, то вопрос решается уже по иным основаниям иначе. На мой закат печальный блеснула любовь улыбкой прощальною. И на том спасибо.
Хотел кончить, да не могу. Вы будете взволнованы, и, хотя мне писать мучительно, что же мне скрываться от Вас! Вот я даже пробовал шутить в начале письма, а теперь у меня текут глупые слезы.
Я сейчас буду писать Анне Николаевне и padre. Ну, какие у Вас могут быть вопросы — спрашивайте, на все отвечу! С. А. сказала, что жить для меня — значит жить для моих детей. Я объяснил про Танюшу и Анну Николаевну. Тогда она сказала, что перегородит свою большую комнату и я со Светиком можем въехать к ней. Она узнала, что рядом в Старо-Конюшенном одна из лучших школ Москвы и Светика туда примут. Что на Танюшу, пока я не получу за книгу или статьи, все же можно будет высылать 80 р. ежемесячно, а потом увеличим. Что на месяц зимних каникул она должна приехать к нам, а на лето я опять в Ленинград (помимо возможных командировок). Ну вот, а об остальном спросите.
Дорогая Татьяна Борисовна, моя gratia[270], мне тяжело: перед детьми, перед Аней, перед Вами и Гревсами — перед друзьями. Мне тяжело перед моим знаменем — единобрачия, которое я так гордо (?) — да, гордо, нес. Но мне не стыдно, а легко и ясно перед Татьяной Николаевной. Как это может быть? Я бы и сам понять и поверить не мог. Но это так. Во мне к ней ничего, ничего не изменилось.
Если Вы скажете о своем письме — уничтожьте — я сейчас же сделаю так — пишите смело, что хотите, никому не покажу и сожгу.
Дорогой мой, хороший друг, милая Татьяна Борисовна, письмо Ваше получил. Ваш ответ — был ответом друга. И в этом залог нашего с Вами будущего. Но что за идея — «музейного»! А мои связи с Фортунатовыми и Курбатовыми — такие жизненные и творческие — продержались же они десятки лет на расстояниях при кратких встречах. А с Ленинградом у меня связь остается тесная и беспрерывная. Пока… пока я не вернусь в него. Быть может, скоро.
Я уничтожил Ваше письмо. Но мне очень не хотелось. Помните — уничтожать буду. Но Вы всякий раз пишите, когда не хотите, чтобы письмо осталось. Я поступил согласно Вашему совету: перевез вещи к С. А. в город: Бол. Афанасьевский, д. 41, кв. 1, Тел. Г.1.05.00.[271] Теперь живу у нее на даче в Переделкине. Теперь С. А. получила возможность организовать быт, необходимый для лечения.
Мне уже лучше. Но не крепко. Вчера я был в городе, и нет письма от Анны Николаевны, и мне снова плохо. Снова сердце тяжело, душевно и физически. Не хочу ее упрекать. Но это жестоко. Вы правы, когда написали, что Вам жуткá дума теперь обо мне и о них. Я надеялся, что Анна Николаевна поговорит с Вами и Вы несколько успокоите ее. Я не чувствую в себе сил сейчас ехать в Детское. Нет. Нет — сил. Я знаю, что Вы, дорогая Татьяна Борисовна, во всем сочувствовавшая мне здесь, не будете со мною, т. е. во всем, что случилось со мною. Здесь моя боль — не Ваша боль, и все же прошу Вас — помогите мне, помогите со Светиком. Никто, кроме Вас, мне не может помочь. Никому Анна Николаевна не передаст Светика с меньшей неохотой.
Валентина Николаевна Мордвинова, друг Гейнике, моя сослуживица, — очень хороший человек. Она Вам сможет ответить на многое, что упустил из виду в письме.
Чтобы не повторилось прошлогодней истории, я принял следующие меры. Одновременно с Вами послал письмо — Анне Николаевне, в котором просил подготовить к переезду Светика. Писал, что, может, приеду за ним сам, но не наверное. Затем написал Светику, что за ним едет Мордвинова. Сейчас ей пишу «спешное» письмо.
Светика привезу к Фортунатовым и там его подготовлю. Танюше напишу письмо и попрошу Анну Николаевну, ее подготовив, отдать письмо.
Если Вы найдете, что я все же должен приехать сам, — я приеду. Stenocardia — мне ее как грудную жабу истолковал доктор, с которым я жил на Пятницкой, да и в бюллетене моем стояла angina pectoris[272]. Если это не так — тем лучше.
Снеситесь с Анной Николаевной через ее службу. Так Вам проще. Простите меня за это душевно неприятное поручение, но ведь Вы же мой чудесный друг.
Привет Михаилу Леонидовичу и детям. С Галлицким[273] будет лучше. Киса мне ответила на письмо в июле. Скажите ей. Всего светлого.
P. S. У меня нет чернил — простите за карандаш.
P. P. S. Padre напишу на днях.
Вчера от Николая Павловича пришло первое письмо. В нем много непонятного. Пишет, что он «среди книг». Может быть, это уже служба, но из лагеря его, видимо, не выпускают. Я, вероятно, вечером сегодня раньше узнаю кое-какие подробности: зайдет Юлия Федоровна и расскажет о письме Бахтина[275], тоже только что полученном.
Михаил Леонидович был. Впрочем, он, наверное, сам Вам это написал. Ботинки Светику впору. Светик процветает и был уже 2 раза в «гостях» у меня[276].
Я — все по-прежнему. На днях было очень плохо. Опять tº 39º. Сейчас лучше. Будет у меня на днях Кржевский[277]. Он вернулся из отпуска.
Как жаль, что Вы не смогли 2 недели просидеть в Луге. Может быть, Вы сможете остаться дольше 4-го? Вам так надо отдохнуть. Настроение у меня спокойное. Скоро, верно, смогу снова заняться Герценом. А то до сих пор после Вашего отъезда не могла.
Очень без Вас скучаю. Когда вернетесь — поскорее приезжайте ко мне.
Ну, не могу больше писать. Очень устала.
Целую Вас.
Милая Софья Александровна, дети мои легли, но еще не спят и что-то бормочут, засыпая. Мой первый день дома кончается. Хочется побыть с Вами. Но Вы далеко, и я сажусь за письмо. Мне хорошо, но очень грустно.
Когда проезжал мимо Фирсановки, из окна увидал налево нашу дорогу, а направо — срубленные деревья, на которых мы беседовали в ожидании поезда. На зеленых склонах много баранчиков. После 30‐го и 3‐го еще труднее оторваться от Москвы[279], и все время мысль возвращалась к ним.
Ночь провел вполне сносно, хотя не было плацкарты. Утро было ясное. Проезжали Колпино. За почерневшими корпусами заводов виднелся мой холм. В утренних лучах — сияли купола Детского Села. По ним я мог определить точку, где мой дом. В Ленинграде я не задержался. Поехал прямо в Детское. Застал дома только сына. Я позвал его с улицы. Распахнулось окно, и его сияющее лицо перед белой занавеской. Еще минута, и он уже во дворе и висит на мне. Танюша была в школе. С ней я встретился иначе. Я поджидал в нашем садике ее возвращение. Она, заметив меня, спряталась и потом незаметно пробралась домой: боялась свидания при подругах. «Папочка, ты ведь такой!» — «Какой?» — «Да при всех возьмешь и поцелуешь. И не называй меня Шигнамушем, ведь он же совсем-совсем маленький!» Я изменил тактику и был безукоризненно сдержан. Результат очень хороший — вечером нежность, хотя пока робкая[280].
Видом ее доволен — не так худа, и цвет лица — здоровее.
Вот дети уснули. Я прислушиваюсь к их ровному дыханию. Смотрю на их мирные, раскрасневшиеся ясные лики.
Милая, дорогая — вот мне хорошо и грустно, грустно. Где-то слышатся, замирая, ее колыбельные песни. Все это было и есть, но между этим — какая страшная грань!
А в доме от взрослых тяжело. Екатерина Михайловна[281] действительно больна. Она очень сдала. Лицо — отечное. А глаза неподвижные, упорные, словно глядящие в пустоту. Анна Николаевна очень тревожится за нее и бьется из последних сил. С ней встретился хорошо. Но чувствую, какая предстоит борьба из‐за Светика.
Мне так грустно — потому что именно здесь, в этих стенах, среди этих вещей, рядом с детьми, с особой силой чувствую, что очаг мой угас и я касаюсь холодного пепла. Но почему же мне хорошо — потому что в душе разгорается любовь. Бродил по паркам. Утром со Светиком — под вечер — один.
Весна тут не отстала от московской. Но она настала так быстро, что парки не успели прибраться и на дорожках голубой дым от костров прошлогодних листьев. Снова ощущал Пушкина. Дома нашел стихи, о которых говорил Вам.
Отыскал Ваше единственное письмо ко мне. Там, между прочим, сказано: «…я увидала, что люди могут давать то, ради чего только и должно жить, — ласку и любовь».
Когда я думаю о 3/V, мне вдруг станет грустно (среди радости): может быть, лучше этого уж никогда не будет — как было светло, тихо, прозрачно. Но Вы-то этого оценить не можете — Вы не видали себя.
Всего светлого.
P. S. Ясное утро. В открытое окно — запах распустившейся зелени. Щебет моих детей.
Милая, дорогая София Александровна, ждал я письмо от Вас 12-го, а получил его 9-го. Но о Вас я думаю очень много. Когда, не отрываясь от живого чувства общения, — радостно и тихо, а в иные минуты мучительно. Письмо Ваше перечитал несколько раз, и оно мне дополнило Вас. Получил его по возвращении из города — принесла его Танюша.
В город поехал 6‐го к вечеру по тракту на автобусе. Это у нас новость. По этому пути ходил пешком Пушкин «воспоминаньями смущенный»[284]. По ней до Пулкова ездили мы на вейках с цветными лентами на масленице — 1928‐го года и возвращались при звездах. Так волнующе звенели колокольчики, такой был сияющий снег, и так мне было хорошо со своими. Дети помнят этот путь. Вдоль тракта верстовые столбы — гранитные обелиски! За Пулковом — фонтан работы Воронихина, перед средней рогаткой — снова фонтан, у города — Чесменская часовня Фельтона. Какой чудесный въезд в классический Петербург!
Город произвел бодрящее и вместе с тем успокаивающее впечатление. Легко дышится весной на его «першпективах» с его далями, просторами и крепкими, устойчивыми формами хорошо знакомых зданий. Я еще не мог побродить по его стогнам и каналам белой ночью, но с нетерпением жду этого. Белые ночи начнутся скоро. Был в тот же вечер на своих могилах. Украсил их скромной дерезой, которой любила убирать пасхальный стол Татьяна Николаевна.
Скоро приеду с детьми, и посадим цветы. У могил сперва было очень мучительно, но тишина все же пришла…
Был я только у Ивана Михайловича и Татьяны Борисовны.
Сегодня был в Публичной библиотеке и выяснил возможности работы по Герцену. Встретил там много знакомых, и очень сердечно, в том числе Ольгу Антоновну[285].
Почти все время провожу в Детском. Теперь до вечера 13‐го не собираюсь в город. Дети очень недовольны, когда я уезжаю от них. С ними очень хорошо, их отношения друг к другу мне теперь больше нравятся, хотя не удовлетворяют еще. Моя новая тактика с Танюшей дает очень хорошие результаты. Она постоянно обращается ко мне то с тем, то с другим. Первая половина дня занята у Танюши — вторая у Светика. Гуляю с ним порознь. С Танюшей был за парками у речки — пели жаворонки, и напомнило Мураново. Взял Танюше билет на «Снегурочку». Это у меня с ней первый выезд. Их обоих собираюсь вести, когда кончатся у Светика экзамены. Завтра у него первый. Я с ним занимаюсь. Придется много поволноваться. 15‐го школой приглашен присутствовать на экзамене по истории. Свет мне сказал, что если бы ему пришлось выбирать себе папу, то он выбрал бы меня. Приехал я домой как раз вовремя. С тетей Аней отношения очень хорошие. Но меня ужасает ее непомерная ежедневная нагрузка. А из‐за увоза Светика, чует мое сердце, — будет бой.
Видите, это мое письмо спокойное. Снова пишу, прислушиваясь к дыханию детей. Ночь еще темная, звездная. Скоро их свет растворится в светлом сумраке белых ночей. На столе черемуха, которую собирал с Танюшей. Тепло так, что я открыл занавеску и в открытое окно — струятся запахи свежей зелени. Вот она — жизнь. Пишите, милая, любимая.
Светик сейчас готовится к экзамену по физике. Шлет Вам привет и просит звать Светиком.
Дорогая моя Софья Александровна, а я ждал сегодня Ваше письмо, и оно пришло вовремя. Я привык к нашей живой беседе и к Вам, как-то мысли еще не легко укладываются под пером.
Мои слова о мучительных мыслях объясню при свидании, хотя я думаю, что они Вам и так понятны. Понемногу втягиваюсь я в свою новую жизнь — подобие старой, и в ней нахожу и боль, и отраду, и свет, и мрак.
Очень приятно было прочесть, что Вы занялись «Былым и Думами», тем более что сейчас читаю и я и тоже после долгого перерыва. За этот этап я, видимо, очень изменился. Требования мои очень возросли. И я с Герценом встречаюсь как со старым другом, но не как с учителем.
Перечитываю я переписку мою с Татьяной Николаевной за 1910–11 годы. И мне стыдно за свои письма (но не за ее). Какая наивность и непозволительный романтизм выражений! Как плохо выражали они меня; одно утешает: в них я нашел признание, что «ненавижу все, что пишу». Удивительная беспомощность слова — отсюда превыспренность тона и бесконечные superlativ’ы[286]. Хочется их сжечь, но не сожгу — для этого я слишком историк. Перечитываю одну свою любимую книгу — и она почти выдерживает 12-летнюю разлуку: это Гейерстам: «Книга о маленьком братце»[287]. Вот из нее отрывок.
«Вся эта книга посвящена смерти, а между тем, мне кажется, она говорит больше о счастье, чем о горе. Ведь зло не в том, что человек теряет то, что любит, а зло в том, что он может загрязнить, опозорить и погубить свое счастье. Есть в жизни еще одна тайна, и я должен был много пережить, чтобы ее понять. Любовь не может застыть в одном положении. С годами она растет или ослабевает. И не только угасание любви приносит муку. Наиболее сильна та любовь, которая даст страдания уже потому, что сама неудержимо растет… Я весь полон удивлением перед прошедшим, того удивления, которое пробуждается на дне все познавшей души».
Все это очень близко мне.
Читаю ее в парке, где читал в начале нашей детскосельской жизни. Там есть тихий уголок собственного садика с античным храмом Гваренги[288]. Я читал ее тогда и перечитываю теперь под сводами его портика.
Шумят старые деревья парка. Ветер бушует уже четвертый день. Как много звуков, целые симфонии. По дорожкам, запустевшим от бури, носятся сорванные ветви. А мне под портиком — затишье.
С детьми — хорошо. С Танюшей все идет отлично; она все следит за мной пытливыми глазами. В этот приезд я занят больше ею. Завтра буду ассистентом на экзамене по истории. Очень интересно — но волнуюсь за сына.
А ему очень, очень тяжело. Я хочу избежать ненужных (т. к. бесцельных) объяснений, но боюсь, что не выдержу. Кроме насмешек, замечаний, угроз и наказаний со стороны бабушки он ничего не слышит. Тетя, хотя ведет более разумную линию, — в основном поддерживает мать. К этому я отношусь все же не очень трагично — т. к. верю, что это уже недолго. Посылаю Вам копию с письма Светика, о котором Вам говорил. Вы сквозь него лучше почувствуете моего мальчика.
Придет ли это письмо в ожидаемый день? Жду Вашего письма.
Привет знакомым.
P. S. Нет ли новостей о нашем музее? [289]
Светик шлет привет. Не дал приписать, т. к. не хочу, чтобы он заметил свое письмо.
Милая Софья Александровна, день уже кончается, а письма от Вас нет. Вы избаловали меня (так быстро!) скорыми ответами на два первые письма. Вы мне писали: «Пишите только когда захочется». А мне захотелось через два дня после отправки Вам письма. Вы снились мне очень ярко всю ночь, и очень потянуло к Вам. Но я все же не написал, уступил какому-то мне самому непонятному чувству. Из-за отсутствия Вашего письма еще раз перечитал полученные от Вас письма.
День кончился. Дети ложатся спать. Принесли письмо, но… не от Вас. Это от моей родственницы, которая ослепла. Я был у нее 3 дня тому назад, и мне было очень тяжело от невозможности помочь. А она пишет, что я ее морально поддержал. Стало от этого как-то неловко.
Думаю о Вас много, и мысль о Вас примешивается постоянно к моим думам. Иногда думаю о том, что Вы теперь делаете, иногда о Вашей жизни, иногда о том, что я Вам рассказываю то, что переживаю теперь. Я привык теперь всем делиться с Вами.
Но отчего, отчего же нет сегодня Вашего письма?
Ребята болтают — засыпая. Окно снова открыто — и запах зелени после майской грозы, проникая сквозь окно, смешивается с запахом сирени, ландышей и полевых цветов: во всех вазах — букеты. В комнате — порядок, это неистовые старания Танюши.
Вчера возил Танюшу в город. Уже за несколько дней она все заговаривала об этой поездке, бросаясь ко мне: «Папочка, сколько удовольствий ожидает меня! Поскорее бы 18-ое». (А мне не хочется, чтобы они бежали.) Утро было прекрасное. Мы дошли до Египетских ворот[290] и там сели на автобус. Глаза дочурки горели. Она засыпала меня вопросами, восклицаньями. Все в цвету еще более благоуханном и свежем после дождей: сирень, яблони, вишни, каштаны. Замечая нежность в моих глазах — она сдвигала свои тонкие брови и потуплялась.
Беда с ней!
В городе купил сыну марок (маленькая компенсация). Угостил Танюшу пирожным и мороженым.
Прогулялись по Пассажу в ожидании начала спектакля.
В театре она сделалась торжественна. Мне было замечательно хорошо. Я себя чувствовал сразу и стариком, и ребенком. Я был одновременно и в Танюше, и вне ее, но и вне себя, а как-то над нами. Понимаете…
Спектакль был хорош. Не без мудрствования лукавого (а как хочется простоты), но все же хорошо. Танюшка голосом, преисполненным блаженства, повторяла: «Папочка, как интересно!» А мне казалось, что она не дочь мне (как Светик — сын), а внучка. И я напоминал себе деда — Кола Бреньона, который от нежности хотел съесть свою внучку — жаворонка Глоди[291]. Ну вот. Сейчас Светик, засыпая, спрашивает: «А где ты познакомился с Софьей Александровной?» Я ответил, но спросил: «А с чего это ты спрашиваешь?» — «Да так, не знаю». (Я не говорил, что пишу Вам.)
У него с экзаменами — благополучно. Все «хорошо» (кроме одного «уд.» — физике). А все же грустно писать без Вашего письма. Привет.
Дорогая Софья Александровна.
В день ожидания Вашего письма я писал Вам. Вчера получил Ваше письмо и пишу Вам опять. В Вашем 2-ом письме Вы мне писали, что Вам «грустно и тревожно стало», когда Вы не нашли моего письма «на обычном у нас месте». И мне в эти дни было грустно и тревожно. Ну, вот Вам! Ваше письмо было холоднее первых. Но я утешаюсь тем, что, когда Вы лежите под «густым зеленым дубом», Вы думаете немножко и обо мне. Правда? Рад, что этот раз Вы писали много о себе самой (не только о моем и нашем).
У меня к Вам две маленькие просьбы. Я написал Елизавете Ивановне[292], у которой был 3-го/V, — открытку. Может быть, если Вы будете у нее — спросите, получила ли она ее (и постарайтесь угадать — простила меня или нет). Вторая просьба, более приятная. Когда Вы будете у Л. Е., попросите ее, чтобы заведующий Мурановом[293] прислал в Детскосельский дворец чертеж дома, где умер Тютчев, и просьбу сфотографировать этот дом и прислать его. Представляете, я не помню, на чем сделал этот чертеж. Может быть, Вы случайно заметили и сможете мне напомнить.
Я осмотрел все три дома Ивановых на Малой Морской. Один отпадает, т. к. он одноэтажный с флигелем. Фасад другого выходит на северо-восток, дом № 59. Дом двухэтажный. Справа крыльцо и лестница. Так я помню на плане. Я думаю, что это и есть дом Тютчева. Через дом — дом поэта Гумилева, а наискось — Иннокентия Анненского. Я его попрошу снять и переслать. Наконец, 3-ий дом — рядом с нами. Выходит на юго-запад. В два этажа. Но план его (по памяти) непохож.
У детей экзамены кончены. Оба хорошо перешли в следующий класс. Устраиваю им праздник: две поездки в город. На фонтаны Петергофа и в Мариинский театр (на балет «Щелкунчик» — сказка Гофмана). Теперь смогу их свозить на могилу Татьяны Николаевны. Только теперь и начинается для меня отдых. Лучшие часы, когда они ложатся спать и так чудесно болтают. А потом наступает тишина. И на душе тишина. «Вот где ты теперь, тишина!»[294] Вы теперь, вероятно, дома и ложитесь спать. А я пойду побродить перед сном. Прощайте.
Дорогая Софья Александровна, вчера ждал от Вас письмо и получил его. Отвечать не мог, т. к. очень устал. Вернулся поздно с детьми из города. Сейчас утро. С шумом колышутся кроны деревьев. Уже теперь можно сказать «зеленый шум». Солнце часто скрывается легкими облаками. Мне ужасно хочется, чтобы Вы сейчас вошли ко мне в комнату или же встретились мне на аллее нашего парка. Мне очень нужно опять побыть с Вами. Может быть, скоро на несколько дней я буду в Москве, т. к. устраивают сестры[295] квартиру на Пресне, и, м. б., мое присутствие скоро потребуется. Мне очень трудно будет сейчас съездить в Москву. Но утешаюсь тем, что увижу Вас тогда. Но поездка эта не решена.
Я ходил опускать предыдущее письмо и услыхал увертюру из «Тангейзера»[296]. Очень давно не слышал ее. И ни разу она не произвела на меня такого пронизывающего действия, как в этот раз. А я стоял вблизи санатории, где я оставил мою Таню. Днем ходил с детьми в лес за березками. Срезали несколько веточек из зарослей молодняка и убрали так празднично комнату. А вечером я бродил по пушкинским местам. Солнце село, и алела нежными отсветами заря. И так чудесно все благоухало. А я чувствовал, что вот здесь мое место на земле, вот здесь я обладаю своим, что здесь все звучит мне — музыкой моей жизни. Виднелся маленький домик с семью окнами, которые когда-то (уже 9 лет!) светили мне как семизвездие, когда я усталый возвращался домой.
Вчера возил детей на балет «Щелкунчик». Сказка Гофмана, музыка Чайковского. Эту сказку так любила Таня. Когда родилась Таточка, Таня просила меня ее прочесть в этой белой комнате с колыбелькой. А позднее читала сама Светику на Пасхе. Я ее читал теперь детям, и их интерес был очень возбужден. А там был старый Нюренбергский дом с ярко горящими приветливыми огнями и съездом гостей. И большой зал со старинными портретами, и елкой, и Дедом Морозом, и миром игрушек, и старушкой няней, укладывающей спать, и чудесными снами, то страшными, то ликующими. И снова Нюренбергский дом — тускло горят фонари, и фонарщик идет их гасить. «Фонарики-сударики горят себе, горят, что видели, что слышали, о том не говорят». (Эту песенку пела часто Таня вот в этой комнате, где я Вам сейчас пишу, у кроваток засыпающих детей.)
А в окне еще свет и видна задремавшая «в креслах» девочка со Щелкунчиком на руках. Взошла няня и будит девочку. Сны кончились… Восторг моих ребят был безграничен. А Танюша тут же решила поступить в балетную школу. Это у нас был хороший праздник. И я не очень жалел, что из‐за этого не смог пойти на празднование юбилея Фирдуси[297] в Академии Наук, где ждала меня встреча с другими гранями моего былого.
Сегодня последний день мая, месяца — который мы так начинали с Вами! Мне боязно, что со страниц моих писем веет на Вас чем-то чуждым. Вот в том-то и дело, что я совсем, несмотря ни на что, не отошел от Вас. Что близость наша выдерживает все. Поняли ли Вы это из моих писем? Ну как же неправ Ромен Роллан в Вашей цитате, по крайней мере в отношении меня!
Всего светлого.
P. S. А в Третьяковскую галерею мы с Вами сходим. Правда? А это Ваша вина — как с заутреней.
Милая, хорошая моя София Александровна,
Как я взволновался, вскрыв Ваше письмо и увидав, что в нем лишь несколько слов и имя мое без эпитета. Но когда я его прочитал, то был уже тронут Вашей тревогой. Очень жаль, что письмо мое пропало. Но я надеюсь, что Вы уже получили мое письмо от 31‐го и из него поняли, что я Вам писал. Я ни разу не откладывал ответ. Письмо Ваше ждал всегда. А сегодня, вернувшись из города и увидав на конверте Вашу руку, обрадовался возможности общения с Вами. И мне жаль, что письмо такое коротенькое. В пропавшем письме я писал Вам по поводу Вашей цитаты из Ромена Роллана. Я хотел успокоить Вас, чтобы Вы не боялись, что не видите меня, не чувствуете, какой я в момент чтения Вашего письма. Между нами не должно быть брюсовского «нет сил сказать, нет сил услышать»[298]. Кажется, именно в этом письме я писал Вам об отношении к своему прошлому. Но если и это пропало, то отложу до беседы. 31‐го мая (в день написания последнего письма Вам) я ночью закончил чтение переписки с женой. Она мне очень много дала. Заставила многое заново не только передумать, но и пережить и оформить многое из былого. И в своих письмах я нашел много ценного, хотя, в общем, им не удовлетворен.
Свою жизнь здесь в эти месяцы я ставлю под знак двух названий из французской литературы: «Le Passé vivante» и «Le jour qui va naitre»[299]. Мне хочется верить, что в эти дни заканчивается мучительное пятилетие, начавшееся весной 1929 г., и я вступаю в новую жизнь или в новую фазу своего эпилога.
Столь остро столкнувшиеся в первое время моего пребывания здесь элементы моей распадающейся жизни приходят в гармонию, и само ощущение времени и места становятся другими. Мне волнующе радостно стало дышать здесь, медленно ходить здесь и чувствовать время. Принято говорить, когда хорошо: «мгновение, остановись» и «время самое для нас остановилось на минуту». А я вот чувствую тогда торжественное течение времени, т. к. сквозь него ощущается вечное. Текущие в этом παντα ρεῖ[300] минуты, часы наполняются нетленным содержанием.
С детьми хорошо, я очень много отдаю им времени. На первом плане — они. Даже домашняя атмосфера разрядилась. Танюша мне сказала, что в этот приезд я лучше. Постоянно прибегает ласкаться. Светик неизменно ясен и мил.
Вами, дорогая Софья Александровна, живу очень много, т. к. продолжаю беседу с Вами. Послезавтра жду ответ на письмо от 31-го/V.
Всего Вам светлого.
Дорогая Софья Александровна, только что получил Ваше успокоенное письмо, но мне из него не ясна судьба моих трех писем: от 2/VI, 31/V и 23/V. Что из них дошло до Вас? Последнее послал заказным.
Простите, у меня к Вам просьба. Вы пишете, что Вал. Ник.[301] сообщила Вам о продлении моего отпуска на две недели, а я из ее письма понял, что на месяц. (Просил я на месяц, а в крайнем случае на 2 недели.) Будьте так добры, узнайте через Нину Ник.[302], когда я должен явиться в музей, и сообщите мне поскорее ответ. Но и еще просьба в отношении ответа на мой вопрос от Н. Н. — не задерживайте ответа на мое письмо. Это единственная плохая сторона нашей переписки — волнение и напряженное ожидание ответа, когда он приходит не в ожидаемый день.
Ваше «паническое письмо» я не воспринял так, как Вы его прокомментировали. Конечно, я был бы очень взволнован и огорчен, что Вы пережили такие часы, а не только тронут (впрочем, несколько взволнован все же был). Может быть, на днях я буду в Москве, вызванный телеграммой из‐за комнаты на несколько дней (2–3 дня), и тогда разыщу Вас на службе или дома. (Но, может быть, Вы будете в Переделкине?) Напишите, где Вас лучше искать.
Вы правы, что, несмотря ни на что, я переживаю сейчас хорошее время. В центре всего сейчас здесь дети. Они совсем завладели мной. Ни друзья, ни город, ни работа над Герценом не могут сейчас сопротивляться их власти. В особенности Танюша. Это и реванш за зимний месяц Светика и за будущее. Весь лед растаял, и у нас теплая и ясная весна. После «Щелкунчика» (получили ли о нем письмо?) Танюша надела белое кружевное платьице и соорганизовала с 3‐мя подругами спектакль. На расчищенном месте в саду, среди кустов сирени — они представили танец Снежинок (из «Щелкунчика») с хоровым пением. Мальчики по инициативе Светика, который был на пантомиме «Черный пират» (в цирке), устроили в глубине сада вертеп, внутри убрали его плетенкой и ветвями цветущей жимолости, на крыше флаг — черная маска. Это шайка. Девочки организованы в отряд сестер милосердия. Танюша в косынке. У них маневры, бои и т. д. Играют превесело. Я молодею через них и в них.
Но лучшее, по-прежнему, вечерние часы. Вы не должны думать, что вся эта жизнь для меня помимо Вас. Уже хотя бы то, что я теперь всегда думаю о том, что расскажу, как-то передам ее Вам, уже сближает нас новыми нитями.
Чувствуете ли Вы это, дорогая Софья Александровна? Ну, а Вы должны оставаться верны себе и не жалеть, что я хочу полностью прожить здесь свои два месяца. Правда? Подумайте, как замечательно получается. Мне боязно будет оторваться от Детского Села, но в Москву тянет. Что-то теперь меня ждет в Москве! В ожидании нового письма от Вас (ах, если бы последнее письмо от 4‐го не было бы еще ответом на мое от 2-го) шлю Вам пожелание «жить просто и мудро»[303]. А у меня есть для Вас очень маленький подарок, на который Вы не рассердитесь.
Дорогая моя Софья Александровна, все я надеялся, что Ваше письмо от 4‐го не было ответом на мое от 2-го, и ждал от Вас еще письмо. В ночь на 9-ое Вы снились мне длительно и ярко, и я был весь день под ощущением свидания с Вами и ждал письма, так и уехал в город без письма. Зато когда я вернулся — лежал ответ уже на письмо от 7‐го (необычайная быстрота!). Пишу об этом, чтобы показать Вам, как я нуждаюсь в Ваших письмах. А какое же мое письмо пропало, ведь я же писал еще 25‐го или 26-го?
Сперва, когда я прочел Ваше письмо, мне показалось, что Вы в «отливе». Но, перечитав его, рассеял это впечатление. Мне почудилось, что Вы не хотите тревожить меня собой, отвлекать от своего. В особенности вставка (я очень рада за вас, что так получается…) — значит, не за себя. И это мне было приятно. Но напишите как есть, мне это очень нужно. Говорили ли Вы о нас с О. А.?[304] Вы не думайте, что мне это было бы неприятно. Как мне хочется повидать Вас, побыть с Вами. Вы вошли таким большим началом в мою жизнь.
Последние дни я затосковал о Вас более сильно, чем хотел бы. Вот и пишу нескладно… Мне так сейчас хочется, чтобы Вы вошли ко мне.
А живу я хорошо, хотя совсем другой жизнью, чем Вы. И музыки, и смеха у меня мало. Смех как освещающую силу я ценю, но не более, как вино. Люблю я securitas[305], но только как передышку. А с каким самозабвением я умел им отдаваться еще в 1928 году! Не поймите ложно слово о вине. Ведь вино как забвение я не допускаю, так что смех для меня не отвлечение, не забвение, а именно освежение. Он борется не с серьезным в жизни, а лишь смывает сор от мышиной суеты будней. Будни я люблю, но не все в буднях я люблю. Кстати, помните, после нашей северной поездки — когда у Н. П. Ч.[306] мы прощались и кто-то назвал нашу поездку праздником, я тогда говорил о правде и поэзии будней. Но она есть только тогда, когда в жизни лад. Сейчас у меня эти 2 месяца праздник, и мне нужно, чтобы это были мои будни. О детях сегодня писать не буду. С ними все по-прежнему.
Белой ночью был в городе. Брел по Петербургу Достоевского. Да, здесь «белая ночь» не то что на севере. Отблеск зари в окнах и в каналах, трепетные тени, ясные, четкие звуки. Шорохи еще свежей листвы, и запахи такие сложные — в них благоухание цветов смешано с зловонием дворов. В узких улицах — даль бесконечная, уходящая в зори. Тонкие нити фонарей и их свет не заполняет улиц, а поглощается тем «блеском безлунным», который струится с высокого, высокого неба. Это от сгустившихся теней такая высота и такие дали, такой простор. Дом Распутина, в окна которого заглядывал «Идиот» — Достоевский, а там «внутри дома» — убитая Настасья Филипповна, а за занавеской, чуть приподняв ее, — Рогожин смотрит на князя. Я убежден, что Достоевский душой Идиота действительно все это переживал тут, перерождал внутри себя свою судьбу и образ ускользавшей от него Сусловой. А там дальше простор — зеленого теперь Марсова Поля и все той же неизменной Невы со странно светлыми иглами Адмиралтейства и Петропавловской крепости. И какие легкие, призрачные, белые-белые, среди тех же трепетных теней белых ночи — барочные статуи Летнего сада. «Какие огненные дали открывала нам река, но не эти дни мы ждали — а грядущие века» (Блок)[307]. Тут бродил и «Идиот», и отчего я, когда отрываюсь от своего очага и становлюсь в жизни странником, чувствую такое сходство с «Идиотом»?
Иван Михайлович возвращен в университет. Ол. Ант.[308] тоже.
Привет О. А. и Н. А. [309]
Всего светлого.
Только дома, без посторонних находили иногда прежние минуты не «светлого смеха», а светлой грусти; вспоминая былое… возле кроватки спящих детей или глядя на их игру, душа настраивалась, как прежде, как некогда, — на нее веяло свежестью, молодой поэзией, полной кроткой гармонии, на сердце становилось хорошо, тихо.
Письмо, дорогая Софья Александровна, было начато в ожидании письма от Вас и задержалось, т. к. я лишь только что получил его от Вас. Вот я его прочел, и у меня какое чуднóе состояние: и хорошо на душе, что Вы такая чудесная, и стыдно, что я словно огорчил Вас. Ну что же делать — Ваше письмо вызывает во мне большую откровенность. Откуда Вы взяли, что я хочу, чтобы Вы радовались за себя, что я задерживаюсь в Детском? А я обрадовался, что Вы вставили слова «за вас», что Вы не рады за себя. Что значит, нет отлива. Ведь вот как было! Скажу Вам еще, что мне хотелось, чтобы Вы говорили о нас с Ольгой Александровной. Почему? Не знаю. Мне так хорошо после Вашего письма (хотя и немножко стыдно). Даже голова слегка кружится — вот до чего хорошо. День-то был какой — хмурый, а вот сейчас такие потоки света в окно и так величественно колышутся серебристые тополя и яркие ясени со своей свежей зеленью. А мне хочется закрыть глаза и ни о чем не думать, а только чувствовать Вас, моя хорошая Софья Александровна, и хочется жить.
В прошлом письме я не написал Вам о том, как меня потянуло в Переделкино. А ведь мои рассуждения о смехе относились лишь к Вашему вопросу по существу касательно моего отношения к смеху. Я вовсе не думал, что у Вас inepta laetitia[311], которую не любил Франциск Ассизский[312], прибавивший новую заповедь блаженства «Beati qui rident»[313].
О своем крошечном подарке ничего не напишу — это маленький сюрприз.
Над моей детскосельской жизнью снова веет Москвой. Как жаль, что Детское Село не под Москвой! С Анной Николаевной я еще не говорил. Я скажу ей, что не могу больше жить без детей и беру только сына, что она должна подумать о болезненности и слабости своей матери, которой трудно с двумя сорванцами, а о различии наших взглядов на воспитание говорить не буду. Об этом она знает и так, а к чему прибавлять горечь. Вероятно, все обойдется благополучно. В этот выходной день я разрешу этот вопрос. А знаете, атмосфера домашняя становится легче, и мне кажется (о чудо!), что Екатерина Михайловна привязывается ко мне.
На днях со Светиком вдвоем ходил на могилу мамы. Вспомнилась прогулка с ним на Медвежьей горе. Так было все у нас слитно. С Танюшей ходил в поля через Александровский парк. В чаще — готическое здание у зеленой лужайки. На ней могильные плиты. Это кладбище лошадей. Совсем гравюра из Вальтер Скотта. Танюша склонилась над потемневшими плитами и читает надписи; обе косички свелись, а кругом среди высокой зелени — лучистые ромашки и много колеблющихся теней от кленов и дубов.
А знаете, наши вечера все продолжаются. Недавно я был усталый и не хотел читать про Таточку[314]. Светик стал Танюшу стыдить, но она настаивала. Я уступил. Сел подле ее кроватки (кровать ведь Таточкина) и начал читать. Танюша (тихо): «Ты не сердишься, ты ведь понимаешь, как мне это важно!»
Пишите, ведь, может быть, я и не приеду до 2-го/VII.
Всего светлого.
Привет от Светика.
Дорогая Софья Александровна, какой замечательный день был у меня вчера! Был, правда, не один свет, была и тень. Но ведь маленькая тень была и 24‐го (мысль о «Вишневом саде») и 30‐го (мысль о Е. И.). Но те тени исчезли в восприятии тех дней. Вчерашняя тень живучее. Но она не очень велика. Все же остальное было чудесно. Дети рано утром заявили, что они боятся дожидаться установившейся погоды для поездки в Петергоф, т. к. это может продлиться до моего отъезда. День был ясный, лишь на горизонте были облака. Я согласился — и мы в пути. Все улыбалось нам. И облака пронеслись над нами пятиминутным дождем. И поезд в Детском, и трамвай в городе, и электрический поезд в Петергоф — все по заказу. Лишь в Петергофе огорчили меня вырубленные пихты между аллей фонтанов (так!), ведущих от Самсона к морю. Помните? Все хотят уподобить наш парк Версалю и стирают беспощадно его индивидуальные черты. Аллея пихт придавала ему большую строгость, говорившую о севере.
Светик шел рядом и вспоминал свои прежние посещения. У меня здесь было с ним уже общее прошлое, освещенное Таней. А Танюша, та отдавалась полностью ее часу, ее первому часу, и я так по-разному жил в каждом из них. Но один образ, милый, ясный, кроткий — образ Таточки, — именно в этих местах был нам особенно дорог. Я сейчас читал детям свои записки о ее последнем лете (в Петергофе). Это если не самое счастливое время моей жизни, то во всяком случае самое любимое и святимое. Помните верхний парк с плоскими бассейнами, зелеными газонами и старыми липами, а в центре его Нюренбергский Нептун (для меня стал Genius loci[315] Петергофа), т. к. стихия воды — душа этого места. В Нижнем парке — Самсон и его окружение сияло золотом. Можете себе представить — заново позолочено! Эта роскошь под стать нашему времени, постановке Большого театра в Москве, та же линия. Особый успех у Танюши имел маленький фонтан петровских времен, похожий на Нюренбергскую игрушку (прямо из «Щелкунчика»). Пастушок среди луга, а кругом плавают уточки, уплывая от собачки. Под дубком нас облили. Помните, у Ренье в «Дважды любимая»[316] описаны эти потешные фонтаны Фраскати?
В особенности хорошо было у пирамидки — я ее полюбил еще в студенческие годы. Тонкие струи — сливающиеся в пирамидку, — пронизанные солнцем, походили на горный хрусталь. У Монплезира мы сидели у моря. Воды тихо колыхались, словно море дышало. Дали терялись в синей мгле. Прошел германский пароход. Под легким ветром, вздувая паруса, неслось несколько корабликов. У Танюши рот был полуоткрыт, а глаза горели лихорадочно. Это ее первое море. Ах, эта манящая даль, даль пространства, даль времен. Возвращались мы на пароходе. Это было новое очарование, и какое! Танюша со Светиком облазили все палубы, спускались в трюм, сидели на носу и ловили каждое впечатление. И дома меня ждала радость — Ваше милое письмо. Когда же я Вам покажу Петергоф? Кончаю письмо и ужаснулся, как Вы его разберете. Чернила просвечивают! Возьму другую бумагу.
Вместе с Вашим письмом пришло письмо от Елизаветы Ивановны — очень приветливое. Видимо, действительно не сердится. О чем это Вы спорили и почему Вы боитесь, что я не буду на Вашей стороне? И еще одно почему. Я никак не мог понять, отчего Вы извиняетесь за часть письма, касающуюся Вашей службы и Ваших «исторических планов». Неужели же эти вопросы Вашей жизни мне безразличны, чужды. Неужели же что-нибудь вообще касающееся Вас может мне быть безразлично!
Я постараюсь достать билет на 1-ое (ночь на 2-ое). Поезд отходит в 12 ч. 30 м. (или 45, словом, не «Стрела»). Он приходил в Москву в 12 часов с минутами 2-го. Следовательно, 3‐го я смогу поехать с Вами, а 2‐го перебраться на новую квартиру на Пресне. Телефон Ваш помнил твердо. Я надеюсь получить от Вас еще 2 письма. Одно 25‐го или 26-го, другое — 1-го. Очень прошу Вас, если мой ответ не поспеет к 28–29‐му, напишите мне 29-го. Мне так хочется ехать к Вам под свежим впечатлением от письма. Испортить мои планы выезда 1‐го может отсутствие денег, чтобы заранее взять билет на этот хороший поезд. Мне до сих пор не выслали жалованье. (Если Вам не будет неловко, узнайте через Нину Николаевну, почему такая задержка.) Я уже давно послал и официальное заявление, и письмо бухгалтеру. Я уже занимал где мог и боюсь, что не достану вовремя для билета, а тогда придется ехать с колхозным поездом.
А вот и у меня была музыка, да еще какая. Прекрасная пианистка[317] (Вы ее знаете) играла Баха и Бетховена. А после снова бродил белой ночью по каналам. Очень было хорошо. Все что-то не кончаю письма. Сейчас еду в город и уже не успею переписать его начало.
Всего хорошего, доброго, ясного.
P. S. Письмо уже было запечатано, как вдруг получил деньги. Ура!
Дорогая София Александровна. Мне не удалось взять билет на 1-ое (ночь на 2-ое). Еду с 5-ти часовым поездом 30-го. Утром в Москве. В 5 ч. 30 м. 1‐го /VII надеюсь быть у Вас. Всего светлого.
Дорогая Сонюшка, обещал тебе написать открытку, но думал все же написать письмо. А вот пишу открытку. То, что хотел написать, так значительно, что лучше рассказать.
Живу очень интенсивно. Много мучительного, много — хорошего. Итог пока хороший.
С комнатой еще неясно. Выяснится лишь после выходного дня. Светику напишу завтра, когда побываю в школе (сегодня вечером). Билет взял на 26-ое. Буду дома утром 27-го. Думаю о том, как я в своем новом доме буду ждать тебя, а потом к 9 (?) сына — и это так хорошо, что дает силы.
Всего светлого, моя любимая.
Сонечка, дорогая, сегодня я должен был получить билет, но с сегодняшнего дня студенты с литерами пущены вне очереди, и у меня № 1172, т. о., я не получил билета, а командировочное ничем помочь не может. Я устал и нервничаю. Волнует меня, как себя чувствуешь ты и как дела в Музее. Ночую у Ивана Михайловича. Встаю в 5 ч. 30 м. После поверки еду в Детское, а в 4 часа опять в город. Ты не огорчайся, до отъезда будет время отдохнуть, если не придется продавать библиотеку. Жду известий о твоей жизни в Истре.
Пишу на вокзале.
Милая моя Сонюшка, все еще не взял билета. Сегодня наконец проник на станцию со своей бригадой. Когда стал у кассы, оставались билеты только на товаро-пассажирский. Идет 1,5 суток. Я так измучился от этих очередей, поверок, скандалов, неопределенности, что решил взять и на этого «Максима Горького», хотя во времени ничего не выигрывал. Но когда подошел к кассе мой предшественник, последний билет был продан. Зато завтра получу уже наверняка, т. к. буду впущен с улицы с первой партией.
Анна Николаевна сказала, что Сергейка ей теперь очень нравится (видимо, мнение и бабушки). Видишь, это мне утешение. Скоро ли от тебя весточка мне на радость.
Целую и люблю.
Сонюшка, милая, любимая, хотел я сегодня совсем, совсем отдыхать, а завтра писать тебе, но меня тянет к тебе, и вот я за письмом к тебе. Ты не думай, что я для успокоения тебе писал первую открытку. Я во всех своих открытках точно отражал текущий день в его суетной грани. Сейчас я виню себя за это. Я боюсь, что ты, получая мою открытку, ощущала «флюиды тревоги из Детского Села», сжималась, а не раскрывалась мне навстречу. Но вместе с тем я утешаю себя тем, что ты сейчас вне тягот быта, возле леса и с одиночеством, при котором хорошо думается. И ты правильно расценишь эти дни. Мне хочется этим письмом согнать последние тени и пригладить мелкие морщинки. Вот видишь: все прошло.
Я побывал в своем старом доме, побывал с Танюшей и очень ею доволен. Хорошо встретился с семьей Ивана Михайловича. А мне еще 5 дней отдохнуть, подумать и поработать. Сегодня с детьми иду на могилу мамы.
Меня, конечно, очень тревожит положение с музеем, но вместе с тем верится, что «все образуется». Главное же, я твердо верю, что мы сможем пожить с тобой дюжину дней, и я жажду этого сейчас еще сильнее, чем до поездки. Почему?
Потому что я очень, очень, очень, слышишь меня, очень люблю тебя. И когда я выхожу из текущих забот и тревог, когда я прикасаюсь к своей жизни в целом, ты не меркнешь, а разгораешься. Ты где-то в душе все еще не изжила недоверия. Но если ты меня узнала за этот год, то ты не можешь не понять большого смысла для меня того, что я сказал тебе сейчас. Неужели же ты подменишь содержание этих слов своей недоверчивой любовью. Глупая, глупенькая.
Нужно видеть, София Александровна, нужно видеть. (3/VII-35 — после 14/IV-34.)
Мне сейчас хорошо и так хочется думать, что и тебе хорошо. А хорошо мне еще потому, что чувствую в себе много еще душевных сил, что кажется — не иссякли во мне еще и творческие для жизни силы. Я возвращаюсь к тебе с новым приливом этих сил.
Ты получишь это письмо дня за 2, за 3 до моего возвращения. Приеду утром 9-го/VII. Где мы встретимся? Я не хочу тебя звать в город. Отдыхай, моя радость милая. Я приеду к тебе 12‐го утром. Приехал бы 11‐го вечером, да боюсь создать затруднение с ночевкой.
Немного о делах. Маргарита Сергеевна[318] должна была уехать на юг. Комната освободилась, отсюда все трудности. До моего возвращения в сентябре или в октябре, видимо, все останется по-прежнему.
Библиотеку к продаже подготовил. Сережу находят все в отличном виде. Гревсы вчера не могли на него нарадоваться. Тебе это приятно? Ведь это ты.
Был у Перельмана[319]. Сейчас работаю над статьей. Конечно, за первые сумасшедшие дни успел мало.
Прости за прошлое письмо, писал его вместо открытки наспех. Ну, до скорого свидания. И мы снова вместе, а ведь есть же, есть для нас жизнь впереди!
Целую крепко, крепко.
Дорогая Сонюшка, пишу тебе пока открытку. Еще не сумел разобраться во всех впечатлениях. Доехал хорошо. Танюшу застал дома, она не совсем была здорова. Еще похудела и побледнела. Но встреча с ней очень хорошая. Провел с ней остаток дня, а к ночи уехал в город и ночевал у Татьяны Борисовны, чтобы с утра отправиться на окраины. Побыл за Московскими воротами, а потом проехал за Нарвские. Постараюсь сегодня же написать и завтра утром отправить. Но я после этих осмотров очень устал. Звонил Десницкому[320]. Он «Ярославля»[321] не получил. Будь добра, позвони Е 12714 М. А. Сыромятниковой[322] и скажи Ал-ю Ал-чу[323], чтобы он выяснил у Тихонова[324], в чем дело. Крепко люблю тебя и жду весточки.
Сережу целую.
Сонюшка, дорогая, отчего случайности все время мутят нашу жизнь! Твое письмо после Уфы я едва мог читать от волнения. Все время останавливался. Это было хорошее письмо. В нем не было дурных слов. В нем была и печаль, и любовь. Может быть, от этого мне и было так мучительно читать его. Особенно слова! «И сейчас как-то больно за свою любовь».
Мне хочется рассеять твои сомнения. Я писал тебе 2 раза в Москву, 3 раза в Горький (одно заказное), 2 раза в Казань, 2 раза в Уфу + телеграмма. И теперь еще 2 раза в Москву до этого третьего письма. Я все время мыслью следил за тобою. Все время поджидал твоих писем и бегал к ящику. А в своих письмах хотел выразить тебе свою благодарность и любовь. Тебе не нужно жалеть, Соня, что ты любила меня. Когда пришла твоя открытка из Уфы, я решил, что ты получишь письмо в Уфе, т. к. из открытки узнал, сколько она шла. По этому расчету я решил, что 12‐го ты получишь и открытку, и скорое письмо. А уж 13‐го до вечера и подавно. Но все же жила тревога, а вдруг какая-нибудь задержка в пути, и все время с напряжением ждал известий после Уфы, и вот твое письмо! На всякий случай пишу еще раз: выезжаю 25-го. 31‐го можно ехать. Неужели это правда, что мы поедем! Неужели! Мне хочется зажмуриться.
Вот принесли открытку от тебя. От нее стало легче.
Живу это время на веранде своей старой любимой комнаты, т. к. хозяева уехали. Шум деревьев, такая хорошая песня. Под нее спать хорошо.
Вчера продал часть книг и дал 250 руб. Анне Николаевне на август. Так что с этой стороны можно быть спокойным. Это последнее письмо.
Целую тебя крепко. Прости.
Сонюшка, продолжаю письмо. Я перечитал твое письмо и нашел еще в конверте записочку, очень тронувшую меня. Вместе с тем я еще пуще взволновался. Твоя открытка — из Нижнего. Значит, ты и два Казанских письма (одно из них заказное) — не получила! Я написал их сию же минуту по получении от тебя письма, где ты дала адрес. Казань. Пристань — Москва — Уфа. Пароход «Никитин», каюта № 1. Значит, и они не дошли! А в Горьком ты получила всего два письма! Ты себе не можешь представить, какое мне огорчение, что мои письма не сопутствуют тебя. Что ты не имеешь непосредственного общения со мною, которое так, благодаря твоим письмам, не только скрасило разлуку, но и дало ей особую окраску, внесло такое доброе в нее содержание.
Все твои письма сейчас разложил по порядку. Еще раз перечитаю их утром 26-го, подъезжая к Москве, там, у нашей Фирсановки.
Возвращаюсь к тебе очень твоим.
В Москве надеюсь, что в нашей комнате меня будет ждать твое письмо. Не забудь оставить мне инструкции относительно всего, что мне нужно сделать перед поездкой.
Какой-то у тебя будет итог от Волги?
Я этими днями очень доволен. Особенно утренними прогулками вокруг озера. Тихих минут углубления. Теперь эти минуты, часы не замутняются домашней атмосферой. Я доволен всем. Порадуйся со мною. А тут еще твои письма, говорящие мне о сокровищнице твоей любви.
Из Москвы напишу тебе. Не забудь адрес оставить. Ну, до свидания, уже скорого, до нашей встречи!
Дорогая Сонюшка, сижу один в детской. Детское Село засыпало снегом. В окно синеют сумерки. Екатеринин день. Я приоделся. Купил цветок и собираюсь к Гревсам, где надеюсь увидеть и Татьяну Борисовну. За сегодняшний день я отдохнул. Дорогой — нет. Я уснул хорошо. Но ночью снится сон: нас пересаживают в другой вагон. Сон в руку. В Бологом меня разбудили. И нас всех погнали с запасного рыбинского пути через мост, на новые пути. Обещали при отправке потом дать и белье. А когда рассадили, то новый провожатый высмеял: «Кто ж теперь разберет Ваше белье!» Часть пассажиров в вагон не попала, т. к. боковых мест в нем не оказалось. Крику было немало. И, представь себе, все кончилось благополучно. Часть разбросали по вагонам. А белье раздали по квитанциям, в каждом узле оказалась квитанция. Но едва мы отъехали, снова возникли слухи, что и этот вагон отцепят, но он благополучно довез нас до Ленинграда. Из-за праздника полное расстройство трамвайного движения. Поезд опоздал на 2 ч. 30 м. А тут я ждал еще полчаса и, вздохнув, побрел с саквояжем по трамвайным рельсам до самого Детскосельского вокзала. На этом мои злоключения кончились.
В старом доме все по-прежнему. Танюша подросла, выглядит сносно. Увлечена школой, подругами. Аня стала спокойнее, меньше трепки и суеты. Екатерина Михайловна не изменилась. Встретили меня хорошо.
Ну а как в Б. Афанасьевском? Как ты провела вечер и ночь? Устроился ли Сережа у Павлова? Как прошел выходной день. За будни я беспокоюсь меньше. С нетерпением жду твоего письма. Сейчас на дверях вместо привычной сумочки висит голубой ящик, будет ли он так же благоприятен мне, как старая сумочка? Целую крепко. Сереже напишу. Твой Коля.
P. S. Напиши поскорее, какую книгу тебе привезти. Забыл. Прости. Напиши же скорей.
Дорогая моя Сонюшка, милая жена, сейчас утро — нет еще 9 часов. Сережу отправил на экзамены — устная словесность. Я должен был ехать с Татьяной Борисовной в Соколово[325], но неожиданный приказ — вывезти выставку — значит, аврал. Завтра прием узбеков в нашем помещении. А солнце так сияет и манит за город!
Письмо хотел писать вчера на дежурстве, но неожиданно явились очень интересные посетители.
Ну, у нас все благополучно, и здоровье, и быт, и финансы. О нас не волнуйся. Ну а мне как же быть с тобой? О чем волноваться перестать можно? Груз, пересадка, расписание, погода, здоровье и т. д. Неужели сегодня не будет весточки!
Мы простились очень хорошо. Мне было трудно оторваться от тебя, и все казалось, что и ты рада, что я шел рядом с поездом, твои порывистые движения к окну и от окна выдавали тебя.
Дома я не мог лечь, сел за стол и занимался долго, как в прошлом году.
Как хорошо думать о любви к тебе, хорошо потому, что я не могу думать об ней иначе, как думая о нашей любви друг к другу. Это огромное благо. Вот в жизни есть наша любовь. «Понятно». Я написал понятно и поставил в кавычки, потому что вспомнил, что это твое любимое выражение, и вспомнил твою интонацию.
Думаю о нашей поездке. Рассматривал карту и намечал маршрут. Завтра напишу Марусе[326].
Жаль, что сегодня очень суетной день. Откладывать письмо на завтра не хочу — боюсь Уфы. Шура передала твой счет. В Музей экспорта[327] звонил. Получил Пушкинскую медаль при бумаге от Бубнова[328]. О чем вставил сейчас же в заявление для Анны Николаевны. Ведь город-то «Пушкин». Ты уже на пароходе, вижу тебя с книжкой, но глядишь не в книгу, а в раскрывающиеся дали. И крепко, крепко целую тебя, дорогая.
Привет Эмилии[329].
Дорогая моя, как я беспокоюсь о тебе! Холодный ветер дует, и моросит осенний дождь уже второй день. Я себе представляю скверное, седое небо, мокрый брезент, мокрую палубу и тебя в «речковских настроениях». Если все это так, то ты, вероятно, вернешься раньше, на обратном пути — железной дорогой. Утешают меня лишь мысли о поездке нашей милой четы, ведь и у них все время шел дождь, но они освежились новыми горизонтами. В частности, беспокоит меня ваша пересадка под возможным дождем. А может быть, все мои опасения вздор и у вас ясное небо, тишина и простор. Как бы мне этого хотелось, милая! У нас все хорошо. Я тебе уже писал, что получил медаль за Пушкинскую выставку[330], большую, хорошей работы из бронзы — при ней бумага на мое имя с подписью Бубнова.
Во-вторых, вчера и мной подписан дополнительный договор. Видишь, иногда удается поймать и журавлей в небе. Деньги скоро получу.
Итак, не тужи. Ты все же отдохнула от трудностей нашего московского быта и, вероятно, сколько-нибудь освежилась. А у нас лето обеспечено, и на юге мы отогреемся. Марусе письмо отправлю с твоим.
У меня бывали приступы настроения «Пятницкой»[331]. Но ничего.
Был с Татьяной Борисовной в Соколово. Поездка была удачная, хотя несколько раз промочил дождик. Герцен свернут. В заключение я ее показывал нашему Музею. Говорят, хорошо. Тронул меня один технический (бывший матрос). Он сказал: «Нам-то так разобрать выставку, а вам-то, Николай Павлович, что, Вы ее носите в своей душе»[332]. Сейчас работа по сдаче и проверке, много беспокойства. Сережа в порядке. Даже читает много.
Ну вот — и до скорого свидания. Получил от тебя одну открытку. Извести, когда встречать.
Обнимаю тебя, жена моя.
Дорогая Сонюшка, неужели это письмо не застанет тебя, неужели его не перешлют. И вместе с тем мне так хочется, чтобы тебя уже не было в Б. Афанасьевском. Когда я узнаю, где ты. Я не хочу больше уезжать от тебя, не выяснив, как устроишься ты.
Мне еще слишком боязно касаться нашего прощания. Конечно, я виноват, что не был достаточно внимателен. Но как это произошло — писать не хочу. Все вновь поднимется в тебе. Ты мне, между прочим, пишешь, что я разлюблю тебя. Неужели и теперь ты повторишь эти слова. В тебе крепко засело совершенно в корне ложное представление, с которым я не могу не бороться. Ты думаешь, что я тебя люблю молодую, красивую, сильную, люблю свою опору. Все это я люблю в тебе, но я больше всего люблю тебя, тебя — свою Соню.
Я тебя увидел впервые — 3‐го мая. Увидел и запомнил навсегда, навсегда несу в себе. Ты скажешь: «Ну вот, я так и думала, значит, он любит не меня, не реальность, а какой-то свой образ, быть может, фантазию». Нет, Соня, люблю я реальность, люблю тебя со всей твоей жизнью, с твоей судьбою, с твоими переменами, но полюбил я тебя навсегда вот в тот вечер.
Пойми же и то, что любовь не благодарность, а потому люблю я тебя не из благодарности за все то, что ты для меня сделала. А люблю, потому что люблю.
Мне нужна ты, а не твоя сила, твоя помощь. Ты совсем неправа, когда думаешь иначе. Почти обратно. Когда у меня беда, когда я слабею, у меня первая мысль — тебе новое бремя, и я не хочу этого, тягощусь этим. Ты вспомнишь, что я иногда, а может, часто подходил к тебе, когда на душе поднималась тоска. Помнишь, когда мне нужно бывало твое плечо. Но неужели же ты не поняла, не понимала, что это совсем другое. Ведь не с какой-то бедой я подходил к тебе тогда за помощью. А подходил с ношей всей своей жизни. И мне кажется, что одно с другим ни разу не совпадало. И искал я не действенной помощи, а только любви. Соня, пойми же меня теперь, пойми по-настоящему, если поймешь, это облегчит нам жизнь.
И еще на один упрек я хочу теперь ответить тебе. Я не мог не мечтать о Детском, не мог не думать об окончании работ. Но я так радовался этим дням с тобою. И если теперь ты успокоишься и вспомнишь, как было до последних дней, и Радонеж, и вечер у сестер[333], и «Собаку на сене»[334], и «Прагу», и утро на следующий день, и многое другое — а ведь это было только 10 дней. Разве я не принадлежал тебе, не радовался с тобою нашему настоящему.
Ах, Соня, если бы ты больше верила в мою любовь! А доказывать ее — больно.
Я еще не отдыхаю. Хлопочу теперь о закреплении комнаты. Ал. Толстой[335] уехал. Сергей был в городе, но ему метрику не дали. Придется ехать мне. Кругловой напишу. Тебя прошу позвонить в «Academia», напомнить, чтобы перевели деньги, и сообщи еще раз № моей сберегательной книжки. Тел. 01590 доп. 34.
Прости, что затрудняю тебя.
О твоем вопросе относительно тебя и Детского напишу в следующем письме.
Но если ты приедешь и остановишься у Татьяны Борисовны, буду очень рад.
Но делай как тебе лучше.
Целую.
Дорогая Сонюшка, вернулся из города и застал твое письмо. Поехал неожиданно из‐за болезни в семье Курбатовых[336] и из‐за нового поручения от Литературного Музея. Провел 1½ дня. Вместе с тем узнал очень неутешительную новость о билетах в Москву. Нужно опять дежурить трое суток с перекличками. Сейчас иду в Райсовет, дадут заключение технической комиссии о проекте комнаты. Боюсь капризов пожарной охраны. Как видишь, я не отдыхаю в полном смысле слова. Но ты не бойся. Сердце у меня в порядке, не поддавайся фантастическим страхам, которыми сквозит твое письмо, полное любви и внимания. Мне после него было хорошо и покойно. Гроза прошла. Солнце садилось. Я гулял по парку, где все насыщено запахами цветущих лип.
Расцветают липы в лесах
И на липах птицы поют (Канцона)[337].
У меня усиливается Sehnsucht[338] о тебе. Эта Sehnsucht двух родов. Меня тянет к тебе иногда как к Соне Гарелиной, другому человеку, прости за термин, как к инобытию, как другому человеку с его жизнью, его тропой. А иногда тянет как к моей, любящей меня Сонюшке. Ты ждешь к этому добавления — любящей и любимой. Но любимая относится к той и другой. Иногда оба они сливаются в одну Сонюшку. Тогда совсем хорошо. О нашей поездке мечтаю, как о новой сказке, вспоминая прошлогоднюю. Почему-то чаще всего Гагры. Хотя когда все переживалось непосредственно, другие впечатления были сильнее, а в результате — оказались Гагры. Может быть, в путешествии мы и отдохнем. Мне хочется отдохнуть.
Читаю очень хорошую книгу, которую только теперь вполне оценил: «Хронику» С. Аксакова[339]. Его мать София — напоминает тебя.
Напиши мне подробнее о своей жизни. Мне хочется представлять ее себе яснее.
Я тебе писал в Можайск: письмо и открытку. Но ты прислала какой-то неполный адрес, и я боюсь, что они пропали. Письмо было важное. Теперь я имею более точный адрес и надеюсь, что это письмо дойдет. Напишу о своей жизни. Свой закуток я устроил уютнее, чем в прошлые годы. У меня цветы, картины, мой любимый шкафчик. Перебираю свои книги, походя узнаю много нового. Я это очень люблю. Гуляю, если не мешают дожди. Хожу по учреждениям, что я очень не люблю. Занимаюсь с детьми грамматикой. Бываю у Ивана Михайловича, который с семьей живет в Детском.
С Татьяной Борисовной и детьми ездили очень удачно в Суйду (имение Ганнибалов). Прошли пешком до Кобрино, где родилась няня. Хочу с детьми сходить в Красную Славянку. Помнишь, где я жил с Татьяной Николаевной[340].
В Петергофе еще не были.
Сережа стал лучше, Танюшей же я доволен вполне.
Кланяйся К-м[341]. Я очень рад, что ты у них. Целую тебя и жду писем.
Дорогая Сонечка, получил еще одно можайское письмо. Итак, от всей души желаю тебе укрепиться в твоем новом настроении. На одно все же отвечу. Я не думаю, что я первое время нуждался в тебе менее, чем ты во мне. Ты была мне очень, очень нужна. (Была, есть и будешь.) Но я любил тебя независимо от этого и не по мере этого. А все последнее время (года два) я к тебе тянусь больше, когда мне хорошо или же, как я писал тебе, когда во мне из глубины души поднимается грусть, освещая годами (так!), независимо от видимых толчков и когда мне хочется на «твоем плече» ощутить, что ты у меня есть. Разве это плохо?
Вот и теперь мне постепенно стало лучше. Помогли и твои письма.
Я втянулся в Детскосельские ритмы, их очарование снова получило власть надо мною. И что же? Меня одновременно сильнее потянуло к тебе. Нетерпеливее я подбегаю к голубому ящику с письмами. Тебе это что-нибудь говорит? И если я чаще мечтаю о «нашем месяце», то потому что у меня на душе лучше. Думая о нем, я чаще вспоминаю и наш Кавказ, и всплывающие в памяти слова: Мцхет, Бакурьяни, Жегвара, Гагрипша — волнуют меня[342].
Ты просишь меня написать подробнее о моей жизни здесь. Сперва о делах. С комнатой сотни затруднений. Техническое обследование благоприятно, но условие: согласие ЖАКТа, пожарной охраны и заинтересованных жильцов. Сейчас все уперлось в «скобаря», в того пьянчужку — помнишь. Он сейчас комнату сдал и выехал в сарай. Время от времени он появляется в пьяном виде, ругается площадными словами. Жена его бьет палкой. И вот в них все дело. Неужели без суда не обойтись! А они хотят перенести перегородку и окончательно нас стеснить. Придется опять идти в президиум. Согласие ЖАКТа есть, есть согласие и ответственных съемщиков[343].
Теперь о хорошем. Дети в хорошей полосе. У Сережи опять усилились серьезные интересы. Занимается он русским со мною исправно. Мне еще подкинули двух ребят.
Бываю я у Ивана Михайловича, у художницы Остроумовой-Лебедевой[344] и у той девочки, которая жила в нашем доме в прошлом году. Бываю и у близнецов.
Ты можешь быть вполне покойна. Все хлопоты с лихвой компенсируются положительными сторонами моей жизни здесь. Но мне, конечно, хочется немножко беззаботности и тишины. Здоровье вполне хорошо.
Одно письмо я твое не получил, где ты писала об обмене штанов. Спасибо большое. А если так и не достану фильдекосовые[345], что ты бы хотела, чтоб я привез?
Пиши как можно чаще.
Целую крепко.
Дорогая моя Сонюшка, пишу тебе в городе, а в голове приятная мысль, что в Детском меня ждет твое письмо. Ты спрашиваешь меня — слышу ли я, «слышу, Сонюшка». Мне сразу не дали ответить тебе вчера, и сегодня пишу уже из города. С билетами все же легче. Нужно, говорят, дежурить день и ночь — т. е. одни сутки, вернее, являться на перекличку. Поэтому я сейчас еду в Детское село обратно.
Вчера был с няней и детьми в Петергофе. Возвращались морем. Моя статья «Пушкин в Петергофе»[346] будет печататься в августе.
Накануне очень хорошо провел вечер с Иваном Михайловичем и его женой. Гуляли по парку, потом у нас они пили чай. Очень, очень хорошо было. Рядом с нами живет ученица Полины Виардо, с ней интересно беседовать. Отец ее посещал в Лондоне — Герцена (В. Панаев).
С комнатой дело движется, но с большими затруднениями. Жду обследования пожарных. Книгу Тарле[347] я ценю вовсе не по существу, она историко-философски мелка и идейно мне чужда, но она передает пульс истории — я это ценю. Прости, что пишу мало. Жду нашего свидания. Оно будет хорошим.
Дорогая моя Сонюшка, вчерашнее письмо я не послал, т. к. остался им очень недоволен (письмо прилагается). Писал его в ужасной суете внешней и внутренней. Приехала Христя проститься с семьей сестры. Она будет у нас два дня в Детском, чему я очень рад.
Завтра едем в город за билетом. Возвращаюсь с Христей. Выеду, скорее всего, 23‐го вечером. Мне нужно быть в городе 18‐го проститься с Ниной. 18‐го возьму билет на почтовый. А еще раз ехать в город — это хуже, чем сократить здесь жизнь на один день.
Мне грустно ехать в Москву без тебя. Но прошу тебя очень — жить до последней возможности в Можайске.
Действительно, меня ждало твое письмо. Ты меня спрашиваешь — волнуюсь ли я за тебя. Я очень волновался и был как-то напряженным, пока не получил твоих писем от Кончаловских. Но, конечно, и такая тревога, так сказать, иррациональная тревога любви к тебе в разлуке, конечно, знакома и мне. Меня очень тронул твой рассказ о твоем испуге за меня. Я действительно чувствую твой взгляд, следящий за мной в разлуке. Очень, очень радуюсь, что ты наслаждаешься тишиной. И мне очень хочется тишины, очень.
От Гогуса — открытка. Он в Ялте, в санатории, но дела его плохи. У него каверны, и туберкулез принял открытую форму — найдены палочки. В связи с приказом, опубликованным 15-го, у меня окрепли надежды на улучшение его жизни. Итак, он не получил ни моей, ни твоей открытки.
Да, кругом много грустного. И все же, сколько ни ложится на душу горя и своего и чужого — а жизнь все же хороша, и хочется жить, очень, очень. А когда чувствуешь, что силы уходят и от жизни веет холодом, а на душе усталость — я думаю, что у меня есть ты, что ты еще любишь меня. Только знай, что и от полноты радости жизни я тянусь к тебе. А вот жизненный сор, которого немало нанесло на меня за этот месяц, этот сор — я хочу нести один. Так, как мне вот хотелось, чтобы ремонт кончили без тебя и чтобы ты вернулась из своей поездки в убранную комнату с цветами. Я очень жду нашей встречи и страстно тянусь к нашей поездке. Вчера вечером был у Остроумовой-Лебедевой. Она мне много рассказывала о жизни в Коктебеле. И знаешь, моя основная мечта — это поездка на восточное побережье[348]. Все остальное для меня путь.
С Остроумовой-Лебедевой мне очень интересно. Она рассказывает о Брюсове, Белом, Волошине. Всех их она рисовала. Ко мне она очень хорошо относится. Завтра именины Сергея. Мне жаль, что столько предстоит суеты: поездка в город, проводы, билеты. Все же надеюсь вечер провести хорошо. Он в хорошей полосе, и мне с ним бывает хорошо, хотя общее состояние неудовлетворенности остается в силе. Отношения его с сестрой много лучше. Круглов[349] прислал ему очень славное письмо. Зовет к себе с согласия матери. Сергей ему тоже хорошо ответил. Читаю ему драмы Чехова. Танюше — Гофмана. Себе «Записки» Скрябина[350].
Привет твоим хозяевам и спасибо.
Ну, до свидания. Целую горячо.
Сонюшка, любимая моя, посылаю тебе мое заявление прокурору[352]. Если ты его одобришь — своей светлой головой, — дай ему ход.
Пишу тебе, но у меня нет ощущения беседы. Мне все еще кажется, что я пишу тебе одно из тех многочисленных писем, которые шептал тебе по ночам[353], когда в камере наступала тишина и я мог начать одинокую безответную беседу с тобой, моя дорогая.
На днях я дежурил у печки ночью и, глядя в огонь, много вспоминал. Теперь мне редко хочется вспоминать: больно. Сейчас я весь в ожидании весточки от тебя. Мне прямо не верится, что еще когда-нибудь я увижу твою руку. Очень волнует меня и судьба детей, в особенности Сережи. Главное, что волнует меня, — это их моральное будущее.
Получила ли ты мои письма-записочки в самодельных конвертах? Если ты не в Москве, переслали ли их тебе. Я не могу поверить, что приговор не будет отменен или изменен. Бодрости я несмотря ни на что не теряю. Я надеюсь найти смысл и интерес к моей новой жизни, даже если она будет моим последним жизненным этапом. Мне в этом поможет добросовестный труд в настоящем и сознание хорошо прожитой жизни в прошлом.
Стараюсь представить себе твое душевное состояние и твою жизнь — жена моя. И еще раз пишу тебе: устраивай свою жизнь, не считаясь со мной. Меня очень тяготит мысль, что принес тебе столько горя, которое не искупится тем светлым и прекрасным, что было у нас с тобой. Но все же не забывай меня окончательно, но хоть изредка вспомни обо мне, и вспомни не только Фирсановку, Б. Афанасьевский, Гагры, Киев и т. д., но вспомни обо мне так: «А думает ли он сейчас обо мне?» А обо мне не горюй много. Я хочу остаться светлым и ясным в твоей душе.
Прощай.
Моя дорогая Сонюшка.
Спешу дать о себе весть. Я нахожусь: Д. В. К., ст. Уссури. 19-ое отд. БАМлага 45 колонна.
Тебе еще так недавно удалось спасти меня, когда я болел малярией. Но вот судьба разлучила нас. Одно из моих больших терзаний — это мысль, что встреча со мной переломила твою жизнь. Только мучительное сознание этого заставляет меня сказать тебе: устраивай свою жизнь совершенно свободно.
Все мое личное кончилось. Я живу общим. Мне кажется, что я оставил себя с Вами, моими любимыми. Сообщи о себе телеграммой.
Целую, люблю,
Дорогая Сонюшка, посылаю тебе издалека свое «ау»! Когда-то я получу отзвук! Я даже не знаю, где ты и дойдет ли до тебя эта вторая записочка. Еще раз тебе напишу, что одно из главных моих мучений — это мысль, что я перебил твою жизнь, что я залил ее горем и трудно тебе будет выправить ее. Вот почему я прошу тебя устраивать свою жизнь исходя из того, что я выбыл из нее. Любовь наша озарила мой закат ярким сияньем. С этой любовью я буду ждать своего конца, постоянно думая о тебе.
Вся жизнь моя осталась позади, и мне кажется, что и себя я оставил там с вами, кого я люблю.
Прошу тебя помочь мне на первое время самым необходимым. Я нуждаюсь: в подушке-думке, в теплом кашне, в сахаре, жирах (лучше всего охотничьи колбаски), в сушках. Пришли мне денег 20–25 рубл. телеграммой. У меня осталось мало моих вещей, но каждая из них напоминает утраченную жизнь. Башмаки, служившие мне исправно, — Киев, где мы чинили их, синее пальто — нашу поездку на Кавказ и т. д.
В общем я здоров. Вышлю тебе доверенность. Посылал из Бутырок, но не уверен, дошла ли.
Телеграфируй о себе и Сереже, о котором ужасно волнуюсь. Д. В. К. ст. Уссури. 19-ое отд. БАМлага НКВД. Колонна 145.
Крепко и нежно целую тебя, моя любимая.
Сонюшка, моя милая. Посылаю тебе две доверенности, т. к. боюсь, что посланные из Бутырок не дошли до тебя. В Бутырках я получал регулярно от тебя деньги. Получил их и 30-го — и эта посылка была мне особенно дорога: это был твой день. Ты знаешь, я держал квитанцию в руке и с ней заснул, думая о том, что ты делала в эти часы, с кем была. Ты улыбнись на это, но без насмешки. Как я все эти два месяца жил этими квитанциями. Они мне говорили за тебя: «Я с тобой». Бюллетень возьми на Собачьей площадке в клинике. Пишу на чем попало, когда достану бумагу, напишу письмо как следует.
Неужели мне суждено еще получить весточку от тебя. Это сейчас цель и смысл моей жизни. Я почти здоров. Припадков сердца не было. Есть только боли и одышка.
Погода ясная. Климат хороший. На работе еще не был. Привет всем помнящим меня.
Целую тебя.
Дорогая моя Сонюшка, пишу тебе еще раз, все еще не имея от тебя долгожданной весточки. Очень беспокоит меня: получила ли ты мое последнее письмо, в которое я вложил заявление прокурору. Если ты его получила, то извести меня немедленно телеграммой. Я ее буду ждать до 15 марта, после чего, в случае если не будет ответа, напишу вторично заявление, но уже прямо на имя прокурора СССР.
Так как ты, вероятно, думаешь, что можешь помочь мне, то я тебе написал о своих нуждах. На всякий случай пишу еще раз об этом. Пришли мне: 20 рублей по телеграфу, а затем: подушку маленькую, полотенце, носки — пары три, спинной мешок. Из еды: каких-нибудь жиров (напр., охотничьих колбасок), чеснока, сушек, сахару. Если ты это выслала, то больше не высылай. Ты будешь думать, при своей деятельной натуре, чем помочь мне. А мне хочется одного — чтобы ты изредка вспоминала — Фирсановку, светлые моменты Переделкина, и Б. Афанасьевского, Б. Вязёмы, Загорье, Радонеж, Вир в Сухуме, Гагры, Киев, Одессу и в особенности вечер, когда я на верхней палубе кончил тебе читать «Гранатовый браслет», и многое другое, мне хочется, чтобы ты всегда через время и пространство чувствовала мою любовь к тебе, когда меня уже не будет в живых.
Я тебе не задаю вопросы о моих детях. Но ты и без этих вопросов знаешь, как я мучительно думаю о них. Пиши мне все, не скрывая ничего. Сейчас я могу вынести все. Если мне будет легче жить, то тяжелая весть будет воспринята мною еще с большею мукой. Итак, пиши все.
Недавно я переболел. Температура поднялась выше 39. Сейчас уже нормальная. А я думал, неужели так и не дождусь весточки от тебя.
Целую тебя, моя Сонюшка. Привет всем помнящим меня.
Дорогая моя, родная, любимая. Уже получил 2 письма и открытку. Жизнь моя возобновилась. Я буду жить в тебе, жить твоей жизнью. В ответ я послал два письма, а теперь пишу коротко. Нет бумаги. Найду ли ее в посылке с конвертами и марками, а то всё штрафы! Хочу здесь только ответить на твои вопросы. Денег и посылку я еще не получил. Прошу тебя, денег мне высылать не нужно, а в посылках высылай не много. Мне нужно: полотенце, зубную щетку и порошок, носовые платки — 2 шт., носки 2 пары, мешочек. Вот и все. Здесь не нужно иметь лишних вещей. Из еды высылай: сладкое (сахар), жиры, сушки (для баловства), чеснок, лук. Хорошо бы кубики «Магги». Вот и все. Раз в месяц в небольшом количестве. Пишу не стесняясь и очень серьезно. Прошу сверх этого ничего не присылать. А денег еще раз прошу — не нужно. Карточку твою жду с нетерпением. Пришли из лекарств диуритин и хинин[355] (на всякий случай). Врач меня осматривал и дал мне всего 20 % трудоспособности. С этой нормой на земляных работах я могу справляться. Находимся мы за Хабаровском, но точнее определить не могу: не знаю. Ты просишь написать о природе: кругом снежная пелена, кое-где небольшие холмы — сопки. Лесов нету. Невысокие заросли у берегов реки. Птиц нет, даже воробьев. Почти всегда ясные дни, но частые ветра. Первое время наслаждался чистым воздухом, теперь привык. Из Москвы я выехал 21‐го декабря из Таганской тюрьмы. Меня очень беспокоит, что я разно назвал колонну — ты пишешь правильно — 145. Письма номеровать буду. Это приблизительно 8-ое. Начну с этого письма.
Сонюшка, что это ты мне пишешь, что ни разу не была в театре до получения от меня писем. Пойми — я хочу жить через тебя, ты живи и за себя, и за меня. Ты встала в своих письмах во весь свой нравственный рост, и я горжусь своею Сонюшкой, ты мне дала сейчас много сил, а мне уже порой начинало казаться, что они на исходе. Сегодня целую твои руки, а голову склоняю на твое плечо.
Сонюшка, милая, такая любимая, ты опять со мною, и солнце ярче, и снег белее. Я снова готов и жить, и умереть. Вчера еще писал тебе, да, к счастью, не отправил, а такое письмо было грустное, а сейчас такая радость в груди, что едва владею собою. Чувствую себя снова юношей. А как мне было страшно думать, что могу умереть без весточки от тебя. А теперь такая свобода от жизни, и при этом опять жить хочется чертовски! Пишу несвязно, но я не владею мыслью. Как хорошо! Как хороша жизнь. Ты знаешь, я совсем не мог спать ночью. Уже одна подпись на телеграмме (которую я получил вместе с письмом) «твоя Соня» бесконечно тронула меня. Но содержание письма и вести, сообщенные тобою, — да за эти минуты я готов еще многое-многое пережить.
От детей я получил ответ 27-го, а от тебя все не было. Как я томился! Дети телеграфировали, что они вместе и учатся хорошо. Их телеграмма была первой, полученной в нашей колонне, а твое письмо — первое письмо. Я опять начинаю верить в свою счастливую звезду. Милая, любимая, как мне хорошо. Спасибо!
Сегодня 12 марта, в этот день ровно двадцать лет тому назад родился мой сын Павлинька.
Теперь отвечу на твои вопросы. Я написал о здоровье, потому что хочу, чтобы ты была уверена в правдивости моих известий. У меня несколько дней шалило сердце, были отеки лица и ног. Но все прошло, и мне теперь не на что жаловаться. Денег мне не нужно высылать месяца три. Пока не напишу, не высылай. Должен прийти еще перевод на 21 р. из Бутырок. Приехать сюда служить тебе — невозможно. Может быть, меня переведут поближе, тогда подумаем о свиданье. Осужден я из‐за записки, написанной мне той киевской знакомой[356], которую мы встретили при выходе в театр и которую я не видел 28 лет. Она просила помочь каким-то двум неизвестным мне лицам.
Меня беспокоит, получила ли ты мою доверенность на сберкнижку и перевело ли из-во «Academia» деньги. На книжке должно быть около 2 тысяч.
Выйдет ли книга о греческих мифах[357].
Как здоровье Гогуса? Делали ли ему пневмоторакс? [358]
Я надеюсь на любой работе честно работая еще раз доказать, что я вполне советский человек.
Пришли мне со следующей посылкой бумаги и конвертов. Писать мы можем друг другу когда хотим.
Целую тебя крепко и нежно, моя жена.
Дорогой и любимый друг, милая жена моя, я послал тебе под первым впечатлением от полученных письма и телеграммы (с подписью «твоя» Соня) очень сумбурное письмо, полное бурной радости. Сейчас я спокойнее и могу тебе написать более толково. Я, конечно, не «предлагал тебе устраивать свою жизнь по-своему». Я хотел и должен был лишь сказать тебе, что ты свободна. Ты всю жизнь искала большой, подлинной любви. И вот я вступил в твою жизнь, и я верил, что мы ей обладаем, что со всеми препятствиями, и внешними, и внутри нас лежащими, мы справимся и я сумею тебе дать, а ты найти то, что искала, к чему готовилась. Но жизнь наша оборвалась очень скоро. Вины моей в этом нет. Но не могу же я не сознавать, что я перебил твою жизнь, как-то переломил ее. И я, полный боли и любви, хотел сказать тебе: «Где была и куда ты идешь, милый друг, не спрошу я любя»[359]. Зная меня, ты поймешь, как это много для меня, почти свыше сил. Но я должен теперь стремиться заглушить в себе все личное и жить теми, кого я люблю. Не скрою от тебя, что я горд твоим письмом, что оно очень подняло меня, уже совсем склонившего свою голову. Но в твоем письме меня вот что страшит: это мысль о том, как ты переживешь мою смерть, если она ожидает меня в эти годы. Ты пишешь: «Пока ты жив — в моей жизни смысл». Неужели же после меня останется незаполнимая пустота, а я останусь в твоей жизни темной тенью. А мне так хочется верить, что ты, пережив первую муку, будешь вспоминать обо мне светло, уверенная в том, что при всех обстоятельствах жизни, как бы они ни были трудны, я сохранял свою ясность и свою способность найти тишину в глубине своей души. Я вспоминаю, как из оконца нашего этапного вагона у Байкала я увидел белые вершины гор, темные ели, а над ними густо-лиловое небо, похожее на цвет фиалки, и я почувствовал звуки песни Сольвейг[360]. И вот на душе — тишина.
Вернусь к словам, огорчившим тебя. Сонюшка, любимая моя, я хорошо знаю, что лучшее в жизни — это любовь (в широком и значительном ее понимании). Я знаю (как же мне не верить, не знать твоей любви ко мне), что в этой любви — для тебя счастье. И если ты сумеешь сохранить ее и противоставить всему другому — неужели же я буду тебе предлагать другое, как многие здесь «великодушные» мужья, не верящие в любовь, а может быть, и не знавшие ее. Но я повторяю, что не хочу, чтобы ты была связана чем бы то ни было, лежащим вне тебя, хотя бы мною. Не знаю, сумел ли я объяснить тебе значение тех слов, а я об них думал с момента, когда потерял надежду выйти из тюрьмы не на этап, а на свободу.
Может, и теперь мысль моя не ясна, но мне трудно писать. Я пишу стоя, бумага лежит на нарах, кругом шум, ссоры. Хотел я еще поделиться с тобой одним моим наблюдением. Я перевидал очень много людей за это время. Все это были люди очень чуждые мне. Но обычное отношение ко мне было хорошее. И вот я заметил, что все мои товарищи по заключению вспоминали с большой нежностью своих детей и очень мало и как-то равнодушно говорили о своих женах, обычно в деловом плане. Почему? Застенчивость — нет. Я не скажу, что они никто не любит своих жен. Но любовь их мало заполняет, это — привычка, быт. Большинство уверены, что жены их бросят. А о детях обычно тоска, и к ним вся нежность души. И я думаю, какая же редкость в жизни большая, творческая любовь!
Прошу тебя переслать детям мою записочку. Сообщи, можно ли писать им непосредственно в Детское или там скрывают мою судьбу от квартирантов.
Все время после получения телеграмм, а главное — письма твоего я чувствую себя бодро и крепко. Я много раз думал о всяких возможностях, и дурных и хороших, но все, что написала ты, оказалось лучше самых лучших предположений.
Еще раз о делах. Получила ли ты мои доверенности на сберкнижку и на отпускные по бюллетеню. Взяла ли ты обратно 40 рубл. из Лит. Музея, которые я дал для внесения в Поликлинику (узнай, кто собирал их). Мне денег не высылай месяца три. Я напишу, когда нужно. Вещей лишних не присылай, все это здесь обуза. Нужен минимум всего. В следующей посылке пришли чеснок и лук, нужно еще что-нибудь из жиров (напр., грудинку). Ну вот и конец бумаге. (Пришли конверты с марками и бумагу.)
Спасибо тебе, что ты такая хорошая. Пиши как живешь. Зашла ли к тебе Веруся. Как твои родные.
Пиши о себе. Я хочу жить тобою и детьми.
Любимая моя, Сонюшка, дорогая моя жена, какая для меня открылась жизнь в твоих письмах! Одно мне было огорчительно: ты, видимо, судя по датам, не получила моего 3-го, а м. б., и 4‐го письма. Сперва о делах. Деньги и посылка еще не получены. Денег больше совсем не высылай. В посылке пришли: сахар, сушки, что-нибудь из жиров — «Магги» и др. концентраты, из вещей — носки (2 пары), носов. плат. 2 шт., полотенце (1 шт.), зубная щетка и порошок, из лекарств — хинин и диуретин. Об этом писал в прошлый раз.
Чем меньше вещей здесь — тем лучше. Старую поговорку «все свое ношу с собой» я заменил «все свое ношу на себе» во время переходов, когда вызывают с вещами. Под мое синее пальто одеваю тогда простыню и одеяло, и тепло и удобно. Ты помнишь, у Диккенса в «Сверчке на печи» был добрый старик Калеб[361], который рассказывал дочери о синем пальто. Я на этого добряка непохож. Мое синее пальто не вымысел, а надежная реальность. Кстати, помнишь мои башмаки, за покупку которых ты бранила меня. Они оказались хорошими и прочными и до сих пор служат мне добросовестно. Вот только теперь, с наступлением весны, в них без калош — нехорошо. На всякий случай вышли мне мои старые калоши (№ 11).
Ответь мне наконец, получила ли ты мои доверенности на сберкнижку и зарплату по бюллетеню за август (вторая половина), бюллетень остался в клинике у врача по малярии на Собачьей площадке.
От твоего последнего письма веет на меня бесконечным очарованием. Я все перечитываю твои письма, и в них для меня неисчерпаемые источники жизни. Я не плачу, читая их, как плачут у нас многие. Но я опять слышу в жизни музыку, и она освобождает меня от многих тягот жизни. Они больше не владеют мною. И мне кажется невероятное: я начинаю тебя любить еще больше, моя жена, друг, моя Сонюшка.
Сейчас ярко светит весеннее теплое солнце, уже близится к закату, передо мной твои письма и, помнишь, тот футляр для очков, который мне купили в Одессе, а я потерял в Ялте, и ты в Коктебеле в нашей комнате, в первое утро с радостной улыбкой подала его — «нашла», я смотрю на его бронзовую кожу, и мне кажется, что она сохранила в себе отсвет твоей улыбки. И я знаю, что и сам улыбаюсь тебе, кончая это письмо. Будь бодра, как и я бодр. Крепко целую тебя, милая, любимая, моя.
Дорогая, хорошая моя, горячо любимая Сонюшка. Получил еще два письма от тебя. 5-ое и 6-ое. Из последнего я узнал, что ты получила от меня все, что тебе нужно, кроме доверенности. Я ужасно рад, что письма доходят. Ты теперь знаешь, что я не являюсь даже жертвой клеветы, что кроме подозрений, которые я легко мог бы рассеять, находясь на воле, против меня ничего нет.
Напиши бабушке Катюше[362], м. б. она через знакомых Григорьевой сможет пролить свет на это дело. Ты все пишешь — набирайся терпения. Будь покойна, его у меня очень много. Я рад, что Иван Михайлович бывает в Москве. Ты пишешь, что не можешь поверить, что ему 75 лет, да ему уже в мае 78. Неужели я его уже не увижу, а может, и никого из любимых. Ты помнишь, что моя мечта была, чтобы старое здание Ленинской библиотеки (одно из лучших в Москве) было передано Музею Русской Литературы[363], а надо мной смеялись. И вот иногда и мечты сбываются. Я ужасно этому известию рад. Теперь тебе на службу будет близко ходить. Беспокоит меня, что ты отказалась от услуг Пел. Вас.[364] Не утомись на непривычной работе.
Твое письмо № 4 особенно тронуло меня и перенесло в любимую обстановку. Поцелуй Танюшку в лобик. А комнату нашу! Да что комнату — улицу, дом, лестницу, дверь, надпись со звонками, коридор с телефоном — все перед глазами… Вспоминаю, как к 30‐му IX[365], помимо тебе духов, хотел купить нам в нашу комнату лампу с колпаком. Духовные мещане называют любовь к своему углу — мещанством. А вокруг огня сложилась культура — образовался дом, создался очаг, отсюда все пошло, что греет жизнь. Вспомни последние слова романа «Рудин» о бесприютных скитальцах[366]. Но бывает участь еще неизмеримо более горькая. Это к себе я не отношу, потому что внутри себя я ношу свои сокровища, и их никто отнять не может.
Когда я начал писать письмо — принесли почту с письмом № 7 от 11/III. Я вижу, что надо мной продолжают друзья подшучивать, что я, занятый мыслями своими, ничего вокруг себя не замечаю! Писали в том письме, чтобы я писал, что видел, о том, о чем можно писать, ведь так. Я тебе, помнится, в первом письме писал, что я себя оставил там, с вами, — а сам погрузился в жизнь иную, мне чуждую, что даже редко вспоминаю (знаешь мою былую любовь возвращения к прошлому). Вспоминаю не картины прошлого, а любимые лица, от которых согревается сердце, а картины былого часто мучительно жгут. Я живу текущим часом, так же как живу своей пайкой хлеба, своим супом. Ну, а что тебе написать еще: ты пишешь, чтобы я покупал у жителей. Это нельзя. Мы строго изолированы в нашем маленьком лагере-колонне. На работу и по дрова в лес ходим под конвоем. Я на общих работах, но сейчас временно освобожден, т. к. известные тебе ботинки теперь уже неудовлетворительны — разлив реки и таянье снегов.
О норме выработки я писал — она снижена для меня до 20 %. Я теперь в команде слабосильных. Недавно опять был жар, но тоже быстро прошел. На днях ждем врача. Пишу тебе всегда правду. И если я тебе пишу, что бодрости не теряю, так ты и верь этому. Может быть, это нехорошо, но я иначе не могу.
Деньги мне здесь бесполезны. О том, что мне нужно в посылке, я тебе писал. Но ты меня не балуй ими. Мне и минимум хорош. Пришли только две пачки махорки[367], не пугайся, это не для себя. Но это большая ценность, и я рад буду потчевать товарищей по бараку. Пойми, что кулек сахару мне такая же радость, как шоколад на воле. Трать минимум. Посылку мне привезут сегодня или завтра (денег еще нет), и я боюсь, что испорчу желудок. Меня недавно угостили кусочком сала размером с <кусочек> пиленого сахара, вполне свежего, и меня уже мутило, так я отвык от всего. Но у меня есть одна съедобная мечта — это сгущенное молоко. Очень нуждаюсь в бумаге. Тогда пришлю заявление прокурору г-да Москвы. Но было бы лучше, если бы подала от себя.
Что делается на свете — не знаем, но писать тебе ни о чем газетном не нужно. Директору[368] скажи, что мне прочли его отзыв обо мне и я был очень тронут. Это был словно хвалебный некролог, рисующий меня с самой лучшей стороны как политического, общественного и научного человека. Я едва не прослезился.
Сонюшка, хочу жить тобою, пиши о себе. Помнишь, как в вагоне ты рассказывала мне о жизни на даче у Кончаловских. Мне было так хорошо слушать тебя, а тебе почему-то показалось, что я невнимателен. Мне бы очень хотелось, чтобы ты побывала в Пушкине в течение этого года. Почему я так волновался о детях, когда-нибудь объясню.
Целую мою Сонюшку.
Письма можешь писать любых размеров.
Дорогая моя, любимая Сонюшка, только перечел все твои письма, это единственное мое чтение, и нахожусь в приподнятом состоянии духа. Твоя любовь ко мне остается для меня загадкой радостной, но неразрешимой. А писем от тебя уже давно нет. Уже 4 почты без письма мне, еще недавно вызывавшего общую зависть. А как я жду этот час, когда в барак придет пом. по труду и начнет читать фамилии по конвертам. Какое напряженное внимание, и сколько глаз следят за губами, и сколько ушей ловят свое имя.
Последние дни чувствую себя бодрее. Идет весна, весна — которая приносила нам с тобой так много! Кончились метели. Снег потемнелый почти всюду сошел. Уссури вскрылась. Сегодня я не на работе. Вчера некоторые из нас снимали даже рубашки — так греет уссурийское солнце! На общих работах ввиду сниженной нормы мне лучше, чем в канцелярии. Мне нравится работать бригадой, отношение товарищей ко мне хорошее, работа на чистом воздухе, и голова свободна: могу думать о тебе без вреда работе. Конечно, если бы меня использовали по одной из моих специальностей — было бы во многих отношениях лучше, но работать где-нибудь в канцелярии — это хуже. У меня все же есть надежда, что через несколько месяцев, м. б. через полгода, меня используют как специалиста.
Ты спрашиваешь меня, есть ли хорошие люди близ меня. Нет, Сонюшка. За все это время я не встретил никого, с кем бы мне хотелось сблизиться. Только в Бутырках два дня, перед моей перекидкой в Таганку к нам привели юношу, который мне очень понравился. Но эта встреча была совершенно мимолетной. С ним я мог поговорить и о поэзии, и об искусстве[369]. Все остальные: интеллигенты, рабочие, колхозники — мне остались чужды. Я одинок, но одиночество меня нисколько не тяготит. Вероятно, это потому, что я остался там, с вами, а здесь одна тень. Тем не менее, повторяю, ко мне относятся хорошо, и никто со мной не был груб, а кое-кто был внимателен и помогал в нужде. За это время в тишине ночной камеры или же при колеблющемся свете печурки в нашей темной теплушке во время этапа я выслушал много рассказов различных людей о своем прошлом. Передо мной прошли картины деревень, заводов, школ, романы и семейные драмы, война, плен, революция. Я чувствовал, что в этих рассказах быль переплеталась с вымыслом, но все они были искренни и часто походили на исповеди: я слушал и думал, думал. Как моя жизнь и жизнь моего круга не похожа на все слышанное мною. И глаза у меня раскрывались шире, и я даже готов был поставить перед собой вопрос — если бы я это все знал раньше, захотел бы я иметь детей. Вероятно, я бы ответил все же утвердительно, но в этом было бы много боли и страха перед жизнью. Я жизнь провел на вершинах гор, где снега чисты и где много лазури. Здесь, в лагере, все рассказы кончились. Разговоры о норме и о пайке.
Ты пишешь, что у тебя не было никакого предчувствия катастрофы. А мне теперь кажется, что у меня было. День рождения — помнишь, дом и сад Филимона и Бавкиды[370], и уже с вечера нездоровье, потом болезнь[371], потом возврат в Москву и история с Шуркой[372], у меня тревога нарастала, хотя и в Коктебеле общий фон был чудесен. (Часто вспоминал крошку Аленушку[373].) И вот последние часы. Я кончал вслух «Вишневый сад». Все уехали. Фирса забыли. Дом заколотили, и по стволам вишневых деревьев застучали топоры. И Фирс остался один. Но Фирс не умер — для него начались кошмары. Ты помнишь, мне еще хотелось, чтоб ты поиграла на пианино. Мне нездоровилось. Ты не выглянула еще раз в двери, как обычно при разлуке. Это я понял. Мне тоже хотелось скорее конца. Оттого я ушел в чем был, даже не постоял перед спящим Сережей. Ведь я же остался с вами, пока вы меня любите.
Всего светлого, моя любимая, моя жизнь, моя Сонюшка.
Дорогая моя Сонюшка, все твои 9 писем (и открыток) я получил. Очень беспокоит, что судьба моих — иная. Я действительно не писал тебе одну неделю между 5–12 марта. Очень трудно было получить бумагу, а кроме того, от тебя все не было вестей. Я ведь твою телеграмму получил вместе с письмом лишь 11/ІІІ. Я был в ужасной тоске, т. к. с детьми связь уже была, а с тобой все не было, и я не знал даже, где ты (телеграмма от детей пришла еще 27/II), с тех пор я пишу тебе часто.
Вот что беспокоит меня: во всех моих письмах я пишу о том значении, которое ты приобрела в моей жизни, и этими признаньями как бы больше связываю тебя с собою. Хорошо ли это с моей стороны? Ты, помнишь, писала мне в Детское, что чувствуешь себя свободнее от меня, ведь это же теперь особенно необходимо. Но твои письма так полны любовью, что я не в силах иначе отвечать на них. Да простится мне эта слабость! Мне так хочется сказать тебе что-нибудь утешительное. Но что же я могу сказать! Мне в твоем последнем письме (перед открыткой № 9) ужасно, ужасно было приятно, отрадно видеть, как ты вспоминаешь нашу жизнь — и наши будни, и сверкающие минуты. (Кстати, вспоминала ли ты поздний час в Аркадии под Одессой 6-го/VIII, когда мы сидели на склоне у моря и задумались о близких друзьях и потом хотели спросить, что с ними было в этот день и час.) Так вот я вижу, что наша жизнь обогатила нас (а значит, и тебя), и каков бы конец мой ни был, ты не будешь сетовать на судьбу, что она соединила нас. Правда? Вот что мне нужно знать.
Не волнуйся так обо мне. Еще раз подтверждаю тебе, что я бодрость не теряю, несмотря на тяжелые переживания. Но ты, вероятно, и сама почувствовала это из последних писем. И охотно допустил бы твой глазок в мою душевную жизнь, но очень рад, что он не может заглянуть в другие области. Боюсь, что письма мои очень однообразны.
Еще раз прошу тебя проникнуться мыслю, что ты должна жить за нас двоих. Неужели у тебя в этом году не хватит средств поехать на Кавказ и осуществить с теми же людьми задуманный нами план путешествия к ледникам и в Армению[374], в которой мне так мечталось побывать с тобой. Бывай почаще в концертах и театрах. Но как бы мне хотелось, чтобы ты вспоминала при этом наши посещения. Вспоминаю я часто ту актрису, которая, помнишь, играла Негину в «Талантах и Поклонниках»[375], и ее бородатого спутника. Я во время этапа как-то весь вечер провспоминал все наши совместные посещения театра. А на «Днях Турбиных» и «Анне Карениной» мы так и не побывали с тобою!
Иногда я представлял тебя у Чеховых[376], у Лёли[377], у твоих родных, у Веруси[378] (я не сомневался, что она придет к тебе). А кто принес тебе мои первые письма? Меня очень трогает, что ты читала про Уссурийский край и что так исправно пишешь мне о детях. Я послал в конверте к тебе два раза письмо к детям. Получила ли их? Я тебя как-то в письме просил побывать в этом году в Детском, б. м. с Шурой[379]. Возможно ли это? Прошу очень мне денег не высылать, посылки недорогие раз в месяц. Понятно! Я послал тебе доверенность еще раз, а кроме того, заявление в сберкассу, м. б., под заявлением подпись можно не свидетельствовать? Но доверенность должна идти только через учреждение. Неужели опять не перешлют! Я писал заявление и А. Н. Толстому как к члену Верховного Совета, т. к. читал в «Правде», что один из депутатов добился пересмотра дела. Узнай через Татьяну Борисовну, получил ли он мое письмо.
Газеты читаем крайне редко. В работу втягиваюсь, но я самый слабый в бригаде, ни сил, ни здоровья, ни навыков, но относятся ко мне хорошо. Крепко целую свою Сонюшку.
Будь покойна, что я тебе пишу только правду.
Милая, милая моя Сонюшка, и еще письмо от тебя! Но в нем было и огорчение: в ответ на твое первое письмо я послал два письма. Одно в самодельном конверте, другое — на хорошей бумаге в настоящем конверте. Которое из них получила ты? Первое было очень приподнятое, с «лирическим беспорядком». Во втором я написал много. Я объяснил тебе фразу свою из первых двух писем: «Устраивай свою жизнь независимо от меня». Изменился ли я? Изменил ли я себе? Нет. Но жизнь изменилась. И в отношении тебя я могу сказать то, что мы с Татьяной Николаевной не могли сказать друг другу.
Я знаю, что Иван Михайлович и Татьяна Борисовна одобрили бы меня теперь. Они меня все же в этом не понимали до конца. Но я боюсь, что в письме трудно все это объяснить, и потому прошу тебя, если мои слова эти были тебе неприятны — простить меня. В том письме я еще успокаивал тебя относительно своего душевного состояния, что в самых тяжелых положениях я могу от внешнего толчка (и от внутреннего) найти в душе тишину. И я описал, как во время этапа я в окошечко, замерзшее, где дыханием была сделана дырочка (знаешь, как в трамвае), я увидал прибайкальские горы с хвойным темным лесом на блещущих снегах и какое-то темно-лиловое небо, и я почти физически ощутил звуки песни Сольвейг. И вот она — тишина! Все это во мне хранится.
Но теперь я живу все же твоими письмами. Если их не будет, буду искать другую опору внутри себя. А теперь она у меня есть. И я жду новых и новых. В последнем письме ты вкратце описала эту зиму без меня. О себе могу сообщить. Первое время я очень надеялся на освобождение. Казалось, все вело к нему. Но потом сменился следователь. Меня перевели 4‐го в Таганку, где было много хуже. 21‐го я был взят на этап. Так что следователь мой сказал тебе правду, что я в конце ноября был здоров и был еще в Москве. 4‐го февраля мы прибыли в Ружино, где нам был объявлен приговор. С тех пор я на общих работах в различных колоннах 19‐го отделения. Денег я не получал. Из телеграмм получил первую. Посылки получил все четыре в цельности и сохранности. Письма получил все.
Ты пишешь, что для тебя отправка посылки — целое событие, сближающее тебя со мною. Ну хорошо, попрошу тебя побаловать меня 1) мятными пряниками, 2) еще раз пектусином[381], 3) лимоном. Сегодня я все вспоминал, как ты пришла ко мне в ночь на субботу, чтоб успокоить меня. Как я тогда тебя любил! Я эту минуту вспоминаю часто. В прошлой открытке я написал тебе, что я переживаю как бы новую весну нашей любви. Неужели для тебя не поддержка, что ты мне теперь даешь такую радость. Люблю, люблю тебя.
Здравствуй, моя жена, дай мне свою руку и давай присядем на наши места. Ты сядешь в старое кресло, обтянутое кожей, — я в угол дивана. Мне хочется оглянуться и посмотреть, как выглядит все кругом без меня. Во мраке вспыхивает свеча… но освещает она лишь небольшую часть комнаты. Я различаю на прежнем месте диван, как будто черный резной шкаф и где-то вблизи письменный стол и кресло, на котором с коврика посматривает старый норвежский рыбак. Далее я уже совсем не различаю: где пианино (как, Сонюшка, я любил, когда ты играла нам!). Твой шкаф, твоя кровать, обеденный столик, буфет и т. д. Опиши мне нашу комнату, какая она теперь. А вот я вижу, что ты одна в ней, сидишь склонив голову. Тебе грустно. И мне так хочется подойти к тебе и провести тихо по твоей прекрасной головке рукой, а потом наклониться и поцеловать тебя и сказать только одно в утешение, одно, что я могу сказать: «Я люблю тебя».
В Таганке, когда я надеялся на суд (он мне был обещан), я все ждал, что увижу тебя издали, в толпе. Мне говорили бывавшие на суде, что это возможно. И ты взглянешь на меня, и взоры наши встретятся. Но вот меня повели бриться, и я увидел себя в зеркале — и я уже не хотел, чтобы ты увидала меня. Теперь я выгляжу лучше. Движения, и чистый воздух, и лучшее питание подправили меня.
Вспоминаю сегодня день 2‐го Мая прошлого года, когда мы ездили с тобой за город (я забыл название этого места). Но помню: склоны холма, овраги, первую зелень (Prima vera[382]). И чудесное чувство ранней весны и праздника. Со мной был томик Тургенева. Мы собирали с тобой первые цветы. А ведь нет еще и года, как все это было, когда я жил сегодняшним днем. Очень хочется сегодня получить от тебя письмо.
Теперь немножко о делах. Все жду от тебя известья о получении доверенности. В Детское не высылай все сразу. Говорят, что нам на днях выдадут кое-что из присланных денег. Пришли на всякий случай нитроглицерина, но только, если сможешь, приложи рецепт. Пришли, если не раскуплены, дешевые книжечки из сочинений Пушкина.
Целую тебя, Сонюшка, милая, милая.
Милая, милая Сонюшка, как я рад, что могу писать тебе сегодня откровенно, т. к. болезнь моя кончилась. Два последних письма вышли такими неладными из‐за того, что я не мог говорить с тобой так, как я привык. Дело в том, что 30/IV у меня был сильный приступ малярии. 2‐го и 4‐го он повторился, но слабее. Твой хинин, который врач назвал бриллиантом, мне помог. Но главное, что меня 5-го/V утром отправили в филиал Сангородка в Ружино (ст. Уссури Д. В. К.) и я теперь под надзором врача, который будет лечить и мое сердце.
Мне здесь, в городке, хорошо. Здесь тихо. Кормят значительно лучше и сытно. Работа здесь легкая: я подготовляю хвою для обработки на лекарства. Пишу «работа», т. к. я не в лазарете, а в команде[383] выздоравливающих. Сюда доносятся гудки и свистки станции. Слышен лай собак и крик петухов. Видны поезда, идущие в Москву и из Москвы. Сколько чувств пробуждают они! Я надеюсь, что пробуду здесь не меньше 10 дней. После 4‐го приступов не было.
Когда началась малярия, я на всякий случай написал Марии Сергеевне[384]. Напиши ей, что все кончилось благополучно. Итак, видишь, мой организм отлично борется за жизнь. Одно огорчает меня — опять выйдет задержка в получении писем. Как-то мои доходят до тебя! Мне бы очень хотелось, чтобы ты получила мое письмо от 24/IV.
Сегодня мной подано заявление на имя начальника с приложением доверенности. (9-го/V. Сегодня начальник Сангородка сказал, что он его уже переслал в Управление.)
Как бы мне хотелось, чтобы Ваша поездка в Михайловское и Пушкин состоялась.
Тебя интересует, есть ли возле меня интересные и симпатичные люди. Я тебе писал о своей новой среде. Получила ли ты это письмо. Я ни с кем не сближаюсь — все люди совершенно чуждые мне. Но одиночество не тяготит меня, во всяком случае я его переношу спокойно. Но есть люди из разных слоев недурные, есть хорошо ко мне относившиеся. С ними я свыкался, и мне жаль, что из них уже никого нет. На всю колонну кроме меня есть только один с высшим образованием, но с ним нельзя говорить ни об поэзии, ни об архитектуре и т. д. Я охотно говорю с ним лишь о Крыме, который он очень любит.
В тюрьмах, на этапе заключенные охотно рассказывали свою жизнь. Иногда целые исповеди. Здесь все замкнулись. И разговоры вертятся вокруг работы, норм, выработки и пайка. Еще раз прошу тебя вложить в посылку письмо и 10 рублей и прислать маленький чемоданчик (такой, как мы купили весной), чтобы шпана не лазила, как теперь в мешок. Украсть же чемодан или взломать не решатся. Мне очень жаль украденной банки сгущенного молока. Когда я его ел или пил, мне всегда вспоминался домик с балконом в Гагрипшском ущелье, запах самшита, цветы белые из Пицунды (подарок Нины Пет.[385]), мальчик и девочка за стеной, хорошие книжки, приятная усталость после дня в Гаграх, или же наоборот — чувство бодрости и радости наступающего дня, крики ночных цикад, небо, усеянное рунами звезд, и ты со мной, моя Навзикая. А утреннее море! И вот эти маленькие баночки сгущенного молока в их голубых обертках (такие стояли у нас, помнишь, на столе) напомнили все это.
Пиши мне на 188 колонну, но одну открытку на всякий случай в Сангородок (адрес выше). Здесь оказались и книги: «Красная новь» за декабрь. Я читал о Руставели[386].
Как жаль, что его книги не было с нами на Кавказе. Она в моей библиотеке. Крепко и нежно целую тебя.
Сонюшка, родная моя, по возвращении из Сангородка в колонну меня порадовали твоим письмом от 18-го/IV. (Предыдущего письма я не получил.) Меня очень тронуло твое описание получения писем, вот почему я, несмотря на усталость, пишу тебе сегодня. Я был возвращен в колонну раньше, чем предполагал. Припадки малярии не повторились. Этот раз она протекала нормально. Температура через день, без всяких осложнений, кроме болей в селезенке до приступов и во время приступов (при глубоком вздохе, при нагибании и т. д.), вот тебе полный отчет о болезни, надеюсь, вполне утешительный.
Шли мы из Сангородка степью: свежая трава, почки лопнули на кустарниках, много фиалок, без запаха красивого лилового цвета с малиновым оттенком. Но мне теперь, как Пушкину, от весны — волнующая тоска. Осенью будет легче. Я шел и вспоминал надпись, которую я сделал на своем юношеском портрете, где у меня такая шапка слегка вьющихся волос. Я написал Татьяне Николаевне слова Ивана Карамазова — брату Алеше. «Если хватит меня на клейкие весенние листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить не расхочу»[388].
И вот теперь, уже не на заре, а на закате жизни мне бы хотелось обратиться с этими словами к тебе, но с некоторым изменением. Меня уже не хватает на клейкие весенние листочки. Нет, уходит <от> меня жизнь. Но я жить не расхочу, потому что ты тут где-то есть. Я не хочу сказать, что в тебе одной остатки моей связи с жизнью. Но вот непосредственно я чувствую волю к жизни именно при этой мысли «Ты там где-то есть…». Да, не хватает меня теперь на клейкие листочки. Мне хочется сейчас тихо лечь, закрыть глаза, и чтоб был покой. Вот самое страстное мое желание.
Вчера я очень смеялся: какой-то заключенный, желая сказать мне что-нибудь приятное, заметил: «Ну, я уверен, что вы еще поживете с Вашей старухой». Я не сразу понял его и сказал, что моя мать умерла 5 лет тому назад. Но он пояснил, что говорит о жене. Значит — это ты моя «старуха». У парикмахера я пристально рассмотрел свое чужое лицо. И мне понятно, что жену мою должны назвать старухой. А ведь многие, кажется, наш брак не считали особенно неравным, еще так недавно, <и я вспоминаю> свою карточку, о которой писал в начале письма. Что осталось! А внутри — внутри еще так много молодого. Того, что во мне было тогда, и все же меня уже на весну не хватает. Скорее бы осень! О деле напишу дня через три. Итак, Сонюшка, «довольно мне того, что ты там где-то есть, и жить еще не расхочу».
Целую крепко, крепко, моя «старушка»,
Посылки все получил. Спасибо.
P. S. Только что получил твое письмо № 1 и 3. Спасибо, спасибо! Как хорошо жить. Как мне грустно, что болеет Валентина Михайловна[389]. Мне так хочется, чтобы у них все было светло[390].
Родная моя, любимая Сонюшка, в последнее время я получил от тебя много писем. Вопреки закону жизни ты пишешь мне не реже, а чаще. Помню, был вечер, я сидел, писал тебе о своем наибольшем желании в данную минуту: тихо полежать с закрытыми глазами. Помнишь стихи Микеланджело к статуе «Ночь»?[391] День кончался, и мне принесли твое письмо, в котором ты писала о моей жизни. И вот случилось то, что было после твоего первого письма. Я услышал издалека несшиеся неясные голоса мне неведомых птиц. Я увидел на небе в том месте, где меркла заря, — вечернюю звезду, и вспомнилось мне воззрение египтян, что звезды — это ладьи, плывущие по океану неба, таким небо казалось влажным по-весеннему, словом, я вновь ощутил природу. Ты вспоминаешь Фирсановку. Мне кажется, что она должна быть еще дороже мне.
Вспоминаю ясное утро. Покупку конфет с мишками. Заход за тобой в вагон. Там у нас зашел разговор о курении. Ты мне сказала, что и не пробовала курить, и так обрадовала меня этим. Но почему-то этот разговор расстроил тебя, и ты замкнулась. И только на опушке леса рассеялось набежавшее облачко. Нам было чудесно вместе с этой книжкой Елены Гуро[392].
Я помню твое лиловатое платье, которое я потом старался разглядеть издалека, сидя на даче в Переделкине. И никогда до этого мы не казались друг другу такими близкими. Но эта близость в тот час все же еще пугала меня. Потом в Лермонтовской усадьбе мы разошлись, собирая цветы, и снова встретились на склоне. Вот там был тот разговор, который остался для меня одной из вершин нашего общения. После беседы о красном цветке ты сказала мне, чтобы я не терзался борьбой и сомнениями. Что тебе от меня ничего не нужно, что то, что уже есть, — есть полная чаша. Я помню, как, сказав все это, ты склонила голову. Я же почувствовал тогда всю твою высоту и вместе с тем свою свободу. Свободу решения — предоставленного целиком мне.
Помню и наше возвращение, и беседы на бревнах в ожидании поезда, и наше прощание. Как мне хотелось идти к тебе, что бы я дал, чтобы идти. Но я все еще боялся, что ты устала от пережитого и, м. б., хочешь побыть одна, а кроме того, меня, конечно, смущало обещание, данное Н. А., провести у него вечер.
Я смотрел в окно трамвая, они еще ходили по Арбату. Я ждал, что ты обернешься. Но ты не обернулась. Наступала ночь, и я вспомнил слова А. Блока.
Дома я застал замечательное письмо от Татьяны Борисовны. И уснул в передней на сундуке с блаженной улыбкой юности. Как я любил тебя по-молодому! Какое у нас созвучие с тобой в наших воспоминаниях о нашем общем прошлом. Ты спрашиваешь меня, не догадываюсь ли я, о ком говорила ты мне там на склоне. Я все время думаю — об Ал. Юр.[394] Правда?
Меня радует, что ты пишешь об работе в Кускове[395]. Как я рад, что успел побывать там. Мне будет легче теперь представлять тебя там за работой.
До меня дошли еще твои два старых письма. Итак, пока нет № 14, 15 и 18. Я считаю, что с твоими письмами все обстоит исключительно хорошо. Отвечу тебе на вопросы. Все, что ты присылала в посылках, доходило очень хорошо. Белье у нас стирают прачки. Но отдаем мало, т. к. нам выдают казенное. И меняют после бани. Баня у нас часто, раз в 5–6 дней.
Получила ли ты доверенность мою, посланную из Сангородка? Надеюсь, что это письмо ничем не опечалит тебя, моя горячо любимая, изумительная Сонюшка. Целую тебя горячо. Твой Коля, твой всегда и везде.
«Книга о маленьком братце» у меня одна, с надписью Татьяны Николаевны.
Письмо с портретом не дошло. Цела ли у тебя квитанция?
Дорогая моя, любимая Сонюшка, сегодня опишу тебе немножко свою жизнь. Труд наш нормирован, и вместе с тем мы работаем ежедневно определенное количество часов. Если ты норму выполнил до окончания трудового дня, ты имеешь возможность ее перевыполнить, что является, конечно, плюсом. Я слыхал, что перевожусь как слабый на хозработу и, вероятно, покину колонну 188-ую, о последнем я жалею. Когда утром встаешь и выходишь из барака, с наслаждением вдыхаешь запах лугов. Работаем мы теперь по заготовке дерна в лугах. Здесь масса цветов, которые у нас считаются садовыми, — ирисы, асфоделии, лилии. Как они украшают луга! Обед нам привозят на работу, т. к. мы все дни проводим на воздухе. Погода обычно хорошая, особой жары еще нет. Я едва не попал в бригадиры. Бригадирствовать мне пришлось только день, т. к. старого бригадира вернули. Я очень рад, т. к. эта должность не по моему характеру. Но этот день («бригадир на час») я провел с интересом. Сейчас я переведен в хороший барак, и у меня хорошее место. Так что видишь, все образуется. Сегодня мне нездоровится, и я освобожден от работы. Завтра иду, т. к. температура упала. Я перечитывал твои письма. Как бы мне хотелось, чтобы они когда-нибудь соединились с моими. День ветреный, ясный. На окне возле меня — в кружке — ландыши и ирисы. Я думаю о тебе, я полон тобою, я пишу тебе.
Ты мне писала о случайной встрече с одной из встреченных в Гаграх. Я в Бутырках также встретился с одним доктором, который мне рассказал обо мне, о тебе, как одеты, в руках книжка и т. д. Это была экскурсия Н. П. в горы над Жегварским[396] ущельем, которая кончилась таким ливнем. Я был поражен, что он запомнил нас во всех деталях. Мы с ним и двух слов не сказали. С удовольствием я перечитал твое письмо о разборе книг. Как же мне забыть эти часы возвращения. Какие это были чудесные, яркие мгновения. Как я искал в нетерпении глазами со своим мешком за спиной наш дом белый с голубым.
Сейчас получил 4 твоих письма (№ 21 от 22/V, № 10 — этот № уже был от 15, № 11 от 17 и № 12 от 20-го). Пришла и твоя карточка, она, конечно, очень мало передает тебя, но мне будет очень радостно поглядывать на нее, конкретизируя твои черты, хотя образ твой очень жив в моей памяти. Хотел бы я повидать тебя в новом платье, мне оно по описанию понравилось. Но вот твое «лирическое» письмо все еще не пришло. Твой летний план — Селигер — очень хорош. Ну а как же ваша поездка в Михайловское и Ленинград? Неужели не состоится. Ты напрасно себя «казнишь» за одно письмо, оно было очень хорошее. Буду отвечать на твои вопросы. Заверение подписи производит не начальник колонны, а Управление Отделением. Я в прошлом письме послал тебе Заявление в Сберкассу. Теперь о посылках. Откуда ты взяла, что я хоть одной посылкой был недоволен! Все они радовали меня и как поддержка, и как забота. Но ты не думай, что я без посылок не смогу жить. Это неверно. Нужно лишь добавить немного жиров, лучше всего масла (постного в баночке), а еще лучше русского. Хороша и грудинка. Сало я меньше люблю. Частью я им угощаю, частью съедаю сам с хлебом и луком. Далее, нужен сахар. Если будут деньги, его можно доставать в ларьке. В порядке баловства самые ценные сухари, сушки и чай. Но всякое баловство очень, очень приятно, в частности финики, что были в прошлой посылке. Баловство — здесь особенно дорого. И я заметил, что именно баловство присылают в большинстве посылок. Мятные пряники дошли совершенно мягкими, а леденцы — слиплись. Лучше всего пришли пектус или мятные. Сгущенное молоко я получил два раза в посланном тобой ко<личест>ве. Оно мне очень ценно. Концентраты бульона и киселя очень хороши. С кашей трудно, т. к. варить негде, все же мне это удалось. До зимы, когда в бараках появятся печи, лучше не высылай. Фанерных ящиков нам не отдают, поэтому-то я и просил тебя выслать мне раз корзиночку маленькую или чемоданчик, вложив внутрь ключ. В посылку можно вложить письмо не длинное и деньги до 10 рубл. Вещей совсем не надо. Ну, вот тебе мой деловой отчет о посылках. За все, за все спасибо.
Ты почему-то думаешь, что я осуждаю тебя за временное равнодушие к театру, выставке и т. д. Мне очень по душе все, что ты пишешь о себе. Я тебе писал, что как бы заново в переписке переживаю наш роман. Я, конечно, хорошо понимаю твою боль обо мне. Но я сам предпочту все сознанию, что мои близкие и любимые осуждены как к-ры? Это для меня было бы самое ужасное. Ты хочешь побеседовать со следователями. Фамилии: 1‐го Готовцев — 2-го — Черкесов[397]. С которым из них ты уже беседовала? Но вряд ли они что-нибудь объяснят тебе.
Очень рад, что Танюша понравилась Саше, а ему спасибо. Целую тебя, моя милая, такая близкая, такая любимая. Коля.
C кашей трудно, с киселем очень хорошо. Когда-то я узнаю об Сереже и школе…
Дорогая, любимая моя, Сонюшка милая. Уже неделя, как нет писем, это не так уж долго, но я охвачен тревогой какой-то смутной, как, помнишь, в тот вечер, когда я вернулся из Мотовиловки, а тебя еще у Маруси не было. От детей тоже давно ничего нет. Как-то Сережа кончает школу! Сейчас обеденный перерыв. Над лугами зной. Но ветерок смягчает его. Я в тени дикой яблони. Слежу за облаками, как, помнишь, в поле под березой в Речкове. Облака тоже тают в бледной, матовой лазури. Тают ли это мои надежды на освобождение, или же тает мое заключение? Тогда волновавшие мечты сбывались в течение двух лет. А теперь, что сулит будущее и есть ли оно для нас?
Тогда при мне была моя работа над Герценом, а рядом была ты! Теперь — все другое. Если бы хотя бы от тебя новое письмецо. Буду надеяться на вечер. Посылку от 15/V получил, и пока с ней все благополучно. Только я тороплюсь съесть все лучшее: финики, шоколад, сгущенное молоко. Жаль, что рискованно растянуть. Помнишь, как год назад, в выходной день мы вернулись из Городка, и нам привезли чудесный шоколад, и мы его сразу съели. Я все же съел в три приема, ночью, он был особенно вкусен. А ночь была благоуханная, полная звуков. Из одежды больше не высылай ничего. Я все необходимое получаю, а излишки здесь — обуза. Помни это. Особенно я рад чаю и маслу. Эти полмесяца пил кипяток с лимоном или толокно. Было неплохо, но все же о чае я соскучился. Витаминов пока не высылай, у меня скопилось немного. Хотя я ем штуки 4 в день. В порядке баловства пришли мне баночку меда или варенья. Ты знаешь, какие есть чудаки — посылают яйца, пирожки — ну конечно, такая провизия портится. Все, что присылаешь ты, очень хорошо. При просмотре посылки даже отметили: «Вот это умно сделан подбор». Все же я прошу еще раз меня так не баловать. Очень прошу. Теперь о Селигере. Без посылки я вполне благополучно проживу месяц. Письма же мои тебе перешлют, а ты мне сможешь писать регулярно. У меня повторились приступы малярии, но прошли еще быстрее благодаря хинину. Беспокоит ревматизм правой руки, т. к. мешает работе, а по ночам боль в суставах кисти. Зато у меня впервые в жизни появились мускулы. Это общий хороший признак. Пора кончать. Зной… Над лугами с обильными кочками, где попадаются прекрасные цветы, парит белокрылый хищник, не знаю его названия, вчера парил степной орел. Часто проносятся чайки, блеснув, как серебром, своим белым крылом, или кто-то в небе махнул белым платком на прощанье. В траве ползают змеи. Наши шпанята ловят их и рубят им головы лопатами. В низких кустарниках повсюду кукование.
Ну, до следующего письма.
Целую крепко
Пришли каких-нибудь дешевых книг.
Любимая моя, хорошая Сонюшка, вчера получил твое письмо от 26 Мая № 15–16. Я чувствую, сколько огорчений приносят тебе хлопоты обо мне, читал письмо и, знаешь, почему-то жалел тебя, а о себе не думал. М. б., потому что сейчас мало верю в возможность пересмотра дела. Но тебе в Москве, конечно, виднее. Относительно моей жизни ты совершенно права в бытовом отношении. Отношения с начальством вполне удовлетворительные. Ни от кого ни обиды, ни притеснения я не видал. Физический труд мне очень по душе в тех условиях, в которых он протекает теперь. Голова моя свободна, не загружена, как это было бы в канцелярии. Лишь бы хватало силы и здоровье не сдавало. Я тебе писал, что у меня окрепли мускулы, на руках появились небольшие мозоли. Словом, я становлюсь рабочим человеком. Тяжело — это окружение день и ночь заключенными — моими товарищами по работе, среди которых много неприятных, а то и прямо дурных людей, как среди бытовиков, так и к-р-ов. В нашей колонне ведется энергичная борьба за чистоту. Представь себе, что в нашей колонне нет клопов. Я не поймал на себе ни одного клопа, ни одной вши, ни одной блохи. Если случается, что кто-нибудь завезет вошь, то немедленно устраивается полная дезинфекция помещения и вещей и внеочередная баня. Баня очень часто. Несколько раз в месяц. Я очень радуюсь ей. Прикосновение горячей воды к усталому, запыленному и потному телу — большое наслаждение. Нам выдали новые брюки, гимнастерки и майки, а также наволочки. Двор колонны содержится в чистоте. Посреди устроены клумбы. Вчера нас посетила агитбригада и устроила вечер с музыкой и пением.
В твоих последних письмах, Сонюшка, попадались фразы, огорчившие меня. Ты мне на это не отвечай, а только пойми меня. Ну а теперь совсем о другом. Эти же письма, где ты пишешь о моей способности сохранять любовь к жизни, — напомнили мне и Гагры. Помнишь — утро. Жегварское ущелье. Шумит водопад, струящийся с горы. Мы сидели на старом упавшем дереве с дуплом и ели фрукты. Вспоминала ли ты это утро?
Мне еще хочется написать тебе по поводу твоих слов о моей душевной крепости. Я сравниваю две жизни, которые я лучше всего знаю, свою и Герцена. И знаешь, я не поменялся бы с ним несмотря ни на что. То, что он пережил в 1850–52 г., искалечило его внутренний мир[398]. А его Консуела[399] — это не моя София. Внутри же меня остался мой свет.
Этот раз не вкладываю цветок, т. к. они плохо засушились. Я бы охотно собирал здесь коллекцию цветов и листьев. Ты знаешь, здесь дубы — кустарники. Но листья у них попадаются в две ладони и несколько иной формы, чем у нас. Я выбрал средней величины, засушил его, но его вложить в конверт не оказалось возможным. В своем заявлении, которое я послал тебе, я писал лишь то, что непосредственно относилось к делу. О посылке: пришли брынзы, если ее нет — зеленого сыра и карандаш, не чернильный. Все мои просьбы — прихоть, если нет на Арбате, не ищи. Очень пригодился кисель: в течение третьей серии приступов малярии. Я питался им и сухарями. Сегодня не иду на работу.
Всего светлого.
Целую.
Милая Сонюшка, любимая моя, вот и еще письмецо от тебя от 29-го/V (с тем же № 17‐м). Пишу тебе сразу ответ, т. к. после болезни я на три дня переведен на хозработы и имею досуг и отдых. Вот видишь, еще пример хорошего отношения ко мне начальства колонны. Ввиду того, что врачебной комиссией я включен в список заключенных, которых следует использовать на ненормированных хозработах, я боюсь, что меня скоро переведут в другую колонну, быть может, даже в другое отделение. Кстати, станция Ружино рядом с Уссури и рядом с нашей колонной (километра 3). Итак, у меня сейчас свободный час. В зоне пусто и тихо. Мне вспоминается наш отъезд в БАМлаг из Москвы. Очень тяжело было прощаться с ней. Уезжали мы ночью. В окошко я увидел пл. Красных ворот, вспомнились наши посещения Ирины Ник. Как живет она и ее муж?[400] Мы гадали, куда везут. Всем хотелось на юг. На Волгу, там теперь несколько лагерей. Мне особенно хотелось. Это лучше всего. Но наш закрытый автомобиль привез нас как будто на Октябрьский вокзал. Значит, это опять Белбалтлаг, а м. б., Соловки. Это несколько хуже, но все не плохо. Настроение поднялось. Оказались мы на окружной, следовательно, все возможности открыты. Утром, не помню уже которого дня, мы услышали гудки электрички. Вот и Лосинка! милая Лосинка[401]. Значит, не милый север или сибирские дали. От Ярославля мы свернули на восток, благополучно миновали путь на Печерские лагеря. Бесконечная Сибирь. Но может быть, Караганда. К сожалению, нет. Значит, БАМ или Колыма, последняя уже жутко далекая. Оказался БАМлаг. Мы в Ружине.
На твой вопрос о дополнительных хлопотах я отвечаю, конечно, положительно. А сам не писал хотя бы потому, что не хотел тебе давать еще новой нагрузки.
Сегодня я мыл стекла в окнах нашего барака. И вспомнилось мне, как я мыл их в нашей комнате. Как хотелось мне уюта в быту, хотелось заботиться о ней (нашей комнате), улучшать ее. Как я любил подготовку к праздникам. Смешные люди все это называют мещанством. В их жилах течет холодная кровь, и они не ищут тепла. А как тепло нужно в жизни! Я помню, что иногда ты оскорблялась тем, что я равнодушен ко всему этому, в особенности к праздникам. И теперь мне больно, что я не умел проявить все это, что не был достаточно активен. Ведь я так любил и ценил все это в тебе. И мне так горько, горько, что я не был на высоте. И мне хочется написать тебе «прости». О выставке Левитана[402] я читал в Сангородке статью Грабаря и Юона. Да, Сонюшка, поездка в окрестности, в частности прогулка из Речкова, <
Найди в моей адресной книжке — Марусю Покрышевскую и черкни ей открыточку к августу. Поговори с Пет. Ник. о том, кто мог мне предложить план Пушкинской пл. (уж не он ли сам), и узнай у него имя и отчество заведующей Пушкинской библиотекой (не Мария Васильевна ли). Ну, до следующей беседы в письме. Целую крепко, моя любимая.
Белье стирают в прачечной[404].
Дорогая моя Соня, ты, конечно, понимаешь, каким ударом было для меня известие, что решения тройки НКВД обжалованию в прокуратуру СССР не подлежат. С этим рухнуло много надежд. Я еще раз передумал свою жизнь. Как странно сложилась она!
Ты знаешь, что я никогда не был ни в каких партиях. С ранней юности, сочувствуя революции и народу, я искал своих путей служения им. Еще 16-летним мальчиком я со своими старшими двоюродными сестрами, дочерями земского врача, устраивал в 1906–07 гг. летнюю школу для крестьянских детей. У меня сохранилось много писем от ребят, в которых они благодарят меня за это дело.
Студентом первых курсов я читал лекции на Обуховском заводе по истории[405]. Студентом последних курсов я организовал с товарищами с привлечением по нашему выбору профессоров экскурсионную работу в Эрмитаже (1912–13 гг.), и мы проводили экскурсии с рабочими, солдатами и народными учителями. Но все это было случайно, а главное, стеснено условиями царского режима. Революция открыла мне широкие горизонты. Я получил кафедру во 2‐м Педагогическом Институте (в Ленинграде).
Но я не мог уйти в так называемую «чистую науку». Меня тянуло к широким массам. Тебе известна моя успешная и горячая работа как экскурсиониста, так и краеведа. Я горячо верил, что служу по своим силам и способностям Революции. И вот роковая цепь событий. В 1925 г. из‐за случайной и мимолетной встречи с университетским товарищем, которого я не видал много лет, меня ссылают в Сибирь. Правда, дело было пересмотрено и приговор отменен, а я возвращен в Ленинград, но на следствии меня опять о нем спрашивали, и оно отягчает мое положение. Между тем как этот товарищ благополучно теперь живет в Ленинграде и работает при Академии наук. Прошло 4 года, и меня снова привлекают, обвиняя в участии в философском кружке, деятельность которого признана контрреволюционной.
Я тебе рассказывал, что в первые годы революции бывал у философа А. Мейера, где встречался с его знакомыми, и мы беседовали на философские темы[406]. Но прошло уже много лет, как я, увлеченный своей культурной и научной работой, ни с кем из них не встречался. И привлекли меня по этому делу в самом конце процесса. Я был осужден на 3 г. концлагеря. Через год я был привезен обратно в Ленинград[407]. Тот же следователь допрашивал меня. Он мне объяснил, что я вызван на доследование, т. к. с кружком Мейера меня связали, имея в виду вредность моей деятельности как историка.
Следствие добивалось от меня признания, что я состоял в организации академиков С. Ф. Платонова и Е. В. Тарле. Я мог признать только одно, что везде, где мог, защищал интересы истории как научной дисциплины против превращения ее в квазинауку с сомнительными социологическими обобщениями, что я боролся за правдивое освещение прошлого моего народа, что я боролся за сохранение истории в школе и в краеведении. Я был вновь осужден и отправлен на Медвежью гору. Работа моя как геолога на Беломорстрое была оценена. Я, между прочим, организовал геологический отдел Музея Беломорстроя и дважды успешно организовал геологические курсы. Как ударник Беломорстроя я был освобожден досрочно и награжден красными литерами ББВП[408]. Я вернулся к любимой работе и семье.
Положения Сталина, Кирова и Жданова открыли новые пути насаждения[409] исторической науки в нашей стране. Они бесповоротно осудили то направление в истории, против которого боролся и я. Мне казалось, что тем самым я и мои однодельцы совершенно реабилитированы, и действительно, Тарле, Бахрушин[410] и другие заняли ответственные посты. И предо мною открылись прекрасные горизонты. Я предался кипучей деятельности. Помимо постоянной работы сперва в Коммунальном Музее Москвы, а потом в Гос. Литературном музее я организовывал выставки «Москва Пушкина» и «Жизнь и труды Герцена».
Я организовал ответственный отдел Всесоюзной Пушкинской выставки. Я сдал в печать большой труд «Летопись жизни Герцена» и две книги «Москва в жизни Герцена» и «Ярославль в XVI и XVII вв.», помимо ряда статей, часть которых напечатана. В неизданных материалах я нашел документы, освещающие Герцена как мыслителя, предвидевшего нарождение фашизма и проклявшего его. Я возобновил и педагогическую работу и с любовью вел кружок в Центральном Доме Пионеров, сперва «Москва Пушкина», а потом «Москва Герцена».
И вот вновь все оборвалось. И снова случайное посещение гражданки Григорьевой, которую я не видал 28 лет и с которой я говорил по телефону не более 20 минут в связи с ее хлопотами об арестованном муже, и ее записка ко мне с рекомендацией двух неизвестных мне лиц без указания цели этой рекомендации, а также 2 телефонных разговора, один с напоминанием мне о каком-то собрании, другой с предложением для нашего музея плана Пушкинской пл. с начертанием всех мест, связанных с Пушкиным, — навлекли на меня снова подозрение, и я осужден на 8 лет строгой изоляции, как социально опасный! Разве это не трагическая судьба отдавать с увлечением все свои силы нашей культуре, создаваемой Революцией, и все время вызывать к себе подозрения и подвергаться карам.
Я снова оторван от тебя, моя дорогая, и от детей, которые в том возрасте, когда им особенно нужен отец. И вот твое письмо отнимает от меня надежду на пересмотр. Ты мне советуешь написать Сталину. Но я не могу решиться на этот шаг. Как он поверит мне, совершенно неизвестному ему человеку, когда лица, облеченные доверием партии и правительства, так предательски обманули всех, лица, известные всей стране!
Что я могу сказать этому великому человеку? Что я честно служил своей родине, что я всегда был искренен и таким знали меня все работавшие со мною, что я не способен ни к маскировке, ни к двурушничеству. Но разве в моем обращении я смогу вложить всего себя и доказать мою честность. О преданности, раскаянии говорили так многие и бесстыдно лгали. Почему же он поверит мне? Вот почему, Соня, я не решаюсь последовать твоему совету. Обычно я кончал письмо словами «до свиданья», а сегодня мне хочется написать «прощай».
Целую тебя крепко.
Дорогая, родная, любимая моя Сонюшка, тебя, вероятно, огорчило то мое большое письмо от 21-го, в котором я объяснил тебе, почему не решаюсь лично обратиться к Сталину. Мне кажется, выход есть. Если ты одобряешь содержание этого письма, приложи его к своему заявлению, получи обо мне нужные отзывы, приложи список печатных трудов и, м. б., другие материалы, которые были собраны в Лит. Музее. Хорошо было бы посоветоваться тебе с директором Лит. Музея и прочесть ему мое письмо. Не бойся, я найду в себе силы бороться за жизнь. Помни «довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить еще не расхочу». Я поражен горем бедной Лиды[412]. Если бы у них было разрушено то, что разрушено у нас, я бы признал ее горе более тяжким, чем твое. Но и без этого горе ее огромно. Когда я прочел об этом и стал вспоминать, мне вспомнилась лучшая встреча с ними. Речково — Истра. Сад. Вечер. Он читает как-то застенчиво свои стихи. Лида волнуется, как примем их. Мне хочется запомнить их именно такими.
Одновременно с письмом от тебя пришли письма детей, очень обрадовавшие меня. В особенности приятен тон Танюши, то серьезный по-новому, то детски шаловливый. У Сережи же просвечивают весенние настроения задора. Пока с экзаменами благополучно, но работает он мало. Я очень обеспокоен его сообщением, что он едет в Москву на 2 недели. Ты же мне об этом ничего не пишешь. Неужели они не списались с тобой? Я очень мечтал устроить Сереже по окончании школы — хорошее путешествие. И это хорошо, что Анна Николаевна ему что-то хочет сделать, хотя бы опять на короткое время Москва. Но я боюсь, что возобновятся Павловские настроения, что он внесет беспорядок в твою жизнь и будет тебе обузой. Напиши мне поскорее, как все сложилось. Тебе это может показаться странным, но я взволнован так, как будто это известие получил на Б. Афанасьевском, а не в лагере.
Итак, все твои хлопоты, моя Сонюшка, оказались тщетны. Что ж, будем терпеть и надеяться, что точка зрения на наше осуждение изменится. И мне нужно опять внутренне перестроиться. Опять меньше жить собой и больше жить окружающими, как ни чужды они мне. В первом письме я писал тебе, что оставил себя там, с вами, мои любимые. Ты мне вернула меня. А теперь мне нужно опять себя и свое поубавить. Завтра иду опять на трассу. После припадков малярии все качали головами, как я сдал в несколько дней, а теперь все удивляются, что я в три дня расцвел, таковы мои восстановительные силы. Пришло твое письмо о «Доминике» Фроментена[413]. Я очень люблю эту вещь.
Письмо твое полно любви, и слезы у меня выступили, когда я читал его.
Целую тебя, моя любимая.
Дорогая моя Сонюшка, бесценный друг мой, у меня опять дни томления: уже 6 дней нет письма. Но зато пришли сразу две посылки, в полном порядке и благополучно. Упрек мой тебе за излишек баловства, излишек, конечно, не с гастрономической, а с экономической точки зрения. Пожалел я только, что нет масла, оно доходит очень хорошо. Оно не только ценно, как и грудинка с хлебом, но очень ценно как приправа к кашам и супам, которые мы получаем. Нет только известий от детей. Как кончились экзамены Сережи. Прошу тебя известить, как только узнаешь.
У меня уже четвертый раз серия приступов малярии. Температура доходила до 40°. Хорошо было бы, если бы меня перевели в другие лагеря, вещей мне не присылай больше. С ними очень трудно, и они совсем не нужны. Увы, синее пальто твоего Калеба уже не существует, я его в конце зимы променял на телогрейку, что, быть может, спасло меня от воспаления легких. Ботинки, что мне так верно служили, увы, уже отслужили, и сапожники отказались их чинить. Мне было очень грустно расстаться с ними. Так много они мне напоминали былого, как и синее пальто.
Я работаю в бане и прачечной. Среди дня имею часы покоя. Но утром и вечером бывает тяжеленько. Надеюсь, что скоро вполне овладею работой.
Прости за сухое письмо. Пользуюсь свободной минуткой. Целую крепко. Спасибо за книги и надпись, баловство, за все, за все.
Дорогая моя жена, милая Сонечка! После посылки не мог уснуть, как всегда. Лишь перед рассветом забылся. Особенно подействовал знакомый наш чемодан. Думалось о многом. Думалось и о том, что скрыл от тебя некоторые свои мысли. А потому прими мою исповедь. Т. к. мысли мои уже давно рассеялись. Я знаю, что ты с волнением будешь читать это письмо. Но я тебя заранее должен успокоить. Все хорошо. Сидя в терме[414], в этапном вагоне, в 145 колонне до получения твоей запоздавшей телеграммы, я поставил перед собой вопрос. Не заключается ли смысл обрушившегося на меня несчастья в том, что судьба освободила тебя от меня? Я вспоминал своего умершего друга А. П. Смирнова[415], которого смерть вывела из тупика (но уже вполне реального, а не воображаемого, как у меня). Я ни минуты не был уверен в своей правоте, а лишь боялся своих мыслей.
Ты помнишь нашу беседу осенью в Переделкине поздно вечером на скамейке в саду, когда ты сказала мне, что сперва думала, что можешь полностью принадлежать мне, но ты «своевольница» и у тебя останется навсегда твоя обособленная жизнь при всей твоей любви ко мне. Я этот разговор вспоминал часто после твоих вспышек, чувствуя, что есть силы в тебе, которые не претворились в нашей любви и бродят в тебе. И вот в эти месяцы после ареста, на досуге, я поставил перед собой вопрос: не совершил ли я преступления перед тобой, связав наши жизни. Что я помешал сложиться твоей жизни совсем иначе, лучше, и судьба исправила (пока не поздно) мою ошибку, освободив тебя от меня. Чем питались эти мысли? Я прослежу только последний месяц.
Наше путешествие, которое ты в письме назвала сказкой. Я хочу его осветить перед тобою, как я его переживал. Это светлая ткань, в которую впиталась темная ниточка. Я не сумел, при всей любви к тебе, быть таким, чтоб этой темной ниточки не было. Киев. Это были поистине чудесные дни. Любовь моя к тебе разгорелась ярким пламенем. Мне хотелось, чтобы ты восприняла со мною не только Киев со всем величием его прошлого и красотою его ландшафта наших дней, но хотелось — любя тебя — показать и свой Киев. Представлял себе всю радость того, как ты показывала бы мне Иваново-Вознесенск со всеми местами моей Сонюшки. Но я не сумел этого сделать. Почему? Я не имею ответа. Ты восприняла меня — как бы удаляющимся от тебя в свое прошлое. А ведь я был полон тобой. Сердечный, подлинно радостный прием Маруси, которая называла тебя Сонечкой, ее счастье, что у меня такая жена, как-то особенно подействовало на мою гордость тобой. И ты была так прекрасна в моем любимом платье, с таким оживленным лицом.
Вспоминаю посещение старинного храма, у которого то же имя, что у тебя, твой показ мне новых для меня мест — садов между Владимирской Горкой и Лаврой. Помнишь этот вечер? Умань. Мы на кладбище, где могила отца. Ты, взволнованная, ищешь ее вместе со мною. Помню радость твою, когда она нашлась. Мы склонились вместе. И я подумал — словно за благословением, как у могилы ее (т. е. твоей) матери. Возвращение в Киев. У меня огромный подъем. Ты помнишь, каким я вернулся с билетами. Я был полон силы жизни, юности. И как я потом после Мотовиловки ходил по комнатам Маруси в каком-то страхе за тебя, за тебя, которую утром ощущал, как награду, как дар судьбы. Вечер последнего дня. Мы вчетвером на балконе. Киев во мраке. Прожекторы над ним, как северное сиянье, и аэропланы, как летящие звезды. Какая ты была близкая, и чувствовалось мне, что мы соединены судьбой. Остается мало места. Днепр. Я полон пережитым. Простор. Тишина. Века и века над ним, над старым Днепром. «Глубоки омуты днепровские, велико раздолье по всей земли»[416]. Я был задумчив, непривычно молчалив от полноты, читал книгу. Годовщина нашего брака. Ты напомнила мне о ней. Я был очень виноват и не знаю, не понимаю, как с утра я не вспомнил 4-ое /VIII! Но ты истолковала все опять как отход от себя, как и в день моего рождения в Крыму, и ночь и утро по пути в Коктебель. И вот в Коктебеле ты сказала мне, что в моей любви к тебе все меньше романтики, праздника, вспомнила слова <
Вот мои признания.
Целую тебя, жена моя.
Благодарность за посылку от 5-го.
Эти утаенные от тебя мысли не ставь в связь с моим 1‐м письмом.
Сонечка, дорогая жена моя, после того, как я писал тебе последнее письмо, я еще не успел получить от тебя писем. А ведь живу-то я от письма до письма — это вехи моей жизни. Нет писем и от детей… Где ты — в Москве, в Селигере? Как меня мучит мысль, что ты в Москве! Отпадает сейчас вопрос и о посылках: я деньги наконец получил.
Перечитал твои последние письма, чувствуется в них твое большое огорчение. Я уже писал в прошлом письме объяснение. Боюсь, что письмо могло пропасть. Вернусь к этой теме. Все эти дни звучит твой укор. Как, ты, столько вкладывавшая в отправление посылок и любви, и средств, и труда и времени, — не получила в моих письмах того, что ты должна была получить. Каждый раз, как я открываю наш чемоданчик и касаюсь чего-нибудь из присланного тобою, как вспоминаю пережитую тобою обиду. Итак, еще раз пишу: на первые посылки (их было три) пришедшие одновременно, я откликнулся непосредственно криком радости, но и там я просил тебя значительно их сократить. Потом я спохватился: разве я так добьюсь сокращения. И стал тебя только просить о сокращении, то требуя «властью мужа», то ссылаясь на кражи и т. д. Затем, убедившись в твоем упорстве, я стал тебе писать по поводу посылок часто. Помню, по поводу сгущенного молока писал, как оно напомнило мне нашу комнату в Гаграх, о шоколаде. Как я ел его ночью на пороге нашего барака и вспоминал, как привезли нам его с тобой в подарок и мы ели его, кажется, после возвращения из «Городка» (Радонеж). О финиках писал, что ел их последний раз в 1917 г. в день Февральской Революции, чтобы отметить дома этот великий праздник, — я их очень люблю. Валялись опрокинутые трамваи, всюду маленькие, а то и большие ликующие группы, дома готовили обеды для бойцов баррикад, а мне этими финиками хотелось придать праздничность и нашему обеду. Писал о чае и о лимоне. Как во время работы меня усталого буквально поддерживала мечта — прийти домой, сесть у окна на нарах (у меня хороший уголок) и выпить этот чай… и т. д. Неужели ничто ничего не дошло до тебя? Если я редко пишу пожелания — то боясь затруднить. Но все же я писал о толокне, лимоне, мятных пряниках, концентратах. Боюсь, что моя просьба, после последней посылки, о масле — затруднила тебя. И, наконец, Сонюшка, — ведь я же ночи не сплю (это уже правило) по получении посылки, весь погруженный в твой мир. Решил я тебе отчасти объяснить и другое. Решил потому, что ты, вероятно, хлопочешь о моем переводе. Нет — меня не запугивали врачи. Совершенно обратное. Когда со мной был сердечный припадок на трассе и я под дождем и сильным ветром ждал конвоя, чтобы меня свели в лагерь, — то лекпом (женщина типа помощницы директора Коммунального музея) смерила мне температуру и, т. к. она была нормальной, послала меня обратно на трассу (пойти я все же не мог, да и час уже был поздним). Когда у меня началась малярия, то она освобождала меня, во время приступа измерив температуру, на следующий день. На следующий день температура снижалась, и она, зная, что это малярия, посылала меня на трассу на день, когда бывал подъем. Это повторялось несколько раз.
Ты, конечно, поймешь, что я переживаю со своим сердцем. Когда была комиссия и я обратился к врачу с просьбой меня выслушать и назвал ему болезни моего сердца, он ответил мне насмешливо: «Если в это поверить — можно сойти с ума. Вы о них лучше забудьте». И отказался выслушать меня (я назвал миокардит[418], аортит[419] и склероз сердца, вызывающий припадки типа грудной жабы). Достаточно этих примеров?
Не думай, что это здесь правило. Ее предшественник, лекпом, после первого сердечного припадка освободил меня на три дня. После третьей серии припадков малярии в середине июня сама администрация, после того как лекпом послал меня на трассу, без всякой просьбы с моей стороны — задержали меня в лагере на 3 дня. А воспитатель, проследив меня на работе и понаблюдав за моим физическим состоянием, устроил меня на работу зав. баней и прачечной.
Итак, в моей жизни есть разное, хорошее и худое. Самое лучшее, это твои письма, самое худшее, когда их нет.
Целую крепко, крепко, крепко. Сейчас мне физически легче.
Какая радость для меня эти 3 книжки!
Милая, любимая моя Сонюшка, сейчас раннее утро — у вас вечер. А мне хочется сказать тебе «доброе утро». Сегодня мне лучше. Я опять в Сангородке, но уже не в Ружине, а подальше — в Филаретовке. За моей кроватью — окно открыто. Ветерок из сада, вдали — вдали синеют горы. В другие окна, совсем близко проходят поезда. Ах, эти поезда! Ведь они приходят из Москвы и в Москву возвращаются! Вот какие они.
У меня 4-ая серия приступов малярии. Наша лекарская помощница и этот раз хотела обойтись твоим хинином и не посылать меня в Сангородок. Но этот раз приступы оказались серьезные. Да, в Сангородке я теперь не в бараке выздоравливающих, а в палате больных. Хорошо бы мне перевестись в другие края! Ну, устал, потом продолжу.
Продолжаю. Спал. Ветер, насыщенный ароматом, навеял на меня сладостные сны. Снилось море, юг, ты.
Я лежу на отдельном топчане, а не на нарах, надо мной нар нет. Кругом тихо. Как хорошо подобрать ноги, закрыть глаза и летать, летать. Вот моя мечта, ставшая реальностью. И этот ветерок! Перед отправкой сюда я получил твое опоздавшее письмо № 1, в котором ты писала о своем горе, о своей тоске и кончила извинениями, что расстроила меня. Моя глупенькая девочка, да с кем же тебе делиться всем этим, как не со мною, кто же ближе к тебе, чем я, кто лучше поймет. Приди, прижмись ко мне, сядем поближе друг к другу и почувствуем, что мы вместе. Как мне грустно, что письма твои теперь задержатся. Я главным образом из‐за этого не настаивал на моей отправке в Сангородок.
Итак, мое «завство» баней и прачечной, к сожалению, продлилось всего 18 дней. Я после ряда преодоленных трудностей овладел этим делом. Мне хотелось, чтобы исчезли перебранки, скандалы. Мне хотелось к каждому отнестись со вниманием, терпением и сделать, что от меня зависит. Кое-что я достичь успел. Шпана относилась ко мне со сдержанностью, чувствовалось уважение. Очень трудно мне пришлось, когда началась малярия. Приходилось работать даже при 39 гр., т. к. если бы я не работал, то и баня, и прачечная стали бы. Когда стало 40 — я сдал все имущество, и вполне благополучно, и меня увезли. Я продолжаю работать над собой и вижу, что когда делаешь добро плохим людям и от них, кроме гадостей, ничего не видишь, то это самое бескорыстное дело, а для самовоспитания самое нужное.
Еще раз благодарю за книжки. Книжка о Левитане[420] написана в том же умеренном стиле, как Кирпотина о Пушкине[421]. Читал я том переписки Горького с Чеховым, Буниным и др. с рядом статей[422]. Мне понравилось. Многое всколыхнулось из 1900‐х годов.
Из-за болезни я почти не ел из посылки. Сейчас я получил извещения на 2 посылки, а потому умоляю, ближайшую высылку отмени. Доставь себе и твоим родным какой-либо праздник.
Милая, милая, как я люблю тебя. Твой всюду и за 10 000 км.
Итак, дорогая моя Сонюшка, тебе теперь все известно о моем здоровье. В. П.[424], вероятно, осуждает меня, что я тебя волную своими письмами. Но я решил, что не вправе держать тебя в неведении. Я сейчас помещаюсь с товарищами по палате ввиду дезинфекции барака на открытой сцене. Кругом зелень, но, как всюду, невысокая. Душно только несколько часов днем. К потолку прилеплено ласточкино гнездо, не такое, как у нас, а похожее на мешочек. Ласточки развлекают меня. Помимо этого есть книги и газеты!
Температура у меня почти выровнялась. Остались расстройство и слабость. Ты напрасно думаешь, что я ничего не предпринимаю для улучшения своего положения. Я тебе уже давно писал, что обращался к А. Н. Толстому как депутату Верх. Совета касательно пересмотра дела, писал Френкелю[425] (начальнику строительства БАМа), напомнив ему наши встречи и мое освобождение. 3 раза обращался в Отдел Труда. Но ниоткуда ответа не получил. Повторилось то же, что и с доверенностями. А получила ли ты 2-ой <экземпляр> моего заявления в сберкассу? Напиши только одно: в случае моей смерти тебе выдадут мой вклад или нет? Ты все же последуй совету инспекции НКВД.
В. П. тебя утешает тем, что мне все же легче, чем тебе. Конечно, да в том смысле, что я ни секунды, ни разу не хотел, чтобы ты была на моем, а я на твоем месте. Лучше уж самому переносить, чем страдать за любимого, в особенности за женщину! В твоих последних письмах часто встречаются мысли о жизни, в разумность которой ты утратила веру. Помнишь, у А. Блока в «Возмездии» «Нас всех подстерегает случай». Твое душевное состояние не только понятно, но и близко. Я никак не могу ни в каком плане осмыслить случившееся со мной, и это очень отягчает мое душевное состояние. Зачем? Я уже не говорю «за что?». Я всячески стараюсь осмыслить свою здешнюю жизнь. Это мне удается лучше.
Я восхищен нашими успехами в этом далеком краю, всей душой сочувствую его рассвету и готов на любом участке принимать участие в общем труде. Во-вторых, — жизнь бригадой, физический труд дали мне новый и, я считаю, нужный опыт жизни. Наконец, совместная жизнь с теми, которые меня окружают, — большое испытание для моей любви к людям, я бы сказал, искус. Я много работаю над собой, чтобы не поддаться дурным чувствам. Это относится как к бытовикам, так и к к-рам. Думаю, что мое душевное одиночество мне тоже на пользу.
Итак — ты видишь, что я все еще живу, чего-то добиваюсь, стараюсь не остановиться в своем внутреннем пути… Прошла гроза. Воздух чист. Небо нежно-лазурное. Пишу в беседке Сангородка. Сквозь листья и цветы душистого горошка, покрывающего беседку, — проникает солнце.
Сегодня праздник Сережи[426]. В этот день в прошлом году, утром я взял билет в Москву. Когда же мои письма будут приносить тебе какую-нибудь отраду? Неужели же в них ты не находишь и утешительных сторон. Целую милая, любимая, всегда в моих помыслах.
Одну посылку пропусти обязательно. Негде прятать. Это очень <
Сонюшка, Сонюшка, ну что я могу тебе сказать утешительного. Что, кроме того, что я люблю тебя. Летом тебе особенно будет грустно. Ах, это свидание.
Напиши мне, какие у тебя планы на случай, если свидания не состоятся. Я очень тревожусь.
Ты рискуешь из‐за поездки Селигером, но ведь это один против ста![427]
Сонюшка, моя любимая, здравствуй. Мне сегодня хочется так тихо, спокойно побеседовать с тобой. Я чувствую себя значительно лучше. Главное — успокоились нервы. Белые палаты, тишина, не слышно матерщины, ни выкриков. Жизнь спокойная, размеренная. Я с жадностью впитываю эти ритмы. Выйдешь в сад. Цветники… Впрочем, поле с дикими цветами здесь мне более любы (так!). А все же хорошо посмотреть на эти георгины, настурции… За садом — огороды, целый участок — с солнцевидными подсолнечниками. А там зеленеют поля. За ними сопки, а еще далее — волнистые линии синеющих гор. И нет между ними и мной преграды. Нет ни забора, ни вышки. Есть книжки. Читал журнал «Октябрь». Много интересного. Между прочим, отрывки романа Фейхтвангера «Лже-Нерон». Знаешь, лучше всего высылай мне какой-нибудь журнал. Это разрешит книжную проблему в посылках. Завтра надеюсь получить «Детство» и «В людях» Горького. А с каким наслаждением я разыскивал бы под г. Горьким Горьковские места, как разыскивал в Москве и под Москвой Герценовские. Сколько у меня было возможностей работы! Сейчас вечер. Солнце близится к закату. Тени стали длиннее. Жар спал. Я опять пишу тебе в беседке.
Сегодня утром я почувствовал, как во мне робко зашевелилась надежда. Робко — чтоб не причинить боль. О, как надежды способны истерзать душу. «Измучен жизнью, коварством надежды, когда им в битве душой уступаю». Как я испытал это действие надежд! «Еще темнее мрак жизни вседневной, как после яркой осенней зарницы!»[428] И вот сегодня я ощутил опять улыбку жизни вместе с лучами утреннего солнца. И в душе опять вспыхнула надежда. «Жизнь вернется, а с ней и моя Соня». Так сказала мне надежда. Но сказала тихо, тихо. Донеслись звуки граммофона. Ария Ленского «Что день грядущий мне готовит?». Ах, какие искушения такие надежды! Только не поддаваться им. Да, ты права, так же я думаю и о свидании. Ужасно беспокоит меня то, что ты из‐за этого журавля в небе упустила синицу — Селигер.
Как ты используешь отпуск? Как хорошо, если в Пушкинские места и г. Пушкин, моя милая пушкинистка! Ужасно, ужасно радует меня, что ты там работаешь, среди этих вещей и образов, которыми я так страстно жил. Цявловская[429] мне казалась натянутой и избалованной. Но как-то ночью, над рукописями Пушкина, мы разговорились. Она мне рассказывала о них с такой любовью, с таким жаром. И я ее увидел в новом свете. Как мне жаль, что я не был с тобой на докладе о «Медном всаднике». Сколько у меня мысли о нем. Читала ли ты мою книгу «Быль и миф Петербурга»? Я кое-что высказал в ней. Как смешно звучат мои слова: «Как жаль, что я не был на докладе»! Снявши голову, по волосам не плачут. А впрочем, Сонюшка, ты не можешь упрекнуть меня, чтобы я жаловался в своих письмах на свою судьбу. Не правда ли? Сейчас я читаю регулярно газеты. В Москве жара. Как ты переносила эти дни? Я получил твое письмо № 4 и № 8 от 21 и 30-го/VI. Их очень аккуратно сюда доставляют из колонны. Ты успокаиваешь меня относительно Сережи. Я очень, очень волнуюсь о нем из‐за его легкомыслия. Ему необходимы четкие рамки жизни, если ему не удастся поступить в вуз, это грозит ему разболтанностью жизни. Меня уже волнует не вопрос, куда он поступит. Лишь бы поступил и учился.
Несколько вопросов. Как живут мои сестры (тел. В 11337)[430] и Федор Алексеевич?[431] Какова судьба моей рукописи «Москва Герцена»? Узнай у секретаря Бонч-Бруевича К. Б. Суриковой — сохраняется ли она в рукописном отделе или брошена. Читал ли ее Бонч-Бруевич. Была ли ты у Лебедева-Полянского[432]. По-моему, к нему ходить не стоит.
Когда же ты пришлешь мне свою пропавшую карточку? Если сохранилась квитанция — требуй с почты. О чем писала мне в пропавшем письме от 24/IV.
Целую тебя, моя дорогая Сонюрочка.
Дорогая, милая Сонюшка, здоровье мое быстро поправляется. Я, правда, лежу еще в лазарете. Но это лежание, быть может, уже не укрепляет, а ослабляет меня. Ближайшие дни вернусь в свою колонну, следовательно, увижусь с своими товарищами по лагерному житью. Я много размышлял о них. В переписке Горького я нашел его полемику с П. Я. Мельшиным (Якубовичем)[433] из‐за книги последнего «В мире отверженных»[434], где он дает оценку уголовникам. Несмотря на всю мягкость его суждений, Горький упрекает его в недостатке любви. Может быть, он и прав. Но я все же думаю, что уголовные старого режима и нашего времени не одно и то же. В старых встречался протест против гнета жизни — за него-то и любил их Горький.
Я и здесь видел ребят среди них, живых, способных, энергичных, которых лагеря могут действительно перековать и их качества исправить на благо общества (помнишь Капитана из «Аристократов»), но среди них есть совершенные, абсолютные ничтожества, трусливые, жадные, лживые и совершенно пустые и порочные. Какая-то слизь. У них, между прочим, есть одна характерная черта — воровство для них уже не только добыча, но волевая потребность, как для охотника дичь. Он охотится, не думая, что из бекаса — ему будет вкусное блюдо. У них просто какой-то зуд воровства. В общем, это какие-то недочеловеки и переобезьяны.
Ты не думай, что у меня в этих оценках есть только личное. Представь себе, что ко мне шпана относится хорошо и ворует у меня мало. В большинстве случаев это молодежь, есть ровесники Сережи. Но шпана есть шпана. Плохо то, что среди к-ров, еще недавно бывших рабочими, или колхозниками, или служащими, попадаются личности еще более противные, совершенно опустившиеся, обленившиеся, изолгавшиеся.
Вот я себя спрашиваю, есть ли во мне любовь ко всем этим людям. На это ответить не так просто. Я знаю, что к каждому из них я могу ощутить жалость, каждому готов помочь. Есть ли это любовь. Это любовь к человеку, но не к лицу. Ты помнишь Андрея Болконского, раненного после Бородина в лазарете, когда он ощутил в себе любовь ко всем людям. Всех людей любить можно лишь как людей. «Ведь ты же человек!» Но я не верю, чтобы можно было любить каждого человека в его конкретном воплощении. В данной личности я могу любить человека, поскольку в силах его ощутить. Но не всякую данную личность как таковую я способен любить.
Ты, конечно, чувствуешь, что я этим обеспокоен, но я не хочу закрывать глаза на эту свою ограниченность, несмотря на все мое прошлое, когда я твердо верил, что дурных людей нет, а есть только дурные поступки, что в каждом есть нечто хорошее, что искупает все. Я еще и сейчас как-то умею поворачивать к себе людей хорошими сторонами. Это во мне осталось. И вот именно теперь, когда я так хочу жить поменьше собою и побольше другими, — я с горечью вижу, что во мне есть одна большая усталость от жизни, от людей.
Я, кажется, очень плохо выразил мои мысли, но ты со своею любовью ко мне поймешь те душевные процессы, происходящие во мне, которые я сегодня пытался тебе передать. Итак, я в приятной поре выздоровления. Аппетит у меня очень хороший. С наслаждением ем из твоих последних посылок. Этот раз особое удовольствие доставил сыр (конечно, и шоколад). Консервы еще не трогал. Только что попробовал, чудесные! Мятные пряники великолепны…
Я уже в колонне. Где буду работать, еще не знаю. Узнал, что один заключенный (москвич) подавал жалобу Вышинскому[435]. Тот передал на рассмотрение прокурору Московской области. Прокурор назначил пересмотр дела. Вызывали свидетелей и т. д. Обо всем ходе пересмотра узнали его родные, и ему пишут. Все это я узнал непосредственно от него. Осужден он в том же Заседании, что и я, той же тройкой.
Целую крепко, моя ненаглядная.
Сегодня 26. Год назад в этот день началось наше последнее путешествие[436].
Я опять на общих работах.
Моя хорошая Сонюшка, дорогой мой друг, я все еще под впечатлением от твоего письма о Доменике. Я боюсь, что в моих письмах далеко не отражено мое чувство к тебе, в сравнении с тем, как это в твоих письмах. Ты пойми только одно, что ведь душевное состояние у меня подавленное (может ли быть иначе!), и это мешает мне высказываться. Ведь даже в отношении природы — я не могу, как ты, находить в ней исцеление. Между мной и природой словно что-то стало, и я не могу отдаться ей. А тут в лугах — целые заросли цветущего шиповника, масса прекрасных других цветов. На пути к месту работ — огромная липа, она скоро зацветет. «Расцветают липы в лесах, а на липах птицы поют». Есть еще причины лирической сдержанности, невольной, моих писем. Когда я перечитывал письма моей юности, я чувствовал часто неловкость от повышенности их тона (хотя он вполне соответствовал напряженности моих чувств). И я как-то теперь смущаюсь, когда пишу, и невольно сдерживаюсь. Но я все же надеюсь, что и в этих письмах ты сможешь ощутить согревающее мою жизнь тепло — это чувство к тебе. Последние дни ты мне все как-то мерещишься с головой, повязанной платком, так живо, живо чувствую тебя. Скажи мне, а подругам своим говоришь ли так о любви ко мне. Мне бы хотелось, чтобы ты была откровенна с близкими из них. Я опасаюсь, что у них против меня есть укор — что я внес так много горя в твою жизнь, в особенности с этой стороны я опасаюсь твоих родных. Тебя удивляет, что я в теперешней своей жизни могу думать об этом, но ты не представляешь себе, насколько живы, актуальны для меня интересы нашей московской жизни; думаю, что это приятно тебе. Вот отчего меня так же волнует поездка Сережи в Москву. У поэта Авзония[437] (Рим, эпоха падения) есть эпитафия: «Радость жизни былой ни одна для меня не исчезла, я только жизнь изменил, но не окончил я жить»[438]. Я слово «радость» расширю — и будет то, что у меня есть, жизнь моя — там, в Москве, со всеми радостями, со всеми печалями. После 1929 г. я чувствовал, что жизнь моя кончена — остался эпилог. И вот сейчас постоянно я возвращаюсь мыслями к поэме А. Блока «Соловьиный сад». Она имеет какое-то отношение ко мне. Там, на севере — труд, одиночество. «Я ломаю слоистые скалы в час восхода на илистом дне». Потом «Соловьиный сад» и снова — кирка и лом. Только герой Блока не нашел своего осла, а лом заржавленный лежал на берегу.
Неужели же наша жизнь прошла, как «Соловьиный сад», и все уже прошлое, сон, мечта о «последней любви», которая и «блаженство и безнадежность». Этот цветок — дикая «барская спесь». Он был пунцовее. Получил только что два твои письма от 6/VI № 20 и без даты и №, написанные в парке. Весть о смерти твоего брата Саши очень поразила меня. Отчего ты скрывала ее?
Целую тебя горячо, моя милая Сонюшка, твой, всегда с тобой,
Получил назначение зав. баней и прачечной. При всех плюсах общих работ стало очень трудно от зноя.
Моя дорогая, моя милая Сонюшка, получил твое большое письмо № 9 от 4–5/VII. Последнее мое письмо было из Сангородка. Я им остался недоволен. Я в нем писал о моих попытках жить больше другими, окружающими, чем собой, входить в их интересы, чем можешь помогать им. И вот я писал о наличии у меня потенциальной жалости к каждому из них, как к человеку, но вместе с тем о невозможности любить как лицо. А ведь вся суть-то именно во втором! Я с грустью вижу большую душевную усталость именно от людей. Но когда ты пишешь о людишках, то мы говорим о совершенно разном. Тут наши критерии так же несоизмеримы, как и наши жизни. Задавая тебе вопрос об Ф. А. и И. Н.[439], я приблизительно представлял себе, в чем дело. Но не думай, что я тебя сколько-нибудь упрекаю в том, что ты в конце концов указала Ф. А., где он тебя может видеть. Это не только законная гордость. Понимаю я и твою горечь относительно И. Н. Но что во всем этом касается меня лично, я им вполне прощаю. В отношении же их лично к тебе у меня остается горечь. Ну, вот и в переписке нашей на этом точка. Конечно, ты должна была написать мне об этом. Какое может быть сомнение! Я тебя очень прошу ничего не скрывать. Как видишь из моих писем за последний месяц — я от тебя в пределах возможного ничего не скрываю. Это нужно прежде всего для наших с тобой отношений. Только полная откровенность обеспечивает полную близость.
Я тебе писал, что меня очень беспокоит, как устроится жизнь и учение Сережи после школы. Очень хотелось бы перекинуться несколькими письмами с Анной Николаевной. Но чувствую, что она побоится. Твои слова, что Сережа «раскачивается» на дальнейшее, вполне совпадают с моим представлением о положении дел. Факт окончания школы — ему рисуется таким большим делом, что начать энергично подготовку в вуз, это уже очень для него трудно. А как было хорошо мне: кончил гимназию — и университет открыт без экзаменов.
29/VII. Эти два дня, что я пишу письмо, я все вспоминаю прошлый год. Только год назад, только год, а столько горя налегло на жизнь, что этот год отдалило вглубь жизни! Эти дни мы были в Киеве. Мы смотрели Врубеля в Кирилловской церкви[440], Лавру, надднепровские парки, Ботанический сад, Музей. Сегодня, 29-го, отъехали в Умань. Я составил себе календарь обоих путешествий и каждый день вспоминаю «год назад», «два года назад» и, наконец, эти дни «три года назад». Ты пишешь, как хорошо, что человеку не дан дар Кассандры — знать будущее. Да, хорошо, что в те года мы его не знали. Но в эти дни, месяцы, если бы знать, что у нас не все кончилось, что у нас не только жизнь в письмах (как ты хорошо описала получение 3‐х писем), что у нас есть общее будущее. Если бы знать, какая бы тяжесть свалилась с плеч, как бы я помолодел. А теперь живешь с надеждами. Я тебе писал: измучен жизнью, коварством надежды. Мне так хочется тебе написать что-нибудь, что бы порадовало тебя, но у меня ничего нет, кроме любви к тебе, моей верной Сонюшке.
Я опять на общих. В день возвращения из Сангородка был послан на разгрузку вагона от кирпича. Температура, говорят, доходила до 50° на солнце. С каким же наслаждением я после этого смывал кирпичную пыль в бане! И окатывал себя водой. Эта привилегия мытья когда захочу за мной осталась. В другие дни работали на лугах, по заготовке дерна. Там легче — зелень, но тени нет. Я не в силах вырабатывать нормы. Сердце сдает… Сегодня я поэтому освобожден, хотя температура у меня нормальная. Это потому, что у нас новый лекпом, который гораздо внимательнее. Видишь — уже плюс.
Пишу тебе, сидя в высокой траве, в тени нашего барака. Ох, жара, жара! С наслаждением ел орехи, чернослив с сухарями и сгущенным молоком, не разводя его. Недавно делал компот из винных ягод, чернослива и абрикосов. Провизии твоей у меня еще много. Надеюсь, что ты исполнила мою просьбу и не выслала в очередной раз посылки. Пойми, у меня есть и деньги. А в колонне теперь есть ларек. Хранить же избытки провизии — очень трудно. Пойми — что я сплю на нарах. Последние 2 месяца у меня ничего не украли. Не имею еще известий, получила ли ты мое письмо, копию с которого я хотел чтобы ты приложила к своему заявлению.
Хочу знать твое мнение.
Рад, что Державин[441] пригодился.
Диуретик у меня есть. Хинин мне давали в Сангородке. Есть еще и свой. Денег не высылай. У меня есть.[442]
Дорогая, бесценная Сонюшка — вчера отправил тебе письмо с воспоминаньями о нашей поездке. Сегодня мы были на могиле моего отца, на моей родине в Софиевке. И все кричит во мне — неужели это только год! Только год! Куда, куда вы удалились — дни нашей жизни с тобою. Получил твои письма — ответные на мои ответы по поводу отказа прокуратуры. Мне кажется, что во всем этом есть какая-то нечеткость. Если бы дело было в том, что постановления тройки не могут быть оспариваемы прокуратурой, то это должны были тебе сказать сразу при получении твоего заявления и моей жалобы. Между тем здесь в Уссури постоянно: освобождают прибывших со мной этапом, приговоренных той же тройкой, или же чаще заменяют 10 лет годом, двумя, тремя. Получила ли ты письмо, которое я послал тебе непосредственно вослед автобиографии? В нем я объяснял тебе, что думаю, тебе следует приложить его или копию с него к своему заявлению. Ты мне ничего не ответила. А в первом письме, до моего разъяснения ты пишешь ту же мысль, но сейчас же отбрасываешь ее.
Отвечу на твои вопросы. Мой первый следователь Готцев, который, по моему впечатлению, вел мое дело к прекращению (он, между прочим, показал мне отзыв Бонч-Бруевича — исключительно хвалебный и с научной, и с общественной, и с политической стороны), так вот этот Готцев уже поставил все вопросы о моем прошлом. Видимо, отдел не согласился с ним, мне дали нового следователя Черкасова, который повел дела диаметрально противоположно во всех отношениях. Но о нем распространяться не буду. Эпизод с А. Э. Серебряковым — он изображен в очень тяжком виде. В общем, у меня впечатление такое. Если бы не Григорьева — ничего бы не было. У нее нашли записку ко мне с рекомендацией двух лиц. Это бросило на меня подозрение. Справились, кто я, и собрали сведения о моем прошлом. Подозрения сгустились. Установили наблюдение над нашим телефоном. Два разговора показались подозрительны с Марией Васильевной о собрании и с Константином Николаевичем[443] — о плане Пушкинской площади. И все же если бы не было большой кампании по очистке страны от подозрительных лиц, меня бы, как мне кажется, не тронули б. Ведь за телефоном наблюдение было в апреле, а взяли меня в сентябре. Вот, как мне кажется, и вся моя трагическая история. П. Н. Миллер[444] не смог тебе помочь установить, кто это Николай Константинович и Мария Васильевна. Может быть, автор плана Пушкинских мест Пушкинской площади неправильно записал, может быть его отчество неверно?
Словом, как видишь, я не имел возможности ни объяснить записки, ни объяснить, что это за лица говорят со мной по телефону. Обо всем я написал депутату Верховного Совета А. Н. Толстому, но ответа нет. Может быть, ты побываешь у Германа Селлиского (ул. Огарева д. № 3 или 5 кв. 39). Григорьева, вероятно, была у него, может быть, он-то и посоветовал ей направить ко мне этих лиц, для получения работы от музея. Как когда-то являлся ко мне ее муж. Кстати, ее записка кончалась шуткой: «Не бойтесь кожаных курток». Ты помнишь, какое он произвел на меня неприятное впечатление, при нашей мимолетной встрече. Смысл этой шутки был также известен следствию. Но это уже было в мою пользу.
Ни минуты не упрекай себя, что ты мне сообщила об отказе. Иначе ты никогда не должна поступать со мной, если ты мой друг. Это письмо придет раньше предыдущего.
В своем ответе на это письмо учти, что оно послано с оказией[445].
Мне хочется взять тебя за обе руки, дорогая моя жена, поцеловать каждую из них и потом долго, долго смотреть в твои глаза и ждать, когда лицо твое озарится улыбкой. Я почему-то лучше всего вспоминаю твой пробор слегка наклоненной головы, поднятые глаза и улыбку. Сейчас получил сразу твою посылку и от Танюши, маленькую. Как мне назвали ее — посылочка-колибри. Она по содержанию и была колибри, а т. к. в твоей посылке много от великолепия этой пичужки, то я богат, как Крез и Поликрат[446]. А потому еще и еще раз прошу тебя помимо предыдущих просьб — пропустить одну очередь, еще и сократить количество всего, кроме масла, сухарей и сушек, чаю. Это, если можно, высылай в прежней дозе. Тем более что меня уже 2 месяца не обкрадывают. Денег не высылай. За все, за все великое спасибо. В особенности этот раз за варенье, тем более что оно твое изделие. Я устроил чаепитие с несколькими товарищами и скромно угостил их. Очки вполне удобны. За книги также очень благодарю. Ужасно боюсь тебя просить о чем-нибудь, т. к. тебе приходится искать. Я знаю, что ты с величайшей охотой посылаешь мне все это. С полной теперь откровенностью пишу тебе, что все эти вещи очень радуют меня, и все же я прошу значительно сократить количество присылаемого. Доставляй себе удовольствия, развлечения. Порадуй меня этим. Ведь я же сам лишен малейшей возможности что-нибудь сделать для тебя. Между прочим, м. б., тебе покажется неудобным зайти к Герману[447], не нужно. Мне ужасно, ужасно хочется <написать> тебе письмо так, чтобы оно действительно было тебе радостью. Знай же, что во мне ничто не разрушено. Что все лишь подавлено. Что я знаю, что, если будет возвращена возможность вернуться, во мне воскреснет вся моя былая любовь к жизни, к творчеству, к природе. Я о близких не пишу, т. к. эта любовь жива и сейчас во мне без ущерба. Я смогу снова сказать: «Мира восторг беспредельный сердцу певучему дан»[448] и «Сотри случайные черты, и ты увидишь — мир прекрасен»[449] (то и другое из А. Блока).
Сейчас я как-то спокойнее. Правда, что у меня плохо с выработкой. Не вырабатываю никак нормы. Но все, даже конвойные, видят — понимают, что это не от нежелания, и говорят, дружно указывая на меня: «Вот этот, белая шапка, старается, да не может, а ты не хочешь!» В перерыве я ложусь на спину в траву. Товарищи разбросаны по лугу, рядом никого нет. И перебранки доносятся лишь издали. Трещат кузнецы, в траве попадаются редкие у нас медведки, богомолки (это насекомые). Ветер освежает вспотевшее лицо и шуршит в траве. Я думаю, довольствуйся тем, что у тебя есть, может быть хуже. И действительно — внешнюю жизнь можно ухудшать до бесконечности, но улучшать — нет. Мне кажется, что после известного предела — улучшения уже не чувствуются, наступает пресыщение. Но совсем не так во внутренней жизни. Там и подъем, и спуск — безграничны. Что ты об этом думаешь?
Работаю я на заготовке дерна. Вероятно, этот вид работы скоро закончится. У нас много разговоров о каких-то отправках на новые места, но все это еще недостоверно. Я тебе писал о ревматизме в руке, врач ошибся. С прекращением физического труда все прошло, а теперь боль в суставах правой руки — возобновилась. Видал себя в зеркале. Выгляжу много лучше и не боюсь показаться тебе. Целую тебя много, много.
Какой кофе ты ищешь, ты же мне прислала уже сгущенное. Очень хорошо. Не надо баловать.
Когда я прошу тебя прислать какое-нибудь баловство, то я прошу это сделать разочек.
Моя дорогая, любимая, снова я начну письмо с воспоминания. Чем и жить-то, чем и любить-то жизнь! Год назад, в этот же день нам показывали в Одессе Пушкинские места, а вечером мы сидели в Аркадии, у самого моря, и ты задумала «думают ли в этот вечер о нас наши друзья!». Еще год назад — и мы на горе Мцыри в Мхети. Я сижу один в конторе. Перерыв полуденный. Так неприятно быть одному в комнате. За стенами звуки кузницы и шум стройки. Это означает, что перерыв кончился. Но у меня есть еще несколько минуток свободных, чтобы побыть с тобой, моя жена. Сегодняшний день: небо светлеет. Скоро восход. В бараке копошатся. Подъем. Я не ел сегодня очередное блюдо нашей кухни. Пил толокно с маслом, закусил грудинкой, чего же больше? Пылит дорога золотистым облаком. Навстречу стадо коров. Пастух с бичем. Коровы, наталкиваясь на нас, делают легкий намек рогами, что в случае чего можно и боднуть, но они, судя по их мордам — таким равнодушным, — и сами в это плохо верят. Зеленая сопка. Вдали — г. Уссури. А перед ним деревушка — с хатами — голубоватыми, лиловатыми, белыми — масса подсолнушников — совсем Украина. Но это дали, куда мы не забираемся… Подъехала телега со стройматериалами, которые я учитываю. Кончаю.
Продолжаю. Да, Сонюшка, а что ни говори, живу-то я все же твоими письмами. Все остальное — природа, труд, люди — все, что я нахожу в них положительного, все же жизни мне не дают. Во всем этом мои старые устремления пытаются найти смысл, опору, но они не могут поднять души, подавленной всей катастрофой. Я уверен, что боль твоя не меньше моей, м. б., острее, даже наверное острее (я тебе писал, что я счастлив, что я, а не ты в лагере). Но опор жизненных в окружающем у тебя больше. И я чувствую постоянно, что держусь за жизнь, за эту жизнь из‐за тебя. Ты спрашиваешь — «а дети?». Ах, Сонюшка, я знаю, что я им очень нужен. Но знают ли они это? У меня создалось впечатление, что только ты живешь мною, ты одна на свете. Что для всех остальных я уже прошлое. Сейчас письма твои доходят не так быстро. Последнее от 13‐го я получил как дар в годовщину нашей свадьбы. А в начале лета через две недели — каждые два-три дня. Я чувствую, что письмо мое опять выходит грустным и может расстроить тебя, голубка. Ну порадуйся хоть тому, что в эту жару (температура доходит до 50) я уже сижу пока что в конторе. И то уже плюс. Ты часто мечтаешь о жизни вдвоем в тихой провинции. Мне всегда очень отрадно читать об этом в твоих письмах. Но сам я не могу мечтать, как я не мечтаю ни о свиданье, ни о Москве. Мне мечтать очень больно. Тебе легче верить в это — ты осталась в прежней жизни. А мне всегда кажется, что так далеко и во времени<, и в> пространстве. Но, вероятно, тебе интересно мое отношение к такой перспективе (я еще не могу назвать ее возможностью). Конечно же, это чудесно. Но мне все же навсегда тяжело поставить крест над моими работами по Герцену, требующими центральных архивов и библиотек. Пусть так. Но картина жизни с тобой вдвоем где-нибудь в маленьком, тихом городке, быть может, общая работа — это, Сонюшка, как соблазн, я сам гоню от себя, как и «коварство надежды». Но, повторяю, очень согреваюсь душой, когда об этом пишешь ты.
Порой поднимается сильная тоска о детях. Любовь к ним горячей волной обдает душу. Это чувство возникает из недр, из глубин моей жизни. Но с ними я не могу перекликнуться так, как с тобой.
9-ое. Кончаю письмо. Утро чудесное. Дали в утреннем тумане. Верхушки сопок над ними — словно парят высоко в воздухе. Зеркальная гладь Уссури.
13 утром мы подъезжали в Севастополь.
Нет, я не должен роптать на жизнь. Какой дар твоя любовь!
Вышли мои старые ботинки[450].
О, милая, какое мне грустное наслаждение сесть за беседу с тобою на листочке бумаги, который, по всей вероятности, будет в твоих руках, и твои глаза пробегут по этим строкам. Я все размышляю о том, какой дар жизни эта твоя любовь ко мне! Как странно вплелась ты в мою жизнь под знаком слов о «любви последней, зари вечерней»[451] — еще 1922 г., когда мы были и должны были быть далекими друг другу…
Окно конторы открыто, да и рам еще для него нет. Ветер дует прямо в лицо — с реки, а вдали ее лента стальная морщится от ветра. Я же не морщусь, а улыбаюсь ему: он так освежает. Из-за появившихся клопов последние ночи я сплю на дворе под звездами. Очень хорошо. Только утром от реки сыро и надо возвращаться в барак. Может быть, переберусь ночевать в баню. Мне предлагают пока устроиться там. Когда я вчера в бане брился, я убедился, что выгляжу совсем не плохо и мог бы не бояться предстать пред твои пытливые и тревожные взоры. А когда я еще искал искру надежды на свидание, я все боялся испугать тебя своим видом.
К новой работе я привыкаю, хотя из‐за рассеянности бывают ляпсусы; впрочем, совершенно пока безвредные. Когда лучше освоюсь, то, вероятно, и рассеянность будет мешать меньше. Начальником я доволен. Долго ли буду на этой работе — сказать трудно. Но она мне по силам. Пишу с паузами, фразу за фразой: жизнь оскудела. Что сталось от ее былого богатства! Припишу фразу и представляю тебя над чтением письма, твою склоненную голову, моя любимая, любимая Сонюшка. Пишу тебе эти слова и шепчу их (я один). А помнишь ли ты еще мой голос? Он, кажется, не изменился, в то время как во мне изменилось все. Ты помнишь мою свежесть восприятия жизни, мою горячность, даже какую-то детскость. Мои товарищи удивлялись моей неистраченности. Говорили, шутя, что я знаю эликсир жизни. Я присматривался к этим созревшим людям, как Эйхенбаум, Гуковский[452] и др., уразумевшие жизнь. Общаясь с ними и им подобными, я часто испытывал неловкость за чувство своей незрелости. Мне кажется, если бы я был художником, моя картина могла напомнить Фра Анжелико[453] по своей детскости. Осталось ли это во мне. Ты пишешь, что стала лучше, стала глубже, мудрее, тверже. А я от новых испытаний, быть может, только и потерял эту свою детскость. Но, может быть, она и не была недостатком?
12/VIII. Кончаю письмо. Погода изменилась. Я спал в бараке и эту ночь провел как год назад, страдая от клопов, хотя сегодня их было меньше. Этот день веха моей жизни, мой праздник. Больше всего люблю из тех, что провел с тобой: особенно в 1934 г., а затем на Кавказе. Помнишь Н. Афон, и Балкан, и музыку в Сухуме, и цветок магнолии? Будет ли от тебя письмо, если да — припишу.
Читаю «Темный цветок»[454]. Мне помнится, что это последняя книга, которую читала Татьяна Николаевна. Ее заглавие заставило меня думать и о красном цветке; в одном из писем апреля ты спросила, догадался ли я, кто это был. Но я ответа на свою догадку не получил. В твоей любви у меня сомнений нет, а потому и нет обиды ни капельки. От детей писем тоже все нет. Сегодня много работы. Вечером припишу.
День кончился. Утро 13-го. Этот день прошел особенно грустно, писем столь жданных нет. А я так надеялся, что будут и от тебя, и от детей. Только когда на нарах закрылся с головой и вспоминал прошлые дни — испытал чувство благодарности жизни. Если после этого письма будет перерыв — ты не волнуйся, слышишь! Ну, всего, всего светлого, ясного, согревающего твою душу.
Целую.
Милая, дорогая, меня все влечет к тебе, и вот я опять за письмом. Хотя закончу его дня через два. Пишу, как Герцен писал своей Наташе свои письма из Вятки несколько дней сряду. Сегодня мне вспоминается не прошлый год — а то, что было уже так давно (16 лет тому назад). Мы с тобой были в Кириллове-Белозерске. Помню — по-южному жаркий день, но не по-южному свежую траву — изумрудно-яркую. Белые высокие стены, мощные башни сияли на солнце. Мне вспомнилась от этого белого сияния далекая Пиза, в которой я был в 1912 г. с тем же Иваном Михайловичем[455]. Позднее в этом музее мы смотрели подлинники Андрея Рублева. Помнишь ли ты этот день? У нас было ненастье 4 дня. А сейчас яркое, свежее утро. Вдали темно-синяя полоса реки среди зеленых берегов. Я за письмом тебе.
20-го/VIII.
Продолжаю. Ты интересовалась, «<чем я заведовал>, в чем состояли тогда мои трудности?» Среди клиентуры прачечной — много нечестных людей, а то и просто воров. Сдают белье — я его мечу и отдаю в стирку. При возвращении белья — протесты — «Мы отдавали новое, а вы даете заплатанное». Как быть? Прачки ли (воровки и большей частью очень развращенные, среди них 2 истерички) переставили метки или же отдавшие свое белье хотели получить новое и хорошее? Решить трудно. Теперь баня. Загнать лагерников в баню дело нелегкое. После работы они предпочитают лежать на нарах. В бане белье сдается в дезинфекцию. Опять сопротивление. Наконец, разные требования, даже капризы при обмене грязного белья на чистое, которым я фактически не имел возможности удовлетворять. К этому прибавь переборку отвратительного грязного белья, для того чтобы ставить пометки (тряпочки разных цветов). От одной функции я прямо отказался: проверять во время женской бани, все ли белье они сдали в дезинфекцию. Я поручил это дезинфектору. У меня непреодолимое отвращение к этим женщинам в массе. Я не представлял себе пределов бесстыдства, до которых может доходить испорченная женщина. Тебе это, может быть, покажется странным, но я совершенно не могу привыкнуть к гнусной брани. Мало того, чем дальше, тем нервнее внутренно, болезненнее я реагирую на нее (конечно, внутри себя; бороться с ней безнадежно). Эта брань дошла до пределов, на которые способно додуматься самое гнусное и смрадное, что есть в душе человека, — дальше идти некуда. Исчерпано все. И эта брань стала уже мертвой. Она совершенно не действует на оскорбляемого, а только сотрясает воздух и отравляет его своим смрадом. Ругаются так все, не исключая женщин и тех, кто считает себя интеллигентом.
Против моего назначения была «Романея»[456], которая сказала, что при моей мягкости я рискую, что шпана проломит мне голову шайками для мытья. С этой стороны все было благополучно, к ее удивлению. В общем, ко мне относились, насколько это доступно им, с уважением. Я был внимателен с каждым. Когда при спешной отправке меня в Сангородок я сдавал наличие, мне все же пришлось уплатить за недостачу рубашки одному шпаненку 5 рублей, а другому отдать свою, ту, в которой я был арестован. Зато, заведуя баней, я имел среди дня досуг, кроме того, отдохнули мои мускулы. Кстати о зарплате. Она называется премвознаграждением и выдается вырабатывающим больше, чем <могу> вырабатывать я. Я все еще на общем котле. Поверь мне, что и сам Ив. Павл.[457] ничего не мог бы добиться для улучшения своего быта. Ведь на Медвежьей горе ты знаешь, как я хорошо был устроен, какая там была у меня увлекательная работа! Сегодня написал о себе Мариенгофу[458], он здесь главный инженер. Помнишь, весной 1934 г. мы встретились в театре с его женой, и она была так любезна со мною. Ну, до следующего письма. Всего светлого.
21‐го пришла посылка с сюрпризом. Все хорошо. Спасибо. Нет места писать.
Какая же мне радость, моя любимая, милая Сонюшка, — опять письмо от тебя (законченное в годовщину нашей свадьбы). Надеюсь, что теперь твоя тревога обо мне улеглась. Как хорошо, что ты обменялась с моей Марусей письмами в годовщину тех светлых и таких греющих дней. Как бы хотелось их повторить хоть через 10 лет! Сегодня годовщина, как мы покинули Коктебель. Заканчивался чудесный «сон в летнюю ночь»[459] нашего последнего путешествия. Как грустно, что уже тогда судьба начала отворачиваться от нас: моя болезнь. Она разлучила нас — ты одна съездила в Атузы, ты одна сходила на Карадаг. Болезнь наполнила тебя тревогой и заботой. А какими пустяками кажется теперь все это после того, что пришло на смену. И как много чудесного было в те дни! Окно нашей комнаты с видом на Карадаг, веранда, куда выходило 2-ое окно, в котором появлялись мордочки: то мальчугана, сына хозяйки (кажется, Толи), говорившего так забавно с запинкой и любившего математику, и лицо Аленушки. Ах, эта Аленушка, никогда не забуду ее. Что-то в ней было общее с Таточкой моей: это все время меняющееся выражение лица от утонченной впечатлительности. Постоянные переливы чувств, как солнечного света в прибрежной легкой волне. И эта нежность — помнишь ее слезы от грубоватой интонации ее отца в отношении официанта в Феодосии? И вместе с тем столько игры в ней, жизнерадостности. Правда, она несколько была избалована, но это ее не портило в моих глазах. Все ее существо звучало мне музыкой, и появление ее лица с приветом мне в окошке — всегда освещало мою комнату. Помню веранду, виноград, арбуз, которые ты боялась мне давать, запах олеандров, напоминавший мне то действо в Никитском саду, то Форум в Риме, то нашу комнату в Детском с олеандром на окне, подаренным мне Татьяной Николаевной в день моего рождения в 1928 г. Этот олеандр стал символом нашего счастья. «Наш олеандр расцветет», — писала она мне в тюрьму. Олеандр расцвел; Татьяна Николаевна передала мне цветок через Танюшу на свиданье. У ее гроба в изголовье стоял этот олеандр[460].
Аленушка показывала мне прибрежные коктебельские камешки — агаты, сердолики — и зеленые трассы Карадага. Приходила ты, такая оживленная. От тебя пахло морем. Сколько активной заботы ты тогда проявила ко мне, а еще пишешь о коренном гарелинском пороке — неспособности к активной любви! И вот последние дни, дача Волошина. Помню, как, вернувшись в Москву, я узнал, что она предназначена к передаче под дом отдыха с ликвидацией музея. Я написал докладную записку Бонч-Бруевичу, где доказывал, что дача Волошина — своего рода «Ясная Поляна» русского символизма. Что все эти вещи — живы только на их местах: помнишь освещение ниши с головой <
Бонч-Бруевич тогда положил благожелательную резолюцию. Написал «весьма интересно» и хотел переговорить со мной. Это был, кажется, последний день моей жизни на воле. Ты мне не ответила на дважды заданный тебе вопрос — что сталось с моей рукописью, переданной Бончу: «Москва в жизни Герцена». Прочел ли он ее, как отнесся, уничтожена ли она или хранится в архиве Музея. Отчего скрываешь? Я готов ко всякой горечи. Если же это случайно и все благополучно — то передай ему один из экземпляров моей статьи, которую я хотел сделать предисловием к своей «Летописи жизни Герцена». Я тебе читал эту статью. Название ей хочу дать «Думы Герцена о своем былом». Это, конечно, только для архива. Смерть Станиславского — многое всколыхнула во мне. Сознание, что он еще живет среди нас, было дорого мне. Он был для меня много больше актера. Его книга «Моя жизнь в искусстве» не только ценна для творцов в области искусства, она полна какой-то особенной нравственной силы. Проходят в памяти вереницей сценические образы, созданные им, и его образ — каким он предстал мне, когда Лужский[461] водил меня в его театральную уборную. И я сидел рядом с ним и, перебрасываясь словами, чувствовал, что словно давно, давно знаком с ним, почти близок. И как я был горд надписью, сделанной им на его книге мне — «дорогому другу Художественного театра». Все уже прошло, Сонюшка, все прошло. Как я теперь трепещу за жизнь Ивана Михайловича!
Ну, кончаю; в твоих письмах ты очень редко откликаешься на мои. Мне иногда начинает казаться, что я выдохся, опустился и тебе мои письма дороги и нужны лишь как доказательство, что я жив, и как свидетельство, что жизнь мою поддерживает твоя любовь. Впрочем, может быть, и недостаточно откликаюсь на тематику твоих писем. Только не сочти мой вопрос за скрытый упрек. Мне кажется, что я так отупел, так полинял, посерел, обесцветился. Пишу эти горькие слова, а на душе у меня сегодня как-то тихо и ясно. Может быть, оттого, что «на мой закат печальный» блестит «любовь улыбкою прощальной» — твоя любовь, моя, моя Сонюшка.
Приписки:
Друга Сережи Кота я больше других ценил. Да, судьба! Ты укрепилась в этом душевном состоянии, о котором пишешь, но пусть оно будет светлее. Может быть, и жизнь твоя посветлеет.
Дорогая моя Сонюшка, ты уже, конечно, отметила темную годовщину 5/IX[462]. Я еще все отмечал дни — «вот год тому назад я был еще на воле, было то и то — (что-нибудь обычно хорошее)»; теперь мои воспоминания уже будут упираться в тюрьму. Итак, Бутырки. Как ни страдал я там, но теперь вспоминаю как лучшее время со дня моего ареста. Прерванная жизнь заставляла мучительно страдать. Режим после Ленинградского ДПЗ — 1930 г. казался очень суровым. Но были твои пересылки денег, был ларек, прогулки и, главное, книги. Было много интересных лиц, новостей. Все надеялись, что это проверка и временная изоляция. Уводимых из камеры приветствовали как идущих на волю, давали поручения к родным… (Так давали и мне — 4/IX!) Правда — люди все были чуждые по душе. Только один студент (был на моем докладе Пушкинская Москва) был мне очень душевно близок, но с ним я просидел не более 6 дней. Среди арестованных был хорошо известный Тат. Ил. и ее сестре[463] фотограф-художник Живаго[464], охотившийся на тигров, крокодилов и колибри, объездивший весь свет. Пенкосниматель, сумевший за свои полвека вкусить немало всяких прелестей жизни. Своими рассказами он развлекал камеру. Вообще было интересно — смех сменял слезы. Оживленные беседы не смолкали. Жизнь необычайно напряженная, обостренная, полная живых надежд и пронизывающих, ожигающих страданий по дому, родным, близким, прерванным работам и т. д.
Перевод в Таганку все изменил. В одиночке было 12 человек того уже типа, с которым я столкнулся в лагерях. Ни книг, ни прогулок, ни денежных передач. Питанье ухудшилось. Я быстро слабел. Но надежда на освобождение жила крепко. И вдруг этап — без указания — куда, без сообщения статьи и срока. И главное без прощального свидания, без возможности написать. Все оборвалось в душе. А я так ждал, если не освобождения, то по крайней мере суда. И все надеялся, что хоть издали увижу тебя!
Этап был очень тяжел. Ехали мы 46 дней в теплушке, не приспособленной для сибирских холодов. Когда темнело — ее освещал только огонек теплушки. Для спанья чередовались. Было тесно. Не было и сытно. Часто не хватало воды. Когда я заболел ангиной, староста не мог добиться врача. Прибавь к этому ругань, ссоры, иногда даже драки, кражи. В особенности тяжело было — сумасшествие одного из нас, врача-музыканта, страдавшего манией самоубийства. Мне не верилось, что я смогу перенести этот этап. А вот перенес же. Как я был одет, ты знаешь, в чем ушел из дому.
В Ружине мы узнали, что статьи у нас нет, что мы взяты как к-р. по изоляции. Объявили сроки. Надо было начинать новую жизнь. Одна иллюзия гасла за другой. Перегнали в колонну 145, в вагоны-теплушки. В каждом вагоне помещалась бригада. Начались работы. Я попал в бригаду «разутых и раздетых», которых не было возможности обмундировать. Нами пользовались для работ внутри лагеря и для доставки в лагерь дров из соседнего молодняка по ту сторону реки Уссури. Только два раза я был тогда на земляных работах. Бывало очень тяжело в метель идти в знакомом тебе одеянии в тот молодняк рубить деревца и волочить их в лагерь, не имея перчаток. Но я простудился всего один раз. Питание у нас как нерабочей группы было пониженное. Мне предлагали обменять мои брюки с доплатой, но я вспоминал, как ты ездила с Ив. Пав.[465] покупать материал, как волновалась, что материал жидок. Как эту пару шил Строганов. Это был кусочек той жизни, и я не хотел его оторвать от себя. В 145 колонне было много интеллигенции мне чуждого типа, но среди них были люди интересные. Один из них сибирский краевед. Но для меня эта колонна памятна по-хорошему. Из нее я написал тебе и детям. В ней я пережил незабываемую радость получения ответов писем и телеграмм. И в том, что я получил то и другое первым, что я был в глазах всех «счастливчиком», убедило меня, что моя звезда не покинула меня.
В 174 колонне стало много хуже. Строже, придирчивее. Снабжение водой недостаточное. Мы топили снег, пока он был на небольшой территории лагеря. Одно время не было даже медпункта. Здесь нас смешали со шпаной. Я начал ходить на общие работы. Не освободили, даже когда был флюс и вызванный им жар и была метель. Здесь часто ветры, кроме лета. Из одежды я ничего не получал. Чем я жил эти дни? Постоянными думами о тебе и детях. Твоими письмами. Пришли и твои посылки. Отсюда в метель нас перевели в 188-ую колонну. Здесь я почувствовал, что работы потребуют больше, но здесь быт налажен и чувствовались относительная чистота и порядок. Встаем мы теперь в темноте (кажется, 5 часов). В 6 идем на работу, где остаемся на обед. Перерыв теперь полчаса. Уходим с работы в 8 вечера. Дома около 9. Идти далеко, из‐за грязи идут медленно. Теперь дожди. Много времени берут разводы. Выходной день раз в месяц — обычно бывает два, т. к. среди месяца попадется день, когда к моменту развода идет дождь. Питание 3 раза в день, согласованное с выработкой. Начиная от штрафников — кончая стахановцами. Теперь я по новой работе получаю исходя из 100 % выработки. Утром суп из соленой рыбы с кашей внутри или ржаными галушками. В полдень: суп и каша. Привозят на работу. Вечером суп и кусок соленой рыбы. Я полностью не пользуюсь этим пайком, т. к. имею твои посылки. Ложимся в 10 вечера. Если я буду опять на общих работах — мне будет трудно. Сперва было общее распоряжение, и все имевшие низкий % трудоспособности были приравнены к 20 %. Следовательно, моя выработка увеличилась в 2,5 раза. А малярия, конечно, подорвала мои силы. Вслед за этим объявили, что легкие работы и для 3 категории — 100 %. К легким отнесли заготовку дерна. А для меня эта работа — тяжелая, т. к., если корни не глубокие, грунт — рассыпается, а если глубокие — то их срезать лопатой бывает очень трудно. Вот почему я страшусь всяких перемен, т. к. живу из последних сил. Отдыхать в бараке трудно — нары, теснота, духота, «тяжелый дух» и т. д. Кроме всего, клопы. Выходить во двор на траву после последних приступов малярии я не решаюсь. Никаких перспектив на улучшение нет. О расконвоировании с использованием по специальности[466] перестали и говорить. Боюсь, что будет много хуже. Вот почему я смотрю на себя при моем здоровье как на обреченного. Здесь работы кончатся. Там осень, зима, куда нас перекинут. Надвигается мрак. Если меня врач комиссии вовремя признает инвалидом, м. б., надежды и есть. Утешайся тем, что я при всем осознании своего положения сохраняю ясность и тишину в основе своей души. Беспокоюсь только очень из‐за твоих страданий обо мне и о моральном будущем детей.
Целую крепко.
Вот мои годовые итоги и ответы на все твои вопросы. Содержание письма только для тебя.
Сонюшка, я перечел письмо и остановился, как уже не в первый раз, на мысли — отправлять ли мне его. И все же решил — отправить. Мне кажется, что мои предшествующие письма подготовили тебя к тем итогам, которые я подвел в этом письме. Я уважаю в тебе эту черту — смотреть правде в глаза. Кроме того, искренность — это то, что властно вытекает из характера наших отношений, и она не могла не победить в нашей переписке.
У тебя, может быть, возникает тревожный вопрос, не изменился ли я под влиянием всего пережитого. Не стал ли иначе смотреть на нашу страну, на революцию. Могу тебя совершенно успокоить. Моя личная судьба не может изменить моего отношения к моей родине. И мне нестерпимо больно, что в это напряженное время, вызвавшее и мою изоляцию, я расцениваюсь если не как враг народа, то, во всяком случае, как лицо подозрительное. Когда хочется все силы отдать борьбе с темными силами, поднимающимися против нашей страны, — я нахожусь за частоколом концлагеря! Но что ж делать! Раз судьба решила так — надо терпеть. Вот только надолго хватит ли моих сил, моего здоровья? Если так, как теперь, быть может, и да. Если будет хуже — нет. Вот почему я считаю себя обреченным. Еще раз прошу тебя, моя милая, милая Сонюшка, вдуматься в мои письма, почувствовать мою ясность и способность к тишине. Вчера вечером перед уводом с работ начальник говорил речь. Я его слушал, но не мог не любоваться окружающим. Тучи рассеялись. Зелень — в свете заходящего солнца горела изумрудом. Река тиха, и поверхность ее зеркальна. А небо! Какое это было небо — глубокое, темно-лазурное, и на нем облака самых причудливых форм — как вершины гор — озаренных закатом, уже угасающим, в золотистые и пурпурные цвета, гор — вознесших свои вершины — в глубины неба. И вот под этими облаками, величаво, медленно махая крыльями, проплыл черный хищник, б. м. орел. Я был совершенно захвачен этой симфонией красок и движения. Ты заметь: во всех моих письмах, начиная с описания этапа (помнишь небо и снежные горы с хвоями и Сольвейг у Байкала), всюду небо. Именно только небо действует здесь на меня с прежней силой. Вспомни еще раз небо, описанное Толстым в «Войне и мире» (Андрей Болконский на Аустерлицком поле) и в «Анне Карениной» (<небо> Левина на сене и встреча с Кити, возвращавшейся из‐за границы). А вот реку, луга, рощицы я не чувствую с прежней силой. Быть может, тут играет роль то, что я законвоирован[467]. Итак, Сонюшка, я буду жить, пока есть силы, и воля к жизни, верю, не ослабнет у меня. На темы этого письма не отвечай[468], сообщи только, что письмо в связи с годовщиной нашей разлуки получила.
Дорогая моя, хорошая моя Сонюшка, отправил тебе одно за одним два письма. В ожидании новых твоих писем сажусь за письмо. Но жаловаться мне ни на тебя, ни на почту не приходится: я получаю последнее время все твои письма и в большом количестве (жаль, что не в большем. Нет, я шучу, все хорошо). Начну сегодня с деловой части. Мне очень нужны: мои старые ботинки, мой свитер. Об этом я писал. Повторяю на случай пропажи письма. Кроме того, очень прошу тебя прислать мне подобие клизмы, но по возможности без костяного наконечника, а лишь с гуттаперчевым. Знаешь, такие продаются в аптеках? Мне это нужно для промывания уха. У меня в обоих ушах образовались опять пробки, и я очень плохо слышу, а ушного врача здесь нет. Большого размера не нужно. Приблизительно диаметр в 5–6 см. Надеюсь, что ты вовремя получила письма и этот раз денег на посылку употребила на себя или на племянников. А я немного попощусь. Нужды не будет. Кое-что достану в ларьке. Ты спрашиваешь, что прислать. В порядке баловства этот раз прошу меду и 100 гр. сыра рокфор, если он есть на Арбате. Он мне напомнит наш стол. В последней посылке, к сожалению, испортились несколько (на 25 %) орехи — заплесневели. Я остальные промыл и съел с изюмом и сгущенным молоком. Вышло очень вкусно. Прошу еще одну пачку махорки (совершенно достаточно одну), мне захотелось опять «попотчевать московским табачком», хотя сам я курение возненавидел еще больше, и мне в голову не приходит прибегать к этому средству, чтобы притупить душевную боль. Заверни какие-нибудь вещи в старые газеты с интересными статьями. Газеты нужны также для курева. Мне приятно бывает выручить одного из страждущих курильщиков. Я пишу о душевной боли, но не думай, что я всегда в удрученном состоянии. С мая месяца мне стала жизнь легче. В особенности с августа. Я иногда даже улыбаюсь. Только вот никогда не смеюсь. А помнишь, как смеялся я от рассказов академика Петрушевского?[470]
30-го. Дожди, дожди. Грязь — непролазная. Ощущение мокроты во всем теле.
31-го. Возвращаемся по большой дороге понурой толпой. Какая грязь! Земля словно клеем смазана, и ноги приходится отдирать, переступая по ней. Коров мы уже не встретим. Темнеет. В сумерках растворились далекие горы. В темноте виднеется белый платочек. И вот передо мною из мглы вырастает твой облик. Я вижу твое лицо; различаю даже улыбку. Словно электрический ток проходит через все тело. Губы шепчут: «Сонюшка, как давно я ждал тебя!» Платочек приближается. Я различаю тупые черты равнодушного, чужого лица. Там дальше во мгле несколько огоньков. Это огни нашего лагеря. День кончился.
1-го/IX. Надвигается 5-ое сентября. Когда я перейду эту грань и пройдет больше года, как оборвалась наша жизнь, мне кажется, что прошлое мое отойдет от меня еще дальше. Я скажу себе привычную за последнее время фразу «а еще год тому назад», и теперь я буду уже упираться в тюрьму.
Еще об окружающих людях. Я думаю, что там, на воле, они были много лучше. Это не те, которых возвышают несчастья. Ты знаешь, у Глеба Успенского «Власть земли», в которой он связывает моральную жизнь крестьянина с его трудом над землей. Мне кажется, что подавляющее число людей, оторванных кто от земли, кто от станка, кто от письменного стола — т. е. от своего привычного и, быть может, любимого дела, морально расшатываются. Это усугубляется еще отрывом от среды и в особенности от семьи. И образуется тот психологический облик, столь малоутешительный, который представляют мои товарищи по бараку, я уже не говорю о шпане. Для моральной жизни нужно твердое бытовое и привычно трудовое русло. Тогда душевная жизнь может струиться чистыми водами. Без него душа заболачивается.
Думал я еще вот над чем. Не кажется ли тебе, что женщины (за редкими исключениями) не ценят моральную чистоту мужчин как определенный душевный строй. Она если и ценится, то лишь как гарантия верности, т. е. корыстно. Женщина охотно прощает мужчине его прошлое («быль молодцу не в укор»), лишь бы он был верен в будущем. При этом эта «быль» приобретает даже особую ценность. А вот, как мне кажется, мужчины ценят в женщине чистоту — бескорыстно, преклоняются перед ней, как перед моральной силой. Инстинкт разрушения, быть может, нередко толкает их — на соблазн чтимой и любимой. Но это уже другая сторона мужской души, которая, как ни странно, может уживаться с первой. Что ты об этом думаешь? Ты писала мне о том, что нет у тебя плеча, чтоб склонить голову. Ах, Сонюшка, Сонюшка, как я тоскую о твоем плече, в особенности правом.
Ну, кончаю. Из Детского все нет писем. Да и твои что-то задержались.
Целую тебя, моя любимая. Твой и здесь —
Сегодня читал о похоронах Станиславского (без кремации!) в Ново-Девичьем, рядом с Чеховым. Так щемило сердце[471].
Дорогая Сонечка, ставлю эту дату на письме, а в душе такая боль! Годовщина черного дня. Я даже не могу сказать в утешение — годом меньше, т. к. конца не вижу. Я не хочу вспоминать подробности; их забыть нельзя, каждая деталь этих последних часов жесткой чертой врезалась в память. Я хочу только отметить, что вечер у нас был тихий. Сережа лежал больной. Показывал нам карточку девушки с длинными косами, которая нам понравилась. Я дочитывал вслух «Вишневый сад». Хотелось музыки. Мне нездоровилось. Но и ты была уставшая. Решили раньше лечь. На завтра в проекте была Фирсановка. И вдруг звонок, чужие шаги и твой голос: «Колечка, это к тебе». Я до сих пор слышу тон этих слов. Кончился уже «Вишневый сад». Все ушло от Фирса — жизнь ушла. Эх ты, недотепа, а еще хотел жить в «Соловьином саду»[472]. Да из ясного неба удар молнии и… конец.
В муке переживаю я наступление этой черной годовщины. Я гоню воспоминания. Но они, как рой оводов, преследуют меня и жалят. Мне так сейчас нужны твои письма. Но вот уже больше недели, как их нет. Ах, как помогло бы мне сейчас письмо от тебя, как пожатие дружеской руки, как поцелуй любимой. И хотя я привык к этим, в сущности, небольшим перерывам, но всякий раз какая-то смутная тревога обволакивает душу. Вчера была почта, в бараке читали письма, я был так уверен, что будет и мне.
Дожди у нас кончились. Вернулись ясные дни. Дорога просохла. Но река Уссури разлилась сильнее, чем в половодье. Она затопила луга, где мы резали дерн. Вода подступила к нашей стройке. Куда ни посмотришь — всюду блестит среди невысоких дерев и кустарника — голубая вода. Там, где за зелеными сопками синеют горы, стало похоже на фьорд, усеянный шхерами. Солнце уже не так греет. Ночи прохладные. Молодая луна. А днем — в воздухе седые пряди бабьего лета — вестника осени — серебрятся в лучах солнца. Где-то ты, вот сейчас, в данную минуту. У вас полночь. Вероятно, спишь. А может быть, ты уже в отпуску. Поехала в Михайловское и Ленинград! Как бы мне хотелось этого! А осень так хороша в Михайловском и в окрестностях Ленинграда. Я говорю, конечно, о ранней осени. Как у тебя со службой и с курсами для взрослых? С грустью узнал из одного из твоих последних писем, что пропавшая твоя карточка относится к прежним годам — и прислать другой экземпляр невозможно. Очень хочется просить тебя вместо посылки как-нибудь прислать мне твой портрет в моем любимом зимнем платье, снятый у хорошего художника-фотографа. Но боюсь, что опять пропадет. Из дому писем все нет как нет. Как определился учебный год Сережи? Это ужасно волнует меня! Если детям запрещена переписка со мною, то отчего меня не предупредили, написав тебе об этом?
Итак, с этого дня мои воспоминания о прошлом годе будут упираться в тюрьму. Там первое время я читал Шекспира. Попались в переводе Данилевского «Цинциннат»[473] и «Ричард III». В Цинциннате описана трагедия разлуки любящих. Герои всячески доказывают неверность любимой. Трагедия развивается наподобие Отелло, но с иным концом — героиня доказала свою верность. «Ричард III» — первая трагедия Шекспира, которую я читал. Мне было тогда 10 лет. Впечатление она произвела неизгладимое. Мне бы хотелось, чтобы ты перечла ее.
Мысль у меня сегодня отрывистая. Внутри — большое напряжение. Только и жду часа, чтоб лечь и закрыть глаза. Мне хочется темноты — а в бараке всю ночь горят две лампы. Когда я начинал письмо, ты, может быть, еще не спала. Писал я медленно. С паузами. Время шло. Быть может, теперь ты уже легла. Ну, Сонюшка, дай я поцелую тебя, спокойной ночи, спи с миром. А для меня уже начался трудовой день. Работой я доволен. Она мне по силам и по способностям.
Еще раз целую тебя крепко, крепко.
P. S. Книги твои доставили мне большую радость. Присылай еще, но те, что не жаль.
Дорогая Соничка, я сбился в нумерации и начинаю сначала. Буду теперь вести у себя регистрацию своих писем с указанием №, числа и основной темы. У тебя с №№ тоже бывала путаница. В августе я получил несколько раз письма под тем же №. Зато у тебя, видимо, не было пропуска №. Я получил позавчера два твои письма — сразу, одно от 13/VIII, а другое с меткой 17/VII № 13. Я решил, что ты ошиблась месяцем.
С удивлением читаю, что ты первый раз в Переделкине, а ты уже мне писала о поездке в это столь памятное нам подмосковное. Я сопоставил остальное и понял, что письмо так сильно задержалось. А № 13 за июль у меня уже был получен. Сперва о делах. Напрасно ты винишь себя в неумении вести хлопоты. Я уверен, что ты делаешь все, что можешь, что дает тебе право знание моей невинности. Я пишу знание, а не вера, т. к. смысл фактов, возбудивших против меня подозрение, тебе хорошо известен. Это для меня большое утешение. Тебе известна и моя встреча с Григорьевой — длившаяся 15 минут, и приглашение по телефону на совещание Пушкинской комиссии, и план Пушкинских мест. Но ты, зная отсутствие малейшей преступности, всего этого, мне кажется, делаешь ошибку, недооценивая это в приговоре. Тебе же известно, что многие, отбывшие концлагерь, обвиненные в более тяжелых преступлениях, имевшие более длительные сроки — и освобожденные столь почетно, как я, остались благополучно на воле. Из этого я сделал вывод, что моя прошлая судимость + новое подозрение, которое я не смог рассеять, погубили меня. А следовательно, очень важно рассеять эти новые подозрения. Особенно горько то, что в основном моя прежняя судимость сводится к тому, что я во время господства школы Покровского в истории, а в Ленинграде господства направления осужденных ныне историков — зиновьевцев — Зайделя; Цвибака[474] и др. защищал те принципы в истории, которые были в 1934 г. обнародованы Сталиным, Кировым и Ждановым. Насчет персональной амнистии я уже тебе писал. Насколько мне известно, о ней можно просить лишь по истечении 1/3 срока. Кроме того, я лично возбуждать это ходатайство не могу, т. к. не совершил никакого преступления и твердо стоял на этом во время следствия.
Мне кажется, лучший путь тут такой. Написать тебе вторично в высшую инстанцию, приложить письмо мое, в котором я подробно все написал о себе (или копию с него), и просить А. Толстого или Бонч-Бруевича передать секретарю непосредственно. Ведь речь идет не о помиловании, а лишь о пересмотре дела. Если Бонч имел мужество дать прекрасный отзыв о мне — следствию, то, может быть, он согласится на передачу письма. Хорошо было бы приложить: из моего дела (хранится в Литер. Музее), представленного в секцию научных работников мой curriculum vitae и список печатных трудов, а также копию с отзыва Бонч-Бруевича.
Быть может, я сейчас, выбитый из колеи жизни, пишу вздор, ты меня не слушай, а положись на свой ясный ум. У нас сейчас в лагере оживление надежд. Кто об амнистии, кто об пересмотре. Сегодня один из заключенных показывал мне письмо, где жена пишет ему «тебе сбросят 8 лет, т. к. будет амнистия». Сообщают, что многие из нашего этапа возвращены в свои дома. Но так как в твоих письмах никакого просвета нет, то я считаю все эти слухи ни на чем не основанными. А некоторые родные, видимо, считают разумным питать иллюзиями своих заключенных. Прилагаю свое горькое письмецо Танюше. Хотел было вставить слова «ведь я жив еще», да одумался. Надо готовиться к зиме. Свитера одного мало. Хорошо бы получить бушлат, что носил Сережа. А в крайнем случае мое зимнее пальто, но в нем трудно работать с киркой и лопатой (ведь я в конторе временно).
Позавчера у меня был опять приступ малярии. Вчера я был освобожден. И весь день был в полудреме. И снилось мне, что мы были с тобой и с моей мамой в Софиевке (Умань).
Лиловый цветочек, посланный в прошлом письме, оказался дикой астрой.
О впечатлении от твоего варенья я написал тебе тотчас же. Посылки очередной все нет. Это дает мне надежду, что на этот раз ты исполнила мою просьбу.
Письмо это вышло деловым и может показаться тебе холодным. А у меня все сердце полно любовью к тебе, моя родная[475].
Дорогая, любимая Сонюшка, в этом письме я объясню тебе то душевное состояние, в котором находился я, когда писал тебе в конце мая то письмо, которое причинило тебе боль. Утром я шел на работу. Меня задержали. О причине обещали сообщить через час. Оказалось, что меня вызывают в Уссури (Лесозаводск) в Учет. распр. часть, в личный стол. В ожидании конвоя я стал расспрашивать, что это может означать. Этот стол объявляет изменения в приговорах. «Вас, вероятно, освобождают!» Ты писала, что ждешь ответ прокурора 4-го/V. Вот, значит, пришел ответ и сюда. Полный надежд, я шел по шоссе в Уссури. Весна цвела пышным расцветом. Цветущие яблони и вишни среди украинских голубоватых, лиловатых хат живо напомнили мне нашу прогулку за Умань. Все украшало мой путь. А у меня было ощущение, что я проснулся после долгого тяжелого сна. Лагерь позади. Я уже никогда не вернусь туда. В эти минуты я забыл, что в лагере мои вещи, что не сданы казенные (шапка, майка, кальсоны). Я ощущал, что сижу уже в вагоне, несусь птицей в Москву, а если нет, то на вольную жизнь в хорошем городе. Ведь я знал, что людям моей квалификации, когда изменяли срок, но не сокращали его, а отпускали на вольное поселение: Алма-Ата, Томск, Самара и т. д. Вот и личный стол. Какая пытка эта длинная очередь! Вот и мой черед. «Простите, произошла досадная ошибка, мы вызывали Алферова». Я был Икар, упавший с неба и разбившийся. Какими тяжелыми были ноги, когда меня вели назад, как долог путь! Как хотелось на нем упасть, уснуть и уже никогда не просыпаться. Я писал тебе в тот раз, приводя все доводы против твоей поездки. Зачем возрождать на часы нашу жизнь, когда она неизбежно становится для тебя прошлым. Лучше постепенно отвыкнуть от меня. Вот смысл письма. «Измучен жизнью, коварством надежды, когда им в битве душой уступаю». На следующий день началась 2-ая серия приступов малярии…
Возвращаюсь к сегодняшнему дню. Три дня тому назад я сказал старику соседу — дневальному нашего барака: «Знаешь, Павел Семенович, я иду в лагерь с работы и думаю, что вот скоро мой уголок на нарах, я протянусь, а ты мне скажешь ласковое слово. Спасибо тебе». Этот старик ревниво оберегал мои вещи. Мы угощали друг друга из наших посылок. Особенно он любил сало и чай. Он был горяч, задирист, воевал со шпаной. В нем было много жизнерадостности. Ко мне относился с подлинной теплотой. Я его поблагодарил вовремя. Ночью я проснулся от ощущения, что кто-то тащит с меня одеяло. Я вскочил; вижу: кто-то с моим одеялом (это твое, большое, оказавшее мне колоссальную помощь) ползет под нары. Я думал — вор. Оказалось, это бедный мой старик. Он встал, почувствовал себя плохо. Качнулся, ухватился за мое одеяло и упал. Его разбил паралич. С трудом втроем мы уложили его на нары. Я побежал за лекпомощником. Но что же он мог сделать? Старика увезли в лазарет без меня. К вечеру он умер. По ошибке на него одели мои серые туфли.
Смерть этого старика очень огорчила меня.
Теперь о деле: Мне кажется, лучше всего просить А. Толстого или Бонч-Бруевича передать твое заявление в высшую инстанцию непосредственно в руки секретаря. Хорошо приложить к нему:
1) Мое письмо к тебе или копию с него, где я писал о всей своей жизни в ответ на твое сообщение об отказе прокуратуры.
2) Отзыв со службы (вряд ли даст Коммун. Музей). Литерат. Музею нужно лишь повторить то, что писал обо мне Бонч-Бруевич на запрос следователя. Такие характеристики, даже очень хорошие, выдаются. Сегодня один колхозник мне говорил, что ему здесь прочли отзыв об нем очень положительный, полученный из колхоза с рядом подписей.
3) Curriculum vitae и список печатных трудов хранятся в моем деле в Лит. Музее в бумагах, которые направлялись в Секцию Науч. Раб.
4) Быть может, тебе следует написать о моем здоровье. Указать, что справку об моем сердце можно получить в Клинике у д-ра Свешникова. А здесь с мая по сентябрь у меня были 5 серий приступов малярии, ослабивших меня. Я до сих пор на общих работах (моя теперешняя работа временная).
Вот мои мысли, быть может, я, изъятый из жизни, пишу чепуху. Обдумай и решай своим светлым умом. Целую крепко. Твой Коля.
Вышли мои ботинки, свитер и напиши, если можно, Анне Ник. выслать мой бушлат, что носил Сережа. Если у него есть что другое. И зимнюю шапку с ушами.
Скоро твои именины. Пишу специальное письмо. А пока поздравляю на всякий случай свою Сонюшку.
Ну вот, милая, милая Сонюшка, любимая моя голубка, подошел день твой. Поздравляю тебя с ним. Надеюсь, что в этом году ты будешь чувствовать себя в этот день лучше, чем в прошлом. Живо помню его. С особой остротой с утра чувствовал я свою оторванность от тебя. После прогулки, которая была утром, одного из нашей камеры вызвали с вещами. Камера решила, что его освобождают. Я часто беседовал с ним, и мы оба верили, что нас выпустят. Больно мне кольнуло в сердце, что меня не вызвали с ним. Я взял с него слово, что он позвонит тебе именно сегодня и от меня поздравит. Встретился я с этим человеком на этапе (но ехали в разных вагонах). Потом он был со мною и на 145 и на 174 колоннах. Итак, он тебе не позвонил. Он принес мне первую телеграмму. Но в тот день я очень надеялся, что ты услышишь привет от меня. А как мне хотелось получить весточку от тебя! И я ее получил: это был денежный перевод. Тогда я подумал, что это ты так подогнала день. День кончался. Я вынул бумажку (квитанцию) и крепко зажал ее в своей руке и думал, и думал. О многом думалось мне. Представлял и нашу комнату. Что-то в ней в этот час? Кто посетил тебя? О чем беседа? В каком ты платье? А главное — что на душе? Мой сосед, молодой инженер, спросил меня, почему так пристально — смотрю на квитанцию. Да ведь она же знак, что думаешь обо мне, что это послание твое вместо письма единственно возможное, безмолвное, но красноречивое свидетельство твоей любви и верности. В этот момент в камере началась драка. Один из заключенных отказался лечь там, где ему указал староста, и староста силой пытался уложить его, а некоторые, довольные развлечением, подуськивали их. Какие это были лица! Какое здесь все было: далекое, чуждое, ненужное. И как сердце рвалось туда, к милым Арбатским воротам, вблизи которых два одинаковых дома, голубых с белыми деталями, а там, в крайних двух окнах первого этажа, под которыми я так часто стоял, светит — огонек.
Что же мне пожелать тебе? Согласно постоянно повторяющейся мечте в твоих письмах я желаю тебе поскорее поселиться с тем, кого ты любишь, кому ты отдала свою жизнь, в маленьком, деревянном, но теплом домике на холме, близ большой реки. И жить тихо, тихо в любви и совете. В дружбе с трудом и природой. А ведь это все не эгоистично с моей стороны желать этого. Быть может, мне следует пожелать тебе забыть начисто все то, что является источником твоих страданий, и заново строить жизнь. Но у меня рука уже не поднимается на это. Прости же мне, друг мой верный, мои холодные последние письма. От них веет тем холодом, который наполняет так часто мою душу. Но что же мне делать. Не писать в такие полосы еще хуже. Тем более что письма были деловые. Дожди, дожди, дожди, грязь по колено. На работу в оба конца около 6 км. И эта сырость во всем теле от непросыхающей мокроты одежды, которую заменить нечем, и днем и ночью. А я ничего. Был только один приступ малярии 7-го/IX и благополучно прошел. Видишь, какой у меня крепкий организм. Ничто не берет его. И сколько во мне еще сил, способных возродиться. Работа у меня хорошая. Начальники — производственники — люди спокойные (вольные), с опытом и выдержкой. Относятся ко мне хорошо. Работаю я добросовестно. Работы немного, и она не утомительна. Я статистик-экономист при прорабе и вместе с тем конторщик. Основная работа — учет поступающих стройматериалов и их израсходование. С рассеянностью борюсь успешно. Мне здесь много лучше, чем когда я был зав. баней и прачечной. От тебя все нет посылки. Это или очень хороший знак: ты исполнила мою настоятельную просьбу и один черед пропустила, — или же дурной знак: очередная посылка застряла и придут две вместе.
Ну — подальше от интересов моей жизни в колонне 188-ой! — Вот наша комната. Меня в ней нет. Я не могу смотреть на тебя, улыбнуться тебе, моя любимушка! Ну что ж — пусть смотрят на тебя: юный Герцен, старый норвежский рыбак на коврике и мальчик кисти Перуджино[476]. Может быть, в них ты почувствуешь мою улыбку.
Твой и здесь
Написал карандашом, но обвел чернилами, чтобы легче было читать.
У меня радость — выдали ботинки и портянки.
Дорогая моя Сонюшка, следую твоему совету. Нельзя ли только письмо перепечатать на машинке и приложить к моему. В наших условиях трудно написать должным образом. Если что неладно, то вычеркни в подлиннике, а потом сними копию, засвидетельствуй ее у нотариуса и тогда перешли по назначению. На всякий случай я это письмо перешлю еще раз тебе. Черновик у меня остается. Спешу сообщить тебе, что мое служебное положение гораздо прочнее, чем я думал. Оно согласовано с III‐ей частью[477]. Работы, говорят, хватит на всю зиму. Дожди не прекращаются. Холодный ветер. Но рощи стоят еще в летнем уборе. Нигде не видно осенней листвы. А помнишь, как в начале августа в Киеве нас удивляли желтые пряди в деревьях. Есть здесь одна липа, она стоит одиноко на нашем пути. Я всегда любуюсь ее прекрасными формами. Видишь, тоже хороший признак. Я понимаю, что и без помощи искусства можно восхищаться природой и глубоко, и ярко. Но искусство дает много. Вот в этой липе я не увидел бы многого, если бы не мое знание деревьев Пьеро делла Франческа, Н. Пуссена, Кл. Лоррена, Коро и, наконец, нашего Левитана[478]. Вот видишь, твои письма, письма детей — и я снова живу. Сереже я написал суровое письмо и каюсь; его письмо было очень милое, юношески задорное и ласковое (сдержанно). Скоро пишу опять.
Целую очень и очень крепко.
P. S. Пришли английских булавок, но не маленьких, если есть на Арбате.
Сонюшка, милая, и еще три письма от тебя (два 4‐х №№ и 5-ый), такие согревающие мою жизнь! Отвечать сейчас на них не могу: нет места. Скажу только, что ты ошибаешься, думая, что у меня есть упрек друзьям за то, что они не пишут или забыли меня. Я только говорю, что я для всех уже в прошлом и только для тебя — в настоящем. Ударение на тебе. Я нисколько не сомневаюсь в любви к себе детей. Каждый из них выражает ее по-своему. Но и для них <я> уже прошлое. Мной не живут. Мною живешь только ты. Напрасно ты думаешь, что во мне есть неудовлетворенность моей жизнью, — у меня была прекрасная жизнь, какие редко, очень редко выпадают на долю человека. Благословляю за нее судьбу. Сейчас в лагере у меня хорошая полоса и в быту, и на работе. Подробно обо всем на днях. Письмо мое надо скопировать на машинке и приложить к подлиннику. Если есть неудачные места, надо поступить иначе. Вычеркнув их, дать перепечатать рукопись, а копию засвидетельствовать у нотариуса. Итак, да здравствует жизнь и любовь.
Целую крепко, крепко
Сонюшка, хорошая моя, вот я наконец сажусь не за деловое письмо и буду его писать дня три. Сегодня отправил тебе очень важное письмо, надеюсь, ты его получила. Какая радость для меня сесть вот так и начать беседу с тобою. Душевное мое состояние значительно улучшилось (8 писем от тебя, 2 от детей, Сережа на курсах). Для этого есть и объективные местные причины — улучшилась и внешняя жизнь. Положение мое на работе, как мне объяснили, гораздо прочнее. Это была не просто внутрилагерная мера, но мое назначение согласовано с центром (отделением).
В смысле работы ни о чем лучшем здесь и мечтать не приходится. Я странствую по зоне стройки и мерю, числю, фактурую[479] строит. материалы. Моя контора — маленькая избушка. Ты спрашиваешь, много ли со мной народа, — да никого. Время от времени зайдет инженер, или десятник, или бригадир. Вот и все. Оттого я и мог писать тебе часто. Время у меня есть, и есть полная возможность сосредоточиться. Хорошо ведь! Ты себе и представить не можешь, как после камерной и барачной жизни — это ценно. Из окна — из которого приятный вид — я наблюдаю за подвозом материалов. Я прислушиваюсь к постукиванию колес подъезжающих подвод. И мне вспоминаются иные времена, когда я с замиранием сердца ловил тот же звук.
Это было 30 лет тому назад. Раннее утро, как и сейчас. Терраса в Легровике, выходящая в сад. В центре флагшток с норвежским красным флагом. За садом живая изгородь из кустарника с темно-красными листьями. За ней — дорога, а там дальше красные, гранитные берега Фьорда. Синеют его воды — а над ними чайки. Мелкие островки — шхеры с чудесным вереском. А еще дальше — в облаках, с сияющими снежными вершинами — Ромсдальские горы[480]. Проходит женщина, вся в белом, с распущенными волосами, пристально глядящая вперед и ничего не замечающая, что кругом. За ней другая — в черном. Это безумная художница и ее сиделка. Весь день они будут сидеть на красных скалах у фьорда. Передо мной на столе: морские звезды, морские ежи, раки-отшельники, а рядом увесистый университетский курс Шимкевича «Биология», тут же тетрадь и карандаш для выписок и зарисовок. Я один. Все наши спят. Время идет, а я все прислушиваюсь к стуку колес по гравию. Тишина. Теперь моя любимая греческая философия. Курс Теннери. Много длинных выдержек: из Гераклита, Парменида, Эмпедокла. Я конспектирую и цитирую. Мысль работает горячо, а в сердце горит вера в возможность разума найти истину. «Спящий живет в своем мире, для бодрствующих мир один». Гераклит[481]. Всю глубину этих простых слов я понял как откровение немного позднее, на березке, ночью, над водами Раумы в Ромсдальской долине. Через любовь преодолеть самость, жить в одном мире с любимыми и любящими — вот цель для жизни! Социализм — разрушение мелких замкнутых мирков — для великого мира. Для всех станет мир один. Это сделает любовь друг к другу. Раздался стук телеги. «Икке пост!» Спрашиваю я: «Не почта?» Да, это с почтой. Мне подают открытку с подписью: две буквы Т. О. (Таня Оберучева, а я читал точка опоры). Открытки были заполнены мелким почерком. Дело в том, что наши матери, боясь нашего сближения, запретили нам писать длинные письма («после которых ночи не спят»), разрешались только открытки. Жадными глазами пробегаю я строчки. Хочется писать ответ, про это утро, про мысли греческих философов… Но входит Фрёкен: «Вер со гут» (Пожалуйте — милости просим). Наши встали. Утренний завтрак «смёгеброт»: чай, сливки, сыры, разные сорта рыб. Вспыхивают споры. А потом лодка, шхеры с вереском. Небо хмурится. Мы у камина. Чьи-нибудь рассказы.
Это было 30 лет назад. Вся жизнь еще впереди. Что же — обманула она меня? О, конечно, нет[482].
Да, я прожил прекрасную, изумительную жизнь. И ее-то у меня уже никто не отнимет. Теперь мой черед сказать «глупенькая, глупенькая», да неужели же я это когда-либо забываю? Неужели же ты думала и о другом, о том, что у меня зародились упреки к Т. Б., Ив. М., Гогусу, что они не пишут. А сам я писал Васе? Я никогда не опозорю своей души таким недостойным душевным движением. Точно так, как не опозорю ее упреком, что ты неумело хлопочешь обо мне. А ведь в твоих письмах иногда проскальзывает это подозрение. Да что ты, Сонюшка, когда я весь — благодарность тебе. У меня лишь создалось ощущение, что при всей действенной любви ко мне все же я выпал из их жизни, что я перешел в прошлое. Повторяю, что в основном смысл того письма — это то, что как живо я чувствую, что ты живешь мною. Если б тебя у меня не было. Если бы ты перестала мне писать. Мрак и холод. И все же не смерть. Я твердо знаю, что в конце концов во мраке я увидел бы свет — светивший из моего прошлого. А с ним — уж я бы мог жить. Но ведь от настоящего не уйдешь, а оно все же тяжело, Сонюшка. Хотя то, что сейчас, — пережить можно. Лишь бы сохранился этот статус-кво. В быту тоже лучше. Этих ужасных женщин — угнали. Угнали две бригады из шпаны. Стало тише, серьезнее. Кражи, драки — почти исчезли. В нашем бараке совсем приличная атмосфера. Ну — все сразу исписал. Целую тебя, Сонюшка, жена моя. Твой Коля.
Пришла повестка на посылку. Этот раз (после перерыва) буду есть с особым наслаждением. Ее присутствие создает у меня в углу на нарах особый уют. От нее веет тобою.
Мне нужны мои старые вещи: свитер, шапка с ушами, большое кашне — все это лежало в сундуке. Хорошо бы — бушлат, в котором ходил Сережа. Валенки мне дадут. Покупать ничего не надо. Пришли — пшена или риса. Нужны большие пуговицы, большая игла и английские булавки.
Милая моя Сонюшка, любимая моя, видишь, как хорошо, что ты послушалась меня и пропустила очередную посылку. Я эти две недели просуществовал благодаря некоторой экономии на старой посылке и ларьку совсем недурно. Зато с какой особой радостью я отправлюсь за ее получением. С каким живым интересом буду перебирать присланное. А знаешь, что я понял за это время перерыва в посылках? Они не только теперь моя реальная нужда, не только наслаждение, не только связь с тобой и дар твоей любви, но все это вместе взятое создает мне на нарах уют. Когда я возвращался и подходил к нашему чемодану и открывал его, раздумывая, чем себя побаловать в заключение дня, — я чувствовал, что у меня есть свой угол и свой «стол», это дает уют.
Ты, вероятно, к тому моменту, когда придет это письмо, уже вернешься из своего отпуска. Как-то ты довольна им? Где побывала, отдохнула ли, освежилась ли, отвлеклась ли от своего горя? С большим нетерпением жду твоих писем из путешествия. Ах, если бы то были Михайловское и Ленинград!
Ты спрашиваешь меня, какие люди окружают меня. В общем — я писал о них. Могу сегодня написать об отдельных лицах. Людей мне по душе — очень мало. Я тебе писал о санитарке, с которой беседовал, когда лежал больной в медпункте нашей колонны. Но с ней видеться не приходится. Были два молодых инженера, ровесники Гогуса. С ними изредка удавалось поговорить об архитектуре и литературе. Но их взяли (говорят, будто по специальности!). Колонна наша очень посерела. Она лишилась женщин, значительной части шпаны, слабосильных (многие из моей бывшей бригады). Я не жалею об этом. Наоборот. Стало много спокойнее. Мой сосед — новый дневальный, на воле счетный работник, а с другой стороны — тоже б. бухгалтер. Они менее грубы, но умственных интересов у них я не замечал. Со мной очень предупредительны. На работе со мной постоянно был бок о бок ларешник, он же кубовщик (нашей стройки: он помещался здесь же в конторе и постоянно заходил ко мне). Он с незаконченным высшим образованием (Военно-Медицинская Академия). Человек, которого все не любили. Никого и на воле нет, кто бы позаботился о нем. Он совсем одинок. Это — пьянчужка, кутила и развратник со страшно задорным нравом. Очень высокого о себе мнения (в колонне называли его и профессором, и академиком). Это тип абсолютного, наглого эгоизма, химически очищенного. Не думай, что я пишу это в раздражении. С холодным интересом я наблюдал проявления его циничного эгоизма. Он, несмотря на свои претензии, абсолютно некультурен. Один кузнец спросил, кто Станиславский, наш почтенный медик, таскавшийся по кафешантанам, с апломбом заявил — «это известный руководитель хора». «Цыганского?» Я его подкармливал. Но под конец этот субъект так обнаглел, что стал при помощи мелких обманов у меня выманивать деньги. Его тоже взяли на этап, и я вздохнул с облегчением. Его заменил совсем серенький, но скромный торговый служащий с площади Никитских ворот. Прораба и Инженера я вижу очень мало, и говорить с ними не приходится. Инженер — уралец, вольный, ко мне очень хорошо относится и дает тон обращения со мной и другим. Очень преданный работе и работающий со вкусом.
Ах, Сонюша, ты все радуешься, что я сравнительно здоров. Другим, ты пишешь, хуже. Те больны. Те гибнут во льдах, там война. Все это лучше заключения, лучше, Сонюшка, лишь бы воля-волюшка. Пришло твое письмо № 6 от 4-го. Все твои мысли об искании точки опоры внутри себя верны. Но пока ты у меня есть — основная опора — твои письма. Они есть, и это мне сейчас достаточно. Если бы их не было, пришлось бы перестроиться. Меня беспокоит, как ты отнеслась к тому, что я написал об Нат. Пав.[484] Ведь я исходил из предположения, что она сдалась, уступив сильной любви, т. к. у нее не было опоры в жизни после перенесенного горя. Пойти на суррогат любви, спасаясь от одиночества, — недостойно значительного человека. Отчего у меня создалось такое опасение? Нат. Пав. на выставке была, как мне казалось, холодна, несколько высокомерна и раздражительна. И все же мной чувствовалось — что за всем этим в ней есть что-то подлинно-значительное. Я заинтересовался ею — мне рассказали ее жизнь. И я представил себе, что она надорванный горем человек, замкнувшийся своей гордостью. Что любовь к ней Ник. Фед.[485] не встречает подлинной взаимности, но принимается и ценится ею. Это впечатление основывалось также от впечатления, производимого Ник. Фед. Пишу тебе об этом столь далеком мне потому, что я знал женщину, которая сумела вырваться из-под власти любви длительной, преданной, но не разделенной, во имя подлинной взаимной любви, прихода которой ждала всю жизнь — и дождалась. Так ведь. Но если Нат. Пав. его полюбила, все, что я тогда написал (очень немного), отпадает.
Теперь о главном, взволновавшем меня в твоем письме, — ты собираешься отказаться от поездки во время отпуска! Сонюшка, не делай этого! Не посылай мне вовсе некоторое время посылки, но съезди. В особенности мне хотелось бы, чтобы ты побывала в Ленинграде и Пушкине. Эта поездка даст тебе так много. Но время хорошее ты упустила. А все же поезжай.
Я предпринял новые шаги касательно того, чтобы удостоверили мою доверенность. Что же касается посылок, то имей в виду, что не все же время я останусь на общем котле, не все время буду без зарплаты. Я встану же на ноги, если буду жив. Меня, конечно, очень радует, что ты сумела поправиться в Москве. Но путешествие не только поправка, но освежение, обогащение, даже обновление. Может быть, тебе легче всего было съездить в Ясную Поляну. Ради меня съезди куда-нибудь.
Посылку я получил. Все дошло хорошо, за все очень благодарен. Всем — обрадован. Когда отведаю — напишу подробнее. Ну, до свидания в следующем письме. Целую тебя, дорогая моя Ярославна[486].
P. S. Лето наше тем временем состарилось. Появились такие золотистые и пурпурные пряди. По реке изредка проходят катера и тащат сплав. Солнце светит редко. Сейчас оно радует нас.
23-го. Позавчера был легкий приступ малярии. На вчерашний день был освобожден. Чувствовал слабость. Много передумал. Это был 9-ая годовщина смерти Татьяны Николаевны.
Забыл отправить, и хорошо. Важная новость. Вчера на собрании в бараке нам объявили, что получена селектограмма: тем заключенным, у кого срок выше 3 лет, предоставляется право возбуждать ходатайство о переводе их в переселенцы с правом выписать семью и с подъемными деньгами. Проект прорабатывается для разъяснений.
Увы, Сонюшка, выяснил: это не для нас. Хотел зачеркнуть, но подумал, что зачеркнутое будет волновать тебя.
Любимая моя Сонюшка, сегодня твой день, и я с тобою. Получила ли ты мои поздравления? Одно письмо было посвящено твоему дню. Сегодня первый утренник. Мы уже подходили к нашей стройке, когда поднялось солнце. Мы видим теперь его редко. Над туманами, как острова, — сизые, далекие сопки. Для тебя — ночь. Вот я в своей конторе урывками пишу тебе. Ты спишь. Что снится тебе? Быть может, склон холма. Груды щебня, штабели бруса и теса, маленькие сарайчики, в одном кузница с ее горном, в других жестяная мастерская, в третьей столярная. Остова домов, часть еще в лесах. На одном — уже финская стружка, как чешуя, покрыла крышу. Шуршат, взвизгивая, пилы, стучат топоры. Среди работающих ходит с метром старичок в белой кепке. Подсчитывает привезенные огнеупорные кирпичи. «Ты, дед, меня не обидь, смотри, чтоб на горбушку вышло!» — «Не бойся, сынок, — не обижу. Солнце еще низко. Впереди целый день. Может, еще и на стахановские наработаешь». Телеги покинули двор. Старик сел на брус и загляделся вдаль. Лицо его стало отсутствующим. Он уже не здесь. «Ей, белая кепка, принимай». Еще телеги с гравием. «Сыпь тут, да горкой, а то смотри, как кашу на сковороде размазал»[487]. — «Ну, ну, батя, горкой так горкой. Ты только рейс не пропусти». И старичок на финской стружке отмечает карандашом 3-ий рейс и снова садится на брус. Лицо у него загорелое, худое, узкая седенькая бородка еще более удлиняет его овал. Одет он в телогрейку (стеганую куртку), из-под которой виднеются полы рыжеватого, заношенного пиджака. Серые шаровары — казенного образца — и суррогатные ботинки из резины — видимо, громоздкие, над которыми виднеются свернутые концы — портянок. Старичок опять задумался, выражение тоски смягчилось чем-то нежным. Что видит он?
Снятся ли тебе такие сны? Солнце уже высоко. Скоро я скажу тебе: «Доброе утро. Поздравляю тебя, Сонюшка, всего светлого». Снова стук колес. Это уже мне не регистрировать. Это везут обед. После обеда надо составлять отчет об расходе материалов.
Я так был уверен, что к твоему дню придет письмо, как в прошлом году квитанция. И вот нет. Вся надежда на вечер. Пришла 2-ая посылка. Сонюшка, Сонюшка, отчего ты не исполнила моей просьбы и не сберегла для своих личных нужд — столь нужные тебе деньги! Ведь это было бы радостно для меня! Ботинки отремонтированные — очень кстати. В них будет время от времени отдыхать от суррогатных моя нога. Вышли пшена, или риса, или овсянки. Теперь у меня есть возможность самому готовить.
Последняя книга, что я читал, «Черный цветок»[488], роман Голсуорси. Надеюсь, что если попаду в Сангородок — смогу почитать. Пока не напишу — книг не высылай.
Ночь. В бараке все спят. У тебя, верно, теперь гости. Привет.
Дорогая моя Сонюшка, и твой день прошел, прошли еще дни, а писем твоих нет. Я уверен, что ты писала, и не очень волнуюсь, но мне грустно. Сегодня получил письмо от Сережи, в котором мне все понравилось. Была очень милая приписка от Танюши. Очень рад, что вслед суровому письму послал другое. Мне не следовало писать о себе. Надеюсь, что Танюше его не покажут. Вместо писем приходили посылки, одна за другой — всего три. Когда вскрывали при мне посылки другим заключенным, во всех были письма, которые тут же просматривались и вручались адресатам. Все посланное дошло безупречно (и орешки тоже), особая радость — это, конечно, варение моей Сонюшки. Из вещей — свитер, каким теплом и лаской повеяло от него. Но это не мой свитер из грубой шерсти, моя Сонюшка опять не послушалась. Дожди, дожди, дожди, уже 45 дней дожди. Сырость, грязь, муть. Дорога убийственная. Конечно, насморк, ломота во всем теле (жара нет)[489]. Вчера зав. баней — затащил меня к себе, высушил одежду в дезкамере и уложил спать в тепле. Он славный малый, этот горбун. Когда-то я работал у него в бригаде. «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет все снегом, а мы будем работать, будем работать». Так говорит у Чехова одна из «Трех сестер». И вслед за этим безнадежное, бескрылое «в Москву, в Москву, в Москву». Ах, если бы письмо от тебя, моя Ярославна.
Не имея от тебя долго писем, я стал перечитывать старые, все они в каком-то сиянии твоей любви. А я-то, глупый, сомневался в ее прочности! Я все не решался писать тебе об этом, но решился освободиться и от этой тайны от тебя. В особенности эта мысль овладевала мной на этапе и первое время, до получения твоего письма на 145 колонне. Она сложилась под влиянием ряда впечатлений, закончившихся в Коктебеле. Помнишь наш разговор в первый вечер, когда ты передавала мне слова <
Когда я вспоминаю свое прошлое, то почему-то невольно задерживаюсь на тех моментах, когда я был виновен в чем-нибудь перед теми, кого я любил. В отношении тебя, быть может, еще все исправимо, и упреки себя за тебя лишены той горечи… Сегодня засияло солнце. Надолго ли? Покраснели дубы. У нас в России они буреют[490]. До весны они здесь сохраняют свою листву.
Глупое письмо написал тебе. Т. е. о серьезном, но написал-то глупо. Глупею я, Сонюшка. Ты знаешь, я, например, иногда мечтаю: одеть рубашку с манишкой, повязать синий шелковый галстук. Одеть пару со складочкой и в наружный карман вставить носовой платок, так, чтобы торчал кончик. Подняться и, воодушевляясь мыслями, рождающимися в процессе изложения темы, — закончить ее неожиданно для себя самого. Это, конечно, все недостойно моего серьезного положения. А вот взглянуть на присланный тобой чудесный свитер и с нежностью погладить его — вот это реальность, и вовсе не глупо. Как он согрел меня. Словно обнял как-то. Хорошо! Ко мне все пристают, чтобы я продал его или сменял. Ну, нет. Никогда.
Пиши теперь не БАМлаг, а Амурлаг[491].
Я заработал первые 3 р. 50 к. [492]
Дорогой друг, воет ветер, лохматые низкие тучи с дождем ползут над поредевшими, жестко шелестящими рощицами. Ах, как мне грустно, грустно, Сонюшка, моя любимая, моя желанная, ведь уже больше полмесяца нет от тебя ни строчки. Сперва я просто тосковал, а теперь такая тревога на душе! Ты меня избаловала своим здоровьем. Ты писала про прострел, но ведь это только неприятно, но не опасно. Я помню по твоим рассказам только, как ты девочкой из Китай-города ездила лечить зубы. Да как ты тяжело заболела в Тиберде, да еще про ту твою болезнь, которая расчистила тебе путь ко мне. Вот и все. И мне порой кажется, что я буду наказан за мое доверие к твоему здоровью. Да мало ли какие беды подстерегают нас. Вспоминай свою безотчетную тревогу в Киеве после Мотовиловки. Ах, если бы хоть несколько строк от тебя! Перечитываю вновь и вновь твои старые письма. Мне удалось непосредственно начальнику отделения передать доверенность, но это еще не значит, что она будет удостоверена. Это последнее, что я в силах сделать. Не можешь ли ты через районный НКВД получить удостоверение моей подписи (следователь Готцев).
11-го. Сразу три письма от тебя. Они застали меня больным. Сегодня я пишу тебе из барака. Надеюсь, что завтра смогу идти на работу. Я ведь все боюсь, чтобы из‐за этих приступов малярии меня не сняли с этой работы.
Надеюсь, что ничто не расстроило ваше путешествие и вы побывали в Ленинграде и окрестностях. Какие бы горькие чувства у меня ни примешивались к этому известью (ах, если бы я мог быть с тобой), все же я испытал большое радостное волнение при этом известье. С жадностью буду читать твое письмо о поездке. А пока буду тревожиться, какое впечатление произведут на тебя близкие мне люди. Какова будет погода! Что вы успеете посмотреть? Я все время представляю тебя в разных дорогих мне местах. Одна уже твоя готовность побывать на могилах меня глубоко тронула. Будь добра, при случае узнай у Татьяны Борисовны, какую книгу перед смертью читала Татьяна Николаевна. Я знаю, что это был роман Голсуорси. Кажется, «Черный цветок». Какое несчастье постигло Дм. Ив.? [493]
Ты напрасно упрекаешь меня за недоверие к себе или за непредусмотрительность. Когда нас привезли в колонну, всем нам были обещаны теплые вещи. И две бригады их немедленно получили. Остальных стали одевать постепенно, но в первую очередь, естественно, наиболее ценных с производственной точки зрения, а не обладающих 20 % трудоспособности — как я. Неужели же я, приехав, должен был тревожить тебя просьбами о вещах. А кто знает для моей жизни, как лучше сложилось. Не думаешь ли ты, что два месяца работ в зимнюю стужу по нагрузке вагонов камнем и гравием не надорвали бы моего сердца больше любой болезни? Я честно пишу тебе о своих нуждах. Высылай только то, что я прошу. Отчего ты пишешь, что купишь теплую шапку, — у меня в чемодане есть медвежьегорская, лохматая с ушами. Перчаток мне достаточно. Руковиц не покупай. Вышли мне только еще одно — теплые кальсоны. Конечно, при получении посылок никто ни на кого не смотрит. Я пишу тебе искренно, что мне будет хватать и меньшее количество. А борюсь я с твоим транжирством. Вот и все.
Напрасно ты волновалась о нашей конторе. Когда началось похолодание — вставили окна, а потом заткнули щели войлоком; на днях поставили печь. Я испытал большое радостное волнение, что ты повидалась с моими сестрами. Спасибо. Сестра художницы все еще у нас[494]. Это пожилая женщина, вполне сохранившая себя. Жизнь ее личная сложилась очень неудачно. Но она жизнь не разлюбила. Чувствует природу. Хорошо знает цветы. В медпункте всегда прекрасный букет. Очень любит свое детство и раннюю юность и, вспоминая, переживает ее.
Бедная, бедная Лида.
Целую тебя, милая, милая моя Сонюшка.
Последнее письмо до перерыва № 5 от 2/IX. Теперь получил без даты и №, № 8 от 13/IX и № 11 от 19-го. Надеюсь, скоро получу промежуточные.
Не надо тебе скорбеть так о моем заключении. Для меня все пережитое совершенные пустяки. Боль вся, вся тяжесть — оттого что я лишен своей былой жизни. Вот и все. Лишения я переношу морально легче других.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, весь полон мыслями о твоей поездке. Верю, что она оживила, обновила тебя и еще больше связала нас тем, что ты побыла в дорогих мне местах. Волнуюсь, конечно, как ты встретилась с моими, но верю, что и Танюша тебя хорошо встретила (хотя, конечно, сдержанно, это в ее характере, она ведь и меня сдержанно встречала). Спасибо тебе и за посланное ей через Шуру пальто. Ужасно-ужасно интересно, как ты нашла Сережу, бабу Катюшу, тетю Аню, семью Ивана Михайловича, всех тех, о ком ты много слышала, никогда не видав. Довольна ли Таня поездкой? Скажи ей, что надеюсь когда-нибудь помочь ей пополнить свои впечатления. Показать ей стрелку Елагина острова, новую Голландию, «Самое красивое место в Павловске» и Фонтаны Петергофа.
Мне хочется сегодня ответить тебе подробнее на одно место твоего письма. Ты пишешь, что больше жалеешь меня не из‐за того, что рухнула наша жизнь, а из‐за того, что мне плохо. Поверь мне, Сонюшка, что вся суть моих страданий в первом, а не во втором. Я часто думал, наблюдая своих сотоварищей, почему это они, люди, привыкшие к лагерной жизни (многие из них проделали (так!) германскую и гражданскую войну, многие побывали в плену, другие в концлагерях на общих работах), привыкшие к физическому труду, выросшие на нем, привыкшие к жизни коллективом, к строю, к общему котлу, нарам и т. д., почему эти люди мирятся со своей жизнью здесь хуже, чем я, почему они больше стонут. Пойми, что дело не в моей сдержанности, а по существу. Для меня просто все данные лишения тяжелы, но они, по существу, незначительны для меня. Не в них суть. А вот то, что лишен тебя — и заменить тебя не хочу («Ничего, найдем другую», — здесь слышишь часто). К детям серьезнее. О детях тоскуют. Ими гордятся. Что дети мои в очень существенное для отца время оторваны от меня, что я лишен любимых мною людей, лишен своей науки, воплощения своих научных и просветительных замыслов, вольной природы (не из‐за частокола или конвоя), словом, всего того, что составляло содержание моей жизни — которая отнята от меня, вот что тяготит меня. Настройся и ты так. А о моих «лишениях» в здешнем быту думай поменьше и не волнуйся из‐за них, тем более что жизнь постепенно улучшается. Из моих последних писем ты видела, что мое душевное состояние стало спокойнее, яснее. Весь прошлый год месяц за месяцем шло ухудшение. Если с прибытием сюда в некоторых отношениях стало лучше, то в другом хуже. Так шло до Сангородка. После него шло уже на улучшение. А в августе уже определенно наступила для меня лучшая пора. Ты ведь это и сама чувствуешь. Сейчас я переведен в барак к десятникам, где всего 10 человек. Стало тише, чище. Представь, что я простился с моим местом на нарах, где пролежал четыре месяца, не без сожаления. Привык! Как-то отогрел! Сейчас скажу слова безотрадной мудрости: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она»[495].
Ты два раза в письме советуешь не завидовать вам. Да что ты! Вот уж ни малейшей тени этого чувства нет на душе. Я сперва думал, что многие из моих знакомых (ведь их много), а также таких, какие были уже в лагерях или в ссылке, вновь заключены. Потом у меня создалось на время мнение, что я один заключен. И я только радовался этому. Вспомнились слова нашего бутырского старосты: «Нет уж, не хочу сидеть один, пусть и другие попробуют»; <они> мне кажутся чудовищны, и поговорку «На миру и смерть красна» — здесь применять нехорошо. О Тат. Ил.[496] ты мне писала, что она с мужем покинула Москву. Я был так далек от каких-либо грустных мыслей касательно их, что понял так — Сем. Ник.[497] получил где-нибудь в провинции очень выгодное место, а Тат. Ил., как преданная жена, поехала за ним. Ну, до следующего письма, моя любимушка.
Прости, что пишу в приписке. Если куртку, что носил Сережа, прислать нельзя, то сделать новую очень хорошо. За валенки спасибо. Я не буду зависеть от случайностей.
Пришли 2 наволочки на маленькие подушки.
Сонечка, мой бесценный друг, ты боялась, что твои письма из Ленинграда только бередят меня. Да что ты! Получил сразу три. (Как скоро дошли!) Знаешь ли ты, что я испытал, читая их? Ты помнишь мой ответ на твое первое письмо сюда. Радость моя была так сильна, так светла, так глубока — что мне стало безразлично все, все остальное. Я испытал то чувство, с которым хорошо умирать, такой завершенности жизни. Только первое письмо, такое само по себе прекрасное, сделало мне боль — от чувства жалости к тебе. Все же остальное — о, сколько сил влила в меня твоя поездка. Я задыхался от волнения, читая каждое слово, начиная от Медного Всадника, Детского села — г. Пушкина (как хорошо ты почувствовала, какой раной он был для нашей жизни), а потом встреча с Танюшей — «девочкой с двумя косичками», как я называл ее, рассказывая ей в детстве сказки, в которых выводил и ее, потом тетя Аня, приход Сережи. Благословляю эти часы! А потом письмо о посещении моего padre Ивана Михайловича, учителя в университете, ставшего действительно мне отцом.
Ах, Сонюшка, будут ли у меня в жизни еще лучшие минуты, чем те, что я пережил, читая твои письма? Мне хотелось плакать и смеяться, хотелось обнять всех (нас теперь в бараке 9 человек, так что это было бы возможно). Я только сказал — что получил замечательные письма из дому — «Что же, о пересмотре дела?» — «Да нет, еще лучше». Меня, конечно, не поняли. Я взял хлеб и сахар и побежал в барак, где есть лишенные всякой поддержки — и отдал. Вечер был морозный, ясный — звезды лучились — в темно-яхонтовом небе. И вот настало другое утро. Во мгле холодно, над сизыми сопками — без лучей поднялось пурпурное солнце. Дорога подмерзла. Мне было как-то весело работать со своим метром и карандашом. Я ждал обеденного перерыва, чтобы перечитать твои письма и писать ответы. Как ты хорошо почувствовала именно эту торжественность моего города и ту умиротворенную скорбь, которую он дает в особенности в «дни осени первоначальной».
Твое желание пригласить Танюшу в Москву очень обрадовало, конечно, и тронуло меня. Но вот тут я скажу — как же — а я-то где. Но ведь это шевелилось в душе — я писал тебе, и от твоей поездки — а вышло, видишь, как хорошо для всех и для нас с тобой. Рад, что твоей Тане[498] повезло с погодой. Для первого впечатления это очень важно. Буду теперь ждать твое последнее письмо из Ленинграда. Вероятно, оно скоро дойдет. Надеюсь, что ты повидалась и с Татьяной Борисовной, как хотела. Как она будет рада твоим впечатлениям. Как хорошо, что Иван Михайлович мало изменился. А ему ведь 78 лет! Я боялся некоторой натянутости с Марией Сергеевной[499]. Но и тут все хорошо. Да, Сонюшка, твоя любовь и ты сама, какая есть, победила все.
А теперь немножко поворчу. Ты совершенно напрасно считаешь себя правой в вопросе с посылками. У меня сейчас две бутылки масла, кусок сала, толокно, какао, варенье, много сахара, немного сушек, конфеты, орешки, изюм, и я вчера получил извещение на новую. Будь рассудительна, к чему мне такое обилье? А ведь еще угощаю то того, то другого. Вещи для зимы прошлого года не доказательство, что на меня нельзя положиться. Я был введен в заблуждение и опытом прошлого, и обещаниями. Может быть, и к лучшему для сердца, т. к. был избавлен от работ грузчика. Теперь же писал заблаговременно о своих нуждах. Еще раз, все обдумав, пишу: если нельзя переслать бушлата, что носил Сережа, то будь добра, сделай эту куртку, о которой писала. Это действительно нужно. Меня со свитером и ватником могут признать достаточно для зимы хорошо одетым. На осень я обеспечен совершенно. Далее, пришли что-нибудь закутывать шею. У меня был такой серый, длинный шарф. Его, кажется, тоже носил Сережа. Медвегорскую шапку с ушами. Ремешок (тот — что прислала, недавно украден), теплые кальсоны, англ. булавки и пуговиц крупных. Вот и все из одежды. Из пищи — прошу опять бульонных кубиков, крупы (пшено, или рис, или овсянка), консервы рыбные, масло можно вместо русского сливочное (доходило и летом), 2–3 яблока. Сейчас я живу в бараке с десятниками. Здесь много лучше. Будь за меня спокойнее, моя любимушка. Как после твоего Ленинграда мне стало лучше. Целую тебя с чувством глубокой благодарности и любви.
Ну вот, Сонюшка, сразу три письма от тебя и еще посылка. Одно из писем запоздавшее, это твой панегирик мне в ответ на высказанное мною опасение, что я поблек и письма мои интересны тебе только как свидетельство, что я жив. Спасибо тебе за него, спасибо, что не побоялась вредно повлиять на «хвастулькина»; твоя поддержка сейчас была мне очень нужна, но еще дороже мне та горячая любовь твоя, которой веет от каждого слова. И мне все кажется, что я недостоин такой любви. Ужасно тронула открытка с дороги, возле Фирсановки. Так живо представил вас в вагоне, тебя полную впечатлений о поездке и мыслей о будущем. В твоих итогах о Ленинграде самым для меня интересным было этот раз посещение Татьяны Борисовны. Известно ли ей, что я знаю о колибри?
О Сереже ты напрасно, указывая, что он проявил теперь самостоятельность при поступлении на курсы, предупреждаешь меня, чтобы я ждал худшее, тогда будет радостнее хорошее. Разве мои письма не полны тревогой за его моральное будущее, хотя я и лучше других знаю хорошие стороны его натуры? «Трагическое» в Танюше пошло, видимо, на убыль. Это хорошо. Я рад, что она так жизнерадостна. Судьба семьи Н. В.[500] меня ужаснула. Бедная Я. А.[501] Неужели же у Ал. Юр.[502] — рак! А Киска, вот судьба! Ты мне ничего не написала о впечатлениях московской Тани[503] от поездки. Еще раз спасибо, спасибо тебе. Я так много пережил здесь, вдали, один от этой поездки, и сейчас еще полон ею. Может быть, еще припишешь какие-нибудь подробности, какие вспомнятся.
В следующих письмах буду ждать о посещении тобой прокурора; получила ли ты мое письмо, которое я написал по твоему совету, и как отнеслась к нему. Как грустно, что письмо мое к твоему празднику не поспело. Получила ли ты его хотя бы с опозданием? 30‐го я в несколько приемов писал тебе, чтобы ты чувствовала, до какой степени я был в этот день с тобою. Судя по всему, ты была у моих в годовщину смерти Татьяны Николаевны (23/IX), во всяком случае, этот день падает на твою поездку. Когда я отвечал на твои предыдущие письма, я не откликнулся на привет Ек. Вяч. и Ек. Н.[504], если можно, передай им сердечный привет от меня. Неужели же Ек. Вяч. — е может быть еще хуже? Как она переживает это? Как они довольны поездкой?
Гогус бесконечно трогает меня. Ах да, хотел сказать тебе, что я помню всю семью Ек. Ник. и чудесную девушку, которая пишет стихи и рассказывала о посещении Городка, где мы были с тобою в последнюю весну. Помню и юношу, который пережил такие пертурбации, пока не устроился при лаборатории, и двух маленьких ребятишек, которых видели с тобой в Переделкине и у которых был любимый цыпленок, которого они отлично выделяли из стайки цыплят.
Все это я помню, и домик вблизи с тем местом, где стоял «Старый дом, старый друг» Герцена. Все это, друг мой, было, и все это прошло.
Я снова поболел. Был назначен в сангородок, но в ночь накануне отправки — температура спала с 39.8 на 36.2, и меня не отправили. Пролежал я снова в медпункте, где чувствовал себя хорошо. Рассказывал санитарке о своих путешествиях в студенческие годы. Кстати, вернулась Романея и очень хорошо теперь ко мне относится. К приступам малярии я привык и переношу их довольно легко. Хотелось мне опять побывать в сангородке, но я боялся лишиться места и, наконец, перерыва в получении писем во время твоей поездки. Поправился я очень скоро. К сожалению, нам пришлось покинуть барак десятников, где было так тихо. Живем мы теперь в кабинке нового барака. Неплохо. Я буду рад, если там останусь надолго. В кабинке нас всего 5 человек. У меня отдельные верхние нары. Есть у нас свой отдельный дневальный. Но здесь уже не будет той тишины, т. к. за перегородкой кипит жизнь барака. Из общего котла теперь я беру из пяти блюд в день не больше одного. Перешел на питание твоими посылками. Кое-что (селедки) прикупаю в ларьке. Теперь у меня редко бывает изжога. Получил первые заработанные деньги — (3 р. 50 к.), теперь получу больше. Удается доставать картофель и жарить его с грудинкой или маслом. (Пришли еще муку.) Теперь можно готовить и каши на печке. Если есть на Арбате галеты, будь добра, пришли. Они бывали в магазине б. Сиц[505]. Если достанешь, сократи сухари. От посылок у меня всё остается запас. Из последней посылки книги получил и газеты (литературные), такая радость. Книг больше не высылай. Ну вот, нужно кончать и деловую часть письма. Целую, моя родная женушка, крепко, крепко.
Дорогая моя Сонюшка, вчера получил твое письмо от 3-го/X, в котором ты сообщаешь мне о получении моей автобиографии. Видимо, одно или два твои письма пропали или задержались. Я ждал описания, как прошел твой праздник, ждал результатов твоего посещения прокурора. Так как письма пропадают очень редко, то я надеюсь скоро получить и запоздавшие. Мои дни все еще заполнены отрадными мыслями о твоем посещении моего города. Как трогает меня Т. Б.! Но <ко> всему этому примешиваются горькие думы о Кисе и Яд. Ад. Так многое вспоминается. «Все, что было, что манило, что цвело, что прошло, все, все!»[506] (А. Блок).
Эти вечера, возвращаясь домой, я забирался на свои (теперь верхние) нары, доставал «Мишку» — (конфетку) — сколько воспоминаний! Помнишь ли, что эти конфеты были непременным ассортиментом наших поездок за город весной 1934 г.? У меня теперь томик Пушкинской лирики. И вот я читаю, медленно, строчку за строчкой.
Позади — руины монастыря на горе с просветами под арками — на древний Мцхет с его храмом, на Куру и Арагву. Сухие, пахучие травы на крутых склонах. Стихли уже цикады. Глухо шумят воды Куры. Мы с тобой в лодке с маленьким томиком Пушкина в синем переплете. Я читал тогда тебе эти стихи — когда тени гор густыми, зубчатыми полосами протянулись через реку.
«Печаль моя светла». Как видишь, эти стихи можно ощущать своими не только «на холмах Грузии», но и «На сопках Манжурии»[508]. Весь день теперь я жду этого часа, когда заберусь на нары (у меня теперь отдельные) и раскрою желанную книгу. И снова в жизни я слышу музыку. Получены ли тобой мои письма: о Коктебеле, о Лергровике (норвежские воспоминания), поздравительное, письмо, писанное 30/IX, и письмо одному Сереже лишь с припиской Танюше? Писал я тебе и о своей работе. Она почти все время на воздухе. Выяснила ли ты вопрос о моей переписке с детьми. Можно ли адресовать им непосредственно, можно ли писать Сереже?
Ты все упрекаешь меня за мою непредусмотрительность касательно одежды. Напишу еще раз. В лагерях всегда одевали. Когда мы приехали, нас категорически обещали одеть. В ближайшие дни одели две первые бригады. Постепенно одевали остальные. В последнюю очередь слабосильных, т. к. в них производство наименее заинтересовано. Очередь так до меня и не дошла. Неужели это непредусмотрительность? Неужели я должен был беспокоить тебя новыми затрудненьями, быть может, новыми тратами? Когда приблизилась осень, тебе все написал о необходимом: свитер, теплая шапка, платок на шею, теплые кальсоны и бушлат. Этого достаточно. О валенках не писал, т. к. подержанные — вероятно, дадут, а нет — обойдусь ботинками с калошами, это не туфли! Но, конечно, раз ты мне их приобрела — большое спасибо. С ними, конечно, лучше. Но я не имею права просить тебя (кроме мелкого баловства) о том, без чего я могу обойтись. Толстовка и штаны не нужны. Пойми, что на нарах у меня было место 45 × 180 см., теперь 55 × 180 см. Все лишнее — очень стеснительно. Получил извещение о прибытии еще одной посылки — вероятно, шубы. Пока я не на общих работах, ее длина мне не будет мешать. Верь мне, что о всем нужном прошу, и будь покойна. То же и о питании. Я тебе писал, что почти целиком перешел на посылки. Отсюда ты сделаешь вывод — уменьшать их нельзя. Уверяю тебя — что у меня все время остается еще запас. Разве я тебе давал повод не верить мне. Я написал, что нужно — крупы и луку. Вот и все мои дополнительные просьбы. Ты почему-то на основании того, что ко мне хорошо относятся, — решаешь — значит, хорошие люди. У меня еще как-то сохранилась способность обращать к себе людей с хорошей стороны.
Видишь, как скучно закончил письмо, моя дорогая Сонюшка. Ну, до следующей встречи на бумаге. Всего тебе светлого и покоя за меня, целую тебя, мою любимую.
Дорогая моя Сонюшка, хорошая моя, — снова задержка с письмами, и я грущу. Тут была такая с письмами хорошая полоса, и она оборвалась. Погода уже дней 10 отличная. По утрам заморозки. Но к полдню уссурийское солнце нагревает так, что становится жарко. Оставаться в шубе нет никакой возможности, я ее снимаю и все трепещу, чтоб не украли. Становлюсь похожим на гоголевского Акакия Акакиевича с его шинелью. Шуба произвела в колонне большое впечатление. Теперь я на зиму совершенно обеспечен. Утром — заморозки. Земля высохла — дорога столь мучительная два месяца — стала легка. Не без удовольствия я выхожу по утрам на работу, когда светлеет небо и меркнущие звезды тают в лазури, а когда подходим к стройке, над сопками — окутанными утренним туманом — всплывает красное, без лучей — солнце. Все заросли — уже, как и вся земля, приготовились к снегу. Листопад кончился. Только дубки сохранили до весны — сморщенную листву. Лента Уссури поблескивает холодной сталью. Ночи морозные, ясные. Я, глядя на звезды, всегда думаю, только небо — у нас общее с тобой, солнце, луна да звезды. Только на них мы можем заодно смотреть с тобою. Я только что перечитал два твои письма. В одном ты стараешься поддержать во мне веру в себя и в свои силы, во втором описываешь встречу с Ленинградом (письмо писано у Медного Всадника). Какая сила, напряженность и высота твоей любви! На ней оправдывается моя старая характеристика любви: подвиг, тайна и чудо. Милая, милая — я пишу эти слова — но чуешь ли ты в них еще мою интонацию, которая давала им жизнь? Сонюшка, любимушка моя, встретимся ли мы еще с тобою? Или же в этих письмах найдет себе завершение история нашей любви? Реальных надежд у меня нет. Только тлеет еще под холодеющим пеплом разочарований — искорка веры в исключительность своей судьбы. Ты спрашиваешь меня, не догадываюсь ли я, кто отправлял последнюю посылку. Конечно, нет, сообщи кто. Я получил еще одну посылочку-колибри. Знаешь ли ты об этом? Таня не забывает меня. К сожалению, у меня украли сгущенный кофе. Не возмущайся. Меня очень мало обкрадывают. Пришли мне, пожалуйста, «кофе-здоровье» вместо толокна. Толокно обладает свойством приедаться. Надо сделать перерыв. Теперь можно иметь свое маленькое хозяйство. В нашей конторке есть печка-буржуйка. Я даю сало, другой картошку — и у нас отличный завтрак. Пришли еще кубиков бульона.
28-го/Х
Уж не знаю, Сонюшка, верить ли мне моей радости, писать ли о ней, а вдруг опять разочарование. Все же пишу. Позавчера мне принесли доверенность, каллиграфически написанную по установленной форме, и взяли для заверки мою подпись. Это по распоряжению из отделения. Если ты получишь ее — для меня громадное утешение. Перечел с глубоким волнением твои остальные письма о поездке. Неужели все эти прекрасные человеческие документы пропадут и им не суждено лечь рядом с моими письмами в твоей шкатулке? У меня к тебе просьба, если можешь, оставлять у себя копии тех твоих писем, которые ты найдешь значительными.
По вечерам продолжаю читать лирику Пушкина. Это у меня настоящая сокровищница! Есть вещи, которых я не знал! Одно стихотворение 1823 г. мне очень пригодилось бы и для экскурсий, и для статьи, называется оно «Недвижный страж». Там есть о «сарскосельских липах». Оно было бы мне очень нужно и для «Души Петербурга». Вот еще две созвучные выдержки: «И долго жить хочу, чтоб долго образ милый — таился и пылал в душе моей унылой!»[509] и «текут ручьи любви, текут полны тобою. Во тьме твои глаза блестят передо мною, Мне улыбаются, и звуки слышу я: мой друг, мой нежный друг… люблю… твоя… твоя»[510]. Разве это не ты, в этих последних словах.
Милая, дорогая моя Сонюшка, снова дождь, хотя ветер дует теплый. Присланная шуба укрывает меня хорошо. Писем опять не было. Утешаюсь Пушкиным. Дни похожи один на другой, как стертые копейки. Проходят они медленно. Время тянется. Но когда накапливаются дни — смотришь, месяца и нет. И вот выходит, что время, которое кажется в часах таким тягучим, летит быстро из‐за своего однообразия и незаполненности. Помнишь у А. Блока «А сердце радоваться радо и самой малой новизне»[511].
31-го. А письма все нет. Дует холодный ветер, кружится первый снег. Тучи тяжелые, а несутся быстро. Где-то мы будем зимовать? В нашей ли колонне, или же перекинут в другую, или же этап. Хорошо бы перезимовать здесь, но надежды мало. Здоровье удовлетворительно. Приступов малярии больше не было. Несколько беспокоит бронхит. Температура нормальная. Большое спасибо за присланную продувалку, я ею уши вылечил. Сейчас так крутит метель, что ни зги не видно!
Главное, что у меня есть теперь кроме работы, — это Пушкин. Не знаю, существует ли работа на тему «Мотивы совести в творчестве Пушкина». Газеты попадают редко. Совершенно удручает судьба Чехословакии и политический паралич европейских демократий, предавших ее темным силам. Читал, что в МХАТе возобновляют «Три сестры» Чехова[512]. Очень тебя прошу, если сможешь, ради меня, побывай на этом спектакле. А что сталось с тремя сестрами? Я заново пережил все случившееся, и мне было очень больно за себя. Это, кажется, единственное в моей жизни, с чем я не могу внутренно сладить несмотря на то, что я конкретно себя ни в чем обвинить не могу. Как метет! Наша контора вся содрогается от порывов ветра. «Мчатся тучи, вьются тучи»[513].
Вчера взяли на этап наших инвалидов. Среди них было несколько симпатичных мне старичков. С ними ушел и тот горбун, о котором я писал тебе. Мне жаль, что его больше не будет в колонне. К моему большому огорчению, когда я вернулся домой — то обнаружил, что чемодан мой взломан и похищены (кроме части сахара и толокна) все оставшиеся продукты и из твоей посылки, и из Таниной. Вещи же совершенно не тронуты. Дело в том, что дневальные почти все из инвалидов. Когда их увели, бараки остались без охраны. Это очень расстроило меня. Я не могу набраться той водяной мудрости, о которой поется в песне: «Вода ничем не дорожит и дальше, дальше все бежит, все дальше, все дальше»[514]. Мне жаль и то, что снова переводят из барака <
Целую тебя крепко, крепко.
Сонюшка, голубка моя, я так тоскую без твоих писем, что опять сажусь за письмо к тебе, хотя отправлю его не теперь: буду писать понемножку несколько дней.
Ты помнишь свое ответное письмо на тему о моральной чистоте. Ты его кончила словами: «думай о тех, кому приходится бороться с соблазнами». Сонюшка, те, кто борется и побежден в борьбе, уже заслуживает сочувствие и уважение. А я имел в виду тех — кто находится в полном моральном мраке. Мне видны оба конца в развитии эроса — и вершины (как и тебе), и низины (о которых ты понятия не имеешь). Ты улыбнешься, подумаешь (откуда они ведомы тебе), да, конечно, не по собственным переживаниям. Но достаточно того, что пришлось ощущать воочию. Что нас разделяет? Почему я к этому возвращаюсь? Мне хочется, чтоб ты поняла хорошо, что во мне говорит не ригорист. Ведь я же не бросаю камня в павшего, не снисхожу к нему — прощая его. Ведь этого же нет во мне совершенно. Вспомни действие на меня рассказа Гогуса о Нат. Ник.[516] (от которого он потом отрекся). Разве негодование поднялось у меня против нее. Да нет же. Совсем нет. У меня была глубокая боль — что все ценное, высокое, светлое — так в жизни хрупко. Меня потрясает торжество зла, темных начал. Как я потрясаюсь теперь от разгула реакции в Европе, от предательства Испании и Чехословакии темным силам[517]. Вот из‐за чего я вернулся сейчас к этой теме — из‐за того, что сейчас лейтмотив моего восприятия жизни — это мысль о хрупкости всего лучшего. Мне вспоминается фраза одного героя Леонида Андреева, поразившая меня в ранней юности. «Жизнь как садовник — срезает лучшие цветы, но их благоуханием полна земля»[518].
Я думаю часто о том, отчего дети особо одаренные, особенно морально значительные — часто умирают так рано. Так было с нашей Таточкой, с «маленьким братцем» Свеном, с Митей Боткиным (стих Фета)[519]. У тебя есть свои примеры.
Моя пламенная любовь ко всему духовно значительному привела меня еще с юных лет к преклонению перед ним в жизни, к стремлению служить и охранять его, бороться за него. Среди прекраснейшего в жизни я считаю любовь — какой она может стать. Любовь есть подвиг, т. к. требует постоянных жертв, требует отказа от эгоизма — это в отношении другого существа, и в отношении обоих — борьбы и победы над полом, который нам дан природой и обществом. Любовь есть путь, она требует постоянного движения вперед, не терпит застоя, остановки. Вместе с тем она должна быть путем ввысь, лестницей в борьбе, в творчестве, все к новым вершинам. Она требует больших жертв и отречений. Воля в любви должна создавать всяким порывам — плотины, чтобы выше и выше поднималась чистая, прозрачная вода, а не терялась в болотистой почве, где она загнивает и грязнится. Любовь должна отсекать все соблазны многоликости. «Не верить мгновенному». Микеланджело спросили, как он творит свои статуи. «Я беру кусок мрамора и отбиваю все лишнее», — был его ответ. Если дать развитие всем порывам — мир любви вырастет кустом, если отсекать все мгновенное — во имя единого, — то образуется стройный ствол, прекрасный, как у пальмы, бука и кипариса. Но самое важное, что любовь должна не только творчески преобразить темные силы пола, она должна преобразить всю душу и достичь чуда — жизни в другом, как в себе, жизни в одном мире. «Спящий живет каждый в своем мире — для проснувшихся мир един» (Гераклит). Любовь есть пробуждение двух в едином мире. Оттого любовь есть и тайна непостижная уму (Пушкин). В любви открывается лик — т. е. то, что определяет личность, делает ее неповторимой, незаменимой и единой во всей вселенной. Беря у человека много сил, она возвращает их стократно и повышает ценность человека для общества.
Вот при этих возможностях, которые открывает любовь, мне больно и за нее, и за людей, когда они в своем нетерпении жить, в своем страхе одиночества, наконец — уступая страстям, — в борьбе с собой сдаются случайному, неподлинному, заменяя любовь — суррогатом любви. Но это еще лучшее. За последние 9 лет мне пришлось убедиться, что большинство вовсе не ведает любви, а принимают за нее лишь чувственное наслаждение. И они погружаются в пустоту. Их язык лучше всего свидетельствует об этом. Если составить словарь для обозначения всего, касающегося физиологии любви, — то все эти термины употребляются еще для обозначения отрицательных понятий — надругательства, постыдности, насилия — или же ничтожества, пустоты. Философия языка — расценила этот мир как отрицательную величину или же нуль. Пол — эрос для этих людей, по существу, отрицательное начало или же пустота.
Я полюбил свет — который открылся мне, и возненавидел борющийся с ним, желающий поглотить его — мрак. Это не значит, что я ненавижу или презираю людей — которые охвачены мраком или поддавались его силам. Ты спросишь — как же отделить зло от носителя. Но ведь человек — не ложноклассический герой, у которого одна черта определяет все содержание и судьбу. Вспомни мою любовь к трем Александрам: Пушкину, Герцену и Блоку. Они ли не падали, они ль не знали власти тьмы. «Я с отвращением читаю жизнь свою»[520]. (Достоевского не называю, с ним сложнее.) Неужели же тебе не ясно, что я способен к пониманию, к широте взгляда. Но когда любишь, то относишься к тому, что любишь, с ревностью. Я узнал свет любви и полюбил его, и мне больно, когда мрак побеждает его. А свет-то так и колышет, и трепещет — как тот огонек на восковой свече, который когда-то я прикрывал своей детской рукой, возвращаясь с заутрени, чтобы оградить его от дуновения ветра.
Хорошее — хрупко. Вот итог. Хочется оградить, спасти его — вот задача. Но хорошее бывает не только стекло, которое дробит «тяжкий млат»[521]. Но оно бывает и булат, который под ударами не дробится, а получает четкую форму — согласно своему назначению. Вот на этом булате еще и держится жизнь, и верю — будет держаться. Не все же хорошее хрупко. Сонюшка, и наша любовь не хрупка.
Я отвык говорить и боюсь, что непонятно написал обо всем этом. Дни по-прежнему ясные. Помнишь, у Тютчева — «Есть в осени первоначальной… хрустальная пора»[522]. Вот эта хрустальная пора, но осени поздней — наступила у нас. А писем от тебя нет. «Эй, дед — принимай». Перерыв кончен. Кончено и письмо — иду замерять доски.
4-ое. Снова метель. В бараке все выдуло. Было холодно. А писем все нет.
Дорогая моя Сонюшка, мне сейчас так грустно, грустно. Ни разу еще не было такого долгого перерыва в получении от тебя писем — 19 дней! Надо привыкать к этим перерывам — но ведь твои письма — самая крепкая связь с жизнью, которую дают новые дни. Все остальное — воспоминания. Они как небо с солнцем, как ночное небо со звездами — всегда и всюду со мной. Праздник прошел очень грустно. В этот день я писал детям (прямо в Детское Село — поздравление бабушке Катюше). Читал Пушкина, но в основном — одиночество и оторванность от всего милого.
Жизнь моя и в бытовом, и служебном отношении ухудшилась. Я все еще не имею постоянного (насколько это возможно в наших условиях) — места. В лагере остается все меньше и меньше знакомых по колонне. Горбун был последний, с кем можно было поговорить о Пушкине (осталась только санитарка). В день праздника я читал ей мои любимые стихи Пушкина.
На службе стало много труднее, т. к. мне передают инструменталку — а с ней связана ответственность за цельность инструмента и разных стройматериалов (краски, железо и т. д.) Будет очень беспокойно.
В колонну вернулась часть женской бригады. Они сейчас работают у нас. Часто толкутся в конторе, и вокруг них создается атмосфера невыносимая.
Впрочем, позавчера я испытал к ним и другое чувство. Слушая их бесстыдную бессмысленную брань, я как-то ясно ощутил, что это все лишь пассивное эхо мужской брани. Что они действительно жертвы — мужской хищности и дикости, их презирающей, пользующейся ими и их морально разрушающей. И мной овладела горячая жалость к ним, которая, конечно, не могла найти выражения и осталась при мне.
Прости меня за печальное письмо. Но ведь мне же в минуты (часы) слабости некому печалиться. А вот я написал тебе и словно склонил свою голову на твое плечо, моя утешительница. Так ведь и тебе лучше. Правда?
Скоро месяц, как нет и посылки. Но я получил перед праздником 20 рубл. Неужели ты послала мне их. Лучше клади в посылки — 5 или 8 рублей (не больше 10-ти). Это самый верный и вполне здесь принятый способ. Администрация небольшие суммы выдает свободно. Кроме того, мой заработок в месяц — приближается уже к 10 рублям.
Сейчас, после метели — солнце. Свежий снег радует. В шубе не холодно. Получила ли ты мое письмо о любви. Прости, я его не кончил и не послал тебе перед подписью прощального поцелуя.
10-го. А писем все нет. И на душе холодно и темно. А все же кончать этим письмо нехорошо. В утешение тебе сообщу, что все находят, что я после лета очень поправился. Что летом у меня был такой вид, что не думали, что я долго протяну. А теперь все в один голос находят, что я хорошо выгляжу.
Под ногами скрипит снег. Этот звук напоминает о чем-то светлом, бодром, крепком из моего прошлого — эту радость первого снега. Живу опять в бане. Быть может, надолго. Это неплохо.
Была ли ты на выставке МХАТ во Всероссийском Театральном Об-ве?
Целую тебя
Пришли яблочки. Больше года не ел.
11ое. Писем все нет. Начался новый день. Зачем?
Сонюшка, голубка моя, писем все нет. Нет и посылки. Я, конечно, в тоске, но все же держусь. Вечереет. Скоро стихнет стук топоров и взвизгивание пил. Солнце, за рекой Уссури и местечком Лесозаводском, близится к горизонту. Оно окружено толпой алеющих туч — сверкающих, словно свита в панцирях. По реке движется лед. Вода кажется как-то по-особому прозрачной. У нас во время ледохода — ненастье: хмурится небо, ветер. А здесь тихо и ясно. Снег на крышах, отстроенных нами двух домов, — сиреневый. Я спрашиваю работающих — какой снег? — отвечают «белый». Это не только неразвитость глаза, а это отсутствие всякой наблюдательности. Снег — белый, значит, он и на крыше при закате тоже белый. Вот если бы он, как тучки, — заалел — они бы заметили. Рядом шпаненок — наш монтер уныло поет:
У меня сейчас много работы. Досуга нет и 5 минут. Это сейчас хорошо. Дни проходят быстро, и мне легче переносить их — без твоих писем, — если бы был досуг, — было бы очень тяжело. Бригадир наших печников в большом горе. Жена написала ему, что нашла другого мужа. Он бытовик и скоро кончает срок. Очень грустно наблюдать, как все реже и реже получают мои сотоварищи письма и посылки. Есть — которые уже утратили всякую связь с домом.
Я заметил, что все время вспоминаются мои последние годы. Когда есть письма — то последние 4 года. Когда их нет, то предшествующие им 3 года. Свою жизнь до катастрофы 1929 г. вспоминаю реже. Она отлилась в чеканные формы. Я постоянно ощущаю, что в душе есть этот храм, но я остаюсь у его врат, редко открываю их. Какая-то черта легла между той жизнью и всем последующим. Обычно какое-нибудь событие или наблюдение дает толчок веренице воспоминаний жизни у Арбата и на Пятницкой.
16-го. Ну вот, Сонюшка, наконец, от тебя 2 письма (№ 3 от 6/XI и без даты (на конверте 19/XI) и открытка). Нет № 2 и затем писем между 6 и 19. Надеюсь, что на днях получу и их. Очень рад, что у тебя такая интересная работа в Третьяковской галерее. И вместе с тем взгрустнулось, что ты не можешь делиться со мной своими мыслями. Я не могу следить за ходом работы. Очень обеспокоило состояние дочери Ивана Михайловича. Они так остро переживают обострения ее болезни. Передали ли Кисе мой привет, помнишь, в письме весной. Меня так тронуло, что Татьяна Борисовна рассказывала тебе о мне и Татьяне Николаевне. Отчего ты давным-давно не пишешь о Валентине Михайловне[524].
Прочел твои письма — и вся жизнь моя былая поднялась во мне. Сегодня я тебя так хорошо, так радостно видел во сне! Мы были в Крыму — и сон был такой длинный. Его прервал подъем, и так странно было очутиться в нашем дворе под звездами. Высоко стоял Орион. Сириус мерцал и лучился. Утренний холодок щипал нос и щеки, а я все еще не мог расстаться со своим сном.
Мне сейчас очень грустно. Я думаю о том, как за эти годы неизбежно письма будут писаться реже и реже. Как твоя богатая впечатлениями жизнь будет прокладывать новое русло, уводящее тебя от меня. Так и лучше, так и надо для тебя. Я должен этого хотеть. А все же при этих мыслях больно. Кстати, когда я тебе описывал себя, мне казалось, что я пишу с юмором и эти строки вызовут у тебя улыбку. Перебрался я опять на то место в бараке, где провел 4½ месяца. Вместе со мной два десятника, с которыми я жил в особом бараке. Здесь тепло. Можно спать раздетым. Зима установилась, а с ней какое-то затишье на душе, хотя и тоскливое. Ну, дай мне свою руку, я ее крепко жму, а потом целую.
Как обстоит с изданием «Философических писем» Чаадаева?
Сонюшка, родная моя, как ты могла подумать, что я недоволен, что ты не поддерживаешь во мне несбыточные надежды! Ведь я же все время пишу тебе, что обнадеживающий обман хуже любой «низкой истины». Я писал тебе раньше на тему «измучен жизнью, коварством надежды, когда им в жизни душой уступаю». Мне именно дорого то, что мы достаточно сильны и достаточно уважаем друг друга, а главное, достаточно близки — чтобы знать друг о друге то, что есть. Я не помню, в связи с чем я написал, что другие получают обнадеживающие письма. Это такое же недоразумение, как твоя мысль о том, что во мне есть упрек близким, которые не пишут мне. Я тебе уже писал, что допущение в душу такого упрека — было бы моральным падением. Из написанного здесь тебе ясно, что я получил твое письмо № 5 с описанием твоей встречи у Бак.[525] с Мансуровой[526].
Ты просишь написать опять о моем быте. Живу я снова в общем бараке, где прожил 4 месяца. Питаюсь неважно, т. к. посылка твоя задержалась где-то, а предшествующую, как я писал тебе, воры, взломав чемодан, — расхитили ее остатки. Денег тоже нет. Я тебе писал, чтобы ты сделала перерыв в пересылке толокна, и напрасно: я сейчас толокно, оставленное мне ворами, — съел и выпил с удовольствием. Сейчас я изобрел способ хранить вещи, так что ты не особенно беспокойся об их судьбе. Дорога на службу подмерзла, и утренние прогулки — приобрели некоторую прелесть. Идем перед восходом солнца — обычно встречаем его по пути. На службе много хуже. Я весь день верчусь, выполняя службу: делопроизводителя, статистика-учетчика, инструментальщика и кладовщика. Особенно неприятно, что никто не хочет ждать. В кладовой я все боюсь, что порву свою шубу о гвозди, торчащие из ящиков, что испачкаю ее об олифу, замазку, сурик, синьку и т. д., в которой все время выпачканы мои руки. К вечеру очень устаю, и писать письма теперь трудно.
Жизнь стала суровее. Раньше, возвращаясь в лагерь, я постоянно поддерживался твоими письмами, посылками, извещениями на них (переводов нам не показывают). А теперь из‐за плохой доставки все стало таким редким. Опять ничего — и на душе сгущается тоска. В одном из последних писем ты пишешь о «все равно», и ставший вопрос, что это — усталь или освобождение. Я как-то писал тебе на тему песенки — «Вода ничем не дорожит, и дальше-дальше все бежит, все дальше, все дальше». Это, конечно, большое облегчение. При этом меньше страдаешь. Кое-кто из старых лагерников, более сильных, проникся этой психологией. Но разве она не отнимает теплоту у жизни. Нужны очень большие духовные высоты, чтобы быть безразличным ко всем утратам, не снижая душевного уровня. Нет — любовь в человеке мешает этому безразличию. Когда любишь — то страдаешь от утраты того, что любишь. Но я, не колеблясь, хочу любить, принимая все последствия любви, и ее страдания, и ее свет, и тепло. Смысл жизни дает любовь в широком ее понимании.
Сегодня снилось, что мы с тобой в пустынном лесу с полянами (похоже на окрестности «Городка») натолкнулись на пасеку и попали в гости к каким-то патриархальным людям, очень радушным.
Ну, целую тебя крепко, крепко.
В посылке-колибри было много шоколаду, халва, сгущенный (?) кофе, конфеты, сгущ. молоко, варенье, печенье.
Рис буду варить на печурке в конторе.
Сердечный привет Ек. Н. и Е. В. к 7/XII[527].
Сонюшка, дорогая моя жена, в последнем письме ты просишь меня с полной искренностью ответить тебе на вопрос, не считаю ли я изменой прошлому наш брак, а случившееся со мною возмездием. Сперва я колебался. Какая-нибудь не понятая тобою фраза может огорчить тебя, а объяснение ты получишь через 2 месяца. И все же я решил написать. Это испытание для нас обоих. Это испытание моей чуткости в отношении тебя и твоего понимания в отношении меня. А для нас обоих испытание нашей близости. Я приведу тебе несколько отрывков из письма, которое я написал себе самому, т. к. адресата другого для него нет.
«Я был болен. Весь день провел в бараке. Было беспокойно, т. к. шел ремонт. В этот день 9 лет тому назад умерла моя Таня. Ночью мне снился сон. Она воскресла и вернулась ко мне. Она была ярко освещена, лицо, такое до самых глубин родное, было по-новому значительно. Таня как бы спускалась ко мне. А я! Мои уста почти беззвучно прошептали „А Соня!“. На лице Тани не отразилось ни гнева, ни ревности, но она вся превратилась в слух и пристально, желая понять каждое движение моей души, всматривалась в меня. А я был скован — и это вместо лучезарной, бесконечной радости! Сон тускнеет, меркнет. Зачем он посетил меня?»
Это, Сонюшка, показатель того, что существо любви, существо брака требует единства через всю жизнь. Только те, для которых реален лишь текущий момент, для которых прошла только тень, только те до конца могут быть правы, вступая во вторичный брак. Там, в душе, где должен быть алтарь единому, — двое. Все это так, когда мы, благословенные судьбой, являемся творцами своей жизни. Но наряду с этим я понял и другое. Воплощаемая во времени жизнь осложняет все многими планами. Она сталкивает с другими жизнями. Не в желании себя оправдать в чем-либо (как я теперь далек от этого!), а с полным убеждением могу сказать, и ты это знаешь. Никогда ни одним движением души я не изменял Тане. Это одно. А другое — какое преступление совершил бы я перед жизнью, если бы заглушил, подавил нашу любовь, когда она засияла тебе и мне. И вот если бы я обманулся в тебе или же ты во мне, если бы я сделал тебя несчастной — тогда я мог бы думать о возмездии. Помнишь ли ты совет, данный мне одним человеком, о котором я рассказал тебе в одну из наиболее значительных наших прогулок — в парке Б. Вязём. Я почти достиг этого. Я тебе уже писал о том, что мое прошлое до 29 года пришло в душе к какой-то завершенности, светлой одухотворенности, но я не общаюсь с ним так, как прежде. Последние годы требуют теперь работы души. Вот, Сонюшка, о чем я решил в ответ на твой вопрос написать тебе. К этому добавлю только, что когда меня смущали сомнения в прочности силы твоей любви, когда я терзался мыслью, что перебил твою жизнь, надломил ее, вот тогда рождалась и мысль о возмездии. Но никогда в плане измены своему прошлому.
Но, Сонюшка, все то, что раскрылось в эти горестные месяцы, показало мне во всей полноте, каких вершин способна достигать наша любовь. И это сделала твоя любовь, Сонюшка, она спасла все, и та тишина, о которой я писал тебе, теперь стала возможной только благодаря этому сознанию.
Тебе моя жизнь напоминает Фра Анжелико и Нестерова. А я когда думаю о своем прошлом, то выступают краски Рублева, а о настоящем — живописца той картины, которая висит в нашей комнате между книжными полками. Ты даешь и твой образ. Да, такой ты померещилась мне в образе женщины, встреченной нами на большой дороге, о которой я писал тебе.
Обнимаю тебя крепко, моя жена. Твой Коля.
Дорогая моя Сонюшка, спешу тебя успокоить, хотя и частично. Посылку я получил вчера, но… от 2‐го Ноября. Я колебался, писать ли тебе о том, что посылка от 15-го/X где-то застряла. Быть может, я ее еще получу. Я написал запрос в почтовую экспедицию, а тебя прошу послать запрос на почту и требование о возврате тебе страховых денег[528]. Посылка от 2‐го дошла очень хорошо и принесла мне большую радость, в особенности этот раз — яблоки, сливочное масло и цукаты. Теперь прошу тебя прислать книг, которые оттого не относят на барахолку, что нет на это времени, затем какой-нибудь сыр. Концентратам и крупам я очень рад, т. к. имею доступ к печке и в бане, и в конторе. Было бы время. Сейчас его очень мало. Отсутствие посылки в течение месяца после того, как меня обокрали, в одном отношении стесняла меня: 3 десятника, с которыми я работаю, делились со мной своим техническим обедом, а я устраивал то кисель на всех, то клал в кашу масло или сало. Невозможность вносить в общий обеденный котел свою лепту — стесняла меня. Кроме того, меня часто угощала наша санитарка. Хотелось отблагодарить и ее. Теперь все устроилось.
Последнее письмо от тебя — ответ на мой отклик на твою поездку. Соня, Соня, какое опять письмо, как я представил себе твою встречу с Ал. Ал. Словно я сидел с вами. И так на душе было светло, так свободно от всего тягостного. И еще я представлял себе тебя за нашим столом, прислушивающейся к моим шагам и шагам Сережи. Твою печаль — и так хотелось неслышно подойти к тебе сзади, обнять тебя, прижать к себе крепко, крепко и тихо сказать тебе: «Сонюшка, да ведь ты же не одна. Разве мы не общаемся с тобой постоянно».
Когда я читал о путешествии Валентины Михайловны с мужем[529] по Кавказу, я невольно подумал: «А ведь это же осень 1938 г., когда и мы должны были ехать на Кавказ». Горькое чувство шевельнулось во мне. Вот они, далекие, сизые сопки, над которыми поднимается солнце. Они похожи на грандиозные волны или на облака. И я вспоминаю «Казаки» Толстого. Там вдали Оленин видел черный хребет неизмеримо прекраснее. И все повторял «А горы». И это «а горы» врезалось в каждую его мысль. Это место напомнил нам наш молодой спутник по Кавказу (забыл его имя[530]). Я помню интонацию его голоса, когда он произносил «А горы». А вместе с этим воспоминанием потянулась цепочка золотых звеньев наших кавказских дней. А эти далекие сопки так для меня и останутся не то горами, не то облаками, лишь далеким зрительным впечатлением.
Сегодня мне снился сон: мы где-то в Крыму. Я читаю лекцию о Беатриче[531]. Это не публичная лекция, а в кругу знакомых. Я, разгоряченный вниманием и мыслями (я очень любил, когда во время лекции рождаются новые мысли), объявляю перерыв и выхожу побродить. Кипарисовая аллея, за ней в скале высеченная лестница. По ней спускаюсь до первой террасы. Оттуда видно море. Волны разбиваются о камни. Ветер, насыщенный запахом моря, обдает мне лицо. Но вдруг мысль — а я должен вернуться в лагерь! пронизывает меня. И я с жадностью вслушиваюсь в звуки прибоя, прощальные звуки, чтобы унести их с собою.
Вот до чего дошел — стал писать о снах. Но в моей скудной жизни сны стали играть большую роль. Очень беспокоит меня, как ты отнеслась к моему предшествующему письму. А ответ еще так нескоро. Как стал получать твои письма, и такие хорошие, словно ожил. Здоровье хорошо?
Целую мою Ярославну.
Спасибо за сообщение о юбилее МХАТ[532].
Спасибо за теплый платок.
Ну вот, посылка догнала свою преемницу. Я получил извещение.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, мысли мои все возвращаются к затронутой тобой теме о прошлом. Ты, верно, помнишь, что последняя книжка, которую мы читали с тобою, была «Мертвый Брюгге»[533] (мы читали ее порознь, но почти одновременно). Эта тема мне нужна как пример того, что не должно быть. Герой романа хотел смешать свое прошлое с настоящим, во второй жене — хотел видеть первую. Т. е. для него она не существовала как реальный человек. Он любил не ее как таковую, а лишь свое воспоминание. Возмездие, которое он получил, — вполне заслуженно. Я же никогда не допускал ни малейшего смешения. Это были для меня два разных мира. И если я тебя посвящал в свое прошлое, то лишь потому, что хотел, любя тебя, чтобы мой мир был близок и понятен тебе. А ты относилась всегда с таким уважением к нему, что у меня не могло быть сомнений. Теперь — здесь я убедился, что мое прошлое до 30-го — пришло в душе равновесие, выкристаллизовалось. Оно уже не требует той усиленной работы души, которая во мне происходила долгие годы, и в особенности в месяцы одиночки[534] и первых месяцев 1933 г. по освобождении. Здесь все светло, ясно, ничто не мучит меня; не мучит меня и раскаянье, что я начал строить новую жизнь, которую считал эпилогом в плане всей своей жизни.
Я сейчас очень живу последующими годами — воспоминаньями последних 4 лет. Соня, мне бы очень хотелось, чтобы ты пережила стихи Жуковского:
(Мейерхольд в «Пиковой даме» этими словами заменил слова Елецкого «Я вас люблю, люблю безмерно».)
Когда же от тебя долго нет писем, начинают проступать воспоминанья 30–33 гг. Я тебе писал об этом. И мне уже не верится, что так могло быть. Как все переменилось, в корне переменилось!
Ну, довольно о прошлом. Вернемся к дням нашей жизни. Ты все спрашиваешь о моем быте. Я боюсь, что буду повторяться. Живу я снова с двумя десятниками в общем бараке. Просыпаюсь до «подъема», до «зари». В бараке горят тускло две лампы. У дверей стоят дежурные за хлебом, чтобы при первых дребезжащих звуках «подъема» ринуться с большими ящиками за бригадным хлебом. Кое-где слышна перебранка. Сигнал. Я выхожу из барака мыться. Иду в баню. Небо обычно звездное, чуть светлеет на востоке. Затем очередь на утренний суп. Затем в конторе получаю сведения по нашей стройке о процентной выработке бригад. Затем — развод. Строят бригады и выводят за зону, где нас принимает конвой. Внутри зоны от «подъема» до «отбоя» мы ходим без конвоя. А после отбоя — должны сообщать часовым о цели выхода из барака. Можем посещать и другие бараки. Работа сейчас поглощает все время. Я все время бегаю из конторы в инструменталку-кладовую и обратно. В кладовой печи нет — холодно. Гвозди колются, олифа, охра, лаки, белила — пачкают. День прошел в суете — быстро и пусто. По зоне ходим также без конвоя, который остается дежурить на вышках. Ты их могла видеть, когда ездила в Дмитров. Дорога теперь хорошая. Она не тяготит. В пути лучше всего думается. Дома очередь за ужином. Я редко хожу за ним, когда есть посылка. Отбой рано. Рано залезают все на свои нары. Горят две лампы. Иногда приходят с письмами и выкликают счастливцев. Получившему говорят — «пляши». Когда не чувствую особой усталости, подсаживаюсь к лампе и перечитываю Пушкина или читаю редкую газету. Вот и весь мой несложный быт.
Недавно была актировка. Вызывали неожиданно и меня. Но экзамен на инвалида я не выдержал. Меня спросили, сколько лет — скоро 50. Отекают ли ноги — нет. После этого врач (заключенный) ткнул мне в область сердца своей трубкой — и через секунду отпустил на все четыре стороны. Все находят, что я чрезвычайно после лета поправился. Я недавно увидал себя в зеркале — и тоже удивился, насколько я пополнел и посвежел. Вот тебе для окончания скучного письма и утешение. Целую тебя, моя родная. И здесь твой — Коля.
Только что получил посылку с шапкой и перчатками. Как много в этих посылках твоей заботы, моя дорогая Ярославна.
Получил теплые новые ватные штаны.
Пропали письма, где ты пишешь о результате встречи с прокурором и о том, приложила ли ты к заявлению мою характеристику и список трудов.
Сонюшка, дорогая, родная, — и снова перерыв в получении твоих писем. А как мое душевное состояние зависит от них! В ноябре не дошло, видимо, 4 твоих письма. Как доходят мои?
У нас погода сейчас хорошая. Стоят умеренные холода при ясном небе. Утренняя звезда над сизым кряжем гор — словно далекая жар-птица, — одиноко утопающая в светлеющих далях. Солнце встречает нас, уже когда мы подходим к стройке. Воздух чист и крепок, и его пьешь после духоты барака, как веселящее вино. Тонкая сеть ветвей «моей» липы — чернеет на фоне зарумянившегося снега. Уютные дымки поднимаются из труб построенных нами домов. В голубоватой мгле вдали — застывшая, уснувшая — река Уссури. Ах, эти дымы из труб — они говорят о семье, о детях! Двое маленьких детей — мальчик и девочка играют перед домом — дети лет 3–5. Как мне хочется поболтать с ними, рассказать сказку, угостить присланными тобою мне лакомствами!
Контора моя снесена за ненадобностью. И моя кладовая стоит одиноко, как гриб, оставшийся после срубленных деревьев, в корнях которого он вырос. Контора теперь в недостроенном доме, где тепло и просторно. Но мне постоянно приходится бегать в кладовую за шурупами, навесками, суриком, олифой, гвоздями, за двурушниками, отборниками, фуганками и т. д. Так тщательно регистрировать подвозимую финстружку, огнеупорный кирпич, алебастр и пр. я уже, увы, не имею возможности. И снова солнце сядет за рекой, и нас конвой поведет в лагерь. Сейчас молодая луна на чистом и темном небе.
Белые бараки — как украинские хаты[536] — кажутся голубыми. Тишина полная. А в бараке — не выкликнут моего имени, не дадут мне письма! Вот уж опять сколько дней нет, и я все же с грустью ложусь на свои нары. Сон быстро овладевает мною.
На днях я читал газеты, в которые ты завернула вещи в посылках. Там много о юбилее МХАТа. Много думал я о театре, который такой светлой ниточкой вплетен в мое прошлое. И много вспомнилось своего, личного. Вспомнил свою речь в Юсуповом театре, где десять лет тому назад чествовали юбиляров-мхатовцев, прибывших в Ленинград. Как билось мое сердце! Я имел большой успех, и мне многие говорили, что моя речь была лучшей. Вспомнилось и посещение с Лужским в антрактах Станиславского, а потом Качалова в их уборных и радушный прием их, мне оказанный. Качалов в своих воспоминаниях отмечает защиту Чеховым Миролюбова — известного журналиста[537]. Этот старик первый взялся печатать меня и выдвигал как многообещающий молодой талант. Да, все это была и моя жизнь — она теперь отнята у меня…
От детей очень давно нет писем. Отчего ты доказываешь мне, как много Ек. Мих. и Анна Ник. делают для детей. Я это хорошо сознаю. Это очень поддерживает меня. Жаль, что сам не могу писать им. Целую тебя, моя дорогая. Твой Коля.
На плите на сковородке поджариваю лук с твоими консервами. Очень вкусно.
Ну вот, Сонюшка, я снова сажусь беседовать с тобой. Писем нет. А я борюсь с тоскою. Не пойми это дурно — поддерживают, и душевно, — знаки твоего внимания и заботы, — которые я нахожу в твоих посылках. У меня теперь маленькое хозяйство. Я комбинирую продукты, выходит очень хорошо. На присланной сковородке жарю грудинку с луком и потом опускаю в концентрат борща. Выходит очень хорошо. Но совершенно замечательно получилось, когда я соединил хорошо разваренный рис с небольшим количеством компота. Когда ел компот в первый раз — он был замороженный, и я невольно вспомнил… Одессу. Кафе-мороженое с фресками на тему Ледовитого океана, чудесное мороженое с ягодами внутри — и ты тут рядом, в светлом, такая оживленная! Сегодня ночью мне опять очень реально снилось море и шум прибоя. А недавно снилась ул. Фрунзе. Ты едешь со своей подругой медленно на извозчике. Я иду рядом по улице. Вот библиотека Ленина, вот Литературный музей. При виде их я начинаю безудержно плакать. Вчера мне отдали (пока) две из присланных тобой книг: «Человек и пустыня»[538] и № «Советского музея»[539].
Вчера читал этот №. Сколько я пережил, читая его! Ничто не заглохло во мне. Как хотелось полемизировать с Г. Волковым, который не дает принципиального различия между Литературным музеем и Художественным, в котором непосредственно демонстрируется самый объект изучения. Как мило он навел критику на собственную разработку темы — Пушкин и Лицей! Вот статья М. Беляева о Тарханах Лермонтова. Ведь это мне поручалось с ним организовать там музей! Помнишь? А вот статья Любовича о выставке Н. Островского. Там упоминается добытый мной в Ленинграде материал серии с картин Пахомова к «Как закалялась сталь»[540]. Вот статья М. Рыбниковой: литер. экскурсия и куст. музей. Я видел этих людей, я слышал, читая их работы, их голоса. Как все это мне дорого, как во мне все трепетало! Как было мучительно больно, что все это только прошлое.
Ну вот, а ты, глупенькая, еще подумаешь, зачем я послала ему. Да очень хорошо. Я готов страдать так, как страдал вчера в уснувшем бараке, читая этот журнал. Ведь это страдание в какой-то мере приобщает к прежней жизни, а в этом моя жизнь. «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Лишь бы быть, хотя в бьющихся мыслях, там, с вами в Москве. «Радость жизни былой ни одна для меня не погибла. Я только жизнь изменил, но не окончил я жить». Вот запомнившаяся мне эпитафия, кажется поэта Авзония. Я часто спрашивал, не лучше было бы — если бы катастрофа разразилась раньше, в менее острый момент, например в июне 1936 г. Может быть, я был бы теперь где-нибудь в Семипалатинске в ссылке. И знаешь, что я отвечаю себе. За эти два лета (1936 и 1937) с их поездками в Детское Село, на Кавказ, в Крым, с весной 1937 г., с последней зимой, с Пушкинскими выставками, выставкой Герцена, с книгами о Герцене, над которыми я работал, с посещениями с тобой концертов, театров, с загородными поездками, со встречами с друзьями, с нашим домашним бытом, со всем, всем, что было нашей жизнью. И я отвечаю, нет, не меняю эти полтора года — на полусвободу ссылки. Так, как послано судьбой, так лучше. Имея за собой ту жизнь, которую прожил я, те почти полвека — можно все перенести и ждать конца. Только бы твои письма доходили до меня! Сонюшка, милая Сонюшка, вот бы взять тебя за руку и присесть рядышком на наш диван. На столике скоро зашумит электрический чайник. «Чайник начал». Улыбнись же мне, моя Сонюшка. Как я вижу тебя ясно порой.
7-го. Сегодня Екатеринин день. Думаю о всех, носящих это имя. О матери моей, о матери Татьяны Николаевны, о дочери Ив. Мих. (как грустно, что у нее опять приступ ее болезни), о двух тезках, которых так связала болезнь одной из них. Передала ли ты им мой привет к этому дню. Или письмо мое с ним запоздало.
Читаю «Советский Музей». Мураново… Наша первая поездка. Черная земля, пахнувшая так бодро и свежо, островки снега… усадебная рощица, еще обнаженная, но под деревьями уже первые цветы, которые мы собирали, — а потом это чудесное, культурное гнездо с замечательным живым экспонатом — внуком поэта…
Ну, нет места. Целую.
Одет я вполне тепло с ног до головы.
Много думал о своей матери и наших взаимоотношениях. Ночь. Трещит сверчок. Писем нет.
Если не трудно, вышли мне «Как закалялась сталь» в дешевом издании.
Заинтересовала статья (и факт ее появления) В. Невского — этим альбомам достается сильно[541].
Дорогая, любимая Сонюшка, мне так грустно, что в нашей переписке теперь происходят такие интервалы, знаю: не по твоей вине. От детей тоже ничего нет, и уже давно. Я все надеялся, что письма твои за октябрь дойдут все же с опозданием, как и посылка, но на этот раз, думаю, около 4х — пропало. Все же окончательно надежды не теряю. Если бы знать только, что ты получаешь по-прежнему регулярно мои письма и не возмущаешься из‐за отсутствия их.
Опишу тебе человеческое окружение. Хорошо то, что я живу в бараке с теми, с кем работаю. Хорошо то, что состав бригад как-то утрясся. Теперь люди, свыкшись, перестают мало-помалу относиться друг другу как минутные пассажиры московских трамваев. Люди, свыкаясь, начинают хоть немножко чувствовать друг друга, появляются моральные сдержки. Так как я ни с кем не сближаюсь, то мое окружение, естественно, мои соседи по нарам. Это почти всё колхозники. Мой ближайший сосед — самарец, сын раскулаченного. Сухой, высокий, — похож на англичанина. Страстно любил сельское хозяйство, теперь плотник-десятник. Рано сдал — старше кажется на 10 лет, чем есть ему на самом деле. Замкнут, степенен, трудолюбив, но как-то надломился и машет рукой — «все равно». От семьи оторвался. Жену потерял в ссылке. Теща осталась с подростками. Не пишет домой. «Я им помочь не могу, я их помощи не хочу». Другой — бесшабашный, с большим юмором, ужасный ругатель; его хриплый бас все время разносится по бараку, иногда вызывая взрывы смеха. Ему хочется играть роль человека, которому море по колено. Третий — красивый, жизнерадостный юноша-белорус. Сильно тоскует по молодой жене. Но его тоска как-то побеждается присущей ему жизнерадостностью. Я любуюсь им, когда он с увлечением, разгоряченный колотит кувалдой по клину, разрыхляя землю, или дробит камень, а искры во все стороны. Много в нем кипучей энергии. Все ждет писем из дому. А получит — и станет такой грустный. С ним рядом другой белорус — краснощекий, упитанный своим белорусским салом, неунывающий, жизнерадостный. Любит почитать популярные книжки Рубакина[542] и нет-нет спросит меня об извержении вулканов или строении Солнечной системы. Еще один сосед, с которым я не расстаюсь во всех трех колоннах. И этап мы проделали вместе. Это работник прилавка у Никитских ворот. У него при смерти жена, а дети пишут очень редко, много реже моих. Это мещанин, не порвавший корней в деревне, живой, не без хитрецы. По существу, он тоже жизнерадостный человек, но сильно подавлен семейным положением. Ко мне относится заботливо. Трудно мне что-нибудь еще написать о них. Есть один, с которым я уже (3й день, когда появились шахматы) сражался и побеждал. Он поразительно в своей шапке с опущенными ушами похож на Данте. Когда я смотрю на него вечером при тусклом свете керосин. лампы — мне и прямо кажется фигурой, спустившейся с фрески Орканья[543]. Появление шахмат для меня приятное новшество.
Я часто упрекаю себя за то, что так мало, в сущности, интересуюсь окружающими меня людьми. Я думаю, если бы я углубился в свои впечатления, многие из них показались бы мне более значительными, более понятными. А все как-то занят своими думами.
9ое вечер, барак. От тебя еще три письма: № 5 (после № 1) от 16го/XI, № 7 (от 20го) и № 8 (от 22го). Как болело сердце, когда читал о твоих волнениях из‐за отсутствия писем. И вместе с тем, Сонюшка (не осуди меня), но в этих строках столько любви — что от них веяло таким теплом. Милая, милая — чем же мне порадовать тебя. Получила ли ты после письма от 1го/XI длинное письмо о любви (теоретическое). Я в него много вложил. Меня письма твои утешили и в другом отношении. Я как раз сегодня на обратном пути угрызался мыслью, что в отличие от тебя так плохо умею выразить, передать мое чувство к тебе.
Грустно одно, что такие сейчас перебои в нашей до последнего времени столь благополучной переписке. Вчера мне вернули еще «Тургенев и его время»[544]. Как я тебе благодарен за эту книжку. Сейчас буду читать ее, если позволит усталость. Когда мы вернулись сегодня в барак, нас встретил сюрприз — на окнах висели занавески — и это сразу придало уют. Много писем. Мой сосед — красивый парень — получил 6. И так мило краснел, читая их. Делал себе из твоего риса и изюма отличное кушанье.
Милая, дорогая, любимая — как мне сейчас хорошо с этими тремя письмами. С ними я опять силен: целую тебя, моя жена.
Моя дорогая Сонюшка, моя любимая, давай опять побудем вместе. В твоих письмах опять перерыв. Неужели надолго. Перечитал твои три последних. Они полны тревоги из‐за отсутствия писем от меня. Как мне хотелось утешить тебя, приласкать, моя голубка. Письмо это ты получишь к зимним праздникам, к Новому году. Ну что ж — с Новым годом, Сонюшка, если бы он вернул нам наше старое счастье!
От детей очень давно нет писем, и в твоих письмах нет известий от них. Напиши тете Ане, узнай, что у них, и попроси ее последить за их ответами на мои редкие письма. Мне очень-очень грустно без них. Помоги мне и в этом. Ты напрасно думаешь, что впечатления от твоей поездки уже изгладились. Я часто перечитываю те 4 письма, и они для меня остаются источником радости. Между прочим, недавно я читал в «Известьях», что две мои мечты, связанные с Детским селом, осуществляются. Перекраска в исконный лазурный цвет дворца и, главное, организация в лицее — Музея Лицейских лет Пушкина. Когда-то я писал Ал. Толстому, как себе мыслю этот музей. Кто-то будет его устраивать?
Ты пишешь, что в тебе оживают надежды, что у нас с тобой есть еще будущее не только в письмах. И во мне тоже. Но знаешь — надежды конкретные — мучат, и, когда они отмирают, «еще темнее мрак жизни вседневной», но мечты неопределенные, они поддерживают жизнь, пусть там — вдали, впереди мелькает какой-то огонек.
У нас много циркулирует слухов о пересмотре дел, о возвращении на родину недавно осужденных, главным образом такие письма получают белорусы. Я им не придаю значения. Они бессмысленны, только будоражат сознание. Но есть люди, которые только этим и живут.
Я знаю твердо сейчас одно — у меня есть Сонюшка, и вот то общение, которое я получаю через письма с тобой, дает мне силы, нужные не только для жизни, но и для работы, которую мне здесь дают. Только что пришло твое письмо от 16/XI, отправленное из Москвы 17го. Это опоздавший № 6. Оно полно тревогой обо мне. Твой адрес я сообщил еще до твоей просьбы[545]. Первая весточка о детях — «все благополучно». Ты помнишь Р. Роллана, в «Жан Кристофе» есть Грация, я Т. Б. называл своей Грацией. Я очень рад, что моя догадка оправдалась и роман Голсуорси, присланный тобой, был именно той последней книгой, которую читала Татьяна Николаевна, и я, живя образами этой книги, приобщился какой-то частичкой к ее последним дням.
Ты можешь быть уверена в том, что в своем обращении я дал ответы на все предложенные мне вопросы. Какой же смысл иначе писать заявление. Я совершенно уверен и в том, что никакой клеветы на меня не было, так как мне был бы предложен какой-нибудь вопрос. Все основано на одних подозрениях, начало которым положено запиской Григорьевой. А я не сумел их рассеять. В этом вся моя трагедия.
Зима у нас стоит прекрасная. Ясные дни, без сильного мороза и без сильных ветров. Так хорошо снег хрустит под ногами. Посылок еще нет. Ты спрашиваешь о какао и валенках. Какао я, конечно, очень ценил и не знаю, почему на него не откликнулся. В Бутырках я с несколькими заключенными купил какаовый порошок, кило стоит, помнится, 7 рублей. Если вздумаешь послать какао, достань этот порошок, он несколько хуже, но много дешевле. Хотелось бы какого-нибудь сыру. Очень прошу опять рис. Вместо валенок нам выдали теплые гетры и к ним обувь. Ногам тепло. Эх, места нет. Надо прощаться. Ну, целую, целую, целую.
Как здоровье дочери Ивана Михайловича?
Сейчас, дорогая моя Сонюшка, вечер, и мне хочется побыть с тобой. Сесть рядышком на нашем диване мы не можем. Будем пользоваться тем, что у нас осталось, — листиком бумаги. Когда ты их вкладываешь в посылку, думаешь ли ты о том, что они вернутся к тебе, испещренные моими каракулями?
Вчера получил посылку от 21/XI. Сонюшка, если бы я не знал тебя так хорошо, я подумал бы, что ты кокетничаешь, упрекая себя за эту посылку, полную таких чудесных вещей (икра, сыры, мед, напомнивший мне вкусом розовое варенье и т. д.), и такую обильную посылку! Но я знаю твою искренность; через письма (а не посылку) знаю, в каком душевном состоянии ты посылала ее, тем более дорога мне каждая вещица, тобой в нее положенная. Тем более трогают они меня. Посылка пришла как раз к 19му, ты знаешь, что это памятный для меня день[546]. Завтра, вероятно, ты будешь вспоминать меня, и мне от этого сознания будет легче в моем полном одиночестве. Сегодня получил еще три твои письма (№ 3–7–8/XI, № 4–10–11/XI и № 10–29/XI). Пришло еще письмо от Сережи с описанием домашнего быта и занятий. Итак, как видишь — я «богат и славен Кочубей, его поля необозримы»[547]. В предыдущем письме я писал тебе о другом письме от детей, бесконечно тронувшем меня.
Ты пишешь о своей беседе с твоей подругой о своем женском. Ты хотела ей задать вопрос о деторождении. И я хотел тебе задать этот вопрос. Когда умер мой друг Вс. Ник. Белокопытов, я помню, мы, его близкие, очень жалели, что после него не осталось детей. Вот и я теперь часто задавал себе вопрос — ну а ты в какие-нибудь минуты не жалела, что у нас с тобой нет детей? Или же, наоборот, тебя успокаивало это, делало тебя свободней от жизни?
Мне все вспоминаются слова Нат. Ал-овны Герцен: «Какая смелость, какая дерзость дать человеку жизнь и не иметь средств сделать его счастливым»[548]. Не многие матери ставили себе этот вопрос. А ведь она хотела иметь много детей. Мне бы только слова «счастливыми» хотелось дополнить «и хорошими». Твои рассказы о дочери В. М. — я помню. Бедная девочка! Но о себе скажу, что я очень не хотел бы, чтобы моя судьба бросала тень на жизнь моих детей. Мне бы так хотелось, чтобы в их сознании я остался счастливым человеком, благословляющим свою жизнь.
Ты часто в письмах извиняешься, что пишешь все о себе. А как же иначе? Что мне больше всего нужно от твоих писем? Короленко в своем предисловии объяснял, что он, излагая свои воспоминания, хотел избегать самого себя и пытался смотреть на себя извне. Оттого он и назвал книжку «Воспоминания моего современника». Мне же думается, что писать о себе как таковом, как о чем-то единственном и неповторимом, есть не только право, но долг каждого человека, что ведь есть тоже своего рода отдача себя. Так писал Герцен в «Былом и думах». Тем более это нужно, когда пишешь любимому и любящему. Неужели же ты бы хотела, чтобы я перестал писать о себе. Итак, пиши о том, что у тебя на душе.
Да, ты права, о «Трех сестрах» я вспомнил в первые же часы нашей разлуки. Мне очень хочется, чтобы ты побывала на этой пьесе в МХАТе. Как я рад, что ты была на юбилейной выставке, ему посвященной. Твои опасения, что у Гогуса с молодой женой не все вполне хорошо, вероятно, основательны. Гогус любит пользоваться моей терминологией, и противоставление благополучия — счастью — свойственно и ему. Как бы хотелось думать, что это случайная фраза. Мне так хочется, чтобы ему было хорошо. Я вот сейчас вспомнил, как ты мне сообщила тогда в Ялте, что дозвонилась к нему, и как мы были с тобой у него в туберкулезном диспансере. Сонечка, забудь и думать, что мне свойственны такие мысли — «она на воле, значит, ей хорошо, а я — в лагере — значит, мне худо». Это абсолютно чуждо мне, абсолютно. Каждый из нас и страдает, и радуется по-своему. А жизнь — трагедия. Это верно. У Ромен Роллана Жан Кристоф говорит: «Жизнь — это трагедия. Ура!»[549] Это хорошо, это ура. «Узнаю тебя жизнь, принимаю и приветствую звоном меча»[550]. Да, я не с Иваном Карамазовым, а с Жаном Кристофом принимаем жизнь — пусть она трагедия. Это сознание поднимает душевные силы. Я верю в жизнь, я люблю ее.
Ну вот, листику конец. Конец беседе.
Я беру тебя за руки, обнимаю и крепко целую.
До свидания.
Моя дорогая Сонюшка, писем от тебя опять нет. Видимо, и мое письмо, в котором я изложил свои мысли о любви, — пропало. Пишу тебе опять то же самое на всякий случай[551]. Ты писала о трагичности жизни. Один из признаков ее — это хрупкость хорошего. Помнишь мысль Вахтангова?
Я думал часто о том, отчего дети особо одаренные, особо морально значительные — часто умирают так рано. Так было с моей Таточкой. А помнишь «Книгу о маленьком братце» — помнишь образ маленького Свена? О таком рано умершем мальчике — Мите Боткине писал в одном из стихотворений Фет. У тебя есть, конечно, свои примеры.
Моя пламенная любовь ко всему морально и духовно значительному привела меня с юных лет к преклонению перед ним в жизни, к стремлению служить и охранять его в жизни, бороться за него. Среди прекраснейших в жизни я считаю любовь, какой она может стать.
Любовь есть подвиг, т. к. требует постоянных жертв, требует отказа не только от эгоизма, но и от эгоцентризма — это в отношении себя; а в отношении обоих она требует борьбы и победы над тем полом, который нам дан природой и общественной средой, не для его подавления (аскетизм), но для его творческого преображения.
Любовь есть путь, она требует всегда движения вперед, не терпит остановки, застоя. Этот путь должен быть путем ввысь, т. е. лестницей — к новым вершинам через борьбу, через творчество. Любовь требует больших жертв и отречений. Воля любящего должна создавать для всяких случайных и дурных порывов — плотины, чтобы выше и выше поднималась прозрачная вода любви, а не терялась в болотистой почве, где она загнивает и грязнится. Любовь должна отсекать все соблазны, «не верить мгновенному», не поддаваться чарам многоликости. «Как ты творишь свои статуи?» — спросили Микеланджело. «Я беру кусок мрамора и отсекаю все лишнее». Если дать развиться всем порывам эроса — мир любви вырастет кустом, без ствола; если отсекать все мгновенное во имя единого — то образуется ствол прекрасный как у кипариса, бука, пальмы и пинии.
Но самое важное не только то, что любовь должна творчески преобразить пол, она должна творчески пересоздать всю душу и достичь чуда: жизни в другом, как в себе, жизни в одном мире, сосуществования в едином. «Спящий живет каждый в своем мире — для проснувшихся мир один» (Гераклит). Любовь есть пробуждение двух в одном мире. Единомыслие есть дар любви. Оттого любовь есть и тайна, «непостижная уму» (Пушкин). Разум охватить ее существо бессилен. Она доступна только мудрости. В любви открывается одно из начал жизни — лик — неповторимый, незаменимый, единый во вселенной, во всех временах и пространствах.
Итак, любовь есть подвиг, тайна и чудо. Беря много сил у человека, она стократно возвращает их и повышает ценность личности для общества. При этих возможностях от любви нужно многое требовать и от нее много можно ждать.
И мне больно и за любовь, и за людей, когда они в своем нетерпении жить или в страхе перед одиночеством в борьбе с собой уступают неподлинному, суррогату. И еще грустнее, когда люди глухи и слепы и совсем не ведают подлинной любви, а принимают за нее лишь чувственное наслаждение. Тогда они погружаются в тину темных сил пола, в ничто, о чем так хорошо свидетельствует тот смысл, который придается ими же всем этим непотребным словам как понятиям ничтожества, зла, надругательства. Если такой человек хочет сказать, что он плюет на что-нибудь, он употребляет этот гнусный термин русской брани. Этими же словами пользуются для определения — отрицания. Нуль и отрицательные понятия — вот смысл всего связанного с матерщиной. Таким образом, эти распущенные люди всем своим языком вынесли безусловное осуждение тому половому миру, в котором они живут. Пол, эрос стал для них началом зла или пустотой. Он действительно ужасающе пуст и предельно мерзок.
Сонечка, я знал свет и ненавижу эту тьму. Но пойми же меня, не людей, носителей этого зла, я возненавидел. Но как же отделить зло от человека, который предался ему? Это вполне можно. Ведь я ненавижу в Герцене, в Блоке, даже в светлом Пушкине — присущую им тему (к Достоевскому иначе — здесь сложнее), а ведь их-то самих я как люблю и, надеюсь, понимаю, когда в конечном итоге считаю даже чистыми душевно людьми. Разве же я ригорист? Я люблю свет, и мне мучительно, когда мрак побеждает свет. А свет-то так и колышется, как та свечка, которую в детстве носил домой после заутрени, и так хочется прикрыть его рукой, чтобы ветром его не задуло.
Хорошее хрупко, Сонюшка. И все же я ценю, что и среди хорошего бывает не только стекло, которое дробит «тяжкий млат», но и булат, которым он выковывает и придает четкую форму. Вот на этом булате еще и держится жизнь, и верю — будет держаться. А хорошее тоже гибнет не напрасно. Л. Андреев в какой-то пьесе сказал: «Жизнь как садовник, срезает лучшие цветы, но их благоуханием полна земля». И еще одно. Осматриваясь на путь человечества (так!) в его моральной истории, я должен с радостью сказать: несомненен прогресс в области любви. Не в силе ее. Она была крепка на всех стадиях (Пенелопа, Андромаха, Антигона). Но по ее содержательности и ее смыслу, о котором я писал.
Зимой в лагере легче всего. Какое-то затишье от снега, от темноты. Больше и досуга. Но работать трудно. В кладовой нет печки. Все ветры одувают ее. В перчатках работать нельзя. А все приходится касаться металла. Взвешивать гвозди особенно неприятно, т. к. мелкие колются, как булавки. Но в общем зимой как-то спокойнее на душе. Тяжелее всего весна.
Ну, Сонюшка, целую тебя крепко, крепко.
19-ое я провел хорошо. Я был при твоей посылке с кипой твоих писем, с 2 письмами из Пушкина, из которых одно было замечательно хорошее. Год назад утром меня взяли на этап из Таганки.
Сонечка, дорогая моя, — вот уж год, как в этот день я покинул Москву. 21го вечером нас увезли из Таганки. Когда проезжали площадь Красных ворот, случайно распахнулась дверь и я увидел станцию метро. Дверь закрылась, и так же на секунду я увидел столь любимый мною Ленинградский вокзал. На нем висел большой портрет нашего наркома. Это мимолетные, прощальные образы милой, дорогой Москвы. Следующий день составлялся этапный поезд, а 23го мы отбыли, ничего не зная, куда и насколько. Гудки электрички рассеяли наши мечты о юге и юго-востоке. Вот Лосинка, а там дальше Мураново, Хотьково — Абрамцево, Горки, Городок, Загорск. Все мимо, мимо — в неведомую даль. Прощай, Москва, прощай, жизнь!
Сейчас пришло запоздавшее твое письмо от 6/XI № 2. О малярии не пишу, ее припадки давно уже не возобновлялись. На Екатерину Михайловну и Анну Николаевну не сердись, они всю жизнь были до странности тяжелы на подъем с письмами, даже в отношении друг друга, когда жили в разлуке. Ты писала, что не можешь бывать ни в театре, ни на концертах. Меня это беспокоит как симптом твоего душевного состояния. Ты пишешь также об утрате веры в абсолютные ценности. Это еще более тревожит меня. Неужели ж любовь, наша любовь не поддерживает в тебе эту веру? А любовь — абсолютная ли ценность? Мне твое воздержание от театров и концертов кажется каким-то трауром, который ты носишь на своей душе. А ведь я-то через тебя теперь участвую в жизни. Только не пойми это за упрек, а лишь за заботу о тебе, за тревогу.
Мое душевное состояние — зимнее. Все как-то покрылось снежной пеленой и мглой. Без вьюги — а так, тишина. Я первые месяцы ощущал ежечасно жизнь как страданье. Бывали счастливые дни. Но срок был такой. В былые годы мое естественное состояние была радость. Вот трамвай идет — и это радостно, галка пролетела, как хорошо. Страданье — это отклик на какое-нибудь событье — быт же сам по себе, т. е. само бытие — радость. Теперь у меня последние месяцы (с июля) — состояние нейтральное. Но я, конечно, понимаю, что это не начало выздоровления души, а усталь. Страдание вошло внутрь, стало привычным, притупилось. Мне кажется, что, если бы я увиделся с тобой, не радость бы почувствовал, а вся боль всколыхнулась бы на душе. Я бы взял твою руку, сел бы рядом и… заплакал бы, как женщина, — тихо, беззвучно, спрятав от тебя свое лицо.
Ты пишешь о себе — в чем ты видишь перемену в себе. А я не знаю, в чем изменился я и изменился ли? Я как-то мало сознаю себя. Я себя оставил там, с вами, мои любимые. Наша колонна заканчивает свои работы. Что будет дальше — совершенно неизвестно. Для меня сложился сносный быт. Я к нему привык и боюсь перемен. Мне вот предлагали перейти в лучший барак, но я отказался. Привык. Всё те же лица, но они мне не надоедают, я все лучше и лучше начинаю их чувствовать не как массу, а как отдельных людей. Я одинок в этой массе людей. Каждый, естественно, тянется к себе подобным, и колхозник — к колхознику. Но ко мне все относятся хорошо, никто меня не обижает, все уважительны. Что же еще хотеть? У меня так мало желаний. Все они связаны с вами, с тобой, с детьми.
А все же «Сердце радоваться радо и самой малой новизне». Помнишь это стихотворение А. Блока? Кажется, начинается оно словами «В нашей бухте сонной». Новизну я ищу прежде всего в твоих письмах. Вот и детки так хорошо вспомнили обо мне. Спасибо им за приписку, но я ее не видел: бланки при посылках нам не передают. Целую тебя.
Денег не нужно.
Дорогая моя Сонюшка, все жду от тебя писем, а приходят старые, которые я считал уже пропавшими. Вчера получил от 31/X, подтвердившее мои грустные догадки. Я так и не знаю до сих пор, получила ли ты мою доверенность. Меня этот вопрос продолжает волновать, т. к., право же, получить эти деньги через 7 лет — утешение слабое.
Ты просишь, чтобы я подробнее написал о питании. Ты уже из моего письма знаешь, что именно так и делал, как советуешь ты в полученном мною вчера письме. Мне очень нравятся изобретательства в этой области (рис + компот, борщ + лук и грудинка, поджаренные на маленькой сковороде). Сейчас я увлекаюсь холодной грудинкой (полумороженой) с черным хлебом и отличной крепкой горчицей, которую делает с сахаром тот продавец у Никитских ворот, о котором я тебе писал.
Пшено я употреблял тоже разнообразно, то с сахаром, то с поджаренным предварительно луком. Концентраты я все одобрил, но оставляю их преимущественно на конец, так как их удобнее беречь. Ты за мной, вероятно, не признаешь никаких кулинарных способностей. А они у меня в микроскопической дозе все же есть. Вспомни ту яичницу с гренками и колбасой, которую я иногда готовил в доме на Боль. Афанасьевском, где нам так хорошо жилось. Ты спрашиваешь, что бы мне еще прислать. Право же, кроме птичьего молока ничего не придумаю, а т. к. я его никогда не пил, то особой потребности в нем не чувствую. Кстати, о птицах — посылочка-колибри не прилетела, как ты рассчитывала. Благодаря твоим посылкам я почти не пользуюсь общей кухней. Не сердись. От соленой рыбы сильная жажда, а у меня от излишних жидкостей — по утрам отеки лица. И сердце — тяжелое. Из трех супов я теперь ем только один.
Скоро кончается наша стройка. Мне, может быть, придется снова вернуться к физическому труду. Меня несколько это беспокоит только в отношении сердца. Моя мечта теперь сделаться маляром. Ты знаешь, что я когда-то владел немного кистью и для акварели, и для масла. Надеюсь, что «колерá» научусь составлять быстро, а все остальное приложится. При моем сердце — это, пожалуй, наиболее подходящая для меня профессия. А помнишь героя чеховской повести «Моя жизнь», он тоже был маляр. Я уже об этом плане говорил с моими товарищами по стройке, малярами.
Как я тебе писал, у меня отношения с товарищами хорошие. Я передумал, отчего они ко мне относятся лучше, чем к другим интеллигентам. Когда они еще у нас были. Мне кажется, это объясняется отчасти тем, что я умел быть прост и вместе с тем оставался самим собою. Они меня поэтому не считают «своим», но относятся с симпатией. Грустно мне наблюдать за некоторыми старыми лагерниками. Это люди — разуверившиеся во всем. На все махнувшие рукою, живущие изо дня в день. Я имею в виду долгосрочников. Я верю, что никогда не буду таким. От их скептицизма веет холодом. Но зато они ни о чем уже не тужат, им всё все равно. Связь с семьей уже утрачена. Ну вот, и бумаге конец, а ты все же не щеголяй своей закаленностью и опасайся простуды. Ты в этом отношении как Сережа.
Это обеспокоило меня.
Целую тебя крепко. Будь умница.
С большим интересом читал книгу о Тургеневе.
Дорогая моя Сонечка,
Мне сегодня как-то грустно, грустно. Не могу только разобраться — почему. Оттого ли, что от тебя нет новых писем — последнее от 29/XI. С тех пор я получил 2 письма старых — последнее от 26го/X. (Сужу по конверту, твоих пометок — даты и № нет.) Оттого ли грустно, что стройка кончается — и полная неизвестность. Или же, наконец, грустно от основной причины. Прошу тебя еще раз — поменьше волноваться обо мне и моем теперешнем положении. Я в нем не теряю бодрости. Грусти о том, что прервана наша совместная жизнь, — об этом и я грустить не перестану, моя любимая, моя дорогая.
В твоем письме из Детского Села ты вспоминала мои объяснения в Камероновой галерее и мое обращение к тебе у бюста Адриана. Это воспоминание — влечет за собой вереницу других и уводит меня далеко, далеко от окружающего.
Это было весной 1914 г. Я с Татьяной Николаевной осматривали руины виллы Адриана[552]. Я тебе напомню о нем. Это был человек, стремившийся все испытать. Владыка тогдашнего мира, выдающийся администратор, путешественник — объездивший чуть ли не весь «круг земной»[553] (как выражались тогда), немного поэт, кажется, также архитектор и скульптор — блестящий представитель, можно сказать, первого Возрождения Античности[554], если под ней понимать одну Элладу. К концу жизни, устав от блужданий и в прямом, и переносном смысле слова, он покидает свою столицу и поселяется вблизи нее у древнего Тибура[555]. Здесь он хотел окружить себя всем, что он любил. Создать микрокосм, отражающий большой мир — макрокосм. Он назвал вершины Сабинских гор[556] — любимыми именами Эллады: Парнасом[557],
Пелионом[558] и Оссой[559]. Реку Анно[560] — переименовал в Алфей[561]. Он построил храмы всем богам Востока и создал Серапеум[562] — к которому проложил Конопский канал. Но среди храмов — лучший был посвящен не богам Востока и Запада, а прекрасному юноше — Антиною[563]. Он создал Елисейские поля — для блаженных душ (помнишь Елисейские поля — в моей родине — Софиевке?). Но самое замечательное на этой вилле было — это храм 7 философов[564], начиная от Фалеса — кончая Аристотелем, и замечательная стена — Пойкиле[565], воспроизводящая ту, в тени которой прогуливались в Афинах философы, стена, украшенная фресками самого Полигнота[566]. Окружив себя изумительными статуями, привезенными из Эллады, он встречал здесь, на своей вилле — свой закат. Но умирая, «в предсмертном бреду»[567], как выразился его биограф[568], — он написал стихи — в которых обнаружилось со всей обнаженностью его духовное банкротство. Вот они, в переводе.
Вот итог жизни того, кто все испытал. Прошли века, тысячелетия. Над руинами города вознесли свои кроны торжественные пинии. Готические кипарисы окружили обвалившиеся стены, сохранившие следы мраморной облицовки. Заросли олеандров нежно благоухают между рухнувших колонн, по которым вьется темный плющ, а на одной застыла со своими зоркими глазами ящерица. Над сочной травой поднимаются — как пылающие ярко-красные огоньки — огромные маки. А там — в долине реки Анно — серебристые оливковые рощи — а еще дальше — завершая панораму — синеют плавные вершины Сабинских гор. Темнеет. Мы покидаем эту зачарованную землю. В сапфировом небе, чуть отливающем изумрудом, — засияли пока еще редкие звезды. Пыль на дороге — снежно-белая. Я нигде не встречал такой пыли. Мы идем на свет фонарика траттории. Т. Н. в соломенной шляпе с большими полями и голубом шарфе. Трельяж обвит виноградом. Светлый полог — прикрывает днем террасу от палящего солнца. Но сейчас, в сумерках, он похож на белый парус. Мы занимаем место у маленького столика. Нам дают тонкие макароны с томатами и темно-красное вино. Мы сидим молча. Кроме нас никого нет. Тишина. По дороге, покрытой белой пылью, идет мальчик со скрипкой. Он останавливается перед нами, достает смычок и начинает играть, а потом и петь. У него большие печальные черные глаза, волнистые волосы, сквозь загар проступает легкий румянец. В голосе его, еще не окрепшем, так много драматизма. Лицо такое серьезное. Он пел арию Надира из «Искателей жемчуга»[569]. Знаешь ли ты ее? Сегодня почему-то эта ария все время звучит мне. Мы впоследствии слышали ее в исполнении Собинова. Он кончил петь. Не улыбнувшись, грациозным жестом снял шляпу, чтобы поблагодарить нас за полученные сольди. А мы отчего-то долго смотрели ему вслед. Ты знаешь, что я верю, что все пережитое как-то сохраняется в местах. Вилла Адриана насыщена ароматом поздней, мечтательной Эллады, уже пережившей себя и возрождавшейся впервые на новой почве. Душевное банкротство Адриана — воспринималось здесь не как поучительный урок краха пенкоснимательства, а придавало тот трагизм этому человеку — который отражен не столько на его лице, сколько в чертах (особенно верхняя часть лица) его любимого Антиноя. Помнишь ли ты это лицо с тонкими, почти прямыми, сдвинутыми бровями. На вилле Альбани есть замечательный рельеф с Антиноем, снимка с которого я нигде не встречал.
Не подумай, Сонюшка, что я схожу с ума, что вдруг пишу тебе такие письма в этом бараке, где на нарах спит 80 моих товарищей. Мне хочется перенестись, хоть в беседе с тобой, далеко, далеко в прошлое[570].
Прости. Целую тебя.
Милая моя Сонюшка, пишу тебе последний раз на нашей стройке. Завтра я здесь кончаю работу, что будет дальше — неизвестно. Я несколько нервничаю, но духом не падаю. Вчера была почта, но письма от тебя не было. Последнее от 28–29 ноября. Одно получил вчера от 10/XII. Неужели Новый год я встречу без привета от тебя?
В последнем твоем письме от 26/X (видишь, как запоздало) ты пишешь, что ходишь без зимнего пальто, что ты себя закалила. Меня это обеспокоило. Я тебе уже писал, что прошу тебя не так полагаться на свое здоровье.
Чем больше я живу с этими людьми, очищенными от шпаны, тем более я начинаю по-человечески разбираться в них и во многом прощать их недостатки. Мое положение среди них определилось. Я им чужой. Они со мной редко разговаривают. А между собой по вечерам охотно болтают о своем былом хозяйстве преимущественно. Но меня они не сторонятся. Часто обращаются с просьбой поделиться хлебом, супом и т. д. Иногда обращаются за каким-нибудь советом. Недавно наш кузнец получил от одной знакомой письмо с извещением, что жена ему изменила. А жена все время пишет нежные письма, и вместе с доносом пришло и письмо от жены, полное грусти и заботы. Кузнец в отчаянье читал мне письмо. Я ему не сказал, как обычно говорят: «эка, что, разве баб мало, сколько хошь этого добра». Я ему ничего не сказал в утешение, кроме того, что не следует так доверяться доносу, явно написанному по злобе. Сказал, чтобы он не оскорбил в своем очередном письме жену, а что утешать в таком горе, если это правда, нечем. А его боль я хорошо понимаю. Этот человек во сне улыбался. Итак, как видишь, меня не сторонятся. Не сразу установилось отношение ко мне: к интеллигенции подходят непросто. Нужен нам такт. Раз — еще летом — мы разгружали вагон кирпича. Пришел прораб и начал браниться, что неосторожно бросают кирпич, он разбивается. Я объяснил, что так бросают лишь битый, а цельный спускают по трапу. «Почему Вы, культурный человек, вообще не помогаете, не делаете замечаний товарищам». Я ему сразу не ответил. А потом подошел и сказал: «Т. прораб, я рядовой рабочий, но вместе с тем я интеллигент. Если я, не занимая никакой должности, буду давать указания товарищам, ко мне будут относиться как к лицу, старающемуся стать начальством — „ты там инженерствовал, а здесь ты как мы — знай свою кирку да помалкивай“. Я стараюсь иначе. То, что я слабый, болезненный, непривычный и пожилой, — это видят все, и то, что я стараюсь выполнять задания, тоже видят все. Я дисциплинирован — вот и все, чем я могу воздействовать на других». То, что я не стараюсь пролезть в бригадиры и десятники, — было оценено. Я ничем не хотел как интеллигент выделиться, за исключением того, что в быту я оставался вежлив и никогда не ругался. Мне будет жаль расстаться с колонной, где уже установились приличные отношения. Недавно я стоял в очереди к лекпому (у меня небольшие отеки лица). Из очереди вышел, чтобы посидеть после работы. Когда я вернулся, кое-кто заворчал. Но общий хор за меня заступился. И вот один, мне даже незнакомый, тихо сказал соседу: «Если бы все были такие, как этот, жить было бы можно».
Пишу тебе об этом, чтобы успокоить тебя касательно отношения ко мне моего окружения. Но из всего этого ты видишь, как я одинок, может быть, так и надо; надо довольствоваться нашими письмами. Жить будешь ты. Живи за себя и за меня.
У меня почему-то такое чувство, словно ты недовольна моими письмами. Напиши правду. Возвращаюсь к окружению. Прислушиваюсь к оживленным беседам, к смеху. И чувствую совершенно другой мир. Не потому, что их интересы другие. Их интересы мне понятны. Но их подход к ним — какой-то совершенно другой. У них совсем особый язык. Он напоминает отчасти и детский обилием восклицаний. В нем много юмора, шутки, и мне и этот юмор, и шутки не всегда понятны, но слушатели смеются. Значит, все в порядке. Мне нравится их простая образность. Так один выругал тех, кто входит в барак не закрывая дверь, — «словно коровы». И подлинно, идут лениво, вяло… Ну вот и бумаге конец, а с ней и письму.
Целую тебя, моя Сонюшка,
Пришло твое письмо от 2/XII и согрело меня накануне Нов. года. Его чтением и перечиткой писем детей я встретил Н. Г. На это письмо скоро <
Новый год встретил во сне. Еще раз, Сонюшка, с Новым годом!
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, боюсь, что из предыдущего письма ты не поняла, какое впечатление на меня произвел твой ответ на мое письмо о прошлом. Мне было мало моего осознания смысла связи между первым и вторым браком. Твое понимание и оценка моего письма дали мне чувство большой полноты и завершенности моей личной жизни. Ты опять была на высоте. Я сейчас упомянул одно твое письмо, но я имею в виду оба, где ты пишешь о нас. Как хорошо, что опять наладилась наша переписка! И вот видишь — мне грустно по вечерам, когда нет твоего письма. Перечитываю старое. Такова наша жизнь в письмах.
Мною по временам овладевает ужасная тревога за вас, за вашу жизнь. Это самое тяжелое в моей здешней жизни.
Вчера получил твою дополнительную посылку. Присланный фартук и нарукавники очень-очень тронули меня, но заставили грустно улыбнуться: я уже не кладовщик, а истопник. Благодарю за все, за шоколад, конечно, благодарю в отдельности. Мандарины, а в предыдущей — яблоки несколько пострадали от мороза, но это нисколько не ослабило того наслаждения, с которым я их ел. Двумя мандаринами угостил соседей.
Сейчас принесли твое письмо № 15–16 от 14/XII. Мне именно сегодня особенно хотелось его получить. Эти дни особенно тоскую о доме. Сегодня мое настроение за день несколько посветлело, а вечером письмо! Переписка опять наладилась. Сперва — на твои вопросы. О ленинградской знакомой ты мне писала в октябре. Ты с ней беседовала, видимо, обо мне и Татьяне Николаевне. Она считала, что ты не могла найти счастье со мною, т. к. я никогда не перестану любить умершую жену. Я не догадался, о ком ты писала, если это близкий нам человек, мне бы хотелось, чтобы она знала, что в первой части она ошиблась, а во второй была права. Ты в полученном мною письме ссылаешься на беседу с ней как мне известную. О книгах я ничего тебе не смогу написать. Относительно денег — прошу больше не высылать. Мне достаточно того, что у меня есть. Я поступаю так, как советуешь мне ты, — т. е. съедаю быстро все самое привлекательное, а все нужное растягиваю до второй посылки, часто остается запас. Так, с последним шоколадом я прожил всего два вечера. Я сидел за столиком, читал Тургеневский сборник и наслаждался шоколадом. Когда-то я очень любил читать добрую книжку и есть шоколад. Такое сибаритство! Но людям надо прощать их слабости, если они не во вред другим.
А теперь о главном в твоем письме. О твоей гордости и вытекающей из нее скрытности. Мне кажется, что Татьяна Николаевна в отношении главного в ее жизни была еще более сдержанна, еще более замкнута. Но я знаю, что Ив. Мих. отлично понимал силу ее любви. Конечно же, он удивился бы, если бы узнал, что ты предполагаешь, что он в тебе воспринимает Марфу. И все же мне очень хотелось бы, чтобы ты ему при случае сказала или даже написала о нашем, что соединяет нас и как связалось мое прошлое с настоящим, написала бы о нашей жизни в письмах. Но не думай, что я тебя об этом прошу. Здесь все должно быть непосредственно. Если бы ты с ним так побеседовала, ты еще бы лучше почувствовала его необыкновенную душу. Желаю тебе успеха с твоим курсом лекций. Не мучься из‐за моей жизни здесь. Я все смогу перенести, лишь бы ты и дети были в своей прежней жизни. Целую еще и еще раз. Твой
Спасибо за какао. Помнишь вечер после театра, когда мы его втроем съели.
Моя любимушка — сейчас вечер… Полная луна озаряет снег. Вокруг нее от сильного мороза — сияющее кольцо. В серебристой мгле хребты далеких гор. Тишина.
Все мои мысли уходят в прошлое, и близкое и далекое. Но я останавливаю свои воспоминания и сажусь за письмо тебе. За последние дни я получил ряд твоих писем. За ноябрь получил 10. За декабрь есть нумерация, дошли все — последнее от 14‐го (№ 14). Последнее твое письмо и письмо от 4‐го (№ 12) создали мне праздник. Сонюшка, как окрепла, углубилась и даже посветлела наша любовь, как она торжествует над всем. Только как бы хотелось мне, чтобы ты не так страдала из‐за того, что я в заключении.
С каким радостным волнением прочел я о словах Ив. Мих. относительно нашего брака. Они не удивили меня, но так хорошо подтвердили то, что я ожидал. А как я живо представляю его себе, его слегка наклоненную голову, его улыбку, голос его. Неужели же никогда, никогда не увижу его. Как я радуюсь его успехам. Лишь бы здоровье его дочери не омрачало последних лет его жизни.
К сожалению, оставаясь верным своему обещанию писать тебе обо всем, я должен сообщить тебе, что я снова на общих работах. Первые два дня были тяжелы. В особенности второй, когда я работал на другой стройке. Тяжело было во всех отношениях. Сейчас опять налаживается. Работаю я истопником. Я пилю дрова, колю их и топлю печи и времянки строящегося дома. Добывать дрова трудно — они очень сырые. Трудно работать во время стройки. Всюду леса. Всюду препятствия. Но я люблю процесс топки. Я люблю огонь, как Франциск Ассизский. Нравится мне и пилка дров. Но я пока устаю, и вот сейчас, когда я пишу тебе, — меня очень клонит протянуться на нарах и закрыть глаза.
На мои общие работы здесь смотрят как на временные. При первой возможности — устроят иначе. Мои мечты стать маляром остаются пока мечтами. Отношение ко мне и адмтехперсонала и путеармейцев[571] — хорошее. Это, конечно, в разных отношениях облегчает мой быт.
Наш новый начальник интересный человек — необычайно энергичный, культурный, сочетающий большую требовательность и строгость с вниманием к людям.
Я получил посланные тобой валенки — которые оказались вполне впору. Все меня поздравляли. У нас как раз — навернули холода. Посылкой я очень доволен и не понимаю, почему ты ее назвала неполноценной. Неужели ты действительно послала вслед другую. Сегодня я получил уведомление. Но это, может, из Пушкина. Ужасно обрадовался галетам. Сегодня отметил вечер — какао и апельсиновым вареньем, которое напомнило мне и Норвегию, и Швейцарию; там без него не подавали чай. Мне занятно, что к твоим посылкам, когда их проверяют и выдают, все относятся с каким-то уважением. Дежурный по охране, приступая к осмотру последний раз, заметил, что любит выдавать мне посылку, с таким вкусом она всегда составлена.
Вчера с твоими письмами пришло письмо от Танюши. Читая его, я так ясно слышал интонации ее голоса, оживленного и радостного. Но все же какая она в 15 лет еще девочка! Письмо очень милое. Сегодня ей пишу ответ в Пушкин.
Знаешь, что вспомнилось мне. В конце декабря истекло 25 лет моей экскурсионной работы. 25 лет тому назад наш Эрмитажный кружок с огромным энтузиазмом провел первые экскурсии с учителями, приехавшими на Всероссийский съезд. Я думал об этих истекших 25 годах. Как многого я мог бы достигнуть, как много сделать, если бы жизнь не ломала меня. Думал я и о том, что мои товарищи отметили бы эту дату и смогли бы тогда подвести итоги моим трудам. Ну что ж, не судьба. «Сбудется то, что суждено».
Крепко целую, крепко, ну дай же…[572].
Спасибо за З. Н. Больше мне не надо.
Письма пересилила усталость: хотел почитать Пушкина. Открылись слова: «скажи, есть память обо мне, есть в мире сердце, где живу я»[573].
Дорогая, милая Сонюшка, пишу наспех. Я вызван на этап. Адрес прежний, только колонна новая — 16-ая. У самого Уссури. Мне говорят, что перевод вызван желанием меня лучше устроить (не на общих работах). Колонну хвалят. Я взволнован. Все же привык. Да и отношение ко мне было хорошее. Боюсь и долгого перерыва в переписке. Получил извещение на посылку, но посылки нет. Это хорошо. Трудно было бы идти с ней этап. Вещей и так очень много. Вчера пришло твое письмо от 22/XII. Рад твоим успехам во Дворце пионеров. Посылки все получил. Письма как будто тоже все.
У нас сейчас на самых работах получают письма с извещением, что все взятые по изоляции[574] (из 58-ой) вернулись. Называют фамилии. Здесь у нас, из нашего числа о таких освобождениях не слышно. Но здесь постоянно из прежде сидевших по бытовым статьям вызывают на пересуд и большей частью освобождают. Кроме того, идет вербовка (добровольная) бытовиков на колонизацию с вызовом за счет государства семей. Вот тебе наши новости. Сейчас иду в баню. Ну, Сонюшка, что-то меня ждет впереди. Все последнее время сильная тоска о доме, а сейчас неизбежный перерыв в переписке! А доверенность ты так и не получила! Целую тебя много, много раз. Такое ощущение, что расстаюсь и с тобой.
Ну, милая, дорогая, любимая, всего тебе светлого.
Ты вполне успокойся за письма и посылки. Вчера расписался в получении одной, а сегодня мне сообщают, что пришла еще. Надеюсь, что это прилетела маленькая колибри, о которой ты давно писала. Первую посылку, вероятно, получу завтра. Письма дошли, видимо, все. Последние без даты и № 5а, видимо, от 25-го/XII (сужу по штемпелю). В последнем письме опять бодрые нотки. Приветствую и концерт «Вертер», и план поездки погостить к И. В.[575] Мать его помню смутно. Помнишь, мы были у них на даче. Супругов не застали, а мать угощала яблоками. Пиши о судьбе болдинского зала Пушкинского музея.
Меня вызвали на этап в колонну № 16, говорят, будто на конторскую работу. Колонну хвалят. Она находится в центре отделения. Но пока этап отложен. Мне, конечно, трудно в особенности в зимнюю стужу, на физической работе. Сегодня грел смолу и потом перетаскивал котел на место работы и мазал шпалы.
Как только окончательно решится вопрос о переводе в новую колонну, сейчас извещу.
Сейчас опять трудно стало писать. Хочется лежать неподвижно с закрытыми глазами. Вот моя скромная радость.
Я сейчас часто думаю о своей жизни в целом и наталкиваюсь на одну черту, свойственную мне с отроческих лет (с 10-летнего возраста). Это какой-то обостренный интерес к трагической судьбе людей и симпатия к ним. Я тогда больше всего из героев древности любил Агамемнона и Ореста. И когда я хотел дать отчет в том, за что, — у меня ответа не было. Но судьба, напр., Агамемнона, 10 лет отсутствовавшего в своем родном доме (и по возращении убитого женой), глубоко волновала меня. Особенно звучали слова, сказанные тенью его, — Одиссею. И после слов Гомера — «Радостно вождь Агамемнон землю родную объемлет». А вслед за этим слова его тени. «И убили меня, как быка убивают у яслей». Так же я полюбил за их трагическую судьбу: Британика (брата Нерона), Кларенса (из «Ричарда III» Шекспира), Гарольда, последнего англосаксонского героя. А люди эти были замечательны и не чем иным, как только своей трагичной судьбой. «За что ты их, собственно, любишь, Коля», — спрашивал меня Федя. И я не мог ему объяснить. Эх, вот и бумаге конец, ну, лягу и закрою глаза. Целую тебя крепко.
Отдохни от всего, отдохни от меня.
Милая, любимая Сонюшка, с перепиской прекрасно. Вот тебе картина получек: 14/I получил твое от 14/XII — № 16, 16-го — твое от 22/XII № 17, 24-го — твое от 24-го — № 18, 19-го — твое от 28 и 31-го/XII и 20-го — твое от 9/I № 22. Вчера же пришла посылочка колибри — в ней: шоколад, мармелад, мандарины, яблоки, сыр, чай, тянучки. Вот полный отчет. Сегодня подписал доверенность на получение твоей. Но очень боюсь, что завтра этап и придется все тащить с собой, если ее доставят завтра. Но точно еще ничего неизвестно. Основные темы трех твоих последних писем — Гогус, встреча Нов. года и посещение прокурора. Я тебе очень благодарен, что ты так внимательно отнеслась к Гогусу и его жене. Твои отзывы об них меня очень утешили. Мне так хочется для него счастливого брака. Прочла ли ты ему мое письмо о любви? Все же я опасаюсь, что полной духовной близости у них не будет, хотя между ними разница в годах та же, что у нас. Гогус очень требователен, и с ним нелегко. А как хорошо им это совместное путешествие в Москву и Ленинград! Как Гогусу будет радостно все показать своей молодой жене! Ну что ж, читал я эти твои письма и думал пушкинское: и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть… Мне время тлеть, тебе же цвести. (Впрочем, Гогус уже не «младенец милый», а я еще не совсем труп.) Но вот эти слова как будто уместны — «тебе я место уступаю». Во мне тоже не было и тени зависти. Еще раз спасибо тебе за отношение к ним и то, что ты полюбила его. Снова вспоминаю Ялту, кстати, последнее письмо напомнило и Гагры, точнее — Гагрипшу. Встречу Нового года пережил, конечно, ярче, читая твое письмо, чем тогда, когда я сидел за письмами, а потом около 11 лег. Год сменил я во сне: «Счастлив, кто спит, кому в зиму холодную грезятся ласки весны»[576]. Мне, конечно, очень жаль, что не состоялась поездка Танюши. В эти годы, особенно в утреннем свете расцветающего сознания, так хороши «все впечатления бытия». Но знаешь (не сочти меня за сумасшедшего), у меня есть удовлетворение, что поездка не состоялась, и по совершенно изумляющим тебя мотивам: мне очень хочется впервые ей показать нашу Москву. Не пугайся, не думай, что это результат твоего письма от 3/I. Во мне какая-то двойная жизнь. С одной стороны, жизнь в письмах и мыслях о вас и тлеющая надежда на возвращение, с другой — какое сознание безвозвратности утраченного и конца жизни, постепенного замирания в сгущающихся сумерках.
Теперь о 3‐ей твоей теме — посещение прокурора и оживление надежд. Нет, Сонюшка, я не переоцениваю твоего сообщения. Ты правильно его оценила. «Чуть, чуть что-то сдвинулось». Прими скорее мой упрек за утайку «оставить без последствий» и за отказ принести вторично заявление. Это не нужно было. От этого я не впал бы в отчаяние, как теперь не поддамся «коварству надежды». Тебе, может быть, интересно узнать, что с каждой почтой (буквально) несколько заключенных нашей колонны получают письма из дома с извещением, что в их село вернулись взятые по изоляции, осужденные тройкой. Все твои последние письма заставили меня очень ярко ощутить милую, желанную Москву. Может быть, теперь ты уже отдыхаешь у И. В. и в лице его матери нашла ту добрую тетушку, о которой мечтала. Целую тебя много, много раз.
Ну, дорогая моя Сонюшка, я сейчас щедро наделен дарами судьбы: позавчера от тебя посылка, вчера 4 письма: от 17, 19, 26/XII и 5/I — № 23. Я снова почувствовал себя погруженным в атмосферу московской жизни. И болдинский зал, и Дворец пионеров, и твоя родня, и наша комната! А знаешь, я совершенно забыл о синей птичке. Ни разу не вспомнил ее, когда представлял себе нашу комнату, а когда ты напомнила так живо, вспомнил ее и кусочек елки, воткнутой между книг, к которой я прикрепил синюю птицу. Да, все это образы утраченной жизни, милые, ласкающие образы.
В посылке этот раз особенно был рад халве. Лит. газету еще не смог почитать. В одном из писем ты отмечаешь, что ленинградцы, отнесшиеся с таким волнением к нашему браку, теперь вполне оценили его, а москвичи — иначе. Отчасти это потому, что они больше знали и любили Татьяну Николаевну, но, кроме того, они гораздо требовательнее подходят к жизни. Тем отраднее мне, что они поняли наш брак. Мне так радостно, что ты переписываешься с Татьяной Борисовной, а также с Марусей. О сестрах и Ир. Ник.[577] окончательного вывода не делаю.
Читая твои письма, я стал думать о времени, предшествовавшем нашей жизни с тобою, о зиме 33–34 года. Ведь это было подобием моей 2-ой молодости. Пятницкая — дом из потемневшего красного кирпича — против церковь в стиле барокко, видная из окна моей маленькой студенческой комнаты. Я выходил на улицы Москвы и наслаждался чувством свободы. Жизнь вновь разворачивалась передо мною. Я шел, и казалось, земля гудит под ногами. Столько сил, столько бодрости чувствовал в себе, несмотря на тяжкий груз последних лет. «И вновь казались новы все ощущения бытия»[578]. А наряду с этим приступы тоски о былой жизни, о доме, об умерших и мрак одиночества среди даже друзей.
О, как я помню тот вечер, когда я был у Гриши с двумя его братьями. Все они были с женами. Вспоминались мне живо три мальчика в темно-красных рубашках — которых я полюбил 40 лет тому назад. Мне было очень хорошо от этого ощущения прожитой жизни, но вместе с тем родилось и стало возрастать чувство одиночества своего, боль своих утрат. Ирина Николаевна[579] заметила, что я изменился, и стала меня горячо звать не возвращаться к себе, а идти к ним ночевать.
Но мне хотелось отдаться этой тоске, этому одиночеству. И я ушел от них во мрак зимней ночи, когда так крутил снег над сугробами и так глухо гудела черная вода под Москворецким мостом. Я шел пешком. И этот мрак, эта вьюга — звала меня идти из жизни. И как я тогда не понимал, что ведь это был зов жизни, что это одиночество — так жгуче пережитое — вело меня к тебе. А вот дом у Серпуховских ворот. Загроможденная ящиками, красками, эскизами комната Наташи и такая чистая, убранная комната Христи. Их всегдашняя ласка, забота, участье. Все это было, было. И снова я один в своей комнате на Пятницкой — толстые тома Герцена на столе, стульях, на полу. Начало работы — «Герцен в отзывах современников». Вспоминаю Румянцевский дворец — Библиотека Ленина. Как оттуда всегда тянуло на Арбатскую площадь, а там, мимо памятника Гоголя — к дому на Б. Афанасьевском.
Как я сдерживал себя. Случалось, подойду к окну — и назад. Знал ли я тогда, чем будет для меня этот дом. А вот ты вступила в мою комнату на Пятницкой. Ты помнишь этот первый вечер? А потом через полгода — моя болезнь. И во мне все звучал мотив из «Пиковой дамы» — «и я умру, тебя благословляя». Он звучит и по сей день.
А эта Воробьиная ночь[580] 16го/VII — когда гром наполнил улицы Москвы и молния сверкала ослепительно — вспыхивала ежеминутно. А мне казалось, что это бури — бушевавшие внутри — после объяснения с тобой — вырвались наружу и теперь наступит в душе тишина. Борьба с собой кончилась. Разве весь этот свет и весь этот мрак — не были признаками того, что душа была молода, полна сил и верований. Конец бумаги, конец беседы.
Спокойной ночи, моя жена.
Милая, милая моя Сонюшка, пишу тебе, подставив наш чемодан на нарах 16-ой колонны. Мне сейчас грустно. На душе смутно. Я простился с колонной, к которой привык, в которой ко мне относились хорошо все, начиная начальником колонны, кончая конвоем. Позавчера вечером мне было нехорошо с сердцем. Меня сейчас же взяли в медпункт и делали для меня все с трогательной заботливостью. Когда я лежал, зашла приехавшая в колонну начальница учетно-распред. части и очень внимательно ко мне отнеслась. Начальник дал обо мне хороший отзыв. Она сказала, уезжая, чтобы за моим здоровьем следили внимательно. Я переведен не как специалист и не как попавший в опалу. Перевод сделали, чтобы облегчить мне устройство на конторскую работу. Но мое положение подконвойного все очень осложняет[581].
Последнее время все возможности улучшить мое положение на 188 к. были исчерпаны. Но и работа истопника мне была очень трудна последние дни. Я снова начинал день, как весною, с ощущением тяжелого груза, который я поднимаю на плечи. Я так ждал конца дня и провожал его словами — «Ну, днем меньше». Я не могу еще ничего определенного сказать о новой колонне. Пока показалось, что в старой лучше бараки (чище, теплее, выбелены), больше вообще порядка и дисциплины. Нет шпаны. Здесь плюсы — 1) мы в самом Лесозаводске, 2) есть дневной перерыв, 3) в бараках электричество, 4) лучше ларек. Вот пока все.
Адрес. ДВК. ст. Уссури. Амурлаг. 19-ое отделение 16-ая колонна.
Вчера получил твое письмо от 7-го, в котором так много надежд. Пришло письмо и от Танюши. А все же 1938 есть за что сказать спасибо! За нашу переписку. Целую тебя, моя Ярославна. Твой Коля.
Каким-то чудом получил здесь твое письмо № 1. Потрясен смертью Анат. Вас.[582]
Моя дорогая Сонюшка, ни писем, ни посылки. Я бы объяснил это тем, что все пока первоначально направляется на 188-ую колонну. Но ведь я же получил в первый же день пребывания здесь твое письмо! У меня была трудная полоса. У меня снова были приступы малярии. Меня снова обокрали. Снова взломали мой бедный чемодан и похитили ботинки. Жаль их ужасно. Присылать взамен ничего не нужно. Теперь я их здесь получу, когда надо будет снимать валенки.
Работа дневального мне очень не по душе. Я совершенно не принадлежал себе все 24 часа в сутки, т. к. на мне лежали и ночные дежурства, которые ни я, ни кто другой полностью не выполняли. Но настоящего сна не было. В бараке дневная и ночная смена, так что в нем всегда толчея. Шпана препротивная предъявляет, конечно грубо, свои требования. Несколько раз в день приходилось подбирать плевки, сопли, окурки, прилипшие к плевкам, раздавленные рыбки и т. д.
И все же это не плохо, что 10 дней я был дневальным. Все же для сохранения своего здоровья это было лучше, чем физическая работа в морозы на стройке.
Сейчас мое положение значительно улучшилось. Со вчерашнего дня я работаю в конторе по учету работы локомотивов, генераторов и т. д. Как хорошо, если я с ней буду справляться и смогу закрепиться. Встретили меня хорошо; в работе пока нет особой спешки. Главная опасность — это рассеянность. Пока особенно еще не радуйся — но, во всяком случае, хоть несколько дней я подышу совсем в другой атмосфере.
Кроме того, я приглашен нашим воспитателем в кружок самодеятельности[583] в качестве суфлера для спектакля (водевиль Каратыгина) о рассеянном человеке.
Очень обрадован появлением в нашей колонне одного поэта-художника из Москвы, с которым я встречался еще в 174 колонне[584]. Мы с ним очень оживленно беседовали о литературе. Он также очень интересовался романтиками. В частности, мало кому известным Гёльдерлином. (Читала ли ты его роман «Гиперион» об Элладе, посвященный современности и воскресающей в его душе <красоте Эллады>?)[585] Я этот роман предлагал переиздать и редактировать из-ву Academia. Он еще не переведен на русский. Когда этот поэт выслушал мою точку зрения на романтизм (тоска по вечности и по лику и неспособность найти в жизни свое «ты» из‐за поглощенности самим собою), он мне сказал очень подходящие стихи Вяземского. У меня была работа о романтическом стремлении вдаль (одна из форм — устремленность к вечности). Этот поэт сказал мне стих Вяземского, прекрасно выражающий мою мысль. Я бы их взял эпиграфом:
Так было и с романтиками, которые обжигались о дали, о чужие края и, опустошенные, возвращались домой.
Я сейчас очень воспрянул настроением. Кстати, один из наших, взятых по изоляции, подававший заявление о пересмотре, — освобожден с условным сохранением срока. Это первый реальный факт.
Я тороплюсь, т. к. пишу в нашей конторе. В окно видно, как совсем близехонько проходят поезда — как вид их волнует! Колонна наша на берегу реки. Здесь будет хорошо весной и летом. М. б., удастся покупаться. Итак, будем жить, будем жить. Целую крепко.
Я достал роман Золя «Разгром»[587]. Очень рад. Перечел все, что у меня было.
Милая, любимая Сонюшка, ты мне писала последнее полученное мною письмо накануне именин Танюши, а тебе пишу накануне дня рождения Сережи, ему исполняется 18 лет! И так юность его проходит без меня. Твое последнее письмо такое печальное! Ты даже пишешь, что все видишь в мрачном свете. Что это с тобою было. Только ли усталь души и нерв, или что-нибудь произошло, о чем ты не писала? Я опять утратил последовательность в получении твоих писем, после № 1 — сразу № 7. Я так и не знаю, получила ли ты мое о прогулке в 1914 на виллу Адриана. Как жаль, если Гогус не побывал у тебя. Я так ждал его рассказов о посещении Ленинграда. В особенности меня, конечно, интересовало его впечатление от детей.
Моя жизнь как будто налаживается, если не считать приступов малярии. Вчера был опять, но не очень сильный. В работу я втягиваюсь, хотя она много труднее учета, который я вел в 188-ой колонне. Ты ведь помнишь, что механическое внимание у меня слабо развито. Помнишь, сколько поправок в рукописи «Летопись жизни Герцена». Но я всеми силами стараюсь и надеюсь справиться.
Я обхожу по утрам все предприятия, делаю сводки о работе машин. Пока работа протекает в не нервной обстановке. Как хорошо, если я удержусь на этой работе!
В этой колонне жизнь много легче и режим менее строг. Устаю я сейчас от репетиций, т. к. актеры ролей не учат совершенно, а я, суфлер, становлюсь чем-то вроде режиссера. Актрисы из тех женщин, о которых я тебе писал летом.
Самое у меня сейчас приятное — это встреча с этим поэтом-художником — А. А. Штейнбергом. У нас нашлись общие знакомые и общие интересы. Между прочим, он интересуется Франциском Ассизским. Т. к. у нас вчера в бараке была дезинфекция — то я ушел в культ. — вос. часть колонны и там закутавшись сидел и слушал, представь — с наслаждением, патефонные пластинки: Бетховен, ирландские и шотландские застольные песни в исполнении Доливы[588]. Достал и «Разгром» Золя, но на чтение очень мало времени.
Твое письмо о Чеховых читал с очень хорошим чувством. Итак, о мне не волнуйся. Отдыхай «и душой, и телом». Целую тебя, моя дорогая, хорошая. Твой
Сонюшка, моя любимая, боюсь очень, что взволновал тебя вчерашним письмом совершенно напрасно. Меня в Сангородок пока не отправили, и, может быть, обойдется без него. Я, конечно, очень не хочу ехать туда теперь, т. к. лишусь хорошего места, на которое меня с таким трудом устроили. Я утром написал письмо Сереже, хотел вечером писать тебе большое письмо. Но днем у меня начался сильный озноб, я хотел его пересилить, т. к. эти приступы, конечно, мне в служебном отношении минус. Но становилось все хуже. Я стал путаться в цифрах, бросил работу и пошел к лекпому. Он смерил температуру, не сказал сколько, но вопреки обычаю сказал — немедленно ложитесь и даже головы не поднимайте, а там я вас отправлю в Сангородок. Мне было худо, даже какое-то полузабытье. В таком состоянии я написал тебе несколько слов, чтоб не вышло перерыва в переписке. После приступа была ужасная слабость и дурнота, длившаяся и сегодня утром. А вот к вечеру я чувствую себя совсем здоровым. На службе сегодня работал. Писать буду часто, а ты не волнуйся, но поторопись посоветоваться с врачом и добыть, если можно, хинин. Если будет опять отказ (почему обратилась к моему новому начальству, не получив ответа, или же ответ был отрицательный, но ты не написала мне. Правды! Правды и еще раз правды!), хлопочи о переводе меня поближе, куда можешь приехать. Здесь малярикам нехорошо. Лучше всего на Куйбышевскую плотину или вообще на Волгу. Неплохо и на Медвежью гору. Мне очень хочется повидать тебя еще раз и, быть может, проститься с тобой. Неужели же я всем трудом своим для нашей культуры не заслужил такого перевода? Но если в ответ на это меня отправят на далекий север, будет еще хуже. Учти и эту возможность.
Тебя беспокоит, имеется ли в моем деле отзыв обо мне моего начальника по музею. Как жаль, что нельзя было получить его копию или же попросить направить эту копию непосредственно по адресу. Мои товарищи (сплошь колхозники) получают сюда отзывы председателей сельсоветов и других руководителей колхозов с многими подписями. Тот отзыв, что мне дали прочесть, был исключительно положительной характеристикой меня с научной, общественной и политической стороны. Меня спросили, согласен ли я с тем, что здесь написано. Я ответил, что с такими лестными отзывами считаю нескромным согласиться. Ну, будет об этом. Сегодня, вероятно, придет твоя посылка с пряниками. Она, видимо, запоздала (я сегодня подписал доверенность). Я был без денег и без сахара. Из Финчасти за все время мне удалось получить только 45 р. Таганские деньги[589] (20 р., переведенные из Бутырок) до сих пор не получены. Зарплата тоже что-то у нас задержалась. Но зато приятная новость: я получил со вчерашнего дня паек техн. персонала (кстати, вчера и есть его не мог), он несколько лучше общего котла. Но вообще у меня аппетит плохой.
В одном из твоих последних писем ты выражаешь тревогу за свое материальное положение. Я еще раз обратился с доверенностью в УРЧ[590]. Нач-ца УРЧ была на 188‐й колонне, застала меня больным и очень сочувственно отнеслась ко мне. Но в общем будь покойна за меня. Мне очень нужен от тебя только сахар, т. к. 200 гр. в месяц мало. Острая нужда в книгах прошла, т. к. здесь есть 5–6 книг, которые я охотно прочту и которых мне надолго хватит. Книги у меня отбирались при осмотре, и кое-что возвращалось мне. То, что не возвращалось, было совершенной случайностью, а вовсе не изъятие недопущенной книги.
Позавчера вечером уехал на свою колонну тот поэт-художник, о котором я тебе писал. Мать известила его, что Вышинский опротестовал приговор. Сегодня из 188‐й колонны прибыло много моих товарищей по прежней бригаде, в том числе и продавец у Никитских ворот. Я тебе писал о красивом юноше-белорусе, которому пишет его племянница. Она просила «поцеловать дедушку», т. е. меня (он ей писал обо мне). Говорят, сюда переезжает и медпункт. Вчера в утешение мне пришли 3 твои письма (из январских я получил от тебя от 3‐го (№ 21), от 5‐го (№ 22), от 8‐го (б. №), от 10 (№ 1), от 14 (№ 2), от 16–17‐го (б. №), от 20 (№ 7?), от 22–23, от 26. В твоем споре с А. Ф.[591] об искусстве я всецело на твоей стороне. К произведению искусства приложились слова «слово стало плотью», его смысл — воплощение — и ценность определяется синтезом слова и плоти, идеей и формой. Рублев гениален, Рубенс гениален. Но знака = между ними быть не может.
Не прочтешь ли ты из моего письма о любви Валентине Михайловне?
До встречи в следующем письме. Целую тебя, моя горячо любимая. Твой Коля.
Пиши мне о своих музейных делах, мне они интересны и из‐за тебя, и из‐за своей былой работы.
Сережа работает в газете. Это хорошо. Но я боюсь, что это означает, что он бросил курсы.
При случае поздравь от меня Лозинских с получением знака почета[592].
Дорогая моя Сонюшка, прости, кажется, и я напутал в №№. Еще письмо от тебя от 29/I. В нем ты еще полна надежд; что случилось за эти дни до 3-го, что привело тебя в такое грустное настроение? Или особых, новых моментов не было. О выезде комиссий по пересмотрам дел говорят и у нас, но все это только слухи. Если они оправдаются, я заявление, конечно, подам. Получил письмо и от Танюши, очень порадовавшее меня. Она пишет, что собирает разные пушкинские издания и книги о Пушкине. Над ее письменным столом висит портрет Пушкина в красной раме.
Я надеюсь, что ты несколько после последних моих писем за меня успокоилась. Приступы кончились. Я чувствую себя опять хорошо. Южное солнце (мы на широте Одессы[593], что не мешало температуре спускаться ниже 40°) берет свое. Дни стоят ясные, днем тает. В воздухе пахнет весной. Я переехал в другой барак, где народа мало, живут и десятники. Много тише. Этот барак, где я прожил 3 недели, меня очень утомлял. А главное — противно было общаться с людьми, которые тебя же обкрадывают, а после этого не стесняются обращаться с просьбами. Ты, может быть, сердишься на меня за то, что допускаю эти кражи. Но уверяю тебя, что многие очень внимательные люди, только и живущие мыслью о материальных благах, были жертвами таких краж. Ведь это же воры-рецидивисты, очень спаянные и искусные, как фокусники. Ну, будет об этом. Словом, я не с ними больше и чрезвычайно рад этому.
В нашу колонну переведен и наш медпункт, т. к. переехали Романец, которая ко мне уже давно очень хорошо относится, и санитарка. Последней я, конечно, особенно рад. Между прочим, из Москвы она получила от сестры письмо тоже с извещением о выездах комиссий на места для пересмотра дел.
Вчера был наш спектакль. Я его не видел, т. к. сидел за кулисами и суфлировал. Артисты ролей совершенно не знали, и это меня очень нервировало. Но в публике был смех. Чего больше? Ставили водевиль Каратыгина о рассеянном человеке (это известный водевиль «Вицмундир»).
Мне очень приятно, что ты перечитывала «Войну и мир». Аустерлицкое небо я очень хорошо помню. Но понятие вечности для меня очень значительно. Оно не убивает, а возвышает то, что в жизни подлинно ценного, лишь лживые ценности — к которым стремился Болконский — меркнут пред лицом вечности (честолюбие, славолюбие и т. д.). Но не любовь. Вспомни раненого Болконского после Бородина, когда он встречает Анатоля.
Сонюшка, милая моя, хорошая моя, будем ли мы когда-нибудь вместе или нет, но наша любовь будет с нами. Правда. Ты далеко, но ведь можешь же ты почувствовать на себе мой взгляд, полный любви.
Целую тебя, моя Ярославна.
Дни стоят ясные и теплые, тает. Совсем не то, что в прошлом году. Тогда были ужасные метели. Весна будит мечты даже в старике 50-ти лет. Эти мечты надежды — которые и мучат, и поддерживают одновременно. Было ли бы лучше, если бы их не было? Не скрою от тебя, что я, хотя с работой и справлялся, должен был сдать сегодня весь материал своему предшественнику, который, на мою беду, вернулся из штрафной колонны. Он техник и сможет нести двойную нагрузку, ему и карты в руки. Меня обещают устроить, но я вижу, что это трудно, т. к. предпочтение отдается не моей статье (да еще не с первой судимостью). Во всяком случае, надеюсь, что на тяжелые работы не попаду.
Приступы малярии за это время не возобновлялись. Вспоминаю, как тяжел был предпоследний. Состояние как в Коктебеле, но сил-то меньше. Полузабытье-полусознанье и, конечно, мысль «быть может, конец». Переполненный барак. Все время натыкаешься на людей. Особенно противны эти повсюду торчащие грязные ноги. Нары коротки, в головах узлы, и вот всюду торчат ноги. Вспоминался стих из детской книги о сороконожке. «Это плохо, если много ног». Слезающие с верхних нар задевают за голову, попадают в ухо, в нос. Крик и брань. Дурно пахнет от грязных одежд. Кроме того, беззастенчиво портят воздух. Это общий фон. А в эти тяжелые часы — меня терзали разговоры. Молодой парень читал письмо, полученное от заключенной. В нем много нежности, быть может, чувства вздуты, безусловно поверхностны, но писалось оно с увлечением, с верою в какой-то призрак любви. Слышала бы ты, как все слушатели (из уголовных) издевались над этой женщиной. А потом разговор зашел о растлении малолетних, и один малый, хвастаясь, рассказывал о своих похождениях в этой области. Мне становилось страшно. Неужели я так умру! «Собачья смерть». Но разве я был в жизни собакой? В смысле верности — да. А мне так хочется хорошо умереть.
Вот тени моей жизни, я охотнее пишу о свете или нейтральном. Будь за меня все же спокойнее. Организм к малярии приспособляется. А здесь, на колонне, повторяю, много легче жить. Жду от тебя новых вестей, а главное, самого факта — письма. Оно создает особую близость.
P. S. Нехорошо, что я отправляю это письмо. Оно не может не огорчить тебя. Потерпи, Сонюшка. Мы в нашей переписке слишком близко подошли друг к другу, чтобы скрываться. Ведь и ты, к счастью, стала много откровеннее. А главное — ты должна понять, что суть дела не во внешнем, а во внутреннем, а ты ведь сумела оценить мое общее душевное состояние. А это самое главное, главнее всего остального, не пугайся. Когда получишь ответ прокурора, ничего не скрывай и не медли с извещением. Помни, что окончательно надежда покинет меня лишь с жизнью. Мне нужна реальность, чтобы как-то внутренне строить жизнь. Когда я стою у края отчаянья, я всегда вспоминаю свою жизнь, это то же, что прикосновение Антея[594] к земле. А теперь у меня остался уголок своей жизни. Переписка с тобою и общая жизнь, которую я знал мало, в которую всматриваюсь пристально и все больше понимаю, что ее следует знать. Ведь правда — самое важное. Еще раз, Сонюшка, целую тебя.
Прости, дорогая Сонюшка, пишу тебе на последнем клочке бумаги. Сейчас написал заявление в КВО в г. Свободный[595], в котором прошу использовать меня по линии курсов, библиотеки, словом, ближе к моей специальности. Пишу по совету своего начальника. Он советует также обратиться непосредственно к начальнику строительства Френкелю[596].
Пишу тебе в ожидании прихода моего нового начальника по работе, который должен меня инструктировать. Но он как вольнонаемный приходит позднее (часы нашей службы не совпадают).
Как ты провела вечер памяти твоей мамы? Мне так было приятно прочитать, что ты с удовольствием ждешь своих старых знакомых.
Не грусти так обо мне, Сонюшка. Право же, я прожил очень хорошую долгую жизнь. Я еще более научился ее ценить, слушая рассказы о сотнях жизней мимо меня скользящих людей. Ты спрашиваешь себя, как бы ты чувствовала себя в лагере. От этой мысли у меня волосы на голове шевелятся. Положение женщины в лагере другое, чем положение мужчины, и влияние лагеря другое, и среда другая женская. Ты должна быть рада, что я в новой колонне. Здесь во всех отношениях легче. И видишь, уже и переписка наладилась, и посылка пришла.
Мне кажется, что моя лагерная жизнь (среди других товарищей по этапу) пошла по средней линии. У других хуже, у иных лучше. Но в отношении переписки, конечно, блестяще. Я тебе писал, что провожал 1938. За это сказал ему спасибо. Целую тебя. Твой Коля.
Ах, каким грузом лег я на твою жизнь, эта мысль гнетет меня.
Дорогая моя, любимая моя, Сонюшка милая, как мне опять хорошо: я регулярно получаю от тебя письма. Сегодня № 5 от 11 и № 6 от 12. Пишу тебе по окончании работ в нашей конторе. Пишу тебе в полном неведении своего будущего, нашего будущего, а ведь тебе оно уже известно, ты уже должна была получить ответ из прокуратуры. И мне хочется сказать тебе слова бессильного утешения. Обо мне не волнуйся — помни, что надежда во мне будет тлеть до конца моей жизни, но, увы, она только тлеет. Вот почему я готов к безутешным вестям от тебя. Я сейчас больше тревожусь за тебя, и мне хочется сказать: «Оставь все эти хлопоты, успокойся, поезжай куда-нибудь, отвлекись и отдохни от своего горя».
Жизнь моя в новой колонне налаживается. На службе мне трудно, правда, — целые дни и вечера потоки цифр без всяких оживляющих их мыслей проходят через мое сознание. Я решаю одну за другой элементарные арифметические задачи. Физический труд дает больше свободы сознанию — голова остается свежей. Но зато при новой работе я лучше сохраню свои силы и здоровье. Отношение ко мне начальства пока очень хорошее. Общее самочувствие мое лучше, чем в 188-ой колонне. Сейчас я учусь овладеть лагорифмической линейкой для ускорения вычислений, но я вспоминаю стихи, написанные обо мне, гимназисте: «Анциферов мое прозванье; какой в нем сокровенный смысл? Он тот, что для науки числ я не имею дарованья». Но я надеюсь скоро овладеть этой чудесной линейкой.
Меня очень обрадовало, что ты побываешь у моих сестер. Жду письма с описанием этого посещения. О какой сотруднице Лит. Музея ты мне писала, не зовут ли ее Елизаветой Владимировной?[597] Это очень симпатичная и содержательная девушка, и мне очень жаль, если она стала виновницей распада семьи. М. Д.[598] ей увлекался еще весной 37 г. У нее очень оригинальное лицо и какая-то особенная печальная улыбка. Меня удручает непрочность брака и любви даже в нашей прекрасной среде. Очень беспокоюсь за твой отпуск, мне так нужно, чтобы ты пожила в тиши и покое, окруженная хотя бы ненадолго заботой. И я, получая от тебя письма из «затишья», чувствовал бы себя хорошо, радуясь за тебя.
От Сережи очень давно нет писем, вероятно, последнее пропало, или же он решил не писать больше? Сейчас у меня мало свободного времени. Кончаю это коротенькое письмо. Люблю тебя крепко.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, теперь у меня так мало свободного времени, что трудно писать. Работаю с утра до 1–2 ночи с двумя небольшими перерывами по часу, и то пока не успеваю справляться со всей текущей работой и тащу за собою хвосты, которые меня гнетут.
Последнее твое письмо было о посещении моих сестер. Это письмо очень как-то согрело меня, и я уже который день под его впечатлением. Ты только не написала мне, как они отнеслись к прочитанному тобой. В твоем письме только меня очень обеспокоила одна фраза, где ты пишешь, что посещения прокуратуры могут тебя задержать в Москве, а мне уже нет возможности строго-настрого тебе запретить это и настоять на твоем отдыхе в твоем затишье.
Когда я сижу по ночам, окруженный бумагами, один в конторе и шумит только печь, я вспоминаю другой стол и другие бумаги. Я вижу тома Герцена: на столе, на диване, на кресле с гобеленом старого рыбака, я вижу свои рукописи. Ты уже спишь. А я полон ни с чем не сравнимого ощущения вживания в чужую жизнь, какого-то воскрешения ее в своей душе, бросаю работу и сижу задумавшись, погруженный в иной мир, прислушиваясь, по выражению того же Герцена, к звукам навеки умолкнувшей музыки. После работы я никогда не ложился, не подойдя к тебе. Иногда ты просыпалась, иногда улыбалась мне сонная, иногда с огорчением качала головой: «Ты еще не спишь, ты изведешь себя». Ах, как мне было хорошо так изводить себя! Герцен прошел через всю мою жизнь, начиная с 15‐его возраста, и то, что я лишен его теперь, для меня тяжкая утрата.
Думал я эти дни еще вот о чем. В юности у меня была такая страстная любовь к жизни, что я всегда глубоко огорчался, когда слышал от людей, что они не любят жизнь, и мне становилось ужасно жаль их, как слепых, и как-то тревожно. Мне хотелось, чтобы все радовались со мной заодно. Когда, например, я слышал оживленную беседу между людьми — я радовался. Значит, им не скучно (ты ведь знаешь, что юность боится скуки, но я никогда не скучал). Ну, это мелочь, но она характерна для моего беспокойства — хорошо ли жить другим. В особенности мне хотелось, чтобы было хорошо другим, когда я зажигался счастьем. Я всегда думал о других в лучшее время своей жизни, и это при всей своей юношеской самопоглощенности. Теперь я внимательнее к людям, активнее в добре — но внутренне, потрясенный страданиями, я равнодушнее, и мне кажется, что я стал хуже. Эта оценка проистекает из того, что я особо важное значение придаю не обнаружению человека, а его внутреннему наполнению — которое ощущается и другими независимо от дел. Я понимаю, что и любовь подобно вере — без дел — мертва есть. Но мне не хотелось бы, чтобы люди были слишком утилитарны в своих требованиях к любви. Если она искренна — она уже ценна сама по себе, даже если она малоактивна. Мне кажется, что ты понимаешь меня, в таком смысле написано твое письмо о посещении Христи и Наташи. Но будь уверена, что на эту тему я думал в другой связи. Я думал о себе. Я думал о том, как ко мне относится приветливо такое большое количество товарищей по лагерю. Сюда все новые партии прибывают из 188‐й колонны, и как все меня приветливо встречают. А я вспоминал себя юным и сравнивал с тем, что я теперь, и мне все же думается, что я в целом был лучше именно своим внутренним наполнением, несмотря на все недостатки юности. Что ты думаешь об этом?
Неужели же ты не побывала у Ник. Вас.[599] Не пожила со снегами, с зимними дремлющими деревьями, с предвесенними ветрами, которые у нас теперь так волнуют по-юному, какими-то неопределенными волненьями.
Я сейчас перебрался в барак к адмтехперсоналу, и там чище, и тише, и несколько меньше матерщины. В каждой реплике по одной, а не по трем — пяти «крепким словам». Не могу я привыкнуть к ней, не могу не страдать <
Итак, на 16-ой колонне много лучше. Я теперь понял, отчего говорили об 188-ой как о колонне «особого режима». Напиши мне, в какие числа ты мне послала посылки? Я в этом году получил три. Если одна пропала, потребуй от почты компенсации. Я получил вначале 3-го, 21‐го января и 17 февраля. Пишу, чтобы в случае пропажи ты взыскала что следует. Обо мне же не беспокойся, я вполне сыт, а сейчас и здоров.
Ну, моя хорошая, моя милая, верная Сонюшка, спокойной ночи.
Милая, милая Сонюшка, сижу в конторе. За окнами сизая мгла. Дует резкий ветер. Ветры здесь крепкие. Сегодня памятная дата. Это был один из счастливейших дней моей жизни. В этот день пал царизм[600], и в этот день через год родился мой старший сын. Его смерть была началом крушения моей жизни, до того ничем не омраченной в личном плане. Мне хочется думами углубляться в жизнь, в думах завершать ее. Но голова тяжела от цифр. Я не справляюсь с работой и завтра скажу это своему начальнику. Я бился из всех своих сил, но обработать в один день весь материал я, безусловно, не в силах. А он нужен для справок, а справки задерживать нельзя. Работа кипит. Каждый день, чтобы понимать ход работ, я совершаю часовую прогулку по стройке — под вечер. Над темно-сизым льдом, почти уже лишенные снега, поднимаются холмы Уссури с их крутыми склонами. За ними синеют — такие отсюда легкие от дымки горы, — которыми я любовался в 188-ой колонне. На их фоне белеет кружево, такое легкое, — далекого моста. Работы подвигаются с удивительной быстротой. Работают много бодрее, чем в 188 колонне. Лица знакомых — поздоровели, пополнели. Выражение лиц стало бодрее. Здесь с нами работают и по вольному найму. В нашем бараке десятников — музыкальные часы — гармонь, балалайки, мандолина… Играть к нам приходит и начальник колонны. Все отношения проще. Здесь больше интеллигенции: частью в конторе, частью на общих работах. Словом, ты должна быть довольна, что я переведен сюда, даже если я не удержусь в конторе.
Меня очень тревожит мысль о той горечи, которая отложится в твоей душе после неудачи хлопот. Твое письмо от первого посещения, когда ты не дождалась приема, написала с таким подъемом! А письмо после посещения уже совсем другое. Я ожидал подробного описания посещения, но по всему чувствуется, что ты не встретила то, что ожидала.
Ах, Сонюшка, если бы ты теперь была в загородном домике, в тишине и уюте! Как это облегчило бы мне эти дни, когда мне передаются твои волнения. Мне так беспокойно за тебя. Сколько тягостей я внес, бедная моя Сонюшка, в твою жизнь.
Сегодня получаю твою посылку.
13-го. Воет ветер за окном. Получила ли ты мое письмо о хаосе? Сижу один в конторе. Ем с наслаждением твой шоколад. Я один, какое наслаждение!
Твое последнее письмо очень интересно. Образ Андрея Болконского мне самый близкий из всех литературных героев. А свидание с Наташей в Мытищах — любимые страницы книги. Помнишь это, «как счастливо!». Но уход при жизни Андрея из мира, его равнодушие человека, погруженного в нирвану, мне чуждо. Мне кажется, нужно другое — нужна свобода от страха смерти, а не от привязанностей жизни. Возможно ли это. Мне кажется, что возможно, и порой мне кажется, что я приблизился к этому. Только умереть мне хотелось бы «ближе к милому пределу»[601].
Вспоминаю своего умершего сына. Павлинька едва обозначился в жизни. Ему не было и 1½ года, когда он умер. Его жизнь протекла в самый тяжелый в материальном отношении год. У Тани от недоедания не хватало молока. Надо было прикупать — а прикупать было очень трудно из‐за заградительных отрядов — чухонки боялись возить. А помощь в консультациях еще едва организовывалась. И я помню тихий, жалобный плач ребенка и отчаянье на лице матери. Он был очень тихий. Совсем нас не беспокоил по ночам. Глазки у него были очень живые, умные, зоркие. Мария Сергеевна (жена Ивана Михайловича) называла его маленьким Жаном Кристофом (помнишь замечательное описание его раннего детства?). Но развивался Павлинька медленнее своих сестер и брата. Таня была к нему как-то по-особенному привязана. Наш тихий мальчик покинул нас, и мир, до того целостный, был потрясен до основания: мы поверили в смерть. До этого мы знали, что она есть, но не верили в нее. Смерть Таточки, казалось, разрушила все. Но моя болезнь, едва не кончившаяся смертью, и потом выздоровление спасли нас тогда. Таня читала после «Войну и мир». Я писал «Душу Петербурга». Но Таня не могла жить в опустелой детской. Она уехала за город в Красную Славянку в школу-интернат. Я ездил к ней каждую неделю с ночевкой. В охватившем нас мраке мы еще теснее прижались друг к другу. Еще глубже ощутили свое единство. Смерть детей была горем, наиболее остро и сокрушительно пережитым мною за всю мою жизнь. Но это страдание вместе с тем таило в себе силу совместного его переживания и какие-то возрождающие силы. Смерть Тани — вдали — была пережита в огненной муке, но все же была уже в душе какая-то притупленность. Первое, все охватывающее страдание неповторимо, как и первая любовь. Впрочем, та безысходная мука, охватившая меня в Кеми, объясняется и тем, что, несмотря на близость друзей, я, по существу, все же был одинок. А главное, смерть произошла в мое отсутствие. Это было самое страшное, и вместе с тем, быть может, именно в этом было то притупляющее, о котором я писал. Но яд смерти от этого действовал сильнее.
Там, в Славянке, мы, оставшиеся одни, по-новому стали ощущать свою любовь, свою слитую жизнь[602]. Тяжело мне было в понедельник, на неделю, покидать Таню. Она провожала меня, спускаясь с холма, занятого парком Самойловой (знаешь красавицу, написанную Брюлловым, с девочкой-турчанкой). Между двумя холмами вилась речка — Славянка. Здесь мы прощались на мосту. Таня оставалась на мосту, а я поднимался на второй холм. Как-то она сказала мне слова из песни «Мы простимся на мосту». И вот сейчас мои товарищи по заключению играют в нашем бараке «Мой костер в тумане светит».
Помнишь, когда я слыхал последний раз эту песню. Это было весной 1937. Когда мы с тобой после прогулки с Лидой по герценовским местам Ст. Конюшенной слободы — сидели на крыше «Праги», и перед нами в огнях простиралась Москва. Увижу ли ее когда-нибудь. Увижу ли тебя, моя любимушка, моя утешительница. Темная ночь. Ревет ветер. Мчится мгновенный век, снится блаженный брег[603]. Твой
А я все не могу кончить письмо. Я прочел статью Новича об Огареве. Он совершенно за общими фразами не дал почувствовать этого необыкновенного человека. Может быть, мне, если бы я был на воле, удалось бы написать статью о нем[604]. Ты мне не ответила, передала ли ты в рукописный отдел Лит. Музея мою статью, которую я просил озаглавить «Думы Герцена о былом» (если есть два экземпляра). Или же этого делать не следует. Но прошу тебя поставить это заглавие на статье, я имею в виду ту, где я писал о борьбе Герцена с временем за прошлое. Сегодня я в письме, по выражению Огарева, ушел «в святую даль воспоминаний». Прости, если что-нибудь было тебе неприятно. Но мне в эту тревожную от вьюги ночь так захотелось просто, непосредственно, ничего не опасаясь побеседовать с тобою. Поймешь ведь ты меня? Ну, будет.
Сегодня мой начальник значительно облегчил мне работу, и я надеюсь, что все наладится. Посылка, как всегда, прекрасная. Ты ведь знаешь, что от нее исходят флюиды твоих забот обо мне. Пришли мне, пожалуйста, чайную ложку. Очень нужна. Старая недавно сломалась. Я получил залатанные сапоги. Они велики, с непривычки неудобны, но зато я мог сменить на них валенки, т. е. убрать их, т. к. весна скоро победит зиму. Сегодняшняя метель уже из последних.
Целую тебя много раз. Спокойной ночи, еще раз
Пришли на конверты марки с видом Крыма.
Моя дорогая, моя любимая Сонюшка, как я обрадован твоим письмом из твоего Затишья. Как в нем я узнаю мою прежнюю Соню, слышу в словах письма интонации ее голоса. Как на меня повеяло тишиной, покоем и миром и, главное, уютом, теплом жизни, ее ритмами. И мне еще раз хочется сказать тебе спасибо за то, что ты поехала.
А я все бьюсь над цифрами. Сегодня был особенно обескураживающий меня день в смысле пригодности моей к этой работе. Я ее понял — но — … не могу ликвидировать наросшего за это время долга. А ночные сидки — изнуряют, и работоспособность падает. Вот я сижу, как дядя Ваня Чехова над цифрами, и мне чудится голос твой, голос Сони — «Милый дядя Ваня, мы отдохнем, мы отдохнем». Почему ты восприняла мое письмо о твоей тоске как упрек, а не как выражение любви, заботы, тревоги? Неужели же я хочу, чтобы ты в письмах не отражала себя данного дня. А мои упадочные письма. Неужели же мне писать тебе только тогда, когда на душе у меня твердо, устойчиво, а в дни, недели упадка — молчать или притворяться. Нет, наша переписка приняла такой характер, что мы уже не вправе писать друг другу деланые письма.
Ты просишь написать меня опять о своем бытие. У меня за исключением моей канцелярской бездарности все благополучно. Люди на колоннах сыты. Вырабатывают высокий %. Нет стремления давить непосильными нормами. Каждую неделю — нет, каждые 2 недели или собрание, или концерт кружка самодеятельности — или же спектакль. Художественная часть, конечно, «постольку-поскольку». Но все же она вносит некоторое разнообразие в нашу монотонную жизнь.
Люди здесь меня окружают иные. Это уже не колхозники. Почти все бытовики. Много молодых. Есть веселые. Тут б<ывшие> мелкие служащие, злоупотребившие властью. Тут кассиры-растратчики, тут служащие, под пьяную руку наделавшие бед. Они поют, смеются, борются, как мальчуганы, их сажают в «кондей» (карцер) за выпивки. В нашем бараке редко смолкает музыка. А мне порою жаль строгий стиль 184-ой колонны с ее колхозниками, которые, по существу, мне симпатичнее этих совслужащих, которых здешние рабочие зовут «придурками» и недолюбливают их. Впрочем, пристально приглядеться к своему новому окружению я не успел. Все время поглощает работа. Со своими знакомыми по 188-ой почти не вижусь. Но у меня есть маленькое дело «для души». Это разноска писем и их раздача по баракам. «Это он, это он, ленинградский почтальон» (Маршак)[605]. Меня встречают дружелюбно. «А вот и наш дед с письмом». Усаживают на скамью, слушают имена, притаив дыхание. Когда кому письмо, кричат «Ну, танцуй». Те, кому долго нет писем, сердятся на меня. «Нехороший дед, нет от тебя проку». Ну, вот и листочек закончен. А уже до подъема, до «зори» недалеко. Целую тебя, целую и еще раз целую, твой, твой Коля.
Получил извещение на посылку.
Пришли чайную ложечку.
Дорогая моя Сонюшка, час еще не поздний. За окнами все бело. Вчера большими, обильными хлопьями выпал снег. Даже деревья стоят белые, хотя инея нет, но большие хлопья осели в ветвях. Я один в конторе. Голова моя отяжелела от скачки цифр, и я устраиваю малый перерыв, чтобы побыть с тобой. Увы! Ты уже покинула Затишье, и мои мысли должны опять лететь к Арбату.
Первый раз сажусь писать тебе, не зная, о чем буду писать. Но меня потянуло к тебе, и я взял этот листик бумаги.
Начну с посылки. Дошла она очень хорошо, даже лук не пострадал. Только почему-то «Литературная газета» оказалась порванной. У меня получился излишек продуктов, и <я> тебя еще раз прошу сократить присылки. Самое ценное: сухари, сахар и масло. Пришли мне: полотенце и чайную ложку. Вот мои нужды.
Я живу сейчас под знаком смерти бабушки Катюши[606]. Хотелось бы многое заново передумать, и нет никакого досуга для мысли, которая была при физическом труде. Нет даже выходных дней. И по ночам мне снятся столбцы цифр.
С работой я не справляюсь. Если ее не изменят, мне придется перейти на что-нибудь другое. Конечно, то, что у меня было осенью и в начале зимы, — исключительная удача в служебном отношении. С работой я справлялся. Имел удовлетворение. Имел досуг. Но здесь большие преимущества в смысле лагерного режима — много легче. Это очень большой плюс. На работу мы ходим без конвоя, т. к. все строительство (обнесенное, конечно, оградой) непосредственно примыкает к лагерю. Старший техучетчик (я младший) — человек, всю жизнь провозившийся с цифрами, очень дельный, так вросшийся в счета, что, когда говорит, перебирает кругляки счётов, как бы аккомпанируя своим словам, — работает он и днем и ночью. Только иногда засыпает во время работы, но ручку пера не выпускает из рук; так он может дремать час и больше. Меня смущает его рвенье: как-то неловко уходить, когда он, такой усталый, остается, словно приклеенный к своей табуретке. Ходят темные слухи («параши») о том, что через месяц будет этап. Куда — в точности неизвестно. К лучшему ли, к худшему ли готовит нас судьба, или же мы останемся еще на месте. Когда будешь хлопотать о моем переводе в другие лагеря, то мотивируй главным образом не здоровьем, а невозможностью иметь свидания. Ведь это же главное — а в смысле перемены климата — наш Дальний Восток разнообразен. На севере его найдутся места приемлемые и малярикам. Здоровье мое в хорошем состоянии. Хинин мне отдали на руки. Ну, возвращаюсь к своим цифрам, моя любимушка, до свидания в следующем письме. Твой
Что бы это значило — опять извещение на посылку.
Дорогая Сонюшка, моя милая, любимая, — еще от тебя письмо в маленьком самодельном конверте. Как мне досадно, что ты просила переслать тебе письма в твое «Затишье», мне так хотелось, чтобы ты отдохнула от меня. Мне так было ценно по твоему настроению твое первое письмо, где ты писала, что отошла от всего, что ты с природой, воспоминаньем светлым и мечтою. А тут два моих письма, из которых одно я вообще зря написал (о переживаниях во время малярии). Мне так хотелось, чтобы оно пропало, как хочется, чтобы не дошло и предыдущее письмо, в котором я писал о возможности использования меня по специальности. Я ничего не должен скрывать от тебя, как и ты от меня. Это требует наша любовь. Но не следует мне писать в минуты (ведь не может же их не быть), когда я слабею, не нужно вводить тебя в круг своих волнений. Так говорит забота о тебе. Но я ставлю себе вопрос: ну, а если Соня — не пишет тебе о своих переживаниях, если они тяжелы — хорошо это — и я отвечаю: нет. Нам нужно жить вместе, хотя бы и в разлуке. Сознание, что мы не таимся друг от друга, дает большие силы переживать разлуку, и часы обостренной муки или тревоги — искупляются этим сознанием. И вот я борюсь с собой. То, кажется, нужно быть сдержаннее, то нужно писать так, как есть, о самом себе. Ну, во всяком случае, мне очень досадно, что письмо это — пришло к тебе именно в Затишье. Это мне наказание за мою слабость. Из моих писем ты поняла, как я рад, что ты погостила у своих знакомых. Это было нужно и мне. Ведь я живу тобой. Тобой и детьми и жизнью двух-трех друзей, о которых я знаю только через тебя. Но, Сонюшка, у детей своя жизнь и свой путь. Одной из самых страстных, самых заветных мечтаний моих, мечте о жизни в детях нанесены жестокие удары. Значительная часть их жизни прошла уже без меня. И тетя Аня им будет ближе меня. Ну что ж, она заслужила их благодарность. Их и мою.
Работа у меня, кажется, налаживается. О вызове ничего более не слышно. Вероятно, он и не состоится. Здоровье мое в хорошем состоянии. Привыкаю и к новым людям. У нас интересный дневальный в конторе, бывший чапаевец. Живой, острый, способный. Посылаю тебе свой набросок головы одного из сотоварищей по лагерю, напомнивший мне Данте. Он шапку носит как на рисунке. Правда ведь похож? Я ждал, что ты опишешь свою жизнь на фоне дома, окрестностей и людей, как рассказывала мне в вагоне о Можайске. Помнишь?
Целую милую,
Спасибо за блокнот. Он очень кстати.
Пришли, пожалуйста, полотенце и чайную ложку.
Обо мне не тужи: мне здесь не плохо.
Я под большим впечатлением речи Жданова. Читала ли ты ее?[607]
P. S. Не хочется расстаться с тобою. Еще немножко побуду, моя любимушка. Меня тяготит мысль — как ты переживаешь неутешительный ответ на свое ходатайство. Крепись и ты, Сонюшка. Еще раз скажу любимые слова Татьяны Николаевны. «Все пройдет — одна правда останется». С нами наше прошлое и наша любовь. Будем ими жить. Я ими смогу жить. Тебя, может быть, удивляет, почему у меня так мало надежды, что я, не зная ответа, утешаю тебя. Сонюшка, я верю, что справедливость восторжествует, 0+0+0 — даст, как и в математике, — 0, а не 8. («Здорово сострил, малютка» — помнишь Джона из «Сверчка на печи»?) Но я пока остаюсь под подозрением, а международное положение столь неблагоприятно, что заподозренных будут держать в изоляции. Мне так кажется. Ну а какие у нас средства рассеять подозрение? Нужно ждать более спокойного времени. Не может быть, чтобы из‐за лишь подозрения держали полный срок. Только бы меня вывезли из запретной зоны и разрешили повидаться с тобой. Милая, дорогая — будь спокойна, живи тем, что у тебя осталось хорошего, а ведь ты оглянись на свою жизнь — разве у тебя мало хорошего, чем можно заполнить жизнь. Мне так хочется приласкать тебя, успокоить, внушить тебе волю и к своей жизни. Люблю тебя крепко, и любовь моя всегда с тобою. Надо кончать, а мне так трудно оторваться от этого листика, ну еще раз до свидания в следующем письме.
Целую тебя.
Дорогая моя Сонюшка, пишу тебе наспех. Вот в чем дело. Ты уже знаешь, что я писал начальнику всего строительства БАМа Френкелю и напомнил ему 1) об организации мною на Медвежьей горе геолог. отдела в музее, 2) об организации дважды курсов технико-геологических изысканий и проведении их. Кончившие курсы себя вполне оправдали и на Беломорстрое, и позднее на канале Волга — Москва, и в БАМ’е, 3) что по его представлению я был освобожден с литерами ББВП и мне была оказана честь объявления этого освобождения и награды — в его кабинете его секретарем — Гареликом[608].
Напомнил и о его беседе в 1½ часа, которую он вел со мною у себя в квартире, когда я принес от геологического отделения ему коллекцию горных пород трассы канала.
В ответ на это из Свободного пришел запрос обо мне. Я заполнил особую анкету, обо мне послана характеристика. Но вчера мне сообщили, будто т. Френкель назначен в Москву начальником всего Гулага. Если так, то можно, вероятно, через него получить согласие на мой перевод в другие лагеря, куда ты могла бы приехать ко мне на свидание. Лучше всего на Волгу. Но если там малярия, то на Медв. Гору. Постарайся, если возможно, добиться у него приема. Если нет — напиши ему и сообщи то, что я написал тебе «во первых строках мово письма».
Еще раз напомню тебе пушкинское: «Но ближе к милому пределу мне всё б хотелось бы лежать» или жить.
Я думаю, что ты вместе со мной посмеешься над моими гаданьями с Пушкиным. Я иногда по вечерам открываю присланный тобою томик, и мне буквально каждый раз попадается что-нибудь значительное. Например — «Храните гордое терпенье», это непосредственно после твоего письма, где ты писала «терпи, терпи». Другой раз «Но не хочу, о други, умирать — я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Вероятно, если т. Френкель действительно переехал на днях в Москву, то из моего вызова без него ничего не выйдет.
Работы у меня много. Но здоровье мое опять укрепилось. Читаю присланную тобою книгу. Она была бы лучше в форме мемуара — для романа недостаточно художественной силы. Когда читал об их работе — сравнивал с нами — в особенности в прошлом году. Все же им лучше, я уже не говорю о моральной стороне.
Напиши мне о Шурке[609], что обещала написать. Получила ли ты письмо, в которое вложено письмо к Сереже в связи со смертью его бабушки[610].
Мне горестно думать, что ты уже в Москве. Мне было как-то легче, когда ты была в «Затишье». Целую тебя, милая, любимая. Твой
Встретил человека с острова Кубанск. озера. Ездил на пароходе «Чехов», помнишь этот пароход?
Дорогая, письмо задержал. Оно идет с оказией. Получил твое последнее письмо из Затишья. Как я кляну себя, что послал тебе то письмо от 22-го! Ведь были же от меня и хорошие письма: о Пер Гюнте, о сыне Павлиньке и др. Надо же было именно этому письму попасть в Затишье. Как жаль, что ты просила пересылать тебе письма. В основном же твое душевное состояние там именно такое, о каком я мечтал. Ты спрашиваешь меня о «Крейцеровой сонате»[611]. Я ее читал впервые в 15 лет. Конечно, понял не все. Но она совпала с моим отрицательным отношением к браку, хотя я и тогда сознавал, что источники у нас отрицания разные. У Толстого от тяжкого и темного опыта, у меня — от предчувствия иной любви, стоящей выше брака. К «Крейцеровой сонате» меня никогда не тянуло. Перечел я ее осенью 1934 года, в день, когда ты была в Переделкине. И я ужаснулся мраком этой вещи, и я не понял, как Толстой мог написать его. Ведь он же любил Софью Андреевну подлинной, хотя и измученной любовью. Он знал в браке много света, наряду с тьмою. Словом, мне эта вещь и неприятна, и непонятна. Сделаю только оговорку. Если бы я наблюдал любовь только через концлагерь, воспринимал ее лишь через здешние разговоры, я возненавидел бы ее в сто раз больше, чем через «Крейцерову сонату». Там она темная сила, а здесь она не сила, а тина, гниль — пола. Если я доживу до конца своего срока, я и то не смягчу своего отрицательного отношения к ней.
Я тебе приписал о встрече с человеком с Кубанского Озера, который помнил пароход «Чехов». Помнишь, вечера на воде. Изумительные краски севера, столь богатые тончайшими оттенками. Долгие, немеркнущие зори. Манящие дали. И белые, мощные стены Кирилова-Белозерска[612], над пышной изумрудной травой, не выжженной солнцем. И нежные, прозрачные таинственные фрески Дионисия в Ферапонтовом[613]. И наша воодушевленная семья экскурсионистов. Вспоминаешь отдельные лица и думаешь, думаешь о судьбе[614].
Здесь я сошелся с инженером, бывшим кузнецом, партийцем. Он мне по вечерам подробно рассказывает свою жизнь. Итак, ты в Москве, как-то она встретила тебя. Сохрани побольше в душе от чистого снега и от строгих сосен. А хозяевам твоим горячее спасибо от меня. Милая, родная — не тужи обо мне.
Итак, дорогая моя Сонюшка, будем стараться жить, несмотря ни на что. У меня на душе есть твердость, которая только изредка колеблется, и я падаю духом. Твердость, вероятно, оттого, что я благодарен судьбе за все свое прошлое; оно нерушимое, светлое живет во мне. Я сегодня думал о том, что приносит мне полезного лагерь. И вижу, что этот раз лагерь дает мне то, что в прошлый раз я недостаточно понял. Это живое ощущение, осознание материальной базы жизни. Правда. Знание того, что все вещи, все сооружения есть результат труда, часто тяжелого, уважение к этому труду мне было свойственно всегда. Но это все было как-то отвлеченно. Живого ощущения созидания этих материальных ценностей, понимания того, как они создаются, точного представления о труде, затраченном для их созидания, я не имел. Как до занятий геологией я как-то лишь художественно воспринимал ландшафт (художественно в широком смысле) и при этом статически. Так после занятий геологией я ощутил землю по-новому, динамически. Я ощутил за формами силы, их определяющие. Я понял динамику ландшафта. И теперь я ощутил вещи в их динамике, в их созидании, ощутил силы, вложенные в них, и труд, связанный с тягостью и с радостью достижений. Наконец, я подошел ко всей силе машин, помогающих и заменяющих силы человека. Стали мне понятнее и расчет, и план, лежащие в основе организованной работы. Итак — я стал несколько реалистичнее ощущать жизнь, конечно, это все еще в слабой степени. Я думаю, ты отнесешься положительно к тому, что я написал. Второе достижение — это то, что я стал ближе к жизни масс, не как созерцатель, познаватель, а как ее участник. Но об этом в другой раз.
Меня сейчас очень огорчает моя какая-то коренная неспособность к канцелярскому труду. Все дается с таким трудом, и дается ли? Надо к этим своим недостаткам относиться спокойнее, а я вот не могу и мучусь от неудач. Ну, до завтра. Уже поздно.
Как бы, Сонюшка я хотел этот вечер опять провести с тобою. Мне как-то грустно. В конторе я один. Шумит времянка. От нее тепло. Холода вернулись, и тянешься к теплу. В бараке холодно. Дневального у нас нет. Дневальный нашей конторы, чапаевец, работает над своим чемоданом. Он милый человек, с юмором. В лице остатки былой удали. Он мне не мешает. Мешает забота о сводке — цифры, цифры, цифры. А так хочется побыть с собой, а следовательно, и с тобой.
Сонюшка, Сонюшка, увижу ли я тебя когда-нибудь. Пройдемся ли мы вместе по тихим улицам между Арбатом и Пречистенкой, как, помнишь, 5 лет тому назад.
Я тебе обещал написать о своем реализме. Да, я больше узнал толщу людскую, сильнее понял, насколько был тонок тот слой людей, в котором я жил. Он далеко ушел от этой массы с их пониманием жизни, с их интересами, вкусами. Я имею в виду не только колхозников, но и служащих, так называемую интеллигенцию. Это все другое. И это было, конечно, очень дурно, что я ближе не знал их. Хорошо, конечно, то, что, несмотря на свое незнание, я в быту сумел подойти к ним и заслужить их уважение. Я чувствую себя коренным демократом. С детства не любил аристократов, и меня всегда тянуло к народу. Ты помнишь мои занятия с деревенскими детьми в течение ряда лет — в ранней юности. И этот врожденный демократизм мне очень помог теперь жить с ними, если не одной жизнью, то одним бытом. Еще раз прошу тебя — грусти о разрушенной нашей жизни, о моих погибших трудах (я имею в виду преимущественно мертворожденные книги последних лет), о моих человеческих утратах. Но не мучь себя думами о моей теперешней жизни. Этого не нужно. Пойми же меня до конца. Не в ней моя боль. Я ее выношу не хуже других. Говорят, опять выгляжу хорошо. Вот видишь. А как бы мне хотелось, чтобы ты прожила в Затишье до 10го–12/IV, до начала весны. Целую, люблю и все еще жду свидания.
Пришли мне мочалку. Моя уже совсем пришла в негодность.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка,
Вчера мне было так одиноко. Уже ночью, после работ, сидя в нашей конторе, слушал рассказы нашего конторского сторожа-чапаевца. Не хотелось идти в барак. Хотелось «домой». А потом вспоминал, вспоминал. Сегодня думал, неужели весь день пройдет без радости, но вот письмо от тебя — первое по возвращении в Москву.
Еще раз спасибо за тебя хорошим людям. А любовь друзей я очень чувствую и люблю их, может быть, еще горячее, чем раньше. Ценю их еще больше.
Меня ужасно огорчило известие, что пропал пушкинский автограф. Этих стихотворений было два. Которое «Воспоминаньями смущенный» или же «Навис покров угрюмой нощи»? Бедная хромоножка![615]
У нас теплые, ясные, сухие весенние дни. Река у одного берега тронулась. Вчера пролетала первая бабочка: «павлинье око». Работы наши близятся к концу. Жаль будет покидать эту колонну. У нас для рабочих кессонных работ устроен душ, и мы все им пользуемся. Такое наслажденье! Хожу каждый день им пользоваться. В кессон[616] же меня из‐за сердца не пускают. Стройка мне интересна. Я люблю, когда что-нибудь нужное создается. Все находят, что я здесь поправился.
У нас большие и радостные волнения. Каждый день освобождают из старых лагерников по несколько человек после суда. Говорят, что из 103 разбиравшихся дел 100 кончилось освобождением. Но касается ли это 58 ст. — не могу выяснить. Из нашей колонны освобождают все бытовиков, но и к-р старых у нас очень мало, так что это не показательно. Передавали сегодня, что на стройке утром был председ. сессии суда и говорил, что о к-р., взятых по изоляции, послан в Москву специальный запрос. Опять с весной расцветают надежды. Сегодня пишу мало. Прости. Еще много работы. Ночь. Шумы и звуки работы. Я один в конторе — а душа с тобою.
Дорогая моя Сонюшка, твое письмо от 26/III я готов был воспринять как умолчание тобою об полученном отказе, настолько оно было печально. Бедная, любимая моя жена! Но по правдивому тону этого письма я понял, что отказ тобою еще не получен и тебе еще, мой дорогой друг, придется его пережить! Вот что мучит меня! Обо мне же не беспокойся: я приму его вполне стойко. Ты в предыдущем письме писала, что придумала какие-то новые пути. Оставь, Сонюшка, эти хлопоты, надежды, разочарования только губят твое здоровье, надрывают твои силы. Предоставь все течению жизни. Жизнь мудрее нас!
Ты советуешь мне найти смысл в моей жизни здесь. По существу, он только в письмах. Все то осмысление моей жизни здесь — о котором я писал тебе в письме от 3го (№ 62), имеет смысл в плане моей жизни в целом лишь при условии, что она не кончится здесь. А что все пережитое — лишь этап к последнему, завершающему периоду моей жизни уже на воле. А если его не будет, то к чему все это?
Очень меня огорчает то, что я чувствую себя в лагере совершенно лишним человеком. Вспоминаю часто, как в юности, мечтая о большой значительной жизни, — я опасался стать «лишним человеком». Лаврецкие, Рудины, Неждановы[617] мне были очень близки.
Помнишь слова Лаврецкого — после последнего посещения дома Калитиных, когда он коснулся клавиш рояля, — «Догорай, бесполезная жизнь». А помнишь последние строки «Рудина» о бездомных скитальцах.
А насколько Рудину в его таратайке, в которой он встретил Лежнева, — легче — чем мне. И как бы мне хотелось, как Рудину, — погибнуть на баррикадах, на чужбине, — защищая, например, какой-нибудь испанский город от фашистов и интервентов. Ну, прости за эту романтику. Она уже мне не к лицу, но мысли о лишних людях меня привели к сопоставлению своей судьбы — с судьбой Рудина и Лаврецкого. Ты не пугайся за меня. Я не перестаю, нисколько, ценить мою прежнюю жизнь. Я пишу только о своем настоящем, о сознании своей ненужности здесь. Обходя стройку, я завидую каменотесу, плотнику, десятнику — всем, кто на своем деле. Я ценю каждую стройку, в которой я в лагерях принимал участье. От души радуюсь ее успехам, и горько мне думать — что я не в силах в ней найти место. Осудишь ли ты меня за это?
Итак, еще раз похороним свои надежды. Будем еще жить в нашей переписке. Мне бы только хотелось, чтобы в ней больше отражалось полученное каждым из нас письмо. Больше беседы на затронутые нами темы, если, конечно, они были сколько-нибудь значительны.
Из всех моих писем ты видишь, насколько я радовался твоему отдыху, насколько ценил гостеприимство твоих краткосрочных хозяев. Мне даже как-то обидно, что ты словно оправдываешься передо мной. Ведь ты же веришь, что я люблю тебя и понимаю. Неужели же кроме радости за тебя я могу что-нибудь почувствовать. Особенно тронуло меня то, что ты как-то писала — отойди от непосредственных тревог, ты еще глубже, еще чище ощутила нашу любовь; вот такое твое душевное состояние мне особенно дорого.
Как я рад, что ты будешь лечиться.
Я тебе уже писал о ду́ше. Ты себе представить не можешь, как в наших условиях ценишь такое удовольствие. На берегу реки — маленький домишко. Приятный запах от свежих досок. Потоки теплой воды. Закрываешь <глаза>, и чудится, что это струи летнего дождя. И вспоминается зеленый луг, окаймленный березовой молодой рощицей, и знаешь, под вечер — мимолетная гроза с ее ливнем — и снова солнце — лазурь — и благоухание благодарной освеженной листвы. После душа я чувствую себя много бодрее.
Отвечаю на вопросы. Я не могу установить (нам ящиков же не дают, я все разгружаю в присланный тобою мешок). Подай заявку на пропажу двух смежных посылок. О получении их из Москвы и Ленинграда — пишу всегда. Заявку подай обязательно. Сапоги мне выдали — об этом писал тебе. Летним парусиновым буду рад. Цензура не в колоннах, а в отделении, так что и в 188, и 16ой одна и та же. Письма задерживаются из‐за их большого количества. Здесь художник новый из Иванова Вознесенска — Буров[618]. Он знал твоего брата и говорил о нем мне как о страстном охотнике.
Ну, больше писать негде. Милая моя, мне хорошо из‐за любви твоей.
Не горюй обо мне.
Сонюшка, дорогая моя, только что совершил чудесную прогулку. Под вечер у меня голова отяжелела. Не помог и душ. Я решил перед вечерними занятиями отдохнуть. А потом побеседовать с тобою в письме. Солнце уже клонилось к горизонту, но это был еще предзакатный час. Река — отливала перламутром. Берега ее казались такими легкими, словно все было написано акварелью. Несколько заключенных рыбачило. Пойманная рыбка плескалась в ямочках с водой, окруженных бутовым камнем. Я смотрел на эту тихо движущуюся массу воды — и вспоминал нас с тобой на палубе днепровского парохода. Где-то в кустах мелодично посвистывала маленькая птичка — кажется, славка (хотя для нее еще не наступило время). А меня так манило идти по земле, одному на свободе в неведомую даль. Какое счастье быть в ссылке и пользоваться этим правом! Воды несли бутылку. Она пошла горлышком вверх. Вспоминалась мне сказка Андерсена о горлышке бутылки, ставшем с пробкой — сосудом для питья в клетке птички[619]. Тут же рассказывается история этой бутылки. Я тоже разбитая бутылка. И рад был бы хоть в качестве горлышка быть использованным с толком.
Шумят, постукивая по узкоколейке, вагонетки с цементом. Их подталкивает по два з/к. Поворотный круг — они сворачивают к кессону. Кругом него бурлит вода — от воздуха, выходящего из теплопроводных труб. Похоже, что под водой бьют сотни ключей. Крюк — спускающийся с рештака — подхватывает кубло с цементом и поднимает его высоко — над кессоном. Лебедки, движимые электромоторами, тросом поднимают кубло, а вверху — (я бы не мог стоять от головокружения) рабочие — опрокидывают кубло, и цемент по рештаку спускается в кессон.
Все удивительно слаженно. Движенья и людей, и машин четки, размеренны, почти ритмичны — да ритм есть во всякой слаженной работе. Помнишь Левина с косарями в «Анне Карениной». Я это чувствовал полнее прошлой весной, когда грузил тачки и был звеном между срезчиком грунта откоса и отвозящим тачки.
А там, на насыпи — собирают ферму моста[620]. Те же лебедки поднимают металлические части фермы моста, и их кружево — упругое и четкое, более густой сетью вычерчивается на фоне неба. Когда поднимают на вагонетки эти колоссальные металлические части фермы «вручную», то хором кричат «взяли» и еще раз «взяли». Кричат нараспев, ритмически — отсюда песня, стих — коллективное действие требует лада — лад рождает ритм. Но чтобы это понять до конца, нужно работать самому. Не любительски, а работать по мере сил, быть может, сверх сил. Работать так, чтоб крепко уставать.
Наш лагерь расположен на небольшом островке. Контора же моя — на берегу — за мостиком, там, где стройка. Прогулка, которую я описал тебе, — не развлечение — а входит в мои обязанности. Я должен быть в курсе всех процессов труда, т. к. я регистрирую все элементы, из которых слагается стройка. Это называется техническим учетом. Я же регистрирую и %% выработки и делаю сводки. В работе моей тот плюс, что я могу приходить и уходить в любое время. Работа у нас — круглые сутки. Я, по существу дела, не прикреплен ни к одной смене, но с перерывами работаю в течение двух смен.
Еще раз перечитал твое письмо о доброте, очень оно хорошее. Сонюшка, а нам все же надо еще увидеться! Правда ведь. Еще раз заглянуть друг другу в глаза. Когда я стоял у реки и вспомнился Днепр — поднялась щемящая тоска, но я не гоню такую тоску — ведь она свидетельство о воле к жизни. Прижимаю тебя к себе и крепко целую. Твой Коля.
Последняя посылка, о которой писала ты (в двух ящиках), еще не получена.
Пришли, пожалуйста, полотенце похуже.
Тебе писал, что обувь мне выдана.
«Пора! В Москву! В Москву сейчас!»[621]
Открыл я, Сонюшка, Пушкина, задумав, что он скажет мне, и мне попались эти слова. Что это — насмешка или надежды весть?
Мне сегодня грустно, Сонюшка, и не следует писать тебе, но мне так хочется, моя утешительница, побыть вот так с тобою. Ведь ты не будешь меня винить за это. Твое «однобокое письмо» (как ты его назвала) тоже печальное. И это-то мне дорого, что ты не прячешься от меня — а идешь ко мне с тем, что в твоей душе. Я думаю, так и пишу тебе сегодня, хотя, быть может, от этого письма и взгрустнется тебе, моя любимушка. Я тебя часто называю в письмах этим словом. А ведь раньше его у нас не было. И ты, не слыша интонации, быть может его воспринимаешь с неприятным чувством.
Моя жизнь наладилась. Наладилась даже работа. Я с упорством работаю и над собой, и как будто результат уже есть. Все это, конечно, хорошо. Но вот что плохо. Здесь, на берегу весеннего разлива — как-то отходит душа от того оглушения, от того оцепенения, в котором она находилась до этого времени. И с новой силой я ощущаю все то ужасное, что произошло со мною. А мне так хотелось верить до этой катастрофы, что я чашу своих страданий уже испил до 1934 г. А это была только передышка.
Мне вся жизнь с 6/IX кажется вагоном — этапным. Путь долог — бесконечен. Сменяются бесчисленные лица, все текуче, все мгновенно. Нет ничего подлинного. Вагон закрыт — я изолирован — это этап. Ведь вот кончается стройка, и снова дорога. Нельзя отогреть места. Все холодно кругом. И порой кажется — что вокзал, где будет мне высадка, будет очень мал, очень узок — на одного.
«Animula vaguba blandula in qua nunc adibis loca» (Душонка, блуждающая, изнеженная, в какие ныне определяешься края). Об этих словах Адриана я тебе писал. (Получила ли ты письмо с описанием прогулки на руины его виллы?)
Раз суждено мне лишиться всего дорогого — жены, детей, друзей, книг, моих научных занятий, моих любимых мест, картин, театра, путешествий, всего того, чем красна была жизнь, — то мне хотелось бы заканчивать прикованным не к берегам Уссури, а к такому месту, где мы были с тобой на Кавказе в 1936 г. в день моего рожденья, помнишь, после мучительной поездки по морю. Я об этом часто думаю.
Пошел мелкий дождик — теплая сетка его заткала горизонты. Темнеет. Огни ночной стройки будут расплываться в тумане. На душе стало легче. От письма ли, от дождя ли? Милая, слышишь ли ты душой меня? Где ты сейчас — протягиваю к тебе свои руки в пустоту.
Был на стройке. Час ночи. Прогудели уж давно гудки нашей силовой. Стучит локомобиль, который я еще недавно «учитывал»[622]. Его грохот стелется над почерневшей ночной рекой. Дождь теплый, теплый. У кессона кладут ледорезные камни. На смену выходят кессонщики в своих высоких сапогах из резины, многие в брезентах. Мой приятель, десятник каменных работ (бывший инженер, который мне рассказывает свою жизнь), наблюдает работу и отдает распоряжение. При этом ночном свете лампочек, расплывающихся в мутной мгле, лица кажутся сосредоточенными, по-особенному серьезными.
Я все всматриваюсь в эту чуждую жизнь. И мне так захотелось — оставить себя где-то позади и уйти вперед без своей личной жизни. Раствориться в массе, как Антон Каратаев из «Войны и мира». Глушить в себе все воспоминания, все упования и жить жизнью других. Читать им письма, отвечать за безграмотных, поддерживать падающих духом, обуздывать необоснованные надежды, писать заявления, выслушивая горестные повести жизни, и забыть, забыть себя. Ловить ритм стройки, ощущать созидание новой жизни, в которой ты ненужный, лишний. И работать над собой, чтоб как-то обломать себя и сделать пригодным для работы, которую могут поручать мне, при всех этих перекидках. Но если я могу забыть свои интересы, угасить надежды — уже едва тлеющие под пеплом разочарований (какой это холодный пепел), то разве я могу забыть свое прошлое, разве могу отказаться от жизни с тобой, хотя бы в письмах.
Письмо это продолжал на следующий день. Вошел прокурор области. Почему-то первым заговорил со мной. Спросил, за что сижу. Я, как мог, кратко ответил. «Сидел по делу историков академиков, а теперь сижу, т. к. навлек подозрения из‐за мимолетной встречи с одной знакомой, которую не видал 20 лет. Обвинения же мне не было никакого предъявлено — кроме общей формы к-р. А в чем — не сказано». Отчего не подаете заявление. «Оно подано и сейчас рассматривается». А я почувствовал: если бы от него зависела моя судьба и я бы мог с ним поговорить минут 45, он бы меня вернул тебе.
5 человек не к-р он освободил тут же, в том числе нашего комика. Ну, Сонюшка, всего светлого.
Прости.
Получил извещение на посылку.
Моя дорогая Сонюшка, могу тебя сегодня порадовать тем, что пропавшая посылка все же нашла меня. Это была посылка от 19го Февраля — с горошком и «Цусимой»[623]. Меня это очень обрадовало. Так было грустно думать, что твои затраты, труды и забота пропали даром. Все присланное меня очень радует, за исключением крупы и концентратов, которые теперь не нужны. Они, конечно, пригодятся для будущего, но у меня накопилось много, а хранить очень трудно. Прошу тебя их совершенно до моей особой просьбы не присылать. Этот раз особенно заинтересовал горошек. Все эти продукты, конечно, сейчас роскошь. Но она скрашивает мой быт. Однообразие пищи при сытости — тяготит. Я даже по израсходовании твоих продуктов часто (как и другие) не ужинал или не обедал. Паек среднего технического персонала вполне сытен, но однообразен. Видишь, как мы здесь избаловались. Я теперь познакомился с требухой, в том числе с рубцами, о которых даже писал в своей статье — «Улица рынков»[624], но не имел о них конкретного представления. В основном наша пища — гречневая каша, т. е. самая лучшая из всех каш, и горох или чечевица — тоже хороший и очень питательный продукт. Так что вопрос не в сытости, не в питании, а лишь в однообразии, но согласись, что это уже в нашем положении — баловство. Хлеба у нас так много, что на столе валяется недоеденный и его никто не берет. Совершенно не слышно о кражах.
Выяснил, что деньги твои — вторая пересылка, по ошибке переправлены в Ворошиловск. Их затребовали сюда. Книги твои мне вернули после просмотра, я имею в виду «Цусиму» Новикова и «Челюскинцев»[625]. Но прочесть еще не успел. Читал «Белеет парус» — Катаев[626]. Книга для подростков, но живо, ярко написанная. В ней много об Одессе. Об ее окрестностях, об ее панораме с моря, о старом греческом дворике с фонтаном, об акациях. Я так живо вспоминал дни, проведенные там с тобою, одни из лучших нашего последнего путешествия. Этой книжкой увлекается моя Танюша.
Ты сердишься на дежурного в прокуратуре. А я ему очень благодарен за его обман. Благодаря этому ты смогла хорошо провести свой отпуск. Это хорошая синица в руки. А журавли небесные, видно, не для нас. Прошу тебя, прекрати все хлопоты и отдохни от всех волнений. Видимо, еще не время. Со своей стороны, я решил подать заявление Уссурийскому прокурору, который разговаривал со мною. О каких комиссиях ты все пишешь. У нас о них давно болтают, но реального ничего нет. Я опасаюсь, что эти вздорные слухи перекинулись через заключенных в Москву. Вот и все. Прости за это внешнее письмо.
Целую тебя.
И мир прекрасен, как всегда[627].
Эти слова, моя любимая Сонюшка, мне вспомнились, когда утром я слушал в чистом воздухе чистые, свежие голоса птиц. Когда брал в руки, не ломая, прутики с лопнувшими почками и похожими на зеленые мелкие бусы — бутоны черемухи. Над изумрудными травами, над которыми поднимаются золотистые дубы — сохранившие свою прошлогоднюю листву, поднимались далекие, сегодня совершенно лазурные цепи гор.
Река, прозрачная, широкая, катила у моих ног — свои воды в просторы — вольного океана (слив свои воды с водами Амура). Надо только забыть себя, свое страданье — и смотреть в жизнь.
Но своего я забывать не хочу. Со своим жил, со своим и умру. Все вспоминаются слова из твоего письма: «Может быть, я становлюсь для тебя далеким воспоминаньем». Ах, Сонюшка, даже мое далекое прошлое до 30го года — и оно живо, четко, ярко. Только я с ясной душой погружаюсь в него. Звон колоколов затонувшего града Китежа — слышали только с ясной душой.
Я продолжаю много и интенсивно жить последующими годами, 33–37м. В них огромное богатство, нераскрывшееся, незавершенное.
А ты, Сонюшка, стоишь передо мною со своей улыбкой с чуть наклоненной головой. Я так ясно, ясно вижу тебя и твою любовь, переполняющую твое существо. В нашей жизни в письмах — ты стала мне еще дороже. Ты так раскрылась мне, мне так по душе все твои высказыванья. Сколько в тебе силы, благородства, любви и заботы. Сколько в тебе достоинства в твоем горе. Гуманист Поджио — имел девиз «Otium cum dignitate» — «досуг с достоинством»[628], а у тебя неизмеримо большее — это страдание, полное достоинства. И перед ним я склоняю свою голову.
Писем твоих уже давно нет (т. е. неделю). Пока скучаю, но еще не волнуюсь. Пришла повестка на посылку. Боюсь, что на 2ую после «Затишья», а первая (в 2х ящиках) пока бродит. Все говорят, что я очень поправился. Из нашей колонны увели моего соседа и молодого белоруса, которого я очень любил. Всего светлого.
Деньги я послал. Не сердись.
Дорогая моя Сонюшка,
Начинаю уже волноваться, все нет от тебя писем. Получаю пачки для разноски — а нет в них желанного конвертика.
Сегодня тучи, ветер, холод. А все эти дни погода была изумительной. Вчера вечером на реке таяли отблески зари. Откуда-то — неслись чудесные, глубокие звуки музыки. В них было что-то очень знакомое. Узнал — это «Аппассионата» Бетховена. Здесь! В Уссури! Ее звуки таяли вместе с отблесками зари в сгущавшихся сумерках. Таяли и сливались с небом сизые сопки. Мне было и грустно, и хорошо. Это хорошая, желанная грусть.
Вечером много вспоминалось. Думалось и о 1919 г. Думалось и об июле 1934 г., и о начале августа. Здесь не только вставали образы тех летних дней, но они были ярко эмоционально окрашены, как уже давно не были. И в них была ты. Возникали все детали — и Воробьиная ночь на 17ое июля после объяснения с тобой на ул. Фрунзе, по которой я шел под тяжестью вещей 4/VIII. Неожиданный извозчик (музейный экспонат) и приход к тебе соседок. И цветы.
Это был поздний час. Я расстался со своими цифрами. Уже все спали в нашем неугомонном бараке. А я лежал с открытыми глазами и всматривался в начало нашей совместной жизни с тобою. А потом перенесся вглубь своей жизни и остановился на грозном 1919 г. Какой переход! Потрясенные нашей утратой, мы пытались строить заново нашу жизнь с Татьяной Николаевной. Работа над «Душой Петербурга», в которой я искал стимулов к жизни.
Славянские дни (помнишь, загородная школа), где мы были с Татьяной Николаевной, скованные новыми грозными узами — смертью детей.
Почему эти воспоминания конца нашего полноценного, светлого, целостного счастья сменили воспоминания о начале моей другой жизни — так скоро прерванной. Это в тайниках лаборатории души.
Сейчас я читаю книгу, начатую перед арестом. Ильф и Петров «Одноэтажная Америка»[629]. Книга поверхностная, написана мало, по существу, значительными людьми, но в ней много интересного.
Получил посылочку из Ленинграда с чайной ложкой особого вида — она не спутается здесь с другими. Получил извещение на 2 посылки, очевидно, это твоя посылка в 2 ящиках. И снова «богат и славен Кочубей».
Расстаюсь со своими старыми вещами — спутниками иной жизни. Совсем разлезся (негде и заплаты ставить) — коричневый пиджак. Расползлась и голубая русская рубашка — которую носил 15 лет. Кончает свое существование и покрытая заплатами синяя толстовка. Мне очень грустно с ними расставаться. Смену не высылай. Получу здесь, как сапоги. Хорошего мне не надо.
Ты не писала давно о уходе Ивана[630] — что пишет о нем Татьяна Борисовна? Ведь ему 79 лет! Так тревожно за него. Вспоминая его, думаю об отце у Рембрандта «Возвращение блудного сына». Помнишь, в Эрмитаже. К нему такое же чувство. Напиши об этом Татьяне Борисовне. Целую и беспрерывно благодарю.
Дорогая моя Сонюшка, вчера от тебя письмо снова с угасшими надеждами. Получила ли ты ответ и скрываешь его? Это не надо (письмо № 28 от 29/IV). Писала ты его накануне годовщины Фирсановки. Неужели же ты в этот день забудешь об нас? Я тебе в этот день писал, вспоминая один из самых светлых, самых значительных дней нашей жизни с тобою.
Здешняя Романея, в отличие от гоголевской дамы, не во всех отношениях приятная дама рубенсовского типа, так вот эта Романея, пожимая плечами, сказала «не понимаю, о чем можно писать так часто». А у меня столько тем, что они никогда не вмещаются в одно письмо. Вот сегодня я и коснусь одной старой темы, о которой лучше писать с большим опозданием. Правда, я о ней писал, но письмо не дошло, и писал я без откровенности. Это о теме моего истопничества в январе. Поставили меня на эту работу из желания мне добра — эта работа без нормы и считается легкой. А мне было труднее, чем на земляных работах. Трудность заключалась не в пилке и не в рубке дров. А в том, что нужно было одновременно топить печи постоянные и времянки (времянки нужны для просушки кирпичей и для оттаивания песка). Дров нет, надо в зоне разыскивать отходы лесоматериалов, и дрова сырые, все время гаснут. Поэтому постоянное недовольство. Носишь их, перебираясь через ящики, балки, на тебя сыпется штукатурка и т. д. И все «скорее, а ну давай!». У печек жарко — снаружи –40° холода. То обливаешься потом, то стынешь. Перчатки в дырах, которые уже не зашить, — руки стынут. Но это только фон. Были особо тяжелые четыре дня. Мне сперва было поручено разжигать и поддерживать костер — под котлом на дворе — горячая вода нужна для стройки. Я как-то сказал, что мне трудно справиться и со всеми печами в доме, и с костром, который нужно весь день поддерживать. Меня от него освободили. Но вот как-то, в обеденное время, я вышел из строящегося дома и увидел, что мазут, поставленный для отогревания у костра, загорелся. Я бросился тушить. Водой заливать нельзя. Я схватил песок. Но песок не оттаял. Когда я бросил песок в пылающее ведро, то брызги горящего мазута попали мне в лицо. Все покрылось мраком. Боль в глазах нестерпимая. Я подумал, что ослеп. Через несколько минут я смог приоткрыть один глаз и убедиться, что я вижу. Меня уложили. Мокрый платок положили на глаза. Мне сказали, что у меня счастливая судьба, что я легко мог лишиться зрения, а отделался легкой контузией газом. Через полчаса открылся второй глаз. Тем дело и кончилось. Тем не менее этот костер доставил мне еще неприятности. Как-то явилось начальство и обнаружило у костра обгорелые доски. Меня вызвали. «Как же вы сжигаете строительный материал. Составить акт о вредительстве». Я объяснил, что к этому костру я не имею никакого отношения. Что топит его бригада. Что за сохранностью лесоматериала следит особый сторож. А я истопник дома. Мне сказали, что на первый раз прощают, и акт не составили. Прощают, за что! Ну, будет. Вот ты и поймешь теперь, почему я так дорожу жизнью в этой колонне. Я совершенно уверен, что лучше уже в лагерях не будет.
Посылаю тебе письмецо ко мне жены того молодого белоруса, о котором я писал тебе[631]. Это даст тебе почувствовать, что отношение у меня здесь с людьми хорошее. Жаль только, что уже почти всех перевели на другие колонны. Из старых знакомых остались — инженер-летчик, который мне рассказывал свою жизнь, санитарка и два десятника из 188 колонны. Но мне и их достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем одиноким.
Холода вернулись. Резкий ветер и тучи. Но сегодня снова ясное утро. Я пишу тебе, моя далекая и такая близкая, все наше в прошлом, но моя жизнь и здесь полна тобой. Дай же мне вот так обе твоих руки и улыбнись мне этой твоей улыбкой, которую я так часто вижу перед собою. Ты вспоминаешь действие на меня увертюры из «Тангейзера». Да, это было-было в Детском Селе в конце мая, т. е. пять лет тому назад. Я шел с письмом тебе на почту. И на душе звучали звуки отречения, звуки пути пилигримов, которыми начинается увертюра. Но внутри поднимались другие звуки, разрывающие их, звуки ликования, звуки пробуждения и страсти. И вот я услышал звуки радио с этой мощной увертюрой. Она тогда меня потрясла и была одним из моментов, сломивших мое сопротивление. Ведь это были дни большой внутренней борьбы. А сейчас — сейчас звучат опять торжественные, но печальные звуки — начала и конца увертюры. Вспомнилась мне еще далекая страна — дорога по склону Сабинских гор — внизу бурная зеленая река Анно. Белая меловая пыль под ногами. Окрест рощи из серебристых оливок. Почему-то там в 1911 г. в июне тоже зазвучала увертюра из «Тангейзера». Почему я не мог быть с тобою на этом концерте! Все прошло. Ты пишешь о пробуждении интереса к Лермонтову. Помнишь ли ты, как я собирался расширить свое изучение 30х и 40х годов, включив в свою работу и современника Герцена — Лермонтова. Помнишь ли, как я мечтал изучить лермонтовские места в окрестностях Пятигорска и закончить эту работу совместным посещением осенней Армении? Помнишь ли ты, как от Литературного музея намечалась мне с Дм. Мих.[632] совместная длительная командировка в Тарханы для устройства музея в память Лермонтова? И это все прошло с моими мечтами.
А весеннее солнце так ясно, так нежно льет свой свет на клейкие весенние листочки и на стол с этим письмом тебе. Еще лежат длинные, синеватые тени. Раннее утро. А у Вас час ночи. Ты еще, может, не спишь. Ну, спокойной ночи, моя Ярославна. Пусть тебя посетят светлые сны. Целую тебя и покрываю одеялом. Принимаюсь за работу. Твой Коля.
Если сможешь без особого труда достать Фадеева «Последний из Удэге»[633] — в дешевом издании (там описан наш край), вышли. Денег больше не высылай. Посылки посылай реже. Спасибо за все.
От тети Тани еще письмо, и от Танюши, а также посылка твоя вторая после затишья еще не пришла. Получил со сгущенным молоком, халвой и другими хорошими вещами.
М. б. известье об отказе прокурора было в письме от № 27, которое я еще не получил?
Дорогой муж Гриша. ету записку передай дедушку.
Здравствуй многоуважаемый дедушка Николай Павлович. Я Вашу записку получила закоторую сердечно благадару назнаю ек и больше благодарийт. первым долгом передаю я вам дедушка привета и так жа моя мама и папа передают тебе дедушка привет.
Дедушка Н. П. с вашим письмом многа заинтересов.
Дедушка вы мне пишитье нащот маего Гриши то заета я вам ещо раз благадару и желаю вам вернуця домой вскорим времени.
Дедушка я вам хочу кое что написать нашчет сваего мужа. Он на мина обидився что я ему так написала то пуст он намена неабижайтся я зним мала нажила всего 2 месяца.
характеру яго незнаю и также он моего но мнеже жалка и обидна что пачему я такая нечисливая нарадиласа насвет.
дедушка вот я ему пишу что внас такие паприходили и <
Вед я ему неписала что я ждат небуду а я посала что хотя пробудит 8 л. но я ждать тебя буду вот что хотила написать досвидания
Дедушка передай своей жене привет.
Дедушка спасибо за твое письмо.
Дорогая моя Сонюшка, опять досадный перерыв в доставке твоих писем. И скучно, и грустно. Идет теплый весенний дождь. Чудесный запах от молодой редкой листвы. Хожу я теперь по утрам мыться к речке. Это очень приятно. Вспоминаю всякий раз Переделкино. Сонюшка, мне почему-то кажется, что для тебя август 1939 г. перестал быть тем, чем он был, когда мы его переживали вместе. Мои волнения из‐за ожидания письма из Детского Села о детях — оставили тяжелый отпечаток. А мне так дороги эти августовские дни. Я так помню именно твое счастье. Эти слезы на глазах от счастья. Я их видел два раза, и оба раза на опушке леса. Неужели же у тебя изгладилось, что ты испытала тогда. Вот я и вспоминаю Сетунь. Спуск к ней. Криницу — обложенную камнем, где бил ключ такой чистой воды. Вспоминаю такое незначительное происшествие — как потеря и нахождение тобой в песке у берега даже не помню чего — ложки, ножниц, и как ты, веселая — бежала наверх с поднятой рукой, в которой была находка. Вот этот маленький эпизод — я помню так живо, потому что тогда казалось, что внутри и кругом такой лад. Мне в такие минуты в жизни звучала музыка.
Здесь река большая. Моюсь я в ее рукаве, конечно, внутри зоны[634]. Видно, как поверхность ее местами серебрится от играющей рыбы. Из кустов отмелей вылетают разные птицы и на лету ловят рыбу. Среди этих птиц-рыболовов я раз видел зимородка. Эта птица небольшая — меньше галки, с длинным клювом и с таким голубым опереньем спинки, крыльев и хвоста, что кажется охваченной голубым пламенем. Когда я ее увидел, я взволновался, как когда-то в детстве, когда видел редкую птицу или бабочку. Сердце замирало. Находка казалась видением мгновенным. Перехватывало дыхание. Вот от лишнего вздоха оно исчезнет, рассеется. Это были очень волнующие чувства, потом полузабытые. Они, вероятно, сродни охотническому инстинкту, но у меня к ним не примешивалось желание убить, чтоб получить. А было удивление перед миром, таящим в себе красоту, являющееся мгновенно и исчезающее, быть может, навсегда.
Согласно твоему желанию подал заявление здешнему прокурору, с которым имел беседу, в котором, ссылаясь на встречу, просил дать делу ход. К заявлению приложена моя характеристика. Если действительно комиссии будут разбирать наши дела на местах — это заявление, быть может, сыграет некоторую положительную для нас роль. Вчера один из взятых по изоляции (к-р. срок 10 лет) освобожден Москвою.
Напишу тебе немножко о моем соседе — авиаторе, с которым был на 145, 174 и очень недолго на 188 колонне. Работал он плотником. Скромный, молчаливый, он был совсем незаметен. Среди здешних полуинтеллигентов он отличался тем, что работал хорошо на общих работах. Он был кузнецом и сын кузнеца. Прошел Гражданскую войну. Кончил ряд школ, в том числе воздушную академию. Был помощником Алквиста[635] — бывшего начальника воздушного флота. В детстве очень религиозен. Спасая чтимую икону от хулиганов, едва не подвергся их расправе. Но затем утратил веру и до тех пор не женился на своей теперешней жене, пока его невеста не утратила мало-помалу веру. Он очень искренний и убежденный коммунист. Интересуется Герценом. Здесь он десятник каменнотесных работ. В быту очень приятный человек и заметно выделяется среди других пристойностью. Несмотря на жизненный закал, человек он очень мягкий и застенчивый. Ну, листик кончился и оборвал нашу беседу.
Целую тебя, моя милая, милая Сонюшка.
Дорогая моя, опять тянет меня писать тебе. Завтра, вероятно, будет письмо, тогда кончу свое. У нас было переосвидетельствование категорийности. Я волновался. Все говорили про меня, что тень человека исчезла, что теперь появился человек. Находят даже, что я помолодел. Но все обошлось благополучно в смысле сохранения 3ей категории, т. к. склероз сердца учитывается и здесь. Тем не менее Романея потребовала от меня ввиду моей поправки антитифозной прививки и в меня впустила свою иглу. Если бы категорию здоровья изменили и я оказался бы на общих работах — мне, конечно, пришлось бы очень тяжело. Итак, ты должна радоваться. Я поправился, окреп, малярия не трогает. Ну, а сердце — его лечить нужно не здесь. Но, в общем, и оно не беспокоит меня.
Вчера во время служебного обхода производства наблюдал земляные работы и вспоминал прошлый год. Мне, конечно, было очень, очень тяжело, в особенности в периоды приступов малярии. Но сейчас мне кажется, если бы я попал на общие работы, мне было бы уже легче, если не физически, то психически. Теперь я бы понимал гораздо больше и, прежде всего, знал бы, что в большинстве случаев адм. тех персонал понимал бы, что мне тяжело, и не осуждал бы за малую выработку. Я бы не так смущался из‐за своей слабости. Все неведомое пугает. Вспоминал, как тогда было одно желание — лечь и закрыть глаза — и чтобы было тихо. А теперь неудовлетворенных желаний стало больше, и от этого на душе часто бывает еще тяжелее.
Вчера стоял на мосту. Широкие воды. Холмистые берега — синие сопки вдали — все уже так знакомо. Но вот волною ветра донесло запахи распускающейся зелени. На том берегу — в садах — белые цветы — не яблони ли? По воде плыла ветка черемухи. Ее обронил кто-то на плоту. Стрижи низко спускались и кружили вокруг устоев моста. Они здесь другие. Спина и крылья — черно-синие — сверкающие на солнце — а между спиной и хвостом широкая оранжевая полоса.
Как они свободны в своем полете! А воды подо мной — шумят, омывая ледорезы. Вспоминается Блок.
К нам прибыл новый этап. Оказалось, из Хибин, Апатитов (откуда-то из тех мест). Это не говорит в пользу доказательства широкого пересмотра дел. Ну, отдельные дела разбираются. Вчера освободился еще один обвиненный вместе с нами. У него до этапа была еще судимость.
Состав нашей колонны совсем изменился. Женщин почти не осталось. Они производят такое тяжелое впечатление. Мужчины относятся к ним с гадливостью и вместе с тем добиваются непристойным ухаживанием их ласок. А я им говорю — «Вы находите этих женщин отвратительными, но неужели Вы не понимаете, что это Ваше изделие, что они созданы по образу и подобию вашей похоти». Одна из таких у меня недавно попросила луковиц и сухариков, я ей дал. Она, вероятно, думала, что с моей стороны последует то, к чему она привыкла. Прождав некоторое время, она, встретив меня во дворе, — обняла меня. А я испугался, что не сумею скрыть своего отвращения. А вместе с тем мне было ее жалко, и я, как мужчина, чувствовал свою вину перед ней, не личную — а вину моего пола. Да, это так хорошо, что их осталось всего 5 и 3 из них вполне еще сохранили человеческий облик.
Не сердись, что я опять затронул эту тему, но мне больно, больно от этой всей грязи. Я привык спать на досках без матраца и тюфяка, но ко всему связанному с матерщиной привыкнуть не могу и не хочу.
Получил еще одну <посылку> из Пушкина. Еще раз попытаюсь послать доверенность.
Тройная посылка еще не дошла.
Дорогая моя Сонюшка, вот и письмо от тебя (№ 29 от 3 мая). В нем опять много затаенной грусти. Не отчаивайся, Сонюшка, будем терпеть, не теряя надежды, что и для нас еще с тобой будет жизнь. Сейчас редкий день проходит, чтобы не сообщалось об освобождении кого-нибудь из нашего этапа. Я, конечно, знаю, что это не гарантия тому, что и меня освободят теперь. Но я знаю, что освобождались взятые по изоляции десятники с несколькими судимостями. Может быть, с моей стороны нехорошо, что я поддерживаю в тебе надежду на мое досрочное освобождение. Может, это означает длить твои страдания. А надо тебе написать: «lasciate ogni Speranza»[637]. Знаешь — дантовское «оставь всякую надежду», и внутренно перестройся, чтоб не жить с этим вечным трауром на душе. Ты писала, что к тебе постепенно возвращается вкус к жизни, что ты снова захотела музыки. Меня это так радовало. Но твои два последние письма полны опять не высказанной в них грусти — это результат неудачи твоих хлопот.
Что мне сделать, чтобы на душе у тебя стало легче, моя любимая. Что сказать тебе. В последних письмах я тебе, думается, ясно охарактеризовал свою жизнь на этой колонне. Сообщил и о том, как я поправился. Если я не скрываю, что на душе тяжело, но разве может быть иначе, и разве ты поверила бы этому. Но вместе с тем я стараюсь дать тебе почувствовать и те радости, которые у меня есть помимо писем и посылок: умывание в реке, разноска писем, в особенности тем, кто месяцами не получал. Писал я тебе и о сонате Бетховена, и о ветке черемухи, которая плыла под мостом, и птице-зимородке — живо напомнившей мне мои детские увлечения. Все эти радости говорят о том, что я не теряю вкуса к жизни (как я потерял его к нашей еде.) Говорят об этом так же красноречиво, как те приступы тоски об утраченном, которые овладевают мною. Разве и они не свидетельствуют о том, что душа моя еще жива и хочет жить. Пишу я тебе совершенно искренно и полно. Моя прежняя откровенность не была полной. Я фиксировал внимание на хорошее. Помнишь, например, мое письмо о работе в лугах. Да, я писал его, лежа в обеденный перерыв под яблоней. Да, кругом цвели лилии, ирисы, асфодели — а в небе парил хищник, спугивая сверкающих в лазури белыми крыльями чаек. Все это было. А рядом — гнусная брань, отвратительные песни, зверские драки, крики часовых — выгонявших парочки — прятавшиеся тут же в кустах. Запах пота и того, что хуже пота. А я все же как-то минутками отрешался от этого, в особенности если надо было написать тебе ободряющее письмо. Минутами переставал ощущать все это — и вот кругом цветущие луга — а над головою вечное небо.
Ты пишешь, что Ал. Ал.[638] тоже не связал концы с концами. Но где найти в наше время таких людей? А разве у меня все сведено к единству? Напиши подробнее, что имеешь в виду, если будет охота.
Целую тебя, моя Сонюшка.
Пришло извещение на посылку.
На твои слова, что тебе порой кажется, ты мне неподходящая жена, мне и отвечать обидно.
От Т. Б. и Тани еще письмо.
Милая, дорогая моя Сонюшка, вчера у меня праздник: письмо от 10/V и посылка. Правда, посылка пришла от 3/V. Но надеюсь, что и предыдущая в трех ящиках тоже найдет меня. С нетерпением буду ждать следующей посылки — с туфлями. Тогда одену вместо портянок — носки, сброшу свои чёботы и облачусь в серые брюки — словом, приму вид «вольняшки» — как тут называют оставшихся на воле. Интересно, что здешние вольнонаемные усвоили и это, не совсем благозвучное, выражение. Все дошло очень хорошо. За все спасибо. Миньон этот раз особенно порадовал. Пришли луку — если будет нетрудно достать его. Мы готовим с ним селедки, которые нам выдают теперь в столовой.
Только что я отправил тебе письмо, как нам сообщили, что еще 22 з/к из нашего этапа вызываются на освобождение: освобождают почти ежедневно. Говорят, что в бумагах сказано: на основании Постановления Президиума Верховного Совета и Верховного Суда. Но все это — «говорят». Я тебе писал, что подал все же жалобу здешнему прокурору, ссылаясь на беседу с ним. Послал еще раз тебе доверенность. Может быть, этот раз дойдет. В ней пришлось указать, что я заключенный. Может быть, от тебя в кассе потребуют доказательств, что я осужден без конфискации имущества. Ты тогда объясни, что если бы была конфискация, то в лагере, где имеется мое дело, мою подпись не удостоверили бы. Кроме того, осужденные без статьи и пункта — осуждены без конфискации имущества. Текст доверенности я получил из отделения и ничего вставить не мог.
Теперь несколько слов об особенностях нашего языка — тебе, как гуманитару, может быть небезынтересно. У нас здесь много своих словечек. Например — «припухать» на 144 колонне — это значит отбывать в ней срок. «Доходяга» — это з/к, дошедший до точки; «шакал», шакалить — это клянчить, вертеться у окна кухни с миской, таскаться по помойкам. В большинстве случаев это «отказчики», т. е. люди, отказывающиеся от работы или, точнее, выполняющие ничтожный % задания — какие-нибудь 20 % задания. «Раскурочить» посылку — это значит — ограбить ее. «Закосить» — значит присвоить. «Ушлый» — приспособившийся, хитрый, ловкий. Ну и т. д. Любопытно, что общепринятые слова получают другой смысл. «Я говорю вам официально» — это значит «достоверно». «Это самолюбивый человек» — это, значит, эгоист. Ах да — еще характерное слово — «мантулить» — добросовестно работать. Все это, конечно, с приправой густой матерщины. В этом тоже своего рода фольклор.
Мне было очень отрадно, что ты так откликнулась на мое письмо о поездке из Сухума в день моего рождения, и то, что в этой связи ты вспомнила нашу поездку в Вологду и потом по озерам. Ты вспоминаешь тургеневские образы — я подумал в первую очередь о Лизе Калитиной. Правда. Мне очень всегда было дорого, когда совпадали наши мысли. Иногда это бывало неожиданно. Я, конечно, не преувеличиваю степени этого совпадения. Но созвучие ведь — это гармония. Это тот лад, который ищешь и в любви, и в жизни.
Это все то, что теперь я могу искать только внутри себя.
Мне не хотелось отвечать тебе на твои слова о «неподходящей жене». Сонюшка, если на некоторые вопросы жизни у нас не было совпадения, то недостатка в тебе умственной жизни я никогда не ощущал. Неужели же ты не чувствовала, что я к тебе всегда с полной уверенностью об отзвуке — подходил со всеми своими интересами. Целую тебя крепко и здесь
Дорогая моя, любимая, милая Сонюшка, твои последние два письма, в особенности написанное в Переделкино, очень тронули и согрели меня, а я сейчас в этом нуждаюсь.
Все эти дни не писал, т. к. был целиком поглощен цифрами, жил в большом нервном напряжении (готовил месячный отчет). Я очень утомился, и к тому же меня опять обокрали, на этот раз всю мою получку, 22 р., и деньги, присланные тобой, — все до копеечки. Последние месяцы у нас совершенно затихло в смысле краж, и я стал опять доверчивее относиться к своим невольным товарищам.
А хотел опять переслать тебе получку, на этот раз на карточку у хорошего фотографа. Но я не знаю, сколько она стоит, а кроме того, трудно пересылать, и я хотел подкопить и сразу послать 30 рублей. Ну что ж — отложу это. А голоден я не буду.
Пропадавшая посылка в трех ящиках пришла, т. к. мне дали на подпись сразу 3 доверенности, но я посылок еще не видел.
Еще очень, очень огорчает меня, что летчик, о котором я писал тебе, переводится в другую колонну.
У меня сегодня к тебе просьба, боюсь, что она неосуществима. Дело в том, что из‐за моей сердечной болезни у меня отек ног и они несколько покраснели. Нажим пальца оставляет на некоторое время ямочку. Лечения никакого, кроме капель Адониса[639]. Если возможно, найди моего доктора — фамилия его Свешников. Расскажи ему все. Может быть, он укажет мне лекарство, которое ты переслала бы сюда. И некоторые советы режима питания, другие бесполезны. Очень было бы хорошо — получить выписку по истории моей болезни. Пришли ее сюда в посылке. Иначе я не смогу получить ее, а из посылки я хотя и не получу, но смогу ее передать тут же администрации с просьбой передать в наш здравотдел. Впрочем, вряд ли возможно получить тебе на руки такую справку. Но ты, если сможешь повидать моего врача, — попроси его об этом. Сейчас рядом сидит з/к, у которого был зимой сильный отек и все прошло само собой. Но бывает и иначе. Мне очень не хотелось тебе писать об этом, но все же, может быть, через тебя, хотя и издали, я смогу получить небольшую помощь. Помни, пока отек небольшой. Ну, вот и вся моя просьба. Припадков сердца у меня не было. Этому ты можешь верить и сказать врачу. Чувствую только некоторую тяжесть в сердце и одышку (небольшую). Пишу все точно, как говорил бы врачу.
Возвращаюсь к твоим письмам. И я так живо-живо ощутил тебя с нашим путеводителем в руках. Как я согрет лучами твоей любви, которые струятся из строк этого письма. Милая, милая, какая ты мне здесь поддержка. И я после такого письма готов мириться со всем, настолько все кажется ничтожным в лучах твоей любви. Татьяна Борисовна писала мне, а Танюша приписывала. Но без ее разрешения ни ей, ни дяде Ивану[640] я писать не решусь, боясь их взволновать фактом получения письма. Но душевно я часто беседую с ними. После тебя и детей это самые дорогие мне люди. День рождения дяди Ивана я вспомнил и написал Светику или Танюше, чтобы они сказали ему об этом. Тот раз я писал непосредственно в Пушкин.
Вечер. Холодный ветер. Дождь. Рабочие идут с работы. Хочется мне закутаться в твое одеяло и думать о тебе.
На столике у меня теперь есть — ландыши и ирис.
Дорогая моя Сонюшка, уже несколько дней, как нет письма. Так хочется под вечер подняться на мост и сесть над рекой с твоим свежим письмом. Вчера мне было нехорошо, и ужасающая головная боль — сердце работало плохо. Я узнал, что последняя комиссия все же установила у меня артериосклероз. Романея нашла «ослабление деятельности сердца» и уложила меня на один день. Я хорошо, крепко, глубоко спал «сладким сном», как уже давно не спал. Даже цифры не мерещились, и во сне я не занимался вычислениями. Я, конечно, переутомился на этой непривычной работе. Два дня тому назад вышел перед сном полюбоваться ночным небом. Смотрю на звезды и ловлю себя на мысли — в нужную ли графу попала звезда Вега. А работы, по существу, у меня теперь немного, и только моя неприспособленность к ней создает и все трудности, и переутомление.
После дня, вернее, вечера отдыха и крепкого сна я встал опять со вкусом к жизни. Опишу тебе свой быт. Встаю около 7 часов, хотя настоящего сна нет уже часа два. Подъем, развод — все это будит меня, и я уже только дремлю, часто просыпаясь. Итак, около 7мивстаю. Иду на берег реки. Но это не сама река с ее простором. Наш лагерь граничит лишь с ее рукавом. Берег завален строительным мусором, и живописного в нем мало. Но я моюсь в реке с удовольствием. Купаться же буду лишь после ответа твоего на мой вопрос о режиме при сердечном отеке ног. Затем беру котелок с водой, мел и иду к трем доскам, где выписываю в % % выработку бригад, лучших людей колонны на данный день (красная доска) и рекордистов, вырабатывающих от 200 % и выше. К доске позора, где пишут имена отказчиков, я отношения не имею. Затем беру свою булочку в кухне — утреннего блюда я, как и большинство из адмтехперсонала, не ем. Начинаю свою работу над материалами по производительности труда. Около 9–10 возвращаются с работы мои соседи по нарам, пом. прораба и десятник контролер, и мы пьем чай. Причем они приготовляют кету или селедки, а я ставлю что-нибудь из присланного тобою, в том числе лук. Соус — уксус с горчицей. Затем снова работа до 12 или 1 часа дня, по моему усмотрению. Т. к. у меня работа не нормированная ни объемом, ни часами — то я располагаю сам своим порядком, и это огромный плюс моей работы. А главное, никто не торопит, не кричит — «давай, давай!» Пишу два рапорта — прорабу и пом. по квру (культурно воспитательная работа) о выработке бригад.
Затем обед. Я беру только гречневую кашу (кладу твое масло). И изредка гороховый суп. Аппетит у нас к нашей столовой совершенно упал. Много всего — сытно, а пища не идет. Повторяю, не только у меня, засыпанного твоими дарами. После обеда — несколько страничек книги и сон — около часа. Затем с 2 часов — 2½ снова работа до 6. В 6 я иду на производство, непосредственно примыкающее к нашей зоне и тоже окруженное тыном и сторожевыми вышками. Здесь я знакомлюсь с теми ребятами, которых должен учитывать. Сейчас в основном — земляные (дамба, засыпка русла рукава и другие). Вот тут я и поднимаюсь на мост, любуюсь речными далями, слежу полет стрижей и думаю свои думы о воле.
Возвращаюсь в контору (она за перегородкой от нашего общежития). Тут самая горячая работа. Приемка и проверка рабочих сведений. Захожу в санит. уголок — беру список освобожденных по болезни — и проверяю рабочих («работяг»). Устанавливаю списочный состав. Затем «проверка» — длинная процедура — нас выстраивают между бараками и пересчитывают по бригадам. Затем разноска писем и объявлений, если они есть. Затем ужин и вечерняя работа от 1 часа до 2 часов. Иногда удается кончить раньше и пробежать изредка газету. Место для сна у меня теперь хорошее. В углу и одиночные нары. Клопов пока нет. Надо мной спит тот повар, к которому приезжала на свидание жена. Я сплю один и стал раздеваться. Извлек твою большую простыню, служившую мне одно время подушкой. В бараке теперь тихо. Нас всего 13 человек. День похож на день — как две монеты одной чеканки.
Вчера новость. Взяты на этап наши клепальщики. Им объявили зачеты, не исключая и к-р, взятым по изоляции. Фактически это сокращение срока % на 25. Очень, очень тронут угощением А. М.[641], орехами и проч. Какой он славный человек. Напиши или сейчас же, <или> когда узнаешь о рождении у Гогуса ребенка, и поздравь. Скажи, что я очень заинтересован своим «внуком». Как хорошо, что дочери Ив. Мих. лучше. Вот и мои радости. Целую свою Сонюшку. Коля.
Ввиду лета не высылай больше сливочного масла, а только топленое, не увеличивая его количества. Лучше даже и его сократи. Буду рад — голландскому сыру.
Очень, очень прошу: присылай посылки реже и в меньшем количестве. Я ем мало.
Ну вот и письмо от тебя. № 35 от 29 мая о твоей лекции о Пушкине, такое снова грустное. Сонюшка, неужели же мне не суждено уже вносить какую-нибудь радость в твою жизнь.
№ 34 еще нет.
Моя милая Сонюшка, мой дорогой друг, сейчас кругом тихо, я один в конторе. Пишу тебе, т. к. моя главная, спешная работа в вечерние и ночные часы. А теперь затишье.
Мне так хочется тебя ощутить слушающей меня. Диван, рядом кожаное кресло. Я на диване, в уголке — ты в кресле слушаешь меня. Так было, помнишь, в зиму — 1933–34 года.
Сегодня мне почему-то вспомнилось, как мы были с тобой в ЗАГС’е и сделались невольно объектами экскурсии интуристов. То были итальянцы. Они все повторяли слово, похожее на гурия. Мы поняли тогда его как комплимент тебе — гурия, мусульманская дева рая. В Бутырках один итальянец объяснил мне эту загадку. Они говорили не гурия, а «авгурия». Ты помнишь римских авгуров — предсказателей. Это слово претерпело изменение — «авгурия» стало означать не только предсказание, но и добрые предсказания, лучше — пожелания. Вот тебе маленький экскурс в область не блатной, а на этот раз романской филологии. Что же, они оказались в смысле если не нашей судьбы, то нашей любви хорошими авгурами.
На днях беседовал с иваново-вознесенским художником Буровым. Это рубенсовский персонаж. Дородный, розовый, рыжеватый, кудрявый — напоминающий Вакха Рубенса. Держится он от нас обособленно. Он уже старый лагерник. Был на стройке канала Москва — Волга. Имеет вольное хождение, т. е. расконвоирован.
Вечером в ожидании представления рапортичек от бригадиров я беседовал с ним. Он рассказывал мне о Машкове, немного о Кончаловском и братьях Кориных[642] и др. современных художниках. Я рассказывал ему о Тициане. Сообщил он мне также, что тот художник-поэт, о котором я тебе писал, вызван в Москву со спецконвоем, т. к. дело его опротестовано прокурором. Я за него рад, но жалею, что больше не увижу его. Этот же Буров рассказал мне, что будто бы теперь отбывших наказание — прописывают и в Москве. Правда ли это?
Сегодня мельком видел своего приятеля молодого белоруса — он вернулся в нашу колонну. Успел мне сказать, что получил, касательно себя, очень радостное известье.
Ну вот и все мои новости. Самочувствие ровное. Опухоль ног как будто уменьшилась. Сон стал лучше. Но аппетит очень плох. Высылай поменьше еды. Беспокоюсь о твоем лете. Ведь твой отпуск уже скоро. Ну, Сонюшка, всего тебе светлого. Не грусти обо мне. Я живу.
Ну вот, дорогая моя Сонюшка, еще письмо от тебя, значительно меня успокоившее: ты решила как следует отдохнуть. Едешь в свое предвесеннее Затишье, а после на Селигер, куда давно собиралась. Только гони от себя ненужную мысль о своем праве на отдых и радость. Она у тебя проскользнула и в этом письме. Помни, что это нужно и для меня не только в том смысле, что ты нужна мне, а и в том, что и я в какой-то мере буду отдыхать с тобой, как ты в какой-то мере находишься со мною здесь и делишь тяготы моей жизни. Вопреки математике разделенная радость — двойная радость, как согласно математике разделенное горе — уменьшенное горе. Пишешь ты и о своих хлопотах, и о планах договориться с юристом. Мне кажется, это лишнее. Причем тут вся юриспруденция — это просто изоляция подозрительных, и не юристы могут рассеять подозрения, а я имел несчастье их опять навлечь на себя. Побеседуем лучше о другом. Мне бы очень хотелось написать тете Тане,[643] вряд ли мне придется еще ее когда-нибудь увидеть. Но я боюсь ее смутить. Поэтому спроси, можно ли вложить в письме к Танюше небольшую записочку к ней. Кругом меня все, не стесняясь, пишут родным и близким. Но я все же без твоего ответа не решусь смутить ее. Здоровье мое как будто опять улучшилось, опухоль ног спала. Я очень боюсь, чтобы ты не получила мое письмо с просьбой посоветоваться обо мне с моим врачом перед самым своим отъездом или, еще хуже, когда ты уже будешь в отпуску. Я боюсь, что не рассчитал момент его прихода, и очень беспокоюсь, и опять жалею, что его послал. Недавно я пережил неприятное волнение, окончившееся очень хорошо. От нас отправляли этап из элементов, от которых хотели отделаться. Оказалось, что и я состоял в этом списке, но начальник колонны меня снял с этапа без моего ведома и просьбы. Почему меня включили в этот список и кто? Оказалось, что требование на меня поступило от прораба, с которым я работал осень и зиму и который хотел помочь мне устроиться. Во всяком случае, я очень рад, что меня не пустили. Вместе с тем благодарен прорабу, что он вспомнил обо мне.
Теперь побеседуем на затронутую тобой тему. Конечно, ты права, что в жизни не главное — это воплощенность себя как специалиста. Но мне кажется, что чем значительнее человек в какой-нибудь области и при этом чем он полнее сознанием своего призвания — тем его страдания из‐за невозможности выполнить в жизни свое назначение и понятнее, и достойнее сочувствия. Какой-нибудь крупный философ в современной Германии, не разделяющий расовой теории и обреченный давать, ну, скажем, уроки латинского языка, — образ трагический. (Я нахожусь под впечатлением «Семьи Оппенгейм» Л. Фейхтвангера, которую перечитал только что[644].) Но, конечно, очень печально, если этим исчерпывается смысл жизни. Помимо дела своей жизни есть в ней много прекрасного, что может помочь перенести невозможность «осуществить свою общественную ценность», как выражались у нас в студенческие годы. Помнишь слова Алеши — «Жизнь нужно полюбить больше, чем смысл ее, тогда и смысл ее поймешь»[645].
Я всегда понимал, что думать нужно не умом, а всей душой, всей жизнью. Я очень уважаю и понимаю ценность сферы чистой мысли, понимаю, что и она, как и сфера чистой деятельности, может быть богато эмоционально окрашенной. Но я другой — для меня жизнь чувства как такового — имеет большой самодовлеющий смысл. Но и меня очень часто мучит сознание, что мне не удалось в жизни — осуществить свои научные замыслы — это очень у меня больное. У меня, Сонюшка, были и способности, и знания, хотя и разбросанные, но главное — были свои творческие идеи, замыслы и большой жар мысли во всем этом. А теперь! Ну, будет. Ты, дорогая моя Сонюшка, все это и так понимаешь. Я написал свой ответ сжато, не развив своих мыслей, но ты и так поймешь меня. А писать много — трудно. Итак, отдыхай с ясной душой. И отвлекись от моей судьбы. Думай лучше о том, что у нас было, когда захочется думать обо мне.
Целую тебя, милая, милая.
Дорогая моя Сонюшка, быть может, это письмо ты уже будешь читать не у Арбатских ворот, а где-нибудь под деревом, в тишине.
Хочу успокоить тебя относительно моего сердца. Я чувствую себя много лучше. Отек прекратился. Вспоминая молочную диету моего доктора, я «пропиваю» свои серые штаны на молоко, которое стало появляться на нашей колонне.
Сегодня в «Известиях» прочел о том, что Литературный Музей приобрел часть архива А. Блока, и у меня снова сжалось сердце: могло быть, что и на мою долю выпала бы работа над ним. Я все еще под сильным впечатлением «Семьи Оппенгейм». Какая мрачная и правдивая картина фашистской Германии. Все думаю, что оценка Герцена капиталистического мира в его книге «С того берега» была еще недостаточно пессимистичной. Какой мучительный процесс: в одном — движение вперед, в другом — отступление назад. Причем эти отступления в консенсусе нашего времени кажутся еще более ужасными, чем аналогичные явления в Средние века. Хорошо ли ты помнишь эту книгу?
Мне кажется, что я стал более чуток к страданию и ощущаю теперь жизнь перенасыщенной им, я имею в виду не свою жизнь. Я стал спокойнее за эти месяцы, яснее. Личное стало отступать на второй план, и те источники любви, которые во мне были, снова заструились в душе. Ты помнишь мое грустное письмо, которое я писал тебе год назад из Сангородка, о том, что я отношусь к окружающим людям хорошо, но живого чувства мало. Теперь же я очень живо чувствую их долю, во мне подлинное сочувствие и горю, и радости. Мне вспоминаются слова Лескова: «Кончилась жизнь — началось житие»[646]. Нет, до этого далеко мне. Но все же в душе теперь яснее. И я так полноценно чувствую глубокий смысл крестьянского слова: любить — жалеть. Ты помнишь Андрея Болконского после Бородино, вот когда он увидел на операционном столе своего врага Анатоля Курагина. Перечти это место. Но у меня врагов нет. А то же чувство возбужденной жалости. Не думай только, что у меня настроение кн. Андрея перед смертью, там — сознание ничтожества всего перед безликой вечностью, я же не признаю безликую вечность.
Первое время я только и мог, что просто жить — не поддаться смерти. Теперь мне легче жить, и душа оживает, но она становится другой. Получила ли ты письмо, где я писал тебе про Платона Каратаева из «Войны и мира». У меня все же другое. Я не любил его какой-то безликости. Личное отходит не в том смысле, что я забываю о нем, а в том, что оно не заслоняет других. Как бы мне хотелось сохранить те условия быта, в которых живу теперь, чтобы душа снова не затуманилась.
Сообщи, получила ли мои письма: о Руставели, Гёте и Данте, о «Тангейзере», о Переделкине, о вине мужчин перед женщинами?
Не можешь ли ты узнать что-нибудь о Коммунальном Музее и его научных сотрудниках. Я тебя ни разу о них еще не спрашивал. Литературный Музей его совсем заслонил в моем воспоминании. Давно уже ты ничего не писала о Лиде и больной Ек. Вяч.[647] Не лучше ли ей? Повезут ли ее опять в Крым. Где они проводят лето? Я тебя как-то просил переписать мне стихотворение Жуковского «Минувших дней очарованье». На эти слова в Постановке Ленинградской оперы пелась ария Елецкого. Она снова звучит у меня. Если стихи длинны, то хотя бы начало их. Ты не думай, что я смотрю розово на здешних людей. Мне от них часто становится душно. Я не скажу, что люблю людей со всеми недостатками и пороками, а несмотря на эти недостатки, я жалею — люблю их. Пришла почта, ждал письмо — и нет… Печаль.
Сонюшка, милая, подумай, какая радость — мне сказали, что от тебя уже привезено письмо и вечером я его получу! Сонюшка, ведь — это все же удивительное благословение судьбы — наша переписка. Несмотря на все перекидки — наша переписка не страдает. Нет, я не должен роптать. День посветлел. Я не знаю еще, какие вести. Быть может, дурные. Но то, что письмо есть, уже такая радость.
Итак, прощай, мой мост[648] с речными просторами, гулом воды и быстрыми стрижами. Прощай, мой уголок, в тихом последнее время бараке — где я стал даже раздеваться и спал один! У меня даже появился сенник. Прощай, свобода в распределении моего времени — дневного и ночного. Привычный круг людей с налаженными отношениями. Столовая, изредка кино, спектакль (ставим «Хирургию» Чехова), книги, газеты, а также паек тех. персонала, ларек с молоком, столовая с квасом, свежая рыба, пойманная моим товарищем по учету, на твоем масле, и т. д. и т. д. «По морям, по морям, нынче здесь, а завтра там»[649].
Все уже прошлое. Новая колонна — здесь, вероятно, надолго. Работа легче. Голова не перегружена цифрами. Вчера спал и во сне не вычислял. Но общий котел, общий барак, быт еще едва налаживается. Воздух прекрасный. Зеленеющие луга. Сопки близки. Покрыты липой. Кое-где липа спустилась и рассыпалась по равнине. И тишина, глушь.
Я на той же работе, что и осенью. Сижу много на траве. Смотрю кругом, смотрю на небо и вспоминаю: то лето в Речкове, то юность раннюю в Барановке Рязанской губернии. Вспоминаю сестер — юных девушек Наташу, Христю, Таню. Очень живо вспоминаю не только факты, атмосферу жизни тогда, но и ее окраску лучами зари жизни. Но полнее всего чувствую я не свое, а чужое — но такое близкое. Это возвращение Лаврецкого к себе в Затишье из‐за границы у Тургенева. Помнишь — его печаль об конченной жизни, и все существо, охваченное тишиной.
Только бы поскорее письмо от тебя. В эти дни оно мне так нужно.
Дорогая моя Сонюшка, теперь я знаю уже, что ты на отдыхе. Ужасно беспокоюсь, что не рассчитал относительно времени получения моего письма, в котором я просил тебя посоветоваться с моим врачом. Ничего не нужно. Опухоль спала. А в формуляре моем значится артериосклероз. Все, что требуется. Чего же больше. К счастью, ты его не получила накануне отъезда.
Твое письмо о стихах Пушкина было очень кстати. Да, я могу жить и с малым, храня терпение, но и это малое сократилось здесь до минимума. Здесь я ценю чистый воздух полей, ветер да небольшой досуг между приездами автомашины, когда я могу отдаться своим думам. Вот и все. Жара, зной. Доходит до 47°. Снял все, кроме майки, — обжог руки и плечи солнцем. Тени нет. Одно спасение — ветерок.
Во время знойных часов и мысли превращаются в пар, которым полно побелевшее небо с белыми, мелкокудрявыми застывшими облаками. Над травой проносится то удод, то сорокопут. Иногда парит хищник. Вот и следишь его полет, а в ушах звенит песнь о старом кургане в широкой степи. Знаешь ее?
Жар спадает. Мошек еще нет. Это лучшее время. Затишье в подвозе (я приемщик лесоматериала, пиломатериала, камня, балласта и т. д.). И вот я уношусь в своих думах в прошлое. Обычно не в далекое прошлое. Я тебе писал: оно, как тот город, которому посвящена моя любимая опера[650], — выкристаллизировалось и погрузилось в вечность. С ясной душой слышишь звуки, на него летящие. Обычно я возвращаюсь к московскому периоду нашей жизни. Как он богат! Не верится, что все пережитое укладывается в 4 года. Иногда мной овладевает волнение. Я вскакиваю и от волнения начинаю быстро ходить между травами. Ведь в Москве все только начатое, и семья, и научные труды, все еще в творческом движении. И все так внезапно оборвалось. Все вскипает во мне. Жжет внутри. И все же хорошо, что эти годы были у меня.
Это мой эпилог, хотя незавершенный.
Мне вчера очень ярко снились Валентина Михайловна и Алексей Федорович.
Дорогая, милая, любимая Сонюшка. Получил еще два письма — первые из Вереи. Как я рад за тебя! Мне хочется только, чтобы ты понимала свое «для тебя» не только в смысле своих сил, но и в смысле моей сорадости. Беспокоит только меня мысль о том, что я смутил твой покой письмом об отеках и о переводе на другую колонну.
Все, о чем вспоминаешь ты, — живет во мне. Я тебе писал в прошлом письме, что именно здесь я очень интенсивно предаюсь воспоминаниям о последних годах своей жизни на воле. Помню все, начиная со склоненной над Песочной березки близ Речкова, кончая твоим испугом при виде моей ушибленной руки. Отдайся всей душой — уюту, тишине, природе и не смущайся никакими ненужными мыслями.
Как у нас совпало опять. Ты читаешь мой любимый роман Тургенева. А я его так живо вспоминал именно в эти дни. Я писал тебе о Лаврецком, вернувшемся к себе в глушь. Я не сравниваю, конечно, свои переживания с его. Но что-то здесь напомнило мне о них. Ты все задаешься вопросом — хватит ли у меня сил. И вот снова Пушкин.
И дальше: «и твое воспоминанье заменит душе моей силу, гордость, упованье и отвагу юных дней»[651].
10го. Несколько дней не было почты. Пришла. А мне писем нет. Может быть, они все же попали на 16ю. Эти дни все время дождь. Более сильный — ночью, и мелкий днем. Вся глина распустилась. Ноги вязнут. Все в грязи. А тут еще как ветер поднимется. От сырости не знаешь куда деваться. Ноги совершенно промокли. И начинаешь жалеть о днях жары, несмотря на их духоту. Вчера было особенно неприятно. После обеда я прилег вздремнуть минут на 10–15. Ты знаешь, меня освежает даже такой короткий сон. Завернулся в твое одеяло. И, знаешь, такое неприятное чувство — вот сейчас разбудит лязг рельсы — это сигнал развода. Уснул крепко. Проснулся. Никто не будит. Оказалось, что из‐за ненастья — нам дали во вторую половину дня — отдых. Так приятно было немножко принадлежать себе. Я пошил, почитал, написал детям. Тебе не кончал письмо в ожидании почты из Уссури и все время был словно в какой-то дреме. Это состояние, собственно, не покидает меня с переездом сюда. Слабость — что ли?
Отправщика грузов, с которым у меня были расхождения, сменили. С новым мне много легче.
Теперь о делах. Получила ли ты доверенность? Я книг не получал. Думаю, если есть шанс их получить, то нужно высылать в посылке. Ничего особо интересного высылать не нужно. Я даже не прошу Данте в переводе Михаила Леонидовича[652]. Все равно не дойдет. Но мне бы очень хотелось, чтобы в мою память тебе ее подарили. Я так много поработал над этой книгой и впоследствии так часто вспоминал ее.
Пришли мне мой изъеденный молью пиджак черный, галоши (кажется, № 12) и брынзы или сыру. Посылки высылай пореже. Не чаще раза в месяц.
Хотелось бы антоновское яблочко. Видишь, твой благоразумный муж уже готовится к осени. Привет Лёле и твоим хозяевам.
Целую тебя.
Сонюшка, моя дорогая, на душе так смутно. Писать не следует. Но боюсь большого перерыва. Тем более что не знаю, как из нашей глуши доставляются письма в Уссури — откуда их направят тебе через нашу лагерную экспедицию.
Мне здесь очень душевно холодно и чуждо в быту. А на работе много неприятностей и непривычной грубости. Как грустно, что все то немногое, что удалось наладить на той колонне и внутри себя, и вокруг себя — разрушено. Конечно, здесь нужно проникнуться мудростью песенки — «вода ничем не дорожит и дальше-дальше все бежит, все дальше, все дальше». Я, конечно, понимаю, что может быть много хуже. Но здесь же знал лучшее, и мне грустно, что так случилось.
Паек среднетехнического персонала я получил. Не знаю, надолго ли. Переехал я из общего барака в барак адм. тех. персонала. Сплю на топчане, а не на нарах. Надо мной никто не сорит и не спускает грязных, дурно пахнущих ног. Я очень рад топчану и мечтаю уже о сеннике. Чехол у меня есть. Беда — это москиты и комары. Я совершенно по ночам искусан. Спим с открытыми окнами, т. к. стекол пока нет.
Посылку наконец мне привезли. Все хорошо дошло. Знаешь, этот раз особенно обрадовал пектус. В жару он очень освежает рот. Спасибо за все. Еще раз прошу высылать посылку не чаще раза в месяц. Это очень серьезная просьба. Только чая клади побольше. Мне приходится заваривать его на весь барак.
Выдали мне новую футболку (майка с рукавами). Писал тебе как-то, что жду летней рубашки. Если не выслала, то и не высылай. Она теперь лишняя, раз дали футболку.
Прочел «Цусиму». Очень интересно. Как мемуары. Но материал литературно — сырой. Хотя есть удачные места. Но какое нагромождение картин дантова ада! Тяжело читать книгу.
«Интернациональную литературу» не получил. Их все же лучше высылать в посылках.
Двадцать лет тому назад умер мой старший сын, тихий, ясный мальчик.
Мне холодно, Сонюшка.
Если бы привезли твое письмо. Вероятно, последнее из Затишья. Как я рад за нас, что ты хорошо провела там время. Эта мысль скрашивает мне жизнь эти дни.
Привет кому можно.
Целую тебя. Твой и здесь
Пришли 2 твои письма, одно с Танюшиным. Одновременно я получил письма от сына и дочери. Как мне было хорошо в этот вечер! Очень только досадовал на себя, что написал тебе об отеке ног.
Надеюсь, что на Селигере ты отойдешь душой от всех треволнений. А это письмо ты уже получишь — у Арбатских ворот. Пришли мне какую-нибудь папку или скоросшиватель, мне нужно для хранения бумаг. Как можно проще. У меня такая папка с герценовскими бумагами лежит в столе. Но ее не тронь. Я все же, как безумец, лелею надежду опять на ночь сесть за твой, за наш, письменный стол и возобновить работы над Герценом. Писать мне письма пока негде. Боюсь, что карандаш сотрется. Прочел № пушкинской газеты. Там статья М. Захаровой — зав. Пушкинской Библиотекой. Не произошла ли ошибка. Мария Васильевна — это и есть эта Мария Сергеевна[653]. Узнай, если возможно, у нее, не она ли в конце апреля напоминала мне о собрании Пушкинской Комиссии[654] в Парке Культуры? Если да, то пусть напишет об этом, и документ приложи к моему делу. Хорошо окончательно разрушить хотя бы одно из трех подозрений. Я получил извещение из Свободного, что моя жалоба переслана Моск. обл. прокурору с характеристикой. Прости за это письмо.
Целую тебя, моя Сонюшка,
Дорогая моя Сонюшка, немножко уже обжился и могу написать тебе о своем житье-бытье.
Живу я в бараке адм. тех. персонала. Я выбрал себе место у окна в углу. Сплю уже не на нарах, а на топчане. Комаров и мошек теперь мало — т. к. вставлены окна. Я раздеваюсь и сплю под одеялом и той простыней, в которой была зашита шуба. Набил сенник.
Утром рано — завтракаем. Десятники уступают мне часть своей порции каши. А я угощаю их время от времени чаем, салом и т. д. Ем и кусочек сала. Развод. Работа. Работы не много — по нашим масштабам. Но много осложнений, неприятностей меньше, т. к. налаживаются отношения с людьми. Между подъездами машин и телег, в перерыве могу почитать, подумать, написать письмо, вглядываться в поля и сопки, живущие рядом с нами какой-то своей, нам недоступной жизнью. Обед. Лагерь рядом со стройкой, и нас не водят под конвоем, а мы после звонка сами собираемся у вахты. Еду получаем по очереди, простаивая в скучных и ругательных очередях. После обеда — короткий сон (с полчаса). И снова на работу, кажется, до 7½. Солнце уже близится к закату. Шумят и трещат машины — грузовики. Стукаются и громыхают доски и бревна. Вздымается и едкая пыль от извести и цемента и т. д. Я все это регистрирую. Выписываю справки. Контролирую путевки. Вот и все. Нет — еще наблюдаю, чтоб не растаскивали без спроса лесоматериал. Тащит кому не лень. Это очень неприятная сторона работы, т. к. приходится браниться с расхитителями. А уследить трудно. Территория стройки довольно большая, и раскиданы мои склады лесоматериалов. (Пятна — это дождь, а не слезы.) После работы мытье, часто баня и ужин. Затем разношу поступления за день в особую тетрадь, выдаю справки десятнику и другим — и ложусь спать. Сплю крепко. Иногда даже не слышу подъема, и меня будят. Это от воздуха.
Говорить почти не с кем и почти не о чем. Живу с десятниками. Все они из крестьян. Живые, энергичные. Люблю, когда они вспоминают родину. Рябину в садике перед избой или мальву и подсолнечник перед хатой. Свои обычаи, своих матерей, жен, детей, свое хозяйство. Но об этом говорят редко. Атмосфера очень деловая. Все о кубиках, о выполнении плана, о филонах (плохо работающих).
Но эти десятники уже не крестьяне, и психология их сильно отличается от рядовых работяг. На стройке мы встречаемся с двумя студентами Ин-та гражд. инженеров из Ленинграда, приехавших на практику. Это довольно симпатичные комсомольцы. Но они, конечно, здесь и живут своей, совсем особой жизнью. Дни здесь еще более похожи друг на друга, чем на 16ой колонне. Ну что же, я понимаю, что мне могло быть много хуже — «Будьте же довольны жизнью своей»[655]. Целую тебя, дорогая.
Дорогая моя Сонюшка, сажусь писать тебе с грустной мыслью, что ты уже не на берегах своего озера. Но я еще предвкушаю получение ряда твоих писем с описанием твоего отдыха. Только бы мои письма не смущали его. Я знаю, что одно из последних <из> колонны № 16 — где я писал о любви-жалости — утешит тебя, если ты его получила, оно говорит не о тех или других тяготах, не о преходящих настроениях, о чем-то прочном в душе, что может стать кладом души. Переброска на другую колонну, конечно, замутила ту ясность, которая начала становиться доминантой моей душевной жизни.
Тяжел был этап, хотя и совсем короткий. Вещей все же много. Надо было тащить в жару на себе. Конвой был очень груб, и я страдал и физически, и морально.
Но в моих письмах из новой колонны тебя утешит, вероятно, то, что я среди лугов и что работы меньше. Ты ведь умеешь ценить хорошие стороны во всяком положении.
Жара и духота. От нее все кажется сном. Вечером проносится веянье жизни. Над мглистыми сопками расцветает, как лилия полей, — красный Марс со своими острыми лучами. В этом году он достигает особо больших размеров. Но я все же больше люблю звезды. В их мерцании, в смене красочных оттенков больше трепета жизни, чем в ровном сиянии Марса, Венеры, Юпитера.
Утро сегодня восхитительное. Как звезды в небе, так росинки лугов отливали всеми цветами радуги. Неслись удивительные ароматы. И угасали — удушенные пылью нашей стройки. Как птицы, словно паря своими большими крыльями, пролетали огромные бабочки. Одна из них, родственник нашего махаона, но с более пестрым узором, другая черная с двумя ласточкиными хвостами. И, смешно сказать, у меня сердце замерло при виде их, как в детстве.
А мне все вспоминалась наша последняя утренняя прогулка в Бакуриани. И думалось ярко впервые: а ведь я бы мог со своей любимушкой вот в такое утро идти по лугам! Как грустно, что линию лугов скоро пересечет частоколом зоны. А меня, видимо, уже никогда и не расконвоируют.
От зноя мне все чудится звон цикад. Но их здесь нет. При мысли о цикадах вспоминаются то Мцхет, то дорога из нашего ущелья в Гагры. Сегодня я опять хочу жить.
И еще удар, Сонюшка: наша колонна перечисляется в другое отделение. Я тебе писал, что она на отлете. Таким образом, я отрезан от всех тех, с кем сжился за эти полтора года.
Я теряю все свои связи. И, прежде всего, разладится связь с тобой. Письма и так уже поступали редко. Посылку, доверенность на которую я уже подписал неделю тому назад, я до сих пор не получил. Теперь же все будет направляться через новое отделение. Мой адрес: Хабаровский край, город Бикин. Амурлаг. 17ое Отд. колонна 189ая. Тот прораб, который меня вытребовал к себе, остался в 19ом отд. Все начинать сначала. А сил-то у меня поубавилось. Я надеялся, что даже если перебросят нас в другие лагеря, то я пойду с теми хотя бы частично, с кем уже сжился. А теперь совершенно новая среда. Хорошо еще, если оставят на той же колонне. Как все иллюзии умирали одна за другой. Я уже и не говорю об освобождении, которое, казалось, обязательно последует после проверки моей жалобы. Я говорю о расконвоировании, об использовании на работе, сколько-нибудь соответствующей моим данным и подготовке. Но теперь я все больше и больше убеждаюсь, что наше особое положение — это не стадия в сидке, а ее настоящая форма. Беспокоит меня и то, что медпункт далеко, а я к тому же законвоирован, и в случае болезни меня переправить будет трудно, и нужно будет долго дожидаться конвоя. Словом, грустно.
Прости, дорогая. Целую, люблю всегда и всюду.
Тебя очень хорошо видел во сне.
Дорогая моя Сонюшка, а писем все нет от тебя. Вероятно, придет сразу несколько. В ожидании вчерашней почты сажусь опять побеседовать с тобой.
Догорели огни, облетели цветы…[656] Это я о надеждах наших, отцветших с весенними цветами или, еще точнее, уплывших с последними талыми льдинами. Все погрузилось в серый, безразличный туман, сумрак. Даже затихли все радиопараши[657].
Колонна наша отходит на 2ой план, хотя по производству все еще считается первой в отделении. Вслед летчиков взяли от нас повара, к которому приезжала на свиданье жена. Он был очень живым, любознательным юношей, интересовался литературой и театром. Урывочками я давал ему уроки французского языка. (Ты, вероятно, улыбнулась.) Говорят, что берут и Романею, а с ней и санитарку. Ну что же, лишь бы были твои письма.
У меня создается постепенно ощущение, что лагерь уже не вагон. Что здесь хоть и «жизнь на колесах» (сегодня здесь, а завтра там), но это кочевание — прочная для меня форма быта. Вот почему я прошу тебя или переписать Ивану Михайловичу отрывок из письма, который я вложу сюда, или же, если можно, просто переслать его ему[658]. Это развитие той же темы, о которой я уже писал тебе. Мне ведь начинает казаться, что я уже не вернусь. Но тебя еще не теряю надежды увидеть на свиданье. Быть может, переведут в другие лагеря, куда ты сможешь приехать. Вот этим сознаньем и вызвано мое желание проститься и с Татьяной Борисовной, и с Иваном Михайловичем.
Дорогая моя Сонюшка, наступил август. Это наш месяц с тобой. В этот месяц мы больше всего принадлежали друг другу. В этот день в последний раз мы сели с тобой на днепровский пароход, а еще год тому назад в этот день мы въехали в г. Орджоникидзе. Ты уже в Москве — простилась со своим озером, с физкультурниками, с учительницей, мальчиком-парижанином и черным котенком. Чем-то встретила тебя Москва. Напиши, какие письма из моих ты получила. Посылку твою с белой рубашкой и ложечкой получил, хотя она и задержалась. Будет у меня чем отметить день своего пятидесятилетия. Спасибо большое. Все дошло очень хорошо.
Ты пишешь о прогулках и почему-то считаешь, что мужчины недооценивают «бесцельных» прогулок, где все «нечаянная радость». Я и мои друзья очень любили такие прогулки. Мне сейчас трудно ответить тебе на очень важный твой вопрос: что имел я в виду, когда писал, что твоя любовь мне много дала. Прежде всего, я не помню, в каком письме писал об этом, и не знаю, что имел тогда в виду. Во-вторых, у меня сейчас на душе нет той ясности, при которой должно было бы ответить тебе на этот вопрос. Я коснусь только одной из граней, которую, вероятно, и имел в виду в своем письме. Твоя любовь была любовью требовательной и вместе с тем любовью самоотверженной — это учило меня внимательней относиться и к тебе, и к людям. Напрасно ты пишешь, что мне не в чем себя упрекать. Я, конечно, бывал не на высоте в смысле внимания к тебе. Только это происходило не из‐за недостатка любви к тебе, а из‐за поглощенности излишней своей жизнью. Ты права: с годами это бы смягчалось. А ты часто относила это к недостатку моего чувства именно к тебе и напрасно мучилась. Я верю, что теперь рассеялись у тебя последние сомнения в моей любви к тебе, хотя я и лишен возможности тебе ее в чем-нибудь проявить как должно. Но ты с такой силой писала мне о полноте, которую ты нашла в нашей любви, что я не могу не верить, что у тебя рассеялись все сомнения. Что же написать тебе о себе? Я, конечно, рад, что наша колонна осталась в прежнем отделении. А следовательно, адрес прежний. Амурлаг. 19 отд. 189 кол. Станц. Уссури. ДВК. Конечно, я мало-помалу привыкаю к новым условиям. Но я продолжаю мечтать о возвращении в Уссури или в Ружино. Видишь ли — для меня большое значение имеет среда, которая определила ко мне свое отношение, — влияющее так или иначе сдерживающе на каждого. Здесь глушь, грубость еще сильнее. Это не относится к конвою, который здесь ведет себя очень прилично. Всеобщее тыканье и т. д. Противостоять этому трудно, требовать, именно требовать к себе особого отношения еще труднее. Надо терпеливо ждать, чтобы оно сложилось само собой. Недавно был для меня утешительный случай. Один из десятников, самый несдержанный, взял со мной ненадлежащий тон, я его остановил. И представь себе, что этот необузданный человек через несколько минут подозвал меня к себе, просил не сердиться и подал руку мира, которую я охотно пожал. Меня здесь непосредственно окружают старые лагерники. Я тебе уже писал о них. Это обычно люди во всем изуверившиеся, на все махнувшие рукой. Связь с домом, с близкими или совсем утрачена, или же едва держится. Живут они одним днем и даже о конце срока не говорят. Жизнь свою считают пропащей. Есть, конечно, исключения. Но рядом со мной их здесь нет. И — хотя у меня отношения с ними вполне приемлемые, но мне с ними холодно, и о своем не поговоришь.
Ты себе не представляешь, до чего мне за это время надоели те лица из адм. тех. персонала, которые не могут равнодушно видеть сколько-нибудь приличной вещи (на бамовский взгляд), чтобы не попросить, «сменять» или продать. Сколько у меня было неприятностей из‐за брюк синих и серых, из‐за серой шляпы, белого теплого платка и т. д. и т. д. Я уже по выражению лица вижу, когда ко мне подходят с соответственным предложением. А я ценю эти свои вещи как остатки самого себя, своей прошлой милой жизни. Ничего мне больше не высылай из вещей.
Но, как бы то ни было, и к 189й кол. я привыкаю.
Очень радуют меня дети. За этот месяц от них обоих я получил пять писем. Конечно, очень мучит вопрос, поступит ли Сережа в вуз. Отчего он оставил план литературного факультета. Туда было бы легче, чем в Горный Ин-т. Целую тебя, любимушка моя.
Читаю с удовольствием «Дети капитана Гранта»[659].
Сонюшка, моя любимая Сонюшка, вспомнила ли ты в этот день в нашей комнате у Арбатских ворот, что прошло ровно 5 лет с тех пор, как я въехал в нее и наступила наша совместная жизнь. Я не могу вспомнить, как мы провели этот день в Речкове, но я живо помню этот день в 1936 г. Мы ехали по Военно-Грузинской дороге. Вспомнил и этот день на Днепре, в последний год мы проезжали Запорожье. Сегодня я попробую ответить тебе на вопрос, поставленный в последнем письме, что мне дала твоя любовь.
После 1929 г. жизнь стала для меня призрачной. Я погрузился, как казалось мне, в вечные сумерки. Свет, который у меня остался, светил мне из прошлого. С этим я мог бы жить до конца, осознав смысл своей жизни. Но вот родилась наша любовь. Я и тянулся к ней, и боялся ее. Но любовь победила. В твоей любви, когда я понял ее, я ощутил и большую силу, и большое самоотвержение. (Мне ничего большего не надо, у меня полнота — Фирсановка.)
Июль — обострение моей болезни — чувство, что в тебе защита. Что есть плечо, на которое могу склонить голову. И вместе любовь — восхищение. «И может быть, на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной». И вот наконец — наступление нового дня — новое чувство реальности мира.
Началась наша совместная жизнь. Срастание шло не без борьбы. Оба мы были сложившимися людьми. Но в нашей жизни с ее буднями и праздниками все ярче проступали черты твоей любви — ее горячности, внимательности и заботы, готовности всегда воплотиться в поступок. В твоей любви было много гордости и требовательности. И этим ты воспитывала меня, делала реальнее, внимательнее, ближе к тому, каким ты хотела меня видеть.
Ну, Сонюшка, надо ли писать, чем стала для меня твоя любовь теперь, когда я утратил все, чем жил. Я тебе напомню, что, получив некоторые твои письма, я чувствовал такой подъем, что все, что случилось со мною, теряло надо мною свою власть. Только теперь во всем блеске своего сияния раскрылась твоя напряженная любовь и дает мне не только силы жить — но и силы хотеть жить. Я, кажется, плохо выразил мои мысли, но условия для письма неподходящие, да и тупею я месяц за месяцем. В следующем письме напишу тебе о Тургеневе и тех героях, которые родственны мне или любимы мною (что обычно не совпадает). Хотелось бы, чтобы ты на то письмо ответила мне соответственно о близких и любимых тобою героинях. Хорошо?
Твое сообщение о звонке из санатория Герцена произвело сильное впечатление. Отчего не отвечаешь о судьбе портрета Герцена c сыном. Узнай через Лиду — купили ли его, послали ли владелице, как она просила, увеличенный фотоснимок. Туфли я ношу, т. к. опухоль исчезла. Ну, любимушка моя, всего светлого, всего доброго — тихого.
Рубашку получил.
Получила ли ты письма с извещением, что мы остались в том же отделении. Адрес прежний. Кол. 189.
Дорогая моя Сонюшка, 8ое августа — это день в Бакурьяни, это на следующий год — к отцу из Одессы[660]. В последнем письме я обещал ответить тебе на вопросы в связи с твоим чтением Тургенева. В «Накануне» я нашел mutatis mutandis[661] свое отражение в историке и философе Берсеневе. Тебе он, вероятно, показался малозначительным, и он прошел мимо твоего внимания. Рудина же я беру под свою защиту. В моих глазах это не холодный краснобай — это идеалист, т. е. человек, живущий идеями и в идеях. Он небогат эмоциональной жизнью как таковой, но его умственная жизнь ярко эмоциональностью окрашена. Отсюда противоречие в восприятии его образа. Горячность его мыслей — заражает — а в жизни сказывается ущербленность его эмоциональной сферы («нутра») — отсюда и кажется холоден. Но я очень ценю богатство идейной жизни, вечное стремление их воплотить и сожалею об его жалкой беспомощности. Отсюда легкое очарование Рудиным и столь же легкое разочарование. Отсюда и одиночество Рудина. Тургенев показал во всем трагизме его одиночество и его бесприютные скитания, и его смерть с красным знаменем на баррикадах, и слова Тургенева — «горе бесприютным скитальцам» — все это кладет на образ Рудина печать трагичности. Я знал Рудиных в жизни, среди них были и люди хорошие, и люди нехорошие. Подумай о том, как часто воплощение идеи в жизнь сводится к ее искажению. Уж лучше рудинская беспомощность. Слово и дело могут расходиться, и рудинские расхождения не худший вид этого разрыва.
Из героев Тургенева мне больше всего по душе Лаврецкий, за ним я могу внутренно следовать шаг за шагом. Он напоминает мне Огарева, но Огарева упрощенного, лишенного как многих достоинств, так и недостатков. Но ни в одном герое Тургенева я, по существу, не узнаю себя. Мне кажется, что я больше похож на Пьера из Войны и мира (без женщин) и еще больше на Мышкина (Идиота), а по подходу к жизни и на Росмера у Ибсена («Росмерсхольм»[662]). Называя своих «родственников» в литературе, я отнюдь не называю своих любимцев. Есть, конечно, кое-что мое в Андрее Болконском, но полюбил я его за другое, чего во мне нет, — это закон любви, требующий в любимом восполнения.
Отступлю на 2 дня. 6ое/VIII — это Мцхети и Пушкинские места в Одессе, и вечер в Аркадии. Мы с тобой сидим над морем. Ты говоришь, запомни день и час. Мы спросили наших друзей — вспоминали ли они нас. А ты вспоминала ли теперь в этот день и час меня?
Утро 6го. По шоссе мчится автомашина. На ней везут не тес, не круглый лес, не балласт. На ней везут меня. Быстро меняются картины. Сопки вот тут рядом. Рощи сменяются лугами. Хорошо. Взлетают испуганные машиной птицы. Я думаю, как бы хорошо было нам вдвоем идти вот так по этой дороге. И если бы мне сказали — дойдете до Москвы пешком — идите. Я знаю, что бы ты пошла со мной — месяцы — хотя бы года. Правда.
Я в Сангородке. У меня кровавый понос. По-моему, не дизентерия, т. к. температура не выше 37.3. Три дня я был на работе; день лежал на колонне. И вот 6го переправлен в Сангородок. Мне уже лучше. Надеюсь скоро выписаться. Посиживаю на скамейке среди цветов. Любуюсь их оттенками, гляжу на небо, вдыхаю ароматы. Думаю о хорошем. Думаю и о тебе. А Сережа сейчас держит экзамен. Уф! Пиши по старому адресу на 189 кол.
Целую тебя крепко.
Спешу сообщить тебе, дорогая моя Сонюшка, что здоровье пошло на поправку. Уже 2 дня, как не было стула. Меня держали на вытяжке из риса и только. Теперь дают белковое молоко и кашу и сухари. Появился аппетит.
К сожалению, у меня нашли цингу. Я этого никак не ожидал. Я тебе писал, что мне придавил ногу круглый лес при разгрузке и она побаливала. Стала проходить. Но боль возобновилась по соседству с ушибом. Оказалось, что это и посинение, и боль цинготного происхождения. Ты только не волнуйся. Ничего в этом не только опасного, но и особо тягостного нет. Развитие и этой болезни будет быстро пресечено энергичными мерами. Мне дают антицинготные пилюли, витамин С. А еще есть и твой «алисат» (чесночная вытяжка).
Конечно, бороться с цингой можно начать по-настоящему только тогда, когда кончится расстройство желудка. А пока еще диета.
В Сангородке встретил знакомых, и по этапу, и по разным колоннам. Это несколько оживило меня. У меня какая-то лень — хочется бездумно лежать на своем топчане или так же бездумно сидеть на скамье и любоваться цветниками. И даже вспоминать не хочется, только вспоминал сейчас по дням наши два путешествия: сегодня — Херсонес и Боржом (утром прогулка по долине в Бакурьяни). Тоскую о твоих новых письмах, которые меня ждут на 189 колонне. Старые при мне. Ночи темные, лунные, с Юпитером и Марсом. От клумб густой аромат цветов. Гудки паровозов. Дорога — в Москву. Вот видишь, и я «в отпуску».
Дорогая моя Сонюшка, сегодня мне исполнилось 50 лет. Этот день я встретил в Сангродке. И рад этому. Здесь тихо. Меня уже выписали, т. к. понос прекратился. И цингу будут долечивать в колонне. Жду конвой. Сегодня вряд ли вышлют. С нетерпением жду твоих писем. Вероятно, там, в колонне, не менее двух, быть может и от детей. Последнее время они часто пишут.
Я вышел в сад. Ночью прошел дождь. Утро свежее и ароматное. Сел на скамью и стал, как четки, год за годом перебирать эти дни.
В этот день — шесть лет тому назад я вернулся на родину[664]. «Радостно вождь Агамемнон землю родную объемлет»[665]. Теперь она опять далеко. «За шеломянем еси русская земля!»[666] А как бы этот миг мы могли провести с тобою! Последние звенья моих воспоминаний этого дня — <
Вчера я перечитывал с очень живым чувством письма детей. Сегодня буду перечитывать твои. Ах, как бы хорошо к вечеру вернуться в колонну и получить от тебя свежие вести — твои уже последние письма с Селигера. Если я сегодня вернусь — открою компот и угощу товарищей, с которыми живу.
А какой изумительный этот день был в Переделкине в 1934 г.! Помнишь ли ты его во всех деталях? Утренняя прогулка за Сетунь к нашей опушке. Чувство беспредельной близости. В этот день я читал тебе из дневника Татьяны Николаевны и потом Пушкина «Пир во время чумы». Помнишь ли ты этот день? А вечер в Сухуми после нашей поездки. Балкон. Мы рядом. На столике — магнолия. Играет оркестр Римского-Корсакова «Персидский базар»[667]. Усталое после волнения море тихо плещется там, за пальмами. И ты говорила мне: «Запомни этот вечер». Все прошло…
Как мне приятно сейчас, что никуда не гонят, не шумят, не бранятся. Я сейчас в садике один. Товарищи по палате дремлют на своих топчанах. Мне живительна зелень — а пестрые узоры цветов ласкают глаз. Всюду стрекочут кузнечики. Я тебе писал об огромной бабочке с черными хвостами. Я разглядел ее вблизи. На черном бархате, как изумрудные огни, — на солнце разгораются зеленые полосы.
Людей почти не слышал. Я устал от массы и очень соскучился об личностях.
Силы мне возвращаются. Я крепче на ногах. Только ноет та, которая сильнее схвачена цингой. Мне ничего на лечение не высылай, кроме 6 или 8 рублей денег. Может, удастся достать картошки или помидор. Да вот если есть томаты — пришли, пожалуйста, баночку. Да, пришли еще, если он цел, мой старый, изъеденный молью серый пиджак. Напиши мне про Коммуналь. Музей и его сотрудников, что тебе известно. Недавно в газете видел снимок с картины Васнецова и подпись: «Моск. Ком. Музей».
С тревогой думаю об экзаменах сына. Что-то тебя ждет в Москве. Грустно тебе вернуться опять в пустую комнату, дорогая моя, любимая… — Всего же тебе светлого.
Ну вот, дорогая моя Сонюшка, я на своей 189ой колонне. Уехал утром 13го. Встретила меня колонна хорошо: 3 твоих письма. Хорошо встретили и товарищи, тепло встретили. Вот я и задумался. На 16ой колонне я много делал для них. А здесь нет. Я жил отдельно, очень замкнуто. Всегда либо печальный, погруженный в себя, либо озабоченный делом, молчаливый. Почему здесь такая же теплая встреча? Неужели только потому, что я не ругаюсь?
Письма твои из Селигера от 16, 18 и 20го — очень подняли мое душевное состояние. Я, как Антей, прикоснулся к земле. Опять земля — подумаешь ты и останешься недовольна.
Огорчило меня только, что пропало подряд 4 моих письма: № 85 от 20/VI о призвании в жизни, № 86 — о жалости любви. О встрече Болконского с Анатолем после Бородина. Жалость и любовь. Мне очень жаль, что пропало именно это письмо. Оно бы тебя порадовало. Основной его смысл был — та душевная ясность, полная любви к людям и к жизни, которая начала распускаться во мне на 16ой колонне, когда я имел (право же, очень скромный) жизненный минимум. № 87 на тему «Куда, куда Вы удалились, весны моей златые дни»[669] и «о семье Оппенгейм». Письмо № 1 из 189 колонны на тему о дне озера и о возвращении Лаврецкого на родину. Это мое «Затишье». Ну что ж делать — что пропало, то пропало.
Ты пишешь о своих занятиях гимнастикой, о поездках по озеру, о молодежи. Все это очень бодрит и радует меня. Во всем этом сказывается пробуждение в тебе вкуса к жизни. Ты спрашиваешь об Эйхенбауме — авторе вводной статьи к Тургеневу[670]. Да, это тот самый профессор, к которому ты заходила в Коктебеле и который с семьей ехал с нами в одном вагоне на обратном пути из Крыма. Зовут Борис Михайлович. В свое время это был глава ленинградской школы формалистов. Очень талантлив, очень трудоспособен и с тонким формальным умом. Он самый культурный, и самый серьезный, и знающий из той школы. В талантах он не уступает и Тынянову, и В. Шкловскому[671]. Того же, что ты у меня видела, когда я болел, зовут Борис Михайлович. Но его фамилия Энгельгардт. Он никогда не был формалистом[672]. Был любимцем студентов Института истории искусств. Он литератор с философскими и этическими интересами. Мне он представляется несравненно содержательнее всех формалистов. Но жизнь у него протекала очень тяжело. Он был женат на Гаршиной, племяннице писателя — тоже, как и он, после ряда душевных заболеваний сошедшей с ума. Был он учеником брата твоей подруги Лизы[673] и очень любил его. Испытал он и то, что испытал я. Ему мало пришлось спокойно работать. Он мало смог реализовать себя. Но знаком я с ним очень мало.
Очень прошу тебя выслать мне книг — опять такие, какие не ценны для библиотеки. Мне обещали не отнимать их, а по прочтении я буду их отдавать с некоторыми исключениями — если что-нибудь очень полюбится — в библиотеку колонии, которая состоит из 5 книг! Очень хорошо — роман-газету. Был бы рад Золя (но не «Разгром», «Западня», «Рим», «Углекопы». Эти хорошо помню). Может быть, Ек. Вл.[674] тебе даст опять что-нибудь. Но хотелось бы и иностранных авторов. Посылка раз в месяц — очень прошу не чаще, но пришли яблок и консервы из овощей (против цинги) и «кофе-здоровье», а то чаю нет и я ничего не пью. Сегодня 14го приезд в Гагры, а в следующем году в Коктебель.
Неужели же и в этот раз мне сказали неправду и доверенность тебе не послали. В день рождения опять «погадал» по Пушкину. Вот что вышло.
Этим сегодня кончу. Целую тебя, моя любимушка.
Дорогая моя Сонюшка, пишу тебе наспех на этом клочке. Идет почта. Сегодняшний день опять связан с тобой. В 1922 г. в этот день мы были в Кириллове Белозерске. Получила ли ты мое 1ое письмо из моей колонны по возвращении из Сангородка. Вернулся я из него, не укрепившись, и у меня рецидив болезни, но без крови и слизи. Т. к. я снова посадил себя на сухари, то думаю, что в 2 дня справлюсь. Без меня не было заместителя, так что теперь надо все привести в порядок. Очень суетливо и не без неприятностей.
Очень грустно, что твои 2 письма по ошибке отправили в Сангородок. Одно из них, вероятно, уже из Москвы. В каком-то ты настроении после своих поездок.
Вероятно, в грустном, Сонюшка? Моя глушь остается — глушью. Но ее положительные стороны поубавились. Работы стало больше, а природы меньше. Все уже занято стройкой — домами и стройматериалами, а тут еще высокой зоной окружают. Совсем перестаешь чувствовать луга — ну и лето к концу. А там осень — (дожди) — зима (холода). — Грустно.
Как видишь, я в миноре. Не принимай только это близко к сердцу. Вот видишь, и радости есть — вероятно, сегодня получу посылку, посланную Сашей. А то я — сушки и сухари!
У меня опять беда — украден котелок, мой верный котелок, так мне хорошо служивший уже 1½ года.
Пришли мне кусочек мыла или денег. Одни в Таганке, другие в Ворошиловске — а зарплаты с апреля нет. Пришли рублей — 5–8. Прости за скупое письмо. Оно тебя не порадует.
Целую тебя.
Дорогая Сонюшка, письмо задержал и очень рад. Оно тебя, вероятно, огорчило бы в прежнем виде. Твое письмо, написанное на обратном пути, так подняло мое настроение, что я себя ощущаю снова и крепким, и молодым. Как радостно, как дорого мне то, что бывает в твоих письмах. Как бы мне хотелось, чтобы то письмо из 16ой колонны, которое произвело на тебя большое впечатление, было то письмо, которое я считал пропавшим, — о любви и жалости. Но как жаль, что ты получила его с опозданием, узнав, что меня уже нет на 16ой колонне. И что душевная ясность опять помутилась. Относительно причины моей переброски ты ошибаешься. В 1ом письме из 189 колонны я тебе объяснил, что меня затребовал мой старший прораб к себе, а начальство 16ой меня отпускать не хотело, но пришлось уступить, т. к. стали требовать через начальника отделения.
Я, конечно, понимаю, что тебе одной в комнатке было лучше. Но я понимаю, думается мне, и Таню[676]. Любовь, Сонюшка, дает возможность видеть, подлинно видеть в человеке то, что другие не видят, хотя я согласен, что она же и ослепляет в других отношениях.
Целую. Люблю.
За посылку спасибо посыльным и отправлявшим. Все хорошо. Сухари как нельзя более кстати. Чаю — ура! Цинга не развивается. Будь об этой стороне спокойна.
Дорогая моя Сонюшка, только поздно вчера я получил твое письмо, первое по возвращении в Москву, а уже весь в ожидании нового. Ты назвала его внешним, но в нем было мне столько интересного и отрадного. Еще раз благодарю тех, кто сделал мне варенье. Как меня тронуло, что Христя запомнила, что в Барановке я на заре юности любил земляничное варенье. Как бы мне хотелось еще когда-нибудь повидать моих сестер! Барановка — это место, где расцвела моя духовная жизнь, это священное место моего жизненного пути, как и Алферово — место преображения моей юной жизни. Никакая даль ни времен, ни пространств не отдалит их от меня. Скажи, а в твоей жизни, Сонюшка, что ты назовешь такими местами? Еще раз выражу тебе сожаление, что не побывал с тобой в твоем родном городе, но я думаю, что это для тебя все же не то, т. к. с ним связаны полностью первые этапы твоей жизни. А Алферово и Барановка были для меня выходом из обычного в особые миры. Коснусь я и другой темы, уже затронутой тобой несколько раз — о жизни полной, сложной, яркой — и жизни ровной — гладкой. Вот что писал Шевченко: «Страшно впасти у кайданы, Умирать в неволi, а ще горше — спати, спати и спати на воле»[677]. Вот тебе и мой ответ. Жизнь-спячка хуже всего. И я свою жизнь ни с кем не меняю, со всеми ее муками, со всей ее горечью.
Мне попался № «Нового мира» с 3 статьями о Шевченко[678]. Одна из них Мариэтты Шагинян (лучшая)[679]. Очень заинтересовался этим украинским гением и убедился, как мало его знал. С живостью читал о жизни в ссылке: его наблюдениях над жизнью киргизов, над караванами бухарцев, читал отрывки из его дневника, рассматривал его рисунки — вся его жизнь в ссылке проходила предо мною с ее стихами, с его чтением литературных новинок, с его прогулками. А пострадать ему приходилось очень много. Читая стихи «Ой зоря, зоря, чи очи кари тебя шукают на небе синем, чи забувают? Коли забыли, бодай заснули, про мою доленьку чтобы не чули»[680], — вспомнил твою ночь на пристани.
Продолжаю, моя Сонюшка, ночью все снилась семья Оберучевых, и я с утра полон давно умолкнувших чувств, связанных с Киевом. Ночью проснулся от ливня. Сегодня, вероятно, дороги размыло, и машины не будут подвозить. День пройдет в охране древесного склада и в выдаче пиломатериалов. Низкие тучи, холодный ветер, пронизывающая сырость — дыхание печальной осени. И кругом все так пусто и холодно.
Правда, ко мне иногда заходит живущий за зоной расконвоированный мастер, бывший студент: я ему рассказываю о путешествиях, театрах. А он мне о своем учении, о семье (очень у них дружная), все же от этого легче.
Вчера наше пожарное депо — въехавшее в сарай рядом с моим древесным складом — жарило картошку. Я дал сала и лука — меня угостили. Вечер; дымок; щенок «Цыган» бросается на котенка — тот взлетает, как на дерево, — на плечо нашего высокого десятника — похожего на американского фермера. Это бывший раскулаченный, очень тоскующий о своем хозяйстве. У нас совсем новый тип — именно американского фермера — даже лицом похож.
Ты, вероятно, волнуешься из‐за моей цинги. Но у меня слабая форма. И я ее мало ощущаю.
Перечислю тебе, в чем жду от тебя помощи: 1) серый пиджак (изъеденный молью), если его нет, то ничего не высылай взамен, 2) кусок мыла, 3) немного денег. Ни из Таганской, ни из Уссури, ни зарплаты, несмотря на ряд заявлений, получить не могу. Деньги — рублей 6 — пришли в посылке. Единственный верный способ. 4) Консерв — овощных и фруктовых, 5) книг. Видишь, какой я стал проситель!
А меня контора опять перевела на общий котел, т. к. увеличила свой штат. Не знаю, удастся ли прорабу опять восстановить меня. Как печально, что уже 1½ г., как я в лагерях, — а не могу достигнуть сколько-нибудь прочного жизненного уровня. А доверенность так-таки и не выслали тебе, несмотря на обещания УРЧ! Все это очень грустно. С большой тревогой жду вестей из Ленинграда о Сережиных экзаменах.
Письмо вышло опять грустное, но уж очень серо и холодно кругом. Целую крепко.
Холодное утро. И ночи холодные. А днем жара еще держится. Но уже ненадолго. Узнал, что пришла почта, но есть ли письмо от тебя! Вчера уехали наши вольные студенты практиканты. Хоть с ними и очень мало общался, но все же приятно, что они были. И к людям, и к труду они относились хорошо.
Кончается август. Что-то с Сережиным вузом!
Мы покидали с тобой в эти дни Кавказ, Крым, Речково, Переделкино. Москву я встречал со смешанным чувством — и сожаление о конце — отпуска — и с ожиданием чего-то нового, интересного, ценного.
Теперь я уже не буду вспоминать. Воспоминания упрутся в роковую ночь на 6ое сентября — тюрьмы, этапы, колонны. Только не вспоминать! А что дальше, что впереди?
Вчера повеяло чем-то хорошим. На собрании штаба обсуждали вопрос о досрочном освобождении одного из наших десятников. Говорят, что к 40му году, в связи с концом строительства, отпустят многих — достойных. Это, конечно, меня не коснется, даже если и коснется взятых по изоляции, на это надежды мало. Ведь я так на тех работах, что мне поручают, могу мало проявить свои положительные стороны, и так и так резко сказываются мои недостатки: рассеянность, нерасторопность, болезненность и пр. (надо назвать и доверчивость).
Как я дорожил своим временем, всю свою жизнь. Какое время у меня было насыщенное. А теперь — даже нет радости, что день прошел — ближе к концу. Да разве конец виден? И пустое время — тягуче, и тяжко и его нести. Это ж всегда бывает. После твоего письма, писем детей, после какого-нибудь веяния природы, прочтения редкой хорошей страницы, услышанных человеческих слов, — время становится легче. Покойникам римляне говорили — «Sit tibi terra levis» — «Да будет легка тебе земля». А ты скажи мне — «Да будет легко тебе время, да будет легко нести его груз». Ну вот — а воспоминания — в них спасение — и я начал письмо воспоминаньями о Гаграх. Целую тебя, моя Сонюшка любимая, и еще раз.
Письмо от тебя от 6го/VIII с воспоминаньем о 4ом. В Москве летом хотелось пожить одиноко ради общения с большим городом, при досуге. Это чувство я очень любил, он становился каким-то новым, незнакомым.
И ты отмечаешь, что август был особенно наш.
Условия для моего здоровья здесь не хуже, вот только общий котел неприятно. Но это может еще измениться. Явления цинги спадают. Сердце только от жары — сдает. А так в порядке. Не грусти.
Бумагу в посылке как-нибудь изолируй: пачкается жирным.
Целую тебя, Сонюшка — моя любимушка — Твой
Дорогая, любимая Сонюшка, а меня все тянет и тянет беседовать с тобою. Пишу тебе часто, но письма, видимо, пропадают. Ты пишешь 6го/VIII, что с 28го/VII ничего не имеешь, т. ч. около 10 дней. За это время ты должна была получить 3 письма, в том числе одно предназначенное частично дяде Ивану.
Итак, ты узнала, что и отсюда отправляют на бухту Нагаева. Т. к. мне непосредственно эта опасность не грозит, я тебе не писал об этом, чтобы не создавать лишних волнений. Да, эта перспектива ужасна во всех отношениях — главное, отрыв от дома почти полный. О быте говорят разное. Но там больше интеллигентных людей. Я, в общем, не ставлю их морально выше тех, с кем живу здесь, но все же в быту с ними легче, меньше грубости и больше общих интересов. Во всяком случае, о такой возможности я думаю с ужасом и, конечно, отлично понимаю, что моя колонна не худшее зло. Ухудшать мою жизнь есть еще полная возможность. Написал я и тете Тане, т. к. ты писала, что она ждет от меня писем. Но с тех пор как она покинула город Пушкин, от нее ни звука, — где она, не случилось с ней чего худого. Мне вспоминается, как она, всегда здоровая, вдруг заболела тифом и чуть не умерла, и от этих мыслей невольно сжимается сердце и о тебе. Как хорошо, что ты так за лето поправилась! Только боюсь, что хождение по канцеляриям тебя опять совершенно расшатает.
Сейчас мне сказали, что пришло извещение на посылку, очень обрадовался. Спасибо. Сахар и сладкое у нас совершенно исчезли даже в вольных магазинах. Не вздумай только высылать мой синий пиджак — его или украдут, или приставаниям не будет конца. Очень боюсь этого. Как жаль, что я серый оставил в Пушкине, но мне помнится, что серый от пары, а не тот, что съеден молью. Того я в Детское не возил. В твоем письме от 6/VIII конверта не оказалось. Еще раз прошу бумагу в посылке как-нибудь изолировать от пачкающихся вещей. Последнее время она уже несколько раз доходит в испорченном виде. Ты, быть может, заметила, что я писал на другой.
Очень мне интересно, что тебе рассказала жена нашего повара? Это очень любознательный парень, очень пылкий, довольно начитанный, атлетического сложения, отличный рассказчик. Очень любит свою жену. С их свиданием было связано много неприятностей, и я боялся, что она скорее расстроит тебя, и колебался просить ее зайти к тебе. Имел же я главным образом в виду, чтобы она отбила у тебя всякое желание ехать на свидание. Видом мужа она осталась крайне недовольна.
Я тебе, вероятно, сейчас — выбритый после лазарета — тоже очень не понравился <бы>. Даже это не помогло мне — все зовут: старина, дед и т. д. Думал я о молодости. Было ли у тебя это чувство, — позади поколения человечества, как волны, — устремленные в будущее. И ты передовая волна. Какое это было чудесное чувство! Впереди — никого. И ты несешь за собою в жизнь новое — новые мысли, новые чувства, — неведомые еще миру дела. Твоя жизнь будет новым словом жизни человечества. И ведь до какой-то степени все же это так и есть. Как я живо помню беседу об этом с Татьяной Николаевной на могиле Комиссаржевской[681] в 1910 г. на Пасхе у берез с набухшими почками! Как мы верили, что нами начинается новая жизнь. И Герцен, и его Наташа верили в то же самое — это и была вера в исключительность своей судьбы. Теперь — я слышу не только за собою шум набегающих волн, — но вижу их и перед собою, и я уже отставшая волна с седым гребешком. Что ты думаешь об этом, Сонюшка? Ну, на сегодня будет.
Целую, целую, и еще раз крепко-прекрепко.
Дорогая моя Сонюшка, а я снова сажусь побеседовать с тобою. Сначала о делах. По почте пересланные 25 рублей я получил. Что они обозначают? Я ведь просил рублей 5–8 и в посылке. Имей в виду, что очень редко бывает посылка кому-либо без денег, и в нашем отделении их никогда не отбирают. Этот способ более 1) надежный, 2) быстрый, 3) для тебя легкий и 4) дешевый. Только из‐за любезности экспедитора, взявшего аванс, я получил эти деньги быстро. Больше не высылай, пока не попрошу. Надеюсь, очень нескоро. Мой оклад теперь 3 р. 80 к. Мне ведь нужно — на мыло, зубн. порошок и изредка булочка или селедка или мятный пряник. Вот и все. Надеюсь, что у тебя нет мысли, что я начал курить.
Зачем прислала так много? О получке денег всем здесь известно. Могут и украсть, будет много и просителей (обычно не из тех, кто действительно нуждается). Итак, до моей просьбы денег ты мне больше не шлешь, а когда пришлешь — то в посылке. Хорошо? Еще просьба: давай опять нумеровать свои письма. Хочется иметь более точное представление о переписке. Я заведу себе листик, на котором буду отмечать опять числа, № и основные темы письма. Тогда не будет ошибок в нумерации. Синий пиджак не присылай. За твоей посылкой сегодня поехали, завтра привезут. Быть может, будет и письмо. Вот-то хорошо!
Сентябрь. Когда-то я очень любил этот месяц. В особенности в студенческие годы. После лета, всегда такого содержательного, — так тянуло домой и в университет. Я помню наш длинный коридор — центр всех начинающихся сходок и политических событий ун-та. Длинный коридор, где висели витрины землячеств и где теперь висят портреты профессоров. Здесь я встречался с товарищами. Как радостны бывали эти встречи. Многие из нас горячо целовались! Даже не верится, когда вспоминаешь эти моменты. Всматриваешься в лица — лица юношей меняются быстро. Черты становятся определеннее, на лицах резче отражаются крепнущие мысль и воля. Сколько рассказов! Сколько планов!
А потом — расписание лекций и занятий; с каким волнением я покупал эту маленькую брошюру и смотрел, что будут читать мои любимые профессора, какие будут вести семинарии. Составление плана занятий было очень увлекательно. И, наконец, вступительные лекции профессоров — И. М. Гревса, Ф. Ф. Зелинского, М. И. Ростовцева и других[682]. Какой бывал на них подъем! А раздача тем в семинариях! Закупка книг. Подготовка докладов. Экзамены я любил меньше. Всегда волновался. Бывали они и осенью. Приезжал я в Петербург обычно из Барановки или Алферова. Как много тогда было веры в жизнь, в науку, в людей, в себя! Разочарован ли я? О, конечно нет. Я нашел в жизни все, что искал. Все это в жизни есть. Но это только струйки жизни, а ее потоки другие.
С сентября начинаются, Сонюшка, для меня тяжелые воспоминания: это десятилетие кончины Татьяны Николаевны, это конец и нашей жизни с тобой. Подумай, уже 2 года, как мы не виделись. И мне страшно при мысли — чем больше пройдет времени, тем менее будет радостна встреча, если она и суждена нам. Неужели это так?
1го/IX. Всё под впечатлением сна этой ночи. Мы в Москве. Приехала Таня. Веду ее в метро на Арбате и думаю, на каком эскалаторе поднять — на Лубянке или у Красных ворот. Сны! Сны! Ночью луна была в облаках — а в них сиял большой светящийся круг. Над луной поднимался столб лучей, а над охватывающим ее кругом — венчик. Письмо не пойдет до посылки: жду конвертов.
2го. Еще о сентябре. А ведь этот месяц кончался для меня семейным праздником. 29го день рождения Татьяны Николаевны (на этот раз было бы ее пятидесятилетие!) и последний день — твой день, Сонюшка. На всякий случай заранее шлю тебе к этому дню, Сонюшка, — пожелание вкуса к жизни и забвения страданий. Но не только забвения прошлого — пусть в светлые минуты оно тебя пригреет и приласкает. <
3/IV. Почта. Письмо от тебя и Танечки. Неужели мне еще суждено увидеть свет! Коля.
Дорогая моя Сонюшка, я так до сих пор и не получил твоей посылки. Хотя вчера пришла повестка еще на одну. Что так скоро? Я ведь прошу в месяц раз. Это, верно, с пиджаком. И нет у меня ни конвертов, ни марок, а тут и достать нельзя. Из посланных тобой в письмах дошел только один. Надо было на конверте писать твой адрес, тогда бы ими не соблазнились, да еще чернилами.
Пишу лежа. Листик опирается о Пушкина. Малярия, которую я забыл, напомнила о себе и несколько дней жестоко трясла. Главное, я не мог от тошноты и головной боли ничего есть (все шло назад). А помнишь, в Крыму, при самой высокой температуре я не терял аппетита, а ты приносила мне, милая, такие вкусные вещи, как кефаль! Сейчас дело пошло на поправку. Я поел сегодня. Удалось в этом году впервые достать ½ огурца. Съел и суп. Он был тоже впервые с картошкой. И поспал днем. А то и дни, и ночи — все какое-то мятущееся состояние, и все мерещились бесконечные приемки стройматериалов. А днем сейчас снилось мне, будто я сижу у какого-то обрыва в старом парке усадьбы, превращенной в музей. Выходной день и мелькают гуляющие. Вдруг Лёля с белым ручным зонтиком, такая приветливая, подходит ко мне и садится рядом, а я так полон нахлынувших чувств, что и рта не могу открыть. Она говорит, что спешит и уходит (она всегда спешила). Вдруг я вижу, она внизу. Я вернул себе дар слова, хочу спросить ее о тебе и бросаюсь в обрыв. Но чем ниже, тем он круче и спуска нет, я хочу вверх и совсем ослаб, скольжу. Лёля заметила мое положение, поднялась в усадьбу и помогла мне выбраться.
Когда я проснулся, осталось ощущение встречи с ней. После нескольких дней это первый сон. Устал. После передышки продолжу.
Продолжаю. Несколько дней экспедитор, уехавший за посылкой, пропадал без вести. Теперь выяснилось, что ему из‐за грузов пришлось проехать еще одну станцию. Я очень волновался, т. к. жду калош. Я уже писал, что 25 руб. получил. Спасибо. Но больше не высылай, до новой просьбы. В этом году, пожалуй, и не потребуются. Продукты я опять получаю с десятниками. О черном (перекрашенном из синего пиджака) я просто забыл, и он будет здесь хорош. В Детском оставил пиджак серый от клетчатой пары. В этом пиджаке я у тебя бывал весь конец 1933 г., в нем рассказывал тебе о последних годах своей жизни. Еще добавочный вопрос о герценовском портрете, я тебя как-то просил узнать — послан ли его внучатой племяннице О. П. Захарьиной большой снимок с портрета, который ей приготовили. Ведь только на основании этой моей гарантии она согласилась уступить портрет.
Я все думаю о твоем последнем письме. Может случиться и так — отмена приговора и переезд. Это значит — столыпинский вагон (этап), Таганка, новое соседство, суд. На это уйдут мои последние силы. Так было с тем поэтом-художником, о котором я тебе писал[683]. Но он молод, полон сил и жизнерадостности. Но одна мысль утешает меня — я где-нибудь увижу тебя. Напр., в толпе у зала суда. Но я не хочу (прости), чтобы ты увидела после всего меня. Я вчера смотрел на себя в зеркало. Совсем седой, вокруг углов губ — какие-то скорбные складки — совсем другое лицо, словом, «дед» — как меня зовут здесь. Но ради того, чтобы увидеть тебя, — готов многое перенести — памятуя Пушкина: «И может быть, на твой закат печальный блеснет любовь улыбкой прощальной». Твое лицо, даже не видящее меня, будет мне этой прощальной улыбкой жизни.
Дорогая моя Сонюшка, я уже на работе. Чувствую слабость, но это завтра пройдет. Я в сером пиджаке и со скоросшивателем. Очень хорошо. Сейчас получил известье, что, по слухам, мой хороший знакомый по 145 и 174 колонне К. Е. Смирнов (зам. наркома здравоохранения) будто бы освободился[684]. Если это так, то это у нас 1ый случай освобождения интеллигента из нашего этапа. Вызов на пересуд нашего поэта-художника я не считаю освобождением. Я очень рад за Смирнова, он на всех производил хорошее впечатление. Еще недавно имел от него письмецо. Сонюшка, Сонюшка — ты можешь ли до конца понять, что я испытываю теперь, находясь в заключении, когда решаются судьбы всего старого мира, я, советский гражданин и историк! Вести из газет доходят очень скудно.
11го Сегодня мне сказали, что призываются в армию к 21 г., следовательно, 18ти-летний Сережа — призывается. Ведь он еще так не установился. Я знаю, что дисциплина ему будет на пользу, но многое при отсутствии выработки характера — вредно. А как же в дальнейшем с вузом, ведь за 2 года он все забудет. Все это я пишу, еще надеясь для нас на мирные времена. А если они кончатся, какое для меня наступит время! Я знаю, что для родины нужно жертвовать все — но жертвы бывают очень тяжелые.
12го получил известье, что Польша рухнула[685].
Идут дожди. Грязь по колено. Но как хорошо, что стройка рядом. Как хочется закутаться в твоем одеяле, сжаться и забыть, забыть обо всем. Не думать. Мне вспоминается Миша Бибиков — помнишь — старичок из дома инвалидов, который изредка писал, а я послал ему маленькую посылочку, колибри. Какой мне тяжелой рисовалась его жизнь там, какой безотрадной смерть. А я мечтаю теперь и о худшей доле — быть актированным и попасть в Бушуевку на покой. Это то же было бы, что у него, но с добавлением заключения «лишенный свободы».
Вот оно как. И ничего. Живу. За почтой все не ездили, и писем твоих нет как нет. Какое это для меня лишение! Сообщай мне по возможности в письмах главные события на Западе. Будь добра, пришли сливочное масло, теперь можно. Русское масло в последних двух посылках дошло с сильным привкусом, напоминающим нафталин. Надо кончать, а оторваться трудно. Жаль, если это печальное письмо придет как раз к твоему празднику[686].
Целую, Сонюшка, крепко.
Конвертов осталось только два, оттого письмо Сереже посылаю через тебя.
Дорогая моя, любимая моя, после двух дней, целиком занятых тревожными думами о Сереже, сегодня, не знаю сам почему, нахлынула на меня жгучая волна воспоминаний о лете 1934 г., о 4 августе. И меня так потянуло к тебе, в нашу комнату у Арбатских ворот — все детали которой вспомнились мне, что я весь день сам не свой.
Ты мне уже давно не писала о маленькой Таничке, нашей соседке. Поцелуй ее в лобик и скажи, что это от дедушки Коли (бывшего дяди Коли).
14го. Дожди, дожди, дожди. А у меня теперь нет конторы, как в прошлом году. Был временный уголок в новом сарае — но теперь в нем нельзя работать. Крыша без толя — течет, и все мокро.
Вчера была почта — редкая почта, и нет письма от тебя. Сейчас мне как-то особенно одиноко. И серо, и тяжко,
Представь, пришла почта, и ни один из наших не спросил, есть ли письма. Им всё все равно. А события-то, сотрясающие мир!
Я все думаю и думаю о Сереже. Холодный ветер. Сеет мелкий дождичек. Все мокро, нельзя присесть, время тянется медленно. Как эти низкие тучи, скрывшие сопки. Все вспоминается «Девушка пела», 2 том А. Блока. В особенности заключительная строка[688]. Не объясняй мое душевное состояние только погодой и отсутствием писем.
15го Может быть, будет почта. Я весь в напряжении. Может быть, и газеты.
Сегодня снились наши кавказские спутники[689]. Ты о них давно не писала. Как сердце Валентины Михайловны?
16го Вчера поздно вечером мне принесли два твоих письма от 24го и 28го/VIII. В одном из них ты пишешь о горе Марии Веньяминовны[690]. Как горько, что при ее большом жизненном успехе в области музыки ее личная жизнь складывается так мучительно. Мне, конечно, по душе твое недоумение по поводу такой отдачи себя другому после 4х лет. Но мне думается, что неудачная любовь в значительной степени предрасполагает душу к новой любви. Под неудачей же я понимаю не внешние обстоятельства, а известный внутренний ее крах, как это имело место с архитектурой[691].
К болезням моим я не буду возвращаться. Они миновали. Только о цинге скажу, что ее больше совсем не чувствую. С этой стороны обо мне не волнуйся. Главная тяжесть — это полное одиночество и теперь незаполненность времени — работы мало. Из-за дождей подвоза нет. Я только сторожу и выдаю материалы. Дни идут очень томительно, а думы такие безотрадные. Хотя надежды и есть, но я им воли не даю. Как получишь ответ о результатах пересмотра — не скрывай ни одного дня. Я не хочу лишних томлений.
Меня очень тронуло, что ты написала о моих письмах, но последние, я думаю, мало утешают тебя. Сегодня последний конверт. Узнай у Тат. Бор., переслала ли Танюша ей мое письмо. В 17ое отд. я посылаю запрос о письмах. Сегодня ясный день при холодном ветре. Целую и еще раз целую.
Дорогая моя Сонюшка, милая моя жена, я очень встревожен упорными слухами, что из нашего отделения всех, имеющих срок в 8 лет и выше, отправляют на Колыму (бухта Нагаева). Правда, говорят некоторые, что это только судебников, осужденных же тройкой это пока не касается, т. к. их дела пересматриваются. Я колебался, писать ли тебе об этом, решил все же написать, чтобы несколько к этому подготовить. Вместе с тем мне говорили, что теперь, благодаря ледоколам, навигация не прекращается целый год, так что какая-то связь с домом возможна.
«Снова тучи надо мною»[692].
Вчера пришло извещение на посылку. Я ему очень обрадовался, т. к. у меня сейчас после болезней снова хороший аппетит, и я физически чувствую себя хорошо, хотя прибавилось и работы, прибавился и рабочий день. Зато время идет быстрее. В сентябре я получил всего 5 твоих августовских писем, и очень грущу, что дал адрес 17го отделения.
Сейчас уходит почта. Кончаю и целую — крепко-прекрепко и накрепко. Твой Коля.
P. S. Слух об освобождении Смирнова оказался ложным.
Дорогая моя Сонюшка, пришло твое письмо от 30го и посылка с вареньем из черной смородины и всякими другими ценностями. В ней был вложен бланк-перевод, сопровождающий посылку на 150 руб. Ты становишься рассеянна. Желая себя назвать Марфой — назвала Марией[693], одно из последних писем отправила на 16ую колонну. А сейчас вот этот бланк. Он меня очень испугал — я подумал, что ты пересылаешь 150 р., а мне денег и так некуда девать.
Мне выслали из Ворошиловска твои 25 рубл., высланные тобой в феврале 1938 г. Очень встревожен доверенностью. Отчего ты не можешь взять свидетельство — о нашей записи в ЗАГС’е и приложить выписку из Сберкассы, что деньги я завещал тебе.
Вижу, что цинга испугала тебя (содержание посылки), но она у меня в легкой форме. Вообще здоровье мое опять окрепло. Как себя чувствуешь ты, боюсь, что летняя поправка уже пошла на убыль.
Пишу об этом и малом, и значительном, а на душе сейчас основное — я в заключении, я «враг народа», а моя страна переживает теперь такой исторический момент. За что! За что! Какое безлюдье кругом, какая пустота! Ничем этим не живут. Интерес один — а как это все отразится на заключенных. Да, быть так исторгнутым из жизни, когда все теперь охвачено мировыми событиями, участь жалкая и тяжкая. Прости за эти жалобы, ведь они редки. Правда?
23го. Десять лет тому назад умерла моя Таня.
24го. Сегодня надеюсь письмо отправить. Вчера все вспоминалось стихотворение Тютчева «Вот иду я вдоль большой дорогой в тихом свете гаснущего дня»[694]. Написал детям прямо в Пушкин.
После нескольких ясных дней «бабьего лета» с его серебристыми нитями (как я любил это время на воле!) наступил опять день сырости, мглы и дождя.
Со вчерашнего дня у меня новые ботинки первого срока. Увидал меня начальник колонны в изодранных летних парусиновых туфлях (день был ясный, и я не надел галош) и говорит: «Надо Вам выдать» (он говорит «Вы»). Он знает о моих приступах малярии — и добавил: «Первый срок дают только стахановцам — но вы болеете и к тому же Вы хороший человек». Это было для меня неожиданно, и вот я, в таких ботинках, какие, помнишь, купил в день отъезда на Кавказ. Галоши подошли к ним.
В твоей посылке чувствуется тревога из‐за цинги. Еще раз пишу тебе, что она у меня слабо выражена. Но я тронут всем, что ты из‐за нее прислала.
А варенье из черной смородины было чудесное — спасибо Лёле. Чесночную вытяжку я тоже принимаю, т. к. чувствую, что артериосклероз помимо сердца распространяется на мозг, что он становится менее гибким и отстает от жизни. Письма за август доходили реже. Из 17го отд. до сих пор не переслали. <
Целую крепко.
Дорогая моя, милая Сонюшка, сразу два письма от тебя, одно без даты, другое от 4/IX. В нем ты сообщаешь о смерти Ольги Антоновны[695]. Эта смерть глубоко опечалила меня и заставила меня задуматься о жизни и смерти. Да, мы живем так, как будто здесь жизнь не кончается, как будто есть продолжение развития отношений между людьми. Такая незавершенность, недоговоренность между людьми.
Ольга Антоновна почему-то очень хорошо относилась ко мне. Сперва она была заинтересована. Посещала мои доклады, сильно нападая на меня за них. Но после первого моего сообщения из «Души Петербурга» она взволнованно сказала — «это было так изумительно, что я предлагаю не ставить никаких вопросов, тем более не поднимать прений, а в молчании посидеть вместе с докладчиком и в молчании разойтись».
Приезжала она ко мне в гости, восхищалась нашей Таточкой. И всегда при встречах останавливала меня и беседовала со мною. Я благоговел, другого слова не подберу, перед нею и всегда стеснялся идти к ней навстречу. Последние 2 года я старался, как мог, смягчить их расхождения с Ив. Мих., передавая ей и ему все хорошее, что продолжал слышать от них об каждом из них. Я все робел и не решался зайти к ней, чтобы поговорить по существу. Так оно и оборвалось. Я Ол. Ант., как видишь, ставил очень высоко. Гордился ею, как женщиной, — ты ведь знаешь, что я женщин люблю больше, чем мужчин. Ее глубокий, тонкий и стройный ум, ее требовательность, почти суровая, к себе и другим, ее увлекаемость, пламенность, блеск ее таланта, ее изумительная речь — все это восхищало меня и поэтому мешало подойти к ней ближе. Помню ее выступление на Всесоюзном съезде (летом 1913 г.) по реформе высшей школы, которой аплодировали все, начиная от Луначарского. Все кончено теперь, именно теперь, когда открываются новые страницы исторических дней.
Ты видела ее когда-нибудь. Она походила лицом на Данте.
Событьем в моей жизни было письмо от тети Тани, пришедшее вместе с твоим. Какая ясность вечернего часа души, кроткая печаль. Она пишет и о тебе. Она пишет, что всегда восхищалась твоей внешностью и симпатизировала тебе, а теперь все более и более растет ее уважение и любовь к тебе. И что она очень рада, что ты моя жена. Хотел писать длинное письмо, и сейчас почта. Кончаю. Пишу тебе писем 8–9 в месяц. Мед еще не пробовал, предвкушаю. Целую и еще, и еще.
Дорогая моя Сонюшка, ты еще спишь, а я уже давно на ногах, и мысли мои с тобою: сегодня твой день. В мой день, в мой «50ти летний юбилей», ты, вероятно, тоже думала обо мне и написала, как провела этот день, — но письмо не дошло. Я представляю себе тебя, нашу комнату, наш дом, нашу Москву — за шеломянем еси русская земля!
У меня большая радость, это твое признание, что у тебя прилив жажды жизни, прилив интересов, занятий мировой литературой. Как жаль, что ты не любишь пользоваться моей библиотекой. Какие курсы по мир. литературе читаешь ты? Как я рад, что ты читаешь Шекспира. Он играл такую большую роль в моей жизни. Больше всего я любил «Короля Лира» и «Гамлета». Но самое сильное впечатление произвел на меня, тогда еще мальчика 10 лет, «Ричард III». Я тебе писал: в Бутырках мне удалось перечесть его и «Цимбелина».
Не связывай свой душевный подъем с надеждами на пересмотр. Это в тебе, живом человеке, — реакция на все пережитое, здоровая реакция. И будь внутренно готова к отказу. Судя по нашему отделению, к-р освобождают очень редко по пересмотру. У меня надежды есть, но мало. Если я имел несчастье навлечь на себя подозрения, которые был лишен возможности опровергнуть, то в такое напряженное время вряд ли меня выпустят. Моя уверенность первых месяцев смешивалась с состоянием близким к безнадежности. Это нехорошее и неверное состояние, и тебе не нужно бояться поддерживать во мне тлеющую надежду.
К нам в колонну прибыл новый этап — среди прибывших мои знакомые по 188 и 16 кк. белорусы, среди них и тот молодой парень, жена которого писала мне. Я им очень обрадовался. Заезжал сюда и студент, о котором я писал тебе, но только на несколько часов. Пишу тебе на холодном ветру. Помещения у меня нет. Еще раз опишу тебе свой день.
Дребезжащий звук ударяемой рельсы (под моим окном) — будит нас. Еще темно, нет и зари. Но мы не встаем. Я кутаюсь в одеяло и зимнее пальто, которое очень пострадало после общих работ января этого года. Но все же через ½ часа вставать нужно. Стряхиваю с подушек и одеяла упавшие за ночь куски глины со стен и иду умываться из твоей синей кружки. Мыло я купил, есть и зубной порошок. Наскоро пью чай, с сегодняшнего дня, ради твоего праздника, с селигерским медом. Выдают нам и булочку. Восходит солнце — мы выходим на производство. Как хорошо, что оно рядом.
До 12 часов — на работе. Хожу из конца в конец — большой строительной зоны. Принимаю и замеряю прибывающий материал на машинах, иногда и на лошадях. Сейчас у меня со всеми шоферами и ломовиками хорошие отношения, а первое время было очень трудно из‐за грубости и избалованности шоферов. Подвоз в разных местах. Это создает нервность. Невозможно всюду успеть. Вместе с тем на мне лежит обязанность выдавать материал, который во время моих отлучек с лесосклада (для приемок) расхищается строителями и десятниками на свои стройки. А я должен за них отвечать. Усмотреть же нет никакой возможности. Недавно был такой случай. Пом. прораба разрешал мне отпускать для одного вида работ обрезной тес. Пришел прораб, увидал эту выдачу и заявил, что посадит меня на ночь в карцер «за доверчивость». Виноватым я себя не чувствовал, т. к. действительно не имел основания не доверять его помощникам касательно правильного использования материалов. Я решил, что, если он свою угрозу приведет в исполнение, я подам заявление начальнику колонны, чтобы меня взяли на общие работы, т. к., очевидно, я не соответствую своему назначению, раз меня сажают в карцер. Соничка, ведь сейчас и школьников в карцер не сажают. Мне это было очень, очень обидно. Угрозу в исполнение не привели. Теперь у нас новый прораб. Как-то будет с ним?
В полдень перерыв на час. Нас собирают, строят в ряды и уводят в лагерь. Обед теперь нам достает дневальный: это облегчение. Я тороплюсь, чтобы успеть минут 20 поспать. Кормят не хуже, чем на 16ой. Недавно были битки из конины. Очень обрадовался им. После короткого сна снова дребезжание рельсы, и снова мы в строительной зоне. Там «буксует» машина (застряла в грязи) — там разбился кирпич при разгрузке — здесь плохой балласт (глинистый), а там снова растащены доски! А то вдруг затишье. Темнеет. Меркнет зоря — но звезд еще нет. Солнце село — недавно. Нас ведут домой. Тут в нашем бараке, где нет теперь перегородки, писание справок, разноски по книгам прихода и расхода. После совещания «разнарядка», оформление сведений, перебранки — наступает ночь. «Где же ты — тишина?»
Целую тебя, Сонюшка.
P. S. Сонюшка, день кончается. У вас сегодня выходной, их у нас нет, за исключением выходных часов во время сильных дождей. У вас еще день. Я буду спать, когда у тебя соберутся гости. Кто-то будет? О чем будете беседовать? Как мне хочется, чтобы тебе было, моя любимушка, хорошо по-прежнему. Чтобы день этот не омрачала тень, брошенная мною на твою жизнь. У меня день был трудный. Конец месяца. Отчеты. Очень хочется сейчас лечь, свернуться котенком, согреться, уснуть и тебя увидеть во сне. Добрый же тебе, хороший, хороший вечер, очень люблю тебя.
Обнимаю и целую.
Ну вот, дорогая моя Сонюшка, я опять за письмом к тебе. А от тебя снова нет уже неделю, т. к. не ездили в Лесозаводск. Сегодня, может быть, привезут, но меня еще до получения письма потянуло писать тебе, моя любимушка. Дожди кончились. Внезапно пронеслась гроза. Но часто дуют сильные и холодные ветры. «Опять разговор о погоде за неимением тем», — подумаешь ты, но ведь я сейчас так завишу от погоды. А сегодня и ветра нет, и солнце светит так ласково.
Надеюсь, что мое последнее письмо от 12го ты читала без огорчения. А я как рад твоему письму о наших молодостях, как хорошо ты его написала.
Видимо, ничего из моего перевода в Ружино не выйдет. Ну что ж — и здесь жить можно. «Будьте же довольны жизнью своей». Выпадет ли мне редкий счастливый жребий — благоприятного пересмотра. Вчера читал газету, и все трепетало во мне. Лит. Музей организует Лермонтовскую выставку в Колонном зале. Счастливые. Все вспоминаю свою Герценовскую. Какой это был праздник для меня. Это моя лебединая песня. Вспомнил опять слова быв. матроса, нашего техника. «Нам всем жаль сворачивать эту выставку, а ведь Н. П. ее в своей душе унесет». Как живо я помню и всю работу, и все экспонаты, и всех посетителей.
Там же в газете читал, что мой знакомый Б. Асафьев — написал на сюжет Лермонтова — балет, что мои знакомые артисты МХАТа Раевский и Карев — организовали новый филиал МХАТа, где ставят чеховскую «Чайку»[696], что мой знакомый Ю. В. Готье[697] — читает лекции об Украине и Белоруссии. Да, жизнь идет. А я… Случай, судьба? До 1919 г. я не чувствовал ни рока, ни случая в моей жизни. Мой брак был для нас — по платоновской идее — сочетанием двух единых, восполнением друг друга и незаменимых. Жизнь текла дальше, и я все больше стал бояться случая ли, рока ли. «Нас всех подстерегает случай. Над нами призрак неминучий»[698]… Так и это. Когда я думаю о нашем браке с тобой, у меня уже нет уверенности, что иначе не могло быть. Ведь кто знает, если бы Тат. Бор. была свободна[699], не пережил ли бы я большего искушения, и, м. б., только вся обстановка Ленинграда помогла бы мне: «Дома и стены помогают». И все же я не хочу и не должен считать нашу встречу и соединение случайностью. В особенности когда теперь — издалека оглядываешься на весь путь, пройденный нами — начиная от северной поездки. Как ты чувствуешь, воспринимаешь его. Может быть, это слово нехорошее, но я не могу заменить его — что-то закономерное было в нашем сближении. Правда? Если это так, то не может быть, чтобы все так кончилось для нас. Я еще верю в свою звезду.
Сейчас стали появляться книги, прочел учебник истории. Я понимаю, что он не получил 1ой премии. Где же диалектический материализм? Разве есть там выдержанная, а не случайно прорывающаяся оценка событий в условиях своего времени? Разве есть картина развития государственности? У Нестора уже была правильно поставлена задача — «Как есть стала русская земля»[700]. Вот это нужно понимать. Прочел и роман Фадеева — «Последний из Удэге», где описаны не под своим именем Владивосток и наши места Уссури. Кое-что в положении героини, но не в ней самой — общее с тобой. Будет охота — прочти. Сильное влияние Льва Толстого.
У меня сегодня на душе тихо и ласково. Хочется так быть рядом с тобой, голову положить к тебе на колени, ощутить руку твою на своих волосах, увидеть склоненную твою голову над собою. Сонюшка, неужели же никогда? А помнишь стишок, что говорил мальчик, живший в квартире с сестрами, про белочку. «Хвостик — одеяло, укроется и спит — пускай себе метелица бушует и шумит». Метелица очень разбушевалась. А укрыться нечем. Так беспокойно о детях. Последнее письмо было в начале августа. Летом писали хорошо. До сих пор никаких вестей о Сереже.
Ну вот, Сонюшка, сразу два письма, одно об Отелло (спасибо Валентине Михайловне), другое о посылке. Как мне стало хорошо. Ты, конечно, не можешь и представить себе моей радости от твоих писем. Как жаль, что тебе не дадут справки о результатах пересмотра. Тут одному заключенному отменили приговор в январе, а он выехал лишь в августе. «А годы проходят, все лучшие годы!»
Очень обрадовался вестью о посылке. И деньги в посылке, и диуретин получил и принимаю. Деньги целы. Трачу на себя.
Аппетит сейчас хороший. Ремонт у нас кончился.
Разве можно сострадать «бранным подвигам». Что-то Радлова не поняла у Шекспира[701]. А помнишь, как мы мечтали пойти вместе?
Но ты ведь вспомнишь меня. Правда?
Дорогая моя, милая моя, повисли низкие, свинцовые тучи и застыли. Выпал первый снег, и от него такой свежий, чистый запах. На душе покойнее и покорнее (своей участи). Пришли извещения — сразу на две посылки, и от этого стало так ласково. И огонь в печи — шумит, трещит — тоже ласково.
А дни последние трудные были дни.
Вчера была почта — но без вестей от тебя. Я пока не волнуюсь. Но очень, очень беспокоит бесконечное молчание г. Пушкина. Последнее письмо получил в первых числах августа. Такого перерыва не было еще ни разу. Нет письма и от Ив. Мих. Вероятно, семья против, чтоб он был написал мне. За эти дни пробушевала метель, но снега мало. Я мерзну от непривычки. К счастью, можно забежать в отстроенный нами дом, еще не занятый, и погреться. Вчера привезли пачку ответов на жалобы — все «оставить без последствий». Отказов несравненно больше, чем освобождений.
Мне все вспоминается отрывок, услышанный давно, давно — в ранней юности: «Догорели огни, облетели цветы, непроглядная ночь, как могила темна». Что это за отрывок, какого поэта слова, может быть, отрывок из песни. Не помню.
Стараюсь представить твою жизнь как можно ближе, ощутимее. Я понимаю и твою тоску об утрате. Но знаешь, Сонюшка, не было ни одной секунды, чтобы у меня была мысль о том, чтобы ты была здесь, а я дома. Это просто чудовищно. А ты неоднократно уже писала об этом. Да, конечно, тебе было бы несравненно тяжелее.
Пишу плохо. Руки замерзают. Вероятно, на днях дадут рукавицы.
23го/IX. Писем твоих все еще нет. Вчера неожиданно вспомнился мотив «Под крышами Парижа». Я его до сих пор не мог припомнить, и вдруг неожиданно он всплыл в памяти. И вспоминались мне живо наши посещения кино. Помнишь, как я потерял билеты на этот сеанс («Под крышами Парижа»)[702] на Пушкинской площади, которая, увы, тоже фигурирует в моем деле. А контролер поверила мне, что билеты действительно мной куплены. А вернувшись домой, мы их нашли — помнишь? Потом этот мотив часто поздно вечером играли на рояле. И мне вспоминается наша комната. Свет потушен. Неровные пятна светят с улицы, ложатся на пьянино, диван, столы и полки с книгами. Я слышу твое ровное дыхание. За шкафами и ковром спит Сережа. У нас тишина. Это было вчера, а может, это было полвека назад. А сейчас топчаны и нары, свет всю ночь от электрической лампы.
Тех. учётчик подсчитывает выработку за день. Чей-то ропот бессвязный во сне, за окном шипение машин — ночной подвоз. Все чужое, чужое. Жизни мышья беготня[703].
24го. Хотел дождаться посылки — и отправить в конверте, но нельзя. Вчера опять приехали из Уссури без посылок и почты. Один написавший доверенность 10/X — вот уже ровно 2 недели ждет посылки. То, что писем давно нет, еще хуже.
Я устал от одиночества в людской толчее. Весь день, до позднего часа — она не стихает у нас. Без конца, без конца.
В моей жизни здесь не могу найти никакого смысла. Настроение у людей подавленное и какое-то ко всему равнодушное, кроме своего ежедневного пайка.
Ничего для познания жизни я больше не получаю. То немногое нужное, что мне еще следовало от жизни здесь получить, я уже получил. Сейчас ощущение пустоты. Я здесь ни в чем не могу уловить ритмов, в особенности в быту. И только твои письма поддерживают волю к жизни. Это очень точно. Ну, мой дорогой друг, — до свидания в следующем письме.
P. S. Сонюшка, я не ропщу, я хорошо понимаю, что и здесь жизнь. Могло быть для меня много хуже.
Пришло твое письмо и Гогуса. Силы еще есть.
Моя дорогая, любимая Сонюшка, вот видишь, что делают со мною твои письма, хотя бы и печальные. Снова радуюсь, что живу. Рад и инею на досках, который скоро исчезнет, рад и самой работе. Совсем другой человек, чем был вчера. Отвечу на твои вопросы: диуретин получил. Масло в последней посылке было без привкуса. 8 рублей в посылке получил, и те, что были в нитках, тоже. Деньги в этот перерыв между посылками пригодились очень — хотя кормят нас теперь лучше, но у меня появился аппетит. Очень тронут письмом от Гогуса. Не пиши «все относительно» по поводу влюбчивости Гогуса. Впрочем, Гогус, когда сердце его свободно, оно легко воспламеняется новой любовью.
Ты пишешь, «это пишу я, которая по натуре так любила и любит жизнь». Эти слова напомнили мне весну 1919 г. — последнюю мою весну ничем не омраченного, полнозвучного счастья. Я был на «Сверчке на печи». Пьеса произвела на меня глубокое впечатление. Затронула какие-то особенно тонкие струны души. И вот в последнем акте Джон (тогда его играл <Хмыра>) сидит у своего очага с ружьем, готовый на убийство и на самоубийство, — и говорит, как в бреду, «Как я ее любил», а сверчок на печи поправляет «Джон, Джон, не любил, а люблю, люблю», и Джон за сверчком повторяет — «Люблю, люблю».
Помню белую ночь, как мы возвращались. Зеленоватый блеск окон. Тени на светлых каналах, узор решеток, светлую иглу Петропавловки. Через день я дежурил ночью на подъезде и перечитывал текст повести Диккенса. Как душа до краев была полна нежного, но крепкого счастья. А за стеной — мой ученик Дима Верховский[704] играл «Весну» Грига. Это были уже последние дни: вскоре заболели наши дети…
Ты поправилась и прибавила снова к «люблю» — «люблю». Это хорошо. И я ее люблю. И еще раз вместе с Жан Кристофом готов сказать: «Жизнь — это трагедия. Ура!» Да, несмотря на весь трагизм ее, я «приветствую ее — звоном меча».
В бараке у нас устроены вместо топчанов нары — вагонки (как в вагонах — в два этажа — на два человека). Стало просторнее. И хотя опять будут свешиваться над мной чьи-то ноги, а сосед будет свои ноги во сне — накладывать на меня, дышать на меня, чихать и кашлять. Все же это лучше, чем та теснота, что была. А помнишь, как я избегал спать вместе. Помнишь нашу комнатку в Сочи, когда я лег на койку, а ты заставила меня взять с твоей кровати тюфяк. Кроме того, вчера ежедневное совещание было перенесено в другое помещение. Я остался один. Было тихо, и я был один. А тут принесли письма. Хорошо! Сейчас день — опять лучезарные сопки в легкой голубоватой дымке. Осенний костер листвы — погас. Мягкий ветерок. Мирная отрешенность.
26го. Вчера вечером пришли обе посылки. Все дошло очень хорошо. Даже яблоки. Но каких это все денег стоит. Я слышал, что тариф пересылки поднят. Итак, сама судьба — сократит твои посылки — 8 кг. Это совершенно достаточно, чтобы «жить припеваючи». И никаких дополнений не нужно. Мне очень хотелось шпротов, сыра, яблок — все есть теперь. За варенье особое спасибо. Я себя со вчерашнего утра чувствую бодро, независимо от каких-либо надежд. Я не живу теперь из последних сил. Есть еще порох в пороховницах.
Целую тебя крепко.
Пришли сливочного масла, оно теперь дойдет.
Дорогая, милая — еще одно письмо от тебя с извещением о поступлении Сережи в Академию[705]. И как ты хорошо написала. Спасибо. Письмо только начал читать, как увели на работу.
Еще дня за три до получения того твоего письма, где ты словно прощаешься со мной, — в душе наступил какой-то перелом (не от предчувствия ли получения этих писем). Снова жизнь в своей повседневности стала мила и желанна. И лица и движения товарищей, и иней на моих досках, и звуки топоров. И вся суета жизни. В этом душевном состоянии я начал позапрошлое письмо, кажется — 26/X. А тут письмо от детей и то твое письмо — в котором так вылилась вся твоя любовь, что и вспомнил мысль о том, что любовь способна воскресить из мертвых. И странно мне вспомнить слова Гермеса «триждывеличайшего»[706], что причина смерти — любовь, и мопассановское — о любви — «сильна как смерть». Сегодня опять ясный день — а я чувствую, как и в прошлом году по получении твоих писем из Ленинграда и писем Сережи о посещении могилы матери, — что я и в заключении могу быть полон света. Пусть же вольные люди, которым он неведом, позавидуют мне.
Сегодня утром, выйдя на работу, я встретил молодого белоруса — жена которого писала мне. Он мне улыбнулся в ответ на мое сияющее лицо. А мне от веселия захотелось снять твою перчатку и слегка шлепнуть его по носу. Да вовремя вспомнил о своей солидности и только сообщил ему, к его величайшему удовольствию, о подавленном мною желании.
2го/XI. И еще два твоих письма от 12 и 15 октября. Вот-то хорошо. У меня все время подъем душевный. А как я рад за тебя и за поездки, и жизнь летом, и твою осень. Одни уж занятия по «Борису Годунову». А как бы хорошо нам было работать вместе. Ты два раза упоминала работу об «Историзме Пушкина»[707]. Ты помнишь ее автора — того, которого ты встретила у меня, когда я был болен, — помнишь, на Пятницкой. В Пушкинском семинарии[708] я не работал. Но я не жалею, что много лет работал над Средними веками. Они очень по-хорошему обогатили меня. А то, что я разбросался, — об этом жалеть не приходится. Все равно внешние причины помешали мне стать подлинным специалистом. Меня только беспокоят твои приработки — чтобы они не переутомили тебя. Ты не пробовала взять справку в Сберкассе о том, что деньги завещаю тебе, и свидетельство ЗАГСа.
Мысль о том, что Сережа сумел попасть в Академию, меня, конечно, окрылила со многих сторон. Тут и новая жизнь для него, тут и самоповерка. Он писал, что «поставил себе большую жизненную задачу». Моя вера в него окрепла, хотя я боюсь, что у него будет соблазн почить на лаврах.
Очень мне приятно то, что ты пишешь о наших кавказских спутниках. Но знаешь, я думал, что их взгляды близки моим по некоторым вопросам, а оказывается, что твои ближе. Вот и вопрос о детях в семье и в любви. Понятны ли тебе слова Новалиса — «Ребенок — ставшая зримой любовь»?
Мне интересны все мелочи, касающиеся нашей квартиры. Поездку Танюшки со мной на спектакль помню живо, помню, как она волновалась — приедет ли за ней мать. Передай ей об этом и поцелуй за меня. Рад и тому, что тетя Аня устроилась на лучшее место. Это хорошо, что известие о поступлении Сережи в Академию ты повторила в 3х письмах — ведь письма все же пропадают.
Получила ли ты письмо, которое я писал к дню твоего праздника и в этот день? Уже поздно.
Милая, милая Сонюшка, о чем ты думаешь в эту минуту. Я чувствую тебя очень близко к себе.
Спасибо за книги.
Дорогая моя Сонюшка, какие волнения я пережил позавчера. У меня взяли все твои письма (обещали вернуть, но я не верил). У меня было отнято самое дорогое, что у меня есть. Мой уголок, где я живу — вернее, сплю, — опустел. На другой день я говорил об этом с нашим воспитателем. Он меня уверил, что после праздника мне вернут. А я-то мечтал в праздник перечесть мои любимые письма. И что же, на следующий день дежурный охраны сам принес их в барак, — ускорив их проверку. Представь мою радость! Еще раз прошу тебя, оставляй копии с тех писем, которые тебе покажутся значительнее, в которых ты больше вложила себя. Только будет ли у тебя время?
В последних письмах моих были исключительно отклики на твои письма. Сегодня напишу о своей жизни здесь. Я прочел два современных романа: Ильин «Большой конвейер»[709] и Капица «Боксеры»[710]. В обоих романах есть бодрость, свежесть, есть кое-что и от реализма. В «Большом конвейере» я нашел отзвуки на мое увлечение стройкой. Эти переживания — плана, темпов, ритмов, труда и т. д.
Здесь, на 189 кол., много тусклее, чем на 16ой. Но все же я улавливаю и здесь. Но здесь меня радуют и последствия наших трудов. Вот два дома уже заселились. На стройке появились дети. В сараях — гуси, утки, куры, а над ними кружит коршун. Женщины выносят в помойные ямы свои ведра. А еще так недавно я отпускал на эти ямы тес и подвозил балласт и цемент для их бетонирования. С маленьким пятилетним Вовой я подружился. Зовет он меня, конечно, «дедушкой». Я спрашивал своих товарищей по работе — чувствуют ли они радость оттого, что наш труд перешел теперь в быт. На меня смотрят с недоумением. Разве, мол, есть здесь чему радоваться. А насколько же у этих людей из народа, но отколовшихся, так или иначе, от него (я говорю о десятниках и канцеляристах, о так называемых «придурках»), бедна эмоциональная жизнь! В основе остается все-таки выпивка и «баба», связь с которой переживается как нечто сладостное, но вместе с тем принижающее женщину. Вот этот оттенок насилия, надругательства — он и составляет смысл матерщины. Недавно у меня вышло столкновение с некоторыми из товарищей из‐за дневального. Меня возмущала грубость их обращения с этим стариком-инвалидом, страдающим сердечными припадками. Я сдерживался, так как мое положение единственного интеллигента заставляет держать себя в тени. Но на днях я не выдержал и высказал свое мнение о них. Мне ответили, что раз я живу с ними, то я должен бросить свой аристократизм и стать демократом. Я взволнованно ответил, что грубость с одной стороны и уважение к человеку — с другой не есть классовая особенность, а признак культуры, обязательной для всех. Демократизм же заключается в том: если хочешь от подчиненного вежливости, будь сам вежлив с подчиненным, если говоришь на «ты», то даешь им право так же говорить «ты», а одностороннее «ты» изгонялось в передовых кругах еще до революции. Разговор оборвался. Да, чувствовать себя белой вороной или «гадким утенком», но уже без лебединого будущего тяжело.
Видишь — прогресс — достал перо и чернила.
Возвращаясь к «Большому конвейеру» и «Боксерам»: при этих достоинствах оба романа построены на внешней характеристике людей, на их внешних обнаружениях, без развития характеров. Конец «Конвейера» — путешествие по Волге и дискуссии наивны, претенциозны и, по существу, несодержательны. Мне это кажется типичным. Прочел обе вещи с живым интересом. Из присланных тобой книг особенно обрадовался «Без родины»[711]. Я читал эту вещь в 1913 г. в Норвегии[712].
В нашей колонне теперь за особую цену можно заказывать блюда. Сегодня я ел два пирожка с морковкой и суп из картошки (свежей) с кусочком мяса. Стоило это 1 р. 15 коп. Ввиду чего просьба — сократить посылки и немножко прибавить денег (рублей 15 в посылке раз в месяц).
У нас колонны сворачивают работу, и их этапируют в другие места Дальнего Востока. Мы, вероятно, еще месяца два пробудем здесь. Погода чудесная. Я вчера в перерыв между приемкой материалов снял с себя не только свитер, но и рубашку и так на солнце просидел минут 40. Сегодня у меня большая радость — с этапа прибыл летчик — помнишь, с которым я расстался на 16ой колонне. Я тебе о нем писал. Мне теперь не будет одиноко. Я обрадовался ему, как другу.
Но у него большое горе — он не получает известий из дому с начала августа. У меня к тебе просьба, если сможешь найти время, побывай у его жены и выясни, что случилось. Сообщи мне. Он совсем удручен. К нам часто сюда приходят запросы родных, через начальника отделения, когда они долго не получают писем. Их адрес: Ленинград. шоссе. Д. 36 к. 174, 2ой флигель во дворе, средний подъезд. 2ой этаж, Анна Алексеевна Ковалькова. А знаешь, повар тоже уже несколько месяцев не имеет известий от жены. Но он другого склада и утешился с другой. Грустно.
Ну, пора кончать. Целую тебя крепко. Я все еще полон твоими последними письмами и письмом Сережи.
Начальник III части мне сказал, что с его стороны не будет возражения на свидание. Но меня-то уже здесь не будет. Весной будем живы — подумаем об этом опять.
Сегодня Октябрьская годовщина. Помнишь, как ты и Сережа были вечером на Воробьевых горах и любовались Москвой.
Нам дали выходной день.
Дорогая моя Сонюшка, вот и праздник прошел. Пришла почта, но без письма от тебя. Утешило письмо от Т. Б., тронувшее меня своей подлинно сестринской нежностью. Сообщает мне, что Сережа освобожден из‐за пальца на правой руке. Я очень рад, что это так, а не то, что он не взят в армию из‐за своего отца, бросающего и на него тень.
Получил я повестки на 3 посылки. Что это означает? Исполнишь ли ты мою просьбу сократить количество высылаемого? Я так был в этом отношении <настойчив> потому, что больше 8 кгр. почта не принимает. Прошу тебя только высылать мне в посылках небольшие суммы денег. Это тебе будет дешевле, т. к. очень дорого обходится пересылка. Я надеюсь, что мои письма последнего времени утешают тебя. Летчик тоже нашел, что я выгляжу хорошо и физически, и морально. Как я рад этому!
Опишу тебе моих товарищей, с которыми я живу и работаю. Один из них много скитался после Версальского мира по Европе. Он из казаков. Рассказывал много интересного, но поверхностного. Это человек с большой головой. В нем странно сочетаются добродушие с задирчивостью и прижимистостью. Он службист, очень рьяный защитник интересов производства, рабочие не любят его. Но в нем нет никакого карьеризма и подхалимства. Это у него бескорыстно. Натура такая. Другой — бытовик, с темным прошлым, с глазами блудливого кота и речью, совершенно изъеденной матерщиной. С дикими порывами. Хороший, дельный работник, в приличных отношениях с рабочими, тоже не карьерист. Веселый малый, с юмором. В нем есть размах, при большой скудости душевной жизни. Третий — худой, с заостренными чертами лица — острыми глазами. Преждевременно постаревший. Совершенно изношенный лагерной жизнью. Пьяница — одеколон, спирт, денатурат — лишь бы в голове шумело. Он работает горячо, с большой энергией. Человек очень способный. В отношении женщин — дошел до полного свинства. Вообще на все махнул рукой и ничем не дорожит. Ум у него острый, быстрый, но желчный. Язык как бритва. Его выступления на собраниях самые занятные. Человек большой смелости, даже с высшим начальством не стесняющийся. Он свыкся с мыслью, что ему нечего терять.
Вот еще силуэт — высокий, худой, с рано поблекшим лицом, покрытым морщинами. О нем я писал тебе — тип фермера, сильно привязан к своему хозяйству — (раскулаченный). Лучше всех знает строительство, много работает. Но без любви к делу, не видит никакого смысла в работе. Рабочие любят его, он всегда защищает их, хотя требователен — это тоже в натуре. Впрочем, здесь он неровен. Начальство считает, что он именно не требователен. Он совершенно сломленный человек. Где-то у него на родине остались две девочки. Жена умерла еще во время первого его заключения. Но и в нем иногда неожиданно вспыхивает улыбка, и лицо помолодеет. Есть один украинец — пожилой, но очень жизнерадостный, не унывает ни при каких обстоятельствах. Криклив, суетлив, насмешив. Прозвали его наши белорусы Шурмялихой — это баба такая есть — болтунья и сплетница. Впрочем, сплетен за ним не водится. Нежно любит свою Украину. Горд, независим и умеет устраиваться. Был даже одно время начальником колонны. Фигура колоритная.
Наконец — кубанец, — проживший жизнь в Казахстане. Золотопромышленник-«старатель» с маленькой головой, худой — молчаливый. Его редкий смех — звучит как-то странно. В ссоре, под пьяную руку он убил одного из товарищей по добыче золота. Видишь, в каждом из них причудливая смесь противоречивых качеств. Все они в той или иной степени — порвали со своей семьей, живут изо дня в день, ни во что не верят и ничем не дорожат — по крайней мере делают вид.
Выпал пушистыми хлопьями снег. Воздух стал чище, и оттого кажется, что пахнет снегом. Третий день резкий холодный ветер.
Прости за внешнее письмо.
Моя дорогая Сонюшка, уже один вид этого конверта подскажет тебе, что посылки твои получены. Дошло все очень хорошо. Только сыра, упомянутого тобою, в реестре не было. Вместе с твоими письмами пришла и посылка-«колибри» из Ленинграда. Могу сообщить тебе ее содержание, т. к. ты интересовалась этим: шоколад в разных видах, яблоки, сахар в маленьких пакетиках с надписью sugar, домашние коржики и конверты. Я тебе уже писал об особом чувстве уюта, которое создается, когда в твоем уголке — есть приятное для вкуса, положенное любящей рукой. В день получения посылок (позавчера) пришло письмо и Алексею Федоровичу[713], так что моя просьба отпадает. В письме жена его очень волнуется, что от него долго нет писем. А он писал все время. С его переводом на нашу колонну мое ощущение нашего быта изменилось к лучшему. Несмотря на все отличия между нами, мешающие подлинному сближению, нас связывает все же многое, и прежде всего взаимная симпатия. Я даже оставил свое место на нижних нарах, чтобы устроиться с ним рядом. Мы, если не засыпаем сразу от усталости и воздуха, — то беседуем, пока у одного из нас не начинают слипаться глаза.
Отношение ко мне на колонне в общем очень хорошее. Включая сюда и нового прораба. Кстати, его родные близь Умани, и он хорошо знает Софиевку. Мне теперь хочется одного, чтобы меня никуда не переводили. Noli me tangere (не тронь меня)[714].
Волнуют меня переговоры с Финляндией[715]. Если бы все закончилось так же хорошо, как с Латвией и Эстонией![716] А газеты приходят так редко!
Какой я пережил снова подъем после твоего письма, копию которого пересылаю тебе. Я хочу копии нескольких твоих писем переслать тебе. Я хочу, чтобы они лежали с моими письмами и сохранились. Я так опасаюсь за сохранность твоих писем.
Ты не совсем поняла меня. Я, конечно, понимаю, что твой подъем связан с надеждами, рожденными пересмотром дела. Я только увидел в нем и твою жизненную крепость. А мне так хочется верить, что в тебе и независимо от меня есть достаточно воли к жизни. Мне слишком грустно думать, что моя смерть может надорвать тебя. Для себя же я хочу только одного, чтобы я жил в твоей памяти, чтобы ты чувствовала, что моя любовь осталась с тобою.
В одном из последних писем ты ставишь вопрос — может быть, и правда, что было бы лучше, если бы я умер тогда в Коктебеле, было бы закономерней. Да, лучше в том смысле, что ты была бы со мной, что моя тень не лежала бы на жизни детей и, наконец, что мои другие дети — мои книги, книги, рожденные мной, — смогли бы жить. Но, Сонюшка, ведь я тебе уже писал и еще раз напишу — все пережитые страдания — искупаются в моих глазах тем, что я здесь, в заключении, узнал так любовь твою, узнал так тебя, такие твои стороны, которых я не знал раньше и которые я, может быть, ощутил в тебе в Фирсановке и у тебя в комнате 3 мая 1934 г. Когда я во всей полноте ощутил тебя и склонился душой перед тобою. Но это была тогда пророческая интуиция.
Ну, Сонюшка, уже совсем поздно, — встать придется при звездах. Будь сейчас спокойна. И здоровье мое, и положение здесь, и быт вполне удовлетворительны. А душевное состояние от твоих писем, и от писем Сережи, Танюши и Тат. Бор. посветлевшее и умиротворенное. Как рад я, что могу тебе написать успокоительное тебе письмо. И как хорошо, что ты, зная, что я пишу правду, не можешь не поверить мне.
Из твоих книг перечел «Без родины». Какая значительная книга, полная какого-то индусского страдания жизни и мягкого скандинавского лиризма. Не все в ней ясно, но в ту эпоху импрессионизма к этому не стремились. Спасибо Катюше. Целую тебя крепко, моя любимушка.
Наш новый адрес: ДВК Приморская Ж. Д. ст. Уссури. Почт. ящик 210/19.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, посылаю тебе еще копию одного из моих любимых писем, озаривших мою печальную жизнь. Вчера получил сразу 4 письма от тебя — последнее от 1го/XI. Как видишь, опять дошло быстро. Я надеюсь, что мои последние письма не огорчают тебя. Как бы хотелось мне повидать тебя в твоем новом вишневом платье и пойти с тобой в Художественный театр на «Три сестры» (я читал об их возобновлении). Сообщи мне, над какой именно темой работает Лёля и как ей, вероятно, трудно без знания древнегреческого языка! Меня очень огорчило, что Дмит. Петр.[717] ее принял нерадушно. Как жаль, что ей не пришлось побывать в Ленинграде и у Ивана Михайловича.
«Эгмонта»[718] я помню хорошо. Это первая вещь Гёте, которую я читал, и читал ее по-немецки, слова Клары[719] (так, помнится, звали героиню). Ты не сообщила, в чем была сущность Вашего спора о Пушкине. Казалось бы, что я должен был бы быть по взглядам ближе к твоим оппонентам, но меня очень радует, что ты ближе ко мне. Вот и вопрос о роли детей в семье. Я придаю ей исключительно большое значение. Ты это знаешь. Но знаешь ли ты, что мне так дороги все те моменты и в нашей жизни, когда создавалась у нас гармония с Сергеем. Помнишь, ты играла иногда нам Шопена и его любимую вещь. И последний вечер нашей жизни — был тоже полон лада. Помнишь, он был болен и просил тебя поиграть, но ты устала и тоже прилегла. Он еще показывал портрет девочки с красивыми волосами — что тебе понравилась. Как всегда, твоя радость за его успех волновала меня! И вот это письмо о твоем посещении Детского Села — одна из самых светлых минут моей жизни после ареста. А какие глубины души раскрываются в любви к детям!
Татьяна Борисовна и мне очень хорошо о них написала.
В следующем письме хочу тебе опять написать о своей жизни здесь. Как ни сера она, но все же тебе интересно узнать новые детали. Прочел очень милый роман Пристли «Они бродят по городу»[720]. Судя по «Литературной газете», этот автор начинает и у нас пользоваться популярностью. Всегда с большим интересом читаю присылаемые тобой газеты. У меня очень большое огорчение. Дал я одному из расконвоированных, у которого брал книги, своего Пушкина, и его у него стащили. А я так любил этот томик!
Вышли мне, пожалуйста, кальсоны. Я никак не могу получить казенных. Ну, уже поздно, и меня клонит ко сну. Спи и ты мирно, целую тебя.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, какая у меня сейчас хорошая полоса! Еще письмо от тебя. Я совсем ожил. Мне недавно говорит один работяга: «Отчего Вы всегда такой веселый?» (Это, конечно, не так, но интересно, что я могу кое-кому таким казаться.)
У нас за последнее время несколько человек вызвано на освобождение. В том числе наш счетовод, который жил с нами. Объявили ему о его счастье — ночью. Он начал улыбаться, и так улыбка не сходила с его лица до прощания с нами. Он осужден как к-р на 10 лет. Один из вызванных отправляется в Москву со спецконвоем на пересуд. Пронесся слух, что и меня вызывают со спецконвоем. У меня разболелась голова. Снова этап, столыпинский вагон, быть может, пересыльные тюрьмы и уж неизбежно допросы, суд. Выдержат ли нервы, хватит ли сил! O, noli me tangere — (не троньте меня). Но потом мысли мои изменились. Если меня не могут освободить, как других невинно осужденных, то я готов пройти и через это. Ведь я вернусь к тебе, к жизни — а если нет — то, может быть, хоть увижу тебя. И я готов все перенести. В последнем письме ты возвращаешься к теме бездетного брака. Об этом я писал как раз в последнем письме.
Ты спрашиваешь меня, читал ли ты «Смысл любви» Соловьева[721]. Разве ты забыла, как мы говорили об этой статье?
Я помню пасхальную ночь 1910 г. Мы любили бродить по улицам. Слушать благовест. Дышать весенним воздухом. Наблюдать толпы молящихся, выходящих со свечами из храмов, усеянных плошками. Ходили мы и по набережным Невы. Подходили к Исаакию. Тат. Ник. жила на 6м этаже (чем не мансарда!). Идти было рано. Мы занялись чтением. У нас был томик Соловьева. Его мысли воспламенили нас. Все наши чаянья, мечты, все направление нашей воли — отражено в стройной, убедительной системе. Мы были очень одиноки в нашей позиции. Платон? Нет, не он. Спиноза? Данте! Но это только фрагменты. А тут мудрый человек, который умер не так давно. (Я помню его смерть[722].) И вот в нем мы нашли то, что искали. Мы были радостно потрясены. Какой засиял свет.
Шли месяцы, года — мы постепенно пришли к другому — к идее о преображении тела через любовь; пришли к детям. Но разве то, что было у нас до решения вступить в брак, — то, что было у нас эти 5 лет, не было духовным браком, полным глубочайшего единения, взаимного понимания и постепенного погружения в единый мир. Но и после того, как мы пришли к решению вступить в брак, мы еще в течение двух лет продолжали наш путь, достигая новых вершин. И разве я не вправе сказать о своем браке как о двадцатидвухлетнем?
Но разве же наши кавказские спутники стоят на позициях В. Соловьева? Ведь он признает лишь душевную связь[723]. Это еще яснее из соответствующих глав его книги «Оправдание добра»[724]. Я знал три таких брака, но только один из них в моих глазах был полноценным. Ну, будет об этом.
У меня еще одна радость — нашелся мой Пушкин. Правда же, книга может стать другом. Сонюшка, мои последние письма должны тебя успокоить. Получила ли ты 3 копии со своих писем? Видишь, как дороги они мне. А я узнал, что еще один человек тоже переписывает письма любимой им женщины. Береги же их. Ведь в одном из них сказано — «В нем вся моя душа».
Целую тебя, моя Ярославна.
До опровержения слуха о вызове меня в Москву посылок не высылай.
Может, это нехорошо, что в письмах к тебе я вспоминаю свое далекое прошлое. Прости. Но при полноте наших отношений мне трудно исключать его из нашей переписки. Но если тебе больно — еще и еще раз прости.
Дорогая моя Сонюшка, как я избалован твоими письмами за последнее время. Вчера почта без письма от тебя, и я уже грущу. Еще о моем вызове в Москву на суд не подтверждается. Я уж и не знаю — радоваться — надеясь на лучшее, или грустить.
В последнем письме ты ставишь вопрос о своей диссертации. Я, конечно, нисколько не осуждаю тебя за отсутствие научного честолюбия. Но мне кажется, что эта задача тебя, человека действия и долга, могла бы увлечь, могла бы осмыслить тебе ближайший отрезок времени, облегчить тебе жизнь и в конечном итоге увлечь тебя и отвлечь от тяжелых дум.
Научного честолюбия нет и у меня. А знаешь ли ты, что Ив. Мих. — создатель особой школы медиевистов — всего лишь магистр. Как видишь, и в нем нет научного честолюбия. Но совершенно иначе отношусь я к печатанью своих книг. Я им так всегда радовался, а теперь мне так грустно, что столько моих книг не увидели света. Остались мертворожденными эти мои дети. Особенно мне грустно думать о 4 своих трудах: «Mater Franciscus»[725], «Москва в жизни Герцена», «Любовь Герцена» и «Летопись жизни Герцена». Конечно, я очень жалею, что не имел возможность напечатать и «Думы Герцена о былом», а также «Пушкинские окрестности Петербурга». Печальная судьба книги «Герцен в воспоминаниях современников» и «Ярославль» меня менее огорчает, несравненно менее. Сколько трудов моих, столь радовавших меня, погибло, — и новое издание «Былого и Дум» с моими иллюстрациями, и «Альбом Герцена» в издании Литературного музея. Ты писала о докладе Г. А. Гуковского, на котором не была. Это типичный ленинградец — талантлив, культурен, с холодком и некоторой, хоть умеренной, парадоксальностью — мой товарищ.
Сейчас читаю Короленко «Слепой музыкант». С ним связывается весна 1908 г. Веранда дома № 37. Таня больная, в шезлонге, похудевшая и с горящими глазами. Это было начало ее болезни. Кругом друзья, так много значившие друг для друга, так верившие в свою избранность. А там за домом — вишневый сад — весь в цвету — окаймленный стройными тополями…
Выпал глубокий снег. Намело сугробы. Жизнь еще сжалась, как маленький кулачок.
К нам приезжала агитбригада. Ставила, между прочим, — «Цыгане» — Пушкина. Прораб пригласил меня сесть рядом с собой и своей женой (он вольнонаемный) и был очень любезен со мной. Тут же сидел начальник. Как видишь, ко мне относятся хорошо. Вообще жизнь теперь, несмотря на страдания от холода на работе, — стала терпимей. Хорошо, если здесь до отправки всех нас в иные отделения или даже лагеря пройдет зима.
Мне чуточку грустно, Сонюшка, и очень хочется прижаться к тебе и положить голову на твое плечо. Хочется, чтобы в ответ и ты приласкала меня. Милая-милая — как ты далеко, как далеко все, чем я жил, что я любил.
Обнимаю тебя.
ОСВОБОЖДЕН БЛАГОДАРЮ КРЕПКО ЦЕЛУЮ = КОЛЯ[726]
ВЫЕХАЛ ИРКУТСКА ОДИННАДЦАТОГО СОРОК ПЕРВЫМ ЦЕЛУЮ = КОЛЯ
ШЕСТНАДЦАТОГО ВСТРЕЧАЙ ДОМА КОЛЯ[727].
На основании личного разговора с Вами во время Вашего посещения 16-ой колонны 19‐го отделения Амурлага я обращаюсь к Вам с просьбой оказать содействие по пересмотру моего дела.
Осужден Тройкой НКВД Московской области в 1937 г. сроком на 8 лет заключения как к/р, на следствии мне было задано 3 вопроса.
Когда я встречался с гражданкой Григорьевой, что означает сделанная ею мне записка, в которой она рекомендует мне двух людей?
Гражданку Григорьеву я знал, когда еще был гимназистом. Не встречался с нею 28 лет. В конце 1937 г. она приехала в Москву, узнала мой адрес и зашла ко мне. Я встретился с ней при выходе из квартиры, направляясь с женой в театр. Принять ее я не смог. Беседа наша длилась не более 15 минут. Она сообщила мне, что ее муж арестован, что она приехала хлопотать об освобождении, но не знает, к кому обратиться. Я сказал, что о таких хлопотах не имею понятия. Вероятно, нужно обратиться к прокурору. Вот весь разговор с нею, происходивший в присутствии моей жены. Больше я ее не видал.
Следователь показал мне записку, написанную на клочке бумаги, в которой она рекомендовала мне двух неизвестных мне лиц. Этой записки я не получил и поэтому дать исчерпывающее объяснение ее содержания не могу, полагаю, что Григорьева хотела, чтобы я дал этим лицам какую-нибудь работу, помог устроиться на службе в качестве сотрудника Гос. Литературного Музея, на работу художником, шрифтистом, фотографом. Я просил об очной ставке как об единственном средстве выяснить точно смысл записки. Мне было в этой просьбе отказано, и я был, таким образом, лишен единственного средства.
2) Кто эта Мария Васильевна, которая <
Среди моих московских знакомых я не помню носящей это имя. По всей вероятности, это служащая какой-то канцелярии или неизвестная мне сотрудница Областного бюро краеведения. Помню, что мне по телефону в конце апреля звонили о совещании Пушкинской комиссии в связи с днем рождения поэта, Пушкинским праздником в Парке Культуры и отдыха им. Горького в Москве, <
Вопросы не содержат в себе никакого обвинительного материала, и вряд ли они повлекли бы столько тяжких для меня последствий, если бы не прошлая судимость.
В 1924 г. я был сослан в Омск на три года также из‐за встречи с моим знакомым Серебряковым А. Э. (в настоящее время научн. сотр. одного из музеев Академии наук в Ленинграде). Через 2 месяца приговор был отменен, и я был возвращен к прежней работе в Ленинграде. В 1929 г. был привлечен ГПУ по обвинению по ст. 5811, а в 1930, как мне объяснил следователь, ведший мое дело в 1929 г., я был вызван из лагерей на доследование в связи с моей работой как историка, снова по той же ст. и тому же пункту (дело академиков Е. Тарле и С. Ф. Платонова). На следствии я показал, что действительно защищал интересы истории как научной дисциплины и в школе, и в краеведении.
Как известно, в те годы, до тезисов т. т. Сталина, Кирова и Жданова — школа Покровского сводила историю к социологическим схемам, отрицала и возможность объективности и боролась с интересом к прошлому своего края среди краеведов. Выпустившие против нас книгу Зайдель и Цвибак изобличены как зиновьевцы и находятся в заключении. Мои однодельцы Бахрушин и Готье — избраны в этом (1939) году в академики. А Тарле восстановлен в Академии наук. Меня, очевидно, основываясь на моей судимости, заключили опять в труд. лагерь. Я отбыл лишь часть срока заключения. Был отпущен в 1933 г. в июле «за честную, подлинно ударную работу» и награжден бланком с красными литерами. Я переехал в Москву, желая в уединении (в Ленинграде у меня было много знакомых) посвятить себя научной работе. В настоящее время три моих книги, написанных после заключения, оставлены в издательствах: «Летопись жизни Герцена», «Ярославль», «Москва 1840‐х годов». Я являюсь автором 14 книг и более 30-ти статей по вопросам истории, литературы, городоведения и экскурсионного дела.
После заключения я с новым подъемом вернулся к прерванной научной и просветительской работе. Организовал две выставки в связи с юбилеями: «Москва Пушкина» (при Московском Коммунальном Музее), «Жизнь и труды Герцена» (при Гос. Лит. Музее и Союзе Советск. Писателей). За свою работу при организации Всесоюзной Пушкинской выставки был награжден Пушкинской медалью.
После обнародования тезисов об истории наших вождей я работал с верою, что мои труды вполне соответствуют требованиям партии и правительства. Я был приглашен в Дом пионеров в Кунцеве, где руководил двумя кружками. Изучая рукописи Библиотеки Ленина и Гос. Лит. Музея, я нашел материалы, которые подготовлял к печати, обработав их в виде статей на темы: «Герцен в борьбе с предвестниками фашизма», «Герцен и предки из крепостных».
Это было прервано случайной и мимолетной встречей с гражданкой Григорьевой, навлекшей на меня подозрения.
В лагере я нахожусь с 5 февраля, 6 месяцев на общих работах. В настоящее время работаю в качестве младшего тех. учетчика работ по реконструкции моста Уссури.
Прошу Вас оказать мне содействие по пересмотру моего дела.
15 мая 1939 г.
Простите, что уже беспокою Вас просьбой. Хочу Вам напомнить об обстоятельствах моего дела. Во время моего первого заключения (по делу историков во главе с Тарле Е. В.) я лишился своей квартиры в Детском Селе (т. г. Пушкин). Мне оставили комнату и темный коридор, в котором сохранялась моя библиотека и в котором останавливался я во время своих поездок в Ленинград и во время моего отпуска. В комнате жили в большой тесноте мои дети и их тетя (сестра моей покойной жены). Летом 1937 г. я получил от Вас бумагу, в которой Вы поддержали мое ходатайство о разрешении мне превратить темный коридор в комнату — путем переноса части перегородки и устройства окна. Горсовет мне это разрешил, и на мой счет была создана комната. Ввиду известных Вам печальных обстоятельств последних лет в моей жизни — соседи выселили сына и всячески стараются завладеть комнатой. Предстоит суд. Сына (студента Академии художеств) взяла к себе тетя его, хотя у них теснота невероятная. Библиотека пока осталась. Мне же теперь негде устроиться во время командировок в Ленинград и, главное, во время каникул, когда месяц я живу с моими детьми. Прошу Вас, если Вы сочтете возможным, поддержать мое ходатайство.
Еще раз прошу Вас извинить меня за беспокойство
Простите, что я на несколько дней задержал ответ. Мне не хватало XVI‐го тома. В приложенной бумаге Вы найдете ответы на все вопросы. Я очень рад, что Надежде Онуфриевне[732] лучше. Мы все шлем ей привет. О своих детях я ничего не знаю. Это сейчас мое основное горе. Работаю много. Сдал в печать книгу о Москве в образах художественной литературы в ГИХЛ. У первого редактора она имела успех. Отзыв очень хороший. Не знаю, как будет дальше[733]. Вышло 10 печатных листов.
По-прежнему все мы читаем много лекций[734]. С большим интересом собираем материалы от бойцов о военных эпизодах, песни и т. д. У нас в плане выезд в литературные центры, побывавшие в руках захватчиков, для сбора материалов. Не знаю, дадут ли нам возможность это осуществить. Всего доброго. Очень буду рад, если смогу еще быть Вам полезным.
P. S. С приветом от З. Ф. Иловайской[735].
Простите, что долго не отвечал на Ваше письмо. У меня большое горе: мой сын погиб в Ленинграде. Получил это известье недавно.
Письмо писано в марте, а когда он умер, как он жил последнее время, где похоронен, я ничего не знаю. Все это еще более сгущает мрак моего горя.
Все Ваши сослуживцы ГЛМ вспоминали Вас на митинге 1‐го мая и просили передать Вам сердечный привет.
Ваше письмо очень тронуло меня. Оно мне напомнило Вашу доброту ко мне, которую Вы проявили и осенью 1937 года, и в моих хлопотах о моей комнатке (теперь, конечно, погибли и архив, и библиотека) и о многом другом[736].
Я восхищаюсь Вашей крепостью и бодростью, но сам я еще не перешел каких-то граней личной жизни, я несвободен от нее, и крушение личного невольно настраивает меня и относительно будущего недостаточно светло. Однако, к счастью, эта подавленность не подорвала моего желания работать в сознании, что работаешь для будущего. Я сейчас углубляюсь на досуге (он не велик) в эпоху Герцена. Собираюсь писать диссертацию. С прежней любовью читаю лекции в лазаретах и военных частях (в окрестностях Москвы). Во всем этом черпаю силы для борьбы за жизнь. Общение с тяжелоранеными учит многому хорошему, а то, как меня провожают[737], дает большое удовлетворение. Это мое маленькое дело, нужное жизни, нужное великим дням нашего грозного времени.
Еще раз спасибо.
Посылаю Вам, как обещал, Ваши рецензии, найденные мною в архиве. В них особый интерес представляет Ваш отзыв[738] о письмах Вырлиной, крепостной девушки, описанной в «Былом и думах».
Когда Вы были в Литературном музее на вечере памяти А. Н. Толстого[739], я выразил свою радость, что Вы не забываете нас[740]. Эти слова были Вам неприятны, и Вы ответили мне, что всегда приходите в ГЛМ как к себе. Вот это и радует меня, потому что я всегда мыслю наш музей как Ваше детище, так же мыслят все, кто знает его историю.
Всегда, когда начинаешь сомневаться в дальнейшем успешном развитии нашего музея, хочется зайти к Вам, чтобы посоветоваться с Вами. Но меня всегда останавливает боязнь побеспокоить Вас.
Я очень огорчен, что мои слова были Вам неприятны, что Вы могли их как-то истолковать совершенно вразрез с моими мыслями. Там более мне это неприятно, что Вы всегда так отзывчиво относились ко мне.
С сердечным приветом,
искренне уважающий Вас
До меня дошли слухи, что Вы вновь возглавите наше издательство. Этот слух очень обрадовал всех Ваших старых сослуживцев.
Письмо Ваше получил. Я, конечно, не стал бы печатать своей статьи в другом издательстве, если бы у меня была какая-нибудь тогда надежда на возможность напечатать ее в издательстве ГЛМ. Идея сборника, посвященного Герцену, явилась у Бориса Павловича Козьмина[741] уже после того, как я сдал статью в Вестник Академии. Помните ли Вы, что это письмо к Герцену организаторов Конгресса Вы разрешили мне напечатать в «Литературном наследстве» и она не была напечатана в 1940‐м г. из‐за того, что в моей статье была цитата, направленная против немцев[742]. Мне сказали тогда в «Литературном наследстве», что с печатанием нужно подождать. Вот я и ждал 5 лет. Мне кажется, что мысли Герцена о том, что все лиги мира — пустое место, если они сами не обладают вооруженной силой, — теперь кстати напомнить. Это поняли через ¾ века.
Мои слова о том, что Герцен один только «говорил по-русски», относятся к тексту, где сказано, что Бакунин не говорил как русский и что Европа понимает нас по-польски[743]. Я не знаю ни одного русского, кто в то время проповедовал на Западе о ценностях русской культуры, кто боролся против расистских идей, направленных против русских, кто вообще перед Западом стоял на страже достоинств русского народа. Все названные Вами революционеры были хорошие патриоты, боролись за свободу и благо русского народа. Но никто из них не сделал и не сказал то, что сделал и сказал Герцен.
Разве это не так?
С сердечным приветом,
Простите, что отвечаю Вам в общем конверте и на клочке бумаги. Здесь, в Келломяках, я очень стеснен[744]. Выставку «Советские писатели»[745] считаю также весьма необходимой. Мы же должны откликнуться на 30-летие Советской власти.
Но я не имел в виду принять участие в этой работе, т. к. на мне уже очень много обязательств в отношении нашего издательства. Эту работу должен сделать наш отдел Советской литературы. И если бы даже смог за нее взяться, я думаю, они были бы очень недовольны.
Что же касается до «Летописи жизни Герцена», то к указанному Вами сроку (ноябрь этого года) я ее закончить смогу. Ваше воззвание я усердно исполняю. 6‐го намечен юбилей Михаила Павловича Алексеева[746], там будет много литературоведов и писателей. Мне будет легко, подписав, раздать приглашение во вторую очередь.
Всего Вам самого лучшего,
Могу себе представить, как Вы должны были негодовать, читая мою рукопись, лишенную сносок. Но Вы забыли, что я два раза предупреждал Вас о том, что я пока сносок не делал. Объясняется это тем, что мне сказали, что будто мою рукопись будет редактировать Иван Григорьевич. А он в качестве редактора очень много вычеркивал. И я хотел сделать сноски после его сокращений.
Что же затрудняло меня со сносками.
1. Пособия, которыми я пользовался, частично были лишены сносок, и очень трудно установить, откуда взята данная цитата. Во-вторых, у меня старое издание Тургенева, и мне хотелось дать сноски на последнее издание ГИЗа. К сожалению, я работу свою получил за 5 дней до отъезда на Рижское побережье. Мне пришлось работать в 3‐х библиотеках (нашей, Клубе писателей и Публичной библиотеке Ленина). Несколько книг я не смог получить ни в одной из них — вот почему не все довел до конца. Я очень удивлен, что не нашел в «Литературных и житейских воспоминаниях» Тургенева тех цитат, которые приведены в книгах Островского. Придется продолжить поиски.
Если Вы ничего не будете иметь против, я вставлю оставшиеся данные в корректуру. Их уж не так много.
Теперь относительно «славянобесия»[747]. Вам это выражение не понравилось, вероятно, потому, что мы теперь в самой тесной дружбе со всеми славянскими народами. И я вычеркнул этот термин. Статью в «Правде» я помню[748]. В ней была указана разница между панславистами, стремившимися к гегемонии России, и политикой славянской нашего Союза. Но так как Тургенев и Белинский спорили со славянофилами не о славянской теме, а о проблеме Запада и России, о реформах Петра, о византинизме, то я думаю, что этой темы в краткой работе о Тургеневе[749] не нужно развивать. Вот почему я ограничился тем, что включил «славянобесие».
К. М. Виноградова, и Б. С. Земенков, и А. Г. Бромберг все еще не сдали статей для сборника литературных экскурсий[750]. Все же я решил остальные работы (их 6 у меня) взять с собой и приступить к унификации, хотя это очень неприятно, не имея всего сборника.
Всего доброго,
Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич!
Статью Т. А. Ивановой «Лермонтовская Москва»[751] после ее переделки считаю приемлемой для сборника «Литературные экскурсии по Москве».
P. S. Желательно сделать к статье примечание редакции с указанием варианта маршрута более легкого для экскурсии. Начало у дома М. Молчановки, конец у Красной Площади перед Кремлем[752].
В связи с тем, что на меня возложена работа по трем альбомам-выставкам (Ломоносов, Пушкин, Герцен), а также несколько статей для нашего издательства, я прошу об освобождении меня от редактирования сборника «Литературная Москва»[753]. Эту работу может на себя взять Н. Л. Степанов[754].
Мне очень трудно продолжать работу по организации этого сборника также потому, что я очень занят работой в качестве ответственного лица по организации Музея XIX века.
Уважающий Вас
Направляю Вам полностью сборник «По Москве» (Литературные экскурсии).
Кое-что я еще добавил от себя, чтобы усилить политические моменты. К статье К. М. Виноградовой написал «примечание редакции», т. к. эта статья написана иначе, чем остальные[755].
Во многих местах написал «петит». В нескольких прибавил `?`: Клавдия Михайловна просит эти отрывки не печать петитом. Иллюстрации задержал, т. к. не все авторы дали нужные подписи.
С приветом,
Уважающий Вас
Василий Васильевич[756] любезно ознакомил меня с письмом, которое он написал Вам по поводу сборника «По Москве» (Литературные экскурсии).
Ввиду того, что Вас. Вас. выразил ряд пожеланий касательно «Тургенева»[757], я решил, что последний просмотр (о котором Вы писали мне) сделаю уже после всех замечаний Вас. Вас.
Что касается уже высказанных им замечаний, должен сообщить Вам следующее.
1. «Дом Совета труда и обороны» — мне стало известно, что в настоящее время этот дом занят другими правительственными учреждениями. Вывеску с указанием, что в нем находится (помимо одного из министерств), я на этом доме не нашел. Зайти и спросить не решился, т. к. со мной был очень уж неприятный случай в связи с таким вопросом.
Я решил в ближайшие дни зайти в Музей Реконструкции и истории Москвы и узнать там, как назвать этот дом.
Об этом я сообщил уже Вас. Вас.
2. Госхимиздат упомянут мной среди других издательств: «Худ. лит», «Детгиз», «Молодая гвардия», «Литературная газета». Я думаю, что в этом контексте ясно, что в этом районе можно встретить советских писателей. Среди этих литературных издательств назван «Госхимиздат», чтобы подчеркнуть, каким издательским центром оказался этот район и в наше время.
С приветом,
Уважающий Вас
Обрел снова способность писать[758]. Хочу от всей души поблагодарить Вас за то чудесное письмо, которое Вы мне прислали. Оно поразило меня не только вниманием ко мне, но и Вашим неиссякаемым мужеством жизни. Наконец-то после 3‐х месяцев я почувствовал, что силы прибыли, но ступить еще не могу. Вероятно, через месяц — поправлюсь. Когда смогу сидеть, начну работать.
Получил Ваше письмо с такими добрыми и хорошими словами к моему предстоящему выздоровлению. Но боюсь, что всю весну вынужден буду остаться в клинике. Мне уже казалось, что выздоровление близко. А тут жестокий сердечный припадок, такой жестокий, что врачи опасались за мою жизнь (я был без сознания, без пульса). Лечение мое приостановлено. А меня уже так сильно тянет к работе. Надеюсь, что Вы уже получили от Н. Л. Степанова мою рукопись.
Пишу Вам, сидя один в своей комнате в Малеевке[759].
Комната большая, высокая, чистая. Дом утопает в зелени. Тишина. Всей этой благодатью я обязан прежде всего Вам, так как Ваше письмо в Союз <писателей > произвело большое впечатление.
Мне хорошо, но знаете, уж очень тянет к обычной трудовой жизни. Особенно ценю то, что она в какой-то мере связана с Вашей деятельностью.
Привет и сердечное спасибо от нас обоих[760].
Преданный Вам
Получил оба Ваши письма и промедлил с ответом, т. к. хотел достать конверт. Вчера посылали на почту и принесли только открытки. Отвечаю на Ваши вопросы: Малеевка в 14 км от станции Дорохово, которая в 85 км от Москвы по Белорусской ж. д. Дорога от станции очень плохая.
Комната хорошая, кормят и сытно, и вкусно. Плата — 1800 в месяц (28 дней). Усадьба окружена оврагами. Она принадлежала литератору Лаврову — издателю «Русской мысли». Есть пасека. Лес — в 2–3 шагах. Грибов масса. Приносят по 40–50 — белых, есть подосиновики, подберезовики, волнушки, лисички. Сыроежки и волнушки не собирают. Здесь две реки — Руза, полчаса медленной ходьбы, Москва-река — 40 минут медленной ходьбы. Здесь слияние двух рек. Все эти грибы, и прогулки, тем более — купание — мне недоступны. Разрешают врачи гулять в пределах 15 мин. Требуют, чтобы я лежал на лежаке в тени под дубом. Уже 2 раза укладывали в кровать. Не пускают в дом отдыха в Звенигород, где меня ждет жена. Видите, я теперь старше Вас лет на 20.
Меня задерживают в Малеевке еще на две недели. Ваши советы принял к сведению и исполнению. Очень тянет к работе. Сердечное спасибо и привет.
Отдыхайте и набирайтесь сил.
Охотно возьмусь подготовить к печати письма оставшихся «2 Саш» к жене Герцена. Но мне нужно отношение в Рукописный отдел Библиотеки им. Ленина от нашего издательства. Очень желательно, чтобы Вы лично позвонили т. Олешеву — директору Библиотеки (для печати очень туго дают разрешения).
Относительно внука старосты имения Герцена думаю, что ему самому следует написать вводную статью. Это сделает публикацию еще более интересной для читателя.
Я ему составил план такой статьи, и он обещал в ближайшее время ее представить. Если он не справится, то напишу я, но, думается, он это сумеет сделать.
Воспоминания его дедушки, не связанные с Герценом, интересны сами по себе. В них показан отрыв крестьянина бывшего крепостного от земли, его скитания по России в качестве плотника, его повышение квалификации (он становится железнодорожным мастером). Интересны детали: сватовство и свадьба. Ведь таких воспоминаний в литературе очень мало.
Получил вчера Ваше письмо и спешу ответить, чтобы письмо застало Вас до Вашей поездки «Вниз по матушке по Волге»[761]. В этом письме вновь я ощутил Вашу «заботу о человеке», ту заботу, которую я всегда ощущал в отношении себя и ценил в Вас в отношении других. Перечитываю Ваши письма, которые Вы писали мне во время моей тяжелой болезни. Вспоминаю и то время, когда Вы были директором созданного Вами музея, как лучшее время в его истории.
Желаю Вам хорошего путешествия,
С сердечным приветом,
От Вашего брата узнал, что Вы все еще больны[762] и находитесь в санатории в Барвихе. Спешу хоть чуточку искупить свой застарелый грех неписания Вам писем, Вам, столь внимательно относившемуся ко мне и в беде, и в трудах, и в болезнях. Простите меня. Со времени кровоизлияния в мозгу у моей жены, ставшей инвалидом (у нее непроходящее расстройство речи)[763], жизнь моя осложнилась во всех отношениях.
В ближайшие дни надеюсь увезти ее на берег Балтики в курорт Паланга.
Читали ли Вы новый том «Литературного наследства», посвященный Герцену. Там большая моя публикация и подбор иллюстраций (частично с Н. Д. Эфрос)[764]. Оттисков пока не получил. Моя жена вспоминает Вас всегда, как и я, с благодарностью.
Будьте здоровы и, как всегда, бодры.
Вы вправе возмущаться мною. Дело в том, что я в течение месяца находился в блаженном неведенье о делах мира сего. За много лет впервые я позволил себе полный отдых. Я жил с женой на берегу Балтийского моря близ Клайпеды. По возвращении в Москву, просматривая кипу накопившихся газет, встретил теплую заметку о Вас в «Литературной газете» и устыдился, что вовремя не вспомнил о Вашем празднике.
Мне не приходится желать Вам бодрости. Вы всегда полны ею и в отношении личного, и в отношении общего. А Ваш долгий жизненный путь должен внушать Вам отрадную мысль о его значительности.
Вот почему я ограничусь пожеланием Вам здоровья, дабы этот жизненный путь был как можно длиннее.
Всегда вспоминающий Вас
с чувством глубокой благодарности
Дорогие Ирина Николаевна и Борис Викторович[766],
Спасибо за память и привет.
Пишу Вам (кому же писать!) в очень тяжелую минуту. У меня кружится голова, и такая тяжелая.
Я прочел статью «Смердякова» о Достоевском в «Новом мире»[767]. Вы знаете, как мне чужды порывы ненависти. Но это же одна из тех свиней, в которые вселился бес[768], мелкий бес, но эта разновидность свиней, она в воду не бросится, а будет жиреть и физически, и духовно и процветать.
На днях я защитил свою работу о «Братьях Карамазовых», но сегодня я должен сказать зав<едующему> отделом, возглавляющему группу, работающую над Достоевским[769], что я работу свою менять не буду, что я в корне не согласен с почтенной критикой, и пусть они делают с моей работой что хотят, а я могу уйти из Музея и очистить свое место, может быть, я его действительно грязню, и высоко моральные и честные люди, как Ермилов, могут его омыть после меня, рекомендовав подходящего им преемника. Но куда уйти? Писать статьи, книжки и беседовать с редакторами? Ведь Вы, Ирина Николаевна, достаточно насладились с «Тавридой».
Я кончаю, простите, не помню, что пишу, надо прийти в себя.
Всего светлого.
Я уничтожил свою работу о суде, с моей точки зрения, очень важную для раскрытия идеи Достоевского. «Укороченную» тему «дитё» положил в витрину к автографу «чтоб не плакало дитё».
Вот содержание витрины:
1) «Русский вестник» с воспоминаниями крепостной — раскрыт на тексте о травле мальчика,
2) на другой странице короткий текст из рассказа Ивана (и прилагается),
3) автограф («расстрелять»).
Прошу текст не сокращать — т. е. сохранить слова «Я сказал нелепость, но…». Если их снять, то мы припишем Достоевскому нелепость. Получится, что он сторонник смертной казни. Кстати, я уверен, что он — если б дожил он до казни Ал<ександра> II, то так ли протестовал бы против предстоящей казни террористов, как его последователь Вл. Соловьев, написавший соответственное письмо новому царю и публично выступивший за прощение террористов.
4) Дневник писателя, раскрытый на деле Джунковских, на другой странице,
5) текст из «Бунта» Ивана Карамазова,
6) Ф. М. Достоевский 1877 г.,
7) наброски Братьев Карамазовых о романе о детях,
8) текст — замысел романа о детях,
9) набросок плана, относящегося к суду и кошмару со словами «Чтобы не плакало дитё»,
10) рядом текст «Почему стоят погорелые матери, почему бегут люди, почему бедно дитё, почему голая степь?» (из сна Дмитрия Карамазова),
11) письмо о кошмаре Ивана Карамазова,
12) Лизу, как героиню 2го романа.
Соглашаюсь с включением текста Репина[771].
Против текста Елисеева, т. к. подобные отклики современников редко бывают авторитетными[772]. Вспомните, что писали о «Войне и мире» или «Анне Карениной». Стыдно читать. Если хотите, положите раскрытую статью «О Карамазовщине» Горького[773], но она в Музее Достоевского не сделает ему чести.
На этом я кончаю. После прочтения Ермилова я Вам сказал, что с ним я не согласен, делайте с моей работой что хотите, но я уже не буду считать себя ее автором. Я пошел на большие уступки, т. к. хотел помочь Вам, но моим уступкам есть предел. Вспомните, когда был внутренний просмотр, Абрам Александрович[774] потребовал 1) снять тему прокурора. Я согласился, 2) включить Ивана и Алешу — я согласился. Теперь требует убрать все. Я пошел и на это. И еще поразительнее — Абрам Александрович поставил вопрос, не убрать ли изумительных актеров МХАТа (но поддержки не встретил даже в комиссии). Этот спектакль был одной из вершин МХАТ’а[775]. Это что же, в угоду Горькому? А я думаю, что смог бы с ним легче договориться, как когда-то без труда договорился с ним, когда он был редактором моей книги о «Ламеннэ»[776]. Т. е. договориться не о карамазовщине, а об исполнителях спектакля.
Итак, я вижу, предела требованиям нет. Но есть предел моим уступкам. Я свою работу по плану кончил. Если последуют дальнейшие требования, я скажу комиссии, что от авторства данной экспозиции отказываюсь[777].
Ермилов от Достоевского оставил только талант-обличитель. И это — в мировой праздник русского гения Достоевского! Я думаю, что из‐за этого нашему музею (т. к. мы, как я убедился, по Ермилову работаем) неприятности не будет, т. к. посетители вряд ли это поймут при тех беглых обзорах, которые будут иметь место в юбилейные дни.
Но я хочу напомнить Вам, что Достоевского сравнивают с Шекспиром, и вот в его творениях стали бы выискивать, где он — за «дом Ланкастеров», и где — за «дом Йорков»[778], и под этим знаком писать о гении!
Вы подумайте, в теме суда Достоевский ставит огромную проблему суда совести. А ее свели к делу «Верочки». Что это, мол, протест его против суда присяжных. Да ведь ему жилка эта не дала себя оплести красноречием «аблаката — нанятой совести».
Теперь о «Карамазовщине», как подана она, в оценке Ермилова, Дмитрием. Его мука при мысли, что он — неистовый, убил Григория, обойдена молчанием, обойдена молчанием и его готовность, восторженная готовность, устраниться, когда «вспрыгнет солнце». Все это выпало, а с этим вычеркнут и Достоевский.
Я уже не говорю о том, что тема патриотизма снята, что замечательный проект Русской Истории (письмо к Майкову)[779], что призыв Достоевского помнить Куликово поле, изучать «Слово о полку Игореве» — все это пропущено, и, наконец, мой текст за мир и единение народов (судьбой которого интересовался В. Вл. Виноградов[780]). Обо всем этом я молчал (о последнем — по Вашему знаку). Кстати, не думайте, что Достоевский мне близок как личность, подобно тому как мне дорог Герцен.
Обращаю Ваше внимание и на метод работы. Мы-де из‐за научной истины должны постоянно давать (насколько юбилей позволит) отпор Достоевскому. Заметьте, я не против. Ну, а могли бы мы положить рядом тексты об «Евклидовской геометрии» Достоевского[781] и отзыв Чернышевского о геометрии Лобачевского! Ведь нет!
Конечно, мне не стоит так переживать. Федор Михайлович свое в истории возьмет. Напрасно я вложил в свою работу столько страсти. Но вот в этом отношении я вижу, что все еще остаюсь в свои 66 лет «желторотым мальчиком».
Написав это письмо, считаю нужным приложить свое заявление об отставке на Ваше усмотрение. Как считаете нужным — дать ему ход или нет. Только прошу Вас об одном, не беспокоиться о моей дальнейшей судьбе.
Если я такой, по Вашему мнению, могу еще быть чем-нибудь полезен музею, порвите мое заявление. Можете дать ему ход после окончания работ по музею Достоевского. Словом, я выражаю свою готовность очистить место.
С приветом
Ну вот, мой дорогой Гогус, — и я сижу за знакомым тебе письменным столом[783] и пишу тебе без опасения взволновать твою жену. Дело мое прекращено. В Уссури мне выдали паспорт. Я еще не знаю — останусь ли в Москве, не знаю и когда смогу попасть в Ленинград и Пушкин.
Но ведь главное уже свершилось, и я возвращен жизни.
Несмотря на то что я телеграммой запретил Соне встречать меня (я в ужасном виде — воображаю себе тот критический взгляд, с которым ты осмотрел бы меня!), Соня все же приехала на вокзал. А я, Гогус, — чтобы испытать всю ее любовь ко мне — можно пережить и больше, чем перенес я.
Как жаль, что поезд мой не проезжал Казани, и как жаль, что ты не смог быть на станции. Но мне еще больше хотелось бы увидеть тебя со всей твоей семьей. Милый Гогус — я так рад, что ты наконец имеешь свой дом. Каким бесприютным казался ты мне, когда, помнишь, я ночевал у тебя в твоей маленькой комнате под Москвой.
Подъем первых часов — сменился усталостью. Я написал уже несколько писем и сейчас едва держу перо.
Жизнь опять залита солнцем. И пусть жизнь — трагедия, я вместе с Жаном Кристофом крикну — ура! Обнимаю и целую. У жены твоей целую руку, у сына лобик.
Дорогой Гогус, хотя сегодня я занят так же безумно, как и в другие дни, и мне просто трудно собраться с мыслями, но я сел писать тебе, т. к. не могу же не сделать этого.
Сейчас за мной, на моем диване спит Танюша. Она очень развилась, подросла — но все же ниже матери, только бледнушка. Страшная театралка. Много, но сумбурно читала, по-девичьи. Веселая, но не изжиты прежние грюбелен[785] (из‐за пустяков частенько). С жадностью осматривает музеи и посещает театры (всё оперы). Понравился ей Кремль — но Москва ей в целом нравится меньше Ленинграда. Да и вообще она все воспринимает с оглядкой на Ленинград.
Пишу о себе. Прописали меня без всякой задержки. На службе восстановили с выплатой за 2 месяца. Бонч-Бруевич не только будет печатать (как мне это хотелось) мою работу «Москва в жизни Герцена» — отдельной книжкой, но берется печатать мой труд «Летопись жизни Герцена». Кроме того, он мне заказывает работу — «Герценовская Россия» и дает командировки в Ленинград, Новгород и Вятку, следовательно, по пути я смогу остановиться на денек в Казани и заглянуть к тебе, мой Гогус, и повидать и твоих, ощутить твою жизнь. Это только к весне. Павлик к этому времени, вероятно, сделает еще новые успехи.
Я все еще живу в каком-то чаду, сам не свой. Минутами нападает какая-то юношеская радость жизни. В 1933 г. я все переживал совсем иначе. Тогда я был все же бездомным и больше тянуло меня к могилам. Знаю, что пишу бессвязно.
Передай привет твоей Тане (Сони нет, и не могу спросить, как отчество).
Поцелуй за меня и Павлика.
Дорогой мой Гогус, а я уже начал беспокоиться, что от тебя нет вестей. Как же твое здоровье? С очень большим интересом читал твое долгожданное письмо. Обеспокоили слова, что ты хотел бы пожаловаться мне в кое-чем на свою судьбу — несмотря на то, что главное у тебя теперь есть. Мне почему-то кажется, что ты имеешь в виду, что не можешь работать в области гуманитарных наук. Так ли это? Но разве в Казани трудно найти работу по латинскому языку[786]. В Москве спрос на латинистов большой. Даже Гавр. Алек.[787] склоняет меня летом подзаняться латынью, а с осени перейти на преподавание латыни. Но я все же этого не хочу.
К сожалению, в Ленинграде — шел, да не дошел к твоей маме. Времени у меня было очень мало. Что оставалось? Хотелось отдать Детскому и Ивану Михайловичу. Я ведь был в командировке и работал по музеям даже в выходные дни. (Некоторые открыты.)
Ты понимаешь, с каким волнением я в сопровождении Татьяны Борисовны — поднялся по хорошо знакомой лестнице дома Ивана Михайловича — совершив перед этим путь по погруженному во мрак — из которого время от времени появлялись синие глаза автомобиля или трамвая — омраченного Ленинграда[788].
Особых перемен в Иване Михайловиче я не заметил, но Мария Сергеевна и Екатерина Ивановна изменились сильно. А бедная Мария Сергеевна очень ослабла. И все же я был в своей родной, в своей любимой обстановке, где все так значительно для меня. В Детском (я все его зову Детским — для меня это остается городом моих детей) я много думал о всяческих «концах» в моей жизни больше, чем об «началах». Но мне было на душе тихо, даже хорошо. С этим чувством можно жить, и умирать с ним не стыдно. Я тебе, кажется, писал, что Сережу видел в аудитории Академии художеств и был в его общежитии тоже на набережной, но на другом берегу[789]. Хотя он остается очень желторотым, но все же это уже птенец, покинувший свое гнездо. Дети мне были рады (да не одни дети). Был я и на могилах — это был день рождения моей Таточки…
У нас новый начальник, и с ним изменится многое[790]. Вряд ли попаду в Казань. Жду вас у себя. Но когда теперь — твоя Таня не скоро сможет путешествовать. Привет вам от нас общий.
Дорогой Гогус! На этот раз отвечаю тебе тотчас по получении твоего письма. Я очень хорошо встречаю весенний праздник[791]. К тому же получил много писем. Есть и от Сережи — начну с него. Он сдал зачет по истории Египта у Н. Д. Флитнер[792]. Учится он на факультете истории искусств. Курсы у него, кроме названного, были античная литература, первобытное искусство, доисторическая Греция, помпеянская живопись и т. д. Как видишь, образование довольно специальное и вместе с тем общее. Он малый — горячий, живой, увлекающийся, неорганизованный, по-прежнему легкомысленный, но, как говорят многие, практичней, чем его отец. Он прямой, без карьеризма и лакейства. Как видишь, по геологическим меркам — изрядный конгломерат.
Танюша — по выражению Сережи, на этот раз вполне справедливому, — болеет оперно-балетным беснованием. Она всецело живет посещениями театра, впрочем, много читает — но так же глотая книги, как и спектакли глотает. Очень веселая (sic!), с наметившейся властностью (в кружке подруг — она доминанта), критически и самостоятельно — думающая. О тете Ане — написать трудно. Я в ней не успел этот раз разобраться. Ты знаешь, как она любила свою мать, знаешь, как много мать помогала ей в жизни и как много вносила в нее. Все связанное с матерью для нее святыня — и тем не менее мне кажется, что Ане — стало жить легче. Она лучше зарабатывает теперь. Танюша ей помогает в хозяйстве. И тетя Аня как-то повеселела. Ездила в театр, бывает хотя и очень редко, но все же бывает в гостях, заказала себе новое платье — стала как-то жизненнее. Вот мои малосвязные впечатления от нее.
Ты спрашиваешь меня об Иване Михайловиче. У него в общем все по-прежнему. Кроме очень скверных соседей[793]. Но настроение их (в значительной степени из‐за тех же соседей) стало хуже. Я тебе писал, что и Мария Сергеевна, и Екатерина Ивановна очень ослабли. Иван Михайлович крепче — но и он часто унывает. Мне кажется, что до известной степени это объясняется тем, что он не хочет снизить своих требований к жизни. Так, например, он очень грустит, что его ученики, не только ценящие его, но и любящие, не так уже понимают Данте, как в былые годы. Эта непримиримость Ивана Михайловича — есть и сила, но и слабость его. Сила — поскольку он не снижает требований жизни. Слабость — поскольку он недооценивает то большое, что у него есть и теперь, и поскольку он как-то недостаточно умеет чувствовать свою жизнь не сквозь призму текущего часа, а в целом, а его жизнь так прекрасна. Я этого ему ничего не сказал. Он и так себя уже винит в «грехе уныния». Его труд — в который должны были войти интересующие тебя статьи в печати, пока задержан[794]. Ужасно боюсь, что из‐за моего бригадирства[795] в Музее мне не удастся вырваться на его юбилей (17/V).
Ну Гогус — прости, а я кончаю. И ты, дружок, с своею Таней не унывай. Твоя жизнь еще ½ года тому назад казалась мне недоступным идеалом.
Пиши подробнее о Павлуше и не забывай своего старика
Привет от нас — вам обоим.
Наталье Николаевне написал[796]. Данте пока не нашел.
Дорогой мой Гогус,
Прости, что на этот раз не сразу посылаю тебе письмо (ответное). Все это время у меня была лихорадочная работа по выставке Ломоносова. За это время я побывал в Ленинграде. Был и на юбилее Ивана Михайловича. Впечатление у меня очень хорошее. Университет заказал его портрет — приличному художнику[797]. Мне, правда, портрет не очень понравился. Иван Михайлович на нем дряхл и очень печален. Но сам Иван Михайлович доволен портретом. Он говорит, что это человек, уже глядящий не на внешний мир, а внутрь себя. Чествование по желанию Ивана Михайловича состоялось на заседании факультета. Приветствовали Ивана Михайловича все кафедры факультета, правление университета, молодые аспиранты, студенты. Все говорили очень искренно, и никто не сказал ничего, что могло бы ему быть неприятно. В ответном слове Иван Михайлович сказал, что он смысл жизни полагал в полноте жизни, а не в количестве печатных трудов. А одним из путей к этой полноте жизни — был путь учительства, и он всегда черпал большое удовлетворение, следя за творческой работой своих учеников. Иван Михайлович хотел, чтобы и я выступил, но я по многим причинам воздержался. Меня очень порадовало, что он умеет так поворачивать к себе людей их хорошими гранями.
Ты спрашиваешь меня о Софье Александровне. Она много работает и в Пушкинском музее, и помимо него (читает лекции, пишет разработки, комментарии и т. д.). Пока мне еще не удается серьезно облегчить ей работу. Мой заработок пока — едва хватает для отправки детям. Живем мы очень хорошо, много интересного и содержательного. На август собираемся в Верею, где очень хорошие перспективы. На сентябрь в Ленинград (Софья Александровна до 15го). Вот наши планы. Из Вереи надеюсь выслать Павлуше — сахар. Привет твоей Тане.
У нас ремонт кончился. В комнате стало очень хорошо.
С Новым годом, дорогой Гогус, от тебя так давно нет никаких известий. Последнее было письмо с фотографией Павлика (очень нам понравившегося).
У нас гостила Танюша, 5 раз побывала в театрах и 1 раз на концерте Вагнера. Гейнике специально возил ее в Театральный музей. Она всем очень нравится. Девочка она приятная и хорошая, малость балованная. Теперь жду Сережу.
Ивану Михайловичу лучше, он в Санатории в Петергофе. Его быт и состояние домашних много лучше. У Татьяны Борисовны родилось сразу 2 внука — назвали в честь дедушек — одного Михаилом, другого Алексеем[798].
Привет от нас вам обоим.
Дорогой мой Гогус,
Сегодня день рождения нашего Ивана Михайловича. А его уже нет. Вчера пришла телеграмма «Сегодня утром Иван Михайлович внезапно скончался».
Ты, Гогус, далеко, ты не можешь ни при каких обстоятельствах поспеть к похоронам. А я лишен этого из‐за того, что уложен по бюллетеню на 5 дней из‐за сердечного припадка.
Эта невозможность совершенно надрывает меня.
А ведь ровно 10 дней тому назад я сидел у него в его новой, тихой квартире. Была его семья, была Татьяна Борисовна. Он был светел, ласков, шутил. Прости, писать больше нет силы.
Ты не огорчайся, что Иван Михайлович последнее время тебе не писал. Он писал очень редко и своим старым друзьям.
О тебе он меня всегда расспрашивал с большой симпатией. Привет от нас твоей Тане. Поцелуй Павлушу.
Дорогой Гогус, я совершенно недоумевал, что означает твое молчание. Твое письмо с карточками получил. Павлик — это маленький Гогус. Встряхивает ли он хохолком.
Прости, что пишу только открытку. У меня совершенно нет того душевного досуга, без которого нельзя писать писем.
Иван Михайлович умер в ночь на 16ое, после мирного трудового дня. В 11ч. он кончил работать над Тацитом и лег спать[799]. В 3 ночи проснулся от сильной боли в сердце. Вызвали скорую помощь. Вспрыснули пантопон. Боль стихла. Он сказал: «Ну вот теперь я усну!» Повернулся на бок, вздохнул и скончался. Хоронили его очень хорошо. Гражданская панихида[800] была в университете. Сережа мне хорошо ее описал.
Привет от нас обоих.
Сердцу моему после лечения лучше.
Дорогой Гогус,
Уже так давно нет от тебя вестей. Беспокоюсь о тебе и о твоей семье. У меня гостила Танюша с тетей Аней. Сережа приехать не смог. Он кончал экзамены.
Я очень много работаю — все еще на Лермонтовской выставке. Софья Александровна тоже много работает.
Сердечный привет от нас.
Дорогой мой Гогус, я уже думал, что потерял тебя из виду, так долго не приходило от тебя ответное письмо. Нам до сих пор никуда не удалось выехать. А становится все труднее, а от этого тревожнее. Напиши нам, есть ли какие-нибудь возможности устроиться, хотя бы и плохо, в Казани? Софья Александровна сокращена, я еще нет. Из-за сердца мне дали отпуск, но я никуда не могу выехать. Одно время очень страдал от бессонницы, теперь сон лучше.
Последнее время все думаю, и так тревожно, о своем, о нашем с тобой родном городе и о своих детях и старых друзьях. Последние события примирили меня со смертью нашего Ивана Михайловича. Сердечный привет вам обоим от нас обоих.
Дорогой Гогус, от тебя уже давно нет вестей. Как здоровье? Как твоя семья? Мы получили вчера письма из Ленинграда от 18го от Татьяны Борисовны и Сережи. Пока все благополучно. Сережа был накануне в Детском. Я так продолжаю называть свой город, т. к. это город моих детей. Все же на душе очень, очень тревожно. Я после отпуска, который я имел по болезни сердца, я приступил опять к работе. Сейчас мои темы 1) «Петербург — Ленинград в художественной литературе», 2) «Всеславянское единство»[802]. Софья Александровна почти без работы. Она сокращена и пока имеет временную работу. И то хорошо. Как растет Павлик. Напиши о нем подробнее.
Привет от нас вам обоим.
Сережа пишет: «Единственно, что может удручать, это то, что ты там, в Москве, волнуешься о нас».
В Казани друг Ивана Михайловича академик Д. М. Петрушевский[803]. Может, зайдешь к нему? Ново-Сибирская, № 6.
Милый Гогус,
Что с тобой, отчего нет ответа на мои письма? Сережа мне пишет. С ним в общем все благополучно. По письмам я не очень доволен, не только я, но даже София Александровна. О Танюше и тете Ане ничего не знаю. Они остались в Детском. Беспокоюсь ужасно. Я работаю по-прежнему в своем музее. Прошу тебя получить и выслать, если будет возможно, мне деньги из Из-ва Академии наук. Казань. Баумановская. Дом Печати. Надо обратиться к старшему бухгалтеру т. Рудину[804]. Как тебе известно по Тургеневу, Рудины не очень приятны в денежных делах[805], но все же я надеюсь на получку. Если можно — перешли мне, если нет, оставь их себе. Сумма около 400 рублей.
Как твой Павлик? Мне очень приятно, что я имею ваши фотографии.
Екатерине Ивановне все нездоровится. Татьяна Борисовна пишет, что Мария Сергеевна всегда расплывается в улыбку, когда говорит о Светике. Он у них часто бывает и, видимо, вносит известную радость. Сам он несколько раз писал о них.
Я сейчас работаю над темами Петербург — Ленинград в художественной литературе и Москва в худ. лит. Это для серии героические города.
Пиши же мне, милый Гогус, не забывай своего старика. Привет — жене. Поцелуй — сыну.
София Александровна меня бранила, что я просил тебя попробовать получить мои деньги в Из-ве Академия. Если это оказывается трудным, я беру свою просьбу назад. Мне ведь все же не совсем ясна твоя жизненная нагрузка. Прости.
Если ты еще там сможешь быть, отыщи Татьяну Сергеевну Навашину. Это друг моей первой юности, с которой я играл в рыцари. Скажи ей, что ты мой друг и ученик, скажи, что я заходил к ней, и расскажи обо мне что знаешь.
Когда я писал о героической жизни, я думал о Татьяне Николаевне и ее сестре. Впрочем, обе они способны и к героической смерти.
Еще раз сердечный привет тебе и твоей растущей семье от нас обоих.
Милый Гогус,
спасибо за письмо. Уж и не знаю, поздравлять ли тебя с ожиданием братца или сестрицы твоему Павлику. Уж очень трудное время. Во всяком случае, от души желаю вам обоим, чтобы новая жизнь принесла вам новое счастье. Очень обеспокоен обострением твоего процесса. Как ты теперь можешь лечиться.
Мне очень тяжко. Последнее известие от моих из Пушкина от 26/VIII, об них последние новости в письме Сергея от 10/IX, последнее письмо Сережи от 11/Х, последние известия о нем от 26/Х. Совсем истомился. Да и жизнь совсем замерла.
Привет вам от нас обоих.
Мой дорогой Гогус. Пишу тебе в очень тяжелую минуту жизни. Сегодня вернулись деньги из Детского Села, посланные мною Танюше 19го сентября. На бланке пометка — 16го октября, г. Пушкин. Деньги вернулись из‐за того, что на вызов в течение двух недель никто не пришел.
Из Ленинграда имею только телеграмму-молнию от Сережи — «Здоров, целую». О Танюше ничего. Молчит о ней и Татьяна Борисовна в своих открытках. Что это значит! Если они знают что нибудь трагичное, то разве можно скрывать. Но они даже не пишут, что ничего не знают. Они просто молчат. Я помню, как Татьяна Борисовна мучилась, что на 3 дня задержали известие о смерти Татьяны Николаевны, для того чтобы избегнуть сообщить мне об этом телеграммой. Попутчик занес мне письмо с этим известием от Ивана Михайловича. Но что же все это значит теперь. Я перечитываю открытки Татьяны Борисовны по несколько раз, стараясь угадать по тону их, что она что-то скрывает, но ничего не могу почувствовать: тон совершенно спокойный. Тебе может показаться странным, что я, мучась при мысли о судьбе Танюши и тети Ани, могу все же горевать и о дневниках Татьяны Николаевны и о ее письмах. Но ведь в них сохранилась частица ее жизни, ее души!
Я чувствую, как все сильнее сгущаются сумерки моей жизни. Смерть близких — разрушает грань, отделяющую нас от смерти. Я этим объясняю свое полное спокойствие во время тревог, даже во время, когда я слышу взрыв фугасок. Раз, идя по улице, я услышал ее свист, она взорвалась в соседней улице. Куски асфальта перелетели через многоэтажный дом и падали на ту улицу, где я лежал. Я думаю, что героизм жизни много значительнее героизма смерти. Я, конечно, не хочу сказать, что жить — это героизм, нет, я хочу сказать, что бывает жизнь героическая и такая жизнь ценнее героизма смерти.
Мне все вспоминается встревоженное лицо Танюши, когда мы переходили внутри метро по эскалаторам. Горели синие огни, и спешно перебирались красноармейцы. А Танюша прижималась ко мне и говорила: «Мне жутко». Бедная, сколько ей пришлось натерпеться. От пламени страданий в душе откладывается какой-то пепел, и от него последующие муки уже не горят, не жгут так, как первые. Я вспоминаю себя в 1919 и 1929 гг., и теперь какая-то в основе тупая боль, какая-то засыпанная пеплом.
Пожелай своей Тане дочь и скажи ей, что моего Сережу носила моя Таня в очень тяжелую и голодную годину, а он вышел все же крепким. Из такого воспаления и плеврита — выбрался без туберкулеза, а теперь так окреп, что стал донор.
Мой дорогой Гогус, вчерашнее твое письмо несколько утешило меня касательно тебя, а следовательно, и твоей семьи. Мы были очень напуганы твоей открыткой об ухудшении твоего здоровья. Всякий раз пиши мне о нем.
Перепишу тебе из письма Татьяны Борисовны. «Провела у него вечер. Мне это было очень приятно, пожила в атмосфере прошлого. Он так любит Ивана Михайловича и Вас, что общение с ним мне страшно дорого. Живется ему очень трудно, хотя зарабатывает он и его жена огромным трудом довольно много. Но жизнь дорога, в Казани уже давно все налажено, и семья большая. Сначала мне показалось, что он выглядит плохо, но это было при вечернем освещении, а вчера он зашел днем, и я увидела его по-настоящему. Жена его мне очень нравится, что-то очень приятное есть во всем ее облике, в манере себя держать, во внимательных, умных глазах. Мальчуганы славные, но нервные. Конечно, при том, что мать занята целый день, а бабушка в очередях[806], что можно сделать для правильной жизни?
У них уютно, хотя тесно, но большой шкаф с книгами, два письменных стола, все это как-то хорошо расставлено и чувствуется облик и интересы хозяина. Они оба очень нежные родители».
От Татьяны Борисовны имею уже два письма из Елабуги[807]. Она поглощена внуком и особенно внучкой, но письма грустные. Что мне писать о себе! Гогус! Очень тяжело! От Сережи ничего нет. Кому из знакомых ни писал — ответа нет. На телеграммы — нет ответа. Послал телеграфный запрос в Институт. Тревога достигает крайнего напряжения. О Танюше и Анне Николаевне уже и не говорю. Такая тяжесть на душе. И только сознание, что горе разлилось по миру океаном, — как-то сдерживает каким-то обручем железным душу, готовую распасться. Помогает работа, всё читаю лекции. В особенности ценю возможность выезжать в военные части — тыл действующей армии. Принимают так радушно, что чувствуешь: делаешь нужное дело. Работаю над двумя книжками. «Героическая Москва и ее прошлое» (тема моих лекций) и Герцен-патриот (статья и монтаж из текстов). Работать трудно. Сейчас даже мы выехали в другой дом из‐за временного прекращения топки. Но работа также помогает держать себя в руках.
15го День рождения Сережи, а 18го годовщина свадьбы. Бывало, я говорил «радость жизни былой ни одна для меня не погибла, я только жизнь изменил, но не окончил я жить». А теперь только и могу сказать (но это очень, очень много): «И мы вместе придем, нас нельзя разлучить»[808]. Помню, как эти стихи читал мне наш Иван Михайлович вечером в Павловске в 1921 году. Петергоф, Павловск, Гатчина, Пушкин — сердце замирает при мысли о их судьбе. Опять много живу Герценом, какой он мне друг, далекий друг! Но как он живет с нами в своих трудах. Недавно натолкнулся на его слова, сказанные о своем круге, об «иностранцах своего времени» — они «остаются доживать свой век, как образчик прекрасного сна, которым дремало человечество», «большой беды в этом нет, нас немного и мы скоро вымрем». Так писал Герцен 90 лет тому назад. А вот еще из письма его жены. «Я смотрю на детей и плачу; мне становится страшно, я не смею больше желать, чтобы они были живы: может быть, и их ждет такая же страшная, ужасная доля»[809]. И все же часто я слышу голос Татьяны Николаевны: «Жизнь мудрее нас», «Все пройдет, одна правда останется». Привет вам от нас обоих.
Дорогой мой Гога,
Только что получил твое письмо, мне оно дало очень много для понимания твоей жизни. С тех пор как я писал тебе — я получил как раз в день своих именин телеграмму от Сережи, письмо от него и 3 письма от Татьяны Борисовны. О Танюше ничего неизвестно, как и о всех тех, кто не успел вовремя выехать. Татьяна Борисовна пишет, что Сережа трогает ее своими заботами о семье Ивана Михайловича. Мне он тоже пишет письма, которые утешают меня касательно его душевного состояния. Все тяжкие невзгоды он переносит бодро и хорошо умеет утешать меня. Даже Софья Алек<сандровна> к нему изменила отношение к лучшему, и очень значительно.
К моему огорчению, Татьяна Борисовна покинула Ленинград. Может быть, это и лучше, но она сильно тоскует. Об Елене Михайловне[810] я тоже ничего не знаю. Очень исстрадался за ленинградцев. Много работаю, и это спасает душевно. Читаю лекции в войсковых частях. Раз даже ездил читать на фронт. Занимался много Герценом и его эпохой. Вернулся «для души» к книге, над которой работал с Татьяной Николаевной, «Любовь Герцена». Эти дни так живо вспоминал свою поездку с тобой зимой в Киев. Привет от нас вам обоим.
Мой дорогой Гогус, давно не писал тебе. Тяжело. Когда думаешь о тебе, пишешь тебе — вся жизнь поднимается во мне. Так ты очень переплелся с ней. А мне тяжело. Гробовое молчание из Ленинграда. Узнал только, что Сережин институт эвакуирован, но только в марте[811]. Мне уже и писать некуда. О Танюше и говорить нечего. Тебе Татьяна Борисовна писала, что скончалась и Мария Сергеевна[812]. Пиши мне, милый, как твоя семья справляется с трудностями жизни, как ты борешься со своей болезнью. Я закончил свою Москву и сдал уже, но это не «душа Петербурга», это написано иначе. Сердечный привет вам обоим от нас обоих. Павлика целуй.
Дорогой мой Гогус, только что послал тебе открытку, как получил твою. Вместе с ней пришло и письмо от Татьяны Борисовны с адресами Алисы: Свердловск, ул. Вайнера, 11, Картинная галерея, — и Нины Анатольевны[813]: Молотовская обл., ст. Ляды Пермской ж. д. Гос. Эрмитаж.
У Алисы умер отец[814]. Я ей написал.
Из Ленинграда — гробовое молчание. Ты веришь в мою счастливую звезду. И я, друг, верил в «исключительность своей судьбы» — до 1919 года. С тех пор эта вера пошатнулась. Что-то от нее все же осталось. Последние письма Сережи очень трогали меня непривычными для него нотами откровенности и нежности. Меня тянет к этим письмам. Но я боюсь еще касаться их.
Ты, видимо, не имеешь вестей от Елены Михайловны и много думаешь о ней[815]. А жизнь течет, и новые жизни назревают. Как у тебя? Очень тревожно думать о твоей Тане. Спасибо за твои хлопоты.
Не мог бы ты узнать адрес Глеба Анатольевича Бонч-Осмоловского[816]. Привет Павлику от нас.
Дорогой мой Гогус,
Светик умер. Накануне было письмо от Татьяны Борисовны. Она писала: «Светик изумительно относился к Марии Сергеевне и Кате. Если кто-нибудь по-настоящему помогал им за эту осень, так это он: и дров привез, и мясо раздобыл 3 кило, и пропуск в столовую устроил»[817].
Это последняя отрадная весть о нем. Ночью видел его ясно во сне. Он лежал с закрытыми глазами. Утром пришел Федор Алексеевич Фортунатов и привез известие. Умер он от воспаления легких. Писем от меня давно не имел и очень тосковал.
Вот и все.
Обнимаю тебя, мой мальчик.
Дорогой мой Гогус, получил твое хорошее письмо. Спасибо. Очень встревожены мы оба болезнью Павлика, мы надеемся, что ты уже написал нам о ходе болезни, и верим в добрые вести. Сам же ты писал, что врач считает: болезнь протекает в легкой форме. Очень поразило меня известие о смерти Елены Михайловны[818]. Я понимаю твою двойную печаль.
Но, Гогус, когда хоронишь любимого — можно ли думать о нем без угрызения совести, без сознания, что не сделал и не делал всего, что требовал лучший долг, который лежит на нас: долг любви. Есть еще стыд — стыд перешагнуть через свежую могилу, чтобы продолжать свою дорогу жизни. Как он меня терзает теперь! У тебя есть утешение — ты повидал свою мать после мучительной разлуки. Пусть эта радость свидания потом омрачилась. Но она была. Ты мать свою похоронил. У тебя есть могила. Всего этого я лишен. Теперь все твои силы принадлежат твоей молодой семье. Их у тебя мало, а жизнь требует много.
Очень тревожно за тебя и за вас. Только бы у вас хватало сил — у вас есть будущее. Есть ли оно у меня. Я теперь ничего не знаю. Но у меня есть прошлое — полное таким светом, который победит любой мрак, и есть всяко со мною любящий и понимающий друг, моя Соня.
Обнимаю вас.
Получен ли тобою портрет Светика?
Дорогой мой Гогус,
Твое последнее извещение очень успокоило меня. Надеюсь, что все обойдется и ты, вернувшись к своим трудным будням, после всех пережитых бед и тревог, — будешь их еще больше ценить.
Посылаю тебе снимок с Татьяной Николаевной и Светиком. Это памятное для меня лето 1921 — это была заря нашей возрожденной жизни[819] — окончившейся в 1929 году. Я очень люблю эту карточку, и мне хочется, чтобы она была у тебя. Ты принадлежишь к тому уже немногому, что у меня осталось в жизни.
Работаю опять над Герценом. В июне у меня очень ответственный доклад о его стиле в Союзе писателей. Надо работать. Надо преодолевать оставшееся время — именно работой. А мое прошлое никогда не померкнет. А в моем настоящем все же еще остались источники тепла, согревающие душу, которой подчас бывает очень холодно. Помнишь слова Адриана о своей душе — rigida, но я никогда не скажу nudula[820].
Привет твоим. Пиши чаще о здоровье всех твоих.
Мой дорогой Гогус, как я благодарен тебе за присланный гонорар. Признаюсь, у меня была мысль написать тебе, чтобы ты оставил его себе до лучших времен, но я колебался, т. к., несмотря на все благоприятные данные, все же не был уверен в напечатании моей новой книги. Я уже видел после чрезвычайно хвалебного отзыва редактора, имеющегося у меня в письменной форме, и видел резолюцию «в производство»[821]. Но тут произошло нечто таинственное, и книга моя отвергнута, причем по таким диким мотивам, что я не могу поверить, что это не маскировка. Укажу один из мотивов — меня упрекают в охаивании Петербурга, заметь — не Ленинграда, а именно Петербурга. Вот выдержка из рецензии. «Так как книга о Москве, то автор счел нужным все остальное подвергать охаиванию, особенно достается Петербургу», и вот пример моего «охаивания». Цитата из моей книги: «Петербургская голштинская династия и петербургские немцы не могли не только угасить, но и задержать развитие Москвы с ее просвещением и с ее промышленностью». Это отождествление моим рецензентом[822] — Петербурга с петербургскими немцами — совершенно восхитительно! Вот где «усердие не по разуму»[823]. Ты, конечно, понимаешь, что я всюду пользовался случаем сказать доброе слово о моем любимом городе.
Я на эту рецензию написал в из-во «Худ. Литер.» резкий ответ, но заранее уверен, что участь моей книги решена[824]. Я даже не получаю 25 % — которые когда-то выдавали как аванс, и это несмотря на «гарантийное письмо». Хотел писать сперва о неприятном, а потом о хорошем, но неприятное заняло слишком много места. Хороши эти твои письма. Я так рад, что рассеялись грозные тучи опасных болезней над твоей семьей. От всей души мы оба радуемся за вас и за ваших малышей. Очень ты был мне близок и дорог всем, что писал мне в своих письмах. Всего, всего тебе тихого, светлого, ласкового, теплого.
Милый Гогус. Посылаю тебе на молоко. Знаю, что мало, но хочу, чтоб ты знал, что я волнуюсь о тебе. Пиши о здоровье и о семье.
Дорогой мой Гогус,
Где ты, дома ли, в санатории ли? От тебя нет вестей уже давно, что не может не беспокоить. Послал тебе 200 р., дошли ли. Я все же получил из Из-ва 25 % за работу и смог послать тебе, сестрам[826] и Софии Александровне. Когда она вернется, не знаю. Так тревожно за нее, и так тоскливо без нее. Но с бытом (весьма нелегким) я все же справляюсь неплохо, даже собираюсь писать диссертацию на тему «Петербург Достоевского».
Поразмыслив, отказался от герценовских тем. Костяк книги я построил. Не знаю только, будет ли реальная возможность работать!
Сейчас на мне не только служба, но и все продуктовые очереди, уборка, стирка, огород. Разные хлопоты. Закончились с Ин-том, теперь об освобождении от кандидатских экзаменов, об посылках с оказиями для Софьи Александровны и т. д. и т. д.
Но меня спасает это напряжение воли на текущее, от грустных дум. Ты знаешь — в конце 1930го года — я чувствовал себя по-хорошему созревшим для смерти. Как-то все заложенное в меня, в мою жизнь внутри было понято, осознано как завершенное.
Теперь этого нет.
С тех пор многое вошло в мою жизнь, что еще не нашло завершения. Но теперь есть другое. Теперь я чувствую себя созревшим для смерти — всеми пережитыми страданьями. Это уже другая зрелость, но все же зрелость. А жизнь люблю, а прожитую мною — благословляю.
День смерти Татьяны Николаевны провел в тиши — за городом. В этот день вечером писал о Светике.
Пиши о себе и своих.
Всем привет.
Дорогой мой Гогус, давно не писал тебе. Задержала фотография. Она теперь готова, но получу ее лишь 24го/I, когда отправлю это письмо. Не знаю, удовлетворит ли она тебя. Это имение Тургенева Спасское-Лутовиново. Иван Михайлович все же по ней вспоминается очень живо, а это главное[827].
Как меня беспокоит твоя семья и твое здоровье. Пиши хотя бы открыточки. Хочется верить, что это последняя военная зима. И наше грандиозное наступление залог этому.
Сейчас вся тягота быта легла на Софью Александровну. Я служу и прирабатываю по договору, т. к. денег не хватает. А главное — работаю упорно над диссертацией «Петербург Достоевского». Том за томом перечитываю все труды, литературу о нем лучшую, Бальзака и Диккенса. Задачу ставлю широко. Много новых идей. Софья Александровна очень сейчас довольна, как складывается наша жизнь. А я был бы тоже в личном плане доволен, но мысль о Танюше и тете Ане мне не дает покоя…
Ну, на сегодня довольно, мой милый Гогус. Перецелуй за меня ребятишек. Привет от нас твоей Тане и поздравление с Татьяниным днем.
P. S. Татьянин день.
Письмо из‐за снимка задержалось.
Сидел один вечером. Софья Александровна ушла к Тане (племяннице). Перечитывал старые письма и много пережил; опять:
Надо тебе еще о многом написать, но уж до другого раза.
Пришла твоя открытка.
Бедняги, как тревожно за вас! Что-то очень грустно вышло. Но это не мрачно. Грусть у меня светлая. И о своей жизни думаю хорошо. Вот и елочка — маленькая, достояла, согласно обычаю моей семьи, до Татьянина дня — в который и пишу тебе, милый.
Дорогой мой Гогус,
Получил ли ты наконец посланный снимок (увеличение) Ивана Михайловича, Татьяны Борисовны и меня в Спасском Лутовинове — имении Тургенева. Боюсь, дошел ли он. Послал, конечно, заказным. Ты помнишь у Тургенева: «Сожмись и ты, старик, уйди в себя и там, на дне своей души, ты найдешь свою жизнь во всем ее благоухании», я очень исковеркал конец этого стихотворения в прозе — «Старик»[829]. Так я жил после смерти Светика и утраты Танюши. Не жил, а доживал жизнь, замкнувшись в себе и много работая. Но вот жизнь опять позвала меня.
Я получил письмо из Фрунзе от Ирины Вельмонт[830]. Она сообщила мне, что в начале войны стала женой Светика. Что он, боясь волновать меня, скрывал это до окончания Ин-та. Ему оставался год (выпуск ускоренный). Письмо очень хорошее. Главное — у нее сын. Прислала его портрет.
Она увезла ребенка, он едва не умер от воспаления легких, но ей удалось спасти его. Письмо значительного человека. Я послал Ирине портрет Светика и просил ее сообщить мне об условиях своей жизни. Долго ждал ответ. Приблизился день смерти Светика (7го/II — это праздник «Утоли моя печали»). И вот накануне пришло ее второе письмо. (Первое — было мне именинным подарком.)
Маленький Светик опять тяжело болеет. Я плакал над ее письмом навзрыд, и как я благодарен ей, что опять мог так плакать. Сделаю из письма выдержки, касающиеся моего Светика. «Я была счастлива, была, правда, дни, счастливые дни, озаренные светом нашей любви, были недолги, но разве наш сын — это не счастье? Знакома я была со Светиком давно, у меня часто собирались, читали стихи, рисовали. И вот однажды пришел Светик… Это смешно, но сблизил нас маленький портрет Достоевского на моем письменном столе. Это мой любимый русский прозаик, я хорошо знаю его, могу без конца читать и перечитывать. Светик тоже в то время читал Достоевского — это сблизило нас, часто-часто мы целыми вечерами читали друг другу вслух бессмертные строки. Достоевский был прочитан, читали Чехова, Шиллера. Днем часто ходили в парк, писали этюды… Но больше всего любила, когда Светик рассказывал о своем детстве. Какой-то особой теплотой загорались его глаза, особенно звучал голос. Мальчик унаследовал от папы его замечательную улыбку, за которую можно простить все, все отдать». Как тревожно за них, за тебя и твоих, милый.
Дорогой Гогус. Вчера получил твое письмо. В этот день я решил послать твоей Тане телеграмму, т. к. очень волновался из‐за отсутствия ответа. Не сочти это за упрек. Отвечу на твои вопросы.
Зовут моего внука — Михаил — в честь отца жены Светика, но она пока зовет маленького Светиком[831]. Малыш родился после смерти отца. Теперь ему около года. Я получил от Ирины Михайловны еще коротенькое письмо с известием, что ему лучше, и опять томительное молчанье, усугубляющее мою тревожную тоску, тоску о Танюше.
Чувствую, как ты бьешься в жизни. Мало у тебя было тихих и светлых полос. Но зато ты узнал теперь многое, без чего нет полноты жизни. Сейчас близится весна — вспоминаю обострения в эту пору болезни Татьяны Николаевны, и тревожно делается за тебя. Ты писал, что опасался, что у Светика было только «приключение». Ты, может быть, и прав, что опасался этого. Но я верил, что он наш сын и стоит под знаком общего закона (commun laws?)[832]. Может быть, эта вера — остаток моей желторотости, но мне было бы очень тяжело расстаться с ней.
Пишу мало. Весь день (сегодня мне дали за воскресенье — выходной) главу о Диккенсе для диссертации[833]. Писал с жаром, читал Софье Александровне. Она очень одобрила.
Меня назначили Ученым секретарем Музея. Сейчас готовится выставка «Литературные места, захваченные фашистами». Среди них нашел бесконечно любимое Детское Село. День кончается. Голову клонит к подушке.
Обнимаю тебя, мой милый мальчик. Привет тебе от Софьи Александровны, и тебе и жене.
Дорогой мой Гогус,
Как печально было твое последнее письмо, как взгрустнулось мне, что я далеко от тебя и не могу потрепать тебя по голове. Так представилась твоя понурая голова с рыжеватым хохолком.
Часто думая о тебе, я переношусь в свое прошлое 1918–19 годов, когда и у меня была семья, когда был так труден наш быт. Но я чувствую, что тебе неизмеримо тяжелее. Что нет у тебя того света, который рассеивал тьму. Он у меня был. В годовщину смерти Светика я перелистывал записи моей Тани, письма Светика и Танюши, мои старые записи о Таточке и чувствовал, что мне были даны такие сокровища, которые неподвластны никаким разрушительным силам. Хорошо ли это, что пишу об этом тебе, словно призываю тебя найти в себе этот свет, побеждающий тьму. Я, конечно, понимаю, что не только во мне был этот свет, и не моя в том заслуга. Но ведь и ты в какой-то мере знал этот свет. Больнее всего отозвались во мне твои слова — и «домой не тянет».
Вижу, как ты устал, мой милый мальчик. И мне так тревожно за тебя. Об внуке с тех пор, как я писал тебе, известий нет. Написал во Фрунзе к своим хорошим знакомым, чтобы они познакомились с Ириной Михайловной и написали о ней и о маленьком.
Последние две недели провел очень содержательно, по-старому, по-мирному. Праздник весны встретили очень хорошо. Сегодня работал опять над диссертацией. Написаны главы: 1) Рождение большого города, 2) Урбаническая литература Франции 30х–40х г. XIX в., 3) Париж Бальзака, 4) Лондон Диккенса. Остались небольшие доделки. После этого перехожу к Петербургу. Вчера у нас были Томашевские[834]. Ирине Николаевне читал свою работу «Диккенс и Достоевский». Недавно выступал на Съезде краеведов с докладом «Краеведение и литературоведение». На днях — избран в члены Союза писателей[835]. Сейчас это очень трудно. Из 21 кандидатуры — прошло только 4. Не пишу о быте, т. к. он вполне пока терпим. Обо мне не волнуйся. Было бы тебе легче. Привет вам от нас обоих.
Софья Александровна чувствует себя крепче и бодрее, чем год назад.
Дорогой мой Гогус, итак, ты опять на отдыхе. Это и взволновало меня (тем, что тебя врачи направили в санаторию), и <я> обрадовался тем, что ты отдохнешь и поправишься, надеюсь не меньше, чем в прошлом году. От души этого желаю не только для тебя, твоей семьи, но и для твоего старого учителя, которому так тяжело думать о твоей болезни. Только бы и дома было все благополучно. Если бы ты мог хотя сколько-нибудь оставаться спокойным за свою семью.
Моя жизнь сейчас протекает ровно и довольно однообразно. К сожалению, моя диссертация очень разрастается, а времени ей уделять много не удается. Приходится тратить силы и на побочные заработки: статьи, лекции. Очень много сил берет служба. А тут еще огород. Несколько раз ездили на станцию «Завет Ильича» — и засадили 60 м картошкой. Я тебе писал, что приходилось выкорчевывать кусты, корни, словом, «поднимать целину» довольно неподатливую.
Я тебе писал, что в Музее мы устраивали вечер в годовщину (240) основания нашего любимого города. Я выступал с Антоном Шварцем, как 17 лет тому назад в Ленинградском Университете[836]. Делал доклад об основании СПБ в Союзе писателей на тему «Основание Санкт-Петербурга и поэма Медный всадник», а в Пушкинской секции Института литературы читал пушкинский доклад о «Пушкине в Сарском селе»[837], причем мой метод был признан совершенно правильным. Работаю напряженно, много и не без успеха. (Кстати, читал ли ты мою статью в «Литературной газете?»[838]) Эта направленность на труд дает мне силы жить и внутренно не рухнуть от тяжелых дум о моей погибшей семье. От одной знакомой, которой я писал в г. Фрунзе, получил ответ. Она познакомилась с Ириной Михайловной, видела моего внука и написала о ней как о замечательном, умном и пытливом человеке, интересной наружности, который вызвал в ней глубокое уважение. Видимо, Сережа выбрал себе подходящую жену, но только для того, чтоб умереть. Внуку несколько лучше. Ирина Михайловна собирается приехать в Москву для его лечения.
Мой дорогой Гогус,
От тебя пришло два письма, одно за другим. Первое из санатории — полное жизни и надежд, второе из Казани с тревогой о детях. И мне стало так грустно, грустно за тебя, милый мой мальчик.
Верь в то, что тяжелые времена близятся к концу. Москва со своими постоянными салютами в вечерние часы такая праздничная, такая полная надежд[839]. Я жду салюта об освобождении Киева, куда мы с тобой так хорошо когда-то съездили. Что-то сталось с моей старушкой Марусей[840]. Жду салюта с замиранием сердца, салюта — об изгнании врага из моего города Пушкина.
Напишу теперь не о том, что я жду, а о том, что уже есть у меня. Это внук. Малышка так поправился, и где — осенью в Москве. Так пополнел и даже порозовел. Такой веселый. Катаю его на спине верхом, он так лихо гарцует и таким веселым заливается смехом. В квартирке (одна комната перегорожена на три) много зеркал. Я подвожу его по очереди к каждому, а ему так нравится его вид всадника. Подвожу его и к портрету Светика, он тянется к нему поцеловать, тычет рукой, говорит — «папа»! Весело встречает «деда», а провожая, иногда всплакнет. А мне, Гогус, и самому хочется всплакнуть. После всех моих утрат — страшно вновь полюбить так, как я любил ушедших из жизни. Беспокоит меня и его мать. Она служить не может, т. к. не хочет сына отдавать в ясли. Она донор. Вот и все. По-прежнему чуждается моей помощи. У нее какой-то poin d’honneur[841] — все сама. Она милая и значительная, но и скрытная, непонятная. Со мной очень хороша.
Диссертацию я кончил, но много доделок, переделок. Если бы было прилично, поставил бы эпиграфом слова Достоевского: «Будучи больше поэтом, чем ученым (у Достоевского — художником), я вечно брал темы не по силам себе»[842]. Весьма встревожен перемещением нашего Музея в Библ. Ленина в качестве ее отдела[843]. Ну, авось образуется.
Софья Александровна шлет тебе привет, всегда читает твои письма и очень всегда сочувственно беседует со мной о тебе. Служба ее мало удовлетворяет, но делать пока нечего. Хотелось бы работать по специальности. Привет Вам от нас.
Милый Гогус, получил твое письмо со снимками с маленького Алеши. Спасибо. Твое описание быта очень удручающе, но я рад, что за всеми тяготами в тебе живет сознание святости этого дела для тебя.
Не могу удержаться, чтобы не привести тебе три суждения о детях Достоевского. «Дети самое главное дело в мире». «Они очеловечивают нашу душу одним своим появлением». «Маленькие, маленькие и вечно бегущие ножки». Вот боюсь, что последнее ты не очень оценишь, т. к. сейчас не тот быт, когда радуешься «вечно бегущим ножкам».
Хочу сегодня тебе хотя и не много, но по существу написать о себе. Всё же я сознаю это, и моим главным делом в жизни была семья, и, когда она рухнула, осталась ничем не заменимая пустота, ощущение какого-то конца всей жизни. Ты знаешь, какая была моя семья, ты не забыл Татьяну Николаевну. И я считал, что то, что осталось, — это только эпилог. Но эпилог затянулся. Вот я и хочу тебе, милый, сказать, как я ощущаю себя и свою жизнь теперь. Если б я сейчас был на фронте — слитый действием со всеми несущими на себе бремя войны не бытом, а кровью — я бы чувствовал, что дышу воздухом истории. Теперь же я доволен непосредственно своей жизнью, я дорожу своей теперешней жизнью, у меня интересная работа, друзья, родные. С интересом встречаю, как в юности, каждый день. Мы не голодаем, жизненный минимум обеспечен. Мне для себя — в узком смысле — желать нечего. Итак, я жизнью доволен, но собой я недоволен. Во мне большая усталость не воли (я очень много работаю и много успеваю), а усталость души. Мне хочется свой досуг тратить сидя на диване с книжкой или с думой своей — чаще всего с воспоминанием. И я чувствую, что это усталость от жизни, жажда покоя, noli me tangere — ведь это же эгоизм. Я это понимаю — вот почему я недоволен собой. Может быть, меня устроят в санаторию (у меня был сердечный припадок) и после лечения я как-то проснусь — а теперь или напряженная, живая и интересная работа, или какая-то дрема души, когда я предоставлен самому себе. Люблю сходить к внуку, смотреть на него, играть с ним и с болью, какой-то глубокой грустью думать о том, что все могло бы быть иначе. Люблю в тишине провести праздник дома с Софьей Александровной за работой, чтением и беседой. Сердечный привет.
Милый Гогус, ты, очевидно, не получил мое письмо. Получил от тебя уже два из Казани, очень огорчившие меня. Вернулась ли твоя Таня и оправдались ли твои надежды на улучшение вашего быта, связанные с ее возвращением?
Посылаю тебе номер «Литературы и искусства» с моей статьей[844]. Я хочу тебе ею напомнить нашу чудесную поездку в Киев в конце 1923 года. Семью моих родных, такую радушную, нашу вечернюю прогулку в Кирилловскую церковь со старинными фресками и новыми фресками Врубеля[845], сумерки (тут неприятные воспоминания — собака, укусившая твой кожух), Подол — Владимирскую горку и Софийский собор… Это было незадолго до рождения моей Танюши.
Сейчас я своей текущей жизнью доволен. Много интересной работы. Тезисы моей диссертации приняты в Институте Мировой литературы очень сочувственно[846]. Так рад приезду Татьяны Борисовны. Но собой я недоволен. Очень развилось желание сжаться — жажда покоя. Надеюсь, что это пройдет — в этом что-то эгоистичное. Посылают в санаторию. Хорошо бы отдохнуть. Внуком очень доволен. Сижу с ним, играю — он всегда приветливо встречает и с недовольством, а то и с плачем провожает, а я гляжу на него и думаю — как бы все это было совсем, совсем иначе.
Ну, мой дорогой мальчик, твой старик тебя обнимает.
Милый Гогус, получил оба твои письма (в одном конверте). Ты легко представляешь себе, как я был огорчен содержанием второго. Ты пишешь с такой горечью о нарастающем чувстве одиночества. А я так надеялся, что возвращение твоей Тани — тебя подкрепит и ободрит. Боюсь я только, что и ты от всех трудностей столь непомерных твоей жизни — стал раздражительнее и оттого труднее найти взаимное понимание.
Вспоминал тебя 19го. Приезжала Софья Александровна, и мы чудесно провели день. Ведь и она живала в Болшеве. День был облачный. Знаешь, такой зимний, серенький, тихий и мягкий день. Получил телеграмму от Ирины «и Светика», что ужасно меня тронуло. Написала мне к этому дню и Алиса, она ведь заболела в Москве, и я навещал ее в больнице. Письмо ее еще было из Москвы. Ей очень тяжело. У «Трагической Алисы», как, помнишь, ее еще называли, ведь все в жизни разрушено. А своего нового не создано ничего — только наука да товарищеский круг. Но ведь и это сейчас почти ей недоступно.
Перед отъездом сюда читал заключительную (и самую важную) главу[847] своей диссертации проф. Томашевскому, надеясь, что он будет моим оппонентом. Этот очень скупой на похвалы критик сказал мне, что на основании уже этой главы он, защищайся я в у-те, — поднял бы вопрос о предоставлении мне сразу степени доктора[848]. А вот мои оппоненты — которых мне дает Институт Мировой литературы, совершенно чужды урбанических интересов[849], и я далеко не уверен, что получу даже степень кандидата.
Здесь первые дни недели еще работал над диссертацией, а сейчас полностью отдыхаю.
Милый мой мальчик, когда же наконец тебе полегчает. Если бы удался задуманный тобой переезд в освобожденную Украину.
С Новым годом — это ведь год нашей победы. Жизнь улыбнется и тебе.
Дорогой Гогус,
Пишу тебе несколько слов. Я вернулся из санатория и получил открытку из Киева[850] от подруги моей Танюши[851] с извещением, что моя дочь жива, но что ее разлучили с тетей Аней и угнали в Германию, где она была на изнурительных для ее слабого организма сельских работах, а потом была переведена в судомойки, что она мужественно переносит все испытания. О тете Ане ничего неизвестно.
В санатории я ничего не прибавил. У меня нашли пятна на ногах и нехорошие явления в деснах. Почему, не понимаю. Я питаюсь вполне хорошо. Зато значительно снизил кровяное давление. А это важнее для меня.
Вчера у нас была Татьяна Борисовна. Вспоминала и тебя.
Привет твоей Тане.
Милый мой Гогус,
Сейчас я весь поглощен радостными событиями под Ленинградом[852]. Наконец-то кончилась осада и разрушение нашего великого города. Но судьба наших памятников Петергофа, городов Пушкина, Павловска и других потрясает, хотя надеяться на лучшее было трудно. Посылаю тебе статью. Название изменено. Я назвал «Священные руины»[853]. Есть в ней редакторские вставки и большие пропуски в моем тексте. К счастью, выяснилось, что Екатерининский дворец не сожжен. Я в корректуре вычеркнул, но эту фразу корректор все же сохранил. Как мучительно думать, что столько ценностей погибло. Я надеюсь, что меня пошлют узнать о судьбе всех мест, связанных с Пушкиным.
Я перед тобой очень виноват. Взял твою открытку на службу, чтоб позвонить по твоей просьбе по телефону, но открытка твоя пропала. Я очень боюсь, что положил ее в книгу. Если надобность у тебя не миновала — напиши опять.
У меня есть и радость. Получил письмо от Маруси, она жива![854] А ведь ей уже за 60, и я боялся, что не перенесет всех тягот. Жив и ее сын.
Ну, всего доброго. Привет твоей жене, поцелуй лишний раз ребятишек.
Дорогой Гогус,
Только что писал тебе и вот снова пишу. Вчера я был у Коли Чуковского (у него родился третий ребенок)[855]. Марина[856] мне сказала, что в Ленинграде от общей причины умерла Нина. Подробностей она не знает.
Вспоминали годы учения в Тенишевском училище, очень тепло. Оба шлют тебе привет. Хоть и грустную вещь сообщаю тебе, но думаю, что должен был написать об этом.
Привет.
Милый Гогус,
От тебя уже давно нет писем. Я не получил ответа на мое сообщение касательно возможности перевода тебя в новую геологическую систему. Что тебе ответили на твое заявление? Ты напрасно сердишься на присланные тебе деньги. Мне их выделить (такую ничтожную сумму!) было нетрудно. И я, конечно, отлично понимаю, что это не помощь. Мне и в голову не могло прийти, что ты истолкуешь этот перевод как то, что я воспринял твою жалобу на трудность жизни как на скрытую просьбу помочь. Какие пустяки! Мне просто хотелось сделать маленький подарок твоим детям.
Ты мне хочешь что-то рассказать о Нине Дмитрéнко[857]. Ты лучше напиши. Меня интересует эта странная девушка, всегда так метавшаяся в своей жизни, оказавшейся столь короткой.
Недавно Михаил Леонидович читал в «Клубе Писателей» отрывки из «Чистилища» и «Рая» в своем переводе[858]. Вступительное слово держал Дживелегов[859]. Поднят вопрос о Сталинской премии[860]. Успех у него очень большой. Я так радуюсь и за него, и за милую Татьяну Борисовну.
Диссертацию сдал на днях в Институт Мировой литературы. Привет твоей Тане от нас обоих.
Милый Гогус, на праздниках я немножко прихворнул, и это заставило меня покинуть на три дня мой письменный стол, к которому я прикован теперь, как к тачке. Мне нужно выполнить к сроку 4 работы, и это угнетает меня. Я рад был отвлечься. Читал Толстого (рассказы) и перечитывал письма Софьи Александровны.
На днях у меня был один детскоселец[861] и рассказал, что стены того дома, который был мне так дорог, в котором догорала жизнь моей семьи, — стены еще стоят, но внутри все пусто. Погибла не только моя библиотека, но и «шкаф былого» с дневниками моим и Татьяны Николаевны, с нашей перепиской, с рукописями ее работ, со всем — со всем, что было мне так дорого. Надежды, что это спаслось от фашистского вторжения, конечно, было мало. Но все же какая-то надежда теплилась. Для меня это новое завоевание смерти, новые похороны. Ты жалуешься, что я мало пишу о себе.
Что писать? Внешняя жизнь с разными препятствиями и разочарованиями течет довольно благополучно. Я живу с интересом. Этот интерес к жизни во мне до сих пор не убит. Внутренняя активность, эта воля к жизни еще не ослабла. Еще нет во мне старости, даже нет, в сущности, той устали от жизни, которая была бы так понятна. Но чаще мысль о том, сколько уже всего схоронено, — какая-то доминирующая мысль. Теперь мне нужно немногое. Мне нужен человек, которого бы я любил и который любит меня, — у меня есть София Александровна. Мне нужна научная работа, которая бы меня интересовала, она у меня есть. Я более или менее здоров и вполне сыт. Мне нужны еще встречи с природой. Я их тоже имею в загородных прогулках. Вот и всё.
Заходил к твоему дяде, звонил ему по телефону. Все неудачно. Он был опять у меня. Не застал. Сообщил Софье Александровне, что Гутман[862] берется тебя быстро устроить. Он тебе написал и об этом. Нужно ли звонить академику Саваренскому[863]. Гутман сказала, что геологи очень им нужны. Из Киева ответа нет. Маруся же написала, что ее квартирка из 2х комнат забита. Как хорошо, что Татьяна Борисовна здесь. Это нам большая радость.
Привет твоей жене.
Милый Гогус, тебе не следует сетовать, что я не пишу. Если нет ответа, письмо, значит, пропало, или твое, или мое. В последнем я на твой повторный вопрос писал еще раз о твоей градоведческой — геологической работе.
Твоя последняя открытка особенно грустна, от нее веет таким одиночеством, а это (для меня в особенности) едва ли не самое тяжелое в жизни. Острота вопроса не в том, действительно ли это так или только кажется. В этом случае важно — самочувствие. А я, слыша только твой голос, а не голос твоей Тани, ничего не могу сказать по существу.
Пишу последнее время скупо. Я переписался. (Прости за это словообразование по аналогии с переутомился.) К сожалению, все книги и работы мои на темы очень острые и спорные: Москва, Ленинград, Достоевский. Редакторы хвалят, а печатать не решаются. В вопросы философии внесена ясность руководящей статьей в «Большевике». Иначе обстоит с историей[864]. Вот это и затрудняет положение моих издателей. Я истратил много сил, времени и упустил возможности верного заработка — лекциями и мелкими статьями. Вот мне и трудно теперь писать, просто перо из рук валится. Вообще устал. Хотел отдохнуть в доме творчества писателей, а его закрыли на ремонт. Музей посылает меня в Ленинград. Надеюсь скоро выслать тебе хороший портрет Ивана Михайловича.
Обнимаю и целую.
Дорогой мой Гогус, только что получил твое письмо с таким описанием своего портрета в представлении твоей жены, что нам обоим стало очень грустно. Что же сказать тебе? Меня все очень печалит: и твой быт, и то, что с Львовом ничего не получается (я большие надежды возлагал на ваш переезд и на новую жизнь в чужих, но новых, интересных краях). Тревожит твое здоровье. И нет сил помочь.
У меня жизнь, т. е. моя жизнь с Софьей Александровной, теперь течет спокойно и очень содержательно. В последнем письме я писал тебе подробно о ее работе в Музее Худ. Театра. Получил ли ты это письмо? В нем была последняя карточка Ивана Михайловича, снятая в Детском Селе в конце августа 1940 года. Он очень похож. Этот снимок любили Мария Сергеевна и Екатерина Ивановна. Посылаю тебе 200 руб. Я получил гонорар за статью о «Дворянском гнезде»[865], которую также посылаю. Эта статья мне удалась, лишь конец мне скомкали, но это неважно. В основном она сохранила свой характер.
Вышло «Чистилище» Данте. Михаил Леонидович прислал мне и проф. Томашевскому записочку на право покупки по 1му экземпляру. Я же, со своей стороны, хотел написать прошение директору ГИЗ’а, как член Союза писателей, чтобы купить тебе. И мы не получили ничего! Все-де уже разошлось! Где, когда? В книжные магазины и не попадало! Просил со своей статьей 3 авторских. Получил только 2 да разрешение на покупку еще 5 экземпляров. Один из них и посылаю тебе.
Был на днях в одном счастливом доме — у Александра Фортунатова. К нему вернулся сын[866]. Он был на фронте. Теперь его перевели в Москву. У них дом в Лашинской[867], сад, огород — полная чаша. Очень милые невестки. Жизнь идет гладко. Растет внучка — общая любимица. А я радуюсь, и во мне нет тяжелых чувств — при мысли о том холмике в г. Пушкине, в этом Детском Селе, под которым похоронен мой дом — как холмике над могилой моей семьи. Вот почему я знаю, что ты любишь меня, могу, не боясь пробудить в тебе тяжелых чувств, написать — что мне хорошо в нашей Московской комнате, по вечерам, когда мы одни или с друзьями. А в особенности когда я один. Софья Александровна читает книги, связанные с ее работой (Чехов, Ибсен). Отрываясь, беседует со мной, читает отрывки. А я сижу и работаю уже над переработкой своих книг или же, что много приятнее, читаю философские статьи Герцена или что-нибудь новое. Обнимаю тебя, мой мальчик.
Милый Гогус,
Получил твое большое письмо, где ты подробнее пишешь о себе. Ты все даешь надежду, что приедешь в Москву. Как бы это не случилось в 10ых числах ноября, т. к. в это время я собираюсь быть в Ленинграде, меня опять посылает Музей.
Посылаю тебе снимок с нашего учителя. Это его последняя карточка, снятая в 1940 году летом в нашем дорогом городе Пушкине[868]. Ты его таким уже не знал. Он очень, очень здесь похож. В прошлом письме я тебе писал о радости, что Академия Наук печатает его «Тацита», к этой книге и будет приложен этот портрет[869].
Надеюсь, ты получил мое письмо, которое писал тебе неделю назад. Там писал о себе, сегодня хочу написать о Софье Александровне. Она служит теперь в МХАТе, научным сотрудником Музея (пока, по ее желанию, на полставки). Ее директор очаровательный человек, писатель Н. Д. Телешев[870]. Она работает над эскизами декораций старых постановок. Например, над эскизами Добужинского к Тургеневскому спектаклю и к постановке Достоевского[871]. Вчера была на последней репетиции «Гамлета». Всегда может и мне доставать билеты. Состав служащих ей очень по душе: они так любят Худ. театр. Я люблю по вечерам слушать ее рассказы.
Сейчас мне предлагают писать брошюру о Герцене в 3 печ. листа[872]. Вероятно, соглашусь, несмотря на неопределенное положение с уже написанными книжками. Их судьба решится в течение двух месяцев, а сейчас требуются доработки. Может быть, скоро придется выступить официальным оппонентом на защите одной диссертации по Герцену. Но это еще не решено. А отдохнуть в Болшеве так хочется! Видишь, какой я стал деловой человек. Обнимаю и целую.
Дорогой мой Гогус, тебе пора уже знать, что ни одно твое письмо не оставалось без ответа и что если писем от меня нет, значит, они пропадают. В частности, я вижу, что мое последнее письмо пропало, т. к. в твоем письме нет ответа на мой вопрос о твоем материальном положении.
Твоей Тане я написал, но ответа не получил. Спроси ее, если найдешь это удобным, получила ли она мое письмо. Мне казалось, что в нем не было ничего ей обидного.
Пишу этот раз о себе подробнее. Сейчас порхает снежок. В комнате холодновато, но терпимо, 10 по Цельсию. Софья Александровна развешивает выстиранное ею белье. Мне нужно готовить второе издание моего Герцена[873], но я займусь этим вечером (если будет свет), а сейчас потянуло писать тебе. После полосы усиления внутренней жизни (конец того года и начало этого — а мне пора — «пора, пора, покоя сердце просит» — центр тяжести перенести в эту внутреннюю жизнь) наступила опять полная суета сует. Снова на меня спрос большой. Туристское бюро[874] заставило меня разработать для них экскурсию (литературную) по старой Конюшенной (Пушкин, Герцен, Станкевич, Тургенев)[875], ВЦСПС[876] требует статью о Ленинграде, Молодая Гвардия — книгу о Ленинграде и посылает меня на 2 недели туда (вот это хорошо).
Литературный институт[877] все еще держится за меня и просит зайти, для каких-то новых переговоров. Музей Москвы зовет на совещание — по подготовке юбилея Москвы[878], то же и Областной Музей. Моссовет — поручает возглавить бригаду по Литературному некрополю Москвы. Зовут меня и во Всесоюзное Театральное общество — на обсуждение спектакля «Три мушкетера» — в одном лице актера и трех музыкантов (там я встретил Симона Дрейдена[879], который заявил, что я человек-чудо: не изменился за 25 лет! — а я ответил — «хорош комплимент — неужели же я был такой старый хрыч, когда обучал вас»!).
И, наконец, самое любопытное: пригласили меня в Дом архитектора, и очень настойчиво. Я пришел (хотя было очень некогда). Пришел и думаю, а куда же теперь — дом-то велик! Вдруг подходит ко мне галантный молодой человек и спрашивает: Вы проф. Анциферов? — «Да, я Анциферов». — «Мы Вас ждем». И проводили меня в парадный кабинет директора. Там сидел Голденвейзер[880] (знаешь, музыкант, которого любил Л. Толстой) и всякие почтенные мужи. Лакеи — в белом разносили коньяк и сладкий кофе, пти-фуры и шартрёз[881], все время пополняя убыль. Вопрос собрания: организация вечеров синтетического искусства[882]. Наметили цикл. В первую очередь «Искусство Пушкинской поры». Программа. Изобразительное искусство — профессор Алпатов[883], литература — Анциферов, Музыка — Неменова-Лунц (проф. Неменова-Лунц)[884], Пение — Рябова[885] или Обухова[886], чтение — Качалов[887], танцы — Семенова[888]. На мой вопрос: почему привлечен я — как литературовед? — мне ответили: «Как творческий человек». Я всячески рекомендовал Гроссмана[889]. Но они настаивали, и я дал согласие.
Софья Александровна очень взволновалась. И я стал волноваться. А тут случилось вот что. Я упал и ударился головой о лед — затылком — и прямо затылком. К врачу не пошел (нет времени). Началось дня через два головокружение, подташнивание и боль. Пошел в клинику. Меня выругали, уложили на 10 дней и запретили всякую работу. Я воспользовался этим и написал в Дом архитектора, что выступать не могу (всякое волнение — воспрещено, грозили 2 врача — кровоизлиянием в мозгу, давление поднялось со 160 до 210). Еще раз рекомендовал Гроссмана, Бонди, Благого[890]. И представь — они отложили вечер до моего выздоровления, и мне придется выступить на очень трудную тему: Пушкин как представитель стиля классики.
Был позавчера у Качалова. Какой обаятельный человек! После обсуждения программы вечера я его спросил, какую химеру он имел в виду, играя Анатему[891] (со мной был мой альбом). Он указал и рассказал, как изучал лицо химеры, позу ее и ее пальцы. Когда уходил, он подал мне пальто и <я> так сконфузился, что я даже не мог попасть в рукав.
9го/II Вечер Достоевского — юбилей 75 лет[892]. Назначен и мой доклад «Золотой век в творчестве Достоевского». Итак, видишь, как я занят, учти, что я письма пишу 10 лицам — и все же помни, что ни одно не оставалось без ответа из твоих писем. Посылаю тебе старого хрыча — не пугайся, в натуре я все же моложе.
Сердечный привет от нас обоих.
О внуке — хорошие вести. Ирина согласилась на регулярную помощь от меня.
Дорогой мой Гогус, никак не могу понять, как у тебя могло создаться впечатление, что я даю вам совет восстановить вашу брачную жизнь. Я ведь писал, обдумывая каждую фразу.
Вот что писал я, вот ход моих мыслей. 1) Ваши отношения настолько нарушены, что в том состоянии, в котором вы находитесь сейчас, мне кажется, что совместная жизнь невозможна. 2) У вас есть дети, очевидно, любимые вами обоими, каждым по-своему. Распад семьи есть безусловный ущерб для них. 3) Ради детей вам нужно перебороть то, что вас разделило, т. е. я хочу сказать — развить в себе доброе желание по-новому подойти друг к другу для восстановления семьи (а вовсе не брака), семьи — т. е. среды для воспитания детей. 4) Мне кажется (это не совет), так просто, ради облегчения быта — соединить опять в двух комнатах вашу жизнь — не следует. Я почувствовал, что для детей — это не будет хорошо — если будет продолжаться та вражда между вами, которая разрушила вашу общую жизнь. Насколько я мог понять — дети могли видеть этот разлад, а ты сам же понимаешь, как это для них нехорошо. Вот почему я думаю, что для возобновления (не брака), а совместной жизни, нужно и тебе и ей что-то по-хорошему пересилить в себе, а любовь к детям может этому помочь.
5) И, наконец, последнее — я писал о возможности возрождения любви где-то в перспективе. Может быть, это место моего письма ввело тебя в заблуждение. Но разве хорошо, возобновляя совместную жизнь, возобновлять ее с уверенностью, что любовь исключена навсегда. Можешь ли ты сомневаться в том, что я не мыслю брака без любви. Но мне было бы очень тяжело думать, что вы (если это вообще возможно) возобновили совместную жизнь — исключаете всякую возможность когда-либо опять полюбить друг друга. Давно ли ты читал «Семейное счастье» Л. Толстого. Помнишь, как там — муж, горячо любящий жену, разочаровывается в ней, как началось отчуждение, молчание. И потом как по-новому они вернулись друг к другу.
Конечно, может быть, я неправ и это для вас уже невозможно. Но какой же я в данном случае подавал «совет со стороны»? Не могу же я советовать вам вновь полюбить друг друга. Меня только очень гнетет мысль, что твой брак (по поводу которого я так радовался) оказался так неудачен, гнетет мысль и о твоих страданиях отца. Гнетет и сознание полного бессилия помочь. Не знаю, помог ли я этим письмом разобраться тебе в моих мыслях. На этом кончаю.
Все это время я жил очень напряженно. Выступление в Доме Архитектора стоило мне много волнений и большого подготовительного труда. Качалов меня принял очень хорошо, но он не выступал — он заболел тяжело, так что боятся за исход. Его заменил Журавлев[893], очень хороший чтец. Заболела и балерина Семенова, ее заменила другая, как мне сказали — «восходящая звезда», но фамилии ее я не запомнил. Романсы пела Дорлиак[894], а играла Неменова-Лунц. Лекция моя прошла хорошо. Так же удачно прошел утренник Достоевского. И по поводу моего доклада мне сказали, что были «счастливы за меня».
Выступал я еще на Пушкинском вечере в доме пионера и в Московском областном музее («Подмосковная вольная поэзия»). Все сошло хорошо, но сейчас чувствую себя усталым. В нашем музее годовой отчет, заседания, проверка работ и т. д. и т. д. Приятно, что скоро выйдут «Пригороды»[895].
Ты все спрашиваешь о «докторстве». Я тогда же отказался от возбуждения ходатайства. (Один из не очень многих умных моих поступков.) Теперь я беру тему «Пейзаж в художественной прозе 30–40 годов и его генезис». Если эту тему не утвердят, то писать другой не буду. Ты еще спрашиваешь о медали — это «За оборону Москвы» (за лекции в действующей армии на тему «Москва»)[896]. Ну вот, кажется, на все ответил. Сейчас лягу и буду читать Вельтмана[897]. Софья Александровна на концерте.
Обнимаю тебя.
Милый Гогус,
Опять длительное молчание, и все думается, что тебе нехорошо. А хочется поздравить тебя с праздником весны и с твоим личным праздником со спокойной мыслью о тебе. Одновременно высылаю свою новую книжку, о которой писал тебе[898]. В общем я ей доволен.
Вчера был в Театральном обществе на вечере, посвященном Данте. Был диспут о переводе Лозинского. Михаила Леонидовича упрекали за то, что он перевел не современным языком, не разговорным. И зал, казалось, сочувствовал критике. Я вспомнил свои думы о Данте и выступил на защиту. Основная мысль. Памятник седой старины должен и в языке звучать той торжественностью, которая одна может передать его вековечное значение. Зал мне стоя аплодировал.
Прости меня, дорогой Гогус, что пишу тебе только открытку. Я сейчас вернулся из Ленинграда, и столько дел нахлынуло на меня, что голова кругом пошла. Кроме того, меня ждало более 10 писем, и всем нужно ответить. Сейчас пишу главное из Ленинградских впечатлений. Город прекрасен, не устаешь ему удивляться, не можешь привыкнуть к его величавой красоте. Снова «светла адмиралтейская игла», снова дворцы окрашены в яркие цвета барокко. Пострадавшие дворцы спешно восстанавливаются. Эрмитаж и Русский музей вновь открыты. Другое впечатление от Детского Села. Два года тому назад — трагические руины были окружены молчанием, тишиной. Все смягчалось «красою вечною» природы. Правда, сейчас «Девушка с кувшином» снова на своей скале, а Pore — на своем цоколе[899]. Но полуобнаженные толпы, крики, радио, пиво и т. д. кажутся чем-то кощунственным возле руин. В Лицее-музее — «Пушкин и Царское Село», в Александровском дворце — выставка мебели.
Из твоих старых товарищей видел Алису и Лёлю Враскую. Мне было дорого увидеть их в Ленинграде. Сердечный привет.
Наконец, дорогой Гогус, ты вспомнил о нас. Только накануне приходил к нам Григорий Михайлович, встревоженный отсутствием писем от тебя. Я ему показал твое сентябрьское письмо и октябрьскую открытку. Твое письмо такое тоскливое, лишь проблеск — прогулка по берегу Днестра. Ты пишешь, что поссорился с начальством. Как бы это не помешало твоей командировке в Ленинград, я от души желаю тебе повидаться с родным городом. Кстати, вчера мне звонил А. А. Игнатьев (автор известной книги «Полвека в строю»)[900], он в восхищении от моей книги «Душа Петербурга». Пишет, что хочет посвятить остаток жизни труду над этим городом и желает видеть меня. Я сам надеюсь быть в Ленинграде в конце января. Мишенька гостил у нас 10 дней. Он нас очень радует, хотя шалун, но с ним все же легче, чем с Светиком. Учится он прилежно и все задания школы (условие его отпуска) выполнял добросовестно.
Музей справил мой юбилей. Произошло это в годовщину Октября. Мне поднесли адрес, был приказ с вынесением благодарности, а в стенгазете был мой портрет и биография. Кроме того, дома меня ждала корзина с фруктами. Видишь, потешили старичка.
На днях наш Музей посетила делегация итальянских ученых. Они произвели очень приятное впечатление. Наша Пушкинская выставка представлена к Сталинской премии. Ее мы не получим, но самый факт ее выдвижения уже полезен нашему Музею. Сердечный привет.
Писал тебе уже в Харьков на службу. О долге не волнуйся. Издательство обещает скоро платить. На этот раз, кажется, не обманет.
На декабрь думаю ехать в Болшево.
Дорогой мой Гогус — твое последнее письмо опять встревожило меня. Что же это с твоей Таней? Неужели она сердита из‐за моего письма. Я писал, что обращаюсь к ней и из‐за тебя, и из‐за нее, т. к. ей тяжело, а между тем она мучается из‐за ошибочных мыслей. Что я знаю тебя больше 30 лет и что ты неспособен к фальши и лжи. Я писал ей, что ты так радовался, что вы все вместе, что ваши отношения так хорошо наладились, что ты говорил о ней с теплотой, что тебе тяжело, что ты в Крыму, а ей трудно в Харькове. Вот, кажется, и все.
Исполняя твое поручение, я был два раза у твоего дяди. И оба раза не застал ни его, ни его жену. Прости, вспомнил, что нужно писать крупнее и разборчивей. Я оставил в скважине записку с твоей просьбой и приписал, что если ему трудно, то пусть он известит меня, что не может, и тогда я вышлю. (Мне сейчас трудновато, т. к. (ну, поверь на слово)).
От Терновского[901] получил открытку: «Глубокоуважаемый и дорогой Николай Павлович, сердечно Вас благодарю за чудесный дар, мною от Вас полученный, — „Москва Пушкина“. В нем я с удовольствием узрел интересный портрет Соболевского[902]— личности, которая меня очень интересовала и изображения которой я не видал. Приятный, освещающий сердце Вашего очерка — радостная пауза, отдых — отдых в наших бесконечных суетных делах. Тот, кто любит прошлое, воистину живет двойной жизнью, и это чувство, неизменно заполняющее, я особенно переживаю, соприкасаясь с материалами о Пушкине. Рад за Ваши творческие успехи и еще раз сердечно благодарю». Письмо тронуло меня, и я охотно пошлю ему еще 2 книжки, когда их получу (скоро).
В Ленинграде был занят Пушкинской конференцией[903]. Открылась она в восстановленном актовом зале в Лицее. Бродил по парку, пил воду из кувшина Пушкинской девушки, постоял на родном пепелище. Последующие дни — конференция в Пушдоме. Хорошего мало. Благой и Белецкий[904] не приехали, так что мне не пришлось сразиться по поводу Медного всадника. Говорили там странные вещи. Вопреки прямому утверждению Ленина о дворянском периоде революционного движения — утверждали, что Пушкин уже перерос всех декабристов, что он полон ожидания крестьянской революции (словом, Чернышевский), вопреки Ленину, который говорил, что до второй половины XIX века разночинцы были консерваторы, Бродский[905] объявил, что Пушкин опирался на разночинцев. На кого же? На своих врагов Н. Полевого и Надеждина или же на Белинского, который после 34–35 г. г. оправдывал по Гегелю самодержавие. А Жуковского Бродский назвал «мракобесом». Ну, будет.
В белую ночь водил своих москвичей (в том числе и Лесскиса[906]) по Ленинграду. Было очень хорошо.
Принял участие в обсуждении проекта памятника Пушкина. Проект принятый хорош. Это большая радость. Я сказал, что для Ленинграда будет хорош тот памятник, с которым вяжется образ «певца Петра творения», в уста которого можно вложить слова: «Красуйся, град Петров!» Скульптор Аникушин[907], совсем юный, никому не известный, и это хорошо.
Мишенька лежал в больнице на испытании. Подозрение, что у него туберкулез кости, категорически отвергнуто. Ирина привозила его на 3 дня в Москву. Дурная погода помешала мне и Софье Александровне показать ему зоопарк, Парк Культуры и т. д. Возил его по новым станциям метро, показал Фортунатовым и Курбатовым.
В Ленинграде посетил с Татьяной Борисовной могилу Ивана Михайловича[908], было очень значительно. Мои воспоминания о нем она одобрила. Вышел том с вариантами к «Войне и Миру» (800 стр.)[909]. Очень интересно! В Лде видел только Лозинских и Томашевских. Сейчас очень, очень нагружен работой. Софья Александровна шлет привет.
От Всеволода Владимировича получил очень хорошее письмо (в ответ)[910].
Получил письмо и от Розенталя, очень нежное.
Милый Гогус, этот раз виноват я… долго не отвечал на твое письмо. У тебя так много тяжелого, а мне трудно не писать о своем тяжелом. Ну что же, буду уж писать. Иначе переписка наша потеряет смысл.
Мать Миши болеет — у нее инвалидность 2ой степени, и она без места — все это кладет на меня новые обязанности.
В Музее очень, очень плохо. Борьба групп привела к двум мучительным заседаниям. Второе длилось с 5 ч. 30 м. до 1215. Я выступил с попыткой примирения, выступил неудачно (меня с первых слов перебили возгласы, и я от усталости не совладал с собой и плохо говорил). К тому же произошло столкновение с Лесскисом. Через день был мой доклад о «Медном всаднике». Лесскис выступил против меня. Говорил корректно, но мысли мои извратил, т. к. не понял (или не хотел понять). Пушкинисты (Зенгер и Фейнберг[911]), совершенно ничего по существу не противоставляя мне, — отнеслись враждебно. Видимо, они были недовольны, что я взялся за эту тему, — Фейнберг хотел сохранить монополию. Их выступление вызвало возмущение. Мне выражали сочувствие, но, кроме Дубовикова[912], никто не выступил открыто в мою защиту. В результате и дирекция музея, и парторганизации недовольны мной и, видимо, будут прорабатывать. Я решил сложить с себя заведывание отделом.
Приехали Томашевские и уговаривают меня послать мою работу (которую они знают: в Л-де летом я их знакомил с ней) на рецензию авторитетным Пушкинистам. Не знаю, стоит ли продолжать борьбу! Как трудно бороться с рутиной!
Дома особенно плохо. Хулиган, проживающий в нашей квартире, на просьбу Софьи Александровны не пользоваться ванной в ночное время, т. к. при моей гипертонии мне нужен спокойный сон, плюнул ей в лицо. Софья Александровна была у прокурора, и мы решили возбудить дело. Через два дня мы услышали крик о помощи. Оба выбежали. Арилин[913] (хулиган) дрался с сыном уборщицы нашего дома, на которую набросился этот хулиган. Наконец вся квартира возбудила против него дело. Тогда он подал исковое заявление с требованием выселить меня и Софью Александровну за хулиганство. Вот отрывок из этого «заявления». «Гарелина отравила нашу кошку 29 VIII–50 г. Поставила мясо на блюдце на кухне, кошка съела и через час издохла, мы в это время берем вторую кошку, которая так же повторилась и была отравлена 5го ноября 1950 г. Подтверждает сын Слава 12 лет. Арилин. И часто у моих детей болят животы и появляется рвота как у кошек на тошноту. Сам Анциферов болеет туберкулезом, лечится не у районного врача, а где-то. По умывальникам и по месту общего пользования плюет и харкает и за собой не сливает, а со своей женой Гарелиной кушает с разных тарелок, но на других внимания не обращает, если он больной и хочет, чтобы другие были больные» и т. д. и т. д.
«Просим выселить Анциферова и Гарелину и дать возможность жить другим спокойно». Судить будут нас и его в Николин день 19/XII.
Гипертония моя перевалила за 200. Было 7 кровотечений из носа. Это самооборона организма. Ну вот, кажется, все. Письмо не порадует тебя. Буду верить, что следующее будет веселее.
Привет семье.
Дорогой Гогус,
«Вот я за своим письменным столом. В гостях хорошо, а дома лучше». Но… не только дом, а и Музей, где все смутно. Через десять дней возвращается директор и тогда все определится. В Музей иду только завтра, и на душе тяжело. Сегодня был в из-ве «Литературное наследство». Из моей работы хотят изгнать все личное, чтоб не мельчить великого человека. «Летопись жизни» еще дополнять рано. Когда будет разобран весь архив к концу года, тогда будет легче его использовать. Иначе придется в значительной мере повторить работу целого коллектива.
В Малеевке было очень хорошо, хотя, конечно, так не хватало Софии Александровны. В день отъезда уже пели жаворонки. Всюду бурно неслись вешние воды. Встретил ряд интересных людей. Не было и «испытанных остряков», которые смешили нас. Прочел с особым удовольствием две книги: «Крошку Доррит», и одну из любимых книг Татьяны Николаевны «Джейн Эйр»[914] (автор современник Диккенса). Прочел и книгу Вигдоровой «Наш класс»[915], которая заставила вспомнить год, когда я был «учащимся воспитателем». Ее автор очень милый. Прочти письмо мое Павлику и решай, отдать ли ему, учти, как он может его воспринять.
Читая твое последнее письмо, все думал и думал о вашей жизни. Сколько испытаний, и как мало надежд. Вспоминалась твоя Таня, какой радостной она была после Крыма, когда посетила нас! Обнимаю тебя.
В Малеевке жила Лида Чуковская, из нее выработался интересный человек.
Дорогой Гогус,
Все надеялся по посланному тебе адресу получить письмо, но увы — вестей от тебя нет. В прошлой открытке из Щелыкова я задал тебе все вопросы, на которые надеюсь получить ответы.
Пишу о нас. Несмотря на чудовищную погоду, нам в Щелыкове хорошо. Мы пользовались каждой передышкой между дождями и гуляли по чудесным окрестностям. После чувства родного в Крыму (ибо я там вырос) с особой яркостью переживаешь чувство родного как русский человек — в этих полях, лесах, лугах, на берегах этих лесистых речек.
Читаю Аксакова. (Перед отъездом сюда я успел побывать в Абрамцеве — в новом музее, где Аксаковым уделено большое внимание.) Продолжаю писать об Иване Михайловиче. Я встретил здесь (даже за одним столиком) одну из его учениц, которая путешествовала с нами по Италии[916], и я читал ей воспоминания об Иване Михайловиче[917], и она их очень одобрила. Восстановил утраченную часть рукописи «Медный всадник». Конечно, позанялся и с музейными работниками (добыл материалы для отчета). Здесь в старом доме Островского — мемориального типа Музей с дополнительной экспозицией. Здесь очень интересное общество. Особенно я сошелся с артистом МХАТа Кудрявцевым (помнишь Николку Турбина?). Он серьезный научный работник — исследователь «Слова о Полку Игореве» и своеобразный мыслитель[918]. И с сыном Отто Шмидта (Челюскинца) Сигурдом — историком[919]. Здесь много артистов Малого театра: Садовский Пров, Турчанинова, Царев[920] и др. По их просьбе 2 раза в старом доме-музее рассказывал об Италии и Париже[921]. Конечно, все было бы много лучше — если бы тепло и солнце. Привет, всех обнимаю.
Софья Александровна все же ухитрилась совершить несколько дальних прогулок. Тут страстный ходок и очень милый человек, химик[922], прозванный Паганелем.
Отвечай в Москву.
Дорогой Гогус,
Сел тебе писать, а рядом Мишенька. Он появился у нас позавчера, совершенно неожиданно. Он очень повзрослел и очень мил. Меня так радует, что «тетя Соня» им сейчас так занята (несмотря на всю свою занятость другим). Хлопочет об его одежде (покупка), о развлечениях и все говорит о нем. Читаем мы «Хижину дяди Тома». Проживет он до конца месяца.
Из музея я решил пока не уходить. Но, похоже, с меня сложили звание зав’а отделом. Было заседание под председательством товарища нашего министра[923]. Подведены итоги ревизии. Работа признана неудовлетворительной из‐за «недовыполнения плана», а также отмечено засорение кадров. Тон был доброжелательный, и обещана всякая помощь. Директор Козьмин в своей речи указал, что действительно есть лица, не соответствующие профилю музея, охарактеризовал их, но по именам не назвал. Среди этих лиц оказался и Лесскис. Мне его очень жаль, несмотря на его дефекты, он ценный работник, кроме того, он тяжело болен и в трудном материальном положении.
Вот тебе мои новости. Я очень огорчен, что ты едешь не в Москву, а в Молдавию. Тем более огорчен, что такая дальняя поездка без сопровождающих весьма для тебя рискованна[924]. Может быть, еще перерешат?
Так грустно читать о твоем недовольстве детьми, которых ты так любишь. Боюсь, что ты слишком строг с ними. Конечно, издали судить трудно.
Письма Евгении Савельевны[925] мне очень понравились, и то, что прислала тебе, и то, что написала мне. Но у меня сейчас очень, очень много работы и все срочно (Герцен, Литературное наследство + Москва, гоголевские планы). Много накопилось писем, а я все не отвечаю.
Привет Татьяне Спиридоновне.
Ты спрашиваешь о здоровье. Давление 110–195. Но самочувствие приличное. Врач мне сказал, что я должен исследовать глазное дно, т. к. высокое давление может привести к слепоте. Я был у окулиста, и он сказал, что у меня нормальные для старика глаза. Не сможешь ли ты в Одессе показать свои глаза Филатову?[926]
Дорогой мой Гогус,
Пишу тебе уже в Харьков. С нетерпением жду твоего письма с описанием того, что тебя встретило дома и на службе.
Твое длинное письмо перечел два раза.
Жизнь идет к концу, и такое чувство, что очень стремительно, и так грустно, что ты и Татьяна Борисовна — последние близкие люди, которым дорог не только я, но дорого и все мое. А у Татьяны Борисовны было уже несколько спазм, а о себе — что же писать тебе — сам знаешь. А тут еще беда со слухом[927]. А я все надеялся, что у тебя, наоборот, слух обострится.
Что писать о себе, чтобы утешить тебя?! Софья Александровна уже сидит. Сама включает радио. Вот и сейчас она слушает передачу: Качалов читает «Воскресение». Часа через два я поведу ее чуточку пройтись. Но, друг мой, с речью стало даже хуже. Почему? С прибавлением сил — у нее оживилось сознанье. И мысли, что она уже никогда не будет полноценна. Она очень мучается и в такие минуты то просит у меня прощенья, то говорит «Страшно». Вот эти приступы и тормозят исцеление!
Быт: продолжает работать стряпуха, и ходит старушка на 3–4 часа в день (кроме воскресных) за 200 р. в месяц. Она днем греет пищу, кормит, умывает и приводит в порядок комнату. Мы оба ею довольны.
Вчера открылась выставка Гоголя[928]. Она очень удалась. Даже начальство наше довольно. Мои «Петербургские повести» пользовались успехом. Мне пришлось 3 «экскурсии». Первая — я показал нашу работу нашему министру Леонтьевой[929]. Вслед за тем академику Виноградову. Он теперь 1ое лицо на гуманитарном фронте. Ты читал, что он председательствовал на юбилейном торжестве в Большом Театре. А у нас гадали, кто будет: Фадеев, Тихонов, Симонов. И вдруг наш Виктор Владимирович[930]. Третья экскурсия — народный артист Завадский со спутниками[931].
Присутствовал я и на открытии памятника Гоголю[932]. Один из немногих получил пригласительный билет.
Памятник поставлен тот, за который я высказывался на конкурсе проектов. Но он оставляет меня холодным. Как монумент он хорош, но это Гоголь такой, каким он должен быть, а не такой, каким он был.
Кстати, на открытии выставки были: артисты, ученые, художники, но не было… писателей! Хороши!
Начинаются музейные будни. Я пойду к врачу. Надеюсь, что он разрешит мне продолжать работу. А то я схожу «на нет» в Музее. Мой преемник Дубовиков — гораздо лучше меня ведет отдел. И я рад тому, что непохож на балерину, которую затмила новая звезда. У меня нет и тени досады.
Но, что я могу уже мало работать, конечно, очень огорчает меня. А уйти — нет смелости, чем же жить? Издательство наше прекращено[933]. А проникнуть в другие очень трудно. Держусь за «Литературное наследство». Но там низкая оплата, нет договоров — все зависит от милости Зильберштейна и Макашина[934].
Страстно мечтаю с Софьей Александровной уехать за город — на чистый воздух и ритмичную жизнь. Возвращаюсь к твоему письму. Была у нас как-то Наталья Ивановна (твоя тетушка), говорила, что видела твою Таню. Восхищена ее видом. Она нашла ее моложавой и прекрасной. Тебе, как мужу, должен быть приятен этот отзыв. Что ты написал ей резкое письмо за проявленную ни на чем не основанную ревность — дурно. Ты же сам пишешь, что получаешь от нее письма чуть ли не через день. Ее упрек — одно из проявлений ее любви. Не у всех любовь логична. Как здоровье Павлуши?
С грустью читал про Михаила Ивановича[935]. «Mut verloren — alles verloren»[936], а теряет нечто большее, чем муж.
Как мне хочется кончить письмо словами «Всего светлого».
Как ты мог подумать, что Софья Александровна забыла тебя. Она шлет тебе привет.
Я послал тебе адрес твоего учителя Николая Николаевича — в Одессе[937]. Получил ли?
Дорогой мой Гогус,
Вернулся в Москву 20го, следовательно, на другой день после твоего отъезда с твоей Таней. Татьяне Борисовне был очень приятен мой рассказ о моем впечатлении от вас обоих (не о твоих глазах!). Мой бедный Гогус. Как жаль, что нам не удалось проститься.
Город встретил меня чудесно. Татьяна Борисовна везла меня на машине. Новая аллея от Инженерного замка до Екатерининской улицы (вернее, до площади перед ней)[938], Летний сад, Нева — зеркально тихая, новая окраска биржи (наконец-то gris de perle[939]), Кировский проспект (помнишь, улица Красных зорь!)[940] — все это было чудесно! Мы строили планы загородной поездки в г. Пушкин или Петергоф. Но… погода изменилась, дело дошло до снежных мятелей.
В день смерти Ивана Михайловича, канун дня его рождения — мы съездили к его могиле. Вспоминали там и тебя (как ты любил его!). Два раза был у своих могилок. В первый раз заказал перекрасить кресты и прибрать могилы, во второй — оплатил труд. Там я встретил весну. Из твоих старых знакомых видел Ядвигу Адольфовну, Асю Верховскую (подумай, ее сын уже кончает школу, красавец, хочет в Театральный институт)[941], Лёлю Враскую — она очень звала меня к себе, но я не поспел. Отложил на следующий приезд. Был в Эрмитаже. Посещение его на меня действует всегда чудесно, крепит веру в духовную мощь человечества. Татьяна Борисовна, чтобы сократить мое хождение, — пригласила Александра Юревича и Алису. Якубовский[942] (ныне лауреат) был очень тяжело болен. Теперь он стал как-то скромнее и проще. Алиса еще более худа! Казалось бы, некуда! Скажи Павлику, что в следующем письме будут марки. А теперь некогда писать. Спешу на работу.
Сердечный привет твоей Тане.
Дорогой Гогус. Пишу тебе, сидя за столом Татьяны Борисовны. Пишу мелко, т. к. места мало, а твоя Таня сможет прочесть. Из Москвы не ответил: остатки моего времени поглотил Мишуня, внезапно появившийся у меня. Он был очень заботлив и без моих просьб налаживал мой быт. Были мы с ним на «Ревизоре», ездили по новым метростанциям, устанавливали с Михалковым[943] мемориальные доски[944], были у тети Сони и на выставке Гоголя. Конечно, и в пломбирной.
Итак, я в Ленинграде. Но киностудия поглощает все мое время[945]. Я только успел осмотреть новую экспозицию Пушкинского музея — ныне занявшего 17 зал (окна на Адмиралтейство и площадь Дворцовую)[946]. Исполнил еще обещание, данное Лёле Враской. Провел у нее вечер с ее прелестной Машенькой и племянницей Ирочкой[947]. Обе девушки мне очень понравились. Потом с Лёлей гулял в Летнем саду — была уже белая ночь. Лёля шлет тебе привет. От предложения переехать в Ленинград в Пушкинский Дом отказался. Привет твоей Тане.
Был, конечно, и на могилах.
Привет от Татьяны Борисовны.
Дорогие Таня и Гогус!
Последнее письмо было, по существу, от вас обоих, оттого и обращаюсь к вам обоим. Вчера я проводил Татьяну Борисовну, которая провела 3 неполных дня в Москве. Она между прочим советовалась со мной, как быть с Гогусом: она хочет помочь его семье, но опасается его протеста или обиды. Да простит мне Гогус, я ей сказал, что с этим ей считаться теперь не приходится, он должен 1) понять, что он прежде всего муж и отец, ответственный за свою семью, а посколько он не по своей вине лишен теперь возможности их обеспечить, он не вправе отказываться от некоторой необходимой им помощи, 2) что Татьяна Борисовна делает это не в ущерб своей семье, 3) что она помогает не ему одному, помогает и внуку Николая Павловича и другим.
Она решила просить Татьяну Спиридоновну завести сберкнижку и будет на нее переводить время от времени некоторые суммы. Она опасается, что переводы на дом могут вызвать пересуды соседей.
Получили ли вы мое ответное письмо на ваше горе. Я его не послал заказным, т. к. был им недоволен. Мне кажется, что сейчас главное — устроиться Татьяне Спиридоновне на службе в вашей системе, чтобы сохранить комнату и на это направить всю энергию[948]. На деньги Татьяны Борисовны нужно взять пока что приходящую раза 3 в неделю прислугу. Мы платим 150 р. в месяц без еды очень хорошей кухарке, и она вполне довольна своим местом.
Михаил Леонидович советует Гогусу попытаться в харьковские издательства устроить свои мифы (в столичных это очень трудно)[949].
Жду с нетерпением новых вестей от вас.
Сегодня буду работать над статьей «Пушкинский заповедник», она очень маленькая, и гонорар пустяшный, я знаю, что это не помощь, но я хочу, чтобы вы знали, что я что-то делаю для вас, думаю о вас, мои любимые.
16 апреля — юбилей Пиксанова[950]. Я предложил директору за свой счет съездить в Ленинград, с тем что я 4 дня, которые должен в неделю проводить в Музее, буду работать для Музея на ленинградском материале. Он согласился. Следовательно, я смогу провести в Ленинграде 10 дней, считая 2 выходных, две субботы и два понедельника. Льгота теперь уже не в том, что в эти дни я работаю для себя, а в том, что в эти дни я, работая для Музея, могу его не посещать. Фактически я буду в Ленинграде все время занят для Музея, т. к. много нужно сделать для выставки «Чернышевский» 11/IV у Татьяны Борисовны в день рождения Ксении Владимировны будут Алиса и Нина[951]. Очень хочу в этот день быть с ними. Якубовский перед смертью очень страдал физически и душевно, т. к. знал, что умирает. Просил передать всем, что очень хочет жить. Софья Александровна плакала, говоря о вас, как вы будете жить! Всего доброго, хорошего.
Дорогой мой Гогус,
Сегодня мне снилось: мы с тобой на склоне горы, над морем и ты мне с тоской говоришь, что моря уже не видишь.
Вчера вернулся из Ленинграда. Хотелось тебе написать из любимого нами обоими города, но мне пришлось очень много работать днем, а вечера я проводил у друзей, был, конечно, и на могилах. Могилы на кладбище были посыпаны крупами и яйцами с крашеной скорлупой[952]. Приехал в день, когда вечером у Татьяны Борисовны были Нина и Алиса, помянуть Ксению Владимировну и Александра Юрьевича. Нине ведь уже 50 лет! Она очень нежная мать. Мы много беседовали, и у Нины какой-то хороший поворот ко мне. Говорили, конечно, и о тебе, мой бедный друг.
У А. П. Остроумовой-Лебедевой был с Татьяной Борисовной. Читал ей воспоминания о Риме (когда был там с Татьяной Николаевной). Она так хорошо слушала и так благодарила меня. Мы тоже долго и хорошо беседовали.
Два раза был в Эрмитаже. Этот раз много ходил по всем трем этажам. Но знаешь, то, что я видел в окнах, не уступало <по> красоте тому, что было на стенах. День был по-весеннему солнечным. Нева поднялась в своих берегах. Изредка проплывали в лазури белые льдины, и над ними кружили белые чайки.
А Эрмитаж! Ходишь по залам, и крепнет вера в человечество, в его судьбы.
От тебя давно вестей нет. Вчера хотел зайти после лекции «Мертвые души» к дядюшке за новостями, но было поздно. Я устал к тому же. Зал был полон до отказа, а я ведь только что приехал. Привет, мой милый, тебе и твоей Тане.
Дорогой Гогус, ну вот мы наконец отдыхаем (наконец-то!). Весна была очень трудна, но мне было в ней хорошо. Я чувствовал в себе не только силы, но и юношеский задор. Вот мой отчет по Музею — ежедневные заседания + консультации с художниками + 5 тематических + тематико-экспозиционных планов. Чернышевский в Санкт-Петербурге: его суждения о Петербурге, университете, кружок петрашевцев, кружок Введенского (переводчика Диккенса)[953], еще никем не обследованный Чернышевский-студент о революции 1848 г., далее Чернышевский в Саратове, его педагогическая деятельность, далее Чернышевский-революционер об революционных движениях во Франции (1830, 1848, 1851), Чернышевский о борьбе в СШСА за освобождение негров и, наконец, Чернышевский об борьбе за объединение Италии. Все это было мне интересно, и я набрал материал на диссертацию (это, конечно, преувеличение!). А на все три последние «заграничные темы» мне дали всего 2 квадр. метра. Я решил дать безнадежный бой. Я сказал, что широкий диапазон интересов Чернышевского, его блестящий диагноз хода событий, связи тех событий с тем, что теперь и в СШСА, и во Франции, и в Италии, — все это важнее, чем детализация его борьбы против крепостного права, против либералов, чему отведены целые залы. Что же <
Я говорил, что у меня наболело, говорил так волнуясь — что задыхался. Мой начальник глядел на меня с испугом и с жалостью. Вечером, чтобы не было прилива крови к голове, я поставил ноги в горячую воду, а утром горчичник на шею под затылком. Видишь, как я благоразумен все же! А утром вел экскурсию по Старой Конюшенной: Герцен, Станкевич, Тургенев. Вел горячо, как в былые годы, и меня слушали, как в былые годы, когда и ты, друг, слушал меня. Мне было хорошо. Кроме Музея: прочел две лекции о Петербурге писателям из Ташкента (они ехали в Л-д); написал отзыв для Литературной газеты о 1м томе истории Москвы, написал рецензию на труд Барановской «Декабрист Н. Бестужев», 400 стр. ее труд, сдал хорошо зачет по политучебе, закончил работу по плакатам Л. Толстого, составил список всех слов, имен, выражений для комментирования в академическое издание «Писем из Франции и Италии Герцена» и еще мелочи: переделка публикаций писем к Герцену для 2го тома «Литературного наследства», посвященного Герцену, и изгнание цитат (изложить своими словами) из статьи для IV тома Истории Москвы[954].
Кроме всего этого подготовка отдыха в Паланге (путевки, справки, билеты, закупка чемодана и т. д.). Вот на каком фоне состоялось мое свидание с Павлушей и Алешей, жаль, что так мимолетно.
И вот я чувствовал задор. Все новое наваливалось, и я преодолевал все трудности, и было даже как-то весело от этой борьбы с трудностями. В следующем письме опишу поездку. Пиши о себе, о Тане, о детях.
Целую тебя. Привет.
Дорогие друзья!
Из вашего последнего письма я узнал очень мало о вашей жизни и Ваших планах. Где же Вы проведете лето? Как складывается служба? Если Георгий Александрович откажется от поездки в Молдавию, то куда же поедете? Отдохнет ли Татьяна Спиридоновна без детей? Надеюсь, что Григорий Михайлович известит меня о проезде мальчиков.
В Паланге мы жили хорошо. Мне было радостно слышать восклицания Софьи Александровны: «Боже мой! Как хорошо! Как хорошо!» Огромный запущенный парк с запущенным дворцом гр. Тышкевичей, извилистые пруды с байдарками. Опустелый грот. (В нем стояла мадонна.) Могильная плита в память Беруты (под холмом, на котором приносились жертвы литовским богам). Берута — девушка-жрица — sui generis[955] весталка, ее похитил князь Кейстут и увез в свою столицу Троки близ Вильно. Мы туда собираемся на возвратном пути. Берута родила Витовта — победителя Тевтонского ордена. Могилу Беруты укарашают каждый день свежими венками и цветами.
На дюнах сосны.
Море «вечно-шумящее».
Постоянные ветры. На днях ездил без Софьи Алексадровны на косу, отделяющую залив от моря. Коса 120 к. м.[956] Гумбольдт[957], взобравшийся на высокие дюны (говорили, 300 м!), нашел, что это одно из красивейших мест нашей планеты. Представьте, с одной стороны морские дали, с другой — широкий залив. Горы белые, словно покрытые вечными снегами.
Рыбачий поселок с уютными домиками под высокими, крутыми крышами, с кирхой на горе — напомнил мне что-то из сказок Андерсена. Еще сохранились немецкие надписи. За дюнами — уже недалеко Кöнигсберг с могилой Канта — ныне Калининград. Жизнь наша здесь идет к концу, оба мы набрались сил и благодарны за эти недели. Гогус! Пиши в Москву. Всего, всего доброго.
Софья Александровна шлет привет.
Татьяна Спиридоновна, прошу извинить за каракули. Старался как мог.
У берега ищем маленькие янтарики, помнишь янтарный зал Екатерининского дворца?
Дорогой Гогус,
Только что отправил тебе и Алеше по открытке, как вынужден тебе опять писать. Изложу факты. Ты запретил мне посылать тебе деньги и просил поговорить с Григорием Михайловичем, дядю твоего я не застал. Но ты повидался с ним до меня и сообщил мне, что он помогать тебе не сможет. Вместе с тем ты писал, что кругом в долгах и, главное, что твоя Таня после ряда болезней еще заболела аппендицитом и предстоит операция. Что мне, твоему другу, оставалось делать? Я написал Татьяне Борисовне, что тебе нужно помочь. Она так охотно помогает и мне и тебе. И что же. Татьяна Борисовна пишет, что Павлуша благодарит ее за возможность купить велосипед. Я понял ее так, что ты не хочешь от нее никакой помощи в необходимом, что ты скрываешь от нее трудность своего материального положения и вместо того, чтобы самому поблагодарить ее за перевод, — предоставляешь это Павлуше. Татьяна Борисовна пишет, что она очень рада, что у мальчика будет велосипед, но она поняла меня так, что тебе нужно помочь сделать все необходимое для Татьяны Спиридоновны. Отчего ты скрываешь свое положение от нее. Ведь ты же почти утратил зрение, ведь жена твоя очень болезненная, и еще двое ребят. Что же тут неловкого, если время от времени расположенная к тебе искренно, в особо острые моменты поможет тебе. Подумай об этом спокойно и напиши ей сам хорошее письмо.
Привет твоим.
Дорогой мой Гогус.
Спешу сообщить тебе, что получил только что письмо от Татьяны Борисовны, в котором она сообщает о чудесном письме, полученном от Татьяны Спиридоновны. Вместе с тем она просит, чтобы ее никогда не благодарили, ей это тяжело. Ей только радостно, если она может быть полезной. Вы оба должны ее хорошенько понять. Имейте в виду, что и муж ее Михаил Леонидович — совершенно с ней единодушен.
Меня очень мучит мысль, что мое письмо вас огорчило. Но поймите и вы меня. Гогус запрещает мне высылать деньги, да у меня и нет тех возможностей. Это вы понимаете оба. Григорий Михайлович, как мне сообщил Гогус, должен по своей возможности помогать своей бывшей жене.
Неужели, раз вам трудно, вам не может время от времени помочь человек, искренно расположенный к вам и даже к вашим детям. Еще раз пишу, тут гордость ни при чем: при такой потере зрения, как у Гогуса, при болезнях Татьяны Спиридоновны, при двух детях — разве есть силы, возможность обеспечить прожиточный минимум. Вам себя винить не в чем. А если так, то некоторая помощь вас не должна смущать. Гогус, я, наконец, прошу тебя подумать и обо мне. Ведь это же и мне облегчение. Понятно. Ну, обнимаю тебя, целую руку, обе руки милой Татьяны Спиридоновны, целую ребят.
P. S. Я разумен: все время под наблюдением врача.
С Новым годом, дорогой мой Гогус! Я теперь на старости лет прибавлял «Дай Бог, чтобы он был не хуже прошлого», но тебе этого не скажу, а скажу: «Дай Бог, чтобы он был лучше прошлого». Что же касается нас, то скажу, что в нашей жизни он был много лучшего 1952 года, и за это уходящему спасибо. Софья Александровна поехала встречать Мишеньку, и мы надеемся встретить Новый год втроем за бутылкой Цимлянского, о котором Пушкин писал в «Онегине»:
Цимлянское несут уже
За ним строй рюмок узких длинных[958].
Последнее твое письмо было письмо-дневник с просветлением в конце (о болезни твоей любимой Тани).
В Киев я съездил очень удачно, но было мало времени, я очень мотался из учреждения в учреждение. Хорошо встретился с моим больным учителем Селихановичем, у него 2ой инфаркт, и он лежит уже 10 месяцев и, видимо, окончательно выбыл из строя. Устроил со своей женой-старушкой мне именинный обед. Беседовали очень задушевно, и он остался доволен моим посещением, сказал, что я для него «целый концерт». Сестра Маруся — полна заботы и ласки, необыкновенного радушия. Я уже последний человек, с которым она может беседовать о своей жизни, обо всем, уже давным-давно отошедшем в прошлое.
Киев был чудесен в уборе инея. Андреевский собор парил, как в облаках, над Днепром, окутанный туманом[959].
Я многое получил для Музея, в том числе рукопись поэта П. Тычина, еще неопубликованную, посвященную Переяславской раде[960].
У него я встретил редактора «Огонька»[961], который дал весьма мрачную характеристику школы. Я рассказал, как ты (не назвав, конечно) извинился в письме, что дал критическую оценку школы своих сыновей, всячески подчеркивая, что ты пишешь только об одной школе. Этим вызвал общий смех. К слову сказать, Тычина — бывший Министр Народного просвещения. Итак, о школе. Я всегда защищал в письмах твоих мальчиков, но после последних писем не могу защищать. Они очень огорчают и тревожат меня, особенно Павлуша. Ведь он же уже большой мальчик. Он писал мне, что понимает свою ответственность перед семьей, будет хорошо учиться. Этого мало, он должен не только хорошо учиться, но уже быть помощником в доме, товарищем в борьбе с трудностями жизни. Вспоминаю, как 3 года тому назад я привез Мишу (ему было 8 лет) в Л-д. И он застал мать больной и сейчас же взял деньги и пошел добывать лекарства и еду. Я пошел за ним, чтобы наблюдать, и был поражен серьезным, сосредоточенным выражением его милого лица и расторопностью его действий. Пишу тебе об этом, а не им. Рассуди сам, стоит ли прочесть эту выдержку из письма или нет. Сердечный привет Татьяне Спиридоновне.
Обнимаю.
Не сердись и не обижайся, что не заехал к вам. Поверь, что мне самому очень хотелось.
Помни, что перед поездкой за 3 дня лежал от «криз гипертонии», давление было 220, низ 130. Когда выехал — 190–90, но мне нужно было беречь силы.
Дорогой мой Гогус!
Отчего не пишешь? Здоров ли? Как Татьяна Спиридоновна? Что дети? Меня тревожит отсутствие отклика на мое письмо. После пьявок мне стало лучше. Но у нас горе: умерла Валентина Михайловна Лосева. В воскресенье ее похоронили. На панихиде я с удивлением узнал, что этот человек, будучи секретарем, сиделкой при своем ослепшем муже, в своем ин-те вела большую педагогическую и научную работу. Как хватало сил и времени. Привет семье.
Дорогой мой Гогус, только что пришло твое письмо, огорчившее меня сведениями о состоянии твоей Тани, и порадовали сведенья об Павлике и письме Татьяны Борисовны. Софья Александровна просит меня не забыть послать тебе и Татьяне Спир<идоновне> ее привет, спрашивает, передаю ли я ее приветы или забываю. Так вот, я, пока не забыл, и передаю ее привет. Она чувствует себя много лучше, но страдает от бытовых нескладиц. На днях наш хулиган кричал на весь двор: «Помогите, дети убивают!» Оказалось, что бил жену, а дети набросились на него и связали.
За это время я трижды выступал. В Музее Москвы сделал доклад об литературных экскурсиях по городу. Успех был, какой бывал у меня в 20х годах. Мое выступление назвали симфонией. С таким же успехом провел экскурсию в Музее по гоголевской выставке с группой научных сотрудников Толстовского Музея, показывал не только выставку, но вводя их в лабораторию нашего экспозиционного творчества. В группе была молодая девушка Оксана Николаевна Розенталь[962], тебе не трудно догадаться, чья дочь. 3ья речь на вечере Грибоедова перед демонстрацией 3ех сцен из пьесы «Грибоедов». Я был недоволен своим выступлением, чувствовал себя усталым, но мне говорили, что сказал хорошо (вероятно, утешали). Написал три заметки для Большой Советской Энциклопедии. 1) Музей Пушкина, 2) Музей-квартира Пушкина, 3) Путешествия — литературный жанр[963]. Кроме того, большую статью для журнала «Славяне» о 2х томах истории Москвы[964]. Для Музея разработал 3 плана экспозиции для выставки Воссоединения[965]. 1) Пушкин в Украине и об Украине, 2) Писатели-декабристы об Украине, 3) Нарежный и Котляревский[966]. Все это небольшие работы. На Заседании месткома выступил против предложенной резолюции, в которой без всякой мотивировки был завуалированный выпад против Б. П. Козьмина, который не присутствовал на собрании. Я разоблачил эту попытку, и резолюция была изменена.
В Союзе Писателей был вечер (на котором я не мог быть), посвященный Ю. Н. Тынянову. На этом вечере Андроников[967] напомнил об его формалистических ошибках. Это вызвало пламенную отповедь со стороны В. Шкловского, который сказал между прочим: «Довольно этих разговоров, от этих проработок Б. М. Эйхенбаум ходит уже с 3я инфарктами». Не то удивительно, что пылкий Шкловский выскочил с такой речью, а то, что она была покрыта громом аплодисментов. Мужа Валентины Михайловны я навещаю, он немного отошел, т. е. может говорить не только о покойной. Но еще очень слаб и лежит совсем разбитый. Его положение не так худо, как ты мог представить по моему письму: у них живет его ученица, которая о нем позаботится[968].
Ну, кончаю свое сухое письмо, похожее на отчет. Да! вот еще что! Я боюсь, что из‐за тебя твой дядюшка сердится на меня, т. к. он больше не заходит.
Обнимаю тебя.
Крепко жму руку Павлуше, желаю ему успехов в хореографии, привет Алеше: он уже прыгает на присланной тобой карточке очень мило. Конец венчает дело: привет твоей Тане.
Дорогой мой Гогус,
Вероятно, твоя Таня уже получила мою взволнованную открытку. А я за эти дни твое письмо. Со вчерашнего дня я на работе.
Был у врача, и он мне разрешил с условием кончать работу в 530 и вечером не возобновлять. В твоем письме ты сообщаешь печальную новость о смерти тети твоей Тани. Сколько доходит до меня вестей о смертях! Очень был взволнован, узнав, что у Татьяны Борисовны был криз гипертонии. Как понять твои слова, что мама Татьяны Спиридоновны переедет к вам? Я понял так, что Вы ликвидируете ваши казанские корни. Татьяне Спиридоновне будет теперь полегче. И тебе, т. к. тебе смогут читать. Очень огорчает меня то, что дети тебе не читают. Как скажешь, может быть, мне написать им об этом?
Софья Александровна бодра и энергична. Она теперь уже может проверять счета, делать покупки. Она усердная посетительница выставок, концертов, театра, кино (особенно мы увлечены итальянскими фильмами с их гуманистическим реализмом. Каждое из этих ее развлечений не чаще раза в неделю. Я занят выставкой «Воссоединение», скоро буду вновь работать в «Литературном наследстве» для IIIго тома Пражской коллекции Герцена[969].
Какие литературные новости. Наша общественность взволнована статьей в «Комсомольской правде» «За голубым забором», изобличающей Вирту в действиях, недостойных советского писателя[970]. Например, устройстве субботника с комсомольцами в свою пользу (для устройства своей усадьбы). Писатель Суров (автор «Зеленой улицы») исключен из Союза писателей; говорят, и из партии за пьяные дебоши[971]. В «Новом мире» крайне резкая статья Лившица о Мариэтте Шагинян, изобличающая ее в самоупоенности, крайнем легкомыслии и бесчисленных ошибках[972]. Статья очень злая. Шагинян, доказывая превосходство нашей науки над буржуазной и феодальной, пишет (цитирую по памяти): «Фома Горобец типичный представитель схоластической науки». Лифшиц пишет: «Если это действительно Горобец, то он Тиберий, а не Фома. Если это Фома, то скорее Брут[973]. Но тот и другой отличались способностью таскать кур, поросят, огурцы. И ни в какой мере не отражают схоластическую науку. Если же автор имеет в виду Фому Аквината, то он никакого отношения к Гоголю не имел». Шагинян, ощутившая «веянья бессмертья» в замечательном труде Сталина о проблемах социалистической экономики, решила открыть и свой закон социалистической экономики: «Снижение цен прямо пропорционально повышению качества товаров». Над всем этим так зло издевается Лифшиц, что такие писатели, как Симонов, назвали его рецензию неслыханным хулиганством, а Панферов[974] в «Октябре», говорят, будет печатать ответ чуть ли не самой Шагинян на рецензию Лифшица (см. Новый мир № 2 с. г.). Возмущение рецензией вызвано тем, что Шагинян заслуженная писательница нашей эпохи.
Появилась очень хорошая поэма Твардовского «За далью даль»[975].
Ну, пора кончать.
Спешу на работу
Привет тебе и Татьяне Спиридоновне от нас обоих, а твоим мальчикам от меня, ибо Софья Александровна их не видала.
Дорогой Гогус!
Хотя мне очень хочется сейчас раздеться, лечь и почитать перед сном, но я начал думать о тебе и решил, что надо тебя развлечь чем-нибудь.
У меня был на днях мой друг с 1898 года Борис Делоне. Мы с ним спорили. Он доказывал мне, что все мы людьми в полном смысле слова становимся к 50 годам (так начиная с 40 лет). А до этого мы всё еще куколка, мало что понимающая. Лучшие годы — старость. Я это слышал последнее время от многих. В том числе от Шагинян, от Пришвина[976]. Что же это, симптом времени? Думал о Фаусте, который душу продал за молодость. Думал о Герцене, Тургеневе с их гимнами юности, вернее, с их печалью об умчавшихся «вешних водах»[977]. Думал я и о себе. И стараюсь понять, в чем тут дело. Помнишь, у Ахматовой (моей современницы):
Прибавилась ли мне с годами мудрость? Право, не знаю. О возрастах я думаю как об исторических эпохах. Время кое-что приносит ценное, но и уносит также ценное. И не только свежесть, силу чувств, но и понимание, то понимание, которое отнимает «опытность пресная» — создающая привычку. А привычка, по словам Гамлета: «Чудовище, она, как некий дьявол, познанья зла в душе уничтожает»[979]. А следовательно, мудрость идет на убыль. Итак, с годами мы кое-что утрачиваем в понимании правды, а кое-что приобретаем. Поэтому я любой возраст ценю: и утренний туман с последними звездами, и холодный белый день зрелости, и старость с «новыми звездами». Ну вот, дорогой, что ты думаешь о своей юности, когда она и у тебя позади. Обнимаю тебя. Привет Татьяне Спиридоновне.
Москва возбуждена приездом Французской Комедии[980]. Билеты получили редкие счастливцы. Только и слышно разговоры о гастролях, и больше всего не о «Сиде» (что самое интересное, т. к. у нас трагедий не ставят), а о Тартюфе[981].
Мне говорили, что одна мамаша назвала только что родившегося у нее Тартюфом! Очевидно, она хорошо знакома с Мольером!
Кстати. Лифшиц — критик, напавший на Шагинян, получил резкую отповедь в «Литературной газете»[982]. В том же № статья Гладкова о пьянстве и дебошах наших писателей (досталось и Сурову)[983]. Москвичи сейчас очень увлекаются итальянскими фильмами, и я тоже[984].
Дорогой мой Гогус,
Поздравляю тебя сразу с тремя праздниками: с прошедшим (который мы очень хорошо встретили), с наступающим и предстоящим, т. е. с твоим, с днем Георгия[985]. Этот раз я в первую очередь желаю тебе, чтобы дети ваши согласно той молитве, которую читали в мое время перед уроком[986], росли родителям своим на утешение. К этому я присоединяю пожелание, чтобы ты сохранил ту душевную крепость в твоем безмерном горе, которое ощущается в твоих письмах. Это не только сознание того, что бывает хуже, но и живая память о тех благах, которые были в твоей жизни. Ценность этой живой памяти я с особой силой ощутил в дни Пасхи. В субботу я перечел страницы дневника моей Тани, посвященные Пасхе 1912, Пасхе нашего обрученья, и письмо с описанием встречи этого праздника в 1925 г. Оно такое прекрасное, что я прочел его и Софье Александровне, и оно произвело на нее чудесное впечатление. Как мне выразить то душевное состояние блаженства, которое испытал я, прочтя эти страницы. А затем, дня через три, мне снился сон. Я и Татьяна Николаевна в долгой разлуке. Я не имею от нее вестей, и никто мне в своих письмах о ней ничего не пишет. Зловещее молчание… Я возвращаюсь домой: обстановка царскосельская — дом деревянный, сад (но не совпадающий ни с райковским, ни с последним)[987]. Я вхожу, быстро иду по комнатам. И вижу — Татьяна Николаевна сидит глубоко в кресле и ждет меня, как Сольвейг[988]. Я бросаюсь на колени, кладя голову ей на колени, и от силы нахлынувших чувств рыдаю, а она гладит меня по голове. Я просыпаюсь с ощущением свиданья.
Вот что значит живая память о благе.
5го мы будем думать о тебе, вспоминать этот день в Ялте. Тогда ты еще видел хорошо, был жизнерадостен, а Софья Александровна была совсем здорова. Ну обнимаю тебя, дорогой мой. Здоровье мое лучше. О текущем дне напишу в следующем письме. Привет твоей Тане и мальчикам.
Дорогой мой Гогушка,
Шел я из «Литературного Наследства» в грустном настроении. Редактор мне дал понять, что моей работе о Тате[989] предстоит большое кровопускание, т. к. для 3го тома поступают все новые и новые материалы политического содержания. Словом, «Литературное Наследство» становится «Политическим Наследством». Мои слова, что ведь обществу интересно не только политическое, но и просто человеческое, не возымели действия. Всеэто грустно и со стороны заработков. У меня есть материал для двух статей «Огоньку», но я отдаю все время «Литературному Наследству» и не могу приготовить «Огоньку», который хорошо платит. Шел я с такими мыслями, и вот твое и твоей Тани письма, и я устыдился своему ропоту. Бедные вы мои! Напишите скорее о матери и обоих мальчиках. А как бабушка? Конечно, отпуск Татьяне Спиридоновне нужно брать теперь же. Это сейчас главное.
Григорий Михайлович уверил меня, что радиоприемник можно купить вполне приличный за цену более дешевую. Привезти его не смогу, т. к., вероятно, поеду до его возвращения. В Музее еще не был, т. к. все еще на бюллетене. Мой непосредственный начальник отпускает меня. Софья Александровна сейчас на Курском вокзале узнает о билетах. Н. Н. Розенталь обменял одесскую квартиру на Московскую комнату. Вчера приятно провели у него вечер. Даже Софья Александровна была. Всего доброго. Привет. Твой
P. S. Ты меня спрашиваешь о Софье Александровне и о Мише.
Софья Александровна хорошо себя чувствует, и доктор ей доволен. И настроение у нее бодрое. Она живет несбыточной мечтой о маленькой отдельной квартире. Это остатки ее болезни. Мишенька хорош. Пишет мне длинные письма. Вот отрывок, маленький в ответ на мое решение не вызывать его к себе в августе, о чем мы с ним мечтали. Я был перегружен работой сверх меры и не мог бы побыть с ним. Вот что мне ответил: «Я правда огорчен, что не поеду к тебе, и обижен, что ты думаешь, что я маленький. Я ведь теперь могу не мешать, а помогать. Здесь в Сестрорецке с удовольствием много помогаю, хожу за покупками и подметаю, но, конечно, и отдыхаю очень хорошо».
В Сестрорецке он жил у родителей Виктора — мужа своей матери. Я тебе писал, что у них родилась девочка и Мишенька очень нежен с Аленушкой.
До отъезда мне нужно в «Литературное Наследство» сдать еще одну работу. Сейчас перехожу к ней. Татьяне Борисовне изложу твою точку <зрения> на машинку. Накопилось очень много о чем хочется поговорить. Надеюсь, что моя поездка не будет сорвана.
Еще раз обнимаю
С Новым годом, дорогие мои друзья (числом 5)!
Как много вам нужно пожелать, чтобы вы были счастливы, но главное, без чего счастья нет, — у вас уже есть: взаимная любовь. Пусть же она будет все крепнуть, все расти и освещать всю вашу столь трудную жизнь.
Ваше семейное письмо я получил как раз в день именин и вечером, а письмо к вам писал и опустил утром. Мне хотелось этот день начать с беседы с вами. День прошел чудесно. Столько дорогих лиц окружило меня, не хватало вас. Тут была Наташа Курбатова[990], Татьяна Борисовна Лозинская, 3 семьи Фортунатовых и другие. Не было Бориса Делоне — он был в командировке в Ленинграде, и не приехал еще Миша Фортунатов, его приезд задержался из‐за приступа ревматизма. Федор Алексеевич произнес речь, в которой помянул мой жизненный путь в свете моей дружбы с Фортунатовыми за 56 лет. Я получил много подарков, много писем, на которые должен отвечать. Сейчас после месячной болезни вернулся на службу. Пока меня освободили от поездок в Музей, за исключением тех дней, когда в Музее заседание. Я обедаю дома, и после мертвый час.
О съезде писателей в следующем письме. Был в Кремле на открытии и на закрытии съезда[991]. Конечно, Кремль был интереснее самого съезда и 2ое посещение его соборов было не менее впечатлительно, чем первое. Я дышал полной грудью, и мне казалось, что я в преображенном граде Китеже. Много хорошего принес мне догорающий 1954 год — помяну, прощаясь с ним, и дни, проведенные у вас. Всего светлого
P. S.
В заключение — сказка о рыбаке и рыбке, помещенная в стен<ной> газете в фойэ Колонного зала.
Прославленный писатель удил рыбу и выудил золотую. Она взмолилась: «Отпусти меня, и я сделаю все, что тебе нужно». «Что же ты можешь мне дать?»
— Хочешь телевизор?
— У меня давным-давно есть.
— Хочешь машину «Победу».
— Вот еще! У меня и «ЗИМ» есть.
— Хочешь дачу?
— Придумала: у меня дачи есть и в Переделкине, и на Пахре, и в Гаграх. У меня все есть, я тебя и так отпущу.
И отпустил. А жена была в гневе. «Дурачина ты, простофиля, не сообразил, о чем просить?»
— Да о чем же. У меня все есть.
— У тебя нет главного. Ты должен был попросить, чтобы золотая рыбка дала тебе — талант.
Съезд писателей по временам принимал бурный характер. Еще пример самокритики:
«Перед Домом писателей на улице Воровского стояла статуя „Мысль“. Но ее уже нет. Убрали за ненадобностью».
Дорогой Гогус, пишу мало: это была очень нагруженная неделя, т. к. ко всему прибавился Мишенька. Меня волновало его положение в семье после рождения его единоутробной сестры. Приезд Мишеньки рассеял мои страхи: когда он вошел, то увидел оставленного ему с моего именинного торта большого шоколадного зайца с голубым бантом. Он сказал: «Дедушка, можно мне отвести его Аленушке?» Подарил ему книгу, хорошо иллюстрированную, Чуковского «Доктор Айболит». Мишенька: «Дедушка, сделай аноним (он хотел сказать автограф) Аленушке, когда она подрастет». Мать ему подарила 25 рублей для московских удовольствий, и Мишенька съездил в ГУМ и купил Аленушке куклу с закрывающимися глазами. Только не подумай, что все это не из любви к ней. У него лицо становится таким нежным, когда он говорит о сестре.
Дома Миша взял на себя заботу о провизии. Когда мы узнали, что у них в Йыхве нет масла и мы пошлем, он сказал: «Что Вы, не нужно. Мама Аленушке достает в консультации, а я уже привык без масла». В 1ую четверть он возмутил меня: получил две двойки. Я ему написал. «Если ты хочешь поступить не в вуз, а в ремесленную школу, то это тебе удастся и так, а если в вуз, то отметки должны быть 5 и 4». И он привез мне ведомость с 4 и 5. Sapienti sat[992].
Прости, сегодня кончаю. Скажи мальчикам, если они хотят, чтобы их пожелание мне всего хорошего в этом году исполнилось, то пусть принесут хорошие отметки. Ибо в мое хорошее это тоже входит. Привет всем.
Пиши подробно о здоровье Тани.
Дорогой мой Гогус,
Пишу тебе из любимого нами города. Но в этот приезд он мне не на радость. Михаил Леонидович так тяжело болен, что опасаются: этот раз он не выживет: все задыхается. Дышит кислородом, все время на камфаре, но и она не помогает. Сердце совсем ослабло. Татьяна Борисовна от него не отходит. Не спит по ночам. Я приехал три дня тому назад, но ее еще не видел. Был у них, но меня не пустили, т. к. Татьяну Борисовну Михаил Леонидович не отпускает ни на минуту! А я все хотел быть 25 с ней и к этому дню подогнал свой приезд. Конечно, и потому, что хотел побывать у своих могил, куда и еду сейчас.
Живу у Томашевских. Был у Алисы. Вспоминали тебя. Был и в Библиотеке у Лёли. Рассказывал подробно о вас.
Пиши скорее, как твоя Таня. Вовремя не поздравил ее. А идти на телеграф нет времени. У меня сегодня очень напряженный день.
Но неоднократно сегодня подумаю о ней с пожеланиями всего, что ей нужно.
Дорогой, вот телеграмма: «Лозинский скончался. 31 января. Татьяна Борисовна в тяжелом состоянии»[993].
Сегодня еду «Стрелой».
Привет Тане, Марии Александровне, детям.
Прости меня, дорогой Гогус, что мне не хватало духу сообщить тебе ужасную весть: умерла Татьяна Борисовна. Она изнемогла, просиживая дни и ночи у постели Михаила Леонидовича, желая облегчить его страдания и по возможности продлить его жизнь. И сил не хватило. Бессонница, безмерное нервное напряжение привели ее в состояние близкое к помешательству. Желая забыться, она приняла слишком большую дозу люминала. Ночь проспала, утром ненадолго пришла в сознание. Спросила, жив ли Михаил Леонидович. Получив удовлетворительный ответ, сказала: «Простите, я смалодушествовала и покинула Вас в тяжелую минуту», — и снова уснула. Три врача были довольны этим сном, т. к. боялись катастрофической спазмы мозга. Но сон затянулся. Тогда спохватились. Но было поздно принять другие меры, и Татьяна Борисовна не проснулась. Похоронили их вместе в одной могиле на Литературных мостках Волкова кладбища[994] 3го февраля.
28/I я был в Ленинграде. Командировка кончалась. Как быть? Я заехал к Лозинским. Татьяна Борисовна вышла на минутку. «Конечно, надо ехать. Ведь все может затянуться. Михаил Леонидович приготовился к смерти. Это плохой знак». «Почему? Я думаю, что я тоже приготовился к смерти». — «А я нет», — ответила она. «Ну поезжайте. Вы ведь мне помочь не можете. А душевно — Вы мне всегда и всюду поддержка». После этого она вынесла мне вид Невы Остроумовой-Лебедевой — это ее последний подарок мне. Поцеловала меня. Так мы простились навсегда.
У их гроба я говорил о ней, а не о нем. О Михаиле Леонидовиче было сказано много. А об таком изумительном человеке говорилось только как о жене Михаила Леонидовича. Я хотел сказать вот что, а что сказал, не знаю, потому говорил как в бреду: «Мы смотрим последний раз на двух замечательных людей, навеки неразлучных, подобных двум мраморным изваяниям мужа и жены в надгробных памятниках древних храмов. О Михаиле Леонидовиче было сказано много хорошего, я буду говорить только о Татьяне Борисовне. Это была воплощенная человеческая совесть. Человек одаренный редким талантом деятельной любви, свет которой освещал жизнь многих и многих. Такая любовь — высшая ценность. Михаил Леонидович совершил творческий подвиг, переведя „Божественную комедию“, которая кончалась словами о любви. „L’amor che move sol e altre stelle“[995] — любовь, которая движет мирами».
Прости, я даже сейчас как в бреду. У меня билет для отъезда домой. Так страшно стремлюсь домой, к своей Соне. Теперь в ней сосредоточие всей моей жизни, после того как я утратил свою точку опоры — Татьяну Борисовну.
Тогда — 28го в час прощания я сказал Татьяне Борисовне: «Я был у Ваших внуков, как хорошо, что был. Лучик осветил мрак». Татьяна Борисовна улыбнулась. «Да, младая жизнь играет»[996]. Потом попросила написать тебе, что она получила ваши письма, но отвечать не в силах.
Дорогие мои Таня и Гогус,
Получил от вас еще письмо. Я очень сожалею, что Нина Анатольевна[997] сочла нужным сообщить вам широко распространившийся в Ленинграде и даже в Москве слух о том, что наша Татьяна Борисовна сознательно ушла из жизни. Какие данные?
Татьяна Борисовна оставила ряд распоряжений, как это делают люди, ожидающие смерти. Да, она готовилась к смерти. Давление ее достигало 260. У нее бывали опасные мозговые спазмы. И доктора, и близкие опасались за ее жизнь в тот момент, когда Михаил Леонидович умрет. Она и сама опасалась этого момента. М. б., она такую большую дозу люминала и приняла, чтобы спастись от этого страшного часа. Ведь, на минуту придя в себя, она сказала детям «Простите, что я смалодушествовала».
Отчего люди, не юноши, не девушки, могут покончить с собой. Ведь надо же об этом думать! Татьяна Борисовна была длительной болезнью мужа подготовлена к его смерти. Эта смерть не была внезапным ударом, который застает врасплох и который выдержать нельзя. 2ое. Сознание вины ошибочного лечения, недостаточности ухода? Но консилиум признал, что все было сделано для спасения жизни Михаила Леонидовича, да и никому в голову не придет искать повод к смерти по этой причине. Наконец, 3ье — после смерти любимого мир пуст, нечем жить и не для кого жить. Татьяна Борисовна была полна любви к жизни, к многим людям, в частности к внукам, которым она была очень нужна. Что же остается!
К бессмысленным поступкам Татьяна Борисовна не была способна. Итак, гоните ненужные мысли. А ведь Нина Анататольевна (как и Алиса) трагически, но без катарсиса воспринимают жизнь, вот они и поверили!
Во мраке этих дней в Ленинграде мне большую поддержку оказали друзья. На вокзал приехали проводить: Ядвига Адольфовна с Тусей и Микой, Лидия Иосифовна, Нина, Алиса[998]. И у меня было чувство, что я навсегда покидаю любимый город могил любимых.
Привет Марии Александровне[999] и детям. Пишите о себе и о них.
Меня радует, что мои «Воспоминания» вам по душе.
Я готов к смерти в смысле, что в душе с благодарностью оформил свою жизнь.
Но жить еще я очень хочу.
Дорогой Гогус, прости, что пишу только открытку. Я очень устал душой за последнее время. Умер мой товарищ Черняк, большой специалист по Герцену и, главное, по Огареву[1000]. В Крематории мне пришлось представительствовать как члену Союза писателей на траурном митинге. Было очень тяжело. Все время возникали образы Лозинских и трудно было сказать заключительное слово. Нет ни земли, ни растений, ни неба — тяжко в Крематории. А потом ходил к Коле Чуковскому, а на другой день к Лиде и Корнею Ивановичу — умерла М. Б. Чуковская[1001]. На этой неделе два мои доклада, и тогда «Мы отдохнем, мы отдохнем»[1002]. В последнем письме меня порадовало то, что ты пишешь о Павлике. А как с поездкой Тани?
Привет всей семье.
Дорогой мой Гогус,
Что же я могу сказать, чтобы ободрить! Конечно, так грустно, что мальчики не радуют ни тебя, ни твою Таню, ни Марию Александровну. В отношении случая с Алешей я хочу спросить тебя: по каким данным ты все же подозреваешь, что случай этот имел место. Мне кажется (ведь я по данному случаю не говорил с мальчиком, и у меня нет личного впечатления), что тебе следовало ему поверить, предоставить ему самому устыдиться себя, если этот случай имел место. Боюсь, что недоверие на какой-то фазе воспитания может быть вредным. Не знаю, ясно ли высказал свою мысль.
Теперь о себе и о нас, т. к. ты всегда (что очень трогательно) интересуешься и Софьей Александровной. Буду писать откровенно, может быть, это нехорошо, т. к. кое-что огорчит тебя. Но с кем мне быть откровенным? После смерти Татьяны Борисовны (Софья Александровна, конечно, не в счет) ты ведь больше всех меня любишь из моих друзей, больше всех живешь моей жизнью.
После похорон я как-то утратил равновесие. И вот мне нужно много работать. Это хорошая помощь.
Я делал доклад в Музее Москвы, на котором имел смелость выступить в защиту славянофилов, напомнив завет Отелло: «Таким меня представить, каков я есть, не уменьшать вину, не прибавлять к ней ничего нарочно»[1003].
Старые, бородатые, седые москвичи приветливо улыбались моей горячей речи. Но самое удивительное: партиец (председатель) пошел меня проводить, жал руку и прислал в мой Музей благодарность за успешный мой доклад. Затем я в своем Музее прочел доклад о Тате. Собрались весьма почтенные слушатели, а потом в Институте мировой литературы мне говорили, что жалеют: не слышали меня. Потом в Институте по усовершенствованию учителей я повторил доклад с еще большим успехом. Была вдова П. А. Герцена (на первом) Наталья Петровна Герцен[1004] (на втором) был и Н. Н. Розенталь. В Толстовском музее сделал доклад: «Как создавать экспозиционный комплекс». В своем Музее был оппонентом докладчице «Война и Мир», сдал работу «Чехов за рубежом 1891 и 1892–98».
А главное, что Тата моя принята «Литературным Наследством», что все ценное сохранено, что редакторы помогли мне по-хорошему и похвалили. В статью, подумайте, просили включить мои воспоминания о встрече с ней и это особенно одобрили. Это большая радость! Я ведь решил: если «Тату» искалечат, я кончаю работы «с душой». Я конченый писатель. Закончил работу: Обзор иконографических материалов Герцена Пражской коллекции (работа начата давно, теперь оставалось немногое)[1005].
Тебе понятно, что я устал. Воскресенье решил отдохнуть. Читал хороший английский роман Гарди «Мэр из Хестельбриджа»[1006], как вдруг крики «Николай Палыч, помогите!». Я побежал в кухню. Сын нашей уборщицы, вернувшийся из армии, бил стекла, зеркала, ругал мать самыми страшными словами. Софья Александровна его увела в кухню, а я увел мать. Вскоре он явился ко мне с объяснением своего поведения. Он-де контужен и прочее. Ушел. Я лег и взял книгу. Явилась мать с жалобами на детей. Плакалась долго. Явился сын — потребовал, чтобы мать прекратила жалобы и шла домой, грозя выбить наружные стекла. Я с Софьей Александровной пошли ее проводить, и Софья Александровна снова воздействовала на него, а мать снова у меня, а потом укрылась от сына у соседей. Так я отдохнул! А тут пьяные Арилины (в понедельник им предстояло явиться в суд по обвинению в хулиганстве) снова приставали к Софье Александровне, обвиняя ее, что судить их будут из‐за нее. Так я отдохнул!
Вчера вызывали нас на стройплощадку Дома литераторов. Досталась квартира с балконом 5ый этаж, лифт, с противоположной стороны от шоссе. Да, нужно бежать из нашей коммунальной квартиры, любой ценой. Но как выкупить? Когда кончу к лету работу для «Литературного Наследства» (очень материально невыгодную), попробую устроить «Летопись жизни Герцена» и работу в Объединении распространения знаний (лекции). Из Музея придется, кажется, бежать. Козьмин нас покинул. Словом, видишь, жизнь моя полна и хорошим, и дурным. И вот тревога, как выкрутиться со взносами. Дом должен быть окончен летом 1956 г. Напиши Евгении Савельевне, что я ей ответил на все полученные письма. Привет всем твоим.
Сообщи мне, какие главы моих воспоминаний у вас. Я вышлю «Барановку» и то, чего нет у вас.
Дорогой мой Гогус,
Этот раз буду писать о себе, чтобы удовлетворить твой интерес ко мне. Знаю, после смерти Ивана Михайловича, Татьяны Борисовны никто так не интересуется моей жизнью, как ты.
Сперва о кооперативе. Для въезда в него надо внести 50 %, т. е. 30 000. Уже внесено 9500. К тому времени я надеюсь получить из «Литературного Наследства» за все мои работы для II, III тома Герцена (IIой скоро выйдет). Это около 10 т. Придется продать пьянино. Я спрашивал — а если, въехав, я не смогу платить, что ж, меня выбросят на улицу? «Не беспокойтесь. 1) Возможно, что все взносы будут Вам возвращены. 2) Поможет Литфонд. Что же, есть еще кое-что продать, а главное — библиотека».
Есть большая надежда на заключение договора на «Летопись жизни Герцена». Я уже говорил с директором Из-ва. Он склонен согласиться. Квартира уже, как я писал, зафиксирована. Есть, конечно, лифт, есть балкон, она обращена на северо-запад (или восток), жары не будет, она в другую сторону от шоссе, воздух чист, и тихо. Вот наша «Шинель», двух Акакиев Акакиевичей.
Работаю пока много. Уже 4 раза докладывал свою Тату. Вот тебе отклик Поссе[1007]. «В заботах перед отъездом я не успела поблагодарить вас за прекрасный доклад в Ин-те усовершенствования учителей. В обрисовку духовного облика дочери Герцена Вы внесли что-то свое, что сблизило его с нами. Это не был просто научный доклад — это была своего рода ПОЭМА о красивых людях. Это была новая встреча с Герценом и Огаревым. На возвратном пути я все ловила себя на мысли, что надо написать об Вашем успехе Тане Лозинской, порадовать ее…»; далее Поссе пишет об ученице Ивана Михайловича, которая была тоже на докладе[1008]. «Ваш доклад ее очень взволновал, Вы ей напомнили Ивана Михайловича». О других работах и выступлениях в следующем письме.
Спасибо Тане за список глав. Я вышлю на днях «Норвегию», «Ниццу», «Барановку» и «2ую поездку в Италию»[1009]. О печатании, конечно, и не думаю. Где уж! Куда уж! Сижу в Музее Достоевского. Только что звонил Розенталь. Зовет меня и дядю Гришу в субботу. Постараюсь пойти. Григория Михайловича встретил и спросил, как пересылает масло. Он сказал, что оказией, и обещал мне дать знать, когда будет опять. Я хочу тоже послать.
Боюсь и спросить, как Вы без помощи Татьяны Борисовны! Очень сердечный привет Тане. А ведь мальчикам теперь придется задуматься над жизнью. Пока не поздно.
От Натальи Николаевны[1010] очень хорошее письмо.
Мой милый, мой дорогой Гогушка, надеюсь, что это письмо не опоздает ко дню твоего пятидесятилетия[1011]. Уверен, что ты этот день проведешь неизмеримо лучше, чем его провел я. За подсчетами выработки кубометров вынутой земли (ибо я был тогда техучетчик)[1012]. Что же пожелать тебе от нас? Ведь желать-то нужно так много, и все ли осуществимо, что так хочется пожелать тебе! Всё же начну с твоей Тани — быть здоровой, не нужно прибавлять и заботливой и ласковой, этим она богата. Мне кажется, что она разделяет как лучший друг и все твои духовные интересы. Второе — мальчики. Как мне грустно, что, вскрывая твои письма, у меня всякий раз сжимается сердце при мысли, что снова они огорчали тебя и твою Таню. Я им столько раз хотел внушить такие простые, понятные мысли, но «отложил пустое попеченье»[1013]. 1) Жизнь нужно строить, нужно готовить себя к ней. 2) Семья их в таком положении, что нужно проявлять особую заботу об отце и матери, и прежде всего не только не огорчать их, а радовать. И вот к твоему юбилею — пусть прозреют ваши все же милые и полюбившиеся мне мальчики, прозреют и увидят жизнь, увидят вас. И еще пожелание, чтобы ты сам сохранил ту способность, которая всегда так радовала меня в твоих письмах: умение благодарить судьбу за то, что тебе было хорошего даровано жизнью.
Обнимаю и крепко целую тебя, мой милый мальчик с рыжим хохолком.
Получил ли ты главы, посланные бандеролью? или только с оказией. Мы, конечно, без масла не остались, а Софья Александровна была только рада хоть пустяк, что-нибудь сделать для вас.
Живу я «торжественно и трудно»[1014], живу с интересом и работаю с интересом, только плохо, что много всего, не люблю торопиться. О твоем совете что-нибудь опубликовать из воспоминаний — задумался.
Привет всем вам. Всего душевно светлого.
Дорогой Гогус, только что получил твое письмо с описанием твоего юбилея. Туся мне писала о посылочке. Она чудесный человек, она и ее мать очень хорошо ко мне относятся, с большой заботой. Татьяна Борисовна очень любила Тусю. А Иван Михайлович называл ее шутя «мудрой». Адрес ее: Л-д. 5. Измайловский проспект д. 7 кв. 3, адрес Николая Николаевича[1015] — М-ва, Неглинная д. № 10 кв. 4.
Пишу мало. Устал. Но живу хорошо. Получил новые материалы: письма Натальи Александровны (жены Герцена), готовлю их для «Литературного Наследства»[1016]. Это последняя работа для «Литературного Наследства». У меня такое чувство, что я продолжаю работу, начатую с Татьяной Николаевной.
Читал еще раз публичную лекцию «Мертвые души», говорил о том, как трудился Гоголь не только над рукописью, но и над собой. Он дорожил заглавьем «Мертвые души», т. к. хотел в конце показать, как мертвые становятся живыми, но не смог. Когда говорил со слушателями, понял, что вне штампов до них ничего не доходит. Скажи им: «питание лошадей — сено и овес», не дойдет. Надо сказать привычное: «Лошади кушают овес и сено», тогда дойдет. Нужен рефлекс. Это уже не психология, а рефлексология. Скажи кондукторше «Пожалуйста, остановите троллейбус». Не поймет. Надо сказать «по требованию». Вот вчера делал доклад на юбилейном вечере 200-летия Московского университета[1017]. И имел успех, т. к. все поражены: «Не трафаретно, свои мысли!»
Отвечал мне профессор из Праги[1018].
Чудесно играла Юдина.
Обнимаю, милый. А Тане жму руку или целую руку, как лучше.
Мой дорогой Гогушка, моя вера в счастливую звезду мою как путешественника и на этот раз оправдалась. Мы как никогда благодарны судьбе за это путешествие, которое казалось мне авантюрой.
Чудесно было в Киеве. Мы приехали вечером и через час отправились на всенощную во Владимирский собор. И росписи, воскресившие византийские традиции, и превосходное пенье (помнишь сочельник в Софийском соборе!), и слышимый сквозь пенье колокольный звон — все это произвело на нас (меня, Софью Александровну и Таню[1019]) глубокое впечатление. Потом София. Новые расчистки открыли в куполе четыре превосходных мозаики архангелов и две евхаристии (одна Софийского собора, другая из Михайловского) мозаики, последняя построена по принципу «чены» Леонардо[1020]. Прогулка наша по Киеву под руководством энтузиаста Косарика[1021], закончившаяся у Андреевского собора, откуда, по словам Косарики, Гоголь любовался Днепром и у него создался гимн реке «Чуден Днепр». Поездка по реке до впадения в нее Десны. Посещение моего учителя Селихановича и академика Белицкого[1022], который читал мне свои две новеллы на античные темы. И ко всему милая, любящая Маруся и вся ее семья, так тепло приютившие нас. Маруся мне рассказывала о папе. Так прошло 8 дней. Таня, восхищенная всем, вернулась в Москву, а я с Софьей Александровной поехали в Львов. Пришлось взять билеты в мягком; нам так повезло — мы были одни и чувствовали себя такими счастливыми, окрыленными верой, что и в дальнейшем будет так же хорошо. Во Львове нам очень помог милый Павло Миколаевич[1023]. Площадь рынка с 4ех сторон окружена домами XVI–XVIII вв. с наружными рельефами, чудесный дворик внутри дома Яна Собеского — похожий на итальянские киостро из галерей в 4 этажа, повитых плющем[1024]. Успенский собор с компанилой (колокольней) как в Италии, с лоджиями и с «каплицей» (часовня) с тремя куполами[1025], древняя армянская церковь XIV в.[1026], храм иезуитов — словно перенесенный из Рима[1027], и древняя русская церковь Св. Николая (XIII в.)[1028]. Здесь конгломерат культур и имен — польских и русских, немецких, румынских и мадьярских, даже греческих! Мы посетили и Музей, где работает П. Н.[1029] (уже после посещения Закарпатья), и он обогатил наши впечатления от гуцулов. И Стрийский парк[1030], где мы прятались под мощными деревьями с темно-красными листьями, т. к. разразилась страшная гроза, и любовались лебедями в пруду. По завету Padre поднялись на Замковую гору и всматривались в Львов с высоты птичьего полета[1031].
Остановиться нам пришлось в дорогой гостинице (40 руб. в сутки!), и я стыдясь признаюсь, что радовался трехдневному комфорту. Даже своя ванная была, в которой не мылись Арилины! Меня затащил к себе проф. Коншин (мой коллега по Ин-ту истории искусств)[1032]. В номер пришел проф. Чичерин[1033] и рассказал много нужного о Закарпатье. Затащил меня к себе и П. Н. К сожалению, Софья Александровна, стесняясь новых знакомых, не провела со мной у него приятного вечера. С сожалением и мечтой увидеть его на возвратном пути мы покинули Львов. Софья Александровна достала билеты для маршрутного такси (всего на 8 руб. дороже поезда). Нас ехало 2ое да шофер с женой. Погода была великолепная — ясная и не жаркая. Мы любовались очаровательными деревянными церквами в украинском стиле, хатами с высокими, очень покатыми крышами, раздольем полей, цыганскими таборами и, наконец, лесистыми Карпатами, 2 раза взбираясь на перевалы. Пили воду из целебного буркута[1034] и дышали полной грудью, отдаваясь «духу путешественности» (термин padre).
К 4ем прибыли в Ужгород — культурный центр Закарпатья. Приветливый город на реке Уже, в долине, окаймленной горами. Сады, всюду розы и белые лилии. Наши окна выходили на пешеходный мост, и эти звуки шагов, не прерываемые шумами авто или трамваем, — напоминали мне уличный шум Венеции. Мы осмотрели суровый замок с гербом трех дроздов — герб владельцев Другетов — итальянцев[1035]. В замке — краеведческий музей[1036]. Научный сотрудник — бестужевка — ученица Ивана Михайловича[1037]. На Уже — церковь в древнерусском стиле с иконостасом из хороших копий известных русских икон, в том числе Рублева. Построена она в 30х годах нашего века. Я назвал ее храм «Тоска по родине»[1038]. Были мы и в храме кальвинистов[1039]. Все сурово — и интерьёр, и проповедь, и хор. Это храм мадьяр-гугенотов. Ездили мы и за город, шли потом пешком к селу Горяне[1040]. На холме у руин крепость, храм начала XIII века с абсидой с узорами и с фресками внутри[1041]. Вечер: кругом колышутся поля, поют жаворонки, кричат перепела и подобно флейтам перекликаются иволги. Цепи гор синеют. А я во власти вечно-живых воспоминаний, т. к. душа ощутила свободу. А вечером, накануне отъезда мы поднялись на гору над Ужгородом. Как чешуя ужа, в закате блестит река Ужа. Сверкает колокол русского храма — темный замок еще мрачнее, чем днем. На горе — стадо козочек и козлят. Носятся с лаем псы. Три пастушки играют в мяч. Это непохоже на пастораль Ватто, но это не лишает его прелести. Снова синие горы — это уже в 3–5 км Чешские горы. Я здесь не вспоминал, я был свободен от себя и от своего. Это минуты абсолютного созерцания. От них молодеет душа. В Мукачеве также замок[1042]. Город на реке Латорице. Отсюда можно было прорваться в Карпаты. Замок стоял на страже, на горе — одиноко стоящей. Сохранились рвы, валы, бастионы. Мария-Тереза превратила его в тюрьму. Здесь семиградский властелин принимал послов Богдана Хмельницкого[1043], стремившегося обеспечить тыл для удара на Львов; в начале XVIII века сюда прибыли послы Петра Великого[1044]. Царь послал пушки и все необходимое для успеха народного восстания Ракоцци. В 1849 восставший народ освободил заключенных и было посажено дерево Свободы — липа. Она и теперь на одном из бастионов. Венгерский поэт Патефи описал этот замок[1045]. Из Мукачева неутомимая Софья Александровна съездила в горы, где чудесные буковые леса и дубовые. В один из вечеров мы посетили женский монастырь Св. Анны. Монахини возделывают виноград и изготовляют чудесное вино, которое поступает в продажу. Но нас угостили другим, особым — это золотистый нектар! Даже Софья Александровна выпила ½ стакана (я — только 1½). Старые, потемнелые портреты, тишина, колокольные звоны. С монахом-библиотекарем побеседовал об итальянских художниках Джотто, о Ф. Анжелико, о Франциске, о Достоевском. Он знал мою книгу «Петербург Достоевского»[1046]. Монахини занимаются также пряжей. Одна из них — с картины Нестерова «Великий постриг». По разным причинам экскурсии сюда больше не допускаются. Г. Хуст. Над ним царит гора с руинами замка[1047]. Мы поднимались на гору, я долгим и легким путем, Софья Александровна более коротким и более крутым. Хуст — имя венгерского графа. Татары взяли замок. Хуст бежал. Он потерял детей — мальчика и девочку. Прошли годы. Татары были отброшены на восток. Хуст вернулся, он нашел дочь, но сына найти не мог. К его ужасу, дочь увлеклась красивым юношей, ненавистным татарином. Хуст его убил. Дочь поднялась на скалу и бросилась в пропасть. Когда перед похоронами обмывали юношу, на его теле обнаружили знаки рода Хустов. Это был сын графа. В ужасе Хуст покончил с собой. Легенда замка в духе трагедии Софокла. Итак, я поднимался один по густому лесу. Вспоминал Тика: Waldeinsamkeit[1048]. Надвигалась гроза. Из леса показалась девушка в сером с растрепанными волосами, согнутая от тяжелой вязанки хвороста, — словно тоже из романтичной новеллы. Засверкали молнии, зашумел дождь. Между деревьями, уже совсем близко, показались руины замка. Отчего руины действуют на меня сильнее, чем сохранившиеся замки Ужгорода и Мукачева? Думаю, оттого, что руины еще сильнее говорят о беге времен и о том, что есть и уходящее, но и вечно пребывающее. Все переезды из города в город были чрезвычайно интересны, но самый интересный был из Хуста в Рахов[1049]. После Ужгорода мы решили останавливаться на базах туристов. Напрасно мы боялись грязи и шума. Турбазы здесь хороши. Благодаря тому что мы ехали не из Ясеней в Ужгород, а в обратном направлении, — нас перевозили в автобусах пустых, ехавших за новой группой туристов. Я чувствовал себя Пиквиком; автобус в моем ощущении превращался в дилижанс, а рожок — в романтический Постхорн[1050]. Шоферы подсаживали встречных местных жителей, и нам было интересно знакомиться с ними. Проезжали мы мимо мадьярских поселков с хорошими домиками и садиками, и тут всюду розы. Русинские (западные украинцы) избы, часто курные; у каждой на крыше крест. Масса вотивных крестов с изображением распятого. Ехали вдоль румынской границы так близко, что наш автобус дважды задел пограничный плетень. Мы видели пограничников румын, румынский город Сигет[1051]. По нашу сторону — шахты добычи соли и разработки мрамора. Дорога пошла вверх по ущелью Тиссы, бурливой и быстрой. С гор неслись водопады. Рахов — центр гуцулов. Одна гуцулка реализовала мою детскую мечту: она подарила мне две «писанки» — пасхальные яйца, изумительно окрашенные особым способом. Ее звали Мария, и я вспомнил «Возмездие» Блока:
В Воскресенье пришли в православный храм гуцулы в своих красочных вековых костюмах. Здесь это зрелище — не театр, не эстрада, не киносъемка. Здесь жизнь. Хора нет. Все молящиеся — хор. Священник возглашает «Горе имеем сердца» — и все молящиеся «Имамы ко Господу». Так служат все. Последний наш пункт Ясиня — у слияния двух Тисс — Белой и Черной в одну[1053]. Здесь на горе деревянная церковь с такой же колокольней (XV век)[1054]. На зов колокола в день Ивана Купала сюда поднимались гуцулы. Особенно поразил меня один старик 88 лет — призрак средних веков. Униатство ликвидировано, но не забыто. Меня поразил разговор гуцулов по поводу filioque[1055]. Принимали меня в Закарпатье всюду очень хорошо (ведь я московский писатель!).
«Весь вздрогнул он, когда уже показались близко перед ним Карпатские горы и высокий Криван, покрывший свое темя, будто шапкой, серою тучей»[1056]. Гоголь. «Страшная месть».
Ясени окружены вершинами Карпат — здесь Говерна и Близнецы с белыми пятнами снегов[1057].
Прощайте, Карпаты!
Мы мечтали во Львове провести еще 2–3 дня. Но нас напугали при компостировании билетов, что до Москвы трудно достать плацкарты, и мы взяли, что подтвердилось, и, еще раз обойдя любимые места Львова, направились в Москву. Милый Павло Миколаевич[1058] проводил нас и даже нес вещи. Спасибо ему и тебе за него. Надеюсь видеть его скоро у себя в Москве.
После своего последнего возвращенья из Москвы Татьяна Борисовна писала мне, что в Москве ей было так хорошо, празднично, а вернувшись домой, она погрузилась в море страданья. Так было и с нами. В один день умерли и Н. А. Гейнике[1059], и В. Д. Бонч-Бруевич. Вчера хоронили последнего, а накануне Николая Александровича, а еще перед тем на гражданской панихиде говорил речь.
Твое большое письмо получил. Спасибо. Но после своего отчета о поездке уже устал отвечать на все затронутое тобою. Как будто что-то прояснилось в твоем общении с детьми, ты только не удивляйся, что им не под силу удовлетворить тебя. Ведь воздух у них не тот, которым ты дышал в школе. Удастся ли тебе перевести их в школу без обязательного украинского языка? Очень обрадовали слова, что у тебя все так хорошо с твоей Таней. Только бы здоровье ее окрепло. Пожми ей крепко за меня руку. Ну а по поводу печатания моего «Былого»[1060] — не время! Этот «Карфаген» мне не по силам преодолеть. Хочу изменить свою жизнь и быть бережным к своим силам. Завтра пойду к доктору.
Милый, помни, что ты мне очень много даешь. Иван Михайлович, Татьяна Борисовна и вот ты умели так жить и моей жизнью.
Привет твоим мальчикам.
P. S. Я имел неосторожность прочесть это письмо Софье Александровне. И она очень просит тебя прислать его обратно. Я перепишу его и верну. А задерживать посылку тебе не хочу, т. к. ты ждешь мое письмо. Удача этой поездки внушила нам смелость, и мы будущей осенью будем стараться поехать в октябре в Армению. Тогда на возвратном пути я опять надеюсь заглянуть к вам. Вот какой я все еще мечтатель!
Путешествие на двоих обошлось в 2700 рублей.
Дорогие мои друзья!
Прочел ваши письма и долго сидел в задумчивости. Так тронул меня ваш отклик на мои воспоминания, на мое «Былое и думы». Пошлю вам главу о профессорах, в том числе об Иване Михайловиче. Но 3го экземпляра других недостающих глав найти не мог. 1ые два уже переплетены. Сережа Лозинский обещал их перепечатать[1061] (т. е. весь 2ой том по экземпляру покойной Татьяны Борисовны). Тогда пришлю все остальное. Но о печатанье еще ничего сказать не могу. Нужно поговорить с Фединым[1062] и Паустовским. Герцен писал по поводу «Былого и дум»: «Пришло время с ней (книгой) расстаться». Я этого еще не чувствую. Может быть, это время придет!
Так вот, под впечатлением Ваших писем я думал, что вы мне нужнее, чем я вам. Помните, в «Фаусте»: «Песнь моя прозвучит неведомой толпе. Ее сочувствие сжимает мне сердце тоской, и если кто еще может порадоваться моей песне — по миру блуждает рассеянный»[1063]. А вот вы радуетесь моей «песне» — близкие и далекие (отчего вы не в Москве.) И это мне большая поддержка. Не думайте, что у меня мало откликов, и хороших, от тех, кому я читал; но только ты, Гогушка, представляешь всю мою жизнь, ты любил тех, кто умел жить со мной в одном мире и кто покинул и «мой мир», и мир всех живущих, но остался жить в моей душе. Спасибо вам.
С интересом я читал о вашем друге[1064], Гогус мне подробно писал о ней. Жаль, что не был в те дни в Харькове. Мечту побывать у вас через год я лелею.
Ты, Гогус, пишешь о растущем скептицизме мальчиков. Умеешь ли ты отличить тот скептицизм, который является болезнью переходного возраста, который называют негативным, от более глубокого и прочного скептицизма. К сожалению, этот второй скептицизм часто теперь встречается у молодежи и не переходного возраста.
Мы ждем приезд Мишеньки. Какой-то он теперь — ведь детство кончается, а мне грустно. Боюсь, что та редкая близость, которая соединяла нас, пойдет на убыль. Завтра Софья Александровна собирается в Дарьино. Я отработал (накопил) себе выходные дни. И хочу прожить у ней, м. б., с внуком четыре дня (выходной, 2 отработанных и один научный). Отдыхать полностью не придется. Мне вернули для доделки работу о Наталье Александровне (жене Герцена), в которую я так много вложил своего. Постараюсь после правки (ее будут еще раз перепечатывать) прислать вам. Основное пока (после 2ой редакции) осталось. Но все же! Я писал, как Герцен работал над образом своей Natalie. Прежде чем описать ее реальными чертами, он, не называя ее, — дважды писал о ней как о видении (как и Данте). Это вычеркнуто. Но все же редакторы мне сказали много дельного. Хорошо, когда редактор умнее автора! Расхожусь я с ними курьезно. Они считают, что Наталья Александровна до конца осталась религиозной, а у меня, к сожалению, нет данных. Мое несогласие они объясняют как мою научную честность, как желание возвеличить Наталью Александровну тем, что «освободилась» от религии. Sapienti sat.
На днях читал публичную лекцию «Литературная Москва 40‐х г. г.». На возвратном пути зашел к Григорию Михайловичу — но мне сказали, что оба они на даче. Смотрели с Софьей Александровной в кино приезд Неру[1065]. Издали видел его на Красной площади. Какое богатое выраженьем одухотворенное лицо. Его нельзя не полюбить. Всего, всего светлого, бодрящего.
Привет милым мальчикам.
Дорогой мой Гогус,
Ты прав, и мое молчание было дурным знаком: мне опять было хуже, но сейчас все наладилось. Вчера меня Софья Александровна водила в поликлинику научных работников на консилиум. Три врача судили-рядили, что со мной делать ввиду «неустойчивости» моего здоровья. Вопрос снова стал о стационаре. После освидетельствования меня удалили, и я должен был ждать приговора. Совещались долго и решили: продлить бюллетень еще на декаду, а потом не в стационар, а в санаторий. На это я согласен. Значит, со мной ничего плохого нет. Хотят только закрепить успехи, сделать «устойчивым» мое здоровье. Мне, конечно, пора на работу. Юбилей Достоевского приближается[1067]. За мной «Подросток», «Дневник писателя», «Братья Карамазовы». Крутицкие казармы уже делает другой товарищ. Итак, душа моя — «приют несовершенных дел»[1068]. Однако сегодня по радио передавали, что из русских писателей в мировом масштабе будут праздновать Достоевского. О своих хлопотах я тебе писал. Однако почему-то ни в «Правде», ни в «Литературной газете» об этом ни слова сегодня.
Досадно, что я упустил возможность заключить договор на «Москву Герцена».
Софья Александровна немножко устала, но все же молодцом. Мне грустно, что ты запомнил ее в таком нервно-напряженном состоянии, в каком она была, когда ты в последний раз был у нас.
Как твоя Таня? Ей не пришлось, значит, отдохнуть! А мальчики? Закрепил ли Павлуша свои достижения, или его учеба так же неустойчива, как мое здоровье? Беда! Ведь санатория от легкомыслия нет! А как Алеша? Очень огорчил меня отзыв Павла Ник.[1069], судя по твоему письму. Теперь объясню причины ухудшения здоровья.
Я узнал, что Из-во Академии наук больше не хочет «Литературному Наследству» разрешать такие толстые тома и наш том подвергается сильному сокращению на 16 листов. И я взволновался, что из моих работ в первую очередь вычеркнут все то, что я с таким трудом отстоял. Ты ведь знаешь значение для меня этой работы о жене Герцена. Взволновало меня и известие, что Ирина опять родила и родился мертвый мальчик[1070], а муж ее лишился места. Теперь тебе понятно, что я не мог не взволноваться.
Привет твоей семье.
Был бы здоров — заехал бы к вам: меня вызывали в Орел на Тургеневскую конференцию[1071]. Увы!
Вчера был один из редакторов «Литературного Наследства», уверял, что моя работа не очень пострадает.
Дорогой Гогус, пишу тебе в канун Николина дня, вспоминая который мысль уходит в далекое прошлое детства или нашего домика в Царском Селе.
Получил твое письмо об диктанте Алеши, а ты хорошо знаешь теперешние правила? Почему-то Евгения Савельевна не ответила мне на последнее письмо. Передо мной опять кипа писем. Кстати, Ядвиге Адольфовне Вейнерт исполнилось 70 лет! Вот я должен всем ответить. А времени теперь мало. Несмотря на все привилегии, в Музее работа напряженная. Я опять устаю и вчера заявил, что 3 дня я в Музей не приду. Но и дома приходится работать.
В твоем прошлом письме ты писал о «холодном сквозняке, который тянет из мирового пространства». Имеешь ли ты в виду угасание женевского духа (что я очень тяжело переживаю, но все же верю, что он уцелеет)[1072]. Или нашу науку о галактиках, превратившую нашу землю в столь ничтожную пылинку! А тут еще учение о строении атома, повторяющее строение нашей Солнечной системы[1073]: итак, бесконечность вширь и вглубь. Есть отчего кружиться голове. Помнишь у Тургенева: «Неужели во всех этих недостигаемых безднах и глубинах все чуждо нам»[1074]. Но я нашел точку опоры! Это лик любимый — он несоизмерим с этими бесконечностями, они ничто перед ним, потому что они безличны. Лик единственная безусловная реальность. Для меня он теперь символизируется в вечности ликом Владимирской Божьей Матери.
Гений Достоевского подходил к этим проблемам. В «Братьях Карамазовых» он писал и об искусственном спутнике земли. Он писал также: «А может быть, все то созвездие есть всего только какая-нибудь химическая формула», и далее, там же: «Душа человека стоит иной раз целого созвездия»[1075]. Эти последние слова я хотел поместить в центре стены, посвященной «Братьям Карамазовым», не дали! Я дал здесь только пунктир своим мыслям. Сможешь ли ты додумать их до конца? На днях вышлю свою работу, начатую с Татьяной Николаевной, о жене Герцена. Рад, что вам понравился «Старик» Хемингуея[1076]. Привет всей семье.
Дорогие харьковчане, с Новым годом! Будьте здоровы, бодры и полны любви и интереса к жизни. Вчера отправил вам заказную бандероль с рукописью о жене Герцена: она из двух частей. 1ая до редактирования — общий очерк. 2ая — там редактирование, начиная от конспекта ее автобиографии. Очень прошу вас не задержать рукопись и вернуть ее по возможности скорее. Вчера был у врача и, хотя я очень устаю, в Музее, т. к., несмотря на льготы, работа сейчас очень напряженная. Конечно, после статьи Ермилова о «Братьях Карамазовых» мою работу весьма обломали[1077]. Давление у меня не повысилось, а снизилось с 200 до 170. Ура. Это подарок к Новому году мой Софье Александровне.
Ну, крепко жму 4 ваших руки.
Дорогой Гогус! Меня огорчило, что ты недооценил Наталию Александровну и нашел разрыв в моей оценке ее и в оценках близких ей людей с публикуемыми мной документами. Ты не вжился в драму, пережитую ею в 1848 году[1078]. Тебе, человеку, пережившему «испепеляющие годы», непонятна та сила экзальтации, которую пережили муж и жена Герцен в 48 году, и ты не веришь искренности ее слов, в которых она благословляет своего сына на путь, ведущий к гильотине. Ты не оценил ее слов, столь созвучных Татьяне Николаевне: «Все недоделанное во мне, подавленное, несовершившееся — все исполнится в них. Я в них разовьюсь до себя». Наталья Александровна, несмотря на потрясшее ее разочарование, сохраняла еще тогда веру в очищающую силу революции. Ей уже не придется участвовать в ней, так пусть же ее Саша пойдет дальше по пути, хотя бы это грозило ему гибелью. Тебя возмутили ее слова гнева и мести в отношении толпы, шагавшей по улицам, залитым кровью подавленных. Неужели же ты принял ее восклицание за желание действия или сочувствия такому действию? Ведь это крик, вырвавшийся из измученной груди. Разве ты забыл, что творилось в те дни в Париже? Ведь это все было на ее глазах.
Помнишь в «Братьях Карамазовых» возглас Алеши по поводу рассказа Ивана о мальчике, затравленном помещиком на глазах его матери? «Расстрелять!»[1079] Вслед за этим Алеша воскликнул: «Я сказал глупость, но…» Вот это такой же возглас в ее дневнике, но не мгновенная реакция, за которой следовал отбой, а реакция на накопившиеся в течение ряда дней впечатления от белого террора. Неужели же за это негодование можно винить человека! Душа ее в те дни горела сперва чистым пламенем, который сменил мрачный пламень. Ведь было же и «черное солнце меланхолии». Помнишь Жерара де Нерваля[1080], а вот тебе и пепел. «Все республики, революции, всё в этом роде — мне кажется чулочным вязанием — это спицы, на которых нанизаны маленькие петли и вяжутся… нитки тонкие, гнилые, там порвется петля, здесь порвется, все ахают, кричат, бросаются поднимать, а петли все рвутся — да какой грязный чулок-то». Ты не обратил внимания на ее слова. «Свершилось, — думала я, — и недаром были все наши страдания, недаром при всех условиях наслаждаться жизнью каждая минута была отравлена, недаром, держа полную чашу в руках, мы томились жаждой; малейшее самоудовлетворение казалось преступлением».
Как это напоминает мне Татьяну Николаевну во время нашей поездки в Италию! По поводу одной записки в ее (Татьяны Николаевны) дневнике я вписал туда: «Родовой социальный стыд мешал жить». Мы искупили свое счастье тех дней. Ты это хорошо знаешь. А ты не обратил внимание на другие слова Натальи Александровны: «Что за смелость, что за дерзость сделать новое существо, заставить его жить». Это слова «вечной матери».
Ты скажешь — это же противоречие себе, а путь к гильотине! В том-то и дело, что она живой, страстный, многогранный человек с исключительным богатством души. Она писала: «Человек — это целый мир». И вот мне хотелось войти в ее мир. Но дали мне только щелочку. Как изумительно она сказала: «Любовь к человечеству через все личное». И ты это не оценил.
Вчера был у дяди Гриши, где был и Николай Николаевич. Пили за благополучие твоей семьи. Я только — наперсток, даже не глоток. Дедушка Гриша угощал устрицами (sic!). Я очень внутренно устаю от Музея из‐за борьбы за Достоевского. Написал своей заведующей все начистоту и поставил вопрос так: «Захотите ли Вы с таким работать?» И приложил заявление об отставке. Она мне написала: «Вы нужны Музею, в вас есть искра».
Все же чувствую себя сносно, на днях иду проверить давление к врачу.
Привет твоей Тане и мальчикам. Алеше спасибо за написанное под диктовку письмо. В его рисунках, несомненно, прогресс.
Опять я долго ждал твой ответ. Что же происходит с Алешей, с его учебой? Я никак не могу понять этого милого мальчика. Я рад, что Наталия Михайловна прислала тебе фотографии Татьяны Борисовны. Ты расскажешь о ней подробнее своим мальчикам, и пусть они хранят ее.
Ты упрекаешь меня за метание бисера. Я об этом говорю для сотрудников, с которыми работаю. Я считаю своим долгом делать на любом месте то, что возможно делать. А не становиться в горделивую позу презрительного молчания. Недавно у нас в Музее делал доклад редактор нового издания собрания сочинений Достоевского Долинин[1081], которого так резко осудили за его попытки в 40х г. г. реабилитировать Достоевского[1082]. Теперь он говорил полным голосом. После его доклада выступил молодой человек с «вопросами». Долинин спросил его, сколько ему лет, оказалось 25. Докладчик высмеял его «вопросы», продиктованные взглядом на писателя как выразителя мелкобуржуазной психологии. Долинин сказал, что Достоевский не нуждается в его защите. После них выступила девушка — молодой режиссер[1083]. Меня поразила ее взволнованная речь. «Чему удивляться, что молодой человек так подошел к Достоевскому. Ведь нас в течение 20 лет так учили. От нас отняли Достоевского. Все танцевали вокруг социализма, как будто Достоевского можно покрыть этим. А его гуманизм был в забвении. Пора говорить о нем смело и дерзко!» Почему-то в своей речи она выразила негодование, что не переиздается такая книга, как «Душа Петербурга», отрывки из которой она читает своей труппе (кажется, театр «юного зрителя».) Она просила меня провести беседу о Достоевском с ее актерами. О том же просили меня во «Всесоюзном театральном обществе» по поводу постановки «Идиота». (А знаете ли Вы, что во французском фильме кн. Мышкина играет Жерар Филипп[1084].)
Я был очень рад этому приглашению, т. к. это интересно и т. к. я на свою зарплату жить не могу и нуждаюсь в приработках.
Но… к сожалению, у меня опять неладно с сердцем. Теперь спазмы не в мозгу, а в сердце. Доктора подозревают стенокардию. В понедельник в поликлинике буду добиваться, чтобы меня показали лучшему специалисту у нас — Егорову. В крайнем случае пойду к нему на дом. Решил бороться за жизнь.
Ох, как мне, однако, надоела возня с болезнями. Если бы не они — старость была бы хорошей.
От Мишеньки получил чудесное большое письмо. 7го ему уже 14 лет. А Танюшина дочка Таточка[1085] уже ходит в школу.
Надо кончать! У меня много писем, на которые должно отвечать. Кстати, я обменялся несколькими <знаменательными> письмами с Бахтиной[1086]. Она прислала хорошую маленькую карточку мужа. Писал ли тебе, что у меня был Миша Фортунатов? Он бодр, крепок, полон планов. Теперь стоит вопрос о его полной реабилитации. Ты, кажется, видел его у меня на имянинах.
Теперь просьба — мне стыдно затруднять Татьяну Спиридоновну, но все же прошу переслать мне рукопись о Тате. Татьяна Спиридоновна мне написала, что дочь понравилась ей больше матери. Но твоего впечатления я не знаю (особенно о письмах из Рима, о ее болезни). Привет твоему спортсмену и художнику. Особенно же твоей Тане.
Дорогой мой Гогус!
Кончился пост (не Великий пост, а «пост» режим).
Спешу сообщить тебе, что в моей жизни за последнее время — много радостей. Помнишь Вершинина в «Трех сестрах»: «У меня удивительное настроение! Жить хочется чертовски»[1087]. Кстати, о Чехове. Открыли Музей Достоевского, теперь перехожу на работу в Музее Чехова[1088]. Помнишь его рассказ «Брожение умов»?[1089] Очень интересный.
Но к делу. Получил весть о Танюше новую и снимки с нее и с моей Таточки. Чудесная девочка, хорошо говорит по-русски. Ходит в школу и больше всего любит сказки Андерсена. Она похожа и на мать, и на бабушку, т. е. Татьяну Николаевну. Расскажи о Татьяне Николаевне своей Тане. И вот осуществилась моя 15ти-летняя мечта, я мог написать ей большое письмо. С выдержкой из дневника ее матери. Тогда, в 1913 году, она еще не могла примириться с мыслью о смерти, хотя уже понимала, что и смерть часть единого. Bene venias soror mea mors[1090]. «Ну а я не доросла. Дорастут дети. Дети, дорогие мои дети. Мой дневник для вас. Не ему, не Коле я его отдаю. У него перед глазами наша жизнь более полная, чем ее слабое отражение в дневнике. Вы будете его судьями, не своей матери, а судьями нового поколения над старым. Что говорит доктор — у меня мало сил. Их хватит, хватит. Я безумно счастлива, я вдохновенно счастлива». Далее я цитировал: «Я не умру прежде, чем они дозреют. Все недоразвившееся во мне, подавленное, несовершившееся — все исполнится в них. В них я разовьюсь до себя…». И из другого места. «Я на них надеюсь, на детей, на них так ясна печать истинности и полноты нашего союза. И с ней они не погибнут». Эти последние мысли тебе знакомы, это из писем жены Герцена, но это так созвучно Татьяне Николаевне!
Я сообщил Танюше, что завещал спасенные в Москве от пожара в Детском Селе тетради дневника передать в Публичную Библиотеку Ленинграда, куда уже передал том моих воспоминаний. Затем я писал о Светике и привел выдержку из его последнего письма к нам, полного бодрости и заботы о нашем душевном состоянии. В письмо авио-заказное вложу фотографии Светика, мои, Софьи Александровны и Мишеньки. Ну вот на сегодня satis[1091]. О кооперативе напишу следующий раз, успокаивая тебя и оправдывая себя.
Привет Татьяне Спиридоновне и Павлуше.
Тетя Аня жива[1092].
Дорогой мой Гогус! Очень радуюсь, что у тебя побывала Лёля. Она зашла ко мне, но неудачно. У меня был вечер старых друзей. Была Таня Навашина, Саша Попов, Танечка Руденко, это все знакомые и друзья Татьяны Николаевны[1093]. Лёля посидела недолго и ушла, обещав зайти на следующий день, если состояние здоровья Невежиной, у которой Лёля остановилась, позволит ей зайти[1094]. Всё же Лёля успела сказать, что ты и вся твоя семья произвели на нее очень хорошее впечатление.
На днях я получил письмо от Евгении Савельевны. Она пишет, что также собирается побывать у Вас. Как я рад за тебя.
Был у Григория Михайловича. Он попенял, что я писал о злоупотреблении им спиртными напитками (шутливо). Грустно, что он все слабеет. У него нет энергии ни писать тебе, ни позвонить просто по телефону Николая Николаевича, от которого я узнал, что у него есть основание надеяться, что его примут в Институт истории Академии наук. На днях Президент ее Несмеянов[1095] на докладе в активе академиков сказал, что гуманитарные науки у нас в упадке, что наших ученых надо перевоспитать, что они привыкли танцевать вокруг цитат, а науку двигать разучились.
На днях был в опере, «Франческа да Римини» Рахманинова, впечатление очень сильное[1096]. Похожа на реквием (местами). От Танюши все еще нет ответа. Привет всем твоим.
Дорогой мой Гогус!
Наконец-то письмо от тебя! Спасибо Алеше. Что же Павлуша испортил себе лето? Но это полбеды. Мальчик он умный, а вперед не смотрит. Пора понять, что он уже в том возрасте, когда закладывают фундамент не только лета, а всей жизни. Пишу спешно. Еду в Музей — сдавать комиссии «Французская революция XVIII века». У нас выставка фондов: книг, графики, рукописей — французских. А вечером — в Ленинград. Пушкинская сессия[1097]. А писать нужно о многом. Я получил чудесный ответ от Танюши и письмецо от ее Таточки. Даже плакал (от умиления).
Я тебе писал, что в СШСА появилась книга о «Медном всаднике», в которой лестные отзывы обо мне[1098]. В Лондонском издании «The Slavonic Review» — большая статья о «Душе Петербурга» и «Петербурге Достоевского»[1099]. Об этих же книгах отзыв в Парижских «Современных записках»[1100]. В Москву приезжал крупнейший писатель Италии А. Моравиа[1101]. Я ему сказал после его доклада несколько фраз по-итальянски, в результате чего меня пригласили в кабинет директора для беседы с ним. Для его характеристики приведу его ответ на вопрос, что он хочет от будущего. Его ответ — чтобы «человеческое общество не походило на муравейник». После Москвы он съездил в Ленинград и от иностранной Комиссии[1102] потребовал, чтобы ему «во что бы то ни стало» у букинистов достали «Петербург Достоевского» и «Душу Петербурга». Достать не смогли. Обратились ко мне, и Министерство культуры разрешило отдать дублетный экземпляр Музея Достоевского. Позавчера Моравиа приехал к нам в Музей Достоевского и сказал, что не находит слов, чтобы высказать мне благодарность, что с моей книгой обошел Л-д и что я ему открыл новый творческий метод Достоевского. Я отдал ему и рабочий экземпляр «Души Петербурга» и написал: «Ламор ке мове соль е алтре стелле» — L’amor che move il sole e l’altre stele, а под этим: «Душа человеческая стоит целого созвездия» (Достоевский). Моравиа задал мне трудный вопрос «Почему такие книги не переиздаются». Директор Музея Достоевского нашелся. «Они будут скоро переизданы». Ложь во спасение.
Очень интересна была встреча с профессором Римского университета Ло Гатто[1103]. Он сказал мне, что увидеть меня в Москве было его мечтой, что среди любимых книг его библиотеки: «Душа Петербурга» и «Быль и миф». Как это все могло произойти?![1104]
Итак: «На мой закат печальный блеснула…. (слава) улыбкою прощальной»[1105]. На случай, что письмо мое будет читать тебе Алеша — цитату из Данте написал русскими буквами.
Теперь о нашем здоровье.
Мне лучше. Давление последний раз было 180–95. Софья Александровна у меня молодцом. Очень тронули меня слова Танюши. «Как я благодарна Софье Александровне за тебя и как я люблю ее». В ближайшее время она ждет тетю Аню.
Ты ничего не написал мне о Татьяне Спиридоновне. Как она себя чувствует?
Привет Вашему квартету.
P. S. Моравиа сказал, что «Петербург Достоевского» он везет в Рим, чтобы его перевели на итальянский язык и издали.
Дорогой мой Гогус! За то время, что прошло после последнего письма, я побывал в Ленинграде. И встреча с моим городом и с друзьями, и посещение могил моих (Татьяны Николаевны и детей), Лозинских, Ольги Антоновны[1106], и наконец нашел с Тусей могилу Ивана Михайловича![1107] и, наконец, Пушкинская конференция — все это оставило хороший след в душе. Теперь мы на берегу «волнообъятом» у «неумолчно шумящего моря».
В доме писателя нет никого знакомого, и я рад отдохнуть от людей со своей Соней.
От тебя давно нет вестей.
Привет от нас.
Софья Александровна неутомимо странствует, а меня, слабого, не берет.
Мой дорогой Гогушка!
По возвращении из Дубулты (получил ли открытку оттуда?) я нашел 2 письма от тебя: одно написанное тобою, другое рукой Е. С. Бахтиной. Как хорошо, что у вас побывала и Лёля, и Евгения Савельевна! И той, и другой очень понравились и твоя Таня, и дети. Накопилось так много писать.
Сегодня о поездке в Ленинград. Останавливался я у Лозинских. Меня очень тянуло в эти комнаты, где было столько пережито только хорошего, и, конечно, больно сжималось сердце. Тех, кого я так любил, уже здесь нет. Те же вещи, те же картины, бродит тот же кот. А их нет. Один одинокий сын Сережа.
С Тусей поехал на их могилы. Купили много цветов и сажали их. Т. е. я сидел, а рылась в земле милая, верная Туся. Мы пошли на другое кладбище — рядом, а по дороге посидели у могилы Ольги Антоновны. В конторе узнали адрес уже забытой могилы padre, которую два раза навещал с Татьяной Борисовной. Съездил и на Смоленское к своим могилам и тоже посадил цветы. Грустно, что моя могила будет далеко.
Анастасия Яковлевна Дегтяренко (Ася) устроила у себя вечер для меня. Из Гатчины приехала М. А. Иваненко. Была Маргарита Сергеевна Казенова[1108], Ядвига Адольфовна и Туся. Много, много вспоминали, и так хорошо вспоминалось. А муж хозяйки А. И. Андреев (историк-профессор) — мой товарищ по университету поднес мне подписной лист и 1ый том роскошного издания «История Ленинграда» («ввиду» моих «заслуг перед этим городом»)[1109].
Затем Сережа Лозинский предоставил мне свой ЗИМ, и я съездил в Детское Село с Наташей Лозинской, Ядвигой Адольфовной, Тусей и Еленой Николаевной Ивановой[1110]. В одиночестве постоял у дома, где угасла Татьяна Николаевна. Я писал, что это только пепелище. Потом церковь нашего венчания, лицей. Парк с лебедем, с Камероновой галереей, Девушкой с кувшином, с Собственным садиком, где на ступенях музыкального зала Гваренги я с Татьяной Николаевной в уединении любили читать, а Светик и Танюша бегали вокруг дома «Бабы яги». Я в эти минуты был один. Пел соловей. Нет, не «равнодушная природа» «красою вечною сияет»! В городе сидел час перед Медным Всадником, и мне казалось, что он в своем огненном порыве оторвется от скалы и утонет, как Пегас в лазури. А отблески ночной зари в Неве (после заседаний)! Петербург как «мир, прекрасен, как всегда»[1111]. Бродил по Эрмитажу, встречался так тепло со старыми друзьями и учениками (вот только Алисы не было!). Очень хорошо постоял перед Фра Анджелико[1112] (помнишь?). Был в Публичной библиотеке, в рукописном. Получил подтверждение, что примут весь мой архив. Повидался с Лёлей.
Теперь о юбилее Пушкинского дома. Член-кор. Академии наук Лихачев[1113] смутил меня тем, что в числе ученых, заслуживающих внимания, связанных с Пушкинским домом, назвал меня[1114]. Итак, с суконным в калашный ряд. Сама же сессия не была очень интересна. Кроме докладов Б. В. Томашевского[1115], который сумел со свойственным ему остроумием зло осмеять конъюнктуристов Благого, Пиксанова и, наконец, воздать должное «либералу» Анненкову[1116]. Хорош, как всегда, доклад М. П. Алексеева, об переводчиках Пушкина[1117]. И, наконец, доклад на русском языке того итальянского профессора Ло Гатто, который в Музее Достоевского говорил мне, что мечтал со мной познакомиться, т. к. он очень любит мои книги. В день рождения Пушкина и М. П. Алексеева у него на дому был банкет. На особом столе лежали труды Ло Гатто о русской литературе, русском театре, русской истории. Тут же лежала книжка Маршака с надписью «итальянской девочке Кристине Ло Гатто, от русской девочки Тани Алексеевой». На банкете (стол был уставлен заграничными винами и ликерами, я выпил только две рюмки легкого белого французского вина) Ло Гатто предложил тост за Алексеева. «Я знал Михаила Палыча по его замечательным трудам и очень ценил. Но теперь я познакомился с ним на его родине и полюбил его еще больше, как человека. Пью за здоровье Михаила Палыча — человека».
Мне Ло Гатто сказал, что он поговорит с Моравиа и поможет найти издателя «Петербурга Достоевского». На банкете произошел эпизод, очень смутивший меня. Проф. Степанов[1118] поднял бокал за благородного, чистой души, редкого человека и ученого — поэта в науке за… Анциферова. И вот боги научного Олимпа, начиная с акад. В. В. Виноградова[1119], по очереди стали обращаться ко мне, напоминая мне свои первые встречи со мной. Почему Степанову вздумалось так сконфузить меня? Я решил выйти из положения и обратить все в шутку. Я напомнил, как Герцена в Венеции назвали великим философом, писателем, поэтом, а он, боясь, что его назовут еще и великим скульптором, живописцем, бежал. И вот мне подали машину, и я уехал к Лозинским. В день юбилея Алексеева[1120] (60 лет) я произнес речь, т. к. адрес был очень бледен и шаблонен. Я приветствовал его за то, что он не боялся писать о влиянии на Пушкина классиков мировой литературы, т. к. величие Пушкина в том, что он расцвел на почве не только родной, русской, но и на почве мировой культуры. После этих слов мою речь прервали аплодисментами. Кончил же я напоминанием о нашем старом знакомстве в Татьянин день 1913 года (это были именины Татьяны Николаевны). Из Ленинграда меня провожала Ася и Лёва Верховские-Сазоновы[1121], 3е Вейнертов, Наташа Банк (племянница Алисы)… Ленинград остается родным городом.
Об отдыхе напишу следующий раз. Я хорошо отдыхал у моря. Встретил хороших, близких по духу людей. Очень подружился с писателем Бьянки[1122]. Читали ли твои мальчики его труды о природе? Софья Александровна меня никуда не пускала. Сама же много выезжала и много ходила. Была в чудесном настроении. Я же продолжал свои воспоминания. 1929–1931 гг. Писал и о тебе (о нашей беседе за мытьем посуды и т. д.).
Мишенька хорошо сдал экзамены. Ждем его в Дарьино в августе. Я хочу взять еще месяц без сохранения содержания.
На твои настойчивые советы отвечаю. Поговорю о возможности что-нибудь напечатать с Фединым. Он теперь во главе Московской секции писателей (главы из «Воспоминаний», главы из диссертации, «Медного всадника»).
Твое последнее письмо я не все разобрал. Но то, что я разобрал, глубоко тронуло меня, милый, милый, старый Гогус. Спасибо. Ну, а Татьяна Спириридоновна все ли разберет в моем письме? Мои руки и ноги теперь мне плохо служат.
Всего светлого.
P. S. Если издадут в Риме мою книгу, я ничего не получу. «Герцен» мой переведен и издан в Югославии.
Дорогой Гогушка!
От тебя нет отклика на мое длинное письмо — отчет о летних месяцах (Ленинград, Дубулты). Я был бы в большой тревоге, если бы «дедушка» Гриша не успокоил меня, показав твое письмо от 21 июля. После завтра я и Софья Александровна едем в свое Дарьино.
Я получил на службе право месяц работать дома, не посещая Музей. Завтра еду к гомеопату. Хочу сделать еще попытку без помощи Мефистофеля вернуть себе молодость. Он (т. е. доктор) обещает смягчить мой склероз. Все мои немощи от склероза. За этот месяц я должен написать свою работу о «рассказе неизвестного человека» Чехова[1123]. Осенью возьму месяц без сохранения содержания для лечения в санатории (литфонд обещал мне даровую путевку, вернее, предложил). Если и это не поможет, уйду на покой. Благо и Софья Александровна получит пенсию. Ее племянница Таня вернулась из путешествия по восточной Германии, а Лёля Ротберг (жена Гейнике) из Норвегии, обе в восторге. Я получил из Иностранной Комиссии уведомление, что Моравиа не забыл меня, уделил большое место моим книгам в своей статье, напечатанной в журнале «Экспрессо»[1124]. Получил также свою книжку «Херцен», напечатанную в Белграде[1125].
Три раза был у Григория Михайловича. Я рад, что он серьезно лечится. И вообще принялся, как я, за себя. Привет вашему квартету.
Милый, дорогой мой Гогус!
В Дарьино мне привезли сразу несколько писем, и среди них от тебя и от Евгении Савельевны. Вот выдержка: «Татьяну Спиридоновну я сразу полюбила, мальчики мне оба понравились, сами по себе очень хорошие, с большим запасом нежности, глубоких и добрых чувств». Во как! и далее: «Хорошо, что у них есть такая чуткая, внимательная мать». О тебе она пишет с большой симпатией. Но я не могу догадаться, о чем же вы много спорили. Какой редкий она человек. От болезни она уже оправилась. «Все прошло. Осталась слабость. Видно, судьба еще немножко пожить. Пусть так. Не протестую, хотя к смерти отношусь спокойно и, сказала бы, доброжелательно. Что же это: „bene veniat soror mea Mors“?»
Часто думаю о тебе и грызу себя, что не могу тебе помогать. Очень связал меня кооператив — новая квартира. Софья Александровна уже ремонтировала нашу мебель, переобила ее и спит и видит нашу тихую, спокойную, уединенную жизнь. Мне и самому жалко проститься со старой квартирой и кое с кем из соседей, с Арбатом и арбатскими переулками наших вечерних прогулок. Когда переедем, опишу тебе в точности новую квартиру.
Относительно музея пока еще не решил. И хочется свободы, и жаль бросать работу, а особенно коллектив. Много хороших, особенно из молодежи. Я тебе писал, что по возвращении из Дарьино пойду к Федину и Паустовскому говорить о возможности печатания и переиздания моих трудов. Кроме того, надо посоветоваться касательно пенсии, т. к. писатели будут распределены по категориям. Ина славен солнцу, ина луне, и звезды розенствуют во славе[1126]. Я не солнце, и не луна, и не звезда 1ой величины, но не хотелось бы мне оказаться каким-нибудь Алкором в созвездии Медведицы, едва различимым простым глазом[1127].
Журнал «Иностранная литература» заказал мне статью «Герцен и Гарибальди»[1128]. Работал я в Дарьине с утра до 2 часов, работал с увлечением. Вижу, еще могу писать научные статьи, и приободрился, вообще чувствую себя крепче и бодрее.
Софья Александровна готовит, стирает и много гуляет, читает, очень довольна жизнью здесь и с ужасом думает о возвращении в квартиру.
Не могу скрыть от тебя, что меня волнует и здоровье Татьяны Спиридоновны, и успехи мальчиков. Хорошо, что «надоело плохо учиться». А что думает о будущем Павлуша? Ведь спорт не может же быть его профессией. Умоляю тебя, не мучь их моими мемуарами, а то они невзлюбят меня.
Перерывы непростительны. Ты же можешь и сам написать на открытке несколько слов. Я тебе, помнится, писал, что Иван Михайлович, Татьяна Борисовна и ты объединены у меня одним признаком. Никто из моих близких, из моих друзей не жил так и моей жизнью, не дорожил так не только мною, но и моим. Их уже нет, ты остался. Спасибо тебе за твою любовь. Она очень много для меня значит.
Привет Татьяне Спиридоновне и мальчикам.
Марок нет. Достал склеенную. Приклеил вареньем. Вдруг упадет!
Новую квартиру я тебе опишу с развеской фото, картин, расположением мебели и т. д. В квартире балкон.
Дорогой мой Гогушка!
Все думаю, думаю даже ночами, писать ли тебе с полной откровенностью о своем здоровье. Софья Александровна будет очень недовольна мной. Но я все же решил написать, хотя и знаю, что огорчу тебя. Почему же я пишу? Слишком ты близок мне, и я не могу замкнуться в отношении тебя. Что же оттягивать! Здоровье мое неуклонно тает. Я все слабею. Очень ослабли ноги, и плохо то, что левая нога значительно хуже правой. Я могу ходить, только опираясь на палку. Устану, чувствую, колени подгибаются. Читать вслух уже не могу — начинаю задыхаться. Так что мою работу о Чехове будут читать вместо меня другие. Во время еды у меня делаются спазмы в горле, и я начинаю кашлять. Когда невропатолог просил меня коснуться носа левой рукой, я сразу не смог, в отличие от правой. Все это результат расстройства сосудистой системы мозга. И это не все, тяготят меня и другие явления, что-то с почками и особенно с предстательной железой. Я называю ее предательская железа. Ну хватит!
Итак, еду в санаторий, вероятно в любимую Малеевку, и на службу не вернусь. Доволен? К сожалению, Григорий Михайлович еще слабее меня. Был у него 3ий раз. На этот раз он не спал. А то из‐за наркотиков он часто спит днем. Он мне сказал и утешительное. Все последние анализы показали улучшение, но боли не прекращаются.
Софья Александровна все готовится к переезду. Ремонтирует мебель (начала еще летом) и вычеркивает в табель-календаре дни, оставшиеся до апреля. Как узник в тюрьме, и я теперь подпеваю: «Ехать! Ехать!» Очень тяжело в нашей квартире. Скандалы действуют на меня удручающе. И мне, и Софье Александровне теперь самое главное, самое нужное — покой. Будем жить еще скромнее, но только бы тишина и независимость. Тогда, может быть, при помощи индийской травки розерпии я смогу продлить свою жизнь[1129]. Я не могу, как Евгения Савельевна, относиться к смерти благосклонно, т. к. мне не на кого оставить Соню. Это самая тяжелая для меня мысль. А она бодра, верит в мое спасение на новой квартире. Договорилась и с Борисом Делоне, что я перееду к нему на время переезда и устройства квартиры. Несмотря на тягостные мысли, настроение общее бодрое, т. к. я прожил хорошую жизнь. Сегодня день рожденья Татьяны Николаевны. Завтра именины Софьи Александровны.
Привет всем вам.
От Танюши еще одно чудесное письмо.
Дорогой мой Гогус,
Сегодня был у дедушки Гриши. Здоровье без перемен. Он очень восхищен тобой, твоей душевной крепостью. Его жена уже на пенсии, и оба они будут получать вдвоем около 1300 — этого хватит для скромной жизни на двоих. 8го меня провожали в Музее. Пригласили в Президиум (праздничный), прочли приказ с благодарностью (в переплете с изображением Музея). Потом альбом — Н. П. (т. е. я) в Государственном Литературном музее: мои выставки, лекции, доклады, заметки, словом, моя жизнь в Музее во всех проявлениях. Потом изумительно оформленный снимок Медного всадника. Памятник на фоне несущихся клубящихся туч. На скале — темная тень. Так и получилось «над самой бездной Россию поднял на дыбы»[1130]. А под ним — просторы Невы. Очень хорошая сепия![1131]
Много было сказано сердечного, и все было так искренно.
Даже секретарь партийной организации сказал неподобающее. «У Вас особый талант уметь любить всех, и вот Вас все любят». Комплимент сомнительный, но сказан без иронии. Да еще коробку шоколадных конфет (gula гуля, гуля!). К сожалению, я не мог от волнения говорить. Меня и обнимали, и целовали (конечно, девицы!), и просили автографы. Кто-то съязвил: «Прямо Жерар Филипп!»
Теперь собираюсь ехать в санаторий, но, к сожалению, лишь с половины января. Огорчили и тем, что, оказалось, платить 550 рублей все же придется. Сказали, что даровая путевка, и ошиблись!
А мне очень хотелось в связи с переломом моей жизни побыть одному, побродить по лесу, писать мемуары. Меня очень порадовало, что ты написал о последней части. Но ты оценил или нет известие об ожидании ребенка и надвигающуюся грозу мировой войны и картину Джорджоне: женщину, кормящую грудью ребенка, и молния в туче.
У Паустовского[1132] буду на днях. Я так благодарен Лизе[1133], что она устроила наше свидание. Еще бы хоть вечерок вдвоем повспоминать былое.
Когда Софья Александровна прочла ваши письма — сказала: «Обязательно выпиши Г. А. к нам в Аэропорт»[1134]. Всего доброго.
Дорогой мой Гогушка! Рукопись уже давно получил. Но у Паустовского не был: он болеет, говорят, припадок астмы. Сережа Лозинский просит кое-что уточнить в воспоминаниях (название глав) и обещает перепечатать, и я смогу сдать в Публичную библиотеку уже все. Печатаю также отдельные статьи: «Медный всадник» и другие. Все готовлю для сдачи в Публичную библиотеку. Собираюсь весной к юбилею П<етербур>га — Ленинграда.
Здоровье улучшается.
В санаторий, видимо, в январе. После отъезда Мишеньки. Очень жду. От Танюши вестей нет.
Получил работу в «Литературном Наследстве».
1) Рецензию на публикацию писем жены Герцена к Герцену.
2) Подбор иллюстраций к IV тому «Герцен — Огарев» из Пражской коллекции. Это значит, работа над рукописью и работа в Библиотеках, в Музеях — старые альбомы, собрание гравюр и т. д.
Много вижу людей приятных и интересных. С Музеем связь пока не порвана. Я консультант Пушкинской выставки. Слушаю лекции чудесного Бонди. Отношение ко мне остается внимательным и благосклонным. Вчера с Софьей Александровной был на вечере Кочаряна[1135]. Одиссея. Читал мастерски, но… очень подчеркивал чувственные места. Вообще это не классический стиль Гомера, а стиль барокко.
Скажи Татьяне Спиридоновне, что ее письмо о здоровье не снимает моего вопроса. Нужно же ей поговорить обо всех своих состояниях с врачом, которому она может довериться.
Ты и мальчики пишут мне о Тургеневе. Я очень рад, что Вы его читаете. «Дым» я люблю меньше других романов. Если можно достать в Харькове «Классики русской литературы», Детгиз, 1953, 2ое изд., прочтите мою статью о Тургеневе[1136]. Я там пишу о нем как о сатирике, ведь в «Дыме» и прогрессисты и консерваторы — все это сатира. Больше всего я люблю «Дворянское гнездо», «Вешние воды» и Чертопханова[1137].
Был у дедушки Гриши, но я его не видел: у него сидел врач. Нового ничего. Был и у Николая Николаевича. Тот наслаждался свободой от службы и семьей.
Привет вашему квартету.
Всего доброго.
Дорогой мой Гогушка!
Хоть и медленно, но силы возвращаются. Вчера врач нашел значительный прогресс и разрешил, если с путевкой не обманут, ехать в Малеевку в начале марта. Дай-то Бог! Чувствую себя и бодрее: получил большое письмо от Танюши и 2 снимка — она с Таточкой в саду и Таточка одна, обе цветные. Замечательные краски, никогда не видал таких снимков. Танюша пишет, как она устроила тетю Аню, выделила ей отдельную комнату. Наконец-то! Это впервые за всю ее долгую жизнь. Уютно обставила ее. Тетя Аня помогает ей в хозяйстве и много читает Таточке, помогает ей усовершенствовать русский язык. Вот о себе и своем, а теперь о тебе и твоих, хотя твое тоже в известной степени и мое.
Ты все жалуешься на сыновей. Прав ли ты в их оценке и в своих реакциях на их проступки? Бахтина писала мне, что ты слишком строг. Помни, что оба они в переходном возрасте, когда подростки — юноши очень обидчивы. Главное — щади их самолюбие. Помни себя и свою маму. Как ты раздражался, бывал нетерпим! Я понимаю и твою тревогу за их будущее, понимаю и боль, когда видишь их недостатки. Но верь моему чутью, оба они в своей основе хорошие подростки.
Обнимаю тебя.
Дорогой мой Гогушка. Я обеспокоен отсутствием отклика на мои письма Харьковскому квартету. В чем дело? Я уже в Малеевке. Опасения, что я не транспортабелен, — вздорны. Даже давление не поднялось. Это был Женский день. Меня пригласили на вечер наших санитарок и пр. Я даже сказал речь (очень короткую). Лечение — пока безделье. Лежать на веранде упакованным как ребенок. Немного гулять.
В комнате я один. Тишина и безмолвие. Но мне скучно. Самое трудное выдержать диету: уж очень много соблазнов.
Пишите. Привет Тане, Павлуше, Алеше.
Carpe diem, quam minimum credula postero[1138].
Пусть, дорогой мой Гогус, этот эпиграф не смутит тебя. Ведь я всегда порицал эту «мудрость» Горация. Пишу тебе я этим чувством дня — благостного дня, дарованного мне судьбой. Воздух насыщен ароматом сирени и яблок. Вишня в своем белом подвенечном наряде. Сочная, свежая трава. Ожившие дубы. Чуть алеет запад. Слышно: Ку! Ку! Затихло. На смену трели соловьев.
Это значит, что Софья Александровна вчера вырвала меня из Москвы и в нанятой машине переправила в Дарьино. Вот мне и захотелось жить дарованные мне дни и не думать о будущем. Я еще не имею твоего отклика на мое последнее тревожное письмо. Тревогу забили доктора из‐за растущей моей слабости. Потребовали различные анализы и осмотры. Очень тяжело мне теперь волочиться в клинику. И вот анализы дали вполне удовлетворительные результаты. Лечение новокаином я отложил до возвращения в Москву. То, что встретило меня здесь, — лучше всех лекарств.
После Малеевки в Москве у меня была трудная полоса. Подготовка к переезду на новую квартиру. Наша еще не готова, но Софья Александровна была в аналогичных квартирах и в восторге от всего.
Переедем недели через 3–4. Но уже через 2 недели Софье Александровне надлежит на всякий случай съездить в Москву, т. к. точно ничего не говорят. А мы можем прозевать свой ордер. А т. к. к квартирам протянуто много рук, и сильных рук, то нужно глядеть в оба. Дома в эти дни — обивщики мебели, покупатели, столяры. Оценщики книг. С этим беда. Книги либо очень упали в цене, кроме романов, либо вовсе не покупают. Пришлось выбросить около 50 книг. От всей этой суеты я очень уставал, и Софья Александровна изнервничала. Но carpe diem. Жду ответа на свои вопросы в прошлом письме.
Обнимаю тебя, мой друг.
Привет всей семье.
Тебе очень кланяется Гуля[1139].
Дорогой мой Гогушка!
Твое последнее письмо обеспокоило меня: тебе тяжело, и ты не пишешь о причинах. Спокойно разберись в них sine ira et studio[1140]. Раз я не могу тебе помочь, постарайся помочь себе сам. Как дела мальчиков? Меня очень тревожит Мишенька. От него давно нет писем. Наш переезд откладывается на июль. Я очень рад: значит, Софья Александровна сможет здесь, в Дарьино, набраться сил. Она у меня молодец и своей бодростью рассеивает все мои тревожные думы о грядущем. На днях съездила в город и привезла мне к празднику Вознесенья большое письмо от Танюши с чудесными фотографиями. Как жаль, что ты их не увидишь. Как она очаровательна! Софья Александровна просит передать тебе, что она сохраняет в силе свое приглашение тебе.
Ох, если бы это удалось!
А я честно пишу: может быть, да, может быть, нет. Да, если будут какие-нибудь приработки. Ведь мы уже платим за квартиру с июня 200 р. и за московскую квартиру продолжаем платить. И каждый год еще вносить за пай 2000 с лишним. Ох, если бы удалась затея Томашевских с переизданием «Петербурга Достоевского»! Я тебе писал, что получил благодарность за эту книгу от профессора Говардского университета[1141]. Через иностранную секцию Союза писателей.
Будем надеяться.
Перечитываю «Неопалимую Купину» и «Грядущий день» «Жана Кристофа»[1142].
Все вспоминается, как Иван Михайлович читал нам выдержки из своих переводов этого романа. И я слышу его интонации и вижу жесты. А роль Грации в жизни Жана Кристофа напоминает в чем-то роль Татьяны Борисовны. Так что чтение этой книги — свидание с ними. А после них ты — мой друг, в котором я живу. Ведь правда. От всей, всей души желаю всего светлого. Хочу твою рыжую головку погладить, приласкать. Привет от нас всем вам, харьковчанам.
Здесь, в Дарьине, я себя чувствую лучше, чем в Малеевке.
Мой дорогой Гогус!
Два месяца тому назад я мог написать тебе capre diem, но отстранять так долго думы о завтрашнем дне — невозможно. От тебя давно нет вестей. Это не упрек, а лишь вздох. Это письмо не порадует тебя. Как теперь я читаю, как работаю? Раньше, до пареза[1143] я читал, все накапливал для «postera»[1144], делал выписки, составлял картотеку… А теперь? Все одна мысль: для какого будущего? Что брать в дорогу? Чем заполнить чемодан?
И читаю уже не для обогащения знаний, а либо 1) для интереса на данный момент, 2) для воспоминания. И вот я делаю то, что избегал всю жизнь. Живу изо дня в день. Я еще не «убиваю время». Я не тягощусь однообразием жизни здесь. Каждый день что-либо приносит. Но движет ли меня это что-то?
Меня очень радуют письма моих сослуживцев. Вижу, что оставил след. Мне неловко привести многожеланные цитаты вроде «Ваша всей душой, Ваша». Другая: «кусочек бумаги, чтоб хоть через него поговорить с Вами и больше почувствовать Ваше присутствие, дорогой, бесконечно любимый Н. П. Всегда Ваша М.»
Довольно и этих. Таких много.
В прошлом письме я сообщил тебе, что получил письмо от Танюши и множество фотографий. Она еще милее стала. Вот теперь в чем мое счастье! А от Мишеньки все нет вестей!
Пишу теперь сюжеты для рассказов, которые никогда не будут написаны. Один из них. И. М. Гревс и Тургенев. Посещение с Иваном Михайловичем его дома в Орле, Спасского Лутовинова и рассказ Ивана Михайловича о вечере Тургенева, когда и как он читал «Дворянское гнездо». С нами была и Татьяна Борисовна. Написан конспект воспоминаний об нашей экскурсионной работе в городе и в окрестностях.
Завтра Софья Александровна едет в Москву за ордером на квартиру. К счастью, из Хабаровки возвращается Саша Бакулин и поможет ей с переездом. Все же это salto mortale![1145] И только моя вера в счастливую звезду не остановила Софью Александровну от этого шага.
На днях получил повестку — приглашение на свой доклад. Юбилейный вечер в нашем Музее по случаю 100летия со дня выхода № 1 «Колокола». 150ти-летие со дня рождения Гарибальди. Я не мог поехать в Москву, тем более читать. Читали мою работу другие. Очень, очень грустно.
Я — как и ты, птица с перебитым крылом. Много думаю, и есть о чем. Ведь так! Жду вестей о тебе, о здоровье твоей Тани и мальчиках. Как проводят лето? Что читают? Как радуют вас?
Привет всему квартету.
P. S. Получил письмо от Евгении Савельевны о ее решении изменить свою жизнь.
Дорогой мой Гогушка!
Надеюсь, ты уже получил мое письмо? Как здоровье Тани? Вылечилась ли ее болезнь? Думаю, что это переутомление. Физическое и моральное. Немало поволновалась она с учебой мальчиков! Самый ей сердечный привет!
Я упрекаю себя за последнее письмо. Как смею я роптать на свою болезнь, и кому? тебе?!
Я ведь вижу, почки и печень у меня еще в порядке.
Переезд откладывается дней на 10. К этому времени успеет вернуться Саша. Несмотря на все тревоги, я все же очень мечтаю о своем угле.
Ведь после Детского Села у меня не было своей собственной квартиры. Мечтаю разложить книги, разобраться в своем архиве, посидеть у своего стола. Его только еще надо купить.
Ты, вероятно, всему этому сочувствуешь. Софья Александровна очень бодра и энергична.
Всего светлого.
Дорогой мой Гогус!
Помню, одно письмо из Казани начиналось: «Сижу за старым письменным столом». А я пишу сижу за новым большим письменным столом в новой квартире; чудесная, у самой станции метро. 3 минуты ходьбы быстрой, масса зелени, лают собаки, кричат петухи.
Словно начинаю новую жизнь. Всё разбирали книги. Очень устали оба, Софья Александровна главным образом. Пока кончаю. Жду вестей о здоровье Тани.
Привет харьковчанам.
Мой дорогой Гогушка! Ждал твоего отклика на мою открытку о переезде на новую квартиру. Все обошлось благополучно. Отсутствие письма от тебя волнует, как твоя Таня?
Все приходившие к нам в восторге. Говорят, что мы попали в рай. Входишь в квартиру — напротив стеклянная дверь в комнату Софьи Александровны, сквозь которую видишь другую стеклянную дверь — выход на балкон. Налево дверь в мой кабинет — большая комната в 18 кв. м. Направо — ванная — вся белая, с зеркалом и всякими добавлениями. Кухня тоже белая, с финским оборудованием из шкафов, полок, замечательной мойки и т. д. А Софья Александровна только что купила белый буфет, и теперь надо его продать, а такой он милый! Из окон и, конечно, из балкона — прекрасный вид: много зелени, на горизонте лес Петровско-Разумовского. Постоянно видны полеты белых голубей (результат фестиваля)[1146]. Вечером, когда зажигаются постепенно огни, панорама особенно хороша. Над головой много неба. Воздух чист. Мы как бы «на даче». Лают цепные дворняжки, кричат петухи… Когда я с Соней руководил расстановкой мебели, раскладкой книг — все это погружало меня в мое уже далекое прошлое, когда у меня была семья, дом… вспоминалась и Б. Спасская в Петербурге[1147]. Помню, когда я показал нашу квартиру Ивану Михайловичу, он положил руки мне на плечи и сказал: «Как я рад. Вы хорошо заложили свою жизнь!» Но я здесь обречен на уединенную жизнь. Театр, выставки… все это теперь связано с поездками, для меня, как показал опыт, утомительными. Надо внутренно перестроиться. Может быть, новая квартира сколько-нибудь продлит мою жизнь. Всем этим я обязан своей Соне. Это она настояла на вступлении в кооператив, и Татьяне Борисовне, которая внесла часть пая. А дальше? Я верю в свою счастливую звезду.
Весь переезд организовала Соня. Она же купила все необходимое, что было нелегко. В ней пробудилась большая энергия, которую создает целеустремленность. Она настаивает на твоем вызове к нам. Я вопросов не задаю, ты сам знаешь, что меня интересует. Привет вашему квартету. Сообщи, читают ли тебе твои мальчики и почему они не ответили на мое письмо.
Дорогой мой Гогушка. Твое письмо получил. Как же теперь твоя Таня? Стала ли, вернее, смогла ли стать благоразумнее? А как с поступлением на место (лаборант (так ли?)) Павлуши? А как с Алешей? Как справляетесь без Марии Александровны (так ли?) Ты пишешь, что потерял надежду на то, что сыновья смогут тебе читать. Вот что я понять не могу!
Мне было опять плохо. Ставили пиявки. Дважды делали кардиограмму. Но сердце благополучно.
Как-то проснулся, хотел читать. Но что-то с глазами. А я слышал, что от гипертонии внезапно или постепенно слепнут (бывает!). Я не мог читать и представил так ясно твое положение. Софья Александровна, сейчас очень занятая (мы теперь отказались от домработницы), много мне читала. И мне думалось о Павлуше и Алеше, стало очень обидно за тебя.
У меня горе. Скоропостижно умер Борис Викторович Томашевский[1148]. Это был мой деятельный друг. Это настоящий рыцарь науки. Без страха и упрека.
Получил чудесное письмо от Танюши. Очень длинное, 8 страниц, и в нем сказалась-таки русская девушка! Она пишет о своем путешествии куда-то на юг. О том, что север ей милее, не пальмы, а березы милые, чистые, родные, о русской зиме, о снеге. Вспоминал страницу из моей книги «Пригороды Ленинграда», где я описывал зиму в Детском Селе. Пишет она и о путешествии в какой-то курорт, где такой контраст между богатством и бедностью. Я вижу, что ей ведом «социальный стыд». Много пишет и о Таточке, которая прекрасно говорит по-русски. Я в своих письмах называю ее своей мечтой, и Танюша теперь тоже называет, когда пишет о дочке, называет ее «твоя мечта». Я был так счастлив читать это чудесное письмо. Когда кончил, по радио передавали арию Надира (из «Искателей жемчугов»). Ты помнишь, в воспоминаниях о поездке с моей Таней на Виллу Адриана я писал, как мы, взволнованные всем пережитым, встретили мальчика, бродячего музыканта, и он пел нам эту арию.
А над нами итальянское небо — сапфировое, словно влажные и прозрачные звезды, лучистые, с длинными ресницами. Это были одни из лучших минут нашего путешествия. И я, вспоминая свою Таню, постоянно вспоминаю и этот мотив. И вот он в такую минуту зазвучал. И кончается эта ария словами «Прощай, мечта». Словно отклик из того мира. И чувство счастья стало почти мучительно!
Ты помнишь Гулю? Она внезапно пришла к нам в годовщину нашей свадьбы с букетом цветов. Она не знала, что это наш праздник, и пришла поздравить с новосельем.
Она прихварывает и отказалась от заработков — переводчицы в дни фестиваля. Однако ВОКС[1149] затребовал ее, т. к. хороших переводчиц, умеющих себя держать, не хватало. Ей досталась группа немцев из Федеративной республики. Ей приходилось работать до позднего вечера. Один юноша начал ее преследовать; дело кончилось тем, что она была вынуждена дать ему пощечину. На следующий день он молчал и изредка, поглядывая на Гулю, держался за щеку. С комичным выражением. Прощаясь с ней, сказал: «Вы первая, что устояли». Гуля, рассказывая, краснела и чуть не плакала…
Друзья посещают и всё восхищаются квартирой. А у Софьи Александровны словно медовый месяц.
Привет харьковчанам от нас обоих.
P. S. К вам просьба. Если у вас сохранилось мое описание поездки в Закарпатье — пришлите мне обратно. А я верну вам мои воспоминания, как получу от Сережи Лозинского перепечатанный экземпляр.
Мне разрешили — теперь выходить на балкон.
Дорогой Гогушка!
Давно, давно уже нет от тебя вестей. Что твоя Таня, что дети? Удалось ли им найти колею? Как у тебя на службе? Мое здоровье удовлетворительно. Ездил «в город», устал умеренно. Теперь должен ездить для новых протезов. Я тебе писал, что получил от Танюши чудесное письмо и снимки. Наконец пришла открытка и от Мишеньки. Нас посещают друзья. Почти ежедневно, случается и по шесть человек. Как только Сережа Лозинский пришлет мне перепечатанные мемуары, перешлю вам. А ты сможешь ли вернуть мне мое описание путешествия Закарпаты?
Привет от Софьи Александровны.
Привет харьковчанам.
P. S. Только что получил твое письмо. Скоро отвечу.
Дорогой мой Гогус, милый мой, хороший. В тебе всегда отзвук. Как хорошо, что ты тогда же, в ту чудесную минуту, слушал ту же арию Надира. Вчера мы справляли наше новоселье. Собрались друзья, был и Федор Алексеевич Фортунатов, вернувшийся из Крыма. Было очень дружно и душевно тепло. Это было своего рода чествование моей Сони, как создательницы нашей уютной квартиры. Все знают, что это было достигнуто против моей воли. Помогла мне вера в свою звезду. Будь добр, сообщи мне скорее адрес Евгении Савельевны. Его в тексте письма не оказалось, видимо он был на конверте, а его нет… Я уже написал ответ, и вот он не может быть отослан.
Упроси Павлушу или Алешу хоть на открытке сообщить. Очень обрадовал сообщением, что «мальчики, кажется, вошли в колею». Что больше всего понравилось в «Войне и мире»? Я тебе, кажется, говорил, когда кончил этот роман (читал его Светику), он сказал: «Если это книга, то все остальные уже не книги. А если то — книги… — и он взял в руки „Войну и мир“, — то это уже не книга».
Это так понравилось секретарю Л. Н. Толстого Гусеву[1150], что он выписал в особую тетрадь. От Миши наконец получил письмо. Он на каникулах работал в геологической группе и на стройке. Горд, что заработал 325 р. Но боюсь, что совсем не отдохнул. Пригласил его к нам на зимние каникулы. Случилось так, что новоселье совпало с днем рождения Татьяны Николаевны. Ей бы исполнилось 68 лет!
Привет твоей Тане и детям.
P. S. Сейчас главная моя забота — вставить зубы. Поездки в город утомительны.
Теперь опишу квартиру.
Входишь в небольшую переднюю. Напротив стеклянная дверь и видна стеклянная же дверь — выход на балкон. Направо чемодан под украинской плахтой, за ним старая кровать Софьи Александровны, на которой спала еще ее мама[1151]. На стене офорт Рембрандта, по одну сторону Владимирская Божья Матерь, по другую Троица Ан. Рублева. За кроватью столик со шкатулкой. Налево — зеркальный шкаф, тебе известный. Налево полка с книгами: мемуары. Направо любимый уголок Софьи Александровны: рабочий столик ее матери и старое бабушкино кресло, обшитое кожей, на стене мой портрет и картина М. А. Рыбниковой «Возвращение кн. Игоря»[1152]. Подарено нам в день моего возвращения. С балкона чудесный вид, особенно вечером при огнях или при закате. Налево от передней — мой кабинет 18 кв. м, в комнате Софьи Александровны — 14 кв. м. Большое окно, перед ним новый большой письменный стол, в его ящиках мой архив. Налево и направо книжные шкапы. В углу Герцениана и маленький стол с проигрывателем, на стене от него слева портрет Светика, направо портрет Герцена с ребенком. В центре стены налево от окна черный книжный шкаф с любимыми книгами. На нем бюст мальчика Донателло (<
Прости, устал писать. Обнимаю,
P. S. Глаза в полном порядке. Во время переезда у меня кое-что пропало.
Я устал писать и боюсь, что написал плохо.
Сережа Лозинский мне прислал 3 экземпляра 1го тома моих мемуаров. Теперь я приведу в порядок мой старый экземпляр части 1го и 2го тома и вышлю. Лизе я позвоню, но не помню ее отчества, Михайловна?[1154]
Тогда же пришлю обратно стихи Михаила Леонидовича и речь Лёли. Напишу ей. Как же грустно, что твоя Таня не смогла попутешествовать и отдохнуть. Всегда вспоминаю, какой она радостной вернулась из Крыма. Это было давно, увы. Продолжаются ли головокружения? Если бы тебе удалось устроить ее к ее подруге.
Дорогой мой Гогушка!
Писать сегодня неохота. Ведь ты все спрашиваешь о здоровье. А я не знаю, как оно. Мои оба доктора больны, а звать новых не хочу. Надеюсь, что в конце этой недели мне сделают протезы. Беззубие меня нервировало и портило существование. Софья Александровна меня на такси возила в город, да и то было утомительно. Когда кончу, Софья Александровна опять повезет меня, но уже к знаменитому невропатологу, который согласился выслушать меня. Вот тогда напишу и о здоровье. А мы все еще испытываем наслаждение от новой квартиры. И у нас почти ежедневно гости.
Я теперь привожу в порядок «Мемуары», присланные мне Сережей Лозинским. Работа долгая: я быстро устаю, и тогда бессонница. Софья Александровна устроила на балконе мне лежак из 2х кресел; я лежу закутанный и дышу, дышу хорошим воздухом. Вчера одна писательница просила меня дать ей мои мемуары[1155]. Интересно, что она скажет. Она умная и чуткая. Лёле отошлю обратно, что ты просил. Перепишу стихотворение Михаила Леонидовича и отошлю его сыну.
Я ничего тебя еще не спросил о здоровье и самочувствии твоей Тани. Передай ей самый сердечный привет. Обнимаю тебя.
P. S. Помнишь ли ты из младших классов Зархи — Сашу и Вайнштока Володю? Саша теперь знаменитость, его кинофильм «Высота» получил премию, а Вайншток заместитель директора нашего кооператива[1156].
А как сейчас у тебя на службе?
Дорогие мои друзья, харьковчане! Татьяна Спиридоновна, головокружения не покидают Вас. Ваша подруга не смогла Вас пригласить в Москву, но у Вас есть друзья в Москве. Приезжайте погостить к нам. Садитесь на вокзале же в подземку (метро), пересядете на станции Белорусский вокзал в сторону «Сокол» и сойдите на ст. Аэропорт, садитесь в метро в последний вагон. Не переходя шоссе, обойдите справа станцию, увидите ларьки, между ними переулок (безымянный) и увидите, не входя в него, большой дом, это наш справа и длинный серый забор, войдите в калитку, войдите в 6ой подъезд, лифт, 5ый этаж, кв. 104.
Приезжайте, только учитывая, что с 29гоXII по 11ое января у нас гостит Мишенька (внук). Это же относится и к Павлуше. Софья Александровна очень просит Вас отдохнуть у нас от всех забот.
Как же тяжело Гогусу на службе! Очень понимаю! Удалось ли ему в дни праздника послушать чтение? Я не писал об «Очарованной душе»[1157], потому что к этой книге моего любимого писателя я остался равнодушен и прочел только 3 части. Возвращаю по просьбе Гогуса письмо Лёли. Хочу отправить написанное уже письмо Лизе, но адреса не знаю.
Здоровье удовлетворительно, я даже был в кино, смотрел «Тихий Дон»[1158]. Григория Мелехова играл Петя Глебов, наш хороший знакомый. У него красивая и милая жена и 2 девочки[1159].
Живем хорошо. Меня смешат, всё спрашивают, не скучаю ли? Где тут скучать. Редкий день, что у нас никого нет. За 45 дней перебывало 40 человек. Мои воспоминания «Путь жизни» сейчас у 2 писательниц[1160]. Но о печатании я все же не думаю.
Буду рад возобновить знакомство со спортсменом Павлушей.
Дорогой мой Гогушка!
Прервал свою работу над статьей «Гюго и Герцен», заказанной мне Министерством иностранных дел для журнала «Дружба», издаваемого на иностранных языках[1161]. Это письмо я отнесу на почту сам, чтобы ты не томился ожиданием моих писем. Я вступил в новую фазу быта — «рабочую». Нужны деньги! Новая квартира дороже, чем я думал, т. к. ежемесячная плата колеблется между 130 рублями и 330 рубл<ями>! Кроме того, приближается лето и расходы на дачу!
Я получил много заказов:
1) Отзыв о сборнике («Родные поэты») XIX в.[1162]
2) Подбор иллюстраций для сборника документов 40х гг. XIX в.[1163] Здесь я жду большой помощи от Софьи Александровны.
3) Подготовить мой комментарий для Детгиза — новое издание «Былого и Дум» — небольшие дополнения и переделки[1164].
4) Серия небольших, по 2–3 страницы, статеек для журнала «Советская литература»[1165]. Например, о книге Абондика-Лазорева «Символы и эмблемы», описанной в «Дворянском гнезде» и хранящейся в Тургеневском музее в Орле[1166].
Разрешено мне работать не более 2 часов в день.
Пиши, как твои дела на службе? Как с работой Павлуши? Как Алеша? И главное, как здоровье твоей Тани?
Меня очень тронуло в твоем письме описание сочельника и огоньков елочки, которые ты смог различить. Представляю себе, как ты смотрел на них! У нас сочельник прошел очень хорошо, я тебе писал о нем. У нас была Алиса Банк. Она увезла мои воспоминания для передачи их в Петербургскую Публичную библиотеку через Лёлю. Она рассказала мне, что приезжала группа ученых Югославии и среди них сын А. Я. Острогорского — он сейчас мировое светило византинизма[1167]. Вспоминали: Педенко, Врублевского и других старейших учителей Тенишевского училища[1168]. Я тебе писал, что сама Алиса как специалист по Византии известна и за рубежом, в переписке с учеными Франции.
Еще не знаю, попаду ли в Малеевку, дадут ли путевку. Собираюсь там подготовить архив Татьяны Николаевны для передачи его после моей смерти в ту же Публичную библиотеку. Хочу написать комментарий к ее дневникам. На Новый год писатели сообщают в «Литературную газету» свои «творческие планы», вот тебе мой на ближайшие месяцы.
Всего светлого.
Гогус! Милый! Вчера днем звонок телефона. Подхожу к столу и слышу. Господи, голос Танюши, и как музыка полна звуков, такие ласковые, такие нежные. А потом: «Дедушка! Ты меня слышишь?». Это говорит Таточка.
Мечта — так называется Таточка.
На днях уезжаем на дачу в Дарьино. А в городе у нас будет жить племянник Софьи Александровны[1169]. Тане писать в город[1170].
Привет харьковчанам.
Ну вот, дорогой, я один. Софья Александровна уехала в Москву за посылкой от Танюши. Новое средство от склероза и гипертонии. Привезет конверты и письмо <
Просила сообщить, когда я вернусь в Москву, чтобы вновь позвонить мне. Со мной успела поговорить только Таточка, хотя у телефона были и Алеша, и Анечка[1171].
Я тронут, что ты помнишь мои слова о различии чистоты и невинности. Чистота — это закал души от зла, а невинность — нетронутость души злом. Конечно, Моравия в свою «Чо-чара» вложил мысли и высказывания, нарушающие образ горной крестьянки. Но уж очень жестоко расправился он с милой Розеттой[1172]. На днях я впервые прочел «Яму» Куприна[1173]. 2 раза пробовал и с омерзением бросил. Это <
Напиши мне о Павлуше подробно. Как его дела? Привет Марии Александровне (так ли?) и всем харьковчанам.
Твой старый-престарый
Милый Гогушка!
Как же с Павлушой? А как дела Алеши? Как твоя Таня? Может быть, деньги, отложенные на билет до Москвы, выслать теперь же, если вам очень трудно? Мы живем в очень хороших условиях под Москвой. Письма и продукты привозит к нам из Москвы каждую неделю Таня[1180]. Нас посетила здесь лучшая подруга Танюши Лида, которая теперь живет и учится в Софиевке, где я родился. Она прелестна и своим обликом, и душой. Была у нас и ученица Татьяны Николаевны Оля[1181], которая была при ней последние дни и часы ее жизни, и мы много говорили о моем прошлом. Оля очень любила Татьяну Николаевну и много ценного рассказала мне. Оба эти посещения были для меня праздником души. О какой повести Гэлсуорси ты писал, что она похожа на «Вешние воды»? Мне Тургенева напомнила «Санта Лучия»[1182].
Софья Александровна шлет вам всем привет.
Надеюсь, что Павлуша все же устроится. Привет квартету.
Милый Гогус! От тебя давно нет вестей. Как же с Павлушей? Я очень сочувствую бедняге, что поездка в Ленинград рухнула. А что же с Алешей? Ты о нем ничего не писал. Не знаю, радоваться ли мне за Павла Николаевича? Что он пишет? Я все это время вспоминаю о днях, проведенных с другом Танюши, которую я нашел, и представь, живет она теперь в Софиевке. Знает дом, где я родился. Была на могиле моего отца. Вспоминала и Олю Куркову, ученицу Татьяны Николаевны, которая была с нею последние дни и часы Ее жизни. Мы говорили и не могли наговориться. Так будет и тогда, когда ты посетишь нас. Но, прости, я, м. б., писал тебе о них.
На душе тревожно, как перед грозой. Да здравствует солнце! Да скроется тьма. Обнимаю тебя.
Привет всей твоей семье.
Мой дорогой Гогушка!
Пишу только потому, чтобы ты не беспокоился из‐за моего молчания. Но писать рано. Я давно не имею вестей от тебя. И это меня беспокоит. Что твои дети? Как Павлуша? Я очень понимаю его огорчение, что мечта о поездке в Ленинград его обманула, а как определяется его жизнь. Теперь уж про человека не скажешь: кузнец своего счастья. Скорее можно сказать обратное — «виновник своих бед». А что с Алешей? О нем ты давно не писал. А как здоровье твоей Тани? Где теперь ее мать, Мария Александровна (так ведь)? Если я ошибся — виной мой склероз.
Жизнь в Дарьине приходит к концу. Я радуюсь мысли, что скоро вернусь домой. «То ли дело братец дома»[1183]. Конечно, жаль расстаться с садом. Там люди за оградой не дышат утренней прохладой… А я так ею наслаждался эти месяцы! Люблю шум листвы. «Зеленый шум!» Но вот все время портится электричество. Вечера в темноте. Молчит радио. А дни полные напряженного ожидания.
Мне кажется опять, что Танюша далеко, далеко. Как твои дела на службе? Я тебя спрашивал в одном из последних писем, как быть с 200 р., отложенными на билет до Москвы. В нашу тихую однообразную жизнь иногда войдет вестник другого лица. На днях была гостья, вернувшаяся из Англии[1184]. Много рассказывала. Вернулся друг нашего Саши, который 1½ года плавал на «Оби» в Антарктике[1185]. Очень интересно рассказывал. Он очень славный человек, и семья его чудесная.
Ты ждешь информацию о моем здоровье. Но я не знаю, что писать. Вот покажусь врачам, тогда напишу. Давно не имел встреч с ними. На днях привозили верстку моего комментария к «Былому и думам». Редактор все же вставил кое-какую отсебятину и кое-что, но очень мало, исключил (например, то место, где я полемизировал с комментарием академического издания).
Вчера была гроза, и сегодня очень понизилась температура. А я люблю полеживать в рощице в ожидании того, что ко мне подлетит бесшумная малиновка или горихвостка.
Ну вот, жду вестей от тебя и о твоих близких.
Привет вам от Софьи Александровны.
Милый Павлик,
Теперь я дома и, пока не на службе, могу ответить на множество полученных писем. Вот и тебе пишу в ответ на твое письмецо. Буду очень благодарен тебе, если ты напишешь о своих успехах в школе.
У меня есть внук Миша. Ему исполнилось 8 лет. Он мне часто пишет. У меня накопилась целая коробка его писем.
В нем я больше всего люблю одну черту: он очень заботится о своей маме. Папы у него нет: он погиб в дни блокады Ленинграда.
Ты счастливее его. У тебя есть и папа и мама, которые тебя любят, и ты можешь им принести много радости, когда ты и Алеша себя хорошо ведете и хорошо учитесь.
Ты уже большой и теперь многое можешь понять. Желаю тебе и Алеше всего хорошего.
Милый Алешенька, очень ты меня порадовал своим большим письмом, ты интересно писал о грузинской выставке и об «Идиоте». Ты, конечно, прав, что Аглая любила кн. Мышкина. Но такие гордые натуры скрывают свои чувства, и часто за насмешками. Ну, а ты как думаешь, кого же из них любил Мышкин. По-моему, Аглаю, а Настасью Филипповну он больше жалел, но, как очень добрый человек, склонился к ней.
Ты только неправ, что Чичиковых не бывает, а лишь только напоминающие их. Я знал одного, он по фамилии похож — Бельчиков. Его так и прозвали Павел Иванович.
Когда я попаду к вам? Надеюсь, через год в конце марта, по дороге в Крым, где я теперь уже не могу бывать иначе, как ранней весной.
Письмо твое читал с некоторой грустью: мой Мишенька не смог бы так разобрать ни «Идиота», ни «Мертвые души». Он очень хороший, но ты развитее.
Дорогие мои мальчики: Павлуша и Алеша!
Благодарю за отклик. Надеюсь, что ты, Павлуша, <?> уже ходишь без палочки (а я-то все с палкой!). Боюсь, что Дрезденская галерея частично оказалась лишней.
Напишите, сюжеты каких картин вам непонятны. Я объясню.
Получил известие от Миши, у него все же 3 тройки. А вот мой другой внук (внук моей кузины, которая хорошо помнит вашего отца и сочельник в Киеве в 1924 году) <
Я был на выставке Свешникова[1186]. Это прекрасный художник, так рано и почетно окончивший свою жизнь. Особенно хороши и по стилю, и по образам иллюстрации к Пушкину и к Тургеневу.
Ну вот, всего доброго, сделайте все от вас зависящее, чтобы Новый год встретить с хорошими отметками. «Ну вот, зачем он так пишет, это скучно». Так подумали вы, кончая это письмецо. Но ведь это необходимо вам сделать.
Радость папы и мамы в ваших руках. Папа мне подарил по моему выбору рисунок Алеши.
Крепко жму руки,
Милый Алеша!
Тебе еще о твоих рисунках. Ты сделал успехи. У тебя уже есть свой почерк, это признание зрелости. (Но почерк твой в письмах плохой, и я не мог никак разобрать, какой я дедушка. Прости шутку и скажи мне: «Врач, исцелися сам».)
Ты уже схватываешь хорошо выпуклостью контур, передающий кратко и выразительно движение в покое. Ибо покой = остановленное движение, но его надо чувствовать. Понравилась мне и акварель, и звери: Мишка и птицы, особенно аист (или журавль).
С упорством добивайся своей цели, умей смотреть на картины, читать скрытое в них. Пусть твоими учителями будут и великие мастера прошлого.
Всего доброго.
Милый Павлуша,
Надеюсь, что ты уже двуногое существо и нога твоя свободна от лат.
О «Кларе Милич» хочу писать работу. В этой повести Тургенев описал оперную певицу Кадмину[1187], замечательную женщину. У меня есть очень интересный материал. Чем больше будешь читать вслух хороших книг, тем лучше будет и папе, и тебе самому.
Милый Алексиус.
Пальма Веккио не помню, так что и объяснить тебе не могу[1188]. Веккио значит «старый». Это прекрасный мастер колорита (венецианец).
«Флора» Nicolo Pussino (или Pausin) передает сцены из метаморфозы Овидия: самоубийство от обиды Аякса Телемонида (о нем спроси папу), превращение в цветок Нарцисса — он все любовался своим отражением в воду[1189].
Читай побольше книг, как это делает Павлуша.
Милые Павлуша и Алеша! Очень порадовали меня ваши письма. Мне нужно отвечать на много писем, потому я не пишу, как обычно, каждому из вас, а сразу обоим.
Павлушу заинтересовала «Крейцерова соната». Это очень мрачная повесть, но я согласен с Павлушей, что над ней следует задуматься молодым людям и моего времени, и вашим современникам. Вот только что мне не по душе в «Крейцеровой сонате». Толстой не показал, что духовные силы человека способны овладеть и осветить темные силы страстей, и прежде всего это может сделать любовь, если она станет организующей силой жизни, я имею в виду прекрасную любовь к женщине, очищающую человека, вдохновляющую его творчество, осмысляющую его жизнь, но к такой любви человек должен готовить себя, подавляя дурные инстинкты, развивая свои духовные силы.
Теперь ответ Алеше. Мне все понравилось, что ты писал о Тургеневе. Хочу сообщить ему, что я так любил Джемму, что, когда перечитывал эту повесть, пропускал страницы, где описывалась его измена, и вместе с Эмилем и Панталеоне был готов грозить Санину кулаком. И как изумительна та сцена, когда налетел вихрь, и они поняли, что любят друг друга, и лицо Джеммы было грозно, так поразила Санина ее красота.
Вот это очень глубокое наблюдение Тургенева. Так на древних русских иконах грозны лица ангелов. У Герцена есть тоже замечательное наблюдение: лицо его любимой Наташи было так счастливо, что на него легла печать страдания. Счастье, доведенное до вершин, граничит уже со страданием.
До свиданья в наших письмах. Ваши же посылаю папе и маме, они их порадуют. Привет маме, привет папе.
Дорогие мои мальчики, то бишь юноши!
Павлуша и Алеша!
Поздравляю Павлушу с окончанием школы, а тебя, Алеша, с окончанием семилетки. Надеюсь, что вы оба напишете мне о своих планах, мечтах. Сообщите также о здоровье мамы. Меня очень обеспокоило известие о ее болезни.
Теперь ваш папа дома. Вы попробуйте себе представить его состояние. Мрак и безделие. Мне страшно об этом подумать. Пусть же и вам сделается страшно.
А ведь вы можете в его мрак внести луч света. Дать ему дополнительную пищу: сговоритесь между собой по очереди, через день читайте отцу. Это Ваша теперь священная обязанность, ваш долг. Мне очень грустно, что я вам должен писать об этом. Но ваш папа мне писал, что вы не читаете ему, ни Павлуша, ни Алеша.
Я вас люблю, оттого и пишу, и мне больно думать о моем Гогушке. Привет: бабушке, маме и отцу.
Ему не говорите о моем письме вам.
Ваш
Милый Алеша! Твое письмо получил. Рад, что ты читаешь «Войну и мир». Только напрасно ты пишешь, что ищешь встретить в жизни героев этого романа, что теперь ищешь типов. Там есть и типы. Типичен Анатоль Курагин. Пенкосниматель. Но кн. Андрей, мой любимец, совсем не тип, а яркая и совсем особенная индивидуальность. Если хочешь, даже Пьер Безухий[1190] тип — это тип не своего времени, но это тип русского интеллигента Богоискателя. Как твои занятия, как работа Павлуши?
Ты хотел бы еще встретиться со мною. Но как? В Харьков приехать не могу, я даже в Ленинград на юбилей не мог приехать! Вот разве опять твой дядя (мамин брат) захочет взять вас с собой!
Читаете ли вслух папе, ты и Павлуша, это ваш очень сериозный долг.
Хватит ли у вас воображения представить, что вы ничего не видите, мрак бесконечный? Это очень страшно. А вы можете его смягчить не только чтением хорошей книги, но самым фактом заботы об отце.
Не досадуйте на меня за эти упреки, советы, убеждения. Ведь я это любя.
Всего удачливого и хорошего.
Только теперь решилась написать. Так тяжело сознание, что я одна, что Коли уже нет, что с ним нельзя поговорить, посоветоваться. С каждым днем — все тяжелее и тяжелее. Я держу себя в руках, придумываю всякие дела, чтобы чем-нибудь себя занять.
Слава богу, со мной согласилась жить моя племянница, очень хороший человек. Вместе и живем.
Летом (включительно) Ник. Павл. очень прилично себя чувствовал, но с 8 авг. очень изменилась погода, и он начал мечтать вернуться домой. А я и невестка моя всё говорили — сегодня погода плохая, а через день-два выглянет солнце и вы с радостью еще проживете недели две, для вас самое главное — воздух. Но Коля все же настоял, и 23 августа мы должны были ехать. 22 все было у меня упаковано, а в 6 часов вечера он решил проститься с соседями (это близко от нашей дачи); очень меня мучает, что я его не проводила (я в это время готовила ужин). По дороге он упал, его принесли на дачу, положили на диван на террасу, он был в полном сознании, я расспрашивала, как все случилось, — он говорил — сам не понимаю, может, голова закружилась и т. п.
Потом перенесли в комнату, начали его раздевать, и тут началась такая рвота, и, когда его уложили, я вдруг увидела, что правая рука упала, как плеть. У него оказался паралич правой стороны. Три дня он был в сознании — а потом перестал говорить. В течение недели к нам приезжал врач из поликлиники научных работников, но ему становилось все хуже. Больше не в силах писать. <…>
Вся общественность нашего дома и даже Союза писателей в память о Ник. Павл. очень хорошо отнеслись ко мне. Организовалась комиссия для переиздания произведений Ник. Павл., и прежде всего «Литературные места».
Милая, любимая доченька! Спасибо, спасибо за твою заботу об отце. Соня съездила в Москву и привезла твою посылку и инструкции к ней и, не дожидаясь, пока покажет меня моему врачу, сразу приступила к витаминам. Она так уверена, что ты писала инструкцию, согласовав ее с врачом! Будем верить, что витамины помогут мне, а в особенности это чудесное ощущение твоей заботы обо мне, моя радость! Итак, вы едете опять на юг. Надеюсь, что воры не нанесут вам визита в этот раз.
А будет ли Никита сопровождать твое «чадо» на дальний плот? Не слишком ли моя Мечта храбра? Вы купаетесь в теплом море, как я купался в детстве в Черном море.
Когда Соня уехала за посылкой, я воспользовался волей и слушал ночью передачу «Искатели жемчуга». Прошла гроза. Электрический свет включили. Чудесный запах пионов, жасмина и земли. И я так живо вспоминал твою маму и наше возвращение после взволновавшего нас осмотра виллы Адриана, когда мы слушали песню бродячего мальчика, такую вдохновенную арию Надира. Знаешь ли ты ее? В конце этой арии — «Прощай, мечта»! Я тебе об этом писал, не правда ли? Мечта, которую я никогда не увижу. Особенно люблю ту фотографию, где она с Алешей на берегу моря, с косичками. Пиши о ней подробнее.
Я тебе послал список книг по классической мифологии[1194] <
Пишу комментарий к дневнику твоей мамы. Он будет храниться как приложение к моим мемуарам «Путь жизни» в Ленинграде в Публичной библиотеке.
Обнимаю горячо всех вас.
Я разделяю твой восторг к Ван Клиберну[1195].
Анциферов 1992 —
Анциферов 2009 —
Анциферов 2014 —
Анциферов 2016
АЧ-1 — Н. П. Анциферов. Филология прошлого и будущего: Сборник материалов международной научной конференции «Первые московские Анциферовские чтения» / Под ред. Д. С. Московской. М.: ИМЛИ РАН, 2012.
АЧ-2 — Вторые московские Анциферовские чтения: Сборник статей по материалам международной конференции, посвященной 140-летию В. Д. Бонч-Бруевича / Под ред. Д. С. Московской. М.: ГЛМ; Три квадрата, 2014.
АЧ-3 — Третьи московские Анциферовские чтения: Сборник статей по материалам международной юбилейной конференции, посвященной 125-летию со дня рождения Николая Павловича Анциферова (3–6 декабря 2014 г.) / Под ред. Д. С. Московской. М.: ГЛМ; ИМЛИ РАН, 2015.
Вахромеева 2004 — Человек с открытым сердцем. Автобиографическое и эпистолярное наследие И. М. Гревса. (1860–1941) / Авт. — сост. О. Б. Вахромеева. СПб.: [Б. и.], 2004.
Герцен-5 —
Герцен-7 —
Герцен-12 —
Герцен-13 —
Герцен-14 —
Герцен-19 —
Золотарев 2016 —
Московская 2010 —
П. Г. Анциферов с сыном Николаем. 1890‐е гг. ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 470_1
Е. М. Анциферова. 1880‐е гг. ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 520
Гриша Фортунатов. 1900‐е гг. ОПИ ГИМ. 3 492 1 98324-5215-199 02
А. Ф. Фортунатов. 1910-е гг. ОПИ ГИМ. 1 492 1 98324-5215-198
Вс. Белокопытов. 1900-е гг. Семейный архив М. С. Анциферова
Анциферов-гимназист. 1900‐е гг. ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 483_1
Христина, Наталья и Татьяна Курбатовы в имении Барановка. 1910‐е гг. Семейный архив О. Л. Курбатовой
Софья Гарелина с матерью М. А. Крестовниковой. 1900‐е гг. ОР ИМЛИ. Ф. 427. Оп. 2. Ед. хр. 40
Людмила Оберучева (Мэка). 1900‐е гг. Семейный архив Наталии Лорд
Татьяна Оберучева. 1910‐е гг. ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 522_2
Анна Оберучева. 1900‐е гг. Семейный архив Наталии Лорд
Н. П. Анциферов и Т. Н. Оберучева среди членов Эрмитажного кружка. 1910‐е гг. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 491_1
Н. П. Анциферов и Т. Н. Оберучева. 1914 г. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 487_1
И. М. Гревс в своем кабинете. 1910‐е гг. Семейный архив М. С. Анциферова
Т. Б. Лозинская. 1910‐е гг. ЦГАЛИ СПб. Ф. 396. Оп. 1. Д. 390. Л. 2 об.
Н. П. Анциферов и И. М. Гревс среди слушателей дантевского семинария. 1910‐е гг. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 488_1
Свадебная фотография четы Анциферовых. 1914 г. ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 494_1
Татьяна Оберучева с Таточкой. 1915 г. Семейный архив М. С. Анциферова
Таточка Анциферова. 1917 г. ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 524_2
Н. П. Анциферов предположительно среди группы петроградских экскурсионистов. 1920‐е гг. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 497
Н. П. Анциферов среди выпускников школы № 15 (б. Тенишевское училище). 1922 г. Семейный архив М. С. Анциферова
Николай и Татьяна Анциферовы с детьми Сергеем и Таней. 1927 г. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 498_1
Н. П. Анциферов с сыном Сергеем. 1930‐е гг. Семейный архив Г. А. Штерна
А. Н. Оберучева с племянницей Таней Анциферовой. 1930‐е гг. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 526_1
Фотография из личного дела арестованного Н. П. Анциферова. 1929 г. Архив РНБ. Личный фонд А. Я. Разумова «Возвращенные имена»
И. М. Гревс. 1940 г. Семейный архив А. Г. Штерна
Г. А. Штерн. 1950‐е гг. Семейный архив А. Г. Штерна
Н. П. Анциферов с дочерью Таней. 1940 г. Семейный архив М. С. Анциферова
Н. П. Анциферов с внуком Михаилом. 1946 г. Семейный архив М. С. Анциферова
Н. П. Анциферов и С. А. Гарелина. 1950‐е гг. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 505_1
Братья Павел и Алексей Штерны. 1950-е гг. Семейный архив А. Г. Штерна
Н. П. Анциферов и Г. А. Штерн. 1950‐е гг. Семейный архив М. С. Анциферова
М. В. Юдина и В. И. Качалов. 1940‐е гг. Семейный архив А. Г. Штерна
Н. П. Анциферов с французской делегацией на Пушкинской выставке в ГЛМ. 1950 г. ОР ИМЛИ. Ф. 626. Оп. 13. Ед. хр. 97
Н. П. Анциферов со школьниками в День открытых дверей на Пушкинской выставке в ГЛМ. 12 февраля 1950 г. Семейный архив Н. П. Анциферова
Н. П. Анциферов и К. И. Федин. 1940‐е гг. Семейный архив М. С. Анциферова
Н. П. Анциферов в арбатской квартире. 1956 г. Семейный архив Наталии Лорд
Н. П. Анциферов с сотрудниками ГЛМ. 1950‐е гг. ОР ИМЛИ. Ф. 626. Ед. хр. 98
Н. П. Анциферов. Надпись на обороте фотографии. 1956 г. Семейный архив М. С. Анциферова
Спальня в квартире Анциферовых на 2‐й Аэропортовской. 1957 г. ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 531_1
Н. П. Анциферов на балконе квартиры на 2‐й Аэропортовской. 1958 г. Семейный архив М. С. Анциферова
П. Г. Анциферов с сыном Николаем. 1890-е гг.
Е. М. Анциферова. 1880-е гг.
Гриша Фортунатов. 1900-е гг.
А. Ф. Фортунатов. 1910-е гг.
Вс. Белокопытов. 1900-е гг.
Анциферов-гимназист. 1900-е гг.
Христина, Наталья и Татьяна Курбатовы в имении Барановка. 1910-е гг.
Софья Гарелина с матерью М. А. Крестовниковой. 1900-е гг.
Людмила Оберучева (Мэка). 1900-е гг.
Татьяна Оберучева. 1910-е гг.
Анна Оберучева. 1900-е гг.
Н. П. Анциферов и Т. Н. Оберучева среди членов Эрмитажного кружка. 1910-е гг.
Н. П. Анциферов и Т. Н. Оберучева. 1914 г.
И. М. Гревс в своем кабинете. 1910-е гг.
Т. Б. Лозинская. 1910-е гг.
Н. П. Анциферов и И. М. Гревс среди слушателей дантевского семинария. 1910-е гг.
Свадебная фотография четы Анциферовых. 1914 г.
Татьяна Оберучева с Таточкой. 1915 г.
Таточка Анциферова. 1917 г.
Н. П. Анциферов предположительно среди группы петроградских экскурсионистов. 1920-е гг.
Н. П. Анциферов среди выпускников школы № 15 (б. Тенишевское училище). 1922 г.
Николай и Татьяна Анциферовы с детьми Сергеем и Таней. 1927 г.
Н. П. Анциферов с сыном Сергеем. 1930-е гг.
А. Н. Оберучева с племянницей Таней Анциферовой. 1930-е гг.
Фотография из личного дела арестованного Н. П. Анциферова. 1929 г.
И. М. Гревс. 1940 г.
Г. А. Штерн. 1950-е гг.
Н. П. Анциферов с дочерью Таней. 1940 г.
Н. П. Анциферов с внуком Михаилом. 1946 г.
Н. П. Анциферов и С. А. Гарелина. 1950-е гг.
Братья Павел и Алексей Штерны. 1950-е гг.
Н. П. Анциферов и Г. А. Штерн. 1950-е гг.
М. В. Юдина и В. И. Качалов. 1940-е гг.
Н. П. Анциферов с французской делегацией на Пушкинской выставке в ГЛМ. 1950 г.
Н. П. Анциферов со школьниками в День открытых дверей на Пушкинской выставке в ГЛМ. 12 февраля 1950 г.
Н. П. Анциферов и К. И. Федин. 1940-е гг.
Н. П. Анциферов в арбатской квартире. 1956 г.
Н. П. Анциферов с сотрудниками ГЛМ. 1950-е гг.
Н. П. Анциферов. Надпись на обороте фотографии. 1956 г.
Спальня в квартире Анциферовых на 2-й Аэропортовской. 1957 г.
Н. П. Анциферов на балконе квартиры на 2-й Аэропортовской. 1958 г.
Наст. изд. С. 316.
Наст. изд. С. 404.
Наст. изд. С. 288.
ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 30. Л. 1.
ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 70.
См. об этом подробнее в главе 16 «Петербург Достоевского и Золотой век» в изд.:
Цит. по: Там же. С. 450.
До 1955 г. Музей революции располагался в Зимнем дворце.
«Былое» — журнал, посвященный истории русского революционного движения и Гражданской войны. Выходил в Петербурге — Петрограде — Ленинграде в 1906–1907, 1917–1926 гг.
Там же. С. 604.
Реминисценция из поэмы А. С. Пушкина «Полтава»: «Так тяжкий млат, / Дробя стекло, кует булат».
Наст. изд. С. 281.
Наст. изд. С. 80–81.
Наст. изд. С. 86.
Наст. изд. С. 121.
Наст. изд. С. 323.
Наст. изд. С. 323–324.
Наст. изд. С. 288.
Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б) — ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 2002. С. 214, 759.
Цит. по:
Год рождения указан по анкете, автограф Н. П. СПФ АРАН. Разряд IV [1922 г.]. Оп. 9. Ед. хр. 1. Л. 353.
Наст. изд. С. 499.
См. о ней воспоминания ее дочери и внучки Н. А. Лорд, Лизы Лорд, Л. С. Оболенской-Флам, С. Л. Голлербаха, М. Н. Соловьева, интервью с ней Валерия Сандлера в изд.: Вторые московские Анциферовские чтения: Сборник статей по материалам Международной конференции, посвященной 140-летию В. Д. Бонч-Бруевича / Сост., науч. ред. Д. С. Московская; отв. ред. Д. П. Бак. М.: ГЛМ; Три квадрата, 2014. С. 241–257.
См.:
См.:
Там же. С. 165–169.
Там же. С. 94–135.
Биография Лозинской и ее отношения с Анциферовым представлены здесь по публикации М. Б. Вербловской «Т. Б. Лозинская — друг Н. П. Анциферова» // Н. П. Анциферов. Филология прошлого и будущего… С. 371–377.
Цит. по:
См. о нем также:
Там же. С. 72.
Средневековье в рукописях Публичной библиотеки / Под ред. О. А. Добиаш-Рождественской. Л., 1925. Вып. 1. С. 78–93. Книга с дарственной надписью сохранилась в домашней библиотеке Штернов.
Архивно-следственное дело П-75789 (Архив Центра «Возвращенные имена» при РНБ). По делу проходили 15 человек.
Архивно-следственное дело П-42952. По делу привлечены 28 человек. Основные обвинения выдвигались против Анциферова и Я. А. Вейнерт-Влядих; от всех арестованных требовались показания об их контрреволюционной вредительской деятельности.
Печатается по первоисточникам: ГИМ 98324. ОПИ. Ф. 492.
«
Летние месяцы 1902–1903 гг., которые Анциферов провел на даче в Мотовиловке под Киевом, были временем страстного увлечения орнитологией, коллекционирования бабочек, птичьих яиц, птичьих перьев (Анциферов 1992. С. 421).
В 1900 г., увлекшись историческими романами В. Скотта и историческими хрониками В. Шекспира, Анциферов, а затем и его друзья начали рисовать рыцарей, придумывать им биографии и наконец перешли к вырезанию фигурок и созданию объемных картин из рыцарской жизни (Анциферов 1992. С. 62, 76–81).
Речь идет об анкете «О призвании» (1910) (см.: НИОР РГБ. Ф. 377. Карт. 6. Ед. хр. 30. 2 л.). Анкетирование студентов было задумано Фортунатовым с целью выявить их точку зрения на цели высшего образования.
Речь идет о групповой фотографии.
29 июня 1913 г. в 3 часа утра болгарские войска перешли в наступление на македонском участке границы. Боевые действия закончились спустя месяц, но стали прологом Первой мировой войны (
Открытка молодоженов, адресованная А. Ф. Фортунатову в преддверии свадебного путешествия по Европе.
Посещение
С началом Первой мировой войны указами Сената было объявлено о призыве на действительную службу ратников ополчения — всего мужского населения от призывного возраста до 43 лет включительно, способного носить оружие и не числящегося в составе постоянной армии. Первый разряд ратников (воинские чины, отбывшие общие сроки службы в постоянных войсках, и лица, признанные физически годными к службе, но не служившие) был призван 18 (31 июля) и 21 июля (3 августа) 1914 г. К ратникам второго разряда относились лица, физически негодные для службы, но способные носить оружие, и лица, имеющие льготы по семейному положению. Манифест о созыве ополчения ратников второго разряда был подписан 31 августа 1915 г., призыв начался 5 (18) сентября 1915 г. В личном деле Анциферова хранится датированное 18 апреля 1919 г. ходатайство Школьного совета Тенишевского училища об освобождении его от военной службы (ЦГА СПб. Ф. 2811. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 10). В автобиографии из личного дела члена Союза советских писателей Анциферов уточняет: «По окончании университета в 1915 году был оставлен при университете для подготовки к профессуре (ввиду чего был освобожден от воинской повинности)» (
День венчания Анциферова и Татьяны Оберучевой.
Неустановленное лицо.
Речь идет о смерти К. А. Фортунатова.
Система общественных благотворительных организаций, введенная в Санкт-Петербурге в 1908 г. для оказания систематической адресной помощи нуждающемуся городскому населению. В годы Первой мировой войны на них была возложена обязанность призрения членов семей мобилизованных нижних чинов и раздача казенных продовольственных пайков. Попечительство состояло из добровольных членов (Сводный отчет о деятельности городских попечительств о бедных в С.-Петербурге. СПб., 1914).
Анциферов служил младшим помощником библиотекаря в Публичной библиотеке Санкт-Петербурга с 1916 по 1921 г. (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 320. Л. 9).
Речь идет о письме с рассказом о смерти Александры Александровны Фортунатовой, скончавшейся 14 апреля 1916 г.
Екатерина Максимовна гостила у своей сестры Марии Максимовны
«Ребенок — это любовь, ставшая зримой. — Мы сами — сделавшийся зримым росток любви между природой и духом или искусством» (
Анциферов вспоминает рыбацкий поселок в Норвегии Буд, который он посещал с Гришей Фортунатовым в 1913 г. (Анциферов 1992. С. 438).
В 1915–1916 гг. в условиях Первой мировой войны велась подготовка реформы средней школы, вызванной перегруженностью программы и неупорядоченностью преподавания и с целью расширения профессионального образования населения для экономического освобождения России. Обсуждение проекта депутатами Государственной думы касалось деления школьного курса на ступени, выявления базовых предметов, вопросов эстетического и религиозно-нравственного воспитания, совместного обучения мальчиков и девочек, гуманитарного и естественно-технического образования (
Речь идет о профессии ученого-педагога. Начало семейной традиции положил прадед Алексея Федоровича Петр Федорович Фортунатов (ок. 1759–1815/20) (
«
Увлечение десятитомным романом Р. Роллана, публиковавшимся в 1904–1912 гг. и в 1916 г. удостоенным Нобелевской премии, восходит к литературно-философскому студенческому кружку И. М. Гревса, организованному в 1915–1916 гг. для изучения философских аспектов и перевода этого произведения. «Гуманизм (humana civilitas), столь свойственный нашему padre, также привлек его в Ромене Роллане. В тот год бушевала Первая мировая война. Ненависть стала гражданской доблестью. Шовинизм охватил все круги общества. <…> Ученые всего мира переругивались в торжественных декларациях, объявляя себя защитниками цивилизации. Лишь Р. Роллан выступил <…> против проповеди ненависти», — вспоминал Анциферов (Анциферов 1992. С. 173).
В годы Первой мировой войны было произведено переосвидетельствование белобилетников, запасных и ратников.
Возникший в начале Февральской революции Союз солдат-республиканцев направил усилия на развитие культурно-просветительской деятельности среди широких солдатских масс, подготовляя эти массы к сознательному участию в политической жизни страны. С этой целью Союзу, при скромных материальных средствах и незначительном числе активных работников, удалось издать свыше 1 миллиона 500 тысяч экземпляров брошюр, написанных авторами социалистического направления, распространить их и устроить ряд лекций по социальным и политическим вопросам. Благодаря содействию почетного члена Союза В. И. Лебедева, назначенного управляющим Морским министерством, и начальника походного штаба Н. И. Ратькова был открыт Первый Матросский университет. Занятия первой очереди начались 5 августа и закончились 30 августа 1917 г. (
Человек
Борьба за верховную власть между Марком
Герцен-5. С. 468.
Анциферов служил преподавателем (воспитателем) в Тенишевском училище Петрограда (после революции 1917 г. Советская школа 1‐й и 2‐й ступени 1‐го городского района) с 5 сентября 1917 г. по 1 сентября 1925 г. (ЦГА СПб. Ф. 2811. Оп. 1. № 100).
«Нет большего горя, чем вспоминать о счастливом времени в несчастье» (лат.) — цитата из «Божественной комедии» Данте, заимствована из эпизода о Паоло и Франческе и представляет собой начало рассказа тени Франчески о своей судьбе; фраза стала ходовым выражением, употреблявшимся в русской литературе со времен Пушкина и П. А. Вяземского без перевода.
В автобиографиях Анциферов датирует избрание то 1919 г., то 1920 г. Известно, что в 1920 г. он вел организационную работу по созданию историко-филологического факультета для Туркестанского университета, однако на службу не выехал. Президиум Тенишевского училища ходатайствовал перед руководством университета об отмене приглашения: «Отъезд Николая Павловича поставит училище в совершенно безвыходное положение. Огромная доля жизни старших классов связана непосредственно с Николаем Павловичем, он является вдохновителем и руководителем этой жизни. Им вызван особый моральный подъем среди учащихся. Приняв во внимание тяжелый моральный кризис, в котором сейчас находится юношество, было бы жестоко оборвать столь необходимую в этой области работу Николая Павловича. Прекрасный педагог, автор многих кружковых занятий, руководитель экскурсий в областях духовной и материальной культуры, Николай Павлович неотделим от училища, которому в настоящее время жизнь поставила огромные задания. Отпустить Николая Павловича значит в буквальном смысле разрушить жизнь школы» (ЦГА СПб. Ф. 2811. Оп. 1. № 100. Ед. хр. 130. Л. 16).
В 1852 г. приказом Министерства народного просвещения отец А. Ф. Фортунатова был переведен в Петрозаводск на должность директора Олонецкой губернской мужской гимназии и одновременно директора народных училищ. Младший сын Ф. Н. Фортунатова Алексей родился в Петрозаводске. В 1863 г., после выхода Ф. Н. Фортунатова в отставку, семья переехала в Москву (
12 апреля 1918 г. Советом народных комиссаров РСФСР был принят Декрет «О памятниках республики» с решением о сносе памятников, «воздвигнутых в честь царей и их слуг», во исполнение которого по постановлению Исполнительного комитета Петрозаводского горсовета были демонтированы памятник основателю Петрозаводска Петру I, открытый в честь 200-летия со дня его рождения на Круглой площади на средства государственной казны, и памятник Александру II, воздвигнутый в память о Царе-освободителе 30 августа 1885 г. на средства губернского земства на Соборной площади.
Неустановленное лицо.
Углубленный интерес Анциферова к истории жизни и идеям Герцена возник под влиянием А. Ф. Фортунатова и посещения могилы писателя в период пребывания в Ницце зимой 1906/07 г. С тех пор изучение наследия и судьбы Герцена переросло в осознанный научный интерес, который реализовал себя в ряде исследовательских и публикаторских проектов. Общественная позиция Герцена, его семейная драма, травма, углубившаяся увлечением жены Герцена немецким поэтом и политическим деятелем Г. Гервегом, были пережиты Анциферовым и Татьяной Николаевной как события собственной жизни (Анциферов 1992. С. 4, 10). У Анциферова долго сохранялось убеждение, что Наталия Александровна сумела преодолеть свое чувство к Гервегу. Выйдя из заключения в 1933 г., он познакомился с письмами Н. А. Герцен к Г. Гервегу по публикации Эд. Карра, долгое время относился к этой публикации с недоверием, но затем переработал с учетом ее свою книгу «Любовь Герцена» (не опубликовано), построенную прежде на презумпции верности Н. А. Герцен своему мужу. Впоследствии Анциферов неоднократно возвращался к трудным для него размышлениям на эту тему, в том числе и при работе над материалами Герцена и Огарева из «Пражской коллекции».
«
Возможно, предметом обсуждения была книга профессора Петербургского университета, описанного Анциферовым в мемуарах, Ф. Ф. Зелинского «Древнегреческая религия» (Пг., 1918), где, в частности, шла речь о «хорее» — соединении поэзии, танца, музыки, этой «триединой ячейки позднейших обособленных искусств» (
Речь идет об умерших вскоре после рождения близнецах, детях Герцена от Наталии Алексеевны Герцен.
Герцен-19. С. 141.
Анциферов был арестован в ночь с 24 на 25 февраля, 26‐го сослан в Сибирь в Ново-Николаевск по обвинению в недоносительстве на Анатолия Эсперовича Серебрякова (см. о нем:
Письма Анциферова Л. К. Белокопытовой печатаются по первоисточнику: АРАН. Ф. 584. Оп. 6. Д. 130. Подготовка текста, публикация, комментарии Д. С. Московской.
Герцен-12. С. 8.
Речь идет о Сергее, появившемся на свет 15 февраля 1921 г.
Весной 1906 г. во время очередного визита к родственникам Курбатовым в Барановку Анциферов начал занятия с неграмотными крестьянскими детьми 6–12 лет. «Ядро составили 20 человек, из которых около половины было девочек. Вскоре мы разделили наших учеников на группы, по степени их успеваемости. Утренние занятия состояли из обучения азбуке, арифметике и разучивания стихов. Ребята читали хором и нараспев» (Анциферов 1992. С. 108–109).
Возможно, речь идет о Михаиле Алексеевиче Фортунатове.
Печатается по первоисточнику: АРАН. Ф. 584. Оп. 6. Д. 130.
Печатается по первоисточникам из ОР РНБ. После научной обработки, еще не завершенной, письма будут присоединены к архиву М. Л. Лозинского (Ф. 1437).
На конверте обозначены адрес Лозинской: Ленинград, ул. Красных Зорь, д. 73–75, кв. 26, и адрес отправителя: ДПЗ, корп. 3, кам. 23. В ночь на 23 апреля 1929 г. Анциферов был арестован как участник «контрреволюционной монархической организации „Воскресенье“» («дело А. А. Майера»). Был помещен в ДПЗ на Шпалерной, 25. 22 июля 1929 г. он был приговорен к трем годам исправительно-трудовых лагерей и в августе отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения (Кемь). 4 мая 1930 г. был арестован в лагере как участник «контрреволюционной организации» в результате следствия по «делу Академии наук», в частности Центрального бюро краеведения, находился под следствием в изоляторе на Секирной горе на Соловках, 20 июня ему был продлен срок заключения на год. Летом 1930 г. он этапирован в Ленинград для следствия по «делу АН». 23 августа 1931 г. приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. Отбывал срок на Медвежьей горе, был освобожден осенью 1933 г. «по зачетам». Арест, пребывание в ДПЗ, ссылка описаны в мемуарах (Анциферов 1992. С. 323–398).
Основное положение рефлексологии как объективной психологии, согласно В. М. Бехтереву, состоит в том, что отдельные жизненные проявления организма имеют характер реакции на меняющиеся условия среды, с помощью которой он стремится отстоять и утвердить свое бытие.
Живописная школа в итальянском искусстве XIII — начала XVI в. с центром в Перудже, характерными чертами которой считаются тонкий лиризм и ощущение поэтической гармонии человека и природы, светлая мистика.
3 июня 1930 г. принято постановление Совета труда и обороны о строительстве Беломорско-Балтийского канала, соединяющего Белое море с Онежским озером и дающего выход к Балтийскому морю и к Волго-Балтийскому водному пути. Это была первая великая стройка, на которой был использован труд заключенных. Они принимали участие в его проектировании, проведении геолого-разведочных работ и строительстве (
Онежское озеро.
Речь идет об изд.:
«
День именин Татьяны Николаевны Оберучевой, 25 января.
Американский романист и сатирик, классик приключенческой литературы Джеймс Фенимор
Речь идет о книге А. Г. Яцевича «Пушкинский Петербург» со вступительной статьей П. Н. Столпянского (Л.: Общество Старый Петербург — Новый Ленинград, 1931). До 1935 г. книга дважды переиздавалась. Знакомство Анциферова с Яцевичем состоялось в обществе «Старый Петербург — Новый Ленинград». В октябре 1925 г. отдел популяризации общества, бывшее экскурсионное бюро «Старого Петербурга», работавший при деятельном участии и научном руководстве Анциферова, решением нового состава Совета общества был закрыт. Группа его старейших членов, первых организаторов общества, среди них его основатель искусствовед С. Н. Жарновский, выступила против такого решения, зафиксировав свое мнение специальным протоколом. Среди выступивших против этого мнения с резолюцией «протокол составлен тенденциозно и не соответствует происходящему» были поставившие под ней подписи А. Г. Яцевич (1888 г. р., юрист по образованию, ученый-археолог по профессии, член общества с середины 1924 г.), В. А. Таубер и П. Н. Столпянский. В 1925 г. председателем общества «Старый Петербург — Новый Ленинград» становится Столпянский. 4 декабря 1925 г. из общества вышли 43 человека, все из числа его старинных членов. Причиной послужило закрытие отдела популяризации, воспринятое как измена духу устава. Подводя итоги совершившемуся, А. Г. Яцевич заметил, что общество фактически распалось на два — «Старый Петербург» и «Новый Ленинград», с разным личным составом. По мнению Яцевича, «старый метод работы должен отпасть» (см.: Московская 2010. С. 38).
Речь идет об издании:
По-видимому, речь идет об именинах Сергея.
Речь идет о книге:
Речь идет о книге:
Речь идет о книге: Архив Н. А. и Н. П. и Огаревых / Собрал и приготовил к печати М. О. Гершензон; Ред. и предисл. В. П. Полонского; Примечания Н. М. Мендельсона и Я. З. Черняка. М.; Л.: Гос. изд-во, 1930.
Речь идет о рукописи «Любовь Герцена», посвященной жене А. И. Герцена, не публиковалась.
Неустановленное лицо.
Речь идет о романе «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» (1849), одном из самых популярных произведений английского писателя Чарльза Диккенса.
Приписка Сергея Николаевича Анциферова.
Реминисценция к словам героини пьесы А. П. Чехова «Три сестры» Ирины: «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…»
Речь идет об именинах Анциферова, 19 декабря, день памяти святого Николая Мирликийского.
Речь идет о книге поэта, религиозного мыслителя, одного из первых диссидентов и невозвращенцев Владимира Сергеевича Печерина (1807–1885), см.:
«
Анциферов цитирует первые строки из стихотворения В. Я. Брюсова «Одиночество» (1903).
Ср. с заметками от 25 июля 1933 г. из лагерного дневника Сергея Ивановича Тхоржевского (1893–1942), историка, арестованного в 1930 г. по «академическому делу» и до 1933 г. находившегося в Медвежьегорске: «На днях был грандиозный „шухер“ по всему лагерю. Еще в ночь на 22 по баракам ходили и объявляли: „завтра получайте завтрак до 8 утра, а с 8‐ми сидите и никуда не ходите на службу — будет выходной день“. Через 2 часа, в третьем часу ночи опять явились в бараки — с отменой предыдущего объявления. 22‐е прошло спокойно. Но 23‐го объявили: „вечерних занятий не будет; в 16 часов чтобы никого уже в Управлении не было“. Понятно, что ровно в 16 часов все повалили в столовую. Там предложили сразу брать и ужин — вечером давать не будут. Поэтому в технич<еской> столовой нельзя было пройти: вокруг сидящих за столами стояли ожидающие, пока первые кончат, чтобы занять их место (это бывает каждый день, но лишь вначале, в течение не более ½ часа; а в этот день такая картина продолжалась час). Увидав эту толкучку, я повернул обратно, в 1‐х чтобы взять ковш для ужина, а во 2‐х, чтобы подождать, пока очередь схлынет. Но когда я затем, пообедав и захватив ужин, собирался идти обратно в <
В 1933 г. Анциферов был принят на работу в Музей коммунального хозяйства г. Москвы заведующим Вводным (историческим) кабинетом. Московский коммунальный музей (в 1896–1920 гг. Музей городского хозяйства, с 1947 г. Музей истории и реконструкции Москвы, с 1986 г. Музей истории Москвы), ранее находившийся по адресу: Театральный проезд, д. 3, был открыт в Сухаревой башне 3 января 1926 г. 13 апреля 1934 г., когда начался снос башни в рамках Генеральной реконструкции Москвы, собрание Музея было перенесено в храм Иоанна Богослова под Вязом на Новой площади.
После освобождения Анциферов получил право выбирать город для проживания. По ряду причин, среди которых сложные отношения с Екатериной Михайловной и Анной Николаевной Оберучевыми, опекавшими его детей, и боязнь компрометировать друзей-ленинградцев (некоторые из них, например Д. А. Золотарев, Г. А. Штерн, пострадали из‐за связи с Анциферовым как «врагом народа»), он выбрал для жительства Москву. После освобождения осенью 1933 г. он поселился в Замоскворечье, в съемной квартире по адресу: ул. Пятницкая, д. 28, кв. 2, — в бывшем доме причта, входящем в ансамбль церкви Сщмч. Климента Папы Римского (XVIII–XIX вв.), неподалеку от сестер Курбатовых, у которых он прежде часто гостил (
2 декабря 1933 г. Анциферов заключил с издательством «Academia» договор на подготовку книги «Герцен в воспоминаниях современников», однако отрицательный отзыв заместителя руководителя редакционного совета Я. Э. Эльсберга, указавшего на слишком широкий охват «биографическим монтажом» фактического материала, не допустил книгу к изданию. Последовавшие в 1937 г. арест и ссылка Анциферова прервали его работу над биографией Герцена (Московская 2010. С. 57).
С 1 апреля 1932 г. по май 1934 г. директором издательства «Academia» являлся Л. Б. Каменев.
Речь идет о научно-популярной серии «История русских городов как история русского быта», предложенной А. М. Горьким издательству «Academia» в середине октября 1931 г. Проекты обрели высшее партийное кураторство. К исполнению проекта Каменев привлек Анциферова, которому принадлежат «Наметки плана монографии о Ярославле», получившие поддержку Горького. В работе над книгой Анциферову помогал А. А. Золотарев, историк-краевед Ярославщины, взявший на себя основной труд по подготовке рукописи. В 1935 г. книга была завершена, с положительным отзывом В. А. Десницкого одобрена к печати, но осталась неопубликованной, как и все другие подготовленные в рамках проекта монографии (см. подробнее:
См. примеч. 2 на с. 99 наст. изд.
Речь идет о договоре с издательством «Academia» на подготовку книги «Герцен в воспоминаниях современников».
Спектакль Московского художественного театра 2‐го «Сверчок на печи» (1914, инсценировка и постановка Б. М. Сушкевича) стал на долгие годы визитной карточкой этого театра.
В 1929 г., с начала коллективизации, в СССР разразился голод, была введена карточная система снабжения населения хлебом, затем — мясом, сахаром, маслом, чаем. В 1931 г. были введены карточки на промышленные товары, а в 1932–1933 гг. — на картофель. Карточки на хлеб были отменены с 1 января 1935 г., на мясо, жировые продукты, сахар и картофель — с 1 октября 1935 г.
«Только при наличии трудовой книжки <…> нетрудящиеся элементы пользуются правом передвижения и проезда как по территории Советской Республики, так и в пределах каждого отдельного поселения и правом получения продовольственных карточек» (Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. Отдел первый. Декреты Совета Народных Комиссаров. 19 октября 1918 года. № 73. Ст. 792. С. 893).
Письма Т. Н. Оберучевой сгорели в г. Пушкине в годы Великой Отечественной войны вместе с библиотекой и архивом Анциферова.
Юсуповский дворец, памятник архитектуры XVIII в., наб. Мойки, д. 94, в 1925 г. передан Союзу работников просвещения. Здесь разместился Центр творческого общения и досуга педагогической интеллигенции Ленинграда, затем Дворец культуры работников просвещения.
Спектакль «Петр I» (по одноименному роману А. Н. Толстого) был поставлен режиссером Б. М. Сушкевичем в Московском Художественном театре 2‐м в 1930 г.
Речь идет об издании:
Речь идет о Большом Устьинском мосте, построенном в 1881 г. по принятой в Москве трехпролетной, арочной схеме.
Герцен-12. С. 306.
ГАИМК — Государственная академия истории материальной культуры.
«
Спектакли «
Экспозиция на стене Вводного отдела (кабинета) Коммунального музея.
Книга В. В. Вересаева «
Анциферов вставляет в эту фамилию лишнюю букву «р». Мальвида фон Мейзенбуг (1816–1903) — немецкая писательница, переводчица, воспитательница. В 1862 г. отправилась в качестве преподавателя с Ольгой Герцен, дочерью А. И. Герцена, в Италию (см. о ней подробнее:
Вероятно, речь идет о трудностях при съеме и получении квартиры. Следующая фраза поясняет причины.
15 июня 1931 г. на Пленуме ЦК ВКП(б) было принято решение о строительстве Московского метрополитена, первая линия дублировала самые загруженные в то время маршруты наземного транспорта: от Сокольников до Парка культуры с дополнительной веткой от Театральной площади до Смоленской. Открытие метрополитена планировалось к 17‐й годовщине революции — к 7 ноября 1934 г., но состоялось 5 мая 1935 г.
Речь идет о невыполненной просьбе приобрести в издательстве книги.
Анциферов цитирует строки из стихотворения Н. С. Гумилева «Слова» из последнего прижизненного сборника поэта «Огненный столп» (1921).
Джузеппе
Анциферов шутливо обыгрывает имя фон Мейзенбуг и название главного произведения ее жизни — «Мемуары идеалистки».
Неустановленное лицо.
Анциферов пишет о двух важных театральных событиях. Спектакль «
Возможно, речь идет о самооправдании Анциферова в полемике с Лозинской, вызванной его увлечением Гарелиной. Известно одно «брянцевское письмо»: письмо режиссера и педагога Александра Алексеевича Брянцева (1883–1961), возглавлявшего в этот момент Ленинградский ТЮЗ, где он выступил в защиту своего учителя П. П. Гайдебурова, организатора и руководителя Общедоступного и Передвижного театра в Ленинграде, несмотря на то что их пути разошлись (
Сэр Джон
Анциферов неточно, по памяти цитирует стихотворения Вяч. И. Иванова «Счастье» (1917).
Анциферов цитирует письмо Виктора Гюго к А. И. Герцену от 15 июля 1860 г. в переводе с французского: «Благодарю вас за прекрасную книгу, которую вы мне прислали. Ваши воспоминания — это летопись счастья, веры, высокого ума и добродетели. Вы умеете хорошо мыслить и хорошо страдать, — два высочайших дара, какими только может быть наделена душа человека. Из глубины сердца поздравляю вас» (Герцен-14. С. 795–796).
Письмо Эрнста Гауга на французском языке напечатано в изд.: Герцен-7. С. 24–32; его перевод на русский язык: С. 32–41. Цитируемый фрагмент находится на с. 26, а на с. 34 его перевод на русский язык: «Она без всякого подозрения и беспокойства отдавалась его симпатии; у него же была полная возможность постепенно увлечь женщину, которая пала более наивно, чем сделала бы это другая, защищаясь».
Герцен-13. С. 514.
Возможно,
Анциферов неточно, по памяти цитирует стихотворение А. С. Пушкина «Элегия» (1830).
Анциферов ожидает выхода книги:
После ареста в 1834 г. А. И. Герцен был сослан в Пермь, затем в Вятку, по ходатайству В. А. Жуковского переведен на службу во Владимир. Здесь он женился, перевезя тайно свою невесту из Москвы. «Владимирское житье» завершилось в начале 1840 г.
Герцен-13. С. 534.
В пятой главе «Освящение бытия» книги Ф. Ф. Зелинского «Древнегреческая религия» (Пг., 1918) особое место отведено богине Гестии — символу домашнего очага, хранительнице семьи. О понимании семейной верности в духе Зелинского, чья биография отмечена многочисленными любовными связями, см.: Анциферов-1992. С. 159.
См. примеч. 1 на с. 99.
Правильно:
По-видимому, речь идет о Михаиле Алексеевиче Фортунатове, который был арестован в 1933 г. и осужден на 10 лет по так называемому делу «Автономная Камчатка».
Речь идет об издании:
Е. И. Гревс.
Неустановленное лицо.
Анциферов цитирует песню Гаэтана из пьесы А. А. Блока «Роза и крест» (1912–1913).
Софья Александровна Гарелина.
Гарелина и Анциферов официально заключили брак 10 сентября 1934 г.
Неустановленное лицо.
Печатается по первоисточнику: ОР РНБ. Ф. 1437. Оп. 1. Ед. хр. 64.
После ареста Анциферова в конце апреля 1929 г. у Т. Н. Оберучевой обострился туберкулезный процесс, и она была вновь помещена в туберкулезный санаторий в Детском Селе, где находилась в начале года. Через месяц Татьяна скончалась на руках Гревса, который известил Анциферова письмом в Кемь: «Дорогой друг мой! Выпало мне на долю сообщить Вам ужасную весть: в ночь на 23 сентября в третьем часу скончалась Ваша Таня. Ваша истинная любовь и Ваша крепкая вера помогут Вам перенести это новое тяжелое горе так, как Вы когда-то перенесли смерть Ваших старших детей. Тогда было легче — она была с Вами, но и теперь Вас поддержит неумирающий образ ее чудной души. <…> Таня несла разлуку, несла и болезнь с тою светлою силой, которая была ей присуща, несла как настоящая праведница, с неослабевающим мужеством и неповторимою простотою. Ни разу не изменила она своей замечательной духовной природе. Она много страдала телесно, но ее поддерживала вера и любовь. Чувствами своими и своим помышлением (Вы знаете это) она неразрывно была с Вами. Последний вечер и последнюю ночь ей стало легче (она сама несколько раз говорила это), до последних минут она была в сознании, все думала о Вас, о детях, об окружающих близких, все надеялась — и так тихо заснула; теперь мир покоится на ее лице. То полное единение, которое Вас связывало в протекшие счастливые годы Вашей общей жизни с нею, сохранится и в будущем, в вечности, в Вашей любящей душе: это даст Вам и дальше нераздельно с нею жить» (Анциферов 1992. С. 406). Арест, последнее свидание арестованного Анциферова с Татьяной Николаевной в Детском Селе, пребывание в ДПЗ описаны в мемуарах (Анциферов 1992. С. 327–337).
Печатается по первоисточнику: ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 136–154.
Речь идет, по-видимому, о переломе в отношениях с Софьей Александровной, объяснении в чувствах.
Внизу листа приписка: «Мне стало светлее. Погружаюсь в их мир».
Анциферов неточно, по памяти цитирует строки из стихотворения А. С. Пушкина «Воспоминания в Царском селе» (1814).
Анциферов цитирует продолжение стихотворения А. С. Пушкина «Воспоминание», сохранившееся в черновой рукописи (1828).
Цитируется «Воспоминания в Царском селе» А. С. Пушкина.
Речь идет о романе «Книга о маленьком братце: История одного брака» (М., 1914) шведского писателя Густава Гейерстама (1858–1909), знатока детской психологии, поднимавшего в своем творчестве вопросы семьи и брака.
Речь идет о Храме дружбы, концертном павильоне в стиле классицизма к юго-востоку от Собственного садика Царскосельского парка — одной из ранних работ архитектора Дж. Кваренги в России. Джакомо
Речь идет о Московском коммунальном музее.
Речь идет о повести Р. Роллана «Кола Брюньон».
Цитата из стихотворения А. Блока «Я не предал белое знамя…» (1914).
Цитата из стихотворения В. Брюсова «Одиночество» (1903).
«
Так у Анциферова. Верное написание:
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Реминисценция из стихотворения А. А. Ахматовой «Я научилась просто, мудро жить, / Смотреть на небо и молиться Богу, / И долго перед вечером бродить, / Чтоб утомить ненужную тревогу…» (1912).
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Неточное цитирование стихотворения А. Блока «Пушкинскому Дому»: «Что за пламенные дали / Открывала нам река! / Но не эти дни мы звали, / А грядущие века» (1921).
В 1934 г., в соответствии с Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР», были восстановлены исторические факультеты в Московском и Ленинградском университетах, и с 1 сентября 1934 г. они должны были начать работу. В этом году были приглашены в университет О. А. Добиаш-Рождественская и И. М. Гревс. И. М. Гревса увольняли из университета в первый раз в июле 1899 г. В 1902 г. он был восстановлен на службе. После повторного изгнания в 1923 г. он вернулся в университет в сентябре 1934 г. (Вахромеева. С. 305). Добиаш-Рождественская сразу после революции, в 1918 г., была избрана профессором Петроградского университета. В апреле 1929 г. ей было предъявлено обвинение по 58‐й статье, однако вскоре дело было прекращено.
Неустановленное лицо.
Цитата из пятой части мемуарной книги А. И. Герцена «Былое и думы» (Герцен-13. С. 375–376), в которой речь идет о состоянии сознания участников Французской революции в период последовавшей за ней реакции. Начало цитаты: «Но мог ли человек пройти искусом 1848 и 1849 года и остаться тем же?» В цитируемом фрагменте отмеченный многоточием пропуск «наших друзей».
Аскетизму католического святого Франциска Ассизского (1183–1226) было посвящено зачетное сочинение Анциферова, получившее высокую оценку И. М. Гревса, который отметил в работе талантливый опыт историко-психологического анализа (Московская 2010. С. 55–56).
Речь идет о «Тетради наших деток: Таточки и Павлиньки» (ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 89), которую вели Анциферов и его жена Татьяна.
«
Казеннова
В 1933 г. в издательстве «Academia»
Речь идет о книге Н. П. Анциферова и А. А. Золотарева «Ярославль. История. Культура. Быт».
Неустановленное лицо.
Речь идет о юбилейной, 1937 г., Всесоюзной Пушкинской выставке, организованной во исполнение Постановления СНК Союза ССР от 30 декабря 1936 г. «Об ознаменовании столетней годовщины со дня смерти А. С. Пушкина». К работе по организации выставки были привлечены крупнейшие пушкиноведы (М. А. Цявловский, Д. Д. Благой, С. М. Бонди и др.), историки (М. В. Нечкина, Е. В. Тарле) и другие специалисты. Выставка была открыта 16 февраля 1937 г. в Историческом музее Москвы (
Речь идет об эмоциональном состоянии сразу по возвращении из Белбалтлага.
В Литературном музее Анциферов вел «ответственную работу по экспозициям и литературоведческим исследованиям, касающимся периода сороковых годов», составлял путеводители по Подмосковью, готовил статьи, брошюры, публикации о Герцене, Тургеневе, Лермонтове и др., писал отчеты о командировках в «Коктебель, Ленинград, Одинцово, Звенигород и др. места, связанные с жизнью и творчеством М. А. Волошина, А. И. Герцена, М. Ю. Лермонтова» (РГАЛИ. Ф. 612. Оп. 1. Ед. хр. 60). В докладной записке от 26 апреля 1937 г. среди прочих пунктов Анциферов предлагает ГЛМ по завершении выставки Герцена (приуроченной к 125-летию писателя) провести «обследование и фотосъемку герценовских мест в окрестностях Москвы: Соколово, Покровское-Рубцово, Черная Грязь, Перово; обследованы были: Архангельское, Васильевское, Загорье, Перхушково, Покровское, Засекино», а также выступает с инициативой организовать постоянные выставки-уголки в герценовских местах: «план местности, снимки мест и лиц, связанных с Герценом по данной местности, тексты — относящиеся к данной местности». Предложение было принято, и Анциферов по заданию ГЛМ побывал на берегах реки Сходни в имении Соколово (см. примеч. 1 на с. 162). 18 июня 1937 г. состоялась поездка Анциферова в Черную Грязь, о чем свидетельствует его отчет дирекции ГЛМ (ГА РФ. Ф. 629-А. Оп. 1. Л. 1–24). Летом 1937 г. он отправляется в командировку в Ленинград для сбора материалов к выставке «Ломоносов». Поездка была удачной: Анциферову удалось отыскать у частного владельца портрет кисти поэта с авторской подписью.
Речь идет о сестрах Курбатовых.
Комедия испанского драматурга Лопе де Веги (1618).
Интересный пример анциферовской конспирологии. Речь идет не о болезни в семье Курбатовых, а о высылке в 1937 г. семьи Бер — Антонины Ивановны, урожд. Курбатовой, Георгия Анатольевича Бера, ее мужа, и их младшего сына Николая из Ленинграда в Казахстан как бывших дворян. Сообщено О. Л. Курбатовой.
Цитата из стихотворения Н. Гумилева «Канцона» (1917).
Речь идет о книге С. Т. Аксакова «Семейная хроника» (1856).
Речь идет о совместной поездке Анциферовых с А. Ф. Лосевым и В. М. Лосевой на Кавказ.
Речь идет об уплотнении.
Статья опубликована не была.
Вероятно, речь идет об изд.:
Неустановленное лицо.
Неясно, о каком издании идет речь.
Анциферов был арестован 5 сентября 1937 г. и помещен в Бутырскую тюрьму. 4 ноября 1937 г. переведен в Таганскую тюрьму, 21 ноября вечером вывезен оттуда. На следующий день составлялся этапный поезд, и 23 ноября он отбыл на этап, продолжавшийся 46 дней. 4 февраля 1938 г. прибыл с этапом на станцию Ружино. 4 февраля — 28 марта 1938 г. — пребывание в 145‐й колонне, 19‐м отделении Бамлага, на общих работах. 28 марта — 15 апреля 1938 г. — в 174‐й колонне, 19‐м отделении Бамлага, на общих работах. 15 апреля 1938 г. — 17 января 1939 г. — в 188‐й колонне, 19‐м отделении Бамлага, на общих работах. В мае 1938 г. Бамлаг разукрупнен, новый адрес Анциферова — 19‐е отделение Амурлага. 17 января — 28 июня 1939 г. — пребывание в 6‐й колонне, 19‐м отделении Амурлага. 28 июня 1939 г. — в 189‐й колонне, 19‐м отделении Амурлага. Из-за слабого здоровья Анциферов назначался не на самые сложные и тяжелые работы. В письмах указаны места его пребывания и сфера деятельности в лагере. 5–14 мая 1938 г. находился в филиале Сангородка на станции Ружино, готовил хвою для переработки на лекарства. 2 июня — 3 августа 1938 г., с перерывами, работал на заготовке дерна. 25 июня — 15 июля 1938 г. был заведующим баней и прачечной. С 3 августа 1938 г. по 1 января 1939 г. был учетчиком и делопроизводителем в конторе прораба по строительству домов. С первой декады дополнительно стал выполнять работу инструментальщика и кладовщика. 15 июля — 24 июля 1938 г. находился в Сангородке на станции Филаретовка. С 1 января 1939 г. работал как истопник, с 17 января грел смолу и мазал шпалы, с 29 января — дневальный по бараку, с 8 февраля 1939 г. — учетчик работы локомотивов, генераторов. С 28 июня 1939 г. был приемщиком лесоматериала, пиломатериала, камня, балласта. 28 ноября 1939 г. УНКВД по Московской области приняло решение об отмене приговора тройки. 6 декабря 1939 г. освобожден из мест заключения и убыл со станции Уссури Приморского края. 16 декабря 1939 г. вернулся в Москву. Хроника пребывания Анциферова в Амурлаге составлена А. Ю. Шпаком.
Заключенным запрещалось отправлять заявления через своих родственников обычной почтой. Они должны были отдавать почти все такие обращения лагерному начальству, чтобы лагерные сотрудники могли составлять сопроводительные справки, прежде чем отправлять их по месту назначения (ГАРФ. Ф. 9401с. Оп. 1a. Ед. хр. 33. Л. 134–135 об. Приказ НКВД 00514. 11–20 мая 1939). Здесь и далее реалии лагерного быта прокомментированы Э. Джонсон. Текст письма см. ниже, в разделе «Дополнение».
Обычно заключенные не могли писать домой, когда шло следствие.
В конце марта 1937 г. Анциферова в Большом Афанасьевском посетила гимназическая подруга покойной жены Анциферова Е. В. Григорьева, родственница белогвардейского генерала А. П. Родзянко. Анциферов с женой торопились в театр и смогли уделить нежданной гостье не более получаса. Григорьева искала у Анциферова совета и помощи в освобождении мужа, изобличенного в связях с троцкистами, белоэмигрантскими монархическими кругами и шпионаже. Разговор продолжения не имел и был вскоре забыт. Однако 5 сентября 1937 г. в квартиру № 1 по Большому Афанасьевскому, 41, вошел сотрудник оперативного отдела Управления государственной безопасности с ордером на производство ареста Анциферова. Основанием для начала следствия послужили донос о визите к последнему жены врага народа и не полученная адресатом, но переданная услужливыми руками в ОГПУ ее записка. В тот же день Анциферов был заключен в одиночную камеру Бутырской тюрьмы. 24 сентября ему было предъявлено обвинение в том, что он, «бывш. дворянин, в 1929 г. принимал активное участие в контрреволюционной группировке, был арестован по ст. 58 п. 11». 18 октября 1937 г. следствие по делу Анциферова закончилось. Было установлено, что арестованный «враждебно настроен к руководству партии и Советской власти, в прошлом являлся активным участником в контрреволюционной организации под названием „Воскресение“, которая была связана с Парижской белой эмиграцией. За к-р деятельность и шпионаж Анциферов три раза судим: в 1925 г. на 3 года ИТЛ, в 1929 г. на 3 г. ИТР и в 1930 г. на 2 года ИТР. Находясь в тесной связи с белогвардейцем — врагом народа Григорьевым и дочерью бывш. генерала Родзянко Е. В., Анциферов до последнего времени вел к-р. разлагательскую работу». Шпионаж в пользу белогвардейцев, в частности, подтверждался найденной при обыске у Анциферова картой-планом г. Пушкина. Объяснение, что она была необходима ему для работы над темой литературных мест по заданию Гослитмузея, не было услышано. 19 декабря того же года оперуполномоченный 4‐го отдела УГБ УНКВД Московской области, рассмотрев следственное дело, нашел его соответствующим обвинению — Анциферов «в течение нескольких лет вел контрреволюционную работу» — и счел его вину полностью доказанной. Дело без суда было передано на рассмотрение тройки Управления НКВД Московской области. Ее решением от 20 декабря 1937 г. Анциферов был заключен «в исправительно-трудовой лагерь на восемь лет, считая срок с 6 сентября 1937 г.» (Московская 2010. С. 59–60).
Речь идет о замысле А. Ф. Лосева составить двухтомную «Античную мифологию», собрание текстов. В первом томе должны были быть представлены космогонические и теогонические мифы, а затем следовала мифология Олимпа. Несмотря на договоры (1936, 1937) с издательствами, отрицательные отзывы М. А. Наумовой, профессора ИФЛИ Н. А. Куна и др. закрыли публикацию книги. Книга была издана впервые в 2005 г. (
Цитируется строка из стихотворения Вл. Соловьева «Бедный друг, истомил тебя путь…» (1887).
Речь идет о сюите «Песня Сольвейг» из камерно-симфонического произведения норвежского композитора Э. Грига «Пер Гюнт» (1875) к одноименной пьесе Г. Ибсена.
Центральный музей художественной литературы, критики и публицистики, созданный в 1933 г., был упразднен 16 июля 1934 г. приказом наркома просвещения. Вместо него был создан Государственный литературный музей, который, согласно этому приказу, уже не имел юридической автономии и был введен в состав Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. Старое здание Ленинской библиотеки — Пашков дом.
Неустановленное лицо.
30 сентября— день памяти святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.
В эпилоге романа Лежнев напоминает Рудину его сравнение себя с мифическим странником — Вечным Жидом: «Ты назвал себя Вечным Жидом». Тургеневский герой на протяжении всего романа остается странником, скитающимся по России с места на место. Это блуждание не случайно, оно определено попытками Рудина найти себе применение в жизни, «принести хотя ничтожную пользу», которые терпят всякий раз фиаско, и не только: они приобретают характер многократно повторяющихся однотипных ситуаций.
Махорка была своего рода валютой в лагерях. Скорее всего, такие подарки курильщикам помогли Анциферову найти покровительство и избегать общих работ.
В заключительной части своих мемуаров, «1937‐й год», Анциферов вспоминал: «Словно мне в утешение в камеру ввели очень симпатичного юношу — Повало-Швейговского. С двух слов мы сблизились. Цитировали стихи Вл. Соловьева. Юноша очень тосковал. Что-то будет с его женой и девочками Наташей и Таней (имена моих дочерей, мои любимые имена!). Эта встреча была для меня последней улыбкой жизни в Бутырках» (Конволют 3. Л. 12. Семейный архив М. С. Анциферова).
Анциферов заболел в Крыму малярией.
Возможно, А. И. Бакулин.
Дочь хозяйки дома в Коктебеле, см. об этой поездке ниже, в письме от 27 августа 1938 г.
Речь идет о «кавказском путешествии» в 1936 г. с семьей Лосевых.
Вероятно, речь идет о Елене Николаевне Гоголевой (1900–1993), артистке Малого театра, игравшей героиню в пьесе А. Н. Островского «Таланты и поклонники».
Возможно, речь идет о семье или родственниках А. П. Чехова или актера Михаила Чехова. В 1928 г. Михаил Чехов эмигрировал из Советской России.
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Цитата из стихотворения Вл. Соловьева «Бедный друг, истомил тебя путь…» (1887).
Правильно:
Анциферов вычеркнул здесь «слабосильной».
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Грузинскому поэту и государственному деятелю Шота
К письму приложен засушенный цветок. На листе надпись рукой С. А. Гарелиной: «Цветочек, присланный Колей со станции Уссури».
Неточная цитата из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: «…если в самом деле хватит меня на клейкие листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить еще не расхочу».
В письмо вложены засушенные цветы с пометой Анциферова.
Известный перевод Ф. И. Тютчева стихов Микеланджело: «Молчи, прошу, не смей меня будить. / О, в этот век преступный и постыдный / Не жить, не чувствовать — удел завидный… / Отрадно спать, отрадней камнем быть» (1855).
Анциферов неточно, по памяти цитирует строки стихотворения А. Блока «О доблестях, о подвигах, о славе…», правильно: «Я звал тебя, но ты не оглянулась, / Я слезы лил, но ты не снизошла. / Ты в синий плащ печально завернулась, / В сырую ночь ты из дому ушла» (1908).
После национализации в 1917 г. усадьбы графов Шереметевых «Кусково» здесь был создан Государственный музей-усадьба «Кусково», с 1919 г. открытый для посещения как уникальный архитектурный и садово-парковый памятник с обширными художественными, библиотечными и архивными фондами.
1850–1852 гг. были трагическими в жизни Герцена: он пережил измену жены, гибель в кораблекрушении матери и младшего сына, смерть жены от родов.
Речь идет о Наталье Алексеевне Тучковой, любовнице Герцена и жене Огарева.
Вероятно, речь идет об Ирине Николаевне Теплых и Ф. А. Фортунатове.
Отсылка к стихотворению Н. Гумилева «О тебе»: «О тебе, о тебе, о тебе, / Ничего, ничего обо мне! / В человеческой, темной судьбе / Ты — крылатый призыв к вышине» (1917).
В письмо вложен засушенный цветок.
Описано в мемуарах в главе «Содружество Эрмитажного кружка» (Анциферов 1992. С. 202–214).
Подробно описано в главе «Шахтинское дело научной интеллигенции» (Анциферов 1992. С. 390–421).
В деле по обвинению Анциферова сообщается, что 5 февраля 1931 г. помощник начальника 2‐го Отделения СОУ ПП ОГПУ в ЛВО Стромин, рассмотрев «дело по обвинению группы лиц, занимавшихся контрреволюционной деятельностью в составе монархической организации — „Всенародный Союз Борьбы за Возрождение Свободной России“», постановил завести на Анциферова самостоятельное следственное производство. 5 марта 1931 г. «Уполномоченный СО Шондыш допросил Анциферова Н. П. и рассмотрел следственный материал на него, по коему гр. Анциферов Н. П. достаточно изобличается в участии в контрреволюционной группировке в Экскурсоюзе» (Московская 2010. С. 59–60).
Письмо подверглось перлюстрации: внутри конверта запись рукой неустановленного лица карандашом: «Н. П. Анциферов к-р 8 лет».
Речь идет о романе «
Анциферов цитирует слова из арии Садко одноименной оперы-былины Н. А. Римского-Корсакова (1896).
В Крыму Анциферов заболел малярией.
Речь идет о книге К. Г. Паустовского «Исаак Левитан» (М.; Л.: Детгиз, 1938).
Речь идет о книге В. Я. Кирпотина «Александр Сергеевич Пушкин. 1799–1837» (М.: Гослитиздат, 1936).
Возможно, речь идет об издании: М. Горький: материалы и исследования / Под ред. В. А. Десницкого. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938.
Письмо перлюстрировано: внутри конверта запись рукой неустановленного лица карандашом: «Н. П. Анциферов к-р 8 лет».
Неустановленное лицо.
Именины сына Сергея.
Письмо перлюстрировано: внутри конверта рукой неустановленного лица карандашом «Н. П. Анциферов к-р 8 лет».
Цитаты из стихотворения А. Фета «Измучен жизнью, коварством надежды…» (1864).
См.: М. Горький. Материалы и исследования, II. М.: Изд. Акад. Наук СССР, 1936.
Строки из стихотворения Авсония «Эпитафия на могиле человека счастливого» (
Вероятно, речь идет о книге стихов Г. Р. Державина. В 1933 г. в Большой серии «Библиотеки поэта» вышел том его произведений.
Письмо перлюстрировано: внутри конверта запись рукой неустановленного лица карандашом «Н. Анциферов к-р 8 лет».
Неустановленные лица.
Намек на то, что письмо неофициальное.
Цитируются строки из песни Гаэтана из поэмы Блока «Роза и крест».
Цитируются строки из поэмы Блока «Возмездие».
Письмо перлюстрировано: внутри конверта запись рукой неустановленного лица карандашом: «Н. П. Анциферов к. р. 8 лет».
Цитата из стихотворения Ф. Тютчева «Последняя любовь»: «О, как на склоне наших лет / Нежней мы любим и суеверней… Сияй, сияй, прощальный свет / Любви последней, зари вечерней!» (1851–1854).
«
Упомянута поездка с И. М. Гревсом и его семинарием, посвященным Данте, по Италии в 1912 г.
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Использовано название пьесы В. Шекспира.
Воспоминания об олеандре почти буквально будут воспроизведены в мемуарах ученого (Анциферов 1992. С. 336–337).
5 сентября 1937 г. — день ареста Анциферова.
Неустановленные лица.
Неустановленное лицо.
На Медвежьей горе Анциферов читал курсы для коллекторов и работал хранителем горных пород на геолбазе (Анциферов 1992. С. 380–393).
Анциферов не имел права передвигаться без конвоя.
Намек на то, что письмо неофициальное. Отсутствие пометы на конверте это подтверждает.
Воспоминания из этого письма вошли в текст мемуаров Анциферова.
Письмо перлюстрировано: внутри конверта запись: «Н. П. Анциферов. К.‐р. 10 л.»
Название поэмы А. Блока.
См.:
Содержание и выражения этого письма были использованы С. А. Гарелиной в ее письмах Ежову, Анциферов писал то же в своих обращениях к начальнику лагеря.
Оперативный отдел в лагере.
Анциферов выписывал накладные и счет-фактуру на строительные материалы.
Ромсдальские горы — область Норвегии с высокими горными массивами. Описаны в мемуарах Анциферова (Анциферов 1992. С. 223–225).
Пересказ или вольный перевод фрагмента
Текст письма с этими воспоминаниями о пребывании в Норвегии вошел в мемуары Анциферова (Конволют II. Л. 79. Семейный архив М. С. Анциферова).
Неточная цитата из стихотворения А. Блока «Благословляю все, что было…» (1912).
Речь идет о сотруднице Гослитмузея Наталии Павловне Верховской.
Неустановленное лицо.
В своих письмах домой заключенные часто сравнивали своих жен с Ярославной из «Слова о полку Игореве» или цитировали знаменитый «Плач Ярославны» из оперы. См., напр.:
Гравий добывали как в селе Филаретовка, где до сих пор действует карьер, так и вблизи железной дороги, вблизи реки. После этих работ было образовано много искусственных водоемов.
Правильно «Темный цветок».
С середины августа по середину октября на территории края устанавливается комфортная температура, исчезает гнус, дожди редкие и, как правило, скоротечные.
В письмо вложен засушенный лист дуба.
Речь идет о Дмитрии Ивановиче Шаховском (см. примеч. 4 на с. 128), который в ночь с 26 на 27 июля 1938 г. был арестован. Несмотря на заступничество В. И. Вернадского, расстрелян в 1939 г.
Неустановленное лицо.
Цитата из романа «Евгений Онегин» А. С. Пушкина.
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Жена И. М. Гревса.
Неустановленные лица.
Не удалось установить, о каком магазине идет речь.
Цитата из стихотворения «Вспомнил я старую сказку…» А. Блока (1913).
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «На холмах Грузии…» (1829).
«
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Надеждой сладостной младенчески дыша…» (1823).
Неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Ночь» («Мой голос для тебя и ласковый и томный…») (1823).
Цитата из стихотворения А. Блока «Ты помнишь? В нашей бухте сонной…» (1911–1914).
Постановка пьесы «Три сестры» была возобновлена в 1940 г.
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Бесы» (1830).
Цитата из песни Ф. Шуберта «В путь» на слова В. Мюллера в переводе с немецкого И. Ф. Тюменева: «Вода примером служит нам / Примером! / Ничем она не дорожит / И дальше, дальше все бежит, / Все дальше!».
Заключенных назначали на
Возможно, речь идет о Наталье Николаевне Андреевой (урожд. Фроловская; 1897–1970), жене протоиерея Ф. К. Андреева (репрессирован, умер в 1929 г.). Арестована в 1930 г., осуждена на три года концлагерей с заменой на три года ссылки в Казахстан. Работала на стройках ГУЛАГа в 1935–1942 гг., в том числе в Дмитрове и Куйбышеве. Н. П. Анциферов познакомил с ней Г. А. Штерна, когда тот работал на строительстве канала Москва — Волга. О Н. Н. Андреевой см.:
Речь идет о Мюнхенском соглашении, подписанном 30 сентября 1938 г. премьер-министром Великобритании Чемберленом, премьер-министром Франции Эд. Даладье, рейхсканцлером Германии Гитлером и премьер-министром Италии Муссолини, о разделении Чехословакии и передаче ею Германии Судетской области. В Испании продолжалась гражданская война. Франко удалось захватить большую часть страны и взять под контроль население Испании. В 1937–1938 гг. наибольшее сопротивление оказывало население Страны басков.
Неточная цитата из пьесы Л. Андреева «К звездам» (1905).
Речь идет о стихотворении Фета «На смерть Мити Боткина»: «Тебя любили мы за резвость молодую, / За нежность милых слов…» (1886).
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Воспоминание» (1828).
Реминисценция из поэмы А. С. Пушкина «Полтава»: «Так тяжкий млат, / Дробя стекло, кует булат».
Неточная цитата из стихотворения Ф. Тютчева «Есть в осени первоначальной / Короткая, но дивная пора — / Весь день стоит как бы хрустальный, / И лучезарны вечера…» (1857).
Вероятно, у Бакулиных.
Неустановленные лица; 7 декабря отмечается день великомученицы Екатерины.
В лагере почтовая экспедиция забирала письма и посылки на местном предприятии связи и раздавала их заключенным (после проверки). Если посылка пропала после того, как экспедитор забрал ее с местной почты (под расписку), тогда лагерь нес финансовую ответственность. Если посылка была потеряна до того, как она попала в руки экспедитора, тогда Министерство связи несло ответственность и должно было платить компенсацию за потерянные вещи (РГАЭ. Ф. 3527. Оп. 7. Д. 74. Л. 136; Д. 410. Л. 15; ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 327. Л. 41).
Лосевы
Речь идет о Тагере Евгении Борисовиче (1906–1984). Литературовед, научный сотрудник Института мировой литературы АН СССР, автор работ о М. Горьком, русской литературе ХХ в., друг Анциферова. Его имя по цензурным соображениям не было названо.
27 октября 1938 г. состоялся торжественный вечер во МХАТе в честь 40-летия театра. На нем присутствовали Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Андреев, Микоян, Жданов, Ежов, Хрущев и Булганин.
«
Речь идет о пребывании в одиночной камере, куда его бросили в 1930 г. после пересмотра дела; описано в мемуарах, в главе «Шахтинское дело научной интеллигенции» (Анциферов 1992. С. 250–373).
Цитата из стихотворения В. И. Жуковского «Песня» (1818).
Уссурийский край был заселен по большей части переселенцами из западных губерний Российской империи: Полтавской, Киевской, Черниговской, Волынской, Харьковской, — которые на новом месте зачастую строили свои дома по подобию украинских.
Речь идет об эпизоде, когда Чехов защитил Миролюбова от нападок Горького за выпуск какой-то «богоискательской» статьи Волжского: «Вам в попы надо, в иеромонахи надо идти, а не в редакторы марксистского журнала». На что Чехов, улыбаясь, говорил: «Уж очень все близко к сердцу принимает Горький. Напрасно он так волнуется и по поводу моего здоровья, и по поводу богоискательства в журнале. Миролюбов же хороший человек. Как попович, любит церковное пение, колокола…» (Шиповник: Альманах. Кн. 23. СПб., 1914. С. 188).
Речь идет о романе А. С. Яковлева.
Имеется в виду 7‐й номер журнала «Советский музей» за 1938 г.
В 7‐м номере журнала печаталась статья Н. Любовича «Писатель-большевик (выставка „Жизнь и творчество Н. Островского“)».
Речь идет о рецензии В. Невского «Хороший замысел — скверное исполнение», опубликованной в 7‐м номере журнала «Советский музей» за 1938 г. В рецензии упомянуты альбомы: «Галлерея великих писателей» / Сост. Н. Столов. М.: ГЛМ, 1935; Классики мировой литературы / Сост. Я. С. Горенштейн. М.: ГЛМ, 1935; Галлерея русских писателей: хронология главных произведений и краткая библиография / Сост. Н. Столов. М.: ГЛМ, 1936. В завершение рецензент отмечает: «Неудивительно, что для таких поверхностно-гимназических „сочинений“ оказались почти не нужны высказывания о классиках мировой литературы классиков марксизма-ленинизма».
Речь идет об издании: Тургенев и его время: Сборник / Под ред. Н. Л. Бродского. М.: ГИЗ, 1923.
По-видимому, Анциферов передал адрес жены своему знакомому по лагерю и просил его, чтобы тот в случае его смерти, ареста или этапа уведомил Гарелину о происшедшем.
День памяти святого Николая Мирликийского Чудотворца, в честь которого был крещен Анциферов.
Неточная цитата из поэмы А. С. Пушкина «Полтава» (1828–1829).
Ср.: «Наталья Александровна обладала чувством исключительной ответственности за судьбу своих детей. Н. А. Тучковой, своей „Консуэле“, она писала 21 декабря 1848 г.: „…Мне иногда так страшно становится глядя на своих детей — что за смелость, что за дерзость сделать новое существо, заставить его жить и не иметь ничего, ничего для того, чтоб сделать жизнь его счастливою…“» (Н. А. Герцен (Захарьина). Материалы для биографии. Статья и публикация Н. П. Анциферова // Литературное наследство. Т. 63. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 368).
Цитата из романа Р. Роллана «Жан-Кристоф»: «— Жизнь, — повторил Оливье, — что такое жизнь?
— Трагедия, — отвечал Кристоф. — Урра!» (
Неточная цитата из стихотворения А. Блока «О, весна без конца и без краю…»: «…Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! И приветствую звоном щита!» (1907).
Наиболее ценные письма, мемуарного характера или содержащие важные рассуждения, Анциферов имел обыкновение копировать или дублировать в последующих посланиях жене. Данное письмо повторяет текст предыдущего, от 3 ноября 1938 г.
Видимо, имеется в виду интерес к греческой культуре и греческому языку в Римской империи после 30 г. до н. э., когда на землях, некогда входивших в империю Александра Македонского, установилось римское владычество.
По преданию,
Семь наиболее знаменитых мыслителей Греции, прославившихся мудрыми высказываниями о жизни. В их число всегда входили Фалес Милетский («Ни за кого не ручайся»), Солон Афинский («Жизни конец наблюдай»), Биант Приенский («Худших везде большинство»), Питтак Митиленский («Лишку ни в чем!»), причем имя Фалеса чаще всего начинает список. В списке Авсония, кроме названных, встречаем Хилона из Спарты, Клеобула из Линда и Периандра из Коринфа. Список мыслителей, которым был посвящен храм на вилле Адриана, несколько иной — он заканчивается Аристотелем.
Возможно, Анциферов читал «Жизнеописание Адриана» в переводе на один из европейских языков; в русском переводе с латыни выражения «в предсмертном бреду» нет. Известно, что Адриан перед смертью страдал от лихорадки.
Опера Жоржа Бизе «
Текст письма вошел почти без изменений в состав мемуаров (Анциферов 2016. С. 154–157).
Сознательно опущено продолжение — «Бог».
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Что в имени тебе моем…» (1830).
После снятия Н. И. Ежова начался пересмотр дел и освободилось ограниченное число заключенных. Анциферов сам получит свободу к концу года в связи с этой кампанией.
Неточная цитата из стихотворения Н. Минского «Серенада»: «Счастлив, кто спит, кому в осень холодную / Грезятся ласки весны. / Счастлив, кто спит, кто про долю свободную / В тесной тюрьме видит сны» (1879).
Неточная цитата из стихотворения «Демон» А. С. Пушкина: «В те дни, когда мне были новы / Все впечатленья бытия…» (1823).
Намек на то, что будет сложнее отправить неофициальные письма.
Неустановленное лицо.
Заключенные, которые участвовали в кружках самодеятельности, организованных культурно-воспитательной частью в лагере, получали некоторые привилегии.
Речь идет об Аркадии Акимовиче Штейнберге (1907–1984), поэте-переводчике, художнике. Впервые был арестован в 1937 г. и получил срок восемь лет по статье 58–10. Оправдан и освобожден в ноябре 1939 г. Главные и наиболее известные его работы в жанре поэтического перевода (или поэтического переложения, по выражению самого Штейнберга): эпическая поэма Дж. Мильтона «Потерянный рай» и книга стихов китайского поэта и художника эпохи Тан Ван Вэя. Отдельными изданиями в переводе Штейнберга выходили книги стихов У. Вордсворта, С. Т. Кольриджа, Р. Саути, Дж. Г. Байрона, Дж. Китса, Г. У. Лонгфелло, Р. Киплинга, Ф. Гёльдерлина, Г. Гейне и мн. др. Один из основных переводчиков черногорского поэта-коммуниста Радуле Стийенского, ставшего в 1937 г. одним из ключевых свидетелей при аресте Штейнберга.
Роман Иоганна Христиана Фридриха
Неточная цитата из стихотворения П. Вяземского «Еще дорожная дума»: «Даль — невеста под фатою! / Даль — таинственная даль! / Сочетаешься с тобою — / И в жене невесту жаль!» (1832).
«
Речь идет о денежном переводе, который был выслан Гарелиной в Таганскую тюрьму.
М. Л. Лозинский был награжден орденом «Знак Почета» 30 января 1939 г.
Лесозаводск находится на широте 45.47885, ср.: широта Одессы — 46.47747. В Приморском крае бытует присказка: «Широта-то крымская, да долгота колымская». Летом температура поднимается за сорок градусов, а зимой спускается до сорока ниже нуля.
См. примеч. 4 на с. 217 наст. изд. О
По-видимому, речь идет о
Неустановленное лицо.
Речь идет о событиях Февральской революции. 27 февраля (12 марта) 1917 г. всеобщая политическая стачка переросла в вооруженное восстание. 2 (15) марта 1917 г. император Николай II отрекся от престола в пользу брата Михаила, который вопрос о власти оставил за Учредительным собранием.
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829).
О днях четы Анциферова в Красной Славянке оставила воспоминания воспитанница, см.:
Цитата из поэмы А. Блока «Роза и крест» (1912–1913).
Цитата из стихотворения С. Я. Маршака «Почта» (1927).
Речь идет о смерти Екатерины Михайловны Оберучевой (1870–1938?).
Скорее всего, имеется в виду доклад Жданова на XVIII съезде ВКП(б) «Изменения в Уставе ВКП(б)», в котором говорится об отмене массовых чисток в партии и о необходимости бороться против злостных клеветников, опорочивающих честных работников. Доклад был прочитан 18 марта 1939 г.
Неустановленное лицо.
Повесть Л. Н. Толстого.
Речь идет о Кирилло-Белозерском мужском монастыре Вологодской епархии Русской православной церкви, в XV–XVII вв. он был центром духовной жизни Русского Севера.
Ферапонтов Белозерский Богородице-Рождественский мужской монастырь Вологодской епархии; основан в XIV столетии. В его строениях сохранились росписи прославленного иконописца Дионисия.
Поездка описана в мемуарах Анциферова (Анциферов 1992. С. 408).
Неясно, о ком идет речь.
Имеются в виду герои романов И. С. Тургенева «Дворянское гнездо», «Рудин», «Новь».
Речь идет о сказке датского писателя Г. Х. Андерсена «Бутылочное горлышко» (1857).
Ферму начинали собирать с берега с промежуточной временной опорой.
Строки из стихотворения А. С. Пушкина «Ответ» (1830).
На строительстве использовались обыкновенные паровые локомобили, работавшие на дровах.
«
Неточная цитата из стихотворения А. Блока «Когда ты загнан и забит…» (1911), завершающегося строкой: «А мир — прекрасен, как всегда».
Часто употребляемое в литературе XIX в. выражение, принадлежащее удаленному от дел Цицерону; он имел в виду досуг, посвященный занятиям наукой, литературой и искусством. Поджио
Видимо, речь идет о публикации в 1936 г. в журнале «Огонек» (№ 11–17, 19–23).
Речь идет об Иване Михайловиче Гревсе.
Приложено написанное карандашом письмо жены заключенного, адресованное Анциферову.
«
Речь, по-видимому, идет о Якове Ивановиче Алкснисе (1897–1938); в январе 1937 г. он был назначен на должность заместителя народного комиссара обороны по авиации.
Неточная цитата из стихотворения А. Блока «По улицам метель метет…» (1907).
Неустановленное лицо.
И. М. Гревс.
Неустановленное лицо.
Роман
Неточная цитата из романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы».
Неточная цитата из романа «Соборяне» Н. Лескова: «Жизнь кончилась, и начинается житие».
Неустановленные лица.
Имеется в виду второй железнодорожный мост, строившийся во время прокладки Бамлагом вторых путей Транссиба. Первый мост был построен в 1895 г. Железная дорога пересекает реку Уссури только в городе Лесозаводске.
Строки из песни, ставшей популярной в годы Гражданской войны в России и широко известной благодаря роману «Чапаев» (1923) Д. Фурманова.
Опера «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Римского-Корсакова была поставлена в 1907 г. в Санкт-Петербурге, в Мариинском театре.
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Предчувствие» (1828).
«Божественная комедия. Ад» Данте в переводе М. Л. Лозинского и с комментариями И. М. Гревса вышла в 1939 г.; в 1940 г. — с комментариями А. И. Белецкого.
Неустановленное лицо.
30 сентября 1900 г. постановлением Отделения русского языка и словесности Российской академии наук для подготовки Полного собрания сочинений А. С. Пушкина была образована Пушкинская комиссия, членом которой был Н. П. Анциферов. В 1933 г. Пушкинская комиссия была реорганизована и перешла в ведомство Института русской литературы. Ее миссией осталось «создание твердой базы для академического издания Пушкина». Комиссией было начато периодическое издание «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии». Первые два тома вышли под редакцией Ю. Г. Оксмана. В 1936 и 1937 гг., после его ареста, фактическим редактором следующих томов стал Д. П. Якубович.
Неточная цитата из стихотворения А. Блока «Голос из хора»: «Как часто плачем — вы и я — / Над жалкой жизнию своей! / О, если б знали вы, друзья, / Холод и мрак грядущих дней! /…Весны, дитя, ты будешь ждать — / Весна обманет. / Ты будешь солнце на небо звать — / Солнце не встанет… / Будьте ж довольны жизнью своей, / Тише воды, ниже травы!» (1910).
Цитата из стихотворения С. Надсона «Умерла моя муза!..». Возможно, Анциферов имеет в виду романс на слова неизвестного автора, музыка Л. Дризо: «Не могу уж смеяться…» с припевом: «Ах! Облетели цветы, догорели огни, / Для меня все умерло: и любовь, и мечты» (1885).
Упомянутый текст письма не обнаружен.
Роман Жюля Верна.
Анциферов вспоминает летнию поездку 1936 г. на Кавказ с семьей Лосева и путешествие 1937 г. с женой в Крым и на Украину, в Софиевку, на могилу отца, приуроченную к сороковой годовщине его смерти.
«
Цитата из цикла «Подражания Корану» А. С. Пушкина, созданного в период Михайловской ссылки в 1824–1826 гг.
Анциферов после освобождения из Белбалтлага вернулся в Ленинград.
Цитата из «Илиады» Гомера, любимого Анциферовым с детства произведения.
Неточная цитата из «Слова о полку Игореве».
По-видимому, речь идет о симфонической сюите
Неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «N. N.» (1826).
Цитата из романа «Евгений Онегин» А. С. Пушкина.
Речь идет об издании: Тургенев в записях современников / Вступ. статья Б. М. Эйхенбаума. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1929.
«На Пятницкой меня навестил проф. Б. М. Энгельгардт. Я с ним встречался раза два. Он сказал, немного смущаясь: „Мне хотелось проверить одну догадку. Я сидел в ДПЗ в одиночке и там прочел надпись:
— Эту запись сделали вы?
— Да, я“» (Анциферов 1992. С. 398).
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «19 октября» (1825).
Возможно, речь идет о племяннице С. А. Гарелиной Татьяне Бакулиной.
Неточная цитата из стихотворения Т. Шевченко «N. N.» (1847).
Мартовский номер «Нового мира» за 1939 г. был посвящен 125-летию со дня рождения Т. Г. Шевченко. Внимание Анциферова привлекли статьи: «Эстетика Тараса Шевченко» М. Шагинян, «Невольничья поэзия» Н. Бельчикова, «Представители революционной демократии и Шевченко» Л. Ходорковского и «Шевченко-художник» Л. Варшавского. Номер был иллюстрирован зарисовками Шевченко, запечатлевшими быт ссыльных и местных жителей, киевские ведуты и сельские пейзажи Украины. С большой степенью вероятности Анциферова заинтересовала статья члена Пушкинской комиссии АН СССР, текстолога и археографа Николая Федоровича Бельчикова, которого Анциферов знал лично. Особое внимание Бельчиков уделил нравственному состоянию Шевченко во время 10-летней ссылки. Бельчиков цитировал дневник поэта: «Все это несправедливое горе, все роды унижения и поругания прошли, как будто не касаясь меня. Малейшего следа не оставили по себе. Ни одна черта в моем внутреннем образе не изменилась…» Стойкость Шевченко придавала силы Анциферову, а рисунки напоминали дни киевского детства и юности.
Неточная цитата из стихотворения Т. Г. Шевченко «Сонце заходить, гори чорніють…» (1847).
Эти воспоминания вошли в главу «Петербургский университет. Профессора» мемуаров (Анциферов 1992. С. 155–164).
Речь идет о А. А. Штейнберге.
Ср.: из письма заключенного В. С. Цыплёва семье: «На днях прибыл Московский этап 2400 человек большинство 58 ст. Много тузов и среди них заместитель Наркома Здравоохранения РСФСР Смирнов. Работает на общих работах на тачках под конвоем» (
Речь идет о Польском походе Красной армии (17–29 сентября 1939 г.), результатом которого стало присоединение восточных областей Польской республики к Украинской и Белорусской ССР соответственно, а также части Виленского края к Литовской республике.
Речь идет об именинах Гарелиной.
Неточная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «И скучно и грустно…» (1840).
Речь идет о стихотворении А. Блока «Девушка пела в церковном хоре», заканчивающемся словами: «И только высоко, у Царских Врат, / Причастный Тайнам, — плакал ребенок / О том, что никто не придет назад» (1905).
Неясно, о чем идет речь.
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Предчувствие» (1828).
Евангельские персонажи, сестры Лазаря,
Неточная цитата из стихотворения Тютчева «Накануне годовщины 4 августа 1864 г.», посвященного годовщине смерти от чахотки Е. А. Денисьевой: «Вот бреду я вдоль большой дороги / В тихом свете гаснущего дня… / Тяжело мне, замирают ноги… / Друг мой милый, видишь ли меня? <…> Вот тот мир, где жили мы с тобою, / Ангел мой, ты видишь ли меня? / Завтра день молитвы и печали, / Завтра память рокового дня… / Ангел мой, где б души ни витали, / Ангел мой, ты видишь ли меня?»
Речь идет о постановке балета «Ашик-Кериб»
Неточная цитата из «Пролога» поэмы А. Блока «Возмездие»: «Жизнь — без начала и конца. / Нас всех подстерегает случай. / Над нами — сумрак неминучий, / Иль ясность божьего лица» (1911).
Речь идет о чувстве, которое пережили Анциферов и Татьяна Борисовна Лозинская.
«
Строка из стихотворения А. С. Пушкина «Бессонница» (1830).
Сергей Анциферов поступил в Институт живописи, скульптуры и архитектуры Всесоюзной академии художеств.
Речь идет о Б. М. Энгельгардте и о его реферате «
В 1908 г. С. А. Венгеров организовал в Санкт-Петербургском университете для студентов-филологов Пушкинский семинарий, занимающийся между прочим составлением словаря поэтического языка Пушкина. Вышло (СПб., 1911) два выпуска трудов этого семинария («Программа составления словаря поэтического языка Пушкина» и исследования А. Бема «К вопросу о влиянии Шатобриана на Пушкина»). В семинарии обучались знакомые Анциферову Ю. Н. Тынянов, Б. М. Эйхенбаум, Ю. С. Оксман.
Речь идет о романе датского писателя Г. Банга «Без родины» (М., 1911). Основной темой его творчества была утрата дворянской культуры, угасание которой и гибель, социальная и физическая, представлялись ему неизбежными.
Воспоминания о Норвегии вошли самостоятельной главой «Норге» в мемуары Анциферова (Анциферов 1992. С. 217–233).
Неустановленное лицо.
Речь идет о переговорах, начатых в апреле 1938 г. по инициативе СССР. Целью переговоров было обезопасить северные границы страны. Ожидалось, что Финляндия в случае угрозы нападения внешнего врага примет помощь Советов. Переговоры продолжались более года. Последний раунд прошел в Москве в октябре — ноябре 1939 г., итогами которых Анциферов интересовался. 13 ноября 1939 г. финская делегация, не видевшая смысла в дальнейших переговорах, приняла решение прервать их и вернуться в Хельсинки. На следующий день на заседании Главного военного совета Сталин заявил: «Нам придется воевать с Финляндией». К этому времени и финские, и советские войска уже активно дислоцировались вдоль границы обоих государств. 30 ноября 1939 г. началась советско-финская война, продлившаяся до 13 марта 1940 г.
В сентябре — октябре 1939 г. СССР заключил с Латвией, Эстонией и Литвой Пакты о взаимопомощи, согласно которым они впустили на свои территории советские войска.
«
«
«
Вл. С. Соловьев скончался 31 июля (13 августа н. ст.) 1900 г. Похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря рядом с могилой отца.
Чувственное, плотское, физиологическое начало в любви, коренящееся в животной природе человека, по Соловьеву, не должно быть совершенно изгнано из отношений, но он призывал отдать предпочтение духовному соединению любящих.
«
«
Печатается текст телеграммы. Анциферов был освобожден по пересмотру дела 2 декабря 1939 г., ему предстояло преодолеть 8931 километр от станции Уссури до Москвы.
Расстояние от станции Уссури до Тюмени составляет 6792 километра.
Печатается по первоисточнику: ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П–4895. Л. 63–65.
Печатается по первоисточнику: НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 233. Ед. хр. 3.
Печатается по первоисточнику: РГАЛИ. Ф. 612. Оп. 1. Ед. хр. 336. Л. 1.
Письмо написано в день ареста Анциферова и заключения в Бутырскую тюрьму. Речь идет о комнате в г. Пушкин по адресу: ул. Революции, д. 14, где с 1924 г. проживала семья ученого и где после смерти матери и арестов отца продолжали жить до начала Великой Отечественной войны его дети Татьяна и Сергей. В квартире, уплотняемой новыми жильцами, находились архив и библиотека ученого.
Речь идет о книге «Героическая Москва и ее прошлое». Опубликована не была.
Речь идет о лекциях, которые читал Анциферов больным и раненым красноармейцам.
Речь идет о характеристике, данной Бонч-Бруевичем арестованному Анциферову.
За период с декабря 1941 по июнь 1942 г. Анциферов прочитал 59 лекций и провел 15 бесед, получив высокие оценки слушателей: «Лекция на тему „Героическая Москва“, прочитанная командному и политическому составу тов. Анциферовым Н. П., прошла с успехом, образно, ярко и доходчиво. Перед аудиторией была воскрешена Москва. Прекрасно показан исторический путь становления Москвы и ее народные герои, ставшие во главе народного движения, направленного против иноземных захватчиков. С чувством большого удовлетворения командиры, политработники и бойцы прослушали интересную лекцию и искренно по-фронтовому горячо благодарят тов. Анциферова за доставленное удовольствие и отдых. Зам<еститель> нач<альника> политотдела (тыловых частей и подразделений 33 армии. —
Хранится в архиве Бонч-Бруевича (НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 54. Ед. хр. 7).
Вечер памяти А. Н. Толстого состоялся в ГЛМ в январе 1945 г.
На момент написания этого письма Бонч-Бруевич в созданном им Литературном музее официальной руководящей должности не имел. Лишь 21 декабря 1945 г. приказом по Комитету по делам культурно-просветительских учреждений он был назначен Главным редактором изданий Гослитмузея. В ответ на это свое письмо Анциферов получил гневную отповедь Бонч-Бруевича: «В последнее время ряд работников Гослитмузея — некоторые из старых и больше новые похваливают меня, что я бываю „у них“, совершенно забывая, что они скорее находятся „у меня“. Ведь музей-то продуман и организован, устроен, собран действительно мной: о нем никто никогда не думал и все предложения устраивать это мои, с моей настойчивостью и упорством удалось это сделать и думаю не без успеха. Теперь его разрушают и продолжают разрушать, и это изумительное ГАУ (Главное архивное управление при НКВД. —
Статья Анциферова «Герцен и Женевский конгресс мира и свободы (К 75-летию со дня смерти А. И. Герцена)» опубликована в журнале «Вестник АН СССР» (1945. № 1/2. С. 22–29).
О Бакунине Анциферов упоминает в цитате из переписки Герцена с Н. П. Огаревым: «В письме к Огареву от 8 сентября 1867 г. Герцен выразил свое опасение по поводу предстоящей речи Бакунина: „Он может говорить: как Фармазон, как демократ, как социалист, как богослов неверия etc. etc. Но пусть скажет, что, как русский, он мог бы только вести полемику за то, что вся Европа нас понимает по-польски“. Речью Бакунина, который был чужд его позиции, Герцен остался недоволен» (
Находясь в
Идея выставки принадлежала Б. П. Козьмину. Являясь в то время заместителем директора по ученой части Гослитмузея, он предложил ее 29 марта 1946 г. на заседании комиссии при редакции ГЛМ по составлению редакционного плана на 1947 г. Идея была поддержана Бонч-Бруевичем. Работа по ее организации была возложена на Советский отдел, возглавляемый А. Б. Штейном.
В июне 1946 г. известному литературоведу, сотруднику Пушкинского Дома, автору диссертации «Очерки из истории англо-русских литературных отношений (XI–XVII вв.)» (1937)
«
Возможно, речь идет о статье президента Чехословацкой Республики Э. Бенеша «Новая славянская политика» (Правда. 1944. 24 апреля. С. 3–4), где утверждались особый демократизм славян, дружественность, способность обрести свободу в рамках своих государств и, в то же время, сплотиться настолько, чтобы вместе решать конфликты, которые прежде разделяли их. И «после войны славянские народы захотят решать главные международные и внутренние проблемы на базе новой демократической общности славянских народов».
Речь идет о подготовке издания: Литературные экскурсии по Москве. Культурные очаги Москвы XVIII века. Москва в жизни и творчестве А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, А. И. Герцена, Н. В. Станкевича, А. Н. Островского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, А. М. Горького, В. В. Маяковского / Общ. ред. В. Бонч-Бруевича; науч. конс. Н. П. Анциферова. М.: ГЛМ, 1948.
Речь идет о сборнике «Литературные экскурсии по Москве».
В сборнике «Литературные экскурсии по Москве»
На с. 56 сборника — сноска от редакции: «Намеченный здесь маршрут для пешеходной экскурсии несколько растянут. Желательно совершать переезды на автомобиле. В случае необходимости сокращения маршрута экскурсию можно начать на ул. Воровского (ныне Поварская. —
В указанном выше сборнике «Литературные экскурсии по Москве» значится научная консультация Анциферова. Книга подписана к печати 16 августа 1948 г.
Речь идет о статье Виноградовой «Горький в дореволюционной Москве». Что именно вызвало в ней сомнения Анциферова, неясно. В конце статьи помещено замечание «От редакции»: «Маршрут настоящей экскурсии посвящен местам, связанным с пребыванием Горького в дореволюционной Москве и с характеристикой ее в произведениях Горького». Эти характеристики в тексте статьи даны петитом.
Критика опубликованной Гослитмузеем в 1944 г. книги Анциферова «И. С. Тургенев. К 125-летию со дня рождения» (редактор Н. Л. Степанов) не остановила главного редактора изданий ГЛМ, и в 1947 г. предпринимается «второе издание, расширенное вдвое», уже под редакцией В. Д. Бонч-Бруевича.
Из письма И. Н. Томашевской от 14 марта 1948 г.: «…я заболел 1) гриппом, 2) обострилась давно давно умолкнувшая и забытая стенокардия и 3) обострилась гипертония. До сих пор меня не выпускают на работу» (НИОР РГБ. Фонд 645. Карт. 35. Ед. хр. 15. Л. 11).
Дом творчества Литфонда РФ расположился в бывшей усадьбе графа Воронцова, перешедшей вскоре купцу Малееву, а после 1886 г. — в собственность издателя и редактора журнала «Русская мысль» В. М. Лаврова.
Имеется в виду С. А. Гарелина.
Путешествию, о котором упоминает Анциферов, предшествовало оскорбительное для В. Д. Бонч-Бруевича увольнение его с поста главного редактора изданий Музея.
Согласно медицинскому заключению о состоянии здоровья Бонч-Бруевича, составленному в 1950 г., он был болен артериосклерозом, гипертонической болезнью, эмфиземой легких, сахарным диабетом, хроническим воспалением печени и желчного пузыря (НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 34. Ед. хр. 5. Л. 33).
В ноябре 1951 г. С. А. Гарелина пережила тяжелый сосудистый криз, который привел ее к инвалидности.
Речь идет об издании: Иконографические и мемориальные материалы «Пражской коллекции»: обзор // Литературное наследство. М., 1956. Т. 63. Кн. III: Герцен и Огарев. С. 753–792.
Печатается по первоисточнику: НИОР РГБ. Ф. 645. Карт. 35. Ед. хр. 20. Л. 3.
Евангельская реминисценция: Мк. 5: 1–13; Лк. 8: 26–33.
Речь идет об экспозиции в Доме-музее Ф. М. Достоевского на Божедомке (ныне ул. Достоевского, д. 2), одном из первых литературных музеев Москвы, открытом в 1928 г., в котором сотрудничал Анциферов с 1946 г. В 1951 г., в канун 130-летия писателя, Анциферов сообщал Томашевским о новой волне интереса властей к Достоевскому после огульного отрицания его творчества в 1930–1940‐х гг.: «В Музее у нас новости. Бор<ис> Павл<ович> <Козьмин> (директор) вызвал меня и сообщил с таинственным видом, чтобы я был в такой-то день, в такой-то час в Музее Достоевского, что Федором Михайловичем заинтересовались в очень высоко стоящих кругах. В назначенное время состоялся осмотр. Сперва казалось мне по выражению лиц и по репликам, что дело идет к закрытию Музея. Когда прочли книгу отзывов, то настроение явно изменилось. Через несколько дней пришло распоряжение готовить план реорганизации Музея с расчетом на увеличение площади в пределах квартиры, которую некогда занимала семья Достоевского» (НИОР РГБ. Ф. 645. Карт. 35. Ед. хр. 16. Л. 16–16 об.). В 1956 г., в канун 135-летия писателя, Анциферов вел борьбу за то, чтобы «теперешнее помещение Музея» было отдано «мемориальной части. Тут его мебель, мемориальные вещи, книги, портреты, любимые им картины из его собрания, виды мест, без попытки создать сложные ансамбли, но с тем, чтобы все было оформлено так, чтобы не походило на склад случайных вещей». Однако в отсутствие Анциферова, он был в поездке в Карпаты, «отдел свернул на свой обычный путь (политпросвет работы). Позавчера была у нас приемная комиссия: Мики-маус (вероятно, В. В. Ермилов), <В. С.>Нечаева и <Л. П.>Гроссман» (последний очень скоро исчез) (Там же. Ед. хр. 17. Л. 18 об.). «Все было перемещено. Я договорился с Фединым, что он от Московской секции Союза писателей направит бумагу о том, что юбилей Достоевского включается в программу борцов за мир, как юбилей Гоголя. Я Федину передал прилагаемый текст и получил обещание от него и от Тихонова. Как известно, такого постановления не было. При встрече я спросил Фадеева и получил любезный, но странный ответ: „Я работаю в другой секции“. Тихонов же посоветовал обратиться к Суркову! Достоевский опять в руках Заславского, Ермилова» (Там же. Ед. хр. 17. Л. 14 об.). Одной из причин, послуживших развитию конфликта Анциферова с руководством экспозиционного отдела, стало его намерение поместить Евангелие в витрину, посвященную роману «Братья Карамазовы». Проекты экспозиционных планов выставок, посвященных Достоевскому, 1955–1956 гг. хранятся в ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 15, 16.
Печатается по черновику ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 163.
Критический отзыв
Речь, по-видимому, идет о
Статья «О Карамазовщине» была впервые напечатана в газете «Русское слово» (1913. 22 сентября) с подзаголовком «Письмо в редакцию» и примечанием редакции: «В письме, сопровождающем настоящее письмо в редакцию, сам автор так определяет свою задачу: „Я глубоко убежден, что проповедь со сцены болезненных идей Достоевского способна только еще более расстроить и без того уже нездоровые нервы общества“».
Белкин
Речь идет о постановке «Братья Карамазовы» в инсценировке В. Немировича-Данченко. Роли исполнял ряд актеров, личных знакомых Анциферова: Федор Павлович Карамазов — В. Лужский, Иван — В. Качалов, Алеша — Готовцев. Премьера состоялась 12 октября.
В 1956 г. концепцию зала и витрин, посвященных роману «Братья Карамазовы», Анциферов разрабатывал совместно с В. В. Акопджановой.
Анциферов проводит аналогию между противоположными в советской критике оценками Достоевского: как писателя-обличителя, с одной стороны, и как писателя-реакционера, с другой, — и войной двух ветвей Плантагенетов за власть над Англией, получившей название Войны Белой и Красной розы (1455–1485).
В конце 1850–1860‐х гг. творчество А. Майкова было связано с осмыслением ключевых событий русской истории. Он пишет поэму «Странник» (1867), «Стрелецкое сказание о царевне Софье Алексеевне» (1868), переводит «Слово о полку Игореве» (1866–1870) и другие произведения, находящие горячий отклик Достоевского. После прочтения «Софьи Алексеевны» он делится в письме Майкову из Флоренции от 15 (27) мая 1869 г. идеей воссоздания в стихах, «которые сами по себе, безо всякого усилия, наизусть заучиваются», событий, определивших ход русской истории, ее ключевых этапов и важнейших черт национального характера. Но воссоздать «без эгоизма, без слов от себя, а наивно, как можно наивнее, только чтоб одна любовь к России била горячим ключом» (
О евклидовой геометрии в романе «Братья Карамазовы» в главе «Бунт» размышляет Иван Карамазов. В его интерпретации идея сходящихся в бесконечности параллельных прямых символизирует его видение проблемы добра и зла во Вселенной: «Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее — всё бытие было создано лишь по эвклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Эвклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности» (
Печатается по первоисточникам: ОР РГБ. Ф. 27. Ед. хр. 166–173.
Ответ на письмо Г. А. Штерна от 3 августа 1939 г., где Штерн сообщал: «Я сижу сейчас в своем рабочем кресле за своим письменным столом, который Вы помните, верно, еще в давние годы на Надеждинской улице».
Приписка С. А. Гарелиной: «Милый Георгий Александрович, надеюсь, что с пропиской в Москве все пойдет гладко, т. к. дело прекращено, а паспорт выдан в Москву. Все еще не верю нашему счастью. Ник. Павл. в лучшем виде, чем ожидала, только нервы надо поправить. Умоляю его не спешить с работой, а он все торопится. Хорошо бы повидаться».
В семейном архиве Штернов сохранилась рекомендация, данная Г. А. Штерну И. М. Гревсом как кандидату в преподаватели латинского языка в высших учебных заведениях, датированная 16 февраля 1939 г.
Неустановленное лицо.
Только что (12 ноября) завершилась советско-финляндская война, сопровождавшаяся затемнением города.
Сергей Анциферов был студентом Института живописи, скульптуры и архитектуры Всесоюзной Академии художеств. У института было два общежития; одно из них на наб. Красного Флота (совр. Английская наб.), д. 62.
Вероятно, речь идет о смене руководителя Наркомата просвещения, в ведомстве которого был ГЛМ. До 28 февраля 1940 г. наркомом просвещения РСФСР был П. А. Тюркин (1897–1950); впоследствии арестован в связи с «Ленинградским делом», умер в тюрьме. Вместо него был назначен Владимир Петрович Потемкин (1874–1946), историк, педагог, дипломат.
С 1924 г. Гревсы проживали по адресу: Васильевский остров, 9 линия, д. 48, кв. 15. Видимо, со временем квартира превратилась в коммунальную. В письме к Е. Я. Рудинской от 21 сентября 1934 г. Гревс пишет: «Даже пришлось за неимением места в стесненной квартире (мы теперь все вместе занимаем две комнаты, Катину и мой бывший кабинет) и за недостатком средств существования продать свою библиотеку» (Вахромеева 2004. С. 333). 24 января 1940 г. Т. Б. Лозинская пишет Анциферову: «Бытовые условия невероятно плохи — их жильцы совершеннейшие садисты и задались целью извести стариков, иначе их поведения объяснить нельзя. Мария Сергеевна и Иван Михайлович плачут от обиды и раздражения» (Там же. С. 346).
Речь идет о переработке первого тома издания «Очерков из истории римского землевладения» (1899) и подготовке второго тома. Из печати не вышли.
Вероятно, в это время Анциферов занимал должность заведующего сектором.
Предположительно
Книга вышла в 1946 г.
См.:
На адресной стороне карточки штамп: «Просмотрено военной цензурой».
Славянское движение в Советском Союзе началось в июле 1941 г. широкой публикацией в средствах массовой информации статей о бедствиях славян на оккупированных фашистами территориях. В РГАСПИ удалось обнаружить письмо Я. Хавинсона (без указания должности) от 31 июля в адрес секретаря ЦК ВКП(б) А. С. Щербакова и заместителя начальника Совинформбюро С. А. Лозовского, который предложил конкретный план развертывания славянского движения в целях усиления советской пропаганды за рубежом, в том числе и проведение в Москве массового митинга «Славяне едины в борьбе с немецким фашизмом» с широкой радиотрансляцией за границу. Первый Всеславянский радиомитинг проходил 10–11 августа 1941 г. в Москве. Выступления его участников и отчет о митинге передавали по радио на весь мир, его опубликовали все центральные и региональные газеты. Главным пропагандистско-мобилизующим лейтмотивом радиомитинга стал призыв к объединению славянских народов для борьбы с фашизмом и помощи «доблестной Красной Армии» в борьбе с общим врагом (
Вероятно, речь идет о гонораре за публикацию: Письмо П. А. Бахметева Герцену; Из последних дней жизни Герцена / Сообщение
Т. Б. и М. Л. Лозинские были в эвакуации в Казани, затем жили в Елабуге.
Строка из стихотворения А. А. Фета «Alter ego»: «У любви есть слова, те слова не умрут. / Нас с тобой ожидает особенный суд; / Он сумеет нас сразу в толпе различить, / И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!» (1878).
«Те, которые не могут, те останутся доживать свой век, как образчики прекрасного сна, которым дремало человечество. Они слишком жили фантазией и идеалами, чтоб войти в разумный американский возраст. Большой беды в этом нет, нас немного, и мы скоро вымрем!» (
Ленинградский государственный театральный институт выехал из блокадного Ленинграда 28 февраля 1942 г. и в апреле прибыл в Пятигорск.
М. С. Гревс умерла 21 декабря 1941 г., похоронена на Смоленском кладбище.
Мать Г. А. Штерна, находилась в блокадном Ленинграде.
В письме от 9 февраля 1942 г. Лозинская сообщила Анциферову: «Груша пишет мне, что у нее был Светик, что он здоров…» (ОР РНБ. Ф. 27. Д. 279). 6 мая, уже зная о смерти Сергея, она пишет Анциферову: «Мысль о Вас не покидает меня ни на одну минуту, что бы я ни делала — все сводится к мысли о Вашем горе и страху за Вас, за Ваши ужасные страдания. И полная беспомощность хоть чем-нибудь облегчить Ваше горе. И такой страх, что Вы не выдержите и я Вас больше никогда не увижу. Не знаю, знаете ли Вы, чувствуете ли, как Ваша жизнь, общение с Вами нужно для Ваших друзей, как страшно лишиться этого. Нашему поколению выпало самое страшное на долю — не только терять своих сверстников в ту войну, но и своих детей в эту. Ведь если Светик погиб не на фронте, то все равно причина его гибели эта же ужасная война, которая уносит одну жертву за другой» (ОР РНБ. Ф. 27. Д. 279. Л. 8). Отзыв на смерть Сергея оставил Золотарев: «Нет, значит, больше этого скромного милого мальчика, что так нравился мне своею юною застенчивостью, нерасторопностью… Печаль сиротства лежала очень выразительно на его красивом живом личике. Светик, он истину был еще совсем-совсем дитя, и когда Софья Александровна в качестве заботливой мачехи начинала его журить за чисто детские выходки и неаккуратность в занятиях, мне становилось очень жаль его. Я вспоминал всегда прекрасные отзывы Ивана Михайловича Гревса и Марии Александовны о первой жене Николая Павловича, и мне было жаль видеть Светика, как-то робко и бессильно останавливающего в себе и в своем поведении, может, то самое ценное, что посеяно было в его натуру рано умершей от чахотки матерью» (Золотарев 2016. С. 748).
Е. М. Штерн была эвакуирована в Казань, где вскоре и умерла от воспаления легких 30 апреля 1942 г.
Семья ожидала рождения сына Сергея.
Речь идет об автоэпитафии римского императора Адриана (76–138 н. э.), где в обращении к душе используются эпитеты rigida и nudula, обозначающие «замерзшая» и «нагая»; перевод эпитафии Анциферов приводит в письме Гарелиной (см.: Наст. изд. С. 310, 357) и объясняет ее как открывшееся Адриану перед смертью собственное душевное банкротство. Анциферов говорит о своей душе как о «замерзшей», но не «нагой», т. е. имеющей источник утешения, не лишенной благодати.
В ОР РНБ сохранилась авторизованная машинопись «Москва. Ее героическое прошлое и настоящее». На первом ее листе — редакционные пометы: «Считаю, что рукопись можно направить в производство. 5/IV–1942 г.» и «В производство. Н. Родионов. 18 /IV 1942 г.» (Ф. 27. Ед. хр. 95. 266 л.).
Книга «Героическая Москва и ее прошлое» выросла из лекций, которые непрерывно в первые осенние месяцы войны Анциферов читал бойцам и командному составу в госпиталях, воинских частях и военно-пересыльных пунктах столицы. К весне 1942 г. книга о Москве была завершена, однако уже в июне того же года она была отвергнута редакцией ГИХЛ. В РГАЛИ сохранился глубоко поразивший Николая Павловича отзыв кандидата филологических наук И. Баса на представленную рукопись. В ней, в частности, говорилось: «Серьезным недостатком книги, особенно чувствительным в такой объемной книге, является то, что автор не продумал, какую основную идею он хочет положить в основу всей работы. <…> автор самым серьезным образом сожалеет о том, что первенство перешло к Петербургу. Вообще он много говорит о соперничестве Москвы и Петербурга, выделяя даже целую главу „Москва — порфироносная вдова“, где автор не подымается над чувствами и настроениями обиженных москвичей XVIII–XIX вв., а, напротив, разделяет их взгляды» (РГАЛИ. Ф. 2550. Оп. 2. Ед. хр. 646. Л. 4–7).
Цитата из «Пестрых писем» М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Из печати не вышла.
Текст письма на талоне к почтовому переводу на 200 р.
Вероятно, Курбатовы, троюродные сестры Н. П.: Екатерина Ивановна (проживала в Рязани), Антонина Ивановна (эвакуирована в Кировскую область, затем в Свердловск), Татьяна Ивановна (во время войны находилась в Уфе). Еще две сестры, Наталья и Христина, оставались в Москве.
Вероятно, речь идет о фотографии И. М. Гревса в Спасском-Лутовинове, которое он посетил летом 1928 г.
Фрагмент стихотворения В. Гюго «Oceano nox».
Анциферов неточно, по памяти цитирует строки: «Сожмись и ты, уйди в себя, в свои воспоминанья, — и там, глубоко-глубоко, на самом дне сосредоточенной души, твоя прежняя, тебе одному доступная жизнь блеснет перед тобою своей пахучей, все еще свежей зеленью и лаской и силой весны!»
Речь идет о четвертой главе «Урбанизм Диккенса» (Анциферов 2009. С. 101–141).
Анциферов был принят в ССП 14 апреля 1943 г., в поддержку Анциферова выступили М. Л. Лозинский, Б. В. Томашевский, Вяч. Шишков, С. Маршак, Евг. Тарле и др. (см.:
Имеется в виду статья:
Первый салют (в честь освобождения Белгорода и Орла) был дан 5 августа 1943 г. В связи с освобождением городов и населенных пунктов прошли салюты 23, 30 и 31 августа; 2, 8, 9, 10, 15, 16, 17, 19, 21, 23, 25 и 29 сентября; 7, 9 и 14 октября.
Из письма Ф. М. Достоевского к А. Н. Майкову от 9 (21) октября 1870 г. (
Постановлением Совнаркома РСФСР от 6 октября 1943 г. «Об организации Академии педагогических наук» было определено: передать здания Государственного литературного музея Педагогической академии (Моховая, д. 6, Кропоткинский пер., л. 18/26, и ул. Мархлевского, д. 3), а сам музей передать Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина. После ряда обращений в ЦК ВКП(б) это решение было пересмотрено, и музей восстановили как самостоятельное учреждение.
Церковь Святых Кирилла и Афанасия Александрийских начала строиться в 1139 г. и стала семейной усыпальницей черниговских князей Ольговичей. Ремонтировалась и перестраивалась. Фрески XII в. были открыты под штукатуркой во время ремонтных работ 1860‐х гг. В 1880–1884 гг. начались работы по расчистке, а утерянные фрагменты возобновлены в технике масляной живописи. В работах принимали участие и студенты Императорской Академии художеств, в том числе Михаил Врубель, написавший образа «Архангел Гавриил» из сцены Благовещение, «Въезд Христа в Иерусалим», «Сошествие Святого Духа» (на хорах), «Ангелы с лабарами», полуфигуры Христа, головы пророков Моисея и Соломона. Им также для мраморного иконостаса были написаны иконы «Святой Афанасий», «Богоматерь с младенцем», «Иисус Христос» и «Святой Кирилл».
Тезисы диссертации были представлены в Отдел русской литературы Института мировой литературы АН СССР 22 октября 1943 г., в тот же день утверждены, и автор был допущен к защите диссертации (ОР ИМЛИ. Ф. 427. Оп. 2. Ед. 4. Л. 24).
Речь идет о главе «Идея Петербурга и Золотой век» (Анциферов 2009. С. 447–474).
Томашевский выполнил свое обещание, выступив на защите Анциферова с отзывом, в котором, в частности, сказал: «Диссертация, сегодня защищаемая, — незаурядное явление в истории защиты диссертаций. Это, конечно, не кандидатская диссертация, это плод большого труда, большой научной жизни. Только скромностью Н. П. можно объяснить то, что данная работа представляется в качестве кандидатской диссертации. <…> Данная работа и понятие диссертационной работы кандидата — несопоставимы. Н. П. Анциферов давно перестал быть кандидатом в области науки» (
Киев был освобожден 6 ноября 1943 г.
Младшая дочь Анциферова Татьяна с тетей Анной Николаевной Оберучевой в феврале 1942 г. были вывезены в Германию из г. Пушкина Ленинградской области. Новые сведения о судьбе дочери Анциферов получил в середине 1946 г. Ее принесли вернувшиеся из Германии друзья Анциферова. Они рассказали все, что знали о Татьяне вплоть до 7 января 1945 г. — дня ее бракосочетания с американским гражданином русского происхождения Алексеем Камендровским. Сохранился фрагмент воспоминаний Анциферова: «Летом 1946 года я проводил отпуск в Келомяках — теперь Комарово. Я уже знал, в Териоках работает вернувшаяся из немецкого плена Лала Анненская — внучка поэта Анненского, которая встречалась с Танюшей. <…> От Лалы я узнал, что Таня вышла замуж. Мать Лалы меня направила в соседнее Тюрисево к Верховским (тоже царскоселам) <…> От них я узнал многое, обнадежившее меня <…> я, возвращенный к жизни спасением моей дочери, шел в Келомяки по берегу моря и слушал шум прибоя и крик чаек в белую ночь» (
27 января 1944 г. завершилась блокада Ленинграда.
Двоюродная сестра Анциферова Мария Дмитриевна Покрышевская и ее сын Михаил Михайлович жили в Киеве.
«Божественная комедия. Чистилище» вышла в 1944 г., «Рай» опубликован в 1945 г.
Сталинская премия первой степени за перевод «Божественной комедии» была присуждена М. Л. Лозинскому в 1946 г.
Неустановленное лицо.
Неустановленное лицо.
Речь идет о философской дискуссии, начало которой положило Постановление ЦК ВКП(б) «О недостатках в научной работе в области философии» (закрытое), в связи с изданием «История философии» (Т. 3. Философия первой половины XIX века / Под ред. Г. Ф. Александрова, Б. Э. Быховского, М. Б. Митина, П. Ф. Юдина. М.: Госполитиздат, 1943). Критике подвергались «серьезные ошибки в изложении и оценке немецкой философии конца XVIII и начала XIX вв.». С тома была снята Сталинская премия, определен новый состав редакции для переработки текста; произведены кадровые перемещения в Институте философии АН СССР. Статья «О недостатках и ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII и начала XIX вв.» была опубликована в журнале «Большевик» (1944. № 7/8 (апрель). С. 14–19).
Аналогичное постановление готовилось и для историков по итогам совещания историков и работников аппарата ЦК ВКП(б), проходившего в мае — июне 1944 г. Подвести итоги совещания было поручено начальнику Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрову. Составленный им документ назывался «О недостатках научной работы в области истории». Однако дальнейшая работа над проектом постановления ЦК (учитывая критику Александрова как одного из редакторов третьего тома «Истории философии») была поручена А. А. Жданову. Работа над проектом шла с июля по сентябрь 1944 г., но документ так и не был опубликован (см.:
Речь идет о вступительной статье «Роман Тургенева „Дворянское гнездо“» к публикации романа (ГИХЛ, 1944).
Дом вблизи станции Лосиноостровская Ярославского направления Московской железной дороги, теперь в составе Москвы.
Сохранился в семейном архиве Г. А. и А. Г. Штернов.
Книга вышла в 1946 г. с биографическим очерком Е. Ч. Скржинской.
А. И. Герцен. К 75-летию со дня смерти. М.: Государственный литературный музей, 1945. Сохранилась в семейном архиве Г. А. и А. Г. Штернов.
Вышло в 1946 г.
В 1936 г. экскурсионная работа переводилась в созданные на местах туристско-экскурсионные управления, которые в свою очередь подчинялись Центральному туристско-экскурсионному управлению ВЦСПС (далее ЦТЭУ). Его региональные отделения, в том числе московское, стали заниматься «организацией и проведением всех видов экскурсий трудящихся (в музеи, по городу, военно-исторических, археологических, архитектурно-исторических, этнографических, естественно-научных, производственных и т. п.)». Московское городское экскурсионное бюро было открыто в 1947 г. на базе научных разработок сотрудников Музея истории и реконструкции Москвы к 800-летнему юбилею города. По инициативе прежнего директора музея П. В. Сытина были организованы специальные шестимесячные курсы подготовки экскурсоводов для празднования 800-летия Москвы, куда были приглашены преподавать историки и москвоведы. Курсы были преимущественно краеведческими, а не экскурсионными. В декабре 1947 г. Московское городское экскурсионное бюро встало перед сложной задачей — наладить массовое экскурсионное обслуживание населения Москвы, не имея практического опыта. Для координации работы по подготовке экскурсий в МГЭБ и помощи экскурсоводам в повседневной работе по повышению квалификации в 1948 г. организуется методический совет из 11–13 человек, куда входит директор бюро, заведующий методическим сектором, приглашенные музейные работники и специалисты. Его организация стала необходимой после окончательного размежевания с Музеем истории Москвы, когда бюро встало перед задачей подготовки и приема экскурсий. Методический сектор выполнял важную роль — проводил обучение экскурсоводов, помогал в подготовке новых тем и прослушивал экскурсии (см.:
Материалы вошли в изд.: Литературные экскурсии по Москве. М., 1948.
Речь идет о Литературном институте им. А. М. Горького, где Н. П. Анциферов преподавал в 1940–1955 гг.
800-летие Москвы широко отмечалось в сентябре 1947 г.
Имеется в виду комбинация разных видов искусств, образующая новое и единое эстетическое целое.
Неустановленное лицо.
Анциферов ошибся: 9 февраля 1946 г. отмечалось 65-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского.
Речь идет об издании: Пригороды Ленинграда. Города Пушкин, Павловск, Петродворец. М.: Гослитмузей, 1946.
Анциферов был награжден медалями «За оборону Москвы» (14 октября 1944 г.) и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (28 апреля 1946 г.).
Вероятно, «Пригороды Ленинграда».
Вероятно,
2-я Всесоюзная Пушкинская конференция, 6–8 июня 1950 г.
Закладка памятника на площади Искусств состоялась 6 июня 1949 г. Конкурс проходил в Русском музее, Союзе художников, Музее городской скульптуры, где были выставлены проекты памятника. В третьем туре конкурса, состоявшемся в 1950 г., был выбран проект скульптора Михаила Константиновича Аникушина (1917–1997).
На Волковском лютеранском кладбище.
В. В. Бахтин.
«
Правильное название «Мой класс: Записки учительницы», книга Фриды Абрамовны Вигдоровой (1915–1965) — писательницы, журналиста, правозащитника; неоднократно издавалась в 1949–1950 гг.
Возможно, речь идет о Лидии Иосифовне Новицкой, сотруднице с 1917 г. Публичной библиотеки, создательнице Справочно-библиографического бюро (с 1930 г. Консультационно-библиографического сектора). В 1935 г. арестована «в порядке очистки Ленинграда от чуждых элементов». В 1945 г. возвращается на работу в Публичную библиотеку. 3 апреля 1950 г. ее лишили ленинградской прописки в связи с началом «Ленинградского дела». Летом 1951 г. возвращается в Ленинград на службу в Фундаментальную библиотеку Медицинского педиатрического института, которой заведовала в 1951–1971 гг. (
Частично опубликованы (Анциферов 1992. С. 399–406).
Главы воспоминаний «Париж» и «По Италии в 1912 году (Caravano russo)» (Анциферов 1992. С. 257–276). По воспоминаниям С. О. Шмидта, в Щелыкове Анциферов читал узкому кругу знакомых и друзей свои мемуары. «Так как мне довелось немного общаться с Николаем Павловичем в послевоенные годы, а также общаться с теми, кто хорошо помнил его еще по петроградским временам, полагаю важным отметить особую привлекательность его личности. Внешняя красота гармонически соответствовала строю его души, очаровательной манере его устной речи, обнаруживаемой и в том, что им было написано. Ощутимость его человеческого достоинства, неутомимость его любознательности, естественный демократизм в общении, совмещающийся с закоренелой подлинной воспитанностью и благожелательностью, делали общение с ним и очень приятным, и, так сказать, ответственным, заставляли подтягиваться до его уровня уважения к теме разговора и к собеседнику, оставляя чувство приобщения к светлому и весомому. Черты его личности в немалой степени отражены в сочинениях его как научных, так и в дневниковых, в его переписке, и надо изучать и издавать это бесценное наследие для обогащения нашего и наших потомков» (
Неустановленное лицо.
Г. А. Штерн в эти годы терял зрение.
Потеря Г. А. Штерном слуха была связана с надвигающейся слепотой, о чем ему и сказали в Институте глазных болезней в Одессе.
Речь идет о выставке ГЛМ к 100-летию со дня смерти писателя.
Предлогом к началу кампании против издательства Литмузея, его ответственного редактора послужила публикация в 1944 г. книги Н. П. Анциферова «И. С. Тургенев. К 125-летию со дня рождения» (редактор Н. Л. Степанов). В 1947 г. осуществлено «второе издание, расширенное вдвое», под редакцией В. Д. Бонч-Бруевича. На переиздание появляется разносная рецензия в «Литературной газете» 10 января 1948 г., заказанная сотруднику З. С. Паперному. Презрительно-унижающее название фельетона не скрывавшегося под псевдонимом З. Паперного «Сергей Никифорович, его родные и близкие» содержит недвусмысленный намек на мелкотемье. В 1951 г. издательство было закрыто по обвинению в публикации «безыдейных, идеологически не выдержанных, не отвечающих идеям социалистического реализма материалов» (см.:
Возможно, речь идет о Михаиле Ивановиче Смирнове (1868–1949), историке-краеведе Переславля-Залесского. Арестован в 1930 г., в 1931 г. осужден на три года ссылки. Упоминается в мемуарах Анциферова. Принимал участие, как и Анциферов и Золотарев, в горьковском проекте «История русских городов как история быта», представив книгу о Переславле-Залесском, также не опубликованную.
Екатерининская ул., после 1918 г. Малая Садовая, от Манежной площади до Невского пр.
Название части Каменностровского пр. в 1918–1934 гг. После гибели С. М. Кирова, жившего на ул. Красных Зорь, д. 26–28, получил название Кировского пр. (с 15 декабря 1934 г.).
6 июня 1952 г. в ознаменование 153‐й годовщины со дня рождения А. С. Пушкина в Москве были установлены пять мемориальных досок на зданиях, в которых он бывал: на д. № 4 по Кривоколенному переулку, где жил поэт Д. В. Веневитинов; на д. № 6 по улице Немировича-Данченко (б. Глинищевский переулок), в котором помещалась гостиница «Север» (с 1829 г. — «Англия»); на д. № 9 по улице Станкевича, где жил П. А. Вяземский; на д. № 4 по Гагаринскому переулку, где жил П. В. Нащокин; на д. № 2 по Воротниковскому переулку, где жил П. В. Нащокин, у которого Пушкин гостил с 3 по 20 мая 1836 г.
Как следует из переписки с Томашевскими, в 1952 г. Анциферов был приглашен консультировать фильм «Москва Пушкина»: «Сценарий готов без моего участия. Я потребовал основательной переделки. Не знаю, выполнили ли они все, что обещали» (НИОР РГБ. Ф. 645. Карт. 35. Ед. хр. 16. Л. 26).
Мемориальный Музей-квартира А. С. Пушкина на Набережной р. Мойки, д. 12.
Речь идет о Марии Борисовне Враской (в замужестве Вербловской) и дочери Варвары Борисовны Враской — Ирине Сергеевне Янчевской (1935–1982), впоследствии научном сотруднике Института химии силикатов им. И. В. Гребенщикова АН СССР.
14 марта 1953 г. Г. А. Штерн был уволен по сокращению штатов; он написал об этом Т. Б. Лозинской 19 марта 1953 г. Жилплощадь, скорее всего, была служебной.
Г. А. Штерн пытался издать свои переводы и переложения Овидия. Он пишет об этом Т. Б. Лозинской 7 апреля 1953 г., добавляя: «Здесь (т. е. в Харькове. —
75-летие Николая Кирьяковича
Пасха в 1953 г. была 5 апреля.
Речь идет о труде: Литературная Москва // История Москвы. М., 1954. Т. 4: Период промышленного капитализма. С. 673–718.
Куршская
Цитата из романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (1830).
Неустановленное лицо.
В 1955 г. вышел том 35 второго издания Большой советской энциклопедии со статьями: 1) Пушкина А. С. Музей Всесоюзный (с. 346–347); 2) Пушкина А. С. Музей-квартира (с. 347); 3) Путешествия (с. 325). Все без подписи.
Могучий очаг русской культуры // Славяне. М., 1954. № 6 (июнь). С. 55–57.
К 300-летию перехода Войска Запорожского в подданство русского царя Алексея Михайловича. Условия перехода (т. н. «Мартовские статьи») были удовлетворены царем и Земским собором 27 марта 1654 г. Выставка открылась 22 мая 1954 г. «На здании Государственного исторического музея, оформленного красными полотнами с национальным орнаментом, огромными буквами начертано: „300-летие воссоединения Украины с Россией“. Сегодня в пяти залах этого музея открывается выставка, посвященная знаменательной дате. В основу ее положены материалы трех московских музеев — Исторического, Музея Революции СССР и Литературного музея» (Литературная газета. 1954. 22 мая. С. 1).
«Пражская коллекция» принесена в дар Академии наук СССР правительством Чехословацкой Республики; в составе фонда Русского заграничного исторического архива хранилась в Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства (ЦГАОРСС, теперь ГА РФ). В 1956 г. все связанные с Герценом и Огаревым материалы этой коллекции были переданы на хранение в Центральный государственный архив литературы и искусства (теперь РГАЛИ).
Напечатана 17 марта 1954 г. В фельетоне говорилось о постройке двухэтажного дома в с. Горелом Тамбовской обл.
Речь идет о персонажах из повести Н. В. Гоголя «Вий»
Первая строфа стихотворения А. А. Ахматовой (1913), посвященного гимназической подруге Валерии Сергеевне Срезневской (урожд. Тюльпановой), жене проф. В. В. Срезневского.
Цитата из трагедии В. Шекпира «Гамлет», в переводе Кронберга звучит: «Чудовище: она, как черный дьявол, / Познанье зла в душе уничтожает».
«
«
Фестиваль итальянских фильмов проходил в Москве 16–26 марта 1954 г. Демонстрировались фильмы: «Мечты на дорогах», «Вернись в Сорренто», «Неаполь — город миллионеров», «Нет мира под оливами», «Похитители велосипедов» и другие, уже известные советским зрителям, а также новые: «Два гроша надежды» (реж. Р. Кастеллани) и «Рим, 11 часов» (реж. Д. де Сантис).
Речь идет о праздниках советских и религиозных — Пасхе (25 апреля 1954 г.), 1 мая, Дне св. Георгия Победоносца (6 мая).
В «райковском доме» на углу Средней и Дворцовой улиц Анциферовы жили летом 1922 г. по приглашению биолога Б. Е. Райкова, сотрудника Петроградского экскурсионного института. Последний их адрес: в «деревянном особняке с чудесным садом» на Малой ул. (ул. Революции), д. 14.
Речь идет об издании: Старшая дочь Герцена (Тата): Письма. Автобиографические наброски. Воспоминания / Публ. Н. П. Анциферова при участии С. И. Кузьмина и Л. Р. Ланского // Литературное наследство. М., 1956. Т. 63. Кн. III: Герцен и Огарев. С. 443–504.
Второй Всесоюзный съезд советских писателей прошел 15–26 декабря 1954 г., через 20 лет после Первого.
Т. Б. Лозинская умерла 1 февраля 1955 г.
Литераторские мостки на Волковском кладбище, музей-некрополь, где захоронены многие русские и советские писатели, музыканты, актеры, архитекторы, общественные деятели.
Аллюзия к стихотворению А. С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829): «И пусть у гробового входа / Младая будет жизнь играть».
Мать Т. С. Полетаевой.
«
Цитата из трагедии В. Шекспира «Отелло», в переводе Вейберга: «Таким меня представить, / Каков я есть, ни уменьшать вину, / Ни прибавлять к ней ничего нарочно».
Предположительно
Неустановленное лицо.
Перечислены названия глав мемуаров Анциферова.
Н. Н. Андреева.
Г. А. Штерн родился 3 мая 1905 г.
Свое пятидесятилетие (30 июля 1939 г.) Н. П. Анциферов встречал в Амурлаге.
Строка из монолога Бориса Годунова из одноименной драмы А. С. Пушкина.
Слова из стихотворения А. А. Ахматовой «Ведь где-то есть простая жизнь и свет…» (1915).
Речь идет о Н. Н. Розентале.
Н. А. Герцен (Захарьина). Материалы для биографии // Литературное наследство. М., 1956. Т. 63. Кн. III: Герцен и Огарев. С. 355–392: ил., портр.
200-летие Московского университета отмечалось 7–13 мая 1955 г. В эти дни прошла также юбилейная научная сессия.
Речь идет о переписке, которая установилась у Анциферова с дочерью через Николая Николаевича Дрейера.
Возможно, Татьяна Бакулина.
Имеется в виду монументальная роспись Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» («L’ Ultima Cena») в доминиканском монастыре Санта-Мария-делле-Грацие в Милане (1495–1498).
Дворец Корнякта, построен в 1580 г. для львовского купца Константина Корнякта. Был перестроен по заказу польского короля
Костел Святых Петра и Павла ордена
Музей этнографии и художественного промысла АН УССР.
Название
Неустановленное лицо.
Закарпатский краеведческий музей, основан в 1945 г.
Неустановленное лицо.
Речь идет о Горской ротонде — памятнике конца XII в. с уникальными фресками XIV в.
Паланок, или Мукачевский
Послы вели переговоры с князем Трансильвании Дьёрдем II Ракоци (1621–1660) об общих военных действиях против Польши.
Представители Ференца II Ракоци подписали тайный договор с послами Петра I в сентябре 1707 г.
Венгерский поэт Шандор
Неустановленное лицо.
Хустский замок основан венгерским королем Ласло I Святым в 1090 г., позднее разрушен. Перестроен в 1318 г.
Людвиг Иоганн
Приложение к поэме «Возмездие». Наброски окончания третьей главы (май — июль 1921 г.).
Поселок
Струковская церковь (Вознесения Господня), построена в 1824 г., звонница 1813 г. постройки.
Точная цитата: «Весь вздрогнул он, когда уже показались близко перед ним Карпатские горы и высокий Криван, накрывший свое темя, будто шапкою, серою тучею». Гора Кривань, одна из вершин Высоких Татр.
Жолтовский.
Один из вариантов названий воспоминаний Анциферова.
Цитата из посвящения к поэме «Фауст» И. Гёте. Автор перевода цитируемого текста не установлен.
Неустановленное лицо.
Далее в переписке Анциферова и Штерна последовал значительный перерыв. 15 октября Анциферов написал Павлу Штерну следующую открытку: «Дорогой Павлуша. Боюсь, что ты ко мне очень охладел: тебе диктуют длинные письма ко мне, заставляют читать мои воспоминания (это уж совсем лишнее). Но вот о чем прошу тебя — читай почаще вслух отцу, выбирайте книги интересные вам обоим. В особенности когда папа болеет. Сообщите, как его здоровье теперь. Привет Алеше. Сообщи, собирается ли он учиться в школе? Привет папе, маме и, конечно, Алеше.
В 1956 г. отмечалось 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского.
Полная цитата: «Душа моя, приют несовершенных дел, / Рыдает горячо, беспомощно взирая / На трепет рук, касающихся края / Того, чего рассвет не дал еще в удел» (
Возможно, П. Н. Жолтовский.
Вторая Тургеневская конференция проходила в Орле в октябре 1955 г.
«Дух Женевы» — временное «потепление» в международных отношениях во время холодной войны. Встреча глав правительств СССР, США, Великобритании и Франции прошла в Женеве 18–23 июля 1955 г.
Планетарная модель атома была предложена Э. Резерфордом в 1911 г. Согласно этой модели атом состоит из ядра, вокруг которого вращаются электроны, подобно тому как планеты движутся вокруг Солнца.
Полная цитата: «Ужели это все только в нас, а вне нас вечный холод и безмолвие? Ужели мы одни… одни… а там, повсюду, во всех этих недосягаемых безднах и глубинах, — все, все нам чуждо?» (
Полные цитаты: «Что такое серафим? Может быть, целое созвездие. А может быть, все-то созвездие есть всего только какая-нибудь химическая молекула…» (
Речь идет о повести Э.
Речь идет о статье В. В. Ермилова «Ф. М. Достоевский» («Новый мир», 1955, № 12).
Речь идет о революции 1848 г. во Франции и ее жестоком подавлении.
Глава «Бунт» из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».
Строка из сонета «El Desdichado» Жерара де Нерваля (наст. Жерар Лабрюни; 1808–1855), французского поэта-романтика, прозаика и переводчика.
Речь идет о книге:
Неустановленное лицо.
Речь идет о фильме Жоржа Лампена «Идиот» (Франция, 1946). Жерар Филип — французский актер театра и кино (1922–1959). Его визит в 1955 г. в СССР в рамках Недели французского кино вызвал восторженный отклик публики.
Точная цитата: «Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски…»
Дом-музей А. П. Чехова, отдел Государственного литературного музея. Постоянная экспозиция открылась 14 июля 1954 г.
Впервые опубликован в журнале «Огонек» (1884. 16 июня. № 24) с подзаголовком «Клочок из летописи города Нищегладска» и подписью: А. Чехонте.
В 1956 г. поставлена в филиале Большого театра (под управлением А. Мелик-Пашаева, режиссер Б. Покровский).
VIII Юбилейная Всесоюзная Пушкинская конференция прошла 7–8 июня 1956 г. и была посвящена 50-летию со дня основания Пушкинского Дома.
[
Иностранная комиссия СП СССР была образована в конце декабря 1935 г. на базе советской секции Международного объединения революционных писателей (МОРП) (1930–1935). МОРП, в свою очередь, было создано на основе Международного бюро революционной литературы (МБРЛ), образованного в 1923 г. писателями Л. Арагоном, И. Бехером, Т. Драйзером, А. Барбюсом, Б. Брехтом. В задачи МБРЛ входили: всестороннее содействие развитию пролетарской литературы, превращение ее в мощное средство воздействия на массы, ускорение «полевения» мелкобуржуазных писателей, привлечение их на сторону пролетариата, руководство национальными секциями и объединение их в международную боевую организацию, борьба с враждебной рабочему классу идеологией. Все эти задачи в полной мере восприняла иностранная комиссия. Первое положение, определившее структуру и штаты комиссии, было принято 6 апреля 1936 г.
«Зато мне посчастливилось встретить одного из создателей музея, Николая Анциферова, не только лично познакомившего меня с музеем, но и подарившего мне три своих книги: „Душа Петербурга“, „Быль и миф Петербурга“ и „Петербург Достоевского“. Вторая работа побудила меня написать „Il mito di Pietroburgo“ <…> В 1956 году я вновь встретил Анциферова, но, к сожалению, книга моя вышла только в 1960 году, когда его уже не было в живых. Я храню в памяти наши продолжительные беседы с ним — это одно из дорогих для меня воспоминаний о пребывании в России, тем более что в 1956 году мы еще успели поговорить с ним о его книгах о Пушкине, купленных мною в Париже: „Москва Пушкина“, „Петербург Пушкина“ и „Пушкин в Царском Селе“» (
Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Элегия»: «И ведаю, мне будут наслажденья / Средь горестей, забот и треволненья: / Порой опять гармонией упьюсь, / Над вымыслом слезами обольюсь, / И может быть, на мой закат печальный / Блеснет любовь улыбкою прощальной» (1830).
Гревс похоронен на Волковском лютеранском кладбище.
Корреспондент Анциферова; пять писем Е. Н. Ивановой к нему за 1954–1958 гг. хранятся в личном фонде Н. П. Анциферова ОР РНБ.
«А мир — прекрасен, как всегда». Последняя строка стихотворения А. Блока «Когда ты загнан и забит…» (1911).
В Эрмитаже находится фреска «Мадонна с младенцем, св. Домиником и св. Фомой Аквинским» (1430).
Доклад Д. С. Лихачева на общем собрании Отделения литературы и языка Академии наук СССР был посвящен истории Пушкинского Дома.
Речь идет о докладе М. П. Алексеева «Пушкин и мировая литература».
День рождения М. П. Алексеева 5 июня.
Повесть была опубликована в 1893 г. (Русская мысль. № 2, 3). Работа Анциферова о ней не найдена.
«L’ Espresso» — один из наиболее известных итальянских еженедельных журналов, основан в октябре 1955 г.
Анциферов неточно, по памяти цитирует Евангелие, Первое послание коринфянам св. ап. Павла: «Ина слава солнцу, и ина слава луне, и ина слава звездам; звезда бо от звезды разнствует во славе» (1 Кор. 15: 41).
Возможно, речь идет о розерпине, алкалоиде, который используется в том числе в гомеопатических средствах для лечения гипертонии.
У А. С. Пушкина в поэме «Медный всадник»: «Не так ли ты над самой бездной, / На высоте, уздой железной / Россию поднял на дыбы?»
В конце 1956 г. Анциферов с женой переехали в отдельную квартиру — писательский кооперативный дом на северо-западе столицы: 2-ая Аэропортовская, дом № 7/15, квартира № 104, расположенный недалеко от станции метро «Аэропорт».
Речь идет об издании:
Гарвардский университет.
«
VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов проходил в Москве 28 июля — 11 августа 1957 г. «Голубка Пикассо» — белый голубь мира, возник в качестве эмблемы Всемирного конгресса сторонников мира, проходившего 20–25 апреля 1949 г. в Париже, а затем стал символом движения за мир и идеалов коммунистической партии. Этот же образ перешел на эмблему Фестиваля молодежи и студентов. К VI фестивалю в Москве власти города специально закупили голубей, которых потом участники выпустили в небо. Считается, что в тот год число голубей в столице превысило 35 тысяч.
Б. В. Томашевский умер 24 августа 1957 г. в Гурзуфе от инфаркта во время купания.
Имеется в виду
См. письмо Г. А. Штерну от 5 февраля 1955 г. (с. 548).
Речь идет о Елизавете Михайловне Шишмаревой.
Неустановленное лицо.
Роман-драма Ромена Роллана (1922–1923; в переводе на русский язык вышла в 1923–1924 гг.).
Премьера первой серии состоялась 26 октября 1957 г., вторая серия вышла на экран 1 ноября 1957 г.
Неустановленные лица. Возможно, Ф. Вигдорова и И. Томашевская.
Friendship: An illustrated youth monthly / Publ. by the Ministry of public education. Moscow. Журнал выходил с 1958 г., в этом году вышли пять номеров. Указанная статья в этих номерах отсутствует.
Родные поэты: Стихотворения русских поэтов-классиков XIX и начала XX века. М.: Детгиз, 1958.
Сороковые годы XIX века в воспоминаниях современников, документах эпохи и художественных произведениях / Сост., авт. предисл. и пояснит. заметок Я. Эльсберг; подгот. текста и примеч. Ю. Манна; подбор иллюстратив. материала Н. Анциферова. М.: Гос. изд-во дет. лит., 1959.
Soviet literature / Foreign languages publishing house. Moscow, 1931–1990. В номерах за 1958 г. статей Анциферова нет.
А. И. Бакулин.
То есть Татьяне Спиридоновне.
Алексей Михайлович Камендровский и Анна Оберучева.
Роман Альберто Моравиа «
Повесть А. И. Куприна о проституции. Вызвала отрицательные отклики, за исключением К. И. Чуковского (Новая книга А. И. Куприна: Критический очерк К. Чуковского // Нива. 1914. 8 ноября. № 45. С. 867–870).
Роман Эмиля Золя «Модный магазин»; переводился также под заглавиями: «Дамское счастье», «Для счастья дам», «Модный магазин под фирмою „Au Bonheur des dames“».
Роман Э. Золя «
Н. П. Огарев, потерпевший крах в семейной жизни, в 46-летнем возрасте оформил брак с юной танцовщицей Мэри Сетерленд.
Филипп IV является одним из центральных героев романа «Железный король» французского писателя М. Дрюона (цикл «Проклятые короли»). В русском переводе издан в 1957 г.
Т. И. Бакулина. См. примеч. 1 на с. 269 наст. изд.
«
Полная цитата: «То ли дело рюмка рома, / Ночью сон, поутру чай; / То ли дело, братцы, дома!.. / Ну, пошел же, погоняй!..» (
Неустановленное лицо.
Друг А. И. Бакулина. «
Никола Пуссен (фр. Nicolas Poussin), Никколо Пуссино (ит.
Правильно: Безухов.
Печатается по первоисточнику: НИОР РГБ. Ф. 645. Карт. 35. Ед. хр. 13. Л. 7–9.
Из письма М. В. Юдиной М. М. и Е. А. Бахтиным от 7 сентября 1958 г.: «…третьего дня хоронили мы Николая Павловича Анциферова, и это общее горе, горе всех „добрых людей“ — не в последнюю очередь горе нас с Вами. <…> Уж очень хорош, неповторим и прекрасен был наш друг. Он болел все последние годы <…> но работал среди болезней, ездил на дачу, обожал, когда к нему приходили, вообще все так же оставаясь прежним общим любимцем, источая любовь и свет. <…> Года полтора назад он переехал в прекрасную квартиру Дома Писателей на Ленинградском шоссе, которую выкупить ему помогли Лозинские, завещав ему большую сумму. <…> Была Панихида и Отпевание в прекрасной церкви (храм Пророка Божия Илии в Обыденском переулке. —
Печатается по копии письма из семейного архива Т. Н. Камендровской и Наталии Лорд.
Речь идет о попытках помочь А. Ф. Лосеву в приобретении книг по античной мифологии, недоступных в СССР, см. об этом:
Харви Лейвен