REBECCA MAKKAI

THE GREAT BELIEVERS

За двадцать миль отсюда, двадцать миль на север, начиналась заупокойная месса. Йель взглянул на свои часы, когда они шли по Белдену[1].

– Как думаешь, – спросил он Чарли, – сколько наберется человек в той церкви?

– Давай не будем, – сказал Чарли.

Чем ближе они подходили к дому Ричарда, тем больше встречали друзей, направлявшихся туда же. Кто-то нарядился в парадное, как на настоящие похороны; другие были в джинсах, кожаных куртках.

В церкви, по всей вероятности, собрались только родственники, друзья родителей, священник. Если там выложили сэндвичи, в какой-нибудь общей комнате, большая часть останется нетронутой.

Йель нашел в кармане брошюрку со вчерашней вигилии и сложил ее во что-то наподобие бумажной гадалки, которые в детстве делали его друзья, коротая время в школьных автобусах – ты открывал лепестки и читал свою судьбу: «Слава!» или «Смерть!» Эта получилась без лепестков, но со словами на каждом квадратике, иногда перевернутыми, исчезавшими за краями: «Отец Джордж Х. Уитб»; «любимый сын, брат, покойся»; «Все создания прекрасные и»; «вместо цветов пожерт». И все эти предсказания, как казалось Йелю, относились к судьбе Нико. Нико был ясным и прекрасным. Цветы будут лишними.

Дома на этой улице были высокими, нарядными. На каждом крыльце все еще стояли тыквы, но в основном без рожиц – антураж по большей части создавали бутылочные тыквы и кукуруза. Кованые заборы, распашные ворота. Когда они свернули на дорожку к дому Ричарда (шикарный особняк из бурого песчаника, стеной к стене с шикарными соседями), Чарли сказал шепотом:

– Декором занималась его жена. Когда он был женат. В семьдесят втором.

Йель рассмеялся в самый неподходящий момент, как раз когда они входили в дом, мимо горестно улыбавшегося Ричарда, державшего дверь открытой. Это была идея Ричарда – вести жизнь гетеросексуала в Линкольн-парке с какой-нибудь любительницей декора для отвода глаз. Йель представил фарсовую сцену: Ричард заталкивает в шкаф любовника, когда жена возвращается за клатчем от Шанель.

Йель подобрался и повернулся к Ричарду.

– У тебя прекрасный дом.

За ними вошла группа людей, выталкивая Йеля и Чарли в гостиную.

Внутренний декор громко намекал не столько на 1972-й, как на 1872-й: ситцевые диваны, бархатные кресла с резными подлокотниками, восточные ковры. Йель почувствовал, как Чарли сжал его руку, когда они погрузились в толпу.

Нико ясно дал понять, что хотел вечеринку: «Если я тут зависну призраком, думаете, мне захочется видеть рыдания? Я вам устрою. Будете лить слезы, запущу лампу через комнату, окей? Засуну кочергу вам в жопу, и не по-доброму».

Если бы он умер пару дней назад, они бы не решились выполнить его наказ. Но прошло уже три недели, как Нико не стало, а семья все откладывала вигилию и похороны, ожидая, пока его дед, которого никто не видел двадцать лет, прилетит из Гаваны. Мать Нико была продуктом скоротечного брака между дочерью дипломата и кубинским музыкантом – еще до эпохи Кастро – и вот теперь похороны застопорились без этого древнего кубинца, а между тем любовника Нико, с которым он прожил три года, даже не желали видеть в церкви. Стоило Йелю подумать об этом, и он закипал, а Нико не хотел бы этого.

В любом случае, они его оплакивали три недели, а теперь дом Ричарда искрился вымученным весельем. Здесь были, кроме прочих, Джулиан и Тедди, махавшие из-за перил второго этажа, опоясывавших зал. А выше поднимался еще один этаж, и над всем возвышался круглый купол неба в изысканной оправе. Этот дом больше походил на собор, чем сегодняшняя церковь. Кто-то резко рассмеялся над ухом Йеля.

– Полагаю, – сказал Чарли, – от нас требуется хорошо провести время.

Когда Чарли говорил с сарказмом, его британский акцент – Йель был в этом убежден – проявлялся сильнее.

– Жду не дождусь танцоров на разогреве, – сказал Йель.

В доме Ричарда было пианино, и кто-то играл «Fly Me to the Moon»[2].

Какого черта они все тут делают?

Тощий тип, которого Йель впервые видел, крепко обнял Чарли. Заезжий, подумал он, из тех, кто жил в городе раньше, а потом переехал, еще до того, как нарисовался Йель.

– Как ты, блин, умудряешься молодеть? – сказал Чарли.

Йель ждал, что их познакомят, но этот тип затараторил какую-то историю о ком-то, кого Йель не знал. Чарли был связующим звеном многих компаний.

Голос в ухо Йелю:

– Мы пьем кубу либре.

Это была Фиона, младшая сестра Нико, и Йель повернулся обнять ее, вдохнуть лимонный запах ее волос.

– Правда ведь нелепо?

Нико гордился своими кубинскими корнями, но если бы он знал, какую суматоху вызовет прибытие его деда, он бы наложил запрет на этот коктейль.

Хоть Фиона и сказала всем еще прошлым вечером, что не пойдет на похороны – что она будет здесь – но все равно она вносила какой-то диссонанс, словно в этом было что-то нарочитое. Правда, она порвала со своей семьей так же кардинально, как семья порвала с Нико за годы до его болезни. (Только недавно они заявили на него свои права, настояв, чтобы он умер в убогой пригородной больнице с веселенькими обоями.) Макияж у Фионы был смазан. Она сбросила туфли, но покачивалась, словно еще была на шпильках.

Фиона вручила Йелю свой бокал – полупустой, со следами помады. Она коснулась пальцем ямки на его верхней губе.

– Никак не могу поверить, что ты сбрил их. То есть тебе так идет. Ты выглядишь как бы…

– Мужикастей.

Она рассмеялась, а затем сказала:

– Оу. Оу! Они ведь не принуждают тебя, нет? В Северо-Западном?

Фиона сделала одно из самых сочувственных лиц, какие он видел – брови домиком, губы втянуты в рот – и он удивился, что у нее вообще остались силы на какие-то эмоции.

– Нет, – сказал он. – Это… То есть я же отвечаю за развитие. Я общаюсь со многими старшими выпускниками.

– Чтобы достать денег?

– Денег и картины. Это странный танец, – Йель устроился в Северо-Западный университет, в их новую галерею Бригга, в августе, в ту же неделю, когда заболел Нико, и он все еще не очень четко понимал, где начинались и кончались его рабочие обязанности. – То есть они знают о Чарли. Мои коллеги. Все путем. Это галерея, не банк.

Он отпил кубу либре. Неуместный напиток для третьего ноября, хотя вечер был необычайно теплым, и ему нужно было что-то именно такое. Может, кола его даже растормошит.

– Ты был реальный Том Селлек[3]. Терпеть не могу, когда блондины отпускают усы; это цыплячий пух. Вот темноволосые ребята – это моя тема. Надо было тебе оставить! Но все окей, потому что теперь ты выглядишь как Люк Дюк[4]. В хорошем смысле. Нет, как Патрик Даффи![5]

Йель не смог рассмеяться, и Фиона склонила голову набок и взглянула на него серьезно.

Ему хотелось разрыдаться ей в волосы, но он сдержался. Он весь день работал над тем, чтобы заставить свои чувства онеметь, и теперь держался за это умение, как за спасительную соломинку. Если бы эта встреча случилась три недели назад, они могли бы просто поплакать вместе. Но рана уже затянулась, и все теперь помешались на этой вечеринке, вознамерившись так или иначе быть окей. Веселыми.

А кем был Нико Йелю? Просто хорошим другом. Не родственником, не любовником. На самом деле, Нико стал первым настоящим другом Йеля, когда он сюда переехал, первым, с кем он сел просто поговорить, и не в баре, не перекрикивая музыку. Йель обожал рисунки Нико, он приглашал его сходить поесть оладий, помогал закончить курсы на школьный аттестат и говорил ему, что у него талант. Чарли не увлекался искусством, как и любовник Нико, Терренс, поэтому Йель водил Нико в галерею на выставки и лекции, знакомил с художниками. И все же, если младшая сестра Нико держалась настолько хорошо, разве Йель не должен был быть в лучшей форме?

– Сейчас всем тяжело, – сказала Фиона.

Их родители порвали с Нико, когда ему было пятнадцать, но Фиона тайком носила ему еду, деньги и лекарства от аллергии в квартиру на Бродвее, которую он снимал с четырьмя ребятами, и сама добиралась туда на метро и надземке от Хайлэнд-парка. В одиннадцать лет. Когда Нико знакомил Фиону с друзьями, он всегда говорил: «Эта леди меня вырастила».

Ничего из того, что Йель мог выразить в словах, не стоило озвучивать.

Фиона предложила ему посмотреть верхний этаж, когда появится возможность.

– Там прямо Версаль.

Йель не мог найти Чарли в толпе. Хотя Чарли казался на редкость высоким, его рост был ненамного выше среднего – и Йель всегда удивлялся в таких ситуациях, когда не видел поверх остальных голов его «ежика», аккуратной бороды, флегматичных глаз.

Но теперь рядом с ним возник Джулиан Эймс, спустившийся сверху.

– Мы пьем с самого ланча! – сказал он. – Я вдрабадан!

Было пять часов, небо уже выцветало. Он привалился к Йелю и захихикал.

– Мы обшарили ванные. У него ничего, или он что-то прячет. Ну, кое-кто нашел немного старых попперсов[6] в глубине холодильника. Но какой смысл в попперсах, если ты не трахаешься?

– Да ну. Боже. Попперсы?

– Я серьезно спрашиваю!

Джулиан подтянулся. Со лба у него свисал темный локон, отчего Чарли утверждал, что он выглядит как Супермен. («Или единорог», – добавлял Йель.) Он смахнул локон с глаз и надул губы. Джулиан был слишком безупречен, это точно. Уехав из Атланты, он подправил себе нос – для своей актерской карьеры – и Йель считал, что зря. Он предпочитал небезупречного Джулиана.

– Я серьезно отвечаю. Нет совершенно никакого смысла принимать попперсы на поминках.

– Но это же не похороны, это вечеринка. И это как… – Джулиан снова к нему прильнул, шепча заговорщицки на ухо. – Это как в том рассказе По, про красную смерть. Смерть где-то рядом, но мы намерены чудесно провести время.

– Джулиан, – Йель осушил кубу либре и сплюнул в бокал кусочек льда. – Рассказ не об этом. Там другой конец.

– Никогда не доделывал домашку.

Джулиан положил подбородок на плечо Йелю – он вечно так делал – и Йель всегда опасался, что Чарли их увидит в такой момент. Последние четыре года Йель старался убедить Чарли, что он не сбежит с кем-нибудь вроде Джулиана или Тедди Нэпплса, который сейчас рискованно перевесился через перила, оторвав ноги от пола, и звал друга внизу. (Тедди был таким маленьким, что если бы и свалился, кто-нибудь наверняка поймал бы его, но Йелю стало не по себе, и он отвел взгляд.) У Чарли не было причин для неуверенности, не считая того, что оба парня были красавчиками и любителями пофлиртовать. Не считая того, что Чарли никогда не чувствовал себя уверенно. Даже притом, что это Йель предложил им моногамные отношения, Чарли все время искал какой-то подвох. И он выбрал двух самых красивых мужчин в Чикаго, чтобы подпитывать свою тревожность. Йель стряхнул Джулиана с плеча, и тот отчалил, дурашливо улыбнувшись.

В помещении стало громче, звук рикошетил от верхних этажей, появлялось все больше людей. Двое смазливых, совсем молодых парней лавировали с подносами с кусочками киша и фаршированными грибами и яйцами. Йелю казалось странным, что еда не кубинская, под стать напиткам, но у Ричарда, вероятно, был один расклад на все вечеринки: открыть двери, открыть бар, нанять мальчиков с кишем.

В любом случае, это было бесконечно лучше, чем та странная и бесчестная вигилия прошлым вечером. В церкви приятно пахло ладаном, но в остальном там было мало такого, что одобрил бы Нико.

Чарли тогда сказал, что Нико до смерти не понравилось бы это, и, услышав себя, попытался рассмеяться.

Родители Нико осторожно пригласили любовника Нико на вигилию, сказав, что это «подходящее время для друзей отдать дань уважения». Имея в виду: не показывайся на главную мессу сегодня. Имея в виду: лучше не показывайся и на вигилию, но признай, что мы великодушны. Но Терренс пришел прошлым вечером, а с ним еще восемь друзей. В основном, чтобы быть рядом с Терренсом и поддержать Фиону, которая, как выяснилось, как раз и вынудила родителей написать приглашения; она им сказала, что, если они не пригласят друзей Нико, она встанет во время службы и объявит об этом во всеуслышание. Но все равно немало друзей отклонили приглашения. Эшер Гласс заявил, что он физически не сможет ступить ногой в католическую церковь. («Я стал бы орать про резинки[7]. Богом клянусь»).

Восемь друзей Нико сидели плечом к плечу на задней скамье, когорта пиджаков вокруг Терренса. Было бы лучше, если бы Терренс мог анонимно смешаться с толпой, но они и рассесться еще не успели, когда Йель услышал, как одна пожилая женщина говорит своему мужу: «Вон тот. Черный джентльмен в очках». Словно бы в церкви был другой черный парень, с идеальным зрением. Та женщина была не единственной, кто периодически оглядывался во время службы, движимый антропологическим интересом увидеть, когда же – если вообще – эта черная гомоособь начнет скулить.

Йель держал Чарли за руку, незаметно для других – не в знак нежных чувств, а потому, что Чарли испытывал аллергию в церквях: «Только увижу подколенники и гимтарии[8], – говорил он, – и на мою шею опускаются пять тонн англиканской вины»[9]. Так что Йель украдкой потирал своим широким большим пальцем костлявый палец Чарли.

Родственники, вспоминая Нико, рассказывали истории только из его детства, словно он умер подростком. Одна история от его сдержанного, мертвенно-бледного отца, была хороша: Фиона, когда ей было семь, захотела двадцать центов, чтобы купить горсть конфет «Шведские рыбки» со стойки на кассе мини-маркета. Отец заметил, что она уже истратила карманные деньги. Фиона начала реветь. А Нико, которому было одиннадцать, уселся посреди прохода и пять минут выкручивал и тянул свой едва шатавшийся коренной зуб, пока не вырвал. Потекла кровь – и отец, который был ортодонтом, встревожился при виде обломанного корня выдранного зуба. Но Нико положил зуб в карман и сказал: «Зубная фея принесет сегодня ночью четвертак, так?» Доктор Маркус не посмел отказать в присутствии Фионы. «В таком случае, можешь мне одолжить до ее прихода?»

Толпа рассмеялась на это, и доктору Маркусу, наверно, можно было бы и не объяснять, что Нико сразу отдал деньги сестре и потом год ходил без зуба, пока не вырос постоянный.

Теперь Йель огляделся в поисках Терренса. Прошла минута, прежде чем он увидел его, сидевшего на середине лестницы, в таком плотном кольце друзей, что Йель решил подождать с общением. Вместо этого он взял с подноса мини-киш и протянул Терренсу через перила.

– Похоже, ты застрял! – сказал Йель.

Теренс проглотил киш и протянул руку, сказав:

– Подкармливай меня!

Фиона хотела провести родителей, подменив прах Нико пеплом из камина, и отдать настоящий Терренсу. Трудно было сказать, серьезно ли она говорила. Но Терренсу не досталось ни праха, ни пепла, только кот Нико, которого он взял себе, когда Нико первый раз лег в больницу. Семья дала ясно понять, что завтра, когда они будут разбирать вещи Нико, Терренса там не будет. Нико не оставил завещания. Его болезнь была такой внезапной и скоротечной – первые несколько дней у него было что-то вроде герпеса, а потом, через месяц, страшная лихорадка и умственное расстройство.

Терренс был учителем математики восьмых классов, но ушел с работы этим летом, чтобы ухаживать за Нико сутки напролет, и вскоре выяснил, что он тоже инфицирован. И как теперь Терренс проживет эту осень и зиму, без Нико, без работы? Дело было не только в финансах. Он любил преподавать, любил своих ребят.

У Терренса были кое-какие начальные симптомы, легкая потеря веса, но пока ничего серьезного, не настолько, чтобы считаться недееспособным. Он прошел тест, когда заболел Нико – из чувства солидарности или просто чтобы знать, Йель не мог сказать наверняка. Было непохоже, чтобы имелась какая-то панацея. Йель и Чарли, просто из принципа, проверились в числе первых той весной. Газета Чарли поддерживала тестирование, просвещение, безопасный секс, и Чарли посчитал, что должен подкрепить свои слова делом. Но главное, Йель хотел сразу решить этот вопрос. Неведение, как он рассудил, не пойдет ему на пользу ни в каком отношении. В клиниках еще не проводили тестирование, но это делал доктор Винсент. Когда Йель с Чарли получили хорошие результаты, они открыли шампанское. Это был печальный тост; они даже не допили бутылку.

Вернулся Джулиан, снова шепча Йелю на ухо:

– Налей себе еще выпить, пока не началось слайд-шоу.

– А будет слайд-шоу?

– Это же Ричард.

У бара Йель увидел Фиону, болтавшую с каким-то незнакомым ему парнем, по виду натуралом, с массивной челюстью. Фиона накручивала свой светлый локон на палец. Она слишком быстро пила, у нее в руке был пустой бокал. Она успела его осушить уже после того, как отдала Йелю недопитый коктейль, а весила она вряд ли больше сотни фунтов[10]. Он тронул ее за руку.

– Ты про еду не забываешь? – сказал он.

Фиона рассмеялась, посмотрела на парня, снова рассмеялась.

– Йель, – сказала она и поцеловала его в щеку, с нажимом, оставив отпечаток, а парню сказала: – У меня двести старших братьев, – она еле держалась на ногах. – Но, как ты видишь, он самый стильный. А взгляни на его руки. Взгляни.

Йель осмотрел свою ладонь; с ней было все в порядке.

– Нет, – сказала она, – с тыльной стороны! Разве не похожи на лапы? На них шерсть!

Она провела пальцем по темным волоскам, плотно покрывавшим тыльную сторону его руки. И громко прошептала парню:

– И на ступнях тоже! – а затем спросила Йеля: – Эй, ты говорил с моей тетей?

Йель оглядел помещение. Здесь было всего несколько женщин, и самым старшим из них – ненамного больше тридцати.

– На вигилии? – спросил он.

– Нет, она не водит машину. Но ты наверняка с ней говорил, потому что я ей сказала. Я ей сказала, ну, пару месяцев назад. И она сказала, что говорила с тобой.

– Твоя тетя? – спросил он.

– Нет, моего отца. Она любила Нико. Йель, ты должен это знать. Она его любила.

Йель сказал парню:

– Принеси ей еды.

Парень кивнул. Фиона похлопала Йеля по груди и отвернулась, словно он был из тех людей, чья логика непостижима.

Он наполнил бокал почти чистым ромом и стал искать Чарли. Не его ли это бородатый подбородок, синий галстук? Но люди снова сомкнулись, а Йель был не так высок, чтобы рассмотреть что-то в толпе. А тут и Ричард притушил свет и развернул экран проектора, но Йель не видел ничего, кроме плеч и спин, окруживших его со всех сторон.

Ричард Кампо если кем и работал, то фотографом. Йель понятия не имел, откуда у Ричарда были деньги, но он мог себе позволить множество хороших камер и свободное передвижение по городу, чтобы делать фотографии из повседневной жизни, помимо нечастых свадебных съемок. Вскоре после переезда в Чикаго Йель загорал на пляже Белмонт-рокс, с Чарли и его друзьями, еще до того, как он замутил с ним. Это был рай, даже несмотря на то, что Йель забыл полотенце, хотя он всегда обгорал. Ребята обжимались среди бела дня! Гейский уголок, скрытый от города, но полностью открытый бескрайнему озеру Мичиган. Один из друзей Чарли, с волнистыми, раньше срока поседевшими волосами, в зелено-лаймовых плавках, сидел и щелкал их всех своим «никоном», менял пленку и снова щелкал.

– Кто этот извращенец? – спросил Йель.

И Чарли сказал:

– Возможно, он гений.

Это был Ричард. Чарли, разумеется, видел гения почти в каждом, он прощупывал человека, пока не выяснял его сильную сторону, и потом ее в нем поддерживал, но Ричард действительно был талантлив. Йель с Ричардом никогда не были близки – до этого дня Йель не был в его доме – и все же он к нему привык. Ричард всегда был где-то в задних рядах, наблюдая и снимая. Старше всех в их кругу лет на пятнадцать – он всех опекал, баловал, платил за выпивку. Первое время он спонсировал газету Чарли. И то, что началось как странная причуда, стало, за последние несколько месяцев, чем-то крайне важным. Йель слышал щелчок камеры и думал: «Хотя бы это он заснял». Имея в виду: что бы ни случилось – через три года, через двадцать – этот миг останется.

Кто-то заморочился с проигрывателем, и при появлении первого слайда (Нико и Терренс поднимают тост на прошлом дне рождения Фионы, когда ей исполнилось двадцать) заиграла музыка: акустическое введение к «Америке» Саймона и Гарфункеля, из концерта в Центральном парке. Любимая песня Нико, которую он считал гимном несогласных, а не просто песенкой о дорожных приключениях. В тот вечер, когда Рейган прошел на второй срок в прошлом году, взбешенный Нико ставил эту песню в автомате у «Малыша Джима» снова и снова, пока весь бар не стал подпевать хмельными голосами, как ты потерялся, и считаешь машины, и ищешь Америку. И теперь все вот так же пели.

Йелю было невыносимо участвовать в происходящем, и хотя если бы он разревелся, то не был бы в этом одинок, он решил, что не должен там оставаться. Выбравшись из толпы, он поднялся по лестнице на несколько ступеней и увидел головы собравшихся. Все смотрели на экран, не отрываясь. Но кое-кто тоже уходил. Тедди Нэпплс стоял у массивной входной двери, натягивал пиджак, медленно поворачивая ручку. Обычно Тедди был точно метеор, семеня на цыпочках и помахивая пальцами в такт музыке, звучащей в его голове. Но сейчас он двигался словно призрак. И, возможно, он был прав. Если бы толпа не перекрыла Йелю путь к выходу, он мог бы поступить так же. Не уйти, а просто выйти на свежий воздух.

Слайды: Нико в беговых шортах, с номером на груди. Нико и Терренс прислонились к дереву, оба показывают средний палец. Нико в профиль, в оранжевом шарфе и черном пальто, сигарета во рту. Неожиданно Йель увидел себя, с одной стороны его приобнимал Чарли, а с другой был Нико: вечеринка в прошлом декабре, когда газета Чарли «Чикаго во весь голос» отмечала окончание года. Нико работал в газете художником и вел там рубрику с комиксами, а с недавних пор стал еще оформлять театральные декорации. Он был самоучка, от и до. Это должно было стать началом его зрелой жизни. Новый слайд: Нико смеется над Джулианом и Тедди, на Хэллоуин, когда они вырядились как Сонни и Шер[11]. Нико открывает подарок. Нико держит пиалку с шоколадным мороженым. Нико крупным планом, зубы сияют. Последний раз, когда Йель видел Нико, тот лежал без сознания, и изо рта и ноздрей у него вдруг полезла жуткая белая пена. Терренс закричал и выбежал в коридор, зовя медсестер, налетел на тележку уборщицы и ушиб колено, а паршивых медсестер больше заботило, не запачкал ли Терренс что-нибудь кровью, чем то, что творилось с Нико. А сейчас слайд показывал лицо Нико, крупное, прекрасное, и это было слишком. Йель поднялся по лестнице до самого верха.

Он опасался, что спальни будут забиты ребятами, принимавшими попперсы, но по крайней мере первая оказалась пустой. Он закрыл дверь и сел на кровать. На улице уже стемнело, редкие фонари Белдена едва освещали стены и пол. Ричард, должно быть, переделал хотя бы эту комнату после того, как съехала его загадочная жена. По бокам широкой кровати стояли два черных кожаных кресла. Небольшая полка с книгами по искусству. Йель поставил бокал на пол, лег на кровать, уставившись в потолок, и принялся за фокус с замедлением дыхания, которому научил его Чарли.

Всю осень он заучивал список постоянных спонсоров галереи. Чтобы отгородиться от шума снизу, он стал делать то же, что и дома, когда не мог заснуть – перечислять имена спонсоров на букву «A», затем на «Б». Во многом список совпадал со спонсорами Художественного института, с которыми он работал последние три года, но были и сотни других имен – выпускники Северо-Западного, типичные представители Северного побережья – и он должен был знать их всех.

С некоторых пор такие списки вызывали у него раздражение – он испытывал тупую хмурую тревогу. Он помнил, как в восемь лет спросил отца, кто еще из их соседей евреи («Ротманы – евреи? А Андерсены?»), и отец сказал, потирая подбородок: «Давай-ка не будем, дружок. Так уж исторически сложилось, что, когда мы составляем списки евреев, случается недоброе».

Только через много лет Йель понял, что у отца был комплекс, своеобразная разновидность ненависти к себе. Должно быть, неприязнь Йеля к спискам имен была следствием его юношеской впечатлительности.

А может, дело было в другом: с недавних пор у него в уме составлялись параллельно два списка – спонсоров и больных. Людей, которые могли пожертвовать картины и деньги, и друзей, которые могли заболеть; крупных спонсоров, чьи имена никогда не забудешь, и друзей, которых уже потерял. Но прежде среди тех, кого он потерял, не было близких друзей. Это были просто знакомые, друзья друзей, как Джонатан, старый сосед Нико по квартире, пара владельцев галерей, один бармен, парень из книжного. Их было сколько – шесть? Шесть человек, которых он знал лично, с которыми он бы поздоровался, встретив в баре, но чьи полные имена, а может, даже и фамилии, он мог и не знать. Он побывал на трех поминках. Но теперь он начал новый список: близких друзей.

В прошлом году Йель с Чарли посетили семинар с ведущим из Сан-Франциско. Он говорил: «Я знаю ребят, не потерявших никого. Компании, которых это не коснулось. Но я также знаю людей, потерявших двадцать друзей. Целые жилые здания вымерли». И Йель подумал – наивно, отчаянно – что, может быть, он попадет в первую категорию. Несмотря на то, что он знал через Чарли почти всех в Бойстауне[12]. Несмотря на то, что все его друзья были первыми во всем – и, похоже, обгоняли остальных и в этом новом, ужасном соревновании.

Спасением для Йеля, как и для Чарли, стало то, что они познакомились именно тогда и так быстро друг в друга влюбились. Они были вместе с февраля 1981-го и – почти ко всеобщему изумлению – хранили верность друг другу с осени того же года. В восемьдесят первом уже был риск инфицирования, по крайней мере небольшой, но ведь это был не Сан-Франциско и не Нью-Йорк. В Чикаго, слава богу, все приходило медленнее.

Как же Йель забыл, что ненавидит ром? От рома его развозило, в горле пересыхало, бросало в жар. Крутило живот.

Он нашел рядом с комнатой туалет размером со шкаф и, присев на прохладный стульчак, свесил голову между коленей.

Кто входил в его список людей, рисковавших заболеть, пренебрегавших осторожностью и, может быть, уже заболевших: что ж, Джулиан, определенно; Ричард; Эшер Гласс; Тедди – боже правый, Тедди Нэпплс, заявлявший, что однажды он смог провести в купальне «Мужского мира» пятьдесят два часа – он просто иногда прилегал поспать (под звуки секса и гремящей музыки) в приватных комнатах, которые снимали для утех пожилые мужчины, и питался «сникерсами» из автомата.

Тедди отказывался от тестирования, беспокоясь, что правительство может вычислить имена и использовать в своих целях, как во время холокоста. По крайней мере, так он говорил. Но, может, он просто боялся, как и все. Тедди писал докторскую по философии в университете Лойола и имел склонность оборачивать мудреными философскими концепциями зауряднейшие чувства. Тедди и Джулиан периодически были «в отношениях», но в основном Тедди просто парил между Кьеркегором, барами и клубами. Йель всегда подозревал, что у Тедди не менее семи различных компаний, и эту он ставил невысоко. Судя по тому, как он ушел. Может, его, как и Йеля, доконали слайды; а может, он просто решил проветриться, но Йель в этом сомневался. Тедди ждали другие места и вечеринки получше этой.

И был еще список знакомых, уже заболевших, скрывавших сыпь на руках, но не на лицах, жутко кашлявших, худевших, готовых к худшему – лежавших в больницах или вернувшихся умирать в родительский дом, а потом в местных газетах причиной их смерти укажут пневмонию. Пока таких было немного, но в этом списке имелось свободное место. Слишком много места.

Когда Йель наконец поднялся, он набрал воду в ладони и плеснул на лицо. Он ужасно выглядел в зеркале: круги под глазами, кожа позеленела. Сердце шалило, но это как раз было в порядке вещей.

Слайд-шоу наверняка закончилось, и если он посмотрит сверху на толпу, то сможет найти Чарли. Они смогут устроить побег. Даже поймать такси, и он будет сидеть, прислонясь к окошку. Когда они вернутся домой, Чарли помассирует ему шею, сделает чай. Он будет в порядке.

Он открыл дверь в холл и услышал коллективное молчание, словно все они затаили дыхание, слушая, как кто-то произносит речь. Только вот самой речи он не слышал. Он взглянул вниз, но в гостиной никого не было. Все перешли куда-то.

Он медленно спустился, надеясь, что его не застанет врасплох какой-нибудь сюрприз. Его бы вырвало от внезапного шума.

Но внизу, в гостиной, слышалось только шипение пластинки, крутившейся вхолостую, звукосниматель покоился на фиксаторе. Столики и подлокотники были заставлены пивными бутылками и недопитыми стаканами кубы либре. На обеденном столе остались канапе. Йель подумал об облаве, о каком-нибудь полицейском налете, но ведь это было частное владение, а они все взрослые люди и не делали ничего особо незаконного. Возможно, у кого-то был косяк, но в самом деле…

Сколько он пробыл наверху? Минут двадцать. Может, тридцать. Он подумал, что мог заснуть на той кровати, и сейчас уже часа два ночи. Но нет, его часы – если они не остановились – показывали 5:45.

Он просто тупил, а все ребята на заднем дворе. При таком доме обязательно есть задний двор. Он прошел через пустую кухню, через каморку, заставленную книгами. Там была дверь с окном, но она была заперта. Он вгляделся в окно, обхватив лицо ладонями: полосатый навес, ворох сухих листьев, луна. Никого.

Йель обернулся и стал кричать:

– Эй! Ричард! Ребята! Эй!

Он подошел к парадной двери – тоже, как ни странно, запертой – и стал возиться с замком, пока не открыл. На темной улице никого не было.

Нелепая мысль туманом окутала его ум – случился конец света, и этот апокалипсис накрыл всех, только про него забыли. Он рассмеялся на себя, но отметил, что ни в одном соседском окне никто не маячил. В доме напротив горел свет, как, впрочем, и здесь. В конце квартала светофор переключился с зеленого на желтый, а потом на красный. Йель расслышал смутное гудение машин вдалеке, но ведь это мог шуметь ветер. Или даже озеро. Йель надеялся услышать сирену, клаксон, собаку, самолет в небе. Ничего.

Он вернулся в дом и закрыл дверь. И снова прокричал:

– Эй, ребята!

Теперь у него было ощущение, словно его разыгрывают, словно сейчас они откуда-нибудь выскочат и будут смеяться. Но ведь это были поминки, разве нет? А они уже не подростки. У людей есть дела поважнее, чем строить ему козни.

Он увидел свое отражение в телевизоре Ричарда. Он был реален, он видел себя.

На спинке стула висела синяя ветровка, в которой пришел Эшер Гласс. В карманах было пусто.

Ему надо уходить. Но куда ему идти?

Пепельницы были полны окурков. Все докуренные как положено, не раздавлены в спешке. Комиксы Нико, аккуратно разложенные перед вечеринкой на журнальных столиках и на барной стойке, теперь были разбросаны в беспорядке – но это скорее говорило о том, что их читали – и Йель подобрал один с пола. Трансвестит по имени Мартина Лютер Кинк выдавал дурашливо коронную реплику Лютера Кинга о своей мечте.

Йель прошел по всему первому этажу, открывая каждую дверь – кладовку, гардеробную, хозяйственный шкаф – пока не ощутил стену холодного воздуха и ведущие вниз бетонные ступеньки. Он нашел выключатель и спустился в подвал. Стиральные машины, коробки, два ржавых велика.

Выйдя из подвала, он поднялся на третий этаж – кабинет, небольшая комната с гантелями, кладовки – и снова спустился на второй и стал открывать все двери. Изысканные комоды красного дерева, кровати с балдахинами. Хозяйская спальня, вся в бело-зеленых тонах. Если все это придумала его жена, у нее был вкус. На стене висел принт Дианы Арбус, мальчик с гранатой.

У кровати Ричарда стоял телефон, и Йель с облегчением схватил его. Услышав гудок в трубке – порядок – он медленно набрал свой номер. Нет ответа.

Ему нужно было услышать голос, любой человеческий голос, так что он прервал вызов и переключился на оператора.

– Имя и город, пожалуйста, – сказала женщина.

– Привет? – ему хотелось убедиться, что это не автоответчик.

– Это оператор. Вы знаете имя человека, которому хотите позвонить?

– Да, его зовут… Маркус. Нико Маркус, в Северном Кларке, в Чикаго.

Он произнес имя по буквам.

– Есть Н. Маркус в Северном Кларке. Хотите, чтобы я вас соединила?

– Нет… Нет, спасибо.

– Оставайтесь на линии для набора номера.

Йель положил трубку.

Он еще раз обошел дом и наконец подошел к парадной двери. Он сказал неизвестно кому:

– Я ухожу! Я пошел!

И вышел в темноту.

Когда они подлетели к Атлантическому океану, парень, сидевший у окошка, резко проснулся. Он спал с самого чикагского аэропорта, и Фиона пыталась занять себя, вожделея его. У нее на коленях целый час лежал раскрытым журнал для пассажиров, и все это время она занималась тем, что мусолила уголок страницы с кроссвордом. У этого парня было тело скалолаза, с соответствующей одеждой, волосами и бородой – все порядком запущено, вьющиеся волосы свисали до подбородка, шорты испачканы синими чернилами. Он спал, уткнувшись лбом в спинку переднего кресла, и, когда он выпрямился и огляделся в недоумении, Фиона поняла, что до этого не видела его лица. Она успела придумать ему лицо, так что настоящее – хоть и симпатичное и обветренное – показалось ей неправильным. Она уже поняла по его мускулистым ногам и мясистым рукам, что он для нее слишком молод. Чуть за тридцать.

Он достал из-под ног рюкзак и стал рыться в нем. Он сидел у окошка, Фиона – у прохода. Он ощупал карманы и кресло под собой. Снова стал рыться в рюкзаке, вынимая вещи: скатанные носки, пластиковый пакет с зубной пастой с отбеливателем, маленький журнал. Повернувшись к Фионе, он сказал:

– Виски?

Она не была уверена, что расслышала правильно. Возможно, он предлагал угостить ее выпивкой, но вопрос звучал как экстренный, точно не флирт.

– Простите? – сказала она.

– Я заказывал что-то выпить? На этом рейсе? – его речь звучала обрывисто.

– О. Вы спали.

– Бля, – сказал он и запрокинул голову, задрав кадык в потолок.

– Что такое?

– Я оставил бумажник в баре, – сказал он шепотом, словно боясь признавать этот факт. – В аэропорту.

– Весь бумажник?

– Большой такой, кожаный. Вы его не видели случайно? – его осенила внезапная надежда, и он сунул руку в свой журнальный карман, а затем – в карман в кресле перед Фионой. – Бля. Хотя бы паспорт со мной, но бля.

Она ужасно переживала за него. Она сама попадала в подобные ситуации в свои безумные деньки. Могла оставить сумочку в каком-нибудь клубе, оказаться в не той части города, не зная дороги домой.

– Позвать стюардессу?

– Как будто она что-то может, – он покачал головой с ошарашенным видом – пряди волос цеплялись за бороду – и издал короткий, горький смешок. – Блядский алкоголизм. Сплошное блядство. Блядь.

Она не могла понять, не шутит ли он. Какой алкоголик стал бы говорить об этом так открыто? С другой стороны, кто стал бы говорить такое просто так?

– У вас есть друзья в Париже, которые могут помочь? – сказала она.

– Есть кое-кто, у кого я собираюсь остаться на выходные. Не думаю, что она будет терпеть меня дольше.

И Фиона вдруг прозрела: это же мошенник. Со своей слезливой историей. Ей полагалось взглянуть на него с материнской заботой, предложить ему сотню долларов и сказать: «Надеюсь, это поможет».

Будь она его ровесницей, он бы, кроме прочего, попытался соблазнить ее.

– Просто кошмар, – сказала она.

Она сделала сочувственную мину, а затем перевернула страницу своего журнала. Она могла бы сказать: «У меня проблемы побольше твоих, дружок». Она могла бы сказать: «Можно потерять кое-что поважнее бумажника».

Когда свет в салоне погас, Фиона повернулась в кресле в сторону прохода, пристроив голову на тонкой подушке.

Она ни за что не заснет, но было приятно создавать видимость сна в полете. В Париже ей предстояло принять миллион решений, а прошлую неделю она как угорелая составляла планы, но восемь часов полета освобождали ее от любых дел. Пассажир самолета, пусть даже летящий эконом-классом, переживает состояние, максимально приближенное к восхитительной беспомощности младенчества. Фиона всегда испытывала иррациональную зависть, когда Клэр заболевала. Она приносила ей книги, бумажные салфетки и теплый кисель, и рассказывала сказки, и при этом хотела поменяться с ней местами. Отчасти чтобы избавить дочь от болезни, но еще ей хотелось почувствовать, что о ней заботятся. Только в таком состоянии Клэр принимала заботу Фионы, только в таком состоянии она могла заснуть у нее на коленях – ее тело пылало, мягкие волосы вились по лбу и шее, липкие от пота. Фиона поглаживала ее горячее ушко, пылавшие икры. Когда Клэр подросла, их отношения стали другими – она предпочитала болеть наедине с книгой или ноутбуком – и все же она разрешала Фионе принести ей суп и присесть на край матраса на минутку. А это уже что-то.

Йель с облегчением проводил взглядом машину, пророкотавшую по Белдену. Кто-то открыл дверь дома через улицу.

Если бы он поспешил, то был бы дома через полчаса, но он пошел так медленно, как только мог. Ему не хотелось возвращаться в пустую квартиру, но еще меньше хотелось, чтобы его там ждал Чарли, готовый поведать, что за напасть заставила всех покинуть дом. Внезапный звонок, очередная смерть. Или они могли включить телевизор и увидеть новости из России, что-то настолько серьезное, что все бросились по домам готовиться к худшему.

Он повернул на Халстед: долгую прямую дорогу к своей кровати. Он заглядывал в витрины магазинов, стоял на светофоре, пусть даже не было машин. Пропускал других людей. Может, он ожидал, что ребята возникнут у него за спиной и скажут, что отправились по барам и удивлялись, куда он пропал.

Он прошел намного дальше, чем нужно, миновал свой перекресток. Он заглядывал в окна каждого бара на своем пути, если окна были зеркальными или закрашены черным, то открывал двери – и высматривал Чарли, Фиону, хоть кого-то из них.

В одном затхлом предбаннике какой-то упоротый тип привалился к сигаретному автомату, держа руку на ширинке джинсов.

– Эй, – сказал он, причмокивая. – Эй, красавчик. У меня для тебя работа.

В следующем баре, почти пустом, телек на стене показывал почему-то «60 минут»[15], а не порно или музыкальные клипы. Гигантский секундомер отсчитывал время. Спасибо, что не началась ядерная война. Никаких экстренных новостей.

У Йеля гудели ноги, и было поздно. Он остановился у полицейского участка и пошел назад по другой стороне улицы, до самой Брайар-стрит. Завернув за угол, он взглянул на верхний этаж трехэтажного дома. Окна были темными.

Он не стал входить. Медленно прошел полтора квартала на восток, до маленького синего дома с черными ставнями и блестящей черной дверью. Большинство домов на этой улице были большими, как и несуразный особняк, в котором снимали квартиру Йель с Чарли, и который прежде целиком занимала одна семья, но Йелю давно нравился этот домик, зажатый между каменными гигантами. Компактный и аккуратный, не слишком гламурный, и поэтому, как только Йель заметил перед ним табличку «Продается», он стал развлекать себя шальной идеей: каковы шансы у них с Чарли стать его владельцами. Разве хоть кто-то вроде них когда-нибудь мог купить дом? А вдруг они смогли бы? Получить кусочек города в собственность, чтобы у них было свое место, откуда их никто не сможет вытурить, ни под каким предлогом – это было бы нечто. Они могли бы запустить такой тренд! Если бы Чарли купил дом, за ним бы последовали другие ребята, которым это по карману.

Йель оглянулся на их дом. Ни Чарли, ни толпы хмельных гуляк. Здесь он подождет их ничуть не хуже, чем в пустой квартире. Он подошел ближе к табличке, чтобы не выглядеть подозрительно.

Они могли бы устраивать вечеринки – люди собирались бы на крыльце, курили и общались, брали пиво с кухни и выходили на воздух, и сидели бы там, на больших деревянных качелях.

Ему вдруг захотелось громко позвать Чарли, заорать во весь голос, чтобы весь город услышал. Он с чувством пнул бордюр и выдохнул через нос. Он смотрел на прекрасный дом.

Йель мог бы запомнить номер агента по недвижимости – последние три цифры были двойками – и позвонить на этой неделе. И тогда это будет не просто вечер, когда они не пошли на похороны Нико, когда Йель почувствовал себя таким ужасно одиноким; это будет вечер, когда он нашел им дом.

Он замерзал. Он прошелся обратно по Брайар-стрит и вошел в квартиру. Все было темно и неподвижно, но он проверил кровать. Никого, и синее одеяло по-прежнему лежало скомканным на стороне Чарли. Йель записал номер агента, пока не забыл.

Было семь часов, так что его желудок урчал с полным правом. Надо было подкрепиться перед выходом оставшимися hors d’œuvres[16].

И внезапно у него возникла новая теория: отравленная еда. Его ведь немного мутило, разве нет? Возможно, все остальные пострадали сильнее, и их всех увезли в больницу. Это была первая связная версия произошедшего. Он порадовался тому, что отказался от фаршированного яйца, когда ему предлагали.

Он сделал двойной сэндвич с сыром – три ломтика проволоне и три чеддера, китайская горчица, лист салата, лук, томат, ржаной хлеб – и, усевшись на диван, откусил. Это была улучшенная версия того, чем он питался в Мичигане, в студенческом буфете, где ингредиенты для бургеров – включая сыр – были бесплатными. Утром он клал в рюкзак два куска хлеба, а в полдень добавлял к ним начинку.

Он набрал номер мамы Чарли. Тереза была из Лондона – легкий акцент Чарли расцветал в ее речи во всем великолепии – но теперь жила в Сан-Диего, попивая шардоне и встречаясь со стареющими серферами.

– Как дела? – сказала она.

И он понял по легкости в ее голосе, по ее удивлению, что Чарли не звонил ей из больницы или тюрьмы.

– Порядок, порядок. Новая работа идеальна.

Это было нормально для Йеля, звонить Терезе вне связи с Чарли. Она была ему единственной настоящей матерью во всех смыслах этого слова, и она это знала. Родная мать Йеля с детства снималась в кино, потом пыталась осесть в одном мичиганском городке, но, когда Йелю исполнилось три, удрала, чтобы продолжать актерскую карьеру. Он привык видеть ее в мыльных операх, сперва в «Путеводной звезде», а потом в «Молодых и дерзких», где она до сих пор изредка появлялась в кадре. Ее героиня, похоже, была уже слишком стара для основного сюжета, но ее экранный сын, чем-то похожий на Йеля, был в основном составе; так что она появлялась, чтобы лить слезы всякий раз, как он становился жертвой похитителей или рака.

Йель видел свою мать ровно пять раз после того дня, когда она его бросила, и каждый раз она возникала с запоздалыми подарками на праздники, которые пропустила. Она была весьма похожа на свою мыльную героиню: отчужденная, манерная. Последний раз Йель видел ее на свой четырнадцатый день рождения. Она взяла его на ланч и настояла, чтобы он выпил молочный коктейль на десерт. Йель уже наелся под завязку, но она так давила, что он уступил, а потом несколько недель не мог понять, то ли она считала его слишком тощим, то ли это значило для нее что-то особенное – накормить сына сладким, чтобы его осчастливить. Это его не осчастливило, и Йелю до сих пор при виде молочного коктейля сразу вспоминались красные ногти матери, нервозно стучащие по столу – единственная часть ее тела, которая ее не слушалась.

«Будет так интересно увидеть, – сказала она ему в тот день, – кем ты станешь».

Когда ему исполнилось двадцать, он получил от нее чек на три тысячи долларов. Когда ему исполнилось тридцать, он не получил от нее ничего. С другой стороны, Тереза прилетала в городок и водила его в «Le Francais», что было ей не по средствам. Тереза посылала ему вырезки из журналов, статьи об искусстве и плавании, об астме и бейсболе, о чем угодно, что наводило ее на мысли о нем.

– Расскажи мне все о своей работе, – сказала Тереза. – Ты обхаживаешь богатеньких, да?

– Отчасти. Мы пытаемся создать собрание.

– Ты знаешь, у тебя дар очаровывать людей. Заметь, я не говорю «соблазнять». Ты очарователен, точно щенок.

– Хах, – сказал он и рассмеялся.

– О Йель, учись принимать комплименты.

Он не отпускал ее минут двадцать, рассказывал о галерее, спонсорах, университете. Она пожаловалась, что ее латук приглянулся кроликам или еще кому-то травоядному, но ведь это так похоже на кроликов? Йель взял тряпку и вытер пыль с телевизора, с картинных рам, со старинного бритвенного зеркала, которое он держал на полке с книгами, с деревянной шкатулки, где хранилась детская коллекция мраморных шариков Чарли.

– Наверно, она стоит целое состояние, – сказала она. – Чарли там?

– Его нет дома, – сказал Йель так легко, как только мог.

– Что ж. Скажи ему, что, насколько помнит его старая мама, у нее два сына, и уже несколько недель она ничего не слышала от того, которого выносила.

– Мы любим тебя, Тереза, – сказал он.

Приближаясь в такси к центру города, Фиона осознала, что еще слишком рано. Она ожидала, что застрянет в пробках, но сейчас было всего 7:22, а она договорилась с Ричардом на девять. Она попросила водителя остановиться и показать ей на бумажной карте, где она находится – не хотела расходовать батарею своего телефона, пока не убедится, что ее зарядка будет работать с переходником, который она купила в аэропорту Чикаго – и, выйдя из машины, твердым шагом направилась по широкому тротуару, хотя совсем не была уверена, что движется в правильную сторону.

На углу она снова сверилась с картой (зарывшись в нее лицом и поставив рядом чемодан, словно образцовая туристка) и прикинула, что идти придется мили три. Шагая по улице, она внимательно глядела по сторонам – из окна такси так бы не получилось. Лучше уж провести это время так, чем отсиживать задницу у Ричарда, в ожидании, когда откроется контора частного детектива, чтобы позвонить ему. (Частный детектив! Как она дошла до этого?) Она заказала билет на первый дешевый рейс, а из-за спешных сборов и поисков сиделки для собаки вся эта затея походила на гонку, но что значил еще один час? Видео было двухлетней давности. И все же идти пешком казалось непростительной задержкой. Ей нужно было попасть туда и что-то сделать.

Если бы она увидела Сену, ей стало бы легче. Она бы просто пошла вдоль реки на запад. Фиона помнила оба острова по школьной поездке; они останавливались у Нотр-Дама, на большем острове, и кто-то из учеников читал из путеводителя кошмарную статистику самоубийств.

Она прошла мимо мужчины с маленьким сыном на плечах. Мальчик держал фигурку Базза Лайтера[22] перед самыми очками отца.

То, что она будет жить на самой середине реки, было знаком судьбы, ведь разве Клэр на видео была не на мосту? Невозможно было сказать, на каком – видео было расплывчатым, на заднем фоне почти ничего не видно – и все же, изучив фото мостов в интернете, Фиона отбросила несколько вариантов. Это был мост с висячими замками по всей решетке, но теперь, вероятно, почти все мосты были такими.

Она прошла мимо букинистов, открывавших свои зеленые стойки с книжками в мягких обложках и ретропорнографией. Она останавливалась на каждом из мостов, пытаясь понять, не похож ли он на мост Клэр, и удостовериться, что она не застыла там волшебным образом. Погода была шикарная, но Фиона этого не замечала. И, боже правый, она была в Париже. Париж! Но она не чувствовала особого трепета. Ее дочь все еще могла быть (а могла и не быть) связана с «Совместной осанной» и, вероятно, была под пятой у Курта Пирса. Ее дочь могла быть (а могла и не быть) матерью маленькой девочки на видео, девочки со светлыми кудряшками, как у Фионы. Все это поражало ее сильнее, чем тот факт, что она в Париже. Париж – это просто город. Оказаться здесь мог кто угодно. А вот кто бы мог представить, что окажется здесь, потому что твоя дочь связалась с сектой? Кто мог вообразить, что поедет в Париж, чтобы найти беглянку, которая не хотела быть найденной?

Возможно, это была безнадежная затея. Часто ли ей удавалось достучаться до Клэр?

Недавно она вспоминала один случай, который произошел, когда Клэр было семь лет и они все отдыхали на пляже во Флориде – она еще была замужем за Дэмианом, хотя уже довольно условно – и она объявила, что пора идти и что Клэр уже дали дополнительное время, чтобы доделать песочный замок. Клэр расплакалась, и вместо того, чтобы оставить ее одну, вместо того, чтобы позволить ей сделать по-своему, Фиона решила обнять ее. Клэр оттолкнула ее, побежала к воде и бросилась в набежавшую волну, в сарафане. «Дай ей выплакаться», – сказал Дэмиан, но в двадцати метрах от них Клэр, лежавшая на песке, прекратила рыдать и пошла в океан, по бедра, по пояс. «Она не остановится» – сказала Фиона, а Дэмиан рассмеялся и сказал: «Она прямо как Вирджиния Вулф»[23]. Но это была не шутка, и Фиона поднялась и побежала, зная, что звать Клэр было не лучшей идеей, поскольку, услышав ее голос, Клэр могла броситься в волны. Когда Фиона добежала до дочери и схватила сзади, она сама была в воде по грудь; ноги Клэр уже давно не касались песка. И это был лишь один из многих подобных случаев. Иногда Клэр выкидывала что-нибудь и похуже. Но тот случай, как потом оказалось, обозначил определенную веху: Клэр впервые в жизни оторвалась от континента.

Фиона перешла на Иль-Сен-Луи и прошла мимо лавки с мороженым, и запах вафельных рожков заставил ее почувствовать лютый голод, и мимо магазинов, продававших яркие кожаные сумочки, и вино, и венецианские маски. И наконец она увидела дом Ричарда: три каменных этажа над обувным магазином. Рядом с одним из пяти черных звонков значилось «Кампо/Тибо». Было 8:45 – почти вовремя, почти порядок. Она позвонила, и через минуту дверь открыл не Ричард, а худой молодой человек в мотоциклетной куртке.

– Вы прибыли! – сказал он. – Я Серж, партнер Ришара. Ри-шаррра. Я веду вас наверх, окей? Вы посидите. Ришар принимает душ, потом будет с нами.

Серж легко подхватил ее чемодан, словно пустой, и она последовала за ним по темной лестнице.

Квартира была роскошной и просторной, но светильники, и окна, и кованая ограда за остекленными дверями выглядели изысканно-старинными, а отделка стен – рельефные вьюнки и даже оправа выключателей – смягчалась бесконечными слоями краски. Фиона вспомнила дом Ричарда в Линкольн-парке, елейные персиковые и розовые тона. Здесь было совсем другое: ясные монохромные картины на фоне серой мебели, словно сошедшей со страниц архитектурного журнала. Серж показал ей, где она будет жить – комнату, заставленную книжными стеллажами, с белой кроватью и единственным растением – потом отвел на кухню и налил апельсиновый сок. Она услышала, что Ричард закончил свой душ, и Серж крикнул ему, что Фиона приехала. Ричард ответил что-то, чего она не разобрала и лишь затем поняла, что он говорил по-французски.

Через минуту возник он сам, прервав разглагольствования Сержа о виде из окна. Он аккуратно зачесал влажные волосы – остатки былой шевелюры, а отутюженная рубашка казалась слишком большой, словно он ссохся. Он воскликнул: «Фиона Маркус во плоти!» – и, схватив ее за плечи, приложился воздушным поцелуем к обеим щекам, и хотя ее фамилия давно была другой, она не стала его поправлять. Имя ее юности было ей подарком, врученным человеком, связанным для нее с тем временем, когда она была беззаботна и полна оптимизма. Правда, оно был связано для нее и с последующими годами, когда умер Нико, и с друзьями Нико, ставшими ее единственными друзьями, умиравшими один за другим, и попарно, а стоило отвлечься на секунду, и внушающими ужас гроздьями. И все же, все же она скучала по тем временам, и вернулась бы туда не раздумывая.

– Так вот, фокус в том, дорогая моя, чтобы продержаться на ногах весь день. Никакого сна. Кофеин, но только если ты и так его обычно пьешь. И никакого вина, ни капли, пока не восстановишь водный баланс в организме.

– Он эксперт, – сказал Серж. – До того, как я встретил Ришара, я не пересекал Атлантику.

– А теперь сколько раз? – спросил Ричард. – Двадцать?

– Alors, beaucoup de temps[24], – сказала Фиона, перейдя на французский без всякой причины, а затем у нее мелькнула мысль, что она только что сказала «много погоды». Она почувствовала себя разморенной и глупой, и ей захотелось прилечь, вопреки совету Ричарда.

– Ты упомянул кофе, – сказала она.

И вскоре они уже развалились в серых креслах Ричарда. Ей хотелось поскорее вскрыть пластиковый футляр переходника, поставить на зарядку телефон и позвонить детективу, даже если оставалось еще семь минут до назначенного времени, но она заставила себя сидеть смирно и благодарить их за то, что они приютили ее, за теплый прием. На самом деле, ей нравилась эта легкая передышка, приятно было снова почувствовать себя двадцатилетней Фионой Маркус, которую опекает Ричард Кампо. Это придало сил.

Серж сделал ей латте, прямо на кухне, в кофемашине, словно снятой из кабины пилота, и Фиона прихлебывала густую пену.

– Расскажи мне все об этом парне, что с ним творилось, когда он был молодым, ага? – сказал он. – Желательно что-нибудь скандальное!

На это Ричард подошел к низкой полке рядом с окнами и достал фотоальбом, очевидно служивший ему до переезда в Париж и продолжавший служить в новом веке. Он сел на длинную кушетку, между Фионой и Сержем, и начал листать. Как странно было видеть снимки Ричарда Кампо в домашнем фотоальбоме, пожелтевшие полароиды и отпечатанные кодаки. Он в те годы занимался и более серьезной работой, но те, другие фотографии хранились не в дешевых целлофановых кармашках.

– Нико должен быть где-то здесь, – сказал Ричард и, видимо, нашел нужное фото, потому что передал альбом Сержу, постукивая пальцем. – О, как же я был в него влюблен!

– Ты был влюблен в каждого, – сказала Фиона.

– Так и было. Влюблен во всех этих мальчишек. Они были моложе и такими открытыми, не то, что мое поколение. Я им завидовал. Они жили, не таясь, с восемнадцати, двадцати лет. Они не тратили впустую свои жизни.

– Ты, очевидно, тоже, – сказала Фиона.

Он протянул ей открытый альбом.

– Я постоянно наверстывал потерянное время.

Там был Нико, вьющиеся русые волосы и длинные зубы, загорелое лицо в веснушках, он смотрел мимо объектива и смеялся. Какая-то шутка застыла навечно. У Фионы было такое фото, но увеличенное и обрезанное. На этом стояла оранжевая метка с датой: 6/6/82. За три года до болезни. И здесь было видно не только Нико, но и еще двух мужчин по краям. Одним был Джулиан Эймс. Прекрасный Джулиан Эймс. Другого она не знала или не помнила, но, всмотревшись в его лицо, она увидела над левой бровью продолговатое лиловое пятнышко. «Господи», – сказала она, но Ричард увлеченно объяснял Сержу, каким был Чикаго в начале восьмидесятых, каким маленьким был тогда Бойстаун и как мало он походил на современный, нечто среднее между голубым гетто и голубой меккой. Рассказывал, что ничего подобного не было ни в Сан-Франциско, ни в Нью-Йорке. Она попробовала стереть это пятнышко, подумав, что оно могло быть на целлофане, но оно не стиралось. Она уставилась на этих смертельно больных мужчин, еще ни о чем не догадывавшихся, на это пятнышко, которое тем летом было всего лишь сыпью. Она передала альбом обратно Ричарду, и тот продолжил свой рассказ. Фиона делала вид, что смотрит на страницы, которые он переворачивал, но в действительности она сдалась усталости после перелета, у нее все плыло перед глазами. Это было слишком.

– Это Эшер Гласс, – сказал Ричард. – Большой был активист, заводной парень. До чего прекрасный голос, сильный, громкий, адвокатский голос. А какие плечи! От фигуры глаз не оторвать. Крепкий, как кирпичная будка, так мы говорили. Не думаю, что можно подобрать французский перевод. Кто это такой, понятия не имею. Но красавчик. Это Хирам как-то там, владевший магазином грампластинок на Белмонт-стрит. Белмонт – это что-то вроде… даже не знаю. С чем сравнить?

– Весь Париж? – рассмеялся Серж.

– Нет, дорогой, как одна из улиц в Ле-Марэ[25]. Мы не были такими уж провинциалами. Это Дастин Джианопулос. Тедди Нэпплс. Худыш-малыш, как видишь. Вечно был в движении. Этого я тоже не помню. Похож на ламантина.

– Я не знаю такого слова, – сказал Серж.

– Морская корова, вроде моржа, – сказала Фиона, не глядя на фотографию.

– Это Терренс, приятель Нико. Йель Тишман и Чарли Кин. Легендарная пара. Посмотри, какие красавчики. А это Рафаэль Пенья. Помнишь его?

Вопрос, очевидно, был обращен к Фионе, и она заставила себя кивнуть.

Она сказала, как бы Сержу, но на самом деле Ричарду, неожиданно резким для самой себя голосом:

– Они все умерли.

– Неправда! – сказал Ричард. – Не все. Может, половина. Никогда не надо преувеличивать.

– Это очень по-американски, – сказал Серж Ричарду. – Вы преувеличиваете.

– Не слушай ее. Они не все мертвы.

– Мне нужен острый нож, – сказала Фиона.

Она не сразу поняла, насколько не к месту прозвучала эта фраза, и только когда мужчины засмеялись, сообразила, что еще не упоминала про переходник в упаковке. Она все объяснила им, и Серж вышел из комнаты и вернулся с массивными ножницами. Он быстро вскрыл пластик, и вскоре ее телефон благополучно заряжался.

– Я не сказал тебе две вещи, – сказал Ричард. – Одна – это просто пустяк, а другая сущая ерунда.

– Совсем не ерунда, – сказал Серж. – Очень большое дело.

– Но оно не должно затронуть тебя. Когда я писал тебе, я не упомянул, что ближайшие несколько недель у меня тут будет настоящий цирк. Будет идти моя выставка.

– В Центре Помпиду, – пояснил Серж. – Чертовски большое дело.

– Но все уже готово, моя работа сделана, кроме, ну знаешь, мое участие потребуется накануне открытия. Дам несколько интервью, и кое-кто из журналистов так любезен, что придет ко мне прямо сюда. Так что просто не обращай, не обращай, не обращай внимания.

– Но ты же пойдешь на вернисаж! – сказал Серж. – Если ты еще будешь здесь.

– Предпросмотр, – пояснил Ричард. – Для прессы и вип-персон. Они хотели два вечера, но я им сказал, что я старый.

– Шестнадцатое, – сказал Серж, больше недели в запасе, Фиона не заглядывала так далеко. – И большая вечеринка на два вечера!

– Я… да, конечно, – сказала она, постаравшись придать голосу уклончивую интонацию.

– Другая вещь – это пустяк. На этой улице снимают какой-то фильм. Американский, романтическую комедию, полагаю. По крайней мере, обещали обойтись без взрывов и автомобильных погонь. Задействуют этот квартал и два следующих. Я даже не знаю, когда они начнут, но уже скоро. Боюсь, тут будет шурум-бурум.

– Возможно, будет интересно, – сказала Фиона.

Она подумала о том, как Клэр когда-то хотела быть режиссером и цитировала на память целые сцены из «Энни Холл»[26] или «Улики»[27]. Может, все теперь изменилось, но прежняя Клэр хотела бы увидеть, как снимают фильм, оказаться за ограждением, когда режиссер скажет: «Камера, мотор».

– Это связано с третьей вещью, – сказал Серж.

– Есть еще третья вещь?

– О, это сюрприз, молчок! Поверь, – сказал Ричард, хотя Фиона не думала, что на ее лице обозначилось недоверие, – сюрприз хороший. Очень хороший сюрприз. Послушай, милая, я рад, что ты приехала. Знаю, обстоятельства не самые блестящие, но я чертовски рад видеть тебя.

– Я тоже рада тебя видеть.

На самом деле, она еще никогда не видела Ричарда таким, таким однозначно старым. Такое ощущение, что в жизни каждого случается момент, когда он резко переходит в разряд стариков, и очевидно, что такой момент наступил для Ричарда где-то после их последней встречи.

Было 9:07. Фиона уселась на пол рядом с телефоном на зарядке и набрала номер детектива. Ответила женщина, затараторив по-французски, и Фиона запаниковала.

– Алло, – сказала она, и женщина затараторила еще быстрее.

Фиона сунула телефон Сержу, точно горячую картошку.

– Allô? – сказал Серж и объяснил, что звонит от имени Фионы Маркус («Бланшар», – поправила она) и что она здесь и готова встретиться.

По крайней мере, Фионе показалось, что он говорил это.

– Bien[28], – сказал он, а затем прикрыл рукой трубку и сказал шепотом: – Во сколько?

Фиона беспомощно пожала плечами, и Серж сказал что-то, чего она не поняла, и закончил разговор.

– Через полчаса, Café Bonaparte.

– Ох.

Это была хорошая новость, просто потрясающая, но Фиона не чувствовала, что готова к этому, она еще не успела переодеться или хотя бы взглянуть на себя в зеркало – она не рассчитывала встречаться с этим детективом раньше вечера и понятия не имела, где это кафе.

– Не волнуйся. Я везу тебя на моем мотоцикле.

Когда Йель добрался до галереи, запыхавшись, Сесилия и ее золотая «мазда» уже ждали его. Моросил дождик, а он не взял зонт.

– Я взяла кофе, – сказала она.

И вот он сидит, промокший, на пассажирском месте, держа горячий стаканчик из «Макдоналдса», и пытается согреть руки, а она ведет машину, направляясь на север.

– Первое, что вам нужно знать, – сказала Сесилия, – это что внучка Норы хочет участвовать в процессе, как и ее адвокат. Но они не подключили специалистов по финансовому планированию, что можно считать либо даром небес, либо очень плохим признаком.

Йель задумался, какое место во всей этой истории у Фионы. Вероятно, эта внучка приходилась ей кузиной. Нет, внучатой сестрой. Он ничего не путает?

– У меня здесь музыка под подлокотником.

Йель нашел несколько классических кассет и сборников, и две части «Величайших хитов» Билли Джоэла, и решил поставить первую часть. Она началась с середины «She’s Always a Woman»[29].

– Значит, возможно, это все впустую, – сказал он.

– Ну, у нас всегда все может оказаться впустую. Есть люди, на которых мы потратили годы, потратили, честно говоря, много денег, а в итоге они все отдали какому-нибудь фонду стерилизации кошек.

– Окей, тогда я скажу. Художники, которых она назвала в этом письме – они очень сомнительны. Особенно Модильяни. Это прямо такой маячок. Каждый думает, у него Модильяни, и все ошибаются.

– Хммм.

Она убрала руку с руля и потерла серьгу у себя в ухе.

– Но хорошие подделки стоят недешево. Поддельщики обращаются к тем, кто готов сорить деньгами.

Он не хотел, чтобы Сесилия злилась всю поездку. Более того, он понял, что не хочет, чтобы она развернула машину. Примирительный секс с Чарли был хорош, пусть и не оправдывал их ссору, но ему не хотелось возвращаться домой прямо сейчас. Ему хотелось вернуться завтра вечером, уставшим, с интересными рассказами, и чтобы Чарли тоже был уставшим и сказал бы: «Давай закажем еду». А Йель сказал бы: «Ты читаешь мои мысли». И они сидели бы на диване, поедая одноразовыми палочками китайскую еду, и смотрели бы вечерние передачи по телевизору. Если бы Йель вернулся сегодня, ничего бы этого не было.

Они въехали на территорию Висконсина и миновали «Марсианский сырный замок»[30], а затем коричневый знак перед лесным массивом, сообщавший: «Зона отдыха Бонга»[31].

– Уверен, местные ребята все время крадут этот знак, – сказал Йель.

– Что вы хотите сказать?

Она явно успела его прочитать; она смотрела прямо на него.

– Ну, чтобы повесить у себя в подвале. Стоп-знаки обычно воруют для этого. Знак с бонгом наверняка не пропустят.

– Не улавливаю.

– О… Это просто словечко такое.

– Хммм.

Они купили йогурты и чипсы на бензозаправке, и Йель пересел за руль. Он редко водил с тех пор, как переехал в город, но научился еще в школе, даже подрабатывал два лета доставщиком пиццы на отцовской машине, и, как только он освоил сцепление, мышцы сами все вспомнили. Сесилия раскрыла папку у себя на коленях и сказала:

– Мы надеемся, что это обычный завещательный дар. Она не делала годичных отчислений с 1970 года, да и те пожертвования были скромные. В идеале это может означать, что она просто скряга. Иногда такие люди оказываются крупнейшими дарителями, по понятным причинам. Если она не очень в курсе своего финансового состояния, нам бы лучше стремиться к доле в процентах, а не к конкретной денежной сумме. Такие люди склонны недооценивать, сколько они имеют. Она думает, у нее пять миллионов, и оставляет нам один, тогда как на деле у нее семь с половиной, и двадцать процентов – это много больше.

– Но она только… – Йель не договорил, вспомнив, что ему надо лишь задавать вопросы. – Почему вы так считаете, письмо ведь касалось только произведений искусства?

– Возможно, это просто то, что у нее на уме. Может, она пообещала деньги семье, но не хочет разделять коллекцию.

Было похоже, что Сесилия видела в этом лишь незначительное неудобство. Вероятно, она могла похвастаться богатым опытом по урезанию кусков пирога законных наследников. Йель вдруг подумал, что в числе наследниц этой старушки могла быть Фиона. Разве Фиона не говорила, что Нора нежно любила Нико? Не значит ли это, что и к Фионе она питает особую теплоту?

Пока они ехали, Йель узнал, что Сесилия побывала замужем и живет с одиннадцатилетним сыном в маленькой квартирке на Дэвис-стрит, а также имеет ученую степень Скидмор-колледжа. А вот про его жизнь она ничего даже не спросила.

Когда они достигли бухты Стерджен-Бэй, у подножия возвышенности округа Дор, Сесилия развернула огромную карту Висконсина и указала гладким, лакированным ногтем два маршрута, огибавшие по краям полуостров.

– Похоже, они сходятся снова в Систер-Бэй, куда мы как раз направляемся.

– Что у них там такое? – спросил Йель. – Что за достопримечательность?

– Думаю, маяки. Молодожены.

– Как красиво.

Она вскинула голову и посмотрела мимо Йеля из окошка, словно только что сообразила, где находится.

– Да. Очень.

– Так кто на встрече будет играть первую скрипку – вы?

– Если не возражаете.

Вообще-то, Йель возражал. Письмо было адресовано ему. Но с иерархией не поспоришь. К тому же, он был рад уже тому, что дарение включало не только произведения искусства, если вдруг они окажутся поддельными.

Он выбрал западный маршрут, и Сесилия направила его на местную дорогу ZZ.

– Интересно, они говорят «двойной зет», – сказала она, – или просто «зет»?

– Или «зи-зи», – сказал Йель. – Как «ZZ Top».

Сесилия рассмеялась, по-настоящему – маленькое чудо. Но затем, когда она уставилась в окошко со своей стороны, он увидел, как напряглись ее плечи и вытянулось лицо. Никаких дорогих особняков. Они недавно миновали несколько внушительных поместий, но сейчас ехали мимо скромных фермерских домиков, маленьких участков, разбросанных среди полей. Очень живописно на самом деле, но миллионами здесь не пахло.

Они остановились перед белым домом с крыльцом, забранным сеткой по фасаду, и единственным стрельчатым окном наверху. Висячие горшки с цветами, аккуратные цементные ступени, ведущие к двери. Рядом с ветхим гаражом на одну машину, не примыкавшим к дому, стояли два старых «фольксвагена».

Сесилия поправила прическу, глядя в зеркальце заднего вида.

– Мы в пролете, – сказала она.

– Может, у нее маразм? – сказал Йель. – Может, она живет в иллюзорной реальности?

Не успели они подойти к двери, как на ступени вышла молодая женщина. Она им помахала, но лицо было нерадостным.

Сесилия обменялась с ней рукопожатием. Это была Дэбра, внучка, и она извинилась, что адвокат еще не приехал, хотя Нора была готова принять их. Дэбра не походила ни на Фиону, ни на Нико. Черные волосы, темные круги под глазами, кожа, как ни странно, одновременно смуглая и бледная. Может, это был неудачный макияж, неправильно подобранная пудра?

Они прошли за ней через сетчатое крыльцо и очутились в гостиной, напомнившей Йелю дом, где он брал уроки игры на пианино в детстве. И в том, и в этом доме каждый дюйм на полках и подоконниках был занят тщательно подобранными объектами: стеклянными статуэтками, и морскими раковинами, и растениями, и фотографиями в рамках. Потертые книги, на камине – ящик с пластинками. Потертый диван. Здесь мог жить профессор колледжа или терапевт на пенсии, кто-то с относительным достатком, не придававший значения интерьерным изыскам. Но это точно не был дом крупного коллекционера искусства.

В дверях напротив возникла Нора, опираясь на ходунки – это наверняка была она, хотя женщина выглядела лет на семьдесят пять, а досье сообщало, что ей девяносто. Она заговорила после долгого молчания, и ее губы задвигались раньше, чем прозвучали слова:

– Я так рада, что вы смогли ко мне выбраться.

Ее голос, вопреки ожиданию, был твердым, а речь беглой, и пока она говорила, Йель понял, что ее угнетает не умственное или нервное расстройство, а что-то другое.

– Дэбра сейчас принесет нам чаю, – сказала она, – и Стэнли, это мой адвокат, Стэнли должен вот-вот подойти. И мы можем познакомиться!

Она присела, с помощью Дэбры, в кресло, сохранявшее коричневый цвет в складках, а на открытых местах выцветшее до серовато-желтого. Все это время она пристально смотрела на Йеля, только на него, и он стал беспокоиться, не он ли заставил ее остановиться в дверях, замешкаться. Возможно, Фиона ее просветила, объяснила, как Йель попал в мир Нико. Йель вдруг вспомнил, что на нем туфли Нико, и ему стало неловко при мысли, что она могла узнать их.

Йель с Сесилией сели на низкий синий диван, и прогнувшиеся под их тяжестью подушки подтолкнули их к середине. Йель прилагал усилия, чтобы удержаться на месте и не сползти к Сесилии, а она, в свою очередь, вцепилась в подлокотник. Она молчала с тех пор, как они вошли, и он чувствовал ее негодование.

– Я с радостью принесу чай, – сказала Дэбра, – но не могли бы вы воздержаться от обсуждения в мое отсутствие?

Йель заверил ее, и Нора за спиной внучки, словно ребенок за спиной вредной училки, закатила глаза.

На Норе был розовый спортивный костюм, велюровый, и мокасины, разошедшиеся по швам. Йель подумал, не стрижка ли ее молодила. Ее белые волосы не были уложены в классические для старушек короткие кудряшки, а спадали ровным, плавным каре. Сложением она напоминала Фиону, такая же миниатюрная и изящная. Иногда, глядя на старого человека, невозможно представить его молодым, а в лицах некоторых сохраняется что-то от двадцати пяти лет. Нора же относилась к другому типу, обретавшему, вероятно, к старости свои детские лица. Йель смотрел на Нору и видел пятилетнюю голубоглазую девочку, озорную и не по годам смышленую. Возможно, дело было в ее улыбке и в том, как она подпирала щеки всеми пальцами.

Сесилия сидела точно статуя, так что Йель решил нарушить тишину.

– Вы двоюродная бабушка Фионы, – сказал он.

Нора просияла.

– Разве можно не любить ее? Мой брат Хью, это он ее дед. Ее и Нико, – сказала она. – Мы с Нико были в семье художниками. А все остальные такие практичные, все до одного. Что ж, мы еще надеемся на Фиону. Посмотрим, что будет. Вас это не беспокоит немножко? Вот Нико был истинный художник.

– Мы были близкими друзьями, – сказал Йель.

Он не хотел давать волю чувствам. Что бы подумала Сесилия, если бы он расплакался здесь, на этой кушетке? Эта старушка не сильно напоминала Нико, но она была прекрасна, и Нико был прекрасен – и разве этого было мало?

Нора пришла ему на помощь.

– Расскажите мне о галерее.

Она кашлянула в скомканную салфетку, которую держала все это время в руке.

Йель повернулся к Сесилии, и та пожала плечами. И хотя Йель не питал особых иллюзий насчет собрания Норы – единственными изображениями в рамках, которые он видел в комнате, были фотографии и студийные семейные фотопортреты – он начал говорить.

– Мы открылись пять лет назад. На данный момент мы проводим только сменные выставки, как наши собственные, так и от галерей, подобных нашей, но мы начинаем собирать постоянную экспозицию. Это моя работа.

– Оу! – сказала Нора обеспокоенно и нетерпеливо. – Я не знала, что у вас Kunsthalle[32].

Йеля удивило это слово, а Сесилия выглядела смущенной, раздраженной.

– Это просто значит сменные выставки, – сказал он Сесилии, хотя, пожалуй, ему не стоило создавать впечатление ее некомпетентности, а Норе он сказал: – Но мы выстраиваем постоянную экспозицию. За нами университет мирового уровня, плюс потенциал донаторов из числа успешных выпускников, и Чикаго – один из мировых центров искусства.

Он говорил как робот, собирающий пожертвования для галереи, а не как человек, который в канун прошлого Нового года танцевал медляк с внучатым племянником этой женщины, не как человек, который стоял у постели Нико в больнице и уверял, что они с Чарли, что бы ни случилось, позаботятся о Фионе. Нора моргнула, ожидая продолжения.

– Мы уже владеем достаточным объемом литографий и рисунков. Я так понимаю, часть ваших работ – это наброски.

Он остановился, потому что вошла Дэбра с подносом, уставленным необычайно старомодным чайным сервизом: тонкие, обколотые чашечки в мелкий цветочек и заварочный чайник, от которого шел пар.

Нора взглянула на Сесилию и сказала:

– А вы его ассистентка?

Йелю стало так неловко за Сесилию, что он чуть не ответил сам, но это бы только усугубило ситуацию. Так что он принялся разливать всем чай, пока Сесилия объясняла свою роль и под конец сказала:

– Думаю, я могла бы дать вам более развернутые сведения о возможностях отложенного пожертвования.

– Дэбра, – сказала Нора, – не будешь ли так добра выйти встретить Стэнли? Он всегда проскакивает поворот, и ему приходится возвращаться.

Дэбра набросила пальто поверх мешковатого свитера. Она была почти хорошенькой, в своей неряшливой манере, и слишком молодой, чтобы выглядеть такой уставшей. Она, вероятно, была ровесницей Йеля, чуть за тридцать, но в ней сохранилось очарование хмурого подростка.

Как только Дэбра вышла, Нора нагнулась к ним.

– Должна сказать вам, моей внучке это не по нраву. Она себе надумала, что, если мы возьмем и продадим картины, ей никогда не придется работать. Ума не приложу, когда она успела так избаловаться. А сейчас мой сын – ее отец – завел новую жену, моложе Дэбры, и у них уже два малыша, тоже донельзя избалованных. Не по нутру мне думать, что проблема в моем сыне, но получается, он общий фактор?

В ее голосе появилась одышка, словно она выжимала слова из тюбика.

Йеля интересовал миллион тем – семья Норы, финансовое положение, сами картины, их подлинность, вменяемость Норы – но он приехал не затем, чтобы досаждать ей.

– Я принес пару буклетов из галереи, – сказал он.

И развернул один на кофейном столике.

– Ох, милый, – сказала Нора, – у меня, кажется, нет очков для чтения. Ты бы сам мне рассказал. Студенты к вам ходят? На примете у них ваша галерея?

– Более того, – сказал Йель, – у нас бывают и аспиранты, и специалисты по искусству имеют возможности…

Но тут донеслись голоса с крыльца. Йель и Сесилия встали, чтобы поприветствовать адвоката. Стэнли был высоким, седовласым человеком с лицом диктора новостей и кустистыми бровями.

– Дражайшая моя! – сказал он Норе.

У него был звучный голос. Легко можно было представить, как он сообщает слушателям, что акции падают или что на Синайском полуострове погибли пятнадцать человек.

Йель заранее напрягся, когда их представили друг другу, и не зря. Стэнли хлопнул его по спине и сказал:

– Серьезно! Ты там был? Это что-то: Йель в Йеле[33]. Или ты из Гарварда? Йель идет в Гарвард!

– Мичиганский университет, – сказал Йель.

– Должно быть, разочаровал родителей!

– Это потомственное имя.

Вообще-то, Йеля назвали в честь тети Яэль[34], и ему было лет шесть, когда он усвоил, что лучше никому не говорить об этом.

Следующим делом Стэнли повернулся к Сесилии, театрально смерив ее взглядом с головы до ног, и Сесилия проворно вступила в разговор, пока он не отвесил ей какой-нибудь комплимент.

– Сесилия Пирс, начальница отдела отложенных пожертвований при Северо-Западном университете. Мы рады, что вы смогли приехать.

Стэнли, как они узнали, проживал в Стерджен-Бэй и был давним другом семьи. Когда он взял чашку, она показалась наперстком в его большой руке. Узнав, что он специализируется по завещаниям, Сесилия сникла. Йель понимал, что единственное, на что она еще могла надеяться, так это на то, что они будут иметь дело с адвокатом по делам о разводе или с каким-нибудь стервятником[35].

Но, едва они снова уселись, Стэнли разбил вдребезги эту последнюю надежду Сесилии, но все еще не Йеля.

– Наша мисс Нора, – сказал он, – творит bono pro bono[36].

– Стэнли! – Нора вспыхнула, польщенная.

Йель почувствовал, что скользнул вниз к середине дивана, когда Сесилия перестала держаться за свой подлокотник, признав поражение.

– Я бы хотел поговорить о предметах искусства, – сказал Йель.

Дэбра опередила свою бабушку, сказав:

– Прежде всего, здесь у нас ничего нет. Все в банковском сейфе.

– Это хорошо. Очень умно.

– И она не хочет проводить оценку.

В ее голосе слышался гнев. Ну еще бы. Бабушка, предпочитающая услуги бесплатного юриста, вряд ли оставит в наследство что-то кроме безделушек и, может быть, этого домика. И при этом от Дэбры, предположительно, уплывет целое состояние в виде произведений искусства.

– Окей. И проверка подлинности также не проводилась?

– Мне не нужна никакая проверка! – сказала Нора. – Я получила их от самих художников. Я дважды жила в Париже, не помню, указала ли я это в письме, с 1912-го по 1914-й – я была тогда совсем подростком – и потом еще после войны, до 1925-го. Войнушку я пересидела, – она хохотнула. – И, представьте себе, я училась в художественном институте и была хорошенькой, и мне не составляло таких уж трудов бывать у этих художников. После войны я стала им позировать, втайне от родителей – для них это был бы скандал, на это смотрели как на проституцию – и большинство этих картин я получила в оплату за свою работу. Есть еще несколько других, которые я не указала в письме, несколько работ, они могут ничего не стоить. Плюс еще множество тех, что я раздала за все эти годы. Например, кто-то из художников умирал, и я отсылала эскиз его вдове, такого рода вещи, – она сделала паузу и перевела дыхание. – Они не все были гениями, и мне не приходилось выбирать, что взять. Но кое-кто уже тогда сделал себе имя. О, я была их настоящей поклонницей! Так вот, они все подписаны, почти все. Это было мое условие. А они не всегда хотели ставить подпись, особенно на быстрых эскизах. Но такова была моя цена.

Йель был как минимум заинтригован. Нора могла служить фасадом хитрой аферы (и не такое случалось) или просто бредила, но она не была жертвой аферистов. Множество подобных случаев развивались следующим образом: ты сидел и ждал, пока какой-нибудь миллионер выяснит, что де Кирико, которым он хвастал годами, – всего лишь дешевая подделка.

– Они застрахованы? – спросил он.

– На чисто условную сумму, – встряла Дэбра.

Она сидела со своей чашкой и не пила, буравя взглядом кофейный столик.

– Но разве вы не можете провести оценку сами? – сказала Нора. – В музее? – и вдруг добавила: – Боже правый, только посмотрите!

За окнами начался ливень.

Йель сказал мягко:

– Если бы музеям было позволено самим проводить оценку своих экспонатов, в каждом была бы сотня Пикассо. Но послушайте, если мы получим основание верить, что эти произведения соответствуют вашим словам, мы могли бы оказать финансовую поддержку с оценкой. Мы не можем оплатить ее напрямую, но мы могли бы постараться найти другого донатора, который смог бы сделать это.

Он не был уверен в надежности такого варианта, но в данных обстоятельствах это было лучшее, что он мог предложить.

– Если эти произведения соответствуют моим словам! – Нора странно посмотрела на него.

– Я не сомневаюсь в ваших словах, – он взглянул на лица Дэбры и Стэнли и убедился, что они серьезны и не пытаются подыгрывать старушке. – Я стараюсь сдерживать восторг, потому что это будет невероятный дар, не только для университета, но и для всего художественного мира – и я не хочу, чтобы у меня тут случился инфаркт.

Это было правдой.

Сесилия что-то сказала, но Йель ушел в свои мысли, пытаясь понять, не это ли соображение вело его по жизни – страх разбить свое сердце. Или, скорее, необходимость защищать то, что еще осталось от него и убывало с каждым расставанием, каждой неудачей, каждой смертью, с каждым днем на этой земле. Не поэтому ли, как, наверное, сказал бы какой-нибудь психотерапевт, он выбрал Чарли, предпочтя его всем мужчинам Чикаго? Йель мог разбить сердце Чарли – он делал это почти ежедневно – но Чарли, при всем его собственничестве, никогда бы не разбил сердце Йелю.

Ливень, казалось, собирался разнести дом на кусочки.

– Давайте предположим, – сказал Стэнли, – у нас все получится. Вы можете гарантировать, что эти произведения будут выставляться достойным образом? Вы не передумаете и не продадите их?

Йель заверил его, что картины будут в сменной экспозиции. И если они сумеют расширить пространство, картины смогут попасть в постоянную экспозицию.

– И вот еще что, – произнесла Нора, подавшись вперед и взглянув в глаза Йелю, словно собиралась сказать ему самое главное. – Я не хотела бы, чтобы вы выбрали любимчиков. Я хочу, чтобы выставлялась вся коллекция.

– Это не совсем от меня…

– Среди них есть пара неизвестных вещей, и особенно одна, Ранко Новака. Его работа меня покорила по личным мотивам. Это хорошая работа, не подумайте, что она ужасна, но у него нет имени. Я не хочу, чтобы вы выставляли Сутина, а Ранко убрали в запасник, – она наставила на него палец. – Тебе знаком Фудзита?

Йель честно кивнул. Он знал об искусстве намного больше среднего финансиста – ценный кадр. Он даже придумал шутку про себя и много раз ее рассказывал, о том, что ему надо было сказать отцу хотя бы одну правду – либо о том, что он гей, либо о том, что он решил изучать искусство, и он признался, что гей, потому что это казалось меньшим из зол. В действительности, когда Йель ехал домой на зимние каникулы на втором курсе, он всю дорогу думал о том, как скажет отцу, что переводится из финансов на историю искусства – и в первый же вечер к ним домой позвонил его дружок и принял отца, взявшего трубку, за Йеля («Я по тебе скучаю, малыш», и отец сказал: «Это как это?», на что Марк в своей манере просветил его), так что каникулы прошли в состоянии холодной войны – они с отцом избегали друг друга, заглядывая на кухню по очереди, доедая друг за другом спагетти. Йель планировал рассказать отцу об одном профессоре, с которым он собирался провести независимое исследование следующей осенью, о том, что финансы его совсем не увлекают, о том, как, получив ученую степень, он сможет преподавать, или писать книги, или реставрировать живопись, а может, даже работать в аукционном доме. Он планировал объяснить, что это «Св. Иероним» Караваджо вызвал у него волну мурашек по рукам, и весь остальной мир куда-то отодвинулся – больше всего его поразил, как ни странно, свет Караваджо, а не его знаменитые тени. Но Марк все испортил; у Йеля не хватило духу выложить отцу еще и это. Твой сын не просто гей, он к тому же влюблен в искусство. Он вернулся в школу в январе и солгал в учебной части, что вдруг передумал. Но между занятиями по финансам он слушал курс за курсом по искусству, сидя на задних рядах лекционных залов, освещаемых только слайдами Мане, или Гойи, или Хоакина Сорольи.

– Я в восторге, что ты его знаешь, потому что ни Стэнли, ни Дэбра о нем понятия не имеют. В тот же миг, как Фиона сказала о тебе, я поняла, что тому быть. Я навещала Нико, ты понимаешь. Я видела его соседей и этих мальчишек, и не могу тебе сказать, как это мне напомнило всех моих парижских друзей – мы там были чужаками. Отщепенцами.

Йель подумал, поняла ли что-нибудь Сесилия. Он сидел неподвижно и не смотрел на нее.

– Я не говорю, что Нико с друзьями – это Париж, не пойми меня неправильно, но все эти ребята, стекающиеся туда отовсюду, это все то же! Мы никогда не думали, что это какое-то движение, когда я была молода, но сейчас об этом говорят как об Эколь де Пари[37], а на самом деле имеют в виду весь этот сброд, который принесло туда в одно и то же время. Все, родившиеся в каком-нибудь богом забытом местечке, вдруг словно попали в рай.

Йель воспользовался тем, что она закончила фразу, чтобы сменить тему.

– Я бы с радостью взглянул на эти картины.

– Ох, – Нора театрально вздохнула. – Тут Дэбра напортачила, верно? Мы собирались поехать в банк с ее «Полароидом», но в нем чего-то не хватало.

– Вот что бывает, – сказала Дэбра, – когда все сувенирные магазины закрывают на зиму. У меня была пленка, но кончились батарейки для вспышки.

– Я мог бы найти в Стерджен-Бэй, – сказал Стэнли, и Дэбра не выразила восторга.

– Вот что мы сделаем, – сказала Нора. – Я пришлю вам почтой несколько полароидных фотографий. Знаю, по фотографии мало что скажешь, но вы составите представление.

Поскольку никто из них не предложил отправиться в банк под дождем, Йель решил тоже промолчать. Ему не хотелось, чтобы Дэбра и Стэнли решили, что он слишком давит, и настроили Нору против него. Его целью было заручиться ее доверием, а не потрогать эти картины.

– Я в ответ пришлю вам фотографии галереи, – сказал Йель. – И позвольте я еще раз назову свой адрес, чтобы посылка попала прямо ко мне, – он взглянул на Сесилию, но она уже давно не участвовала в происходящем, и вручил свои визитки Норе и Стэнли. – Там мой личный номер.

Они оставили Стэнли образцы заявлений для пожертвования и завещания движимого имущества и вышли под дождь без зонтов. Сесилия прикрывала голову папкой, пока они бежали к машине; похоже, она не волновалась, что папка промокнет. Дэбра, смотревшая на них с крыльца, не помахала на прощание.

– Она определенно без ума от тебя, – сказала Сесилия.

Она пыталась включить дворники.

– С этим можно работать.

Ему не хотелось объяснять ей про Нико, про то, что отношение Норы к нему никак не связано с галереей.

– Просто катастрофа.

Дворники дернулись, послав каскады воды по краям ветрового стекла.

– В самом деле?

– Скажи, что ты просто ей подыгрывал.

– Я не уверен.

– Что-то в этой женщине или в этом доме дает тебе основание думать, что ее Модильяни настоящий?

– То есть… вообще-то, да. Я изменил первое мнение. Думаю, вероятность вполне неплохая.

– Что ж. Удачи тебе. Если сумеешь обойти эту внучку. И ее отца, если уж на то пошло. Когда завещания составляют так поздно, их всегда оспаривают. «О, она была в маразме! Адвокат воспользовался случаем!» Но удачи тебе.

Когда Сесилия выехала на местную дорогу ZZ, Йель осознал, что она не умела проигрывать. Вероятно, это и помогало ей добиваться успеха в работе – ее захватывали амбиции, как и Чарли. И Йель восхищался этим качеством в людях. С Чарли его познакомил Нико, в баре, и когда Чарли отвернулся, чтобы поприветствовать кого-то, Нико прошептал: «Он станет первым голубым мэром. Через двадцать лет». Чарли мастерски организовывал людей, зажигал в них огонь, добиваясь, чтобы его газету читали – и все потому, что он чрезвычайно тяжело переживал потери. Когда случалась неудача, он не спал до пяти утра, названивал людям и царапал что-то в блокнотах, пока не вырабатывал новый план действий. Принять это было трудно, но Йель уже не мог представить свою жизнь без жужжания будильника Чарли в самом ее центре.

– Мне хотелось взять ножницы, – сказала Сесилия, – и подровнять брови этому мужику. Адвокату.

Для такого сильного дождя она ехала слишком быстро. Йель, вместо того чтобы попросить ее сбавить скорость, сказал:

– Умираю с голоду.

Это была правда; часы уже показывали три, а они ничего не ели после перекуса на бензозаправке.

Они остановились в ресторане, предлагавшем пятничную жареную рыбу и комнаты наверху. Войдя, они увидели на столах скатерти вразнобой и длинную деревянную барную стойку.

– После еды мы снова тронемся в путь, – сказала Сесилия, – или будем заливать неудачу алкоголем?

Йелю даже не пришлось задумываться.

– Уверен, у них есть номера.

Завтра они смогут вернуться домой при ясной погоде.

Сесилия села за стойку и заказала мартини; Йель выбрал пиво и сказал, что отойдет на минутку. В холле не было таксофонов, но владелец заведения разрешил ему воспользоваться внутренним телефоном.

Чарли взял трубку после десятого гудка.

– Мы остаемся на ночь, – сказал Йель.

– Где ты, еще раз? – спросил Чарли.

– Висконсин. На косе.

– С кем ты там?

– Господи, Чарли. С женщиной, похожей на старшую сестру принцессы Дианы.

– Окей, – сказал Чарли. – Я по тебе скучаю. Ты последнее время то и дело испаряешься.

– Очень остроумно.

– Слушай, я собираюсь вечером в «Найлс».

Йель уже давно перестал вникать, в какие протесты вписывается Чарли, но этот вроде был из-за бара, который постоянно атаковала полиция. Йель сразу сказал Чарли, когда они только сошлись, что он не будет участвовать в чем-то подобном; его нервная система была достаточно хрупкой и без угрозы быть отделанным дубинкой или надышаться слезоточивого газа.

– Береги себя, – сказал он.

– Я буду неотразим со сломанным носом. Признай это.

Он вернулся в бар, где бармен рассказывал Сесилии, как здесь бывал Аль Капоне, как гангстеры перегоняли по замерзшему озеру из Канады машины, груженные алкоголем. Сесилия допила свой мартини, и бармен хохотнул.

– Я умею их делать, – сказал он. – Теперь у меня еще вишневый в ассортименте, называю его «Округ Дор, фирменный». Не желаете попробовать?

Она желала.

Они так засиделись, что зал стал потихоньку заполняться публикой. Семьями, и фермерами, и припозднившимися отпускниками. Сесилия напилась и ковыряла заказанный мясной пирог, говоря, что он слишком жирный. Йель предложил ей своей рыбы с картошкой фри, но она отказалась. Когда она заказала себе третий мартини, Йель неодобрительно попросил еще хлеба.

– Я не хочу хлеба, – сказала она. – Что мне нужно, это авокадо с каким-нибудь домашним сыром. Это диетическая пища. Ты когда-нибудь ел авокадо?

– Да.

– Ну конечно. То есть, ни на что не намекаю.

– Не в курсе, на что это может намекать.

Он огляделся, но никто их не слушал.

– Ну, ты понимаешь, – сказала она. – Вы, ребята, более продвинуты. Подожди: прадвинуты или продвинуты? Продвинуты. Но послушай, – она положила два пальца ему на бедро, рядом со складкой штанов, отмечавшей промежность, – что я хочу знать, неужели вы больше совсем не оттягиваетесь?

Йель растерялся. Бармен, проходивший мимо, подмигнул ему. Похоже, они составляли вполне достоверную пару, пусть даже Сесилия была старше на несколько лет. Амбициозная карьеристка и ее молодой еврейский дружок. Йель сказал шепотом, надеясь на ее понимание:

– Ты обо мне лично или о геях вообще?

– Видишь? Ты сам признался, ты гей!

Не слишком громко, слава богу. Руку она не убрала; но, может, в этом не было ничего сексуального.

– Да.

– Но, о чем это я хотела… я говорила, что геи – то есть извини, что обобщаю, но я так думала, и я оказалась права – что геи лучше всех умели веселиться. Я вам завидовала. А теперь вы все такие серьезные и сидите по домам, из-за этой дурацкой болезни. Однажды меня пригласили на Бэтон-шоу. «Бэтон-клуб»[38]? Ну, знаешь. И это было потрясающе.

Их по-прежнему никто не слушал. У окна истерила маленькая девочка, бросив на пол сырный тост.

– Я бы сказал, – ответил Йель, – у нас было лет десять, когда мы действительно веселились. Слушай, если ты знаешь тех, кто сбавляет обороты, я рад. Таких немного.

Сесилия надавила пальцами сильнее и подалась к нему. Он беспокоился, что она сейчас свалится со стула.

– Но разве тебе не хочется повеселиться?

Он аккуратно убрал ее руку и положил ей на колени.

– Думаю, мы по-разному представляем себе веселье.

Это, похоже, задело ее, но она быстро пришла в себя.

– Что я хочу сказать, – прошептала она, – это что у меня К-О-К-С в сумочке.

Она указала на бледно-желтую сумку под барным стулом.

– Что у тебя?

Возможно, он неправильно расслышал. Она даже не поняла шутку про бонг.

– К-О-К-А-И-Н. Когда поднимемся наверх, можем подурачиться.

У Йеля пронеслось в голове множество мыслей, и главная из них – что утром Сесилия будет в ужасе от своего поведения. Ему было так неловко за нее, что хотелось согласиться и занюхнуть дорожку прямо здесь, на стойке бара. Но в последнее время его сердце выдерживало не больше одной чашки кофе в день. А траву он не курил наверно год.

Он посмотрел на нее самым добрым взглядом, на какой только был способен, и сказал:

– Мы закажем тебе большой стакан воды, и ты съешь немного хлеба. Спать можешь допоздна, а когда будешь готова, я поведу машину до самого Чикаго.

– О, ты думаешь, я напилась.

– Да.

– Да я в порядке.

Он пододвинул к ней хлеб и воду.

Сесилия могла потом припомнить ему это, попытаться подставить его с будущими завещательными дарами галереи, но это было маловероятно – теперь и у него был на нее компромат. Он не собирался шантажировать ее, ничего подобного, но это могло выровнять их весовую категорию.

– Когда проснешься, – сказал он, – не волнуйся на этот счет. Поездка была хорошей, верно?

– Еще бы, – сказала она. – Для тебя.

Утром Йель заказал оладьи и кофе. Прошлым вечером, провожая Сесилию до комнаты, он оставил записку, на случай если она не вспомнит их план, он положил листок на комод: «Я буду внизу, спускайся, когда будешь готова».

Он читал «Адвоката округа Дор» и «Трибуну», и в последней нашел две статьи, о которых стоило сказать Чарли: в одной обсуждалось, не отменить ли Счастливый час,[39] вторая была редакционной статьей о ничтожных тратах Конгресса на СПИД. Уже то, что люди говорили об этом, что «Трибуна» уделяла этому внимание, казалось маленьким чудом. Чарли был прав; он сказал, что им требовалось одно – смерть знаменитости. И вот, пожалуйста, жертвой СПИДа пал Рок Хадсон[40], не посмевший признаться в своей ориентации даже на смертном ложе, и не прошло пяти лет после начала эпидемии, как появился хоть какой-то отклик в СМИ. Но этого было мало. Чарли как-то поклялся, что, если Рейган в кои-то веки снизойдет до речи о СПИДе, он пожертвует пять долларов республиканцам. («А в сопроводительной записке, – сказал Чарли, – напишу: „Я облизал конверт своим большим гейским языком”».) Но теперь хотя бы Йель слышал какие-то разговоры в надземке. Он слышал, как два подростка шутили на запретную тему в холле отеля, где он встречался с донатором. («Как сделать фрукт овощем?»[41]) Он слышал, как одна женщина спрашивала другую, не опасно ли ей и дальше стричься у голубого парикмахера. Нелепо, конечно, но это было лучше ощущения, словно ты живешь в какой-то параллельной вселенной, где никто не слышит твоего крика о помощи. Теперь же люди как будто слышали, просто им было все равно. Но разве это не прогресс?

Сесилия показалась в 10:30, одетая в отглаженные слаксы и свитер, с макияжем и уложенными волосами.

– Погода намного лучше! – сказала она.

– Ты в порядке?

– Я отлично! Представь себе, даже без похмелья. На самом деле я не так уж напилась. Мило, что ты обо мне беспокоился.

Он вел машину, а Сесилия сидела, приложив голову к окошку с пассажирской стороны. Он старался объезжать выбоины, поворачивать плавно. Они почти не разговаривали, не считая обсуждения стратегии на случай, если картины окажутся подлинными. Йель возьмет на себя Нору и ее семью, пока не придет время оформлять завещательный дар, и тогда, если будет нужно, к нему подключится Сесилия.

Йель взглянул на желтую сумку в ногах Сесилии, в которой, как он знал, лежал пакетик кокаина – если только она не приняла его этим утром, что было по ней не заметно. Если их остановит полиция и машину обыщут, их обоих арестуют. При мысли об этом он даже сбавил скорость.

Он сунул руку в карман блейзера, вытащил горсть «M&M’s» и предложил Сесилии. Она взяла одно драже.

– Ты был знаком с ее племянником, – сказала она.

– Внучатым племянником. Он был моим первым настоящим другом в городе.

– Надеюсь, – сказала она, – это не замутняет твое восприятие.

Фиона не отдавала себе отчета, что у нее в голове уже сложился некий образ частного детектива, пока они с Сержем не оказались с ним лицом к лицу, за круглым столиком в «Café Bonaparte». Глядя на этого миниатюрного тихого человека, она осознала, что рисовала себе неловкого типа в плаще, потливого жандарма в отставке, который в конце концов оказался бы гением. Но Арно («Можете звать меня Арнольд», – предложил он на безупречном британском английском, словно считал ее неспособной произнести простой звук «O») был словно свежезаточенный карандаш – на маленьком смуглом лице выделялся острый нос. Не то чтобы она хотела себе киношного детектива. Это был не киношный случай. Если Клэр действительно в Париже, найти ее не должно составить труда. Другое дело – уговорить ее на встречу.

Арно взял чек, который она протянула ему, и убрал в нагрудный карман. Он склонился над своим фруктовым салатом и быстро задавал вопрос за вопросом, пока ел.

– Как ее французский? Вашей дочери?

Фиона взглянула на свой сырный омлет; она перед этим была так голодна, но теперь не могла заставить себя взять в рот еду.

– Она учила его в старшей школе.

– Лисэ[42], – пояснил Серж.

Серж, который привез сюда Фиону (она сидела на мотоцикле, обхватив его за талию и закрыв глаза), решил остаться и заказал эспрессо, и теперь, похоже, чувствовал потребность оправдать свое присутствие.

Когда Клэр была в шестом классе, Фиона попробовала применить к ней тот же довод, что когда-то испытала на себе: «Ты ведь немного кубинка, сама знаешь. Не думаешь, что испанский…» А Клэр сказала: «Но я и француженка. А еще моя ДНК на девяносто девять процентов совпадает с мышиной. Мне что теперь, учиться пищать?»

Теперь же Фиона сказала:

– Но я не знаю, давно ли она здесь. Возможно, три года.

– Три года – это когда она ушла из секты?

– Да, – сказала Фиона, – но…

Она не знала, что еще сказать. Что-то о том, что из секты никогда нельзя по-настоящему уйти. О том, что сперва была просто эта секта, а потом возникла личная секта Клэр – ее поклонение Курту Пирсу. Один лидер и одна последовательница.

– И вы полагаете, она сейчас в Париже.

– Ну…

И неожиданно она не смогла вспомнить, почему она была так уверена, что видео было снято в Париже. Была ли на заднем фоне Эйфелева башня? Нет, но это видео было о Париже. Как же она устала. Стоило ей повернуть голову, и зрение размывалось.

– Вы смотрели видео? – спросила она.

Она послала ему ссылку, когда они первый раз списались на этой неделе.

Он кивнул, достал тонкий ноутбук из сумки у себя в ногах, открыл его одним плавным движением и запустил видео. То, что во французском кафе был вай-фай, показалось Фионе неправильным. В ее сознании Париж застыл в 1920-х. Это всегда был Париж тети Норы, сплошь роковая любовь и туберкулезные художники.

– Метка на третьей минуте, – сказала она.

Десять дней назад соседка Клэр по колледжу, Лина, прислала ей ссылку на ролик с Ютьюба со словами: «Кто-то прислал мне это, спрашивая, не Клэр ли там, на третьей минуте. Я не уверена – думаешь, правда?» Но тупой компьютер Фионы не мог промотать видео, так что ей пришлось сидеть и смотреть все эти минуты «полезных советов любителям семейного отдыха» для туристов зажиточного среднего класса, собирающихся вытащить детей во Францию. Карусели, горячий шоколад в ресторане «Анджелина», лодочки на пруду в Жардэн-дю-Люксамбур[43]. А затем возникла стриженая под мальчика ведущая и стала пятиться по мосту, рассказывая о художниках, «запечатлевающих этот вид, чтобы вы могли взять его домой». И там, позади ведущей – теперь на экране Арно – сидела женщина на складной табуретке, щурясь на маленький холст, неловко касаясь его кисточкой, словно по указке. Была ли она похожа на Клэр? Да. Но чуть полнее, а ее волосы были схвачены стильным платком. «Как знать, – воскликнула ведущая, – и может даже в сопровождении своих enfants!» Эти слова относились к девочке, совсем еще крохе, которая возилась с какой-то маленькой красной игрушкой у ног женщины.

– Это она? – спросил Арно и коснулся лица Клэр на экране.

– Да.

Не следовало говорить, что она почти уверена, как и то, что ей снились кошмары с женщинами на мостах – они оборачивались, показывая ей разложившиеся лица, морды животных, просто чужие лица. Если он собирался искать ее, Фиона хотела, чтобы он верил, что может найти ее.

– Платок не похож на хиджаб.

– Да, но эта секта была не такой.

– Я знаю этот мост, – сказал он.

– Это Пон-дез-Ар[44]?

– Что? Нет, нет. Пон-де-Ляршевеше[45]. Прямо возле Нотр-Дама. Видите, едут машины? На Пон-дез-Ар машин нет.

Фиона едва сдерживалась, чтобы не вскочить, оседлать мотоцикл Сержа и стремглав помчаться туда.

– Обычно художники не сидят на этом мосту. Я подозреваю, – он взглянул на Сержа, как бы ища поддержки, – что ее попросили сесть туда для съемок.

– Но она могла жить неподалеку, – сказала Фиона. – Или киношники могли знать ее!

Арно кивнул с мрачным видом.

– Маленькая американская продакшен-компания из Сиэтла. Может, она там живет? Может, она работает в съемочной группе, и они попросили ее попозировать на мосту.

И хотя такая вероятность была – Клэр любила киносъемки – Фиона решила оставить ее на потом.

– Гораздо вероятней, – сказала она, – что она рисует, чем снимает фильмы. Ее секта – они отрицали технический прогресс. В общем, я не знаю.

– Но она ушла из секты.

Арно закрыл ноутбук и взял вилку, так что Фиона почувствовала, что от нее ожидают подробного рассказа обо всем, что она обозначила в переписке лишь в общих чертах.

– На самом деле, я сама познакомила ее с этим парнем, – сказала она, – Куртом. Он старше, можно сказать, друг семьи. Сейчас ему должен быть сорок один.

– У меня есть фотографии, – сказал Арно, поднося клубнику ко рту.

– Я не хотела, чтобы так получилось, просто она проводила лето в Колорадо, работала официанткой и путешествовала по окрестностям, а он жил там. Это было в две тысячи одиннадцатом, сразу после ее первого года в колледже. И не успела я глазом моргнуть, как она уже влюбилась, и вот она уже не хочет возвращаться к учебе осенью, хочет остаться в Болдере и работать на каком-то ранчо. А потом от нее никаких писем, нет и нет, и телефона там нет, и интернета, только почтовый адрес, и в итоге я сама ей пишу и говорю, что собираюсь в гости, а она говорит, мне нельзя. Вот тогда я запаниковала.

Это был далеко не первый раз, когда Клэр отстранялась от нее. Однажды, еще в старших классах школы, дочь целый семестр не разговаривала ни с ней, ни с отцом. И был еще случай – Фиона и Дэмиан тогда первый раз разошлись, Клэр было девять – когда она убежала в церковь на той же улице. До этого Клэр в жизни не заходила в церковь, не считая одной свадьбы, но Фиона всегда говорила ей, что, если когда-нибудь она попадет в неприятности и ей понадобится помощь, можно пойти в церковь и попросить. Но когда Клэр пропала, Фиона совсем забыла об этом.

Когда наконец ей позвонил секретарь Епископальной церкви, Клэр отсутствовала уже пять часов, и Фиона с Дэмианом прочесывали улицы в патрульной машине. Это была неделя после теракта одиннадцатого сентября, и люди все еще смотрели с тревогой на полицейские машины. Но, как ни странно, Фионе становилось легче при мысли, что ее личная проблема вписывалась во всеобщую трагедию. Они нашли Клэр в здании при церкви, она пила шоколадное молоко в компании двух женщин, окинувших Фиону с Дэмианом злобным взглядом. Что такого Клэр наговорила этим женщинам о них, о разводе, Фиона так и не узнала. Она сунула им двадцатку, схватила Клэр за руку и вывела на улицу, а полисмен с Дэмианом остались, чтобы выяснить детали.

Только уложив Клэр в постель той ночью, Фиона присела на диван, на котором раньше спал Дэмиан, и сказала, взглянув на него: «Как по-твоему, почему она убежала?» Она старалась говорить спокойно, но у нее уже был ответ.

Он хохотнул и сказал: «Может, это наследственное. То есть почему ты и твой брат убежали?»

«Я ушла из дома, – сказала она, – когда мне было восемнадцать. А Нико выгнали, и не смей больше вспоминать о нем».

Дэмиан поднял руки, как бы сдаваясь или извиняясь.

«И мои родители, – сказала она, – моя мама показала альбом с рисунками брата священнику. Это было… Окей, я не буду говорить с тобой об этом. Как думаешь, Дэмиан, может, она услышала, что ты наговорил мне?»

И Дэмиан опустил взгляд на ковер, потому что все несомненно упиралось в тот разговор. Прошлым вечером он привез Клэр и остался поговорить – на самом деле, поругаться – и Клэр еще не спала, когда он кричал на Фиону, чего почти никогда не делал. Он возмущался, что она изменяла ему с разведенным мужчиной, но главное, что у этого мужчины было двое детей, и что Фиона тем летом провела с ними выходные в Мичигане. Мало того, что она обманывала его, но она, похоже, решила найти замену всей их семье.

«Я поговорю с ней», – сказал Дэмиан.

И – ужасная глупость – она позволила ему пойти к Клэр одному. Может, она решила, что только он мог забрать свои слова назад. Но она должна была пойти к дочери сама. Почему она не сделала этого?

Фиона не стала выкладывать всего этого Арно, но рассказала ему о своей поездке в Болдер в 2011 году. Стояла зима, Клэр уже несколько месяцев не возвращалась к учебе, и Фиона, оглядываясь на то время, ругала себя, что тянула так долго. Но тогда это казалось ей правильным – дать Клэр почувствовать себя свободной. Дэмиан в то время жил в Портленде, и она разговаривала с ним, только когда возникали проблемы с Клэр. В тот раз они дошли до разговора только в январе – о том, что никто из них давно не видел от дочери ни строчки, что Клэр обналичила чек, который Дэмиан со своей новой женой послали ей на Рождество, но не написала ему ни слова благодарности. Переживая в одиночку, Фиона могла утешать себя, что Клэр просто такая, что надо дать ей время и она сама поймет, что без учебы никуда. Но, слушая, как Дэмиан, который никогда не был склонен к панике, говорит, что ему это не нравится, что здесь что-то не так, она вдруг ощутила, что здесь действительно что-то не так. Фиона вылетела на следующей неделе. Она арендовала машину в Денвере и выехала из Болдера, ориентируясь по GPS.

Очевидно, она заехала не туда. Это было не ранчо. Узкая, ухабистая дорога, шедшая зигзагами через лес, привела ее в какой-то зачуханный палаточный лагерь: вагончики и хижины вокруг обветшалого желтого дома, и никакого озера или другой природной достопримечательности, которая могла бы объяснить стечение такого количества людей.

Фионе захотелось уехать, изучить этот район по хорошей карте, выяснить, где на самом деле находится это ранчо, но она не могла уехать, не постучав в дверь, не убедившись, что ее дочь не держат здесь насильно. Она позвонила Дэмиану, чтобы иметь свидетеля на случай, если произойдет что-то ужасное, и – с ним на линии, прижав телефон к груди – приблизилась к двери.

– Мужчина, открывший дверь, – рассказывала она теперь Арно, – он выглядел, как у них принято. Я тогда не знала этого. Борода, длинные волосы, деревянные башмаки. Они во многом похожи на хиппи, особенно мужчины, – Фиона отметила, что мужчины смотрелись лучше бедных женщин, ходивших в длинных платьях с рукавами и без макияжа. – Так что, когда выяснилось, что Клэр там, когда они подозвали ее к двери, я так и подумала, что это коммуна хиппи. Полагаю, таких коммун сейчас уже нет.

Она рассказала Арно, как Клэр при виде ее попятилась, потом подошла и обняла ее так, как обнимают своего бывшего при случайной встрече – и когда у обоих уже новые партнеры. Дэмиан все еще был на связи, но Фиона не могла остановиться и рассказать ему обо всем. Клэр схватила пальто и вышла поговорить с ней на дороге, и вскоре к ней подошел Курт и стоял рядом, как телохранитель.

– Он казался таким собственником, – сказала она, – держал руку у нее на спине.

Как Фиона могла забыть, какой он высокий? Она поразилась этому, когда первый раз увидела его подростком, возвышавшимся над своей матерью. В нем, наверное, было шесть с половиной футов[46], а теперь у него появилось брюшко. Лицо его загорело и обветрилось, а светлые волосы рассыпались по плечам.

– Они не стали врать о том, что это за место. Они сказали, это особое сообщество, под названием «Совместная осанна», так что… ну, сразу понятно, это не просто экологическая ферма, да?

Фиона не помнила подробно тот разговор. Она была смущена и расстроена, и, хотя она расспрашивала их о людях, с которыми они живут, больше чем их ответы, ее волновало, как Клэр держится: ее тупой взгляд и дергавшаяся ступня. Она помнила, как сказала, запинаясь: «В Чикаго тоже есть разные церкви». И Курт ответил, качая головой: «Современная христианская церковь – это Вавилонская блудница».

Клэр не ушла с ней, даже не села в машину, чтобы пообедать в городке, не взяла телефон, чтобы поговорить с отцом, и не отходила ни на шаг от Курта Пирса.

Курт сказал: «Вообще-то, это вторжение». Спокойно, словно он был здесь единственным голосом здравого смысла.

А Клэр сказала: «Мам, мы в порядке. Ты не волновалась обо мне в колледже, а мне было там мерзко. Здесь я гораздо счастливее».

«Я волновалась о тебе в колледже. Но там я хотя бы знала, что происходит».

«Нет, не знала».

Фиона могла лишь догадываться, с чем именно Клэр наотрез не соглашалась. С крыльца большого дома на них выжидающе смотрели трое взрослых и ребенок.

Фиона понимала, что бесполезно давить на дочь, принуждать ее к чему-то.

Она сказала: «Я вернусь утром. Привезу пирожков».

«Пожалуйста, не надо».

Когда она приехала на следующий день, дорогу на подходе к лагерю преграждал завал из бревен. На завал опирался человек с хвостом до самой талии, и, когда Фиона подъехала, он покрутил в воздухе пальцем, показывая, чтобы она разворачивалась. И она послушалась его, потому что к ней уже вылетел Дэмиан и в конце концов лучше было вернуться сюда с ним.

За следующую бессонную неделю, расспрашивая людей в Болдере и прочесывая интернет, они выяснили то, что Фиона теперь рассказывала Арно: «Совместная осанна» была малым ответвлением и без того закрытой секты из Денвера, и в дочерней секте запреты были еще строже, чем в головной. Ее последователи вроде как проповедовали иудео-христианские ценности, но кроме того практиковали астрологию, вегетарианство, отрицали технический прогресс и отличались патриархальностью. Они верили, что церкви нужно вернуться к первоначальной чистоте, описанной в некоторых главах деяний апостолов, что после апостола Павла наступило моральное разложение. Они называли Иисуса «Иешуа» и не отмечали никаких праздников, кроме Пасхи. У них не было личных денег, они вели общее хозяйство за счет почти беспрерывного труда женщин и детей. Мужчины продавали мед и салатные приправы на фермерских рынках и периодически подрабатывали на стройках в городке, отдавая все заработки в общий кошелек.

Фиона и Дэмиан обратились в полицию, но не обнаружилось состава преступления. Дэмиан напомнил ей о том, что она и так знала: чем больше они будут преследовать Клэр, тем больше та будет отгораживаться от них. Они сделали еще одну попытку, на этот раз отправившись к лагерю в патрульной машине с полисменом, проникшимся их бедой – Фиона не сомневалась, что Дэмиан, как и она, вспоминал их отчаянную поездку по Чикаго за девять лет до того – и в итоге их встретил перед завалом тот же человек, что и в прошлый раз, и обрушил на копа впечатляющий поток юридической терминологии. Нет, у них не было ордера.

Фиона с Дэмианом сидели в баре аэропорта Денвера с мешками под глазами и оба плакали, потом прекращали и снова плакали. Должно быть, со стороны они походили на любовников, расстающихся в последний раз. Он был с обручальным кольцом, она – без. Фиона сказала: «Нам нужно остаться». Но у них были более продуктивные способы потратить время и деньги. Дэмиан свяжется с адвокатами. Фиона – с друзьями Клэр по школе и колледжу, даже предложит им билет на самолет за свой счет. Она найдет Сесилию Пирс и убедит ее попытаться образумить ее сына.

Арно кивал, слушая все это, но ничего не записывал. Фиона волновалась, что он спросит ее, почему она не отказалась покинуть Болдер, почему она не стала лупить кулаками в дверь хижины. Просто она не верила, что Клэр задержится в этом окружении надолго. А еще какая-то часть ее желала, чтобы дочь усвоила что-то на собственной шкуре и от кого-то, кроме нее. Единственный раз в жизни ей вдруг захотелось, чтобы Клэр приползла побитой домой, а не убегала от Фионы из дома, заявляя, что ей причинили боль. Во всяком случае, к такой версии Фиона пришла со своим психотерапевтом. Но, возможно, все было сложнее. Возможно, дело было в нежелании вести заранее проигрышные битвы. После кровавой бани ее молодости, когда умирали или уходили от нее все, кого она любила. После того, как сама ее любовь стала ядом.

Фиона писала дочери письма почти каждый день, говоря, что та всегда может вернуться домой, что никто не будет ее осуждать. Через несколько недель письма стали возвращаться к ней, нераспечатанными.

А потом, по прошествии почти года – года разговоров с полицией и адвокатами, и с людьми из групп поддержки жертв сект – Дэмиан с Фионой снова приехали в лагерь. Они взяли с собой телохранителя, нанятого в Болдере. Никакой патрульной машины, никакой полиции. Они не собирались похищать Клэр, просто хотели настоять на разговоре. Им открыла дверь женщина, покрытая экземой, и сказала, что Клэр и Курт ушли месяц назад. И она не представляла, куда; и никто не знал.

Дэмиан пошел на болдерский фермерский рынок, где был прилавок у членов «Осанны», и сказал им с беззаботным видом, что он договорился в прошлый раз об одной сделке с парнем по имени Курт. Не здесь ли сегодня Курт? Один из них сказал, что брата Курта с ними больше нет. А другой закатил глаза.

И Фиона подумала: «Что ж, по крайней мере, они отсюда выбрались. Пусть даже она по-прежнему с ним». Она подумала, что, возможно, вскоре Клэр свяжется с ней. Но напрасно. Они наняли детектива в Чикаго, и он с радостью взял их деньги, но его поиски ни к чему не привели. Они обращались в службу розыска пропавших людей, но взрослый, который просто не хочет общаться с тобой, не считается пропавшим.

Вместо того, чтобы спросить, почему Фиона ничего больше не сделала, Арно спросил:

– Это было типично для вашей дочери? Она увлекалась религией?

– Нет, – сказала Фиона. – Это самое странное. Она всегда была бунтаркой. Она бросила группу скаутов, бросила оркестр, ни с кем не встречалась дольше пары месяцев. До Курта.

– У нее есть причина избегать вас?

Фиона всадила вилку в омлет и вытащила, глядя, как между зубцов стекает сыр.

– У нас бывали разногласия, но ничего особо страшного.

Она могла бы пуститься в разъяснения об их головомойках, о том, что Клэр всегда была ближе к отцу, чем к ней, но после развода отдалилась от них обоих, о своем чувстве вины и самокопаниях, не отпускавших ее с тех пор – но все это только запутало бы детектива.

– Просто некоторые люди проблемные уже с самого рождения, – сказала она. – Горькая правда, но это так.

Она неважно себя чувствовала. Ее мучила жажда, но вода, которую ей принесли, была газированной, а она этого не выносила. Она сделала крохотный глоток, но это было хуже, чем совсем не пить.

– Этот приятель ее бьет? – спросил Серж.

И хотя вопрос был закономерный, Фионе не понравилось, что он вмешивается не в свое дело.

– Я так не думаю. Нам попадались в интернете публикации, что члены «Осанны» бьют своих детей. Для дисциплины. И я уверена, этим дело не ограничивается. Но я давно знаю Курта. С тех пор, как он был мальчишкой. Он ладит с животными, понимаете? Не думаю, что можно бить женщин и нравиться животным. Животные почуяли бы это.

Арно медленно кивнул.

– Давайте предположим, она оставила секту, когда узнала, что беременна.

Фиону это впечатлило. Они с Дэмианом пришли к такому же заключению, но только через много дней после того, как просмотрели это видео, после бессонных пьяных ночей в разных городах, после обсуждения планов действия и выстраивания теорий по телефону. За последние пятнадцать лет между ними еще не было таких хороших отношений, но какое теперь это имело значение? Периодически она слышала в телефоне голос жены Дэмиана, и тогда он говорил: «Карен думает, нам нужно попробовать то-то и то-то», но все ее советы всегда были бесполезными.

У Карен недавно обнаружили рак груди, в операбельной стадии, и ей назначили облучение на следующую неделю – поэтому, а еще потому, что Дэмиану надо было преподавать, его сейчас и не было с ней.

– А семья приятеля? – сказал Арно. – Он связывался с ними?

– Я знаю только его мать, – сказала она. – Она не особо… она не хочет иметь с ним ничего общего.

У нее была тяжесть в груди, а голову наполнял серый шум. Она почувствовала руку Сержа на своей руке и увидела омлет необычайно близко. Она упала на стол.

– Она прилетела только этим утром, – доносились слова Сержа.

– Она ничего не поела, – сказал Арно.

– Я отвезу ее домой.

– Я вас слышу, – сказала она. – Я здесь.

– Я подгоню свой мотоцикл.

– Нет! – сказала она. – Мы не закончили!

Арно сложил свою салфетку аккуратным треугольником и засунул под край тарелки.

– Нет, мы закончили. Теперь мое дело – наблюдать.

Несколько недель после поминок Нико ни у кого не было желания развлекаться. Кому ни позвонишь – каждый везет еду Терренсу, или ты сам везешь еду Терренсу. Или люди болели, обычными болезнями, вроде простуды, из-за похолодания. Ребята, у которых были семьи, улетели отмечать с ними День благодарения, изображая натуралов перед племянниками и племянницами, убеждая бабушек и дедушек, что они встречаются с кем-нибудь – ничего особенного, просто приятные девушки. А когда отцы припирали их к стенке в гаражах или прихожих, заверяли, что нет, они не подхватят эту новую заразу. Чарли со своей мамой, как британцы, не отмечали этот праздник, несмотря на увещевания Йеля, что это день всех иммигрантов. Британских иммигрантов в особенности! В итоге Йель приготовил курицу Корниш для себя, Чарли и гостей – Эшера Гласса, Терренса и Фионы. Тедди и Джулиан обещали заглянуть на десерт.

Первым прибыл Эшер и, вручив каравай, который испек сам (еще теплый, обернутый полотенцем), помахал картонным желтым конвертом в сторону Йеля.

– Не давай мне совать это им до конца вечера, – сказал он. – Держи подальше от меня. Пока у меня в руке не будет кофе, окей?

Йель ничего не понял, но положил конверт на холодильник и нашел нож для хлеба. Эшер говорил с нью-йоркским акцентом, и то, как он произносил отдельные слова – кофе, к примеру – вызывало у Йеля желание повторять их за ним.

Чарли, не спрашивая, налил Эшеру джин с тоником.

– Ты действительно вышел из игры, – сказал он. – Твердо решил?

Клиника Говарда Брауна, где оба они состояли в совете директоров, наконец-то, после долгих обсуждений, решила, что в следующем месяце начнет предлагать тест HTLV–III, который врачи разработали еще весной. Эшер возразил, во всеуслышание. По словам Чарли, он всадил в стол шариковую ручку, высказывая свою точку зрения, и ручка треснула и потекла, так что, когда Эшер в итоге выкатился кубарем из комнаты, у него были синие руки.

Йель втайне много лет сходил с ума по Эшеру. Это чувство имело свои особенности: оно разгоралось в основном когда Эшер злился на что-то, когда он кричал как оглашенный. (Самой нелепой из первых влюбленностей Йеля был Кларенс Дэрроу[47], как он показан в пьесе «Пожнешь бурю», которую проходили в десятом классе. Целых две недели Йелю пришлось молчать на уроках – боялся, что его щеки покраснеют, если он станет обсуждать пьесу.) Занятно, но, когда Чарли начинал распаляться по какому-то поводу, Йелю хотелось заткнуть уши ватой. Кроме того, привлекательность Эшера вспыхивала с новой силой, когда его темные волосы лохматились, как сейчас, делая его похожим на молодого, неряшливого Марлона Брандо. Коренастей и грубее, но тем не менее.

Эшер вел юридическую практику из своей квартиры на Алдайн-стрит, и довольно быстро перешел от дел о равных жилищных правах к завещаниям и тяжбам по страховкам. С друзьями он общался исключительно в дневное время, не участвуя в скитаниях по барам. Его личная жизнь, надо заметить, была тайной, и Йель никогда не мог понять, подходил ли Эшер к сексу с той же горячностью, что проявлял в работе, или, напротив, растратив всю свою страстность в дневных битвах, он просто вызывал раз в неделю кого-нибудь из службы эскорта. В последнее время он много говорил о разнице между активизмом и правозащитой, и Йель не мог вспомнить, в пользу чего склонялся Эшер, или же он хотел, чтобы все занимались и тем, и другим. Плечи у него были точно бочки, а ресницы – длинными и темными, и Йель прилагал героические усилия, чтобы не пялиться на его губы, когда он говорил.

Голос Эшера уже начал греметь, и Йель разволновался, что его услышит Терренс, если вдруг ему уже кто-то открыл дверь внизу и впустил в прихожую.

– Слушайте. У нас у всех смертный приговор. Так? Ни вы, ни я не знаем, каков наш срок. День или пятьдесят лет. Хотите сузить диапазон? Хотите тронуться умом? Это все, что дает вам тест. То есть покажите мне препарат для чудесного излечения, и я пройду чертов тест и всем буду советовать. А так что? Хотите пополнить базу данных правительства?

– Мою позицию ты знаешь, – сказал Чарли.

– Знаю, и послушай, – руки Эшера рубили воздух, джин выплескивался из бокала, Йель оперся о раковину, глядя на эти руки, как на фейерверк. – Если ты за безопасный секс, тест тут не поможет. Половина этих ребят получают ложное чувство безопасности, а другая половина узнает, что они умирают. Они в депрессии, и что, блин, по-вашему, они делают, когда напиваются? Они не бегут в магазин резинок.

Чарли все еще прикалывался по поводу «магазина резинок», придумывая ему названия типа «Все для члена» или «Здоровый малыш», когда в дверь позвонили Терренс и Фиона. За то время, что они поднимались наверх, Эшер прокашлялся и искусно перевел свой праведный гнев на отсутствие приличной китайской еды в Чикаго. Йель стал возражать ему, что нужно лишь прогуляться в Чайна-таун и поесть куриных лапок.

Вошли Терренс с Фионой, держась за руки.

Терренс вручил Чарли бутылку вина и произнес своим максимально «белым» голосом:

– Мы с женой застряли в ужаснейшей пробке по пути из Шебойгана. Слава богу, мы подлатаем эту инфраструктуру – ну, вы знаете, просачивание благ[48] и все такое, боже, храни США.

Эти двое, пережившие утрату Нико тяжелее прочих, неплохо держались, но много ли можно сказать по внешнему виду? Светлые локоны Фионы всегда придавали ей энергичность, живость, сглаживая всякую усталость. А Терренс – он похудел, но по нему никак нельзя было сказать, что он болен, если не знать. И что хорошего принесло ему это знание? Возможно, он стал меньше пить. Возможно, он стал больше спать. Хорошо, если так.

– Тот конверт, – сказал шепотом Эшер Йелю. – Только после кофе.

Йель весь вечер был как на иголках, не в силах ни на чем сосредоточиться. Отчасти виной тому был поздний ноябрь – Йель всегда становился раздражительным, когда солнце тускнело, переходя в зимнюю спячку – и, возможно, отчасти дело было в присутствии Эшера, хотя обычно такая взбудораженность была ему приятна. Может, это объяснялось тем, что скоро появится Тедди, и это будет их первая встреча после поминок Нико, когда фантом Йеля уединился наверху с фантомом Тедди.

И вдобавок его тревожило ожидание полароидов от Норы – как только он загорелся этим проектом, все застопорилось. Он написал ей душевную записку и послал копию адвокату. Затем, как и обещал, послал отдельным письмом несколько фотографий галерейных интерьеров. В ответ – ни слова. Он накосячил – думал, что в папке с бумагами указан телефонный номер Норы, но Сесилия сказала, что она его не записывала, они общались только по переписке. В отделе информации также не знали ее номера. Он написал адвокату Норы, интересуясь, нет ли от нее новостей, намекая, что хотел бы узнать ее номер. Стэнли ответил, что не видит оснований беспокоить Нору и что она обязательно свяжется с ним. Про номер ни слова. Йель позвонил Стэнли, чей номер был указан в шапке письма, но трубку взяла секретарша и сказала, что Стэнли по возрасту частично отошел от дел и работает не каждый день и нет, она не в курсе, когда он появится, но передаст ему, что Йель звонил. Йель позвонил еще раз, и снова ответила секретарша, пообещав повторить его просьбу. Он боялся показаться напористым, боялся, что адвокат скажет Норе, что у него плохое предчувствие насчет этих ребят из Северо-Западного.

Так что, когда все принялись за главное блюдо и стали обсуждать Live Aid[49], к которому Эшер имел какие-то малопонятные претензии, Йель завел с Фионой разговор насчет Норы.

– Разве она не прелесть? – сказала Фиона. – Я хочу стать как она, когда вырасту. Она крутила романы со столькими художниками! Серьезно.

– Ты могла бы хоть сейчас выбежать на улицу и заниматься сексом с художниками.

– О, ты понимаешь, о чем я. Она вела такую жизнь, понимаешь? Она единственная из всей семьи, кто не отказался от Нико. Посылала ему чеки на пятьдесят долларов каждый месяц.

Фиона сказала, что Нико даже не нужно было признаваться ей в своей ориентации; Нора и так все понимала. Но номера ее Фиона, увы, не знала. Она виделась с ней на свадьбе родных в Висконсине в августе, и, пока они сидели, разговаривая об искусстве, о Париже, Фиона как раз рассказала ей о работе Йеля и сказала, что Норе нужно поскорее написать ему. А недавно Нора позвонила ей и сказала, как ей понравился Йель.

– Она тебя точно любит, – сказала она, – потому что это единственный раз, когда она мне звонила.

Может, отец Фионы знает ее номер? Она пообещала попробовать узнать. Но Йель понимал, что рассчитывать на нее не стоит.

За столом Терренс говорил о своей новой практике медитации, кристаллах, кассетах для снятия стресса, а Эшер смеялся, качая головой.

– Слушай, – сказал Терренс, – ты все рассуждаешь, как спасти мир. А я же стараюсь купить себе несколько дополнительных месяцев. Если мне придется есть эти чертовы кристаллы, я это сделаю.

– Могу подсказать тебе пару мест, – сказал Эшер, – куда засунуть эти кристаллы.

Фиона заехала ему по руке, довольно сильно, так что Эшер поморщился, и велела ему вести себя прилично.

Фиона единственная вызвалась помочь Йелю убрать посуду – она хотя бы подержала открытыми распашные двери, отделявшие крохотную кухню от столовой. Остальные переместились в гостиную, чтобы Терренс мог досмотреть матч «Ковбоев»[50].

Под шум воды Йель спросил, понизив голос:

– Слушай, это ты сказала Чарли, что я пошел наверх с Тедди? После поминок.

– Ой! О боже, Йель, я все хотела извиниться, – она попятилась к столу и, подтянувшись, села на него, болтая ногами. – Знаешь, как бывает, когда на пьяную голову какие-то мысли вдруг возникают, и ты в них веришь? Я напилась, а он не мог найти тебя, и я видела, как ты пошел наверх, и кто-то сказал, что видел, как наверх шел Тедди, и я стала говорить: «Йель наверху с Тедди», потому что думала, что помогу ему. Похоже, не помогла.

– Я так и подумал, – сказал Йель. – Именно так я и подумал. Тедди там вообще не было. Он ушел, когда началось слайд-шоу.

– Ох, Йель, я не хотела создавать тебе проблем. Я потом слышала, что Чарли был… о боже.

– Это неважно, – сказал он. – Это наименее важное из всего, что было в тот вечер.

Йель продолжил оттирать тарелки, а Фиона присоединилась к остальным в гостиной. Если он не перемоет посуду сейчас, пока Чарли развлекает гостей и изображает, будто понимает американский футбол, тогда Чарли сам возьмется мыть всю посуду.

Когда Йель наконец вошел в гостиную, разговор внезапно смолк.

– Что? – сказал он.

– Потом тебе скажу, – сказал Чарли.

– Нет, что?

– «Ковбои» выигрывают, – сказал Терренс.

Эшер попытался выпить из бокала, но тот был пуст.

– Просто скажите ему, – сказала Фиона.

Чарли погладил диван, закусил губу и уставился в телевизор.

– Думаю, я видел твою маму.

– Ох.

– То есть точно видел. Она была медсестрой, в… это была реклама тайленола[51]. Она что-то говорила. Не много.

– Мы не знали, что твоя мама кинозвезда, – сказал Эшер.

У Йеля зашумело в голове.

– Она не звезда.

Такого не случалось уже пару лет, такой подставы. Какое-то время назад крутили рекламу кофе, где она изображала официантку. И еще она играла секретаршу в одной серии «Саймон и Саймон»[52]. Он это ненавидел – Чарли наверняка сказал им об этом, иначе почему бы они так смотрели на него? – ненавидел всем нутром унижение от того, что ему было позволено видеть свою мать те же две секунды, что и всем остальным людям в стране. Ненавидел, что ему хотелось смотреть на нее и он не мог безразлично отвести взгляд. Ненавидел сожаление о том, что не увидел ее сейчас, ненавидел, что они все видели ее, а он нет, ненавидел, что они его жалели, ненавидел, что так сильно ненавидит все это.

Когда Йелю было семь, отец взял его в кино на «Завтрак у Тиффани» – и Йель, зная, что его мама актриса и что актрисы меняют внешность для ролей, убедил себя, что это его мама играет Холли Голайтли. Он хотел, чтобы это она пела «Moon River», ведь эта песня была так похожа на те, что она могла петь ему, когда была рядом. Довольно скоро он вырос из этой фантазии, но еще много лет, когда его мучила бессонница, он представлял, как Одри Хэпберн поет ему.

– Приятно знать, что она жива, – сказал он.

Он вытащил свой блокнот с нижней полки кофейного столика. Тем утром он набрасывал заявку на Годовой бюджет. Он взял ручку и стал обводить кругами слова, хотя в этом не было никакого смысла.

– Ты окей? – спросила Фиона.

Он кивнул, и, когда реклама кончилась и вернулся футбол, Чарли накрутил прядь Йеля себе на палец. Эшер взял «Телегид» и стал листать его, словно они собирались переключить канал.

А затем позвонили в дверь, слава богу.

Фиона спала хорошо, хотя не помнила, во сколько Серж привез ее домой, но проснулась в три часа ночи. Она долго лежала, не шевелясь, не желая разбудить Ричарда. Ведь он был старик, как ни крути. Потом она снова заснула, и ей снилось, что она плавала в бассейне с ее соседом из самолета. У него было что-то для Клэр, и он просил Фиону отдать ей это, когда она найдет дочь. Медленным движением, словно фокусник, он вытащил из своих плавательных шорт оранжевый шарф Нико.

Когда Фиона наконец появилась на кухне, Ричард завтракал за столом, утреннее солнце освещало его компьютер и руки. Он быстро что-то печатал, проговаривая слова про себя.

– Пишу письма, – сказал он. – Ты когда-нибудь думала, что мы будем настолько завалены вот этим всем?

Она отрезала банан и спросила, не встал ли еще Серж. Ричард рассмеялся.

– Лучше спроси, вернулся ли он. Да, вернулся. Он повалился в кровать около четырех, – Ричард пояснил, что у Сержа несколько приятелей, но ничего серьезного. – Итальянцы, в основном. Он выбирает красавчиков.

Фиона решила, что не стоит спрашивать, как на это смотрит Ричард. Его, похоже, забавляла вся эта ситуация, молодость Сержа и его энергия. Ричард вальяжно вытянулся, лев в халате, король-солнце на своем троне. Он закрыл компьютер и сказал:

– Взгляни, какая шикарная погода, прямо для тебя. Хотелось бы мне, чтобы ты получила удовольствие от Парижа. В следующий раз так и будет. Не знаю, когда я умер, но это моя Вальхалла.

Он рассказал ей, что прошлым вечером киношники перекрыли Рю-де-Де-Пон для съемок. Она выглянула из окна. Толпы еще не было, как и кинозвезд, но появились грузовики. Сердитые водители давили на клаксоны, когда понимали, что не могут проехать. Ричард сказал, что ей, возможно, придется перейти мост, чтобы найти такси. Но она не хотела такси. Пусть даже ее ноги болели, ей хотелось опять ходить пешком. Ричард сказал, что не отпустит ее без Сержа. Он не хотел, чтобы она потерялась. (Он не хотел, чтобы она отрубилась, мог бы он сказать.)

Серж заставил себя, несмотря на протесты Фионы, надеть куртку и пошел с ней, то плетясь позади словно сомнамбула, то ускоряясь и обгоняя ее и решая, куда им идти. Она привыкла видеть его затылок – его темные, небрежные волосы, его длинную и красную шею.

Вчера, когда она ехала с ним на мотоцикле от кафе, то настояла, чтобы он отвез ее на Пон-де-Ляршевеше – широкий и почти пустой. Там позировали перед фотографом жених с невестой, но Клэр не было. Разумеется, этот мост, как и любой другой, будет последним местом, где они найдут ее. В жизни так не бывает.

Теперь они ходили по набережным, и Фиона показывала фотографию Клэр каждому художнику – тем, что рисуют на продажу виды размером с открытки, карикатуристам, даже клоуну в гриме, который сидел и ел сэндвич. Серж периодически отходил в сторону, чтобы написать кому-то сообщение или покурить, хотя ей бы не помешало его знание языка. «Elle est artiste»[64], – бормотала Фиона каждый раз, но ей бы хотелось объяснить более развернуто, что ее дочь не беременный подросток, не беспомощная беглянка. Все в ответ качали головами с озадаченным видом.

Серж привел ее в букинистический магазин «Шекспир и компания», который был ей знаком, но она с удивлением узнала, что на верхнем этаже сдаются комнаты, «для одиноких иностранцев», как объяснил Серж. Это звучало как бордель, но, поднявшись наверх, она увидела маленькие койки. Они были для одиноких молодых людей, спящих по четыре часа за ночь, заливая похмелье кофе, после страстных амуров. Это не то место, где можно жить с партнером и ребенком. Будь у Фионы настроение получше, она бы влюбилась в этот магазинчик, с его скрипучими полами и шаткими туннелями из книг, но в текущей ситуации ей хотелось двигаться дальше.

Серж выглядывал из-за плеча Фионы, а она показала фотографию Клэр парню за кассой с длинными подкрученными «бруклинскими» усами и южным выговором. Он позвал девушку.

Фотография была сделана на первом курсе Клэр в колледже Макалистер, на родительских выходных. Клэр стояла, положив одну руку на битком набитый шкаф, чуть улыбаясь, сдерживая раздражение. Фиона выбрала это фото потому, что на нем Клэр больше всего была похожа на себя в том видео, с округлившимся лицом – той осенью она поправилась. Фиона вспомнила с болезненным чувством то облегчение, какое испытывала в тот год всякий раз, как отправляла Клэр обратно на учебу. Не потому, что хотела избавиться от нее, вовсе нет, просто она считала, что так они будут лучше ладить. Клэр могла жить своей жизнью, потом бы она возвращалась домой, и они ходили бы по магазинам, ужинали бы в ресторанах, снова сближаясь, и в скором времени они бы, возможно, распили бутылку вина и поговорили, как двое взрослых. Так было бы до последнего курса колледжа, а потом, когда бы Клэр переехала в другой город – Фиона всегда знала, что так будет – она бы навещала ее дважды в год. Но на рождественских каникулах Клэр объявила, что проведет лето в Колорадо. Она приехала домой на выходные в июне, после чего Фиона отвезла ее в аэропорт, и когда хотела выйти из машины, чтобы обнять дочь, Клэр сказала: «Нас сейчас обгудят». И, быстро чмокнув мать в щеку, ушла.

Вот и все. Вот и все, что было.

Девушка покачала головой.

– То есть она немного похожа на Валерию.

– Она чешка? – спросил парень.

Фиона сказала нет, и что с ней маленькая девочка.

– Дайте-ка я спрошу Кейт, – сказал парень. – Она знает всех ребятишек, которые здесь бывают.

И вот уже и Кейт, высокая британка, стоит здесь, уставившись на фотографию.

– Не могу сказать с уверенностью, – сказала Кейт.

– Она теперь старше, – сказала Фиона.

– Она выглядит как эта актриса из «Аферы по-американски»[65].

К кассе подошел человек, собираясь купить стопку книг в мягких обложках, так что они отошли в сторону, углубившись в магазин. Серж взял фото, держа за края.

– Должно быть, она скучает по тебе.

Фиона не знала, что на это сказать.

– Ты останешься на выставку Ричарда, так ведь? – сказал Серж. – Друзья так много значат для него.

– Я постараюсь.

– Нет, нет, обещай!

Серж улыбнулся такой внезапно ослепительной улыбкой, которая, должно быть, позволяла ему легко вальсировать по жизни, требуя чего угодно.

– Думаю, к тому времени я вам изрядно надоем.

– Тогда мы тебя выгоним и поселим в отель! Обещай.

– Окей, – сказала Фиона, – обещаю.

Она сомневалась, что сдержит обещание, но оно далось ей легко. Еще девять дней вдали от комиссионного магазина это, конечно, очень долго, но за девять дней она либо найдет Клэр, либо будет продолжать искать – и сможет ли она вернуться домой в любом из этих случаев?

Перед тем, как уйти, Фиона захватила с полки книжку на английском об истории Парижа, просто чтобы не уходить с пустыми руками, чувствуя спиной, как ее жалеют. Усатый продавец увлеченно втолковывал посетителю про американские DVD-плееры. Что-то о кадрах в секунду.

– Американцам вообще все равно! – сказал он. – Вот поэтому-то я и переехал в Париж.

Он вскинул руки.

Фиона сдержала смех. Неужели это правда? Что кто-то может сменить страну вот так запросто? Все ее знакомые, покинувшие Америку, имели на то веские причины: работа, любовь, политика. Или ради учебы, как Нора. Клэр и Курт бежали от «Совместной осанны», хотя Фиона не исключала возможности, что Клэр могла убегать от нее, от какой-то субъективной детской травмы. Но что, если это было ничем иным, как спонтанным капризом? Сперва коммуна, затем Париж, а дальше овцеферма в Болгарии? Что, если Фиона просто не сумела, учитывая, насколько рассеянна она была в первые годы после рождения Клэр, привить ей достаточно крепкую связь с реальностью?

Продавец взглянул на цену. Три евро. Он сказал, что дарит ей книгу.

Прошла ханука, и озеро по берегам заиндевело. Мама Чарли не смогла прилететь на Рождество, поскольку ее новый ухажер пригласил ее в оперу. Она сказала, что прилетит потом, и Йель был этому только рад. Он обожал Терезу, но сейчас Чарли и так хватало стрессов.

Йель наткнулся на Тедди в банке. Синяк под глазом посветлел до лилового, но на носу еще белела полоска пластыря. Тедди заявлял, что это раскрепощает – знать, что он может пережить нападение. Но Йель на это не купился.

– Ты знал, – сказал Тедди, – что ты на самом деле видишь искры? Я всегда думал, это чисто мультяшный прием.

– Ну да, – сказал Йель. – То есть мне случалось получать.

Он встретил Фиону на улице, и она сказала, что ее родные наконец вычистили квартиру Нико и не заметили никакой пропажи.

– В основном потому, что не знали, что там вообще было, для начала. Кузены разобрали всю электронику, – сказала она. – Их только это волновало. Мама взяла его планшет для рисования, но она просто засунула его в коробку, и я не представляю, что она будет с ним делать. Папа был в перчатках. На нем были реальные резиновые перчатки.

Йель крепко обнял ее, подняв в воздух.

В комиссионном он встретил Джулиана, примерявшего ярко-желтые вельветовые штаны, которые оказались ему коротковаты, и тогда он дал их примерить Йелю.

– В них твоя задница будет как пара булочек, – сказал он. – В лучшем смысле, – он отошел назад, окидывая Йеля взглядом. – Хотя твой перед они не подчеркивают. А я слышал, там есть что подчеркнуть, – Йель почувствовал, как по всему его телу ниже шеи разливается краска. – Что, думаешь, Чарли умеет хранить секреты?

Джулиан купил жуткую куртку из белой кожи, с бахромой. Он рассказал Йелю, что вместе с другом-актером учит мужчин с саркомой Капоши[67] скрывать сыпь, используя сценический грим.

– Смотрятся очень ничего, – сказал он, – на расстоянии.

Серым днем, когда моросил дождь со снегом, Йель отправился на встречу с риэлтором, посмотреть дом на Брайар-стрит. Риэлтор встретила его на тротуаре и захлопала в ладоши, словно в предвкушении чего-то замечательного.

Заявленная цена составляла три годовых зарплаты Йеля. Лучше, чем он ожидал. Но все равно многовато, конечно, хотя это было ему по силам, если он не потеряет работу, если его зарплата будет повышаться по мере роста галереи, что как раз ожидалось. Сумма была примерно та же, какую Чарли выложил в прошлом году за отдельную фотонаборную машину для своей газеты. Грабительская сумма для агрегата размером с холодильник, но вполне разумная для дома. Та покупка разорила Чарли, но его сотрудникам больше не приходилось обращаться в наборную компанию, чтобы использовать чужую машину среди ночи, выметаясь к шести утра в зомбическом состоянии. Газета теоретически могла бы со временем компенсировать Чарли затраты, понемногу, с каждой рекламы бара; но он скорее повысит мизерные зарплаты сотрудников, чем вернет себе долг. Чарли никогда ничем себя не баловал, даже едой. Если бы не Йель, он бы питался одним чаем и растворимой лапшой.

Йель еще не говорил Чарли про этот дом. Чарли мог бы возмутиться стоимостью или хотя бы тем фактом, что большую часть оплатит Йель, но дом поможет Чарли в их отношениях чувствовать себя в большей безопасности. Так и будет, если они вместе станут домовладельцами. К тому же тогда они смогут завести собаку, как всегда хотел Чарли.

Осматривая интерьер, Йель влюбился в гостиную – деревянный пол, встроенные книжные полки по обеим сторонам камина, эркерное окно. Кухня была так себе, но с кухней они что-нибудь придумают. Йель всегда хотел научиться класть плитку. Верхний этаж был залит предвечерним светом, и Йель, стоя там, в пустой спальне, и глядя на маленький дворик, почувствовал, что плывет. Свой дом! Ему уже представлялось, как все будут подтрунивать над ними – Тедди станет называть их лесбийскими сепаратистками – ну и пусть, ведь вы только гляньте на это толстое оконное стекло, на деревянный пол!

Звуки из внешнего мира были такими же, как из его квартиры – гудение дороги, хлопанье автомобильной дверцы, какая-то музыка – и все же это казалось чем-то новым. Словно это был не просто новый дом, а новый город. Подобный мандраж он испытывал, когда только переехал сюда и дни напролет гулял по окрестностям, изучал карты, чиркал в блокнотах что-нибудь вроде: «Говорить таксистам ехать через Эшлэнд, не Кларк» и составлял списки ресторанов (за первую неделю он написал «БЕЛДЕН ДЕЛИ», словно самолично открыл это место), и вещей, о которых слышал, но не собирался проверять, как, например, что туалет на пятом этаже торгового центра «Маршал Филдс» слывет голубой точкой. Ему просто важно было знать, что есть такие места, и важно было всегда себя чувствовать как в такси, летящем по Лэйк-шор-драйв. И по какой-то причине в этом домике, в этой комнате с белыми стенами, он снова ощутил пульсацию города.

– Как думаете, сколько у меня времени? – спросил он риэлтора. – Честно.

– Ой, – сказала она, – ну, не знаю. Полагаю, такой объект уйдет быстро.

Если бы все получилось с даром Норы (но когда он узнает об этом: через месяц, через год?), он бы, по крайней мере, был уверен в своей работе. Он был бы готов. И если бы к тому моменту дом все еще продавался, он воспринял бы это как знак.

Он проводил ее обратно до Халстед-стрит, и риэлтор спросила его, знает ли он, что театр на углу когда-то был конюшней. Да, он знал. Они постояли вместе, глядя на арку, вдававшуюся в стену, рассчитанную, вероятно, на гужевые повозки.

– Только представьте, – сказала риэлтор.

Фиона вся извелась и хотела снова выйти на улицы, прочесывать Марэ, но это была дурная идея.

– Не давай мне покидать квартиру, – сказала она Ричарду. – Я наломаю дров.

– Мы тебя запрем, – сказал он, – и будем кормить силой.

Серж готовил для журналистки из Libération, которую ждали к обеду. Фиона вызвалась нарезать что-нибудь, и Серж усадил ее за разделочную доску, с ножом и шестью маленькими луковицами.

– Женщины всегда как второсортные мужчины, – сказал он. – Почему так?

– Может, первосортных не осталось? – сказала Фиона и добавила: – Я не это хотела сказать.

Серж спросил, удивило ли ее, что Курт был арестован. Пожалуй, что удивило.

– Вообще-то, я рада, – сказала она. – Это странно? Это… может, это меня утешает. Что у него неприятности.

Не то чтобы ей было дело до Курта, но ей хотелось, чтобы Клэр увидела, что во взрослой жизни сделала не тот выбор.

Ричард извинился и пошел вздремнуть, и Серж поставил Нила Даймонда и налил Фионе бокал красного вина, хотя она не просила.

Фиона гордилась тем, что никогда не проливала слез над луком. Семейная черта Маркусов, по словам ее отца, и действительно, Клэр также передался этот иммунитет. Возможно, это было единственным, что объединяло их семью. Нора всегда заявляла, что у них в семье отчетливо прослеживаются две генетических линии – художественная и аналитическая – и ты получаешь тот или иной набор генов. В самом деле, отец Фионы, вероятно, хотевший когда-нибудь передать кому-то из детей свою ортодонтическую практику, совершенно не представлял, что делать с Нико, даже до того, как проявилась его сексуальность. Ллойд Маркус пытался сделать из сына шахматиста, пытался научить его вести счет в бейсболе. А все, чего хотел Нико, это вырезать комиксы из воскресной газеты, рисовать космические корабли и животных. Мать пыталась напомнить отцу, в своей безвольной манере, что его тетя Нора как-никак в прошлом художница, и разве не было среди их предков по кубинской линии поэта? А Нора посылала Нико на Рождество камеру, набор капиллярных ручек, фотоальбом Андре Кертеса. Нора интересовалась его работами и высказывала критику.

Сама Фиона не имела художественных способностей – ее сильная сторона проявлялась в том, как она справлялась с тысячами хозяйственных вопросов, возникавших в комиссионном магазине – но, когда появилась Клэр и стала в пять лет рисовать реалистичных лошадей, а в девять она сидела и набрасывала по памяти городской пейзаж, Фиона поняла, что дочь принадлежит к другой ветви Маркусов. Проблема в том, что ни Норы, ни Нико уже не было в живых, а о предполагаемом поэте уже никто и не помнил. Не осталось никого, кому бы можно было отдать ее на выходные подучиться рисованию. Фиона делала все, что могла: покупала ей угольные карандаши и ластики-клячки, водила по музеям. Но она не могла дать ей того, что Нора давала Нико. Если бы Ричард остался в Чикаго, возможно, он бы взял на себя эту роль.

– Ричард рад, что ты здесь, – сказал Серж. – Он думает, ты принесешь удачу выставке.

Фиона сгребла нарезанный лук в миску у плиты.

– Я думаю, – сказала она, – это ты его удача, Серж. Он кажется счастливым.

– Ха! Никогда счастливый. Спроси его о работе, увидишь. Никогда счастливый.

– Может, – сказала Фиона. – Но он выглядит довольным.

Она сомневалась, что Серж понял разницу, но он кивнул. Он расставлял тарелки, раскладывал серебро.

– Можешь достать пять подложек? – сказал он, указав на ящик рядом с Фионой.

– Пять?

– Ричард пригласил еще одного журналиста, который позвонил сегодня. Он делает это, только если я купил достаточно ингредиентов. Американский парень, я не знаю.

– Вот же черт, – сказала Фиона.

Поскольку догадывалась, о ком идет речь.

Университет и галерея закрылись на новогодние каникулы, но Йель и Билл Линдси были рады, что на праздники в город приехали Шарпы – хороший предлог занять себя работой. Аллен Шарп состоял в совете кураторов галереи и, после самих Бриггов, Аллен и его жена Эсме являлись главными спонсорами. Это были прелестные скромные в запросах люди, склонные, скорее, поужинать у Билла, чем шиковать в «Le Perroquet». Йель познакомился с ними еще студентом Художественного института, где они всегда с готовностью спонсировали вечеринки и учебные мероприятия, и он подозревал, что они замолвили за него словечко, когда он устраивался в галерею Бригга. Они настояли, чтобы в гости к Биллу он пришел с Чарли, так что вечером 30 декабря, когда температура приближалась к нулевой отметке, Йель и Чарли с бутылкой мерло стояли на крыльце дома Билла в Эванстоне. Они прогулялись от надземки и пришли на десять минут раньше времени.

– Давай просто обойдем вокруг квартала, – сказал Чарли, который был, в отличие от Йеля, в теплом пальто и толстых перчатках.

Йель отверг эту идею, и они позвонили в дверной звонок.

Дверь открыла Долли Линдси – Йель один раз уже видел ее мельком – с таким видом, словно она бежала сломя голову, хотя комната за ней имела безупречный вид, и пахло томатным соусом. Она уже давно все приготовила. Долли была невысокой и полной, волосы уложены тугими завитками. Если Йель был прав насчет подавленной гомосексуальности Билла, то он выбрал себе подходящую жену: простую, но цельную; достаточно великодушную, чтобы на многое закрывать глаза. Йель не стал делиться этим подозрением с Чарли. Меньше всего он хотел, чтобы Чарли изводил его подозрениями насчет интрижки на работе.

– Давайте скорей заходите с холода! – сказала Долли, а затем, словно произнося реплику в школьной пьесе, добавила: – А это, должно быть, твой друг Чарли. Очень приятно.

Чарли пошел с Йелем без особого восторга – он считал, что пренебрегает работой, и переживал за Терренса, которого приняли с синуситом в Масонский медицинский центр – однако держался молодцом.

– Мы снимем туфли? – сказал он. – У вас такие прекрасные полы, не хочу нанести слякоти.

– О, они видали и не такое, – сказала Долли.

Она улыбалась, зардевшись. Сказав эти две фразы, Чарли уже покорил ее сердце. Его акцент тому помог, заменяя ему цилиндр с моноклем.

Йель сам не заметил, как они с Чарли оказались на диване, и Билл подал ему «бокал винишка», как он выразился, и стал копаться в пластинках. Кругом был рождественский декор: свечи, и ангелы, и веточки остролиста.

– Надеюсь, вы любите телятину под пармезаном, – сказала Долли.

Чарли не ел млекопитающих, а Йель избегал телятины, но они оба кивнули и сказали, что это звучит восхитительно.

– Если вкус будет так же хорош, как и запах, – сказал Чарли, – я никогда не покину ваш дом.

Долли зарделась пуще прежнего и захихикала как школьница – с обезоруживающей искренностью.

– Я так понимаю, – сказала она Йелю, – в галерее сейчас волнительная пора!

– По крайней мере, скучать не приходится.

Еще до начала праздников вся ситуация подвисла: ни новых вестей от Норы, ни сердитых звонков от Сесилии. И чем больше Йель убеждался в подлинности картин – чем дольше они с Биллом рассматривали фотографии, чем чаще Билл забегал к нему с новыми дедуктивными находками, что да, Фудзита использовал именно этот оттенок зеленого, ты только взгляни! – тем отчетливей он понимал, что ему предстоит иметь дело не только с Сесилией и ее эксцентричным спонсором, но и со всей семьей Норы, которая вполне может сорвать сделку, заперев старушку дома или перехватывая ее почту.

– Что ж, это должно быть чудесно.

Билл поставил альбом Майлза Дэвиса и неловко покачивал головой в такт музыке. Он сел в большое желтое кресло напротив Йеля.

– Скоро будет Роман, – сказал он.

Роман и еще одна аспирантка приступали к работе оплачиваемых стажеров после Нового года, это стало возможным благодаря грантам Фонда Меллона. Йель с Романом еще не встречался, но Билл был научным руководителем его дипломной работы пару лет назад, когда занимал академическую должность. В следующем квартале Роман снова собирался работать с Биллом ассистентом куратора; другой стажер, девушка по имени Сара, будет работать с Йелем.

– Он звонил сказать, что у него отключили воду, так что ему приходится принимать душ в спортзале. Жизнь аспиранта, да? Я по ней не скучаю. Чарли, ты продолжал учебу после бакалавриата?

– Ни единого дня, – сказал Чарли.

Он не стал уточнять, что бросил университет даже раньше. Максимум, что смог выяснить Йель, это что Чарли перестал ходить на занятия, но продолжал околачиваться в окрестностях кампуса Королевского колледжа еще три года, мобилизуя людей и возглавляя акции протеста, чем заслужил себе звание кронпринца голубого студенчества. Чарли не горел желанием объяснять все это Биллу, поэтому он, к облегчению Йеля, извинился и пошел на кухню помогать Долли. Готовить Чарли не любил, но в мытье посуды ему не было равных.

– Я думаю, – сказал Йель, – нам придется снова наведаться в округ Дор. На этот раз нам двоим. Вы сможете поговорить с Норой, а я возьму на себя адвоката, – он поставил свой до краев полный бокал, рискуя пролить красное вино на кремовый подлокотник. – Вряд ли она окажется не дома. И вряд ли мы случайно нарвемся на вечеринку.

– Значит, просто заявимся без приглашения?

– Ей девяносто. У нас нет времени ждать.

Билл вздохнул и оглядел комнату, словно кто-то мог прятаться в углу, грея уши.

– Я хочу убедиться, что ты понимаешь, во что ввязываешься, – сказал он.

– Я понимаю. В худшем случае все будет очень плохо.

Худший случай означал, что их старания получить картины окажутся тщетными или (менее вероятно, но не исключено) что они получат картины, которые окажутся поддельными. В любом из этих случаев Северо-Западный лишится денег Чака Донована ни за что.

– Если Сесилия пронюхает, чем мы занимаемся, – сказал Билл, – или если мы напортачим в итоге, она не поленится довести это до самого верха, просто чтобы прикрыть свой тыл. На кону всего два миллиона, но она… в последнее время ей не везет, – он придвинул свое кресло ближе к Йелю, замяв задними ножками край светлого восточного ковра. – Я готов, в случае чего, попытаться взять вину на себя, поскольку мне не грозит увольнение. Просто потому, что у меня пожизненный контракт. Но не могу гарантировать возможных последствий. Они могут решить уволить кого-нибудь просто из принципа, и это будешь ты, – Йель не очень понял, кто эти они, но кивнул. – Я сомневаюсь, что они спустят собак на всю галерею, хотя…

Чарли просунул голову в дверь.

– Мне велели проверить, не надо ли вам вина!

Йель поднял и пригубил свой полный бокал; Билл поднял большой палец. Чарли, должно быть, понял, что у них деловой разговор, и тихо исчез.

– Долли уже наседает, чтобы я ушел на покой, – сказал Билл. – Я полагаю, что продержусь еще от силы пару лет. И, слушай, я с радостью рискну концом своей карьеры. Но ты молодой парень, Йель. У тебя все впереди. А мы высоко замахнулись.

Еще год назад Йель мог бы отказаться от всей этой затеи, пожалев свои нервы, но теперь он чувствовал себя готовым. Последние несколько недель он был полон энергии, природы которой сам не понимал. Возможно, дело было в том особом взгляде, каким на него смотрел Джулиан на благотворительном вечере, в том ощущении своей избранности, или это могло объясняться тем, что повсюду он видел свидетельства скоротечности жизни и убеждался, что ничего нельзя откладывать на потом.

– Я хочу это сделать, – сказал он.

– По смежной теме, – сказал Билл, махнув средним пальцем, – Давай поговорим о стажерах. Наберись терпения, потому что это связано. В общем, есть Сара и есть Роман. Оба отличники. Ожидалось, что ты получишь Сару, но я решил поменяться. Хочу, чтобы ты взял себе Романа.

Йель смутился.

– Он ведь изучает историю искусств, да? Он вряд ли захочет работать по развитию.

– Ну конечно захочет. Мы это обсуждали. Его интересует управление музеями. Может, он защитит по ней следующий диплом – кто знает? Он по жизни вечный студент.

– Окей, я…

– Тема его диссертации – Бальтюс, так что он… ну, это не совсем период Норы – да? – но довольно близко. Он не испорченный. Прелестный юноша. Я хочу, чтобы ты его взял.

Долли снова вошла в комнату и поставила пиалку с орешками.

– Роман – просто чудо! – сказала она.

– Спасибо, – сказал Йель Биллу.

Он не очень понял, что произошло, но почувствовал, что от него ожидают благодарности.

– А я возьму Сару.

Долли, похоже, была в полном восторге. Не такой реакции следовало ожидать от жены, узнающей, что ее муж берет себе в помощницы молодую практикантку.

Когда она исчезла на кухне, Билл сказал:

– И, если ты думаешь, что это пойдет нам на пользу, можем взять его с нами в Висконсин.

Когда явились Шарпы, весело повизгивая с мороза, Йелю сразу полегчало. Эсме обняла его и воскликнула при виде Чарли, что именно таким его и представляла. Теперь Йель мог свободно встать и пройтись по комнате. Шарпам было слегка за сорок, но Аллен Шарп владел патентом на отсекатель бензина, применяемый в заправочных пистолетах почти на каждой бензоколонке в мире, так что они проводили время между Мэном, Аспеном и небольшой квартирой в башне Марина-Сити. Они были нетипичными спонсорами, проявлявшими особый интерес к формированию Бриггом своего собрания – Аллен учился в Северо-Западном, а Эсме изучала архитектуру – однако сами они не владели произведениями искусства. Они были прекрасной парой, с сочетающимися каштановыми волосами и греческими носами. Однажды Эсме сказала Йелю: «Я понимаю, нам пора начать формировать коллекцию, но не вижу смысла копить что-то для себя». Он бы хотел, чтобы Шарпы усыновили его и выделили им с Чарли комнату у себя в башне Марина-Сити.

Билл разложил фотографии на кофейном столике, и Йель рассказал Шарпам всю историю. Билл велел ему убрать фотографии работ Ранко Новака – Йель не стал возражать, тем более что установить их подлинность все равно не представлялось возможным; они не относились к текущему разговору. Чарли и Долли тоже внимательно слушали, и Йель понял, что еще не рассказывал всего этого Чарли, не в таких подробностях. Что ж, Чарли был так занят.

– Это потрясающе, – сказал Аллен. – Стыдно сказать, но я впервые слышу о Фудзите.

И Йель, видя, что Билл не среагировал, пояснил:

– Он получил признание в двадцатые, в Париже, стал знаменитостью. Едва ли не единственный японец во Франции. Был досадный период перед второй мировой, когда он вернулся на родину и занимался пропагандой. Но это больше никого не волнует.

– Неужели? – Аллен хохотнул. – Думаю, мой старик разволновался бы.

Йель придвинулся ближе, словно собираясь поделиться секретом.

– Ну, один из его рисунков недавно ушел за четыреста тысяч в Париже. Не думаю, что покупателю было до этого дело.

Чарли взглянул на Йеля, и Йель не сразу понял значение этого взгляда: Чарли был под впечатлением, гордился им. Чарли редко доводилось видеть Йеля за работой. Будь Йель женат, его жена таскалась бы с ним на каждый обед со спонсорами, каждое мероприятие с выпускниками. Она бы носила короткое платье и льстила мужчинам, а по пути домой изображала бы их жен. Или, ну, ладно. Может, будь он натуралом, он нашел бы себе жену вроде Чарли – слишком занятую собственной жизнью, чтобы играть при нем вторую скрипку.

Прозвенел дверной звонок, и Билл с Долли подскочили и кинулись к двери.

Йель представлял, что стажер по имени Роман будет похож на солдата, но вошедший молодой человек оказался невысоким блондином, дрожавшим от холода, в очках в черной оправе с увеличивающими глаза стеклами. На нем была черная водолазка и черные брюки. Он с чувством извинился перед Долли за опоздание и вручил ей букетик пуансеттий, купленный наверняка на послерождественской распродаже в торговом центре. Он выглядел как старшекурсник, хотя, как вскоре выяснил Йель, ему исполнилось двадцать шесть лет, и он поначалу хотел стать магистром искусств по живописи, но затем перешел на историю искусств. Роман отказался от алкоголя и, неловко присев на край дивана, заговорил с Шарпами об исследовании, которое он проводил в Париже прошлым летом. У него был тихий голос, а руки словно приросли к коленям.

– Моя мама волновалась, – сказал он, – что я не захочу возвращаться.

Эсме рассмеялась и сказала:

– Так почему же ты вернулся?

– Ну… То есть я… мое образование и моя…

– Она тебя дразнит, – сказал Аллен. – Господи, Эсме, ты нанесла ребенку травму!

Роман был просто чудо, и Йель сразу подумал, что он гей – с чего бы еще он сторонился Билла? – к тому же он совершенно этого про себя еще не сознавал. Йель сам мог бы оказаться в подобном положении, если бы ему не повезло на втором курсе в Мичигане встретить Марка Брина, наставника по макроэкономике – старше себя, прекрасного, уверенного, убедительного. Пять минут в квартире Марка – и Йель не мог вспомнить, кем он был и что чувствовал раньше.

Долли спросила Романа, ездил ли он домой на Рождество.

– Да, ну, мы… у меня шесть братьев и сестер. Так что мы все съезжаемся домой. Северная Калифорния.

– Семь детей! – сказала Эсме.

Вскоре выяснилось, что они мормоны.

Чарли тоже, несомненно, присматривался к Роману. Это был не его типаж, но Чарли был неравнодушен к парням в очках. До того, как он стал ревновать, они играли в «С кем бы ты потрахался?» на пляже или в аэропорту (один из них выбирал троих мужчин, а другой загадывал одного, строго одного, с кем бы хотел переспать, и первый пытался отгадать), и Чарли всегда западал на мужчин в очках. Йель дразнил его, что он фанат Кларка Кента[70].

– Так ты будешь работать в галерее? – спросил Чарли.

– Вообще-то, – сказал Билл, – он будет работать под началом Йеля.

Долли всех пригласила к столу, и, когда Чарли пошел мыть руки, Йель пошел с ним, за угол и по коридору. Перед ванной комнатой он тронул его за руку и сказал шепотом:

– Билл меня огорошил. С этим стажером.

Чарли тонко улыбнулся.

– Я вот думаю, это, наверное, Долли заставила его поменять их? – продолжил мысль Йель. – Что ты думаешь? Это так неожиданно. Очень странно.

Тем временем все рассаживались за столом, охая и ахая над ароматами.

– Все в порядке, – ответил Чарли шепотом. – Ты думал, я устрою сцену? – Именно этого Йель и ожидал. – Я не какой-то монстр, окей? Я не собираюсь взрываться каждый раз, как ты знакомишься с кем-то.

– Я понимаю, – сказал Йель. – Я не это имел в виду.

Арно просил Фиону не звонить ему до десяти утра, поэтому она позвонила в 10:01. Он не ответил, и она позвонила снова, а потом убивала время, принимая душ. Он ответил в 10:26.

– Вы немного отдохнули? – спросил он.

– Говорите же, – сказала она.

– У меня фотографии, если хотите взглянуть.

– Это были они.

– Да, да.

– А там была… у них был… они были одни?

– Двое взрослых. Слушайте, я могу описывать это бесконечно, или вы можете увидеть сами.

Они договорились встретиться в полдень, в кафе на Сен-Жермен под названием «Суши-хаус» – это не очень вязалось с представлением Фионы о Париже, зато она смогла легко произнести это, вызывая такси. Когда же они уселись за столик, она заставила себя просмотреть меню, удерживаясь от того, чтобы кинуться к Арно и залезть в его сумку. Еда была ей знакома: саке нигори, икура, мисо.

Арно сказал, что ждал в своей машине до одиннадцати, когда наконец Курт и Клэр прошли мимо него, держась за руки.

Арно достал свой телефон.

– Вы готовы? – сказал он.

Сперва она не поняла. Она ожидала, что он достанет стопку глянцевых фотографий 8×10. Но фотографии были в телефоне; ну разумеется.

На первой был один Курт, крупным планом.

– Это он, – сказала она.

Она ожидала, что ее переполнит гнев при виде его лица, но она ощутила лишь нервную дрожь узнавания, как при встрече старого друга, кем он, в общем-то, и был. Всякий раз, как Фиона видела его, она невольно вспоминала, каким он был подростком – смышленым, нервозным, чеканившим факты о немецких подлодках и шпионских планах.

Арно продолжал держать в руке телефон, и Фиона сказала:

– Окей, я готова. Дальше.

Но на следующем фото Курт был с высокой женщиной с густыми черными волосами. Они держались за руки, и женщина несла пластиковый пакет из магазина. Это была не Клэр.

Фиона выхватила телефон и промотала несколько фотографий. Они были сняты одна за другой, и две фигуры двигались по тротуару как живые.

– Нет, – сказала она. – Блядь, – она ощутила беспричинную злость на Арно. – Нет.

Она почувствовала себя словно в ловушке, ей стало нечем дышать в этой кабинке с желтым светом и тихой музыкой.

– Это не она?

– Разве есть хоть что-то общее?

– Она могла перекрасить волосы.

– Что? И нос переделать? И росту заодно прибавить?

– Окей, – сказал он, – успокойтесь. Это хорошо, да? Это значит, она больше не с ним.

Фиона шлепнула телефон Арно об стол рядом с соевым соусом и схватила свою сумочку.

– Куда вы идете? Закажите поесть, окей? Выходит, нам нужно предпринять новые шаги. Нужно составить план. Вот. Выпейте воды.

Она приложила стакан ко лбу, но пить не стала, а когда к ним подошла официантка, Арно сделал заказ за Фиону.

– Дайте еще раз глянуть, – сказала она.

Арно разблокировал телефон и передал ей.

Волосы Курта были собраны в узел, лицо выбрито. В его облике оставалось что-то сектантское. А вот насчет женщины трудно что-то было сказать. Ее длинные волосы разделял пробор посередине. Из-за уличного освещения Фиона не могла понять, был ли на ней макияж. На женщине было пальто, но ноги остались за кадром. Фиона снова рассмотрела каждое фото, словно там скрывались какие-то подсказки.

– Эта группа, – сказал Арно, – практикует… как это по-вашему – polygamy?

Он произнес это на французский манер.

– Да. То есть да, слово правильное. Но нет, они не практикуют. Слава богу.

Была ли она действительно рада? Это означало, что Клэр не жила в той квартире. Что она вообще могла быть не в Париже. Но погодите – а как же видео? Видео было снято в Париже, и Курт в Париже. Значит, и Клэр как минимум когда-то была в Париже.

– Если Клэр ушла от него, – сказала она, – она наверно покинула Францию. Она… как это все вообще происходит при иммиграции? Нельзя ведь просто оставаться где угодно, да? Если у тебя нет гражданства.

Арно пожал плечами.

– Многие остаются нелегально.

А что, если в тот самый день, когда Фиона прилетела сюда, Клэр пришла к ней домой, в Чикаго? Что, если она стучала в дверь, потом ушла, снова вернулась и решила, что Фиона переехала? Что, если она расспрашивала в магазине, и ей сказали, что Фиона уехала за границу? Надо позвонить соседям. Стоило оставить для Клэр записку, заметную записку на входной двери. Но нет, это полная чушь. С чего бы Клэр решила вернуться домой прямо сейчас? Фиона не чувствовала ничего подобного месяц назад; только это видео взбудоражило ее. Она давно не получала вестей от Клэр, и все это время оставалась в Чикаго, хотя часто не бывала дома целыми днями, а иногда и ночами, когда оставалась у любовников, и один раз переночевала в отеле, после свадьбы. И мир от этого не рухнул – не больше, чем всегда.

Принесли еду, и Арно жестикулировал уже палочками.

– Я могу – за небольшую доплату – могу получить доступ в квартиру. Может, найду новую информацию.

– Типа с помощью отмычки?

Перед ней лежал ролл с авокадо, и она ощутила такой голод, что засунула его в рот руками.

Арно хохотнул.

– Нет, типа подкуплю домовладельца.

– А почему не обратиться прямо к Курту?

– Потому что, если он откажется нам помогать, мы проиграем. Но если сперва мы сами посмотрим, тогда будем знать больше, а к нему обратиться успеем. Такой район – я уверен, нас пустят за деньги. Не кошерный, вы понимаете? Поэтому дополнительная сумма. Я не пытаюсь обобрать вас, но за такое дело небольшая доплата. Всего сотня евро.

– Я понимаю.

– Плюс стоимость взятки. Итого, сто пятьдесят.

– Можно мне с вами? – Арно раздраженно засунул в рот ролл с тунцом. – Простите, я понимаю, понимаю, но вы даже не знаете, чего искать. Если я сама увижу, я пойму, была ли там Клэр – я узнаю ее вещи. А вы – нет.

Арно медленно выдохнул. Словно выпустил невидимый дым из трубки, которой, казалось, ему очень не хватало, ну или хотя бы сигареты. Как и невидимого плаща. Сегодня на нем была ярко-желтая футболка с треугольным вырезом и джинсы.

– Возможно, у меня будет всего десять минут, чтобы войти и выйти.

– А домовладелец не станет сговорчивей, если с вами приду я? Если мы объясним, что пропала моя дочь.

– Нет, – сказал он. – Но давайте сделаем так – хорошо, если я смогу проникнуть, я вас пущу. С домовладельцем вы не пересечетесь, но вы сможете попасть в квартиру. Окей?

Она пообещала, что будет готова сняться с места по его звонку и прилететь через весь город. Но без спешки, без спешки. Сперва Арно нужно выяснить расписание Курта, найти домовладельца, и т. д. и т. п. Это займет пару дней.

Галерея оказалась вся в распоряжении Йеля. Билл Линдси и секретарь болели; завскладом и бухгалтер работали на полставки. Йель отстучал на машинке какую-то новую инструкцию, съел за рабочим столом клеклый сэндвич с индейкой и продолжил работу. Запланировал деловые ужины, изучил гранты и приступил к вопросу с Шарпами. Он снова позвонил адвокату Норы и прослушал сообщение о том, что офис закрыт на праздники. И это седьмого января! Он приготовился говорить, но пронзительный сигнал, после которого оставляют сообщение, так и не прекратился. Йель написал Норе и адвокату, сообщив, что приедет к ним на следующей неделе, если они не возражают. И с головой погрузился в переделку рекламного буклета галереи.

Когда он пришел на следующий день и снова никого не застал, он решил позвонить друзьям, чтобы пригласить их посмотреть, где он работает. Это могло помочь ему отвлечься от мыслей о Джулиане, о том, как близок он был к тому, чтобы зайти к нему тем вечером. Согласием ответили Тедди и Эшер, и появились после полудня. Йель обрадовался, что Эшер пришел не один; он был бы сам не свой с ним наедине. И так же он был рад, хотя и по другой причине, уже из-за Чарли, что Тедди пришел не один. Йель показал им текущую выставку – двенадцать портретов Эда Пашке, от которых у него рябило в глазах каждый раз, как он проходил мимо – и они расселись в кабинете Йеля, где Тедди закурил, стряхивая пепел в кружку Йеля с логотипом MoMA[75]. Курил он подозрительно быстро, выпуская дым каждую пару секунд.

Они говорили о Джулиане, что было все же лучше, чем думать о нем.

– По вечерам его стабильно нет дома, – сказал Эшер.

– И где же он?

– Бухает, – сказал Тедди. – Ищет других инфицированных, чтобы потрахаться.

– Это он тебе сказал?

– Он шутил о «русской рулетке».

Тедди мог бы проявить больше чуткости – как-никак он говорил о бывшем любовнике – но, очевидно, его любовь к сплетням взяла верх.

– Фиона рассказала тебе, – сказал он, – что нашла его у себя на диване на прошлой неделе, без туфель и плаща? Он сменял их на типа пять метаквалонов[76] и косяк.

– И это в доме, где она работает няней, – добавил Эшер.

Эшер играл с четырехцветной ручкой Йеля, выдвигая стержни один за другим.

Йель почувствовал, что вообще потерял нить происходящего. Как столько всего могло случиться за неделю? Что ж, было холодно; он почти все время сидел дома. Чарли после Нового года с головой ушел в газету, словно статьи о жилищном законодательстве и шоу трансвеститов могли волшебным образом способствовать созданию вакцины. Если он не был в своем офисе или на собрании, то работал дома, и его «макинтош» гудел, как реанимационный аппарат. Он присоединился к кампании Эшера за повторное голосование по Постановлению о правах человека, хотя раньше был противником этой идеи. Они понимали, что не получат достаточно голосов, что городской совет не имел ни малейшего интереса защищать их права, но это была стартовая площадка; они попадут в «Трибуну» и в вечерние новости. Чарли вдруг заговорил об этом с одержимостью новообращенного.

Он был слишком измотан для секса, или слишком подавлен для секса, а может, не в настроении для секса. Субботним вечером они пошли в кино на «Цветы лиловые полей»[77], и по дороге домой Чарли без умолку возмущался тем, как Спилберг выхолостил лесбийскую тему до единственного поцелуя.

«У меня с моим дантистом больше близости», – сказал Чарли.

Йель расстегнул рубашку Чарли и попытался направить его в спальню. Но Чарли застегнулся, прижал Йеля к стене, прошелся губами ему по ключице, а затем встал на колени и сделал ему виртуозный минет, который мог бы показаться несколько механическим, если бы не был настолько хорош.

Тедди закурил новую сигарету. Он сказал, что Джулиан решил отказаться от всех антибиотиков и витаминов, даже от энзимов папайи, о которых все время говорил Терренс.

– Есть смесь из двух лекарств из Мехико, да? Я знаю парня, который ее доставляет. А Джулиан не хочет.

– Он же вроде верил, что вот-вот найдут лекарство, – сказал Йель.

– Вера – хрупкая вещь, – сказал Эшер.

Эшер покачивался на задних ножках стула, и Йель нервничал, что он свалится.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Йель Тедди. – Твое лицо. Даже не скажешь.

Тедди поднес пальцы левой руки к переносице.

– Я хочу, – сказал Эшер, – чтобы он подал иск против универа. А он не слушает.

– Ну, в этом просто нет смысла! Все хотят, чтобы я больше бесился по этому поводу. Чарли хочет, чтобы я написал об этом личный отчет. Просто… это не кажется таким уж большим делом.

– Тедди, – сказал Эшер, – на тебя напали. Это мелочь по сравнению с тем, что люди сейчас умирают, но это кое-что. И это связано. Не говори, что это не так.

Тедди рассмеялся и сказал:

– Помнишь, как Чарли орал на Нико? Перед «Парадизом».

Это было еще до болезни Нико. Нико сказал: «Ты знаешь, я думаю, нам надо меньше беспокоиться о том, что нас могут побить. Люди боятся крови. То есть они могу бросить в нас чем-то, но никто не станет бить тебя в рот при выходе из бара, так?» А Чарли сказал: «Ты, блядь, стебешься? Нападают обычно втроем. Ты мог бы почитать газету, которую выписываешь. Втроем, Нико». Остаток вечера они все передразнивали его: «Втроем! Я сейчас употреблю тройное пиво. Воистину! »

В открытую дверь Йеля постучали, и он вздрогнул. Это была Сесилия; он оставил галерею незапертой, когда впустил друзей.

Он надеялся, что она примет Тедди и Эшера за спонсоров или хотя бы за художников, но она вполне могла узнать их, поскольку видела на благотворительном вечере, а Тедди в своих перемотанных изолентой очках, грязной белой футболке и с сигаретой во рту имел такой вид, словно явился прямиком с вечеринки после концерта Depeche Mode. Сесилия, очевидно, решила, что не помешает им, и смело вошла в комнату.

– Надеюсь, ты хорошо провел праздник, – сказала она.

– Вообще-то, даже не один. А ты?

– Я хочу убедиться, что у нас все в порядке.

Эшер поднял брови и указал на дверь. Но Йель покачал головой и сказал обходительным тоном:

– Да, это ты мне скажи. Чак Донован больше не беспокоил?

– В последнее время – нет.

Йель сказал, формально не солгав:

– Из Висконсина в последнее время тоже не было новостей.

Он умел сохранять ровный голос, говоря формальную правду, но совершенно не мог этого при откровенной лжи. Это была одна из тех вещей, которые делали паранойю Чарли такой странной; Йель был ужасный лжец.

– Что ж, хорошо, – сказала она. – Отлично.

Фиона обошла столько, сколько смогла до вечера, решив, что даже если Клэр уже не в Париже, кто-нибудь из тех, кто знал ее, мог бы ей помочь. Она заходила в магазины для художников, студии йоги, обращалась ко всем прохожим, готовым выслушать ее.

В ответ пожимали плечами, сочувственно улыбались, выражали смущение. Два человека пересняли фотографию своими телефонами и записали ее номер.

Фионе стоило бы вернуться в штаты, где сейчас, по всей вероятности, находилась Клэр. Но, когда они с Арно обыщут квартиру Курта, она сможет его прижать, с помощью детектива или без. Каким бы здоровым Курт ни был, она от него не отвяжется, пока он не заговорит.

Под конец она снова пришла на Пон-де-Ляршевеше. Снова почти пустой. Его перила по-прежнему были увешаны замками, как и на видео, но отдельные секции были очищены от замков и закрыты фанерой. На тротуаре красовался гигантский рисунок сердца с надписью белым на красном, по-английски: «Наши мосты больше не выдержат ваших знаков любви». В правом предсердии изображался перечеркнутый замок.

На другой стороне моста мужчина перевесился через перила, глядя на шедший по реке теплоход.

Фиона прислонилась к перилам спиной, повернувшись лицом не к реке и не к Нотр-Даму, а к самому мосту. День был холодный, туманный. Сколько она сможет простоять здесь, ожидая и наблюдая, пока кто-нибудь не решит, что она хочет покончить с собой?

Когда мост опустел, она кричала в сторону реки имя Клэр. Совершенно бесполезный поступок, в том и прелесть – сделать для разнообразия что-то заведомо бесполезное. Она опять устала и проголодалась, и пора было возвращаться к Ричарду и звонить Дэмиану, пока еще не слишком поздно в штатах. А еще нужно было позвонить в свой магазин и убедиться, что Сьюзан со всем справляется.

Она прокричала имя Клэр десять раз. На удачу, хотелось ей верить.

Начиная с пятого класса, Фиона почти каждую субботу садилась на поезд и ехала к Нико, а родители думали, что она посещает клуб девочек-скаутов. Вожатые никогда не беспокоились, если кто-то не приходил, так что Фиона появлялась там лишь изредка (первое и последнее собрания в году, выездные занятия), чтобы ее не отчислили. Но чаще всего по субботам она ехала на метро до Эванстона, а затем надземкой – до Белмонта.

Она везла брату через весь город рюкзак, набитый тем, что она таскала из шкафов и холодильника дома в Хайленд Парке. Полпачки сыра, кусок масла, остатки чили, пакетик крекеров. Как-то раз привезла ложки, потому что у Нико их не было. Вещи из его комнаты – понемножку, чтобы не заметили родители: носки, фотографии, кассеты. Она бы хотела привезти его пластинки, но они не помещались в ее рюкзак – к тому же, пластинок хватало у его приятелей. Только годы спустя до нее дошло, что они, по большому счету, не нуждались в большей части тех вещей, что она привозила. И ложки они могли украсть из ресторана. Они жили вскладчину и не голодали.

Всего их было пятеро, иногда шестеро-семеро, в одной комнате над баром на Бродвее. Почти все подростки. Фиона выяснила только потом, когда Нико уже умирал, что некоторые из них занимались проституцией. Нико работал упаковщиком в супермаркете, и это, вместе с деньгами тети Норы и несколькими долларами, которые Фиона умудрялась всучить ему (она всю неделю крала мелочь, чтобы хватило на билеты, а остаток отдавала брату), удерживало его от панели. По крайней мере, так он говорил ей. Она понимала, что он бы в любом случае не признался ей, чтобы она не винила себя за то, что сделала недостаточно, хотя была всего лишь девчонкой и делала все, что могла.

Она стучалась к нему, и он распахивал дверь со словами: «Воришка-крутышка!» Каждый раз было ощущение Рождества – смотреть, как он открывает ее рюкзак и вынимает подарки, один за другим. Его друзья толпились рядом, громко одобряя штуки вроде ложек. Однажды она умудрилась раздобыть бутылку вина. Они были в восторге. Один из них – Джонатан Берд? – сочинил про нее песенку. Хотела бы она ее вспомнить!

К тому времени, как она перебралась в город после школы, Нико жил в отдельной квартире, но многие из тех ребят продолжали заглядывать к нему и все так же звали ее воришкой-крутышкой, пересказывая эти истории друзьям. «Эта девчонка была Робин Гудом!», – говорили они. Джеймс, Родни, Джонатан Берд. Джонатана она бы не вспомнила, если бы он не умер первым. Он умер не от СПИДа, потому что тогда еще не придумали этого акронима; он умер от GRID[79]. Буква «Г» означала геев, остальное она забыла. В один день Джонатан был здоров, на следующий стал кашлять, через неделю лег в больницу, а на следующий день его не стало.

И только сейчас, на этом мосту, в холодные перила которого она вцепилась обеими руками, только сейчас Фионе пришло на ум, что, возможно, все те годы ее мать знала, куда она ездила по выходным. Когда она стала постарше и девочки-скауты перестали служить подходящим оправданием, она сочиняла истории, что встречается с подружками на катке или они вместе делают домашку. Может, мать неспроста оставляла свой кошелек на виду. Выкрикнув на ветер имя Клэр последний раз, она услышала, как город бросил ей обратно собственный голос с влажным воздухом, и вспомнила, как ее мать звала и звала Нико, крича во двор, когда они были детьми. Может, она так никогда и не перестала его звать? И так и не перестала оставлять повсюду монеты, надеясь, что они найдут дорогу к ее мальчику?

После смерти Нико мать пила все двадцать лет своей жизни. Фиона понимала, что она раздавлена, но не могла простить ее. За то, как они поступили с Нико – мать и отец. В тот вечер, когда отец выгнал Нико из дома, мать стояла рядом, заломив руки, и рыдала, но ничего не сделала. Она даже не дала сыну денег. Она спустилась в подвал и принесла его спортивную сумку, словно делая одолжение.

Шли годы, и Фиона навещала родителей все реже. И она не давала им видеться с Клэр.

А ведь Клэр, наверное, пошло бы на пользу, будь у нее бабушка и дедушка, семейное гнездо, большая семья.

Наши мосты больше не выдержат ваших знаков любви.

Ну и хер с вами.

Она отцепила руки от перил.

И пошла назад, к Ричарду – поднимаясь по лестнице, она чувствовала запах жареного чеснока.

Утром они поели приторный вишневый коблер, Билл мучился похмельем, и смотрели, как валит снег.

– Он вряд ли прорвется, – сказал Роман. – Юрист.

– Я больше переживаю, – сказал Йель, – что не приедут остальные. Скажут, что надо подождать, пока перестанет снег, мы просидим здесь еще три дня, и все развалится.

Даже задержка на день была чревата происками Фрэнка, вмешательством Сесилии, телеграммой от ректора университета.

– Боже правый, – сказал Билл. – Не рановато звать похоронную бригаду?

Роман промямлил извинение. Его волосы свисали влажными прядями. Одна прядь оставила потек на очках.

– Я в смысле, – сказал он, – никто ведь еще не звонил, так? Это хорошо. Это хороший знак.

Они втроем подъехали к банку в 9:50 и ждали в машине до открытия. В десять они вошли в холл, пытаясь согреться. Йель ругал себя за то, что приехал в туфлях Нико, которые промокли в снегу, и теперь он был в мокрых носках. Но в прошлый раз эти туфли принесли ему удачу, а Йель был суеверен. Почему он не взял вместо них его шарф? Шарф мог даже сохранить запах Нико, запах брюта и сигарет. Любимой шуткой Нико было убеждать людей, что Карли Саймон пела о нем[80], о его абрикосовом шарфе.

«И я так тщеславен! – говорил он всегда. – Так что, сами понимаете, это правда!» («Этот шарф не абрикосовый, – возражал всегда Чарли. – Он серовато-оранжевый». На что Нико отвечал, что всем известно, что англичане – дальтоники.)

Йель избегал смотреть на часы над стойкой. Да, снегопад, да, семья Норы настроена враждебно, но, если сделка не состоится сегодня, это будет его неудача, его позор. Похожие чувства, хотя и в гораздо меньшей степени, он испытывал, выбирая фильм для совместного просмотра: пусть он не мог контролировать происходящее на экране, но это ведь он ставил фильм, и, если кому-то не понравилось, он виноват. Вместо того, чтобы просто смотреть фильм, он воспринимал его глазами Чарли, пытаясь уловить его реакцию, ожидая его смеха. А сейчас ему хотелось, чтобы Билл Линдси испытывал душевный подъем. Ему хотелось, чтобы Роман получил незабываемый опыт. Ему хотелось, чтобы любопытные банковские клерки наблюдали, затаив дыхание, как вершится история мирового искусства.

Снег продолжал падать крупными кружевными хлопьями.

– Боюсь, на дорогах становится только хуже, – сказал Роман.

И в этот момент вошла Дэбра, в коричневом пальто, закутанная в синий шарф по самые глаза.

– Кто-то из вас должен помочь Стэнли выгрузить каталку, – сказала она.

Йель почувствовал, как что-то разжалось у него в пояснице, хотя до этого он даже не замечал мышечного спазма.

Билл вышел к машине, пока Дэбра разговаривала с банковским клерком, и, когда Стэнли с Биллом вернулись, вкатив Нору, все было готово. Вся группа – Фрэнка, слава богу, еще не было – последовала за клерком в комнату с ячейками.

– Наш юрист в пути, – сказал Йель Стэнли.

При необходимости они могли не дожидаться его. Но тогда… тогда, тогда.

Все побросали свои пальто на длинный стол посередине комнаты, но Билл сказал, что стол ему понадобится для осмотра картин. Он протянул всем белые перчатки, которые они оптимистично взяли из музея. Дэбра не стала их надевать.

Нора в кресле подъехала к столу.

– Это просто идеально, не правда ли? – сказала она. – Теперь мы можем вам сказать, я совершенно откупилась от Дэбры.

Дэбра ничего не сказала, только нервозно покрутила кольцо с ключами. Ее пальцы были красными с мороза.

– Здесь хранятся не только картины, – сказала Нора, – и мы решили, пришло время передать кое-что в новые руки. Драгоценности, как вы понимаете.

Йель не очень понял, как Нора сумела задобрить внучку, если Дэбра могла с таким же успехом дождаться ее смерти. Возможно, в таком случае все ее имущество перешло бы к Фрэнку, который, скорее всего, отдал бы ожерелья своей жене.

Йель не решился спросить об этом, но сказал:

– А где ваш отец?

– Мы его убили, – сказала Дэбра. – Я задушила его подушкой.

Нора хрипло расхохоталась.

– Что ж, это решило бы все дело, не правда ли? Не пугай их, душечка, а то еще поверят. Нет, что Дэбра сделала для нас, так это пообещала отцу, что мы ничего не подпишем раньше вечера. Ложь, но ложь невинная.

– Я тоже ему пообещал, – сказал Стэнли.

– Он отсыпается, – сказала Нора.

Но было уже 10:15, и Йель представил, что, когда Фрэнк полностью проснется и увидит – дома никого, он решит, что все в банке, и тоже явится сюда. Или хуже того: он позволил им уехать, но только для того, чтобы потом дождаться на крыльце своего адвоката, которого он попросил нарочно задержаться в пути из Грин-Бэй. А может, Фрэнк сейчас начищал свой дробовик.

Руки Дэбры дрожали, когда она пыталась вставить ключ в замок. Похоже, она была не просто раздосадована, она дрожала от ужаса. Как человек, вышедший из невыгодной сделки с минимальными потерями, предавший при этом отца, и весьма мстительного отца, ради остатков пирога. Йель все никак не мог найти нужных слов, когда Роман тронул Дэбру за локоть и сказал:

– Вы правильно поступили.

– Окей, – сказала Дэбра, – здесь две коробки, но я всегда забываю, что где лежит.

Клерк помог ей вытащить первый большой контейнер и переложить его на стол. В нем находилась коробка из-под обуви – Йель осторожно снял крышку и заметил края конвертов, сложенные страницы и фотографии с белыми краями, а еще несколько бархатных футляров для драгоценностей и большой конверт, в котором, похоже, находились – Дэбра его открыла – свидетельства о рождении и старые документы. Йель положил крышку обратно, преодолев соблазн запустить руку в коробку.

Они затаили дыхание, ожидая второй контейнер, и, когда Дэбра открыла его и достала, без перчаток, содержимое, Билл пискнул, точно испуганная птица.

– Пожалуйста, – сказал он, – позвольте мне, позвольте мне.

Нора, чьи глаза находились на уровне столешницы, не могла видеть, что лежит в коробке. Она сидела спокойно, сложив руки на коленях, и медленно, терпеливо моргала. Йель подумал, как давно она последний раз видела эти вещи. Рядом с ней стоял Стэнли и внимательно за всем наблюдал.

Рисунки и эскизы находились – боже правый – в двух ветхих картонных конвертах. Под ними лежала в открытом виде акварель Фудзиты, изображавшая Нору в зеленом платье. Йель пытался оценить качество бумаги, повреждения, разрывы. Он не был экспертом, но эти работы выглядели убедительно старыми и в приличном состоянии. Картины маслом, предполагаемые Эбютерн и Сутин, и два Ранко Новака, были свернуты в рулоны и перетянуты резинками. Билл принялся бережно скатывать их, одновременно с двух сторон, и Йелю невольно пришло на ум сравнение с аккуратно натягиваемым презервативом. Он попросил Романа помочь, и две пары рук в перчатках мучительно медленно развернули холст и, держа за углы, поднесли к столу. Это была Эбютерн, спальня.

– Боже мой, – сказала Нора, – такое чувство, словно тебя вскрывают, да? Как непривычно.

Она подалась вперед, рассматривая картину. Йель слышал ее одышку, быструю и тяжелую.

Йель еще не мог понять реакцию Билла и опасался сказать что-нибудь невпопад – вдруг Билл определит, что это акрил, а не масло, и, стало быть, никак не подлинник? – но что-то нужно было сказать.

– Нора, – сказал он, – мы вам так благодарны.

Билл сделал Йелю знак занять его место, подержать два нижних уголка, а сам вышел вперед, чтобы увидеть картину. И издал вздох – вполне оргазмический, вздох чрезвычайного довольства.

– Что ж, – сказала Нора, – мне нравится этот звук.

– Это феноменально, – сказал Билл.

– Да, и теперь вы мне верите, не так ли? Ваш скептицизм от меня не укрылся! – она обращалась к Йелю.

– Мы не в силах отблагодарить вас, – сказал Йель.

Но теперь, когда картины у них, где же застрял главный юрист? Было уже 10:35. Йель решил, что, если Герберт Сноу не появится к полудню, он займется бумагами сам. Но, возможно, не стоит так затягивать. Ведь в любой момент может ворваться Фрэнк – и что тогда?

Билл бегло просмотрел картины Новака – мужчина в жилете ромбиком оказался меньше, чем представлял Йель, размером с блокнот, тогда как грустная девочка была огромной – и застыл над портретом кисти Сутина.

– Вот этот, – сказала Нора, – хочу, чтобы вы знали, я его украла у него, поэтому он не подписан. Он собирался сжечь его вместе с кипой других. А там же я! Я не могла допустить, чтобы меня сожгли! Такой был чудак.

Когда они закончили с живописью, Биллу больше не требовалось, чтобы кто-то держал уголки; остальные работы не были свернуты. Он доставал эскизы из картонных конвертов с бережностью хирурга. Йель отошел от стола, но снимать перчаток не стал. В этих белых перчатках он был похож на Микки-Мауса. Или на дворецкого. Билл спросил Нору о датах создания неподписанных работ.

– Тут, сказать по правде, надо подумать, – сказала она. – Работы Ранко самые ранние. Они единственные довоенные. Тринадцатого года, я бы сказала. Но только, разумеется, не портрет в жилете! До войны никто не носил ромбики!

Она рассмеялась, словно это само собой разумелось.

Билл кивнул с озадаченным видом.

Йель подошел к Дэбре, стоявшей у стены. Он тихо сказал ей:

– Мы очень ценим вашу помощь. Мне совершенно понятно ваше отношение.

– Сомневаюсь в этом.

Она почти не разжимала губ при разговоре.

– По крайней мере, я был бы подавлен на вашем месте.

Остальные шумно обсуждали надпись на обороте одного эскиза, перевернув его и держа в дюйме над столом. Дебра заговорила шепотом:

– У нее была поразительная жизнь. А я умираю со скуки, и я жертвую своей свободой, чтобы заботиться о ней, а ведь она в свое время прожила безумные годы в Париже, зависая типа с Моне, понимаете? И она могла бы оставить мне хоть что-то из этого. Но не оставила.

Йель понял, что недооценивал ее – он-то думал, ей нужны только деньги, но, возможно, это было не так.

– Если вас это утешит, – сказал он, – там абсолютно точно нет Моне.

– Слушайте, просто скажите. Сколько, по-вашему, это все стоит?

Она закрыла глаза, ожидая удара.

– Ох, – сказал Йель. – Господи, это… я не знаю, тут на самом деле другие критерии. Художественный рынок такой странный. Это не как с бриллиантом, когда можно сказать, что вот с таким весом, в столько-то каратов, он будет…

– Но как вы типа думаете, сколько?

Он не мог сказать ей. Отчасти потому, что это только ухудшило бы ситуацию, как раз когда Дэбра пошла им навстречу. Отчасти потому, что он не хотел, чтобы бедняжка изводила себя этой мыслью до конца жизни.

– Здесь ведь, – сказал он, – по большей части, эскизы, вы понимаете? Картина Модильяни – это одно, но… то, что ценно для нас, не обязательно стоит кучу денег.

– Окей.

Ее лицо расслабилось. Йель почувствовал ее облегчение, с привкусом разочарования. Ему хотелось обнять ее и умолять простить их.

– Дэбра, – позвала ее Нора, – если хочешь, посмотри украшения.

Йель помог ей разложить их на свободной части стола. Все эти колье и серьги очаровывали его почти так же, как и картины. На них не было драгоценных камней, но это было настоящее ар-деко, изящное и яркое, в духе Эрте. Йель смотрел, как Дэбра брала одну за другой вещицы, которых он никогда бы не мог представить на ней. Переливчатый гребень, висячие серьги, брошь в виде жука-скарабея. Было там и колье, похоже, с настоящим изумрудом, по крайней мере, на взгляд Йеля, и он пододвинул его к ее кучке.

– Это может чего-то стоить, – сказал он.

Через некоторое время остальные украшения были снова упакованы, а холсты и бумажные рисунки свернуты в рулоны с резинками и убраны в конверты (Билл не позаботился принести чего-то более приемлемого для хранения), а главный юрист так и не появился. Было 11:20. Дэбра снова стала крутить на пальце кольцо с ключами.

– Мне позвонить кому-нибудь? – спросил Роман. – В Северо-Западный?

Его отправили в холл, позвонить в отель и спросить, нет ли для них новостей. Роман вернулся и покачал головой.

А Нора тем временем открыла другую коробку из-под обуви, с бумагами, и стала раскладывать их по стопкам.

– Здесь больше, чем мне казалось, – сказала она.

– Чем больше, тем лучше, – сказал Билл.

– Да, но я хотела ознакомить вас со всем – это моя обязанность – и я не представляю, как мы все успеем.

Стэнли наклонился и вытянул за край бумаги голыми руками, и Билл издал резкий вздох.

– Садитесь, – сказала Нора, и Йель, Билл и Роман опустились на холодные металлические стулья, а Дэбра прохаживалась по комнате. – Вот эта – видите, подписано «Фу-Фу»? И я уверена, вы догадаетесь, что это Фудзита, но смотрите, – она показала им маленький набросок лохматого щенка рядом с подписью. – Вы бы не догадались, что это значит, а дело в том, что он меня называл «Нора Ину». Нора значит «бродячая» – понимаете? – по-японски, и ему это ужасно нравилось, что я была бродяжкой, переплывшей океан. «Нора Ину» значит «бродячая собака». Можно подумать, будто бы оскорбление, а вот и нет.

– Поразительно, – сказал Йель и увидел, как горят глаза Билла. – Это… такие детали, я думаю, они окажут огромную пользу при установлении подлинности. Может, мы могли бы записать вас, ваши рассказы…

– Что ж, да, кому-то надо записывать все это. Разве вы здесь не за этим? – обратилась она к Роману.

– У меня блокнот в машине, – сказал он беспомощно.

Под взглядом нескольких пар глаз он встал из-за стола и поспешил за блокнотом.

– Что ж, – сказала Нора, – я это к тому, что вам понадобятся эти истории. И я не представляю, как мы управимся, если вы заберете все это в Чикаго. И я хотела бы все здесь отсортировать. Я смотрю, порядок здесь нарушен. Вы могли бы остаться на недельку?

Но это было невозможно, не сейчас. У них были намечены встречи, у них галерея, не говоря о том, что они хотели убрать картины подальше от Фрэнка, как только бумаги будут подписаны. Им пришла в голову идея, чтобы Роман отнес коробку с бумагами в местную библиотеку, запасшись монетами, и наснимал ксерокопий. А подлинники могут пока оставаться в Висконсине.

– Но только не в доме, – пояснил Йель. – Там с ними что угодно может случиться.

– Да, да, – сказала Нора.

Она поняла его без разъяснений.

Они оставят бумаги в банке, а на следующей неделе вернутся Йель с Романом, и они вместе разберут это.

Когда Роман вернулся, запыхавшись, Йель почувствовал, как Нора тычет ему в колено. Костяшками пальцев. Он понял, что ему не следует подскакивать или спрашивать, что ей угодно. Он скосил взгляд вниз настолько незаметно, как только был способен, и увидел, что она сжимает что-то в кулаке. Она приподняла кулак, и он подставил ладонь. Она хотела что-то передать ему. Почувствовав в руке металлический предмет, он сомкнул пальцы и ощутил его замысловатую форму. И цепочку. Колье.

Он не понял, зачем она это сделала, но засунул колье в карман джинсов, повернув острой частью вдоль паха.

Нора сказала, обращаясь ко всем:

– Слушайте, сегодня я просто порхаю, но как буду чувствовать себя через неделю, сказать не могу, и, если у вас нет других вопросов, я бы хотела, чтобы вы записали следующее, – она указала на Романа. – Все, кого я только читала о Модильяни, уверяют, что он умер от пьянства. Это чушь. Он умер от туберкулеза. Выпивкой он только прикрывал болезнь, потому что это было страшное клеймо. Бывало, на какой-нибудь вечеринке он закашливался, и тогда он притворялся, что не стоит на ногах спьяну и отчаливал. Он ведь в самом деле был немного пьян, поэтому его уловки срабатывали. Он пытался таким образом спасти свою честь, не смешно ли? Вряд ли он думал, что десятилетия спустя люди будут считать, что он спился до смерти. Это меня просто бесит. Вы это записали?

Роман прочитал из блокнота:

– Модильяни умер от туберкулеза, не алкоголя.

– Ха. Вы, однако, кое-что упустили. В другой раз берите диктофон. Теперь мне нужно рассказать вам про Ранко, потому что в книгах вы ничего о нем не найдете.

Но тут в дверях возникла банковская служащая.

– Пришел мужчина, – сказала она, – и просит разрешения к вам присоединиться.

Йель встал. В крови у него забурлил адреналин, побуждая к неразумным действиям.

Но человек, вошедший в комнату, не был Фрэнком. Йель впервые видел его – это был высокий, пожилой чернокожий, отряхивавший снег с плаща, и вид у него был просто взбешенный.

– Герберт! – сказал Билл и, встав из-за стола, приветствовал вошедшего крепким мужским рукопожатием.

И пока все смотрели на них, Нора похлопала Йеля по руке.

– Это для Фионы, – сказала она ему.

Йель кивнул и встал поздороваться с Гербертом.

– Это наш главный юрист, – возвестил он, обращаясь ко всем, к самому себе, ко вселенной.

Когда Фиона вернулась в квартиру Ричарда, на диване сидел Джейк Остин и разговаривал с Сержем. Ей захотелось рассердиться на него за такое вторжение, что она и позволила себе сделать, но в то же время она почувствовала и облегчение. Потому что теперь никто ее не спросит, как прошел день. И все же, она не ожидала, что этот тип нарисуется сам. Глаза у него были красные, а рубашка расстегнута чуть больше положенного.

Она опустила сумочку на стойку, скинула туфли. Мужчины помахали ей, и Джейк выразительным жестом указал на свой телефон, лежавший на кофейном столике. Он вел запись. Фиона сделала себе чай, стараясь не шуметь.

Серж говорил:

– Он находит пространство между действием и покоем. Он не хочет фото действия и не хочет фото покоя, окей? Да? Он ищет момент между.

Фиона не была уверена, работает ли Серж все еще пиарщиком или давать интервью о Ричарде стало для него образом жизни.

Джейк коснулся пальцем своего телефона, и мужчины расслабились.

– Как прошло? – спросил Джейк. – Меня… э… они ввели меня в курс дела, надеюсь, ты не возражаешь. Все окей?

– Господи, – сказала она. – Я не знаю.

Что ж, плакала ее маленькая фантазия о том, чтобы выглядеть нормальным человеком в нормальной поездке. Хоп.

Фиона еще не ужинала, но ей хотелось сразу пойти спать. Надо только позвонить Дэмиану и не забыть спросить, как там Карен, выразив какое-то подобие заботы. Еще надо было позвонить Сесилии и сказать, что да, Курт определенно в Париже, даже если Сесилия не захочет о нем слышать. Или лучше с этим подождать? Разве Фиона обязана докладывать ей? У нее всегда были нелады с тем, чтобы понять, кто подпадает под ее юрисдикцию, а кто – нет. Сесилия знала, зачем она едет сюда, и пожелала ей всего хорошего. Только Фиона не сказала ей о маленькой девочке на видео. Зачем, если еще ничего не ясно?

– Думаю, на сегодня я все, – сказала она.

– Это идеально, – сказал Серж, – потому что ты можешь пойти на вечеринку! Я уже убедил Джейка пойти.

– Вечеринку?

– У Коринн, помнишь? Мы сядем в метро до Венсена в семь, окей? Мы доставим тебя домой рано, не волнуйся!

– Ох. Я…

– Там будет много важных художников. И тебе надо познакомиться с мужем Коринн. Тебе надо увидеть его бороду.

– Его бороду?

Серж рассмеялся.

– Доверься мне. Просто доверься.

Билл объявил, что после обеда отпускает всех по домам. Йель схватил сумку, заскочил в надземку, потом прямиком по Брайар-стрит и два пролета наверх. Он не был дома достаточно долго, чтобы проникнуться чудесным чувством я-наконец-вернулся, когда тебя штырит от запахов собственного дома и пропорций подъезда, которые каким-то образом слегка сместились, как бывает во сне, расступившись на несколько немыслимых дюймов по всем направлениям. Йель проголодался, он не обедал. Он решил сделать сырный тост и надеялся, что в кладовке найдется томатный суп.

Открыв дверь, он увидел мать Чарли, стоявшую в сером платье, босиком. Он рассчитывал, что она приедет на следующей неделе. Йель бросил сумку и сказав «Тереза!» подошел обнять ее. Обняв ее, он услышал, как закрылась дверь спальни. Он подумал, что это Чарли вышел к нему и закрыл дверь, чтобы мать не видела незастеленной кровати. Но Чарли не появился. Он не вышел из спальни, а зашел туда.

Йель отстранился от Терезы и увидел, как странно она смотрит на него. Она улыбалась, но только одними губами. Она сказала:

– Йель, нам нужно… Давай прогуляемся.

У него возникло ощущение, словно комната вот-вот накренится или уже накренилась.

– Что случилось?

У Чарли нервный срыв. Джулиан умер. Газета прогорела. Рейган начал…

Тереза приобняла его. Он все еще стоял в пальто, своем парадном пальто.

– Йель, нам нужно пройтись.

– Зачем это? Тереза, какого черта?

Ее глаза увлажнились, и он понял, что она уже плакала, на ней лица не было. И волосы были спутаны.

Он засунул руки в карманы пальто. Там было колье для Фионы, которое он переложил из брюк, и оно резануло его по ладони. Это была камея с птицами по краям, как бы поднимавшими ее. В зубчатой металлической оправе. Что-то было очень не в порядке.

Тереза вдохнула и быстро сказала:

– Йель, я схожу с тобой в клинику, и ты сдашь анализ.

Йель хотел было сказать: «Поверить не могу, что он опять за свое, поверить не могу, что ты слушаешь его, поверить не могу, что он считает, что я так поступлю с ним, и мы только весной тестировались».

Но он сел на пол и опустил голову между колен.

Она пыталась сказать ему что-то другое, что-то о Чарли, и Йель не мог собрать воедино все ее слова. Но, господи боже, да, он наконец понял. Иголки пронзили его руки и ноги, и низ живота, пригвоздив к этому моменту. Точно мертвого жука к кусочку поролона.

Он слышал, как Чарли ходит в спальне. Переставляет вещи. Йель зажал коленями уши. Тереза опустилась на корточки рядом. Она положила ладонь на его туфлю. Туфлю Нико.

– Йель, – сказала она, – ты меня слышишь?

Йель поразился, что он не плачет, хотя Тереза плакала. Почему он не плакал? Он прошептал:

– Тереза, что он наделал?

– Я не знаю, – она покачала головой. – Он мне не говорит. Послушай, Йель, даже если он подхватил это – эти… антитела, это просто значит, он ВИЧ-контактный. Это не значит, что у него вирус.

– Неправда. Он прекрасно знает, что это, черт возьми, неправда. Он сказал это тебе?

Он говорил шепотом – у него развилась привычка не обсуждать чью-либо болезнь в присутствии больного. А может, он не хотел раскрывать свои чувства Чарли. Он ведь мог бы закричать, разве нет? Он мог бы выбить дверь спальни и схватить его или врезать ему вместо того, чтобы сидеть и думать о собственном теле, собственном здоровье, собственном сердце.

Его могло вырвать. Он этого хотел.

Если бы Чарли был здесь и сам сказал ему это, он мог бы думать о Чарли, о том, что это значит для него. Но все, что у него было сейчас – это закрытая дверь и страшная весть, и Тереза, которая эту весть ему принесла.

Какого черта стряслось? Он посмотрел на потолок, неправдоподобно неподвижный, обычный ровный, белый потолок.

– Когда он позвонил тебе? – сказал он. – Когда ты приехала?

– Он вчера получил результаты. Я прилетела этим утром.

Сегодня было шестнадцатое. Значит, Чарли протестировался когда – в самом начале месяца? В самом конце декабря?

И Йель поднялся на ноги, направляясь к спальне.

– Чарли, ты, блядь, спал с Джулианом? С Джулианом? Какого черта ты натворил, Чарли? Что, блядь, с тобой не так?

Он пнул ногой дверь, еще раз.

Он ушиб ногу, но недостаточно.

Вот они, костяшки домино: Джулиан, а за ним Чарли.

И, возможно, Йель.

Чарли побледнел на том обеде. Чарли вышел позвонить. Чарли бродил по городу перед Новым годом, пока Йель навещал Терренса в больнице.

Когда у Йеля сбивалось дыхание, его руки зудели и покалывали. Он почувствовал это сейчас, и еще жар.

Тереза притянула его к себе за талию, и он услышал рыдания из спальни.

– Нам нужно вытащить тебя отсюда, Йель, – сказала Тереза. – Тебе не обязательно тестироваться прямо сейчас. Мы можем просто пойти… в паб. К какому-нибудь другу.

Джулиан не пришел на День благодарения. Чарли не хотел смотреть «Гамлета». Всякий раз, как Йель говорил, что виделся с Джулианом, Чарли его допрашивал: «Что сказал Джулиан? Что сделал Джулиан?»

Он стал кричать на Терезу.

– Мне будет нулевая польза, если я протестируюсь сейчас. Ты понимаешь? – он кричал, чтобы Чарли слышал его. – Нужно три месяца для полной уверенности. Нужно ждать три месяца после последнего контакта.

– Но тебе может полегчать, – сказала она неуверенно.

Когда у них был секс последний раз? Был минет в субботу, но когда последний раз Чарли доходил до того, чтобы снять штаны, позволить Йелю расстегнуть его ремень? Боже, он не делал этого с Нового года. В этом Йель должен был отдать ему должное. Он снова и снова его отталкивал. Но до этого – да. На Рождество и после. И одному Богу известно, когда он спал с Джулианом, сколько раз, за сколько недель или лет.

Он прокричал, достаточно близко к двери, чтобы чувствовать лицом свое дыхание.

– Как давно у тебя это, Чарли? Ты поэтому так параноил? Потому что, блядь, смотрелся в зеркало?

– Милый, хватит, – сказала Тереза.

Он не должен был говорить такое перед ней, но ему было все равно.

– Ты мог бы хотя бы потрахаться с Тедди! – выкрикнул Йель. – Он не болен!

Что-то ударилось о дверь.

– Йель, хватит, – сказала Тереза.

И он был вынужден послушать ее. Ее сын умирал. Чарли умирал. Он снова сполз на пол и засунул голову между колен. Ему захотелось опять встать и пинать мебель, но нет, он останется сидеть и будет медленно дышать.

Это не он был в беде, во всяком случае, пока.

Когда они тестировались вместе, весной, Йель думал, что, если они окажутся инфицированы, они обнимутся и разрыдаются, а потом пойдут в какой-нибудь ресторан, и закажут кучу еды, и будут шутить, что теперь разжиреют, и закажут бутылку дорогущего вина, и будет жуткая ночь, но они прошли бы через это вместе. Перед тестированием они были вместе на психотерапии у доктора Винсента.

– Давайте обсудим, что будет означать для вас положительный диагноз, – сказал он.

И он объяснил, что такие вещи воспринимаются лучше, если ты заранее прорабатываешь свою реакцию, свои варианты, заблаговременно и на ясную голову.

– К кому вы обратитесь за поддержкой? – спросил он.

И они указали друг на друга.

– И у нас круг близких друзей, – сказал Чарли. – И моя мать.

Йель почувствовал, как все эти люди отпадают от него, точно шелуха. Если у него не будет Чарли, то не будет и Терезы. И все его друзья были в первую очередь друзьями Чарли. А теперь он был почти уверен, что потерял Чарли. Очевидно, Чарли предпочел ему Джулиана. И кто знает, что еще было у Чарли на уме.

Он взял сумку, с которой пришел, и засунул в нее бутылку скотча из буфета. Поцеловал Терезу – мимо лица, чиркнул по уху – и сказал:

– Мне так жаль, – сказал он. – Это не я с ним сделал.

– Я знаю, – сказала она.

Фиона проснулась поздно, ее не мучило похмелье, но болело горло, отдаваясь уже в груди и носоглотке. А рука пульсировала болью с каждым ударом сердца.

Серж отвез ее в такси к своему врачу, без записи (а также без страховки), и врач помазал ее йодом и аккуратно перевязал руку, дал таблетки от боли и выписал антибиотик. Счет составил двадцать три евро, и Серж настоял на том, чтобы оплатить его.

– Сегодня у тебя выходной, – сказал он. – Обещай, окей? Если тебе хочется в люди, можешь зайти в студию Ричарда, и он проведет тебе экскурсию. Он может показать тебе видео на компьютере, так что ты увидишь перед выставкой!

Но Фиона так не могла, не сейчас. Увидеть этот материал завтра будет событием, но не сегодня. Только не сегодня. Впрочем, она могла взять отдых на несколько часов, как бы ни претила ей эта идея. Она могла подождать звонка Арно, посмотреть, насколько сонливой она станет от этих таблеток. Если Клэр вообще не в Париже, разумней не бродить по улицам, а искать ее в интернете: «Курт Пирс + арест + Париж» (без толку), «как переехать во Францию американский гражданин» (хоть что-то по делу) и «Совместная осанна Париж» (тоже без толку).

Когда Серж собрался в студию, она сказала ему, что слишком устала. На улице было прохладно, но она открыла балконные дверцы, вытащила стул и стала слушать звуки киносъемки. Сидя под правильным углом, она могла видеть толпу, осветительное оборудование, кран. Ей нужно будет узнать название фильма, пока она еще в Париже, чтобы потом посмотреть.

Но она не представляла, насколько задержится или хотя бы каким будет ее следующий шаг.

На коленях у нее лежала книга по истории Парижа, которую она купила. Она была не в состоянии читать ее, но фотографии оказались замечательными, выразительными: женщины с меховыми шарфами, мужчины, шагающие по стульям летнего кафе при наводнении, вход ночного клуба в виде разинутой пасти монстра.

Она вспомнила, как Нора однажды сказала: «Для нас Париж даже не был Парижем. Это все была наша проекция. Он превращался для нас в то, что нам было нужно».

Этот разговор случился на свадьбе, где Фиона сказала Норе связаться с Йелем, где она записала на салфетке: «Йель Тишман, Северо-Западный, галерея Бригга». Это была свадьба ее кузины Мелани, к северу от Милуоки, и Мелани специально пригласила Нико и Фиону, но не их родителей. Терренса она не стала приглашать – это был бы, пожалуй, слишком смелый шаг для Висконсина 1985 года – но к своему поколению она была лояльна. Фиона с братом пришли туда вместе, словно пара.

Нико перед этим похудел, но Фиона ни о чем таком не думала. Он танцевал с ней, и с невестой, и с их ужасной кузиной Дэброй, и сидел с Норой, развлекая ее. На обратном пути, в его машине, он поднял с одного бока рубашку и показал ей россыпь жутких красных пупырышек, от которых у Фионы выступили слезы. «Это герпес», – сказал он.

А когда она запаниковала, он сказал: «Чешется адски, но это той же природы, что и ветрянка. У любого, кто когда-либо переболел ветрянкой, может быть такая штука. Вирус живет вечно у тебя под кожей».

Он не показывался своему врачу, как она узнала потом, только заглянул в пункт первой помощи, где ему дали каламин-лосьон и буклет.

Через месяц, когда они с Терренсом были в магазине и Терренс спросил, сколько у него наличности, Нико уставился на десять долларов в одной руке и пять в другой и простоял так минуту, не в силах сосчитать. Еще через шесть недель его не стало.

На поручень балкона присел голубь, и Фиона взглянула на него. Она была не готова смотреть видео Ричарда, но, может, она в силах совершить мучительное путешествие в прошлое через его фотоальбомы. Она закрыла балкон, налила стакан молока, глубоко вдохнула несколько раз.

На полке стояли, наверно, двадцать альбомов, чему Фиона не придала значения в первый день. Ряды корешков из черной и коричневой кожи, цветных холстин. А также коробки, полные слайдов, но в них она не станет копаться.

Когда она сняла с полки толстый красный альбом, оттуда выпала бумажка и спланировала на пол. Фиона попыталась взять альбом покрепче, чтобы оттуда не выпало что-то еще, но уронила его, и бумажки разлетелись повсюду. Пожелтевшие сложенные вдвое листочки, маленькие карточки, лавандовая страничка с зернистым фото мужчины. Это были похоронные объявления и молитвенные карточки. Фиона опустилась на колени и принялась собирать их в стопку. Это был вовсе не фотоальбом, она поняла это, увидев старую вырезку из «Чикаго во весь голос», некролог о ком-то, кто танцевал в театре Элвина Эйли.

Господи.

Она открыла альбом в самом начале и принялась вставлять вырезки в пустые кармашки. Кто-то по имени Оскар – она такого не знала – умер в 1984 году. Вырезка о Катсу Татами, за 1986 год. Здесь же был бюллетень Терренса Робинсона, любовника Нико. Как странно – она, должно быть, сама составила его, хотя не помнила этого. Джонатан Берд. Дуайт Самнер. Их было так много, так немыслимо много.

В ее нынешней жизни как минимум раз в неделю кто-нибудь из посетителей ее магазина, узнав его направленность, говорил что-то вроде: «О, помню то время!» Фиона научилась сдерживаться, вжимая пальцы ног в пол, чтобы не меняться при этом в лице. Они говорили: «Я знал кое-кого, чей кузен это подхватил!» И добавляли: «А вы смотрели „Филадельфию”[87]?» И качали головами в возмущении.

А что она могла ответить? Никто из них не хотел никого обидеть. Как она могла им объяснить, что весь город превратился в кладбище? Что каждый день они ходили по улицам, полным морального холокоста, убийственного пренебрежения и антипатии, и, когда они ловили холодное дуновение ветра, разве они не думали, что это призрак очередного мальчика, которого отверг мир?

У нее в руке была пачка призраков.

Она просмотрела бюллетень Терренса. По-видимому, они читали что-то из псалмов, но указания главы и стихов ни о чем сейчас не говорили ей. Она только помнила, что пел Эшер Гласс.

Эшер произносил речи на собраниях ACT UP[88] своим голосом политика из черно-белого кино. Он врывался в городской совет, размахивая самодельным баннером с кровавыми буквами. Как-то раз они с другом приковали себя наручниками к забору губернатора Томпсона, и Эшера в который раз арестовали. Фиона знала, что Эшер был до сих пор жив и обитал где-то в Нью-Йорке. Не так давно она его видела в документальном фильме на тему «три декады СПИДа». Он выглядел вполне здоровым и таким спортивным, что не верилось, что у него тот самый вирус, который на ее глазах превращал людей в скелеты. Он поседел, лицо обвисло, и у него наверняка был начальный остеопороз или еще какие-то проблемы ВИЧ-инфицированных старше пятидесяти, но в том фильме он выглядел так, словно был готов выпрыгнуть из экрана в гостиную Фионы и таскать с ней коробки.

Она тогда сказала неправду. Они не все поумирали. Кое-кто остался.

Тринадцатого октября она устроила поминки по Нико, в одиночестве, у себя дома. Свечи, и музыка, и слишком много вина. Тридцать лет. Как могло пролететь тридцать лет? Но то было лишь началом самого страшного времени, когда весь город, который она знала, стал покрываться сыпью, натужно кашлять и дряхлеть на глазах. И, вопреки здравому смыслу, у нее никак не получалось избавиться от нелепого, нарциссического ощущения, что вина за всю эту эпидемию лежит на ней. Если бы она не нянчилась с Нико (недавно она плакалась об этом терапевту), не заботилась о нем в те первые годы, не привозила лекарства от аллергии, не показывала ему, что с ней все в порядке – не вернулся бы он домой, раньше или позже? Не дал бы слово встречаться с девушками? Он бы мучился дома, но постепенно привык. Провел бы еще пару безрадостных лет с родителями, как каждый второй гей на планете. И, возможно, он бы тогда не заразился. И не умер.

За стольких из них ее мучила вина – за тех, кого она могла уговорить пройти тестирование раньше, за тех, кому она могла бы помешать уйти из дома в конкретный вечер («Давайте признаем, что это, как мы понимаем, иррационально», – говорил ее мозгоправ), за тех, для кого она могла сделать больше, когда они заболели. За тот вечер, когда она, без всякой причины, сказала Чарли Кину, что Йель был с Тедди. Почему, ради всего святого, она сделала это? Это была откровенная пьяная ошибка, но всем известно, что Фрейд говорил о таких ошибках.

Иногда она себя чувствовала какой-то ужасной индуистской богиней, испепелявшей все, чего коснется.

От болеутоляющих ее покачивало.

Она могла бы остаться здесь, на этом бумажном кладбище. И, как знать, какие еще мины хранились на полке у Ричарда?

Или.

Прямо сейчас она могла пройтись десять минут и увидеть видеозапись с Нико. Живым Нико. Ее охватил ужас; настолько это было бы невообразимее, чем фотографии. Есть ли там звук? Когда она последний раз слышала голос Нико? Определенно, при жизни. Если кто-то и записывал его, это мог быть только Ричард. Вот что было на этих пленках.

Она должна на это решиться.

Йель едва не забыл наутро, что ему нужно на работу. Он почему-то решил, что сегодня суббота, и после того, как он сходил для Терренса в магазин за продуктами и в аптеку, а затем собрал свои вещи и вышел на цыпочках из квартиры, все, что было у него на повестке дня, это найти, где переночевать и, может, купить чистую рубашку. Но в десять часов, гуляя с больной головой по Халстед-стрит, он увидел парня в галстуке и понял, что сегодня пятница.

По крайней мере, не нужно думать, где провести день. У него при себе была вещевая сумка, так что он просто сел в надземку и поехал в галерею, в помятой после сна на диване у Терренса одежде. Когда двери вагона почти закрылись, кто-то на платформе бросился к ним, словно собираясь просочиться в щель. И остался стоять там, сама опустошенность, пока поезд удалялся. Худой мужчина с темными волосами. На миг Йель подумал, что это Джулиан, но подбородок был не его, и Джулиан не вышел бы на улицу в десять утра. Йель задумался, что бы он сделал, если бы наткнулся на Джулиана. Ударил бы он его по лицу или обнял? Так или иначе, не Джулиан вызывал его ярость. Только Чарли. На полпути в Эванстон он решил, что, если бы увидел Джулиана, он бы, наверно, просто с ним разревелся.

В кабинете Йеля уже работал Роман, сортируя и размечая копии, снятые в округе Дор, в библиотеке. Там было все содержимое обувной коробки.

На столе его ждали две записки от Билла Линдси: в одной говорилось, что после ланча придут Шарпы посмотреть картины, в другой: «Кампо сказал да – спасибо тебе!» Йелю понадобилось несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, что вчера утром, в машине, он дал номер Ричарда Кампо Биллу, предположив, что тот мог бы сделать им подешевле фотографии 8 × 10, которые им нужно будет отослать в Нью-Йорк.

Йель пошел в туалет побриться и почистить зубы. У Терренса он этого не сделал, поскольку, проснувшись, обнаружил того скрючившимся на полу ванной, и когда Йель сходил за покупками, Терренс опять (или все еще) был там. Терренс пообещал держаться и сказал, что позже к нему зайдет Эшер. Теперь Йель сбрызнул водой рубашку и стал разглаживать складки рукой.

Может, тест был неправильным. Разве не могли перепутать папки? На тестах не ставили имен, просто – что, числа? Коды? Что ж, код мог быть с ошибкой. Что, однако, не избавляло его от того факта, что Чарли был подлецом, а сам он – дураком, но все это станет неважно, если результаты каким-то образом окажутся недействительными. К тому же этот тест был совсем новым. Тедди всегда говорил, что не верит, чтобы каждый, у кого был вирус, заболевал по полной. Это было частью какой-то более масштабной теории заговора, которую Йель не помнил в деталях. Что-то о том, что не проведено долгосрочных исследований. Господи, неужели это стадия торга в его переживании горя? Но он еще даже не справился с гневом! Он посмотрел на свое лицо в зеркале, искривленное в детской гримасе. Портрет сосунка.

Вернувшись за свой стол, он сидел, уставившись в бумаги, и не мог читать. Он ничего не ел после вчерашнего завтрака в Стерджен-Бэй, не считая жидкого ужина вчера вечером. Надо было купить себе банан, когда он выходил за продуктами для Терренса. Если он был инфицирован, лучшее, что ему оставалось, это налечь на еду, нажрать себе пузо, пока еще может. Сегодня вечером он съест шесть бургеров. Возможно, к ужину у него волшебным образом разыграется аппетит.

Но где он собирался ужинать? В каком-нибудь паршивом ресторане. А что потом? Он не мог снова беспокоить Терренса. И не мог пойти туда, где станут задавать вопросы. Он подумал о доме Ричарда, о большой комнате для гостей, но сама мысль об этом доме вызвала у него дурноту. Когда-то он мог бы пойти к Нико. Возможно, его квартира все еще пустовала в ожидании новых жильцов, но где взять ключ? Еще у Йеля были старые друзья по Художественному институту, и кое-кто из них даже не знал про Чарли, но они были не настолько близки, чтобы вот так завалиться на ночь.

Он чувствовал себя больным. Его бросало в жар, кружилась голова, болели суставы. Йель себя успокаивал, напоминая, что еще утром знал: вероятно, он внушит себе, что болен. Но мысль об этом не очень помогала.

В полдень он медленно набрал свой домашний номер. Он полагал, что Чарли на работе – Чарли будет работать даже в ураган – но он надеялся, что дома окажется Тереза, которая могла бы хоть на какие-то вопросы ответить.

Но в действительности он хотел не этого. Ему хотелось ей выплакаться и чтобы она ему сказала, что все будет хорошо. Если бы Тереза взяла трубку, он бы выпроводил из кабинета Романа. Но трубку никто не взял. И автоответчика у них не было, потому что Чарли уверял: если они его купят, он будет вечно забит истерическими посланиями от его сотрудников.

Йель позвонил в «Чикаго во весь голос» и, изменив голос настолько, чтобы его не узнали, но не настолько, чтобы Роман заподозрил неладное, спросил, не на месте ли издатель.

– Нет, – ответил молодой парень, которого Йель не узнал. – Мистер Кин отсутствует по личному делу.

Йель также позвонил в турагентство, и ему сказали, что Чарли будет во вторник.

Он испытал огромное облегчение, когда настал час дня. У него появилось конкретное дело, определенная роль. Когда он зашел в кабинет Билла, Шарпов там не было, но был Ричард. Йель не слышал, как он пришел. Может, Йель заснул? Он вполне допускал это. Ричард был весь в черном, кроме желтого свитера, наброшенного на плечи, и двигался по комнате точно кот, расставляя освещение, которое принес с собой. На столе Билла лежала акварель Фудзиты с зеленым платьем.

– Ты сегодня звезда! – сказал он и послал Йелю воздушный поцелуй, а затем вернулся к освещению.

– Спасибо, что занимаешься этим, – сказал Йель через силу.

Он попытался вспомнить, видел ли он Ричарда после поминок. Да, и не раз. Хотя бы на благотворительном вечере. И все же у него было такое впечатление, что Ричард вышел прямиком из его кошмаров. Притом что он не сделал ничего плохого. Он устроил потрясающую вечеринку. И прекрасное слайд-шоу.

Ричард не говорил за работой, не требовал внимания Йеля, а вскоре в дверях появились Шарпы, широко улыбаясь, словно родители, которые впервые увидят усыновленного ими ребенка.

Билл представил их друг другу – Эсме, Аллен, Ричард Кампо, Аллен, Эсме – и закрыл за ними дверь.

– Что правда, то правда, – сказал он, – это самая поразительная находка за всю мою карьеру, и я могу теперь сказать, что уйду на пенсию счастливым человеком. Мы могли бы разместить это следующей осенью – я питаю такую надежду. Ну, может, это несколько оптимистично. Но это будет блистательная выставка.

Билл показал им Фудзиту, по-прежнему лежавшего на столе.

– Это она, – сказал Йель. – Это Нора.

– Она прелестна! – сказала Эсме, зачарованно склонившись над картиной.

Билл открыл обложку огромной папки, в которой были сложены работы поменьше, и Эсме взяла мужа за руку. Ричард тоже глянул из-за спин.

Йель тихо сказал ему:

– Это двоюродная бабушка Нико и Фионы.

Папка была открыта на одном из рисунков Модильяни синим мелком, хотя там сложно было уловить реальные черты модели.

Ричард рассмеялся от восторга.

– Блистательные гены в этой семье.

Может, Йель все же мог бы попроситься к Ричарду переночевать сегодня? На другой кровати. Что в этом будет такого ужасного?

– Я не хочу проснуться и обнаружить, – сказал Аллен, – что вложился в реставрацию каких-то подделок.

– Что ж, – сказал Йель, – мы можем подождать, пока установят подлинность, – его голос был словно из жести. – Но у нас есть сильная доказательная база истории происхождения, и нам бы очень хотелось начать реставрацию, чтобы предотвратить дальнейшие повреждения.

Картина – это такая вещь, дальнейшие повреждения которой можно предотвратить. Ее можно реставрировать, защитить, повесить на стену.

Билл взглянул на Йеля выжидающе. От должен был сказать что-то еще, но в голове у него было пусто. Билл кашлянул и сказал:

– Есть вариант такой: мы можем подождать, пока установят подлинность первой работы. Скажем, к примеру, пусть спецы по Паскину его подтвердят, – он перелистнул папку на эскиз Паскина, ню. – Это ведь добавит нам уверенности в подлинности остальных работ?

Аллен покачал головой из стороны в сторону. Он сомневался.

– Что ж, – сказал Билл, – Давайте принесем копии от Романа!

Йель так и сделал, и, пока Ричард продолжал работать над столом Билла, остальные обступили стул, на который Роман положил стопку бумаг. Йель слушал вполуха, как Роман читал им письмо Норы о Сутине и его кошмарных манерах за столом.

Билл между тем подошел сзади к Ричарду, который снова надевал белые перчатки, собираясь извлечь из папки одну из коров Ранко Новака.

– Эти не надо, – прошептал Билл.

Едва ли на свете был эксперт по Ранко Новаку, для которого стоило делать фотографии его работ.

– Этот художник, – сказал Билл, – не был обременен мастерством.

Эскизы коров были неплохи, но все три почти не отличались друг от друга, и всем была свойственна нарочитая аккуратность и простота иллюстраций из книжки для детей «Как рисовать животных». И все же, Йель не вполне понимал такое презрение к ним Билла. Что ж, ни один поборник равных прав для всех художников никогда бы не смог стать директором галереи.

Ричард пожал плечами и перешел к первому эскизу Метценже.

Аллен нервозно почесал у себя за ухом.

– Слушайте, – сказал он, – о чем я думаю, так это о тех поддельных головах, которые нашли в реке.

Позапрошлым летом кто-то тралил канал в Италии, надеясь найти резные головы Модильяни, предположительно выброшенные им в юности после суровой критики со стороны друзей. Были найдены три головы, которые поспешно выставили, но через несколько недель какие-то студенты заявили, что это они вырезали головы и выбросили в реку для розыгрыша.

Билл взял Романа за руку, в которой тот держал письмо, и опустил его назад, в стопку.

– Я понимаю, мы все на взводе. Мы поставили очень высокую планку, особенно с Модильяни. Но, послушайте, мы чрезвычайно уверены. Дело в том, что установление подлинности может занять уйму времени. Так почему не начать действовать сейчас?

Внезапно Йеля словно парализовало воспоминание о том, как Чарли с Джулианом ездили летом в Спрингфилд на акцию протеста. Чарли сказал, что в машине Джулиана они были не одни, но сам Йель этого не видел. Они сказали, что остановились у кого-то из Национальной рабочей группы по правам геев. Сказали, что их не арестовали на протесте, но Джулиану выписали штраф за превышение скорости.

Йель взглянул на Эсме, смотревшую, как работает Ричард, стоя в стороне, чтобы не заслонять свет. Он видел по ее лицу, по тому, как она склонялась над эскизами Метценже, словно хотела нырнуть в них, что все это уже зашло ей в сердце – история, собрание, выставка.

– Как она стала из студентки моделью? – спросила Эсме. – Я спрашиваю только потому, что… разве модели не были, ну, знаете, ночными бабочками?

– Мы еще съездим в Висконсин, – сказал Йель, – и все запишем с ее слов.

И да, вот куда он мог направиться, не сегодня, но скоро. Он мог там зависнуть. Он мог со всем этим затянуть на как можно дольше. Мог оставить этот город, долго ехать на север, проложить огромную ледяную дистанцию между собой и Чарли.

– Каково ваше мнение? – сказал Билл. – Это же собрание Лернер-Шарпа.

Аллен сделал глубокий вдох.

– Мы доверяем вашим инстинктам, – сказал он.

Йель сомневался, что он заслуживает хоть чьего-нибудь доверия, если сам он был распоследним дураком. Но он кивнул.

– Вы не пожалеете, – сказал он.

Когда Йель вернулся в свой кабинет, на него выжидающе смотрел Роман, точно бордер-колли, ожидающий команды.

– Долгая была неделя, – сказал Йель. – Увидимся в понедельник.

Он подумал было, глядя, как Роман уходит с рюкзаком на одном плече, окликнуть его и спросить, нет ли у него свободного дивана. Но это было бы слишком. Он не мог допустить, чтобы его стажер смотрел на него с жалостью.

Он еще два раза набрал свой домашний номер, но никто не ответил. Может, Тереза повела Чарли ко врачу, а может, он лежал в постели и слушал, как звонит телефон.

Время вело себя странно. За пять минут, которые он отрешенно глядел на пустые книжные полки, он словно состарился на пять лет, тогда как двадцать минут разговора с доценткой Донной, когда он вышел из галереи, пролетели слишком быстро, и он снова сидел за своим столом, уставившись в бесконечность.

Когда Ричард закончил съемку, он заглянул к нему и, ухмыльнувшись, сказал шепотом:

– Он меня не помнит.

– Кто?

– Этот старый крендель. Твой босс. Он когда-то околачивался в «Змеиной яме», восемь, десять лет назад. Просто сидел там за стойкой и глазел на всех.

– Ты серьезно? – это одновременно позабавило Йеля и вывело из забытья (видимо, не слишком глубокого), за что он был благодарен Ричарду. – С чего ему помнить тебя?

Ричард повел плечом и сделал томные глаза.

– Десять лет назад я был королевой бала!

Йель позвал его поближе и сказал шепотом:

– Слушай, есть шанс, что я могу завалиться на ночь к тебе? Мама Чарли приехала, и она храпит.

– Что ж, у меня свидание. От нас будет гораздо больше шума, чем от мамы Чарли.

Йель рассмеялся, словно спросил только так, для прикола.

– Ты в порядке? – сказал Ричард. – Выглядишь кошмарно.

Йель попытался отшутиться.

– Она очень громко храпит.

Фиона встретила Арно у станции метро «Сен-Поль». У него уже был ключ от подъезда, и он рассчитывал, что вскоре домовладелица откроет квартиру Курта. Арно ждал ее звонка.

Он проверил телефон.

– Пока ничего, но нам все равно еще нужно дойти.

Фионе представлялось, что они вломятся к Курту среди ночи или хотя бы в сумерках, но это было бы нелогично. Они это сделают, когда он и его жена будут на работе. Кроме того, она полагала, что домовладелица захочет присутствовать, чтобы убедиться, что они ничего не украдут, но нет – ей было важнее сохранить алиби на случай, если возникнут нежелательные последствия.

Фиона всматривалась в лица всех прохожих, на этот раз не затем, чтобы найти Клэр – она высматривала Курта, готовая юркнуть за спину Арно, спрятать лицо за волосами.

– Вам надо успокоиться, – сказал Арно.

– Ха. Что ж. Я попытаюсь.

Район на первый взгляд показался ей довольно нарядным, но чем дальше они продвигались, тем сильнее улицы – на них, как и ожидалось, встречались как еврейские забегаловки, так и радужные флаги – обретали злачный вид. А заведения в нужном им переулке откровенно смахивали на секс-клубы или стрип-бары. Фиона не вполне понимала, что означают знаки на вывесках, но общий посыл сомнений не вызывал. Арно остановился у газетной стойки и купил Le Monde[90].

– Это за углом, – сказал он. – Пока мы ждем, я куплю вам виски.

– Еще и двух дня нет!

– Вам нужно виски, чтобы успокоиться.

– Час пятьдесят четыре! – сказала она, но пошла за ним.

Действие болеутоляющих заканчивалось, и простуда давала себя знать, так что подлечиться виски ей не помешает. Они зашли в кафе, больше походившее на бар.

Арно усадил Фиону за крошечный круглый столик в углу и заказал виски. Сам он читал газету и потягивал пиво, над губой белела пена.

Это было не так уж плохо. Теперь она с меньшей вероятностью подскочит, если скрипнет пол, и вряд ли закричит, увидев паука. Она держала стакан левой рукой, а перевязанная правая лежала на коленях. Если она пыталась разогнуть пальцы, руку все еще простреливала боль.

Она сидела лицом к окну и не сводила глаз с тротуара.

За единственным занятым столиком тихо спорила по-французски пара с двумя чашками эспрессо. Мужчина выглядел значительно старше женщины, хотя какая француженка между пятнадцатью и пятьюдесятью не выглядит на двадцать шесть? Вероятно, так же в начале выглядели Фиона с Дэмианом: молодая студентка и ее профессор, пятнадцатилетняя разница в возрасте не позволяла принять их за отца и дочь. Да и как это было возможно, учитывая, как она висла на нем? Один раз они сидели в ресторане на верхнем этаже отеля «Эджуотер» в Мэдисоне, откуда открывался вид на озеро Мендота: куцые причалы и сердитые чайки. Когда Дэмиан вышел в туалет, к столику подошел беловолосый мужчина и сказал с сильным акцентом, брызжа слюной: «Ты его любовница, да?» Фионе хватило ума не отвечать, она не сказала ни да, ни нет; она просто позвала официанта, который не заставил себя ждать, и этот человек ушел. Но они с Дэмианом несколько недель смеялись, вспоминая об этом. Когда она брала трубку, он говорил: «Ты его любовница, да?» Ответ был отрицательный. Дэмиан никогда не был женат, и не планировал, пока следующей осенью Фиона вдруг не обнаружила, что беременна. Она была на четвертом курсе Висконсинского университета, и ей было двадцать семь.

– Вы можете просто сами позвонить домовладелице? – спросила она Арно.

– Вот что я вам скажу: я позвоню через десять минут. Но она выйдет на связь раньше.

Его уверенность внушала уважение, но и раздражала.

Она отметила, что пара за соседним столиком перешла на английский.

Это ее удивило, поскольку их английский оставлял желать лучшего.

– Я плачу за квартиру, – говорил мужчина, – а ты вот что делаешь!

Он бросил взгляд на Фиону, и она притворилась, что читает газету Арно, которая была в нескольких дюймах от ее лица. Она подумала, что этот тип принял их за французов – вероятно, сыграла роль Le Monde – и решил, что на английском высказать свою злобу будет безопаснее.

– А как я обязана проводить день? – сказала женщина. – Я должна сидеть там?

Она выглядела подавленной, но и недовольной. Была ли она содержанкой? Или кем похуже?

– Да, – сказал он, – сиди, читай книгу, мне все равно. Смотри фильм.

У него были густые, лохматые брови. Он ужасно злился.

Арно сидел молча, отодвинув газету, чтобы лучше видеть.

Фионе хотелось написать женщине записку («Бросай его сейчас же!»), но было невозможно передать ее незаметно для мужчины. А что, если кто-то вот так же смотрел на Клэр и Курта в Болдере и ничего не сделал? Видел ли кто-нибудь Клэр с другими женщинами из Осанны во время одной из их редких вылазок в город, в одежде с длинными рукавами, с потупленными глазами? Спрашивал ли кто-нибудь, все ли с ними в порядке? Не нужно ли отвезти их в аэропорт и дать им три сотни долларов?

Женщина заплакала, и Фионе удалось бросить Арно выразительный взгляд, но он в ответ лишь едва заметно пожал плечами. Мужчина взял свой полупустой стакан и вылил воду в стакан женщины. Убедившись, что официант не видит, он промокнул стакан салфеткой и сунул в сумочку женщины.

Женщина возразила по-французски шепотом, и мужчина прошептал ей что-то в ответ. Так вот как они обставляли ее квартиру, тыря посуду из общепита? Женщина встала с побитым видом и взяла сумочку. И они быстро вышли.

– Ого, – сказала Фиона.

Она не заметила, что опустошила весь стакан.

Арно сложил газету, покачал головой.

– Некоторые женщины круглые дуры.

– Простите?

– А что, думаете, она на редкость одаренная?

– Вы не знаете, что значит жить с манипулятором.

Впрочем, она и сама по-настоящему этого не знала. Дэмиан был старше, с этим не поспоришь, и он часто включал профессора, читал нотации и проповедовал, но никогда не манипулировал ею.

Дэмиан очень поддержал ее в тот год, чтобы она закончила учебу после рождения Клэр. Когда у Фионы были занятия, она забрасывала дочь с бутылочкой к нему на работу, где девочка была маленькой принцессой факультета социологии. Двумя часами позже Фиона забирала Клэр, окруженную студентками, развлекавшими ее погремушками. Дэмиан всегда шел ей навстречу; их брак распался по ее вине, и только. Как-то раз она ему пообещала, что, если у него появится новая подружка, она может ей позвонить, Фиона честно засвидетельствует, что из них двоих это она оказалась неспособной к семейной жизни. Что ее сердце было слишком изношено для настоящей любви. Когда он сошелся с Карен, Фиона напомнила ему свое обещание. «Все в порядке, – сказал он. – Она знает».

– Я все время вижу такое, – сказал Арно. – Что, по-вашему, я расследую? Половина всех случаев связана, скажем так, с не-слишком-одаренными женщинами, у которых неприятности с мужчинами. Я каждую неделю отказываюсь от предложений подобных типов, которым нужно, чтобы кто-то следил за их женщинами.

Фиона сказала себе, что не будет кричать на Арно, поскольку нуждается в его помощи.

– Я знала и мужчин, оказавшихся в подобных ситуациях, – сказала она. – Мужчин, которыми вертели женщины. Или другие мужчины.

Арно взглянул на свой телефон.

– Она прислала сообщение.

– О, – сказала она. – Окей. Окей.

И внезапно снова запаниковала. Вставая, она слишком сильно качнулась на стуле, так что пришлось схватиться за край столика, чуть не свалив его.

Воскресенье – вот лучший день для встречи. Чарли будет на работе, даже если в пятницу брал отгул; «Во весь голос» выходила по понедельникам, а это означало, что воскресным вечером газету отправляли в печь.

Рано утром в воскресенье за Куртом заехал отец, чтобы отвезти на хоккейную тренировку. Он буркнул приветствие Йелю и сказал что-то шепотом Сесилии. Бывший был громилой, пузатым качком, и говорил с хамоватым ирландским акцентом. Йель узнал в Курте его черты: вздернутый нос, широкий рот. Он задумался, как ему лучше держаться: как гей (обозначить отсутствие видов на Сесилию) или натурал (развеять возможные подозрения в нездоровом интересе к мальчику). Он решил держаться естественно, то есть, скорее, как гей.

Постирав одежду в подвале, он поехал надземкой в город. В этих туфлях – Сесилия была права – слишком холодно, даже в носках. Погода стояла слякотная, и ноги почти сразу промокли.

Был час дня. Он прошел, движимый тупым упорством, точно наемный убийца, по Белмонт-стрит, нырнул в дверь рядом с мексиканской закусочной, поднялся по лестнице, миновал кабинет стоматолога и страхового агентства и вошел в редакцию «Во весь голос». Дуайт, сидевший за стойкой, взглянул на него и махнул рукой. Все как обычно.

Чарли у себя в кабинете разговаривал с Глорией. Йель вошел, как входил сотни раз, и сел в кресло у двери. Глория вяло махнула ему и продолжила разговор, кажется, не заметив, как сжался Чарли. Йель почувствовал себя призраком, которого видит только один человек. Только Чарли замечал этого фантома у двери. Только Чарли пробирало до костей.

– Мне зайти потом? – сказала Глория.

– Продолжайте! – сказал Йель. – Я с радостью подожду.

Как будто он просто занес Чарли сэндвич.

Он не видел лица Чарли со дня отъезда в округ Дор. В тот раз он последний раз смотрел на него с полным доверием.

Чарли выпроводил Глорию, сказав, что они еще поговорят, когда будет готов макет, и закрыл за ней дверь.

– Господи, Йель, – сказал он тихо.

Он смотрел куда угодно, но только не в глаза Йелю.

Йель понимал, что молчание наделяло его силой. Он продолжал сидеть в кресле, сложив руки. Он собирался сказать как минимум пять вещей и потребовать ответов на несколько вопросов, но не так быстро.

Чарли вернулся за свой стол, и на секунду Йелю показалось, что он сейчас разрыдается. В каком-то смысле, это было бы единственно приемлемой реакцией. Но вместо этого его губы поджались, а ноздри расширились.

– Я не знал, как с тобой связаться, – сказал он.

– Мог бы позвонить мне на работу.

– Я имел в виду, вчера. Или сегодня.

– Что ты хотел сказать?

Чарли поставил локоть на стол и оперся лбом о руку.

– Мне нужно было сказать тебе, что Терренс умер.

У Йеля перехватило дыхание лишь на секунду, потому что это не могло быть правдой.

Что, черт возьми, пытался провернуть Чарли?

– Нет, не умер.

– Вообще-то, умер.

Он что, пытался показать, что Йель мог не знать о чем-то подобном?

– Извини, – сказал Йель, – но я только недавно там был. Я ночевал у него. В четверг. Он в порядке.

Голос Чарли зазвучал неожиданно терпеливо:

– Возможно, так и было, но его увезли в больницу в пятницу, ближе к полудню. Он умер в пятницу.

Йель ему не поверил. Но тогда почему у него полились слезы? Горячие и густые, они тихо скатывались ему в рот.

– Я рад, что ты был с ним, – сказал Чарли.

Терренс выглядел таким больным на Новый год, он казался при смерти. Но не в четверг. И не в то пятничное утро. Он лежал на полу в ванной, но это было нормально. И Йель оставил его там. Йель не давал ему спать в четверг допоздна разговорами. Йель нанес ему микробов на своих туфлях. Он был готов разорвать воздух на лоскуты. Мысли путались.

– Где Роско? – сказал он.

– Какой, нахрен, Роско?

– Кот. Кот Нико. Он жил у Терренса.

– Вот что тебя волнует? Уверен, его взяла Фиона.

– Я был с ним в больнице на Новый год, – сказал Йель.

– Это хорошо. Я рад.

– А где, блядь, ты был на Новый год?

– Йель, не начинай. Просто знай, что служба в три.

– Сегодня?

Сколько дней прошло? Два? Это казалось совершенно неправдоподобным, какой-то макабрической шуткой, более нелепой, чем сама смерть.

– Подожди, – сказал он. – Так он что, он вызвал скорую в пятницу? Или его кто-то нашел? Во сколько?

– Я не знаю деталей, Йель.

– Почему это будет сегодня?

Он задавал неправильные вопросы. Когда он смотрел «Гамлета» Джулиана, его поразили слова Лаэрта на известие о смерти Офелии. «О, где?», – сказал он, услышав об этом. И, как ни странно, в самую точку: ты хватаешься именно за детали.

– Фиона все организует.

Разумеется; для этого, кроме прочего, они и составили ту доверенность – решить вопрос с погребением.

– Будет странно, если мы не придем туда вместе, – сказал Чарли.

– Разве?

– Я только в том смысле, что нам сейчас не следует нагружать этим Фиону. Ты сможешь посидеть рядом со мной. Это тебя не убьет.

Йель за всю свою жизнь никого не бил по-настоящему, но в тот момент ему этого захотелось. Ему захотелось сграбастать все голубые газеты, собранные Чарли со всей Америки и помпезно развешенные позади его стола, скомкать их и швырять одну за другой ему в лицо.

Но Чарли выглядел таким уставшим. С синими мешками под глазами.

Йель сказал, хоть и понимал, как неуместно это прозвучит:

– Когда ты вообще прошел это тестирование?

– Йель. Диагноз положительный. Я был ВИЧ-контактный, и диагноз положительный. Дважды два четыре. Я мертвец.

Последнее слово он бросил, словно гранату.

И если бы Чарли расклеился в тот момент, если бы его лицо скривилось, Йель мог бы смягчиться, начать утешать его, обнимать, пусть бы даже он смотрел в окно, пряча злобу. Но лицо Чарли не изменилось.

Йель пришел сюда, чтобы наорать на него, и уже то, что он не сделал этого, было весьма великодушно.

– Ты не мог бы просто посидеть рядом со мной в этой паршивой церкви, – сказал Чарли, – чтобы не объяснять всем?

Йель должен был признать, что тоже не готов ничего никому объяснять.

– Мне понадобится костюм. Бля. Тереза еще у тебя?

– Я могу позвонить и дать ей поручение.

– Да, будь добр.

– Это в унитарианской церкви. У тебя… сколько – два часа?

Это была та же церковь, в которой проводили службу по другу Эшера, Брайану. Лояльная к геям церковь, неподалеку от Бродвея, превратившаяся с некоторых пор в похоронный центр.

– Я даже не понимаю, – сказал Йель. – Я не…

Он не договорил и утер лицо рукавом.

– Мне жаль, – сказал Чарли, – что тебя так корежит из-за Терренса.

– Окей, Чарли.

Ему хотелось заорать, но вместо этого он встал и вышел. Закрывая за собой дверь, он всерьез верил, что Чарли сейчас окликнет его, что он выбежит за ним. Неужели это был их первый и единственный разговор после того, как Йель позвонил ему, ликуя, из Висконсина? Даже не верилось, мысленно он говорил с ним уже много раз.

И как он мог уйти, не заставив Чарли извиняться, молить о прощении, давать объяснения?

Он шел, и злоба закипала в нем. В кабинете Чарли он чувствовал себя опустошенным, но холодный воздух и солнце с каждым шагом вновь наполняли его возмущением. Чарли ни на миг не дал понять, что его заботит Йель, его здоровье.

Но разве сам Йель сказал что-нибудь вроде: «Мне жаль, что ты инфицирован»? Может, они оба были ужасными людьми, гордецами. Может, они заслуживали друг друга.

Он попытался представить такого человека, который смог бы, – узнав, что его ревнивый любовник, по сути, водил его за нос и безответственно подвергал риску смертельной болезни, – сказать, что это неважно, сохранить спокойствие и поддерживать его, избрав себе на месяцы, если не годы, роль сиделки, до полного изнеможения. Кто смог бы так? Разве только святой. Или лопух. Йелю понадобилась едва ли не вечность, чтобы научиться уважать себя – когда ребята из баскетбольной команды подшутили над ним, он принудил себя сесть с ними за стол на следующий день – и все же, где-то на жизненном пути, он научился этому.

Прежде чем открыть дверь, он постучал, чтобы понять, не дома ли Тереза, а затем медленно повернул ключ. Он ненавидел себя прошлого – того, который стоял здесь недавно, предвкушая, как будет рассказывать о своей умопомрачительной поездке, не чувствуя притаившейся беды. Он ненавидел мысль о том, что если бы тот Йель трехдневной давности смог увидеть его сейчас, то ошибочно подумал бы, будто это он заглянул домой в обеденный перерыв, немного уставший, но довольный, нормальный.

Все было слегка не так, как обычно. На столе, рядом с выпуском «Нью-Йоркера», который он раньше не видел, лежала коробочка для таблеток Терезы. На подлокотнике дивана неустойчиво высилась стопка кассет, словно Чарли разбирал их или читал тексты песен. Йель увидел, что его почта аккуратно сложена рядом с телефоном. Деловые письма от выпускников и открытка от кузины из Бостона. Никаких коммунальных счетов, слава богу, иначе он бы разорвал их и бросил клочки на пол. Обычно за квартиру платил Йель, хотя квартиросъемщиком был Чарли; он уже жил здесь, когда они познакомились.

Йель переоделся в свой костюм, после чего нашел на холодильнике коробку приличного размера – это Чарли купил сразу после Нового года упаковку грейпфрутов для какого-то мероприятия по сбору средств – и сложил туда свои вещи: паспорт, отцовские наручные часы, две рубашки, пару штанов хаки. Свою чековую книжку и кружку с транспортными жетонами. Туда же положил топсайдеры Нико, а остальную свою одежду, которую уже носил, засунул в корзину для стирки – пусть с ней разбираются Чарли или Тереза. Свои парадные туфли он тоже убрал в коробку и достал из шкафа зимние ботинки. Оставшееся в коробке место он заполнил носками и бельем и накрыл сверху свитером. Чемодан был бы удобней, но единственный большой чемодан был не его.

В холодильнике обнаружились мясные нарезки, купленные им еще до поездки. Казалось, они давно должны были протухнуть, словно пролежали много лет, но они по-прежнему выглядели свежими, они были в порядке. Он сделал себе сэндвич с индейкой и мюнстерским сыром и стал есть его, привалившись к кухонной стойке.

Он ощущал себя поразительно обыденно, словно Чарли был где-то здесь, готовый выйти из душа, с полотенцем вокруг пояса, и все было прекрасно. Он мог бы положить руку на грудь Чарли, почувствовать его сердце под влажной, теплой кожей. Правда была в том, что его тело скучало по Чарли, или по телу Чарли. Просто по его присутствию. Не в сексуальном плане, пока нет, хотя скоро начнется и это, ночами, когда он будет лежать один без сна. Тугие мышцы бедер Чарли, и то, как он покусывал Йелю уши, и его вкус, невозможная, шелковая гладкость его члена. Ну вот к чему он пришел – он по нему тоскует и скучает. Самая бесполезная форма любви.

Он мыл тарелку, когда открылась дверь.

– Я думала, ты ушел, – сказала Тереза.

– Я могу. Собираюсь.

Она положила сумочку на стойку и подошла к нему, словно желая обнять, но не обняла. Выглядела она ужасно, высохшее лицо прорезали морщины. Подбородок и щеки обвисли. Веки припухли.

– Йель, – сказала она, – ты в порядке? Ты уже тестировался?

– В этом не было бы смысла.

– Тебе бы полегчало. Чарли стал бы лучше чувствовать себя.

– Чувства Чарли меня не волнуют.

Ее это задело.

– Не понимаю, зачем вам, мальчикам, ругаться. Вы любите друг друга.

Йель уже не был в этом уверен. Тереза взяла его за руку, погладила по тыльной стороне.

– Если бы ты вернулся домой, – сказала она, – я могла бы заботиться о вас обоих. Я умею готовить, если хочешь знать. И не одну скучную британскую еду! Я тебе не говорила, что ходила на курсы итальянской кухни этой осенью? У меня теперь есть чудесный рецепт фрикаделек, да вот только Чарли не ест говядину.

– Я в порядке, – сказал он. – Я буду в порядке.

– Он сделал ошибку. Это было первое, что он сказал, когда позвонил. Он сказал, что сделал ошибку и не может исправить ее.

– Это верно. Он не может ее исправить.

– Йель, я переживаю: если он будет расстроен, он заболеет быстрее. Он изведет себя переживаниями.

Йель поразился такой логике – теперь получалось, что это он был угрозой здоровью Чарли. Он мог бы сесть и начать объяснять Терезе про СПИД, так что у нее голова пошла бы кругом, или мог сказать, что не услышал от Чарли ни слова извинений, но что хорошего это принесло бы? Он сказал ей, что встретится с Чарли на похоронах, и она, похоже, была рада это слышать.

– Будь с ним помягче, – сказала она. – Хорошо?

Чтобы никто не видел, как он идет по Халстед-стрит с коробкой, он повернул на восток и пошел кружным путем, мимо дома, который хотел купить. Ему не следовало останавливаться, но он остановился. Из мазохистских побуждений. Потому что, пусть он даже не был болен, пусть он даже получит невероятное повышение и сможет один купить этот дом, он никогда не станет жить на одной улице с Чарли. Даже если Чарли не станет, он не сможет жить так близко к тому месту, где они были счастливы, не сможет проходить мимо их прежней квартиры по пути к надземке.

Но правда ли он верил, что Чарли когда-нибудь не станет? Он все еще думал об этом чисто гипотетически, как об урагане, который может нагрянуть на город. Или он глупо верил, как когда-то Джулиан, что кто-то вот-вот откроет лекарство? Он не думал, что дело в этом. Это, скорее, было вроде камня, брошенного в воду, но еще не скрывшегося целиком.

Табличка «Продается» была на месте, вечернее солнце бликовало на номере телефона, как на рунических письменах, лишенных смысла. На окне соседнего дома спала кошка. Где-то играли на пианино.

Йель протиснулся мимо людей, толпившихся в притворе церкви, и пробрался вглубь по коридору, чтобы пристроить где-то коробку. Он поставил ее за кресло-мешок в комнате, по-видимому, предназначенной для молодежных собраний, где на стенах висели детские рисунки ромашек и лягушек и битловские тексты.

Затем он огладил костюм, смочил волосы из-под крана, нашел Фиону и помог ей с цветами, которые она несла. Он передал ей колье Норы, сказав, что она никогда не должна носить его в присутствии кузины Дэбры, и Фиона приподняла свои вьющиеся волосы, чтобы Йель застегнул цепочку у нее на шее.

– Никогда не делал этого, – сказал он.

Фиона почему-то расхохоталась. Он помог расставить стулья в алтарной части. Он был рад, что здесь использовали стулья – на них зад не так затекает, как на церковной скамье, и они вызывают меньше болезненных воспоминаний из детства.

К тому времени, как показался Чарли, передние ряды были заняты. С ним пришли несколько его сотрудников: Глория, Дуайт, Рафаэль, Ингрид. Должно быть, они переоделись на работе и направились в церковь вместе. Уйдут они тоже вместе, а Йель отчалит один. Йель поймал взгляд Чарли, и через минуту тот был рядом, распространяя запах лосьона после бритья.

Священник говорил о верности сообществу и о дружбе, о «семье, которую мы сами выбираем», прекрасно понимая, какая публика здесь собралась, имея, очевидно, немалый опыт. Как много таких похорон пришлось ему вести? Вышла Фиона и рассказала о том дне, когда Нико познакомил ее с Терренсом.

– Он предупредил меня, что у Терренса чувство юмора, – сказала она. – И я заранее себя накручивала. Я ожидала, что он подложит мне на стул подушку-свистелку или что-нибудь еще. Но он не стал ничего такого откалывать. Под конец ланча он взглянул на меня и сказал: «Ты заботилась о брате всю свою жизнь, и я…» – у нее перехватило дыхание, и она не сразу смогла продолжить. – Было бы лучше, если бы он хохмил, – и все засмеялись, но только затем, чтобы нарушить молчание, показывая, что они с ней. – Он сказал: «Ты всю жизнь заботилась о брате, и я хочу, чтобы ты знала, что теперь я беру это на себя». И он взял. Он не знал, на что подписался, но он был с Нико до самого последнего конца. А теперь он снова о нем заботится.

Она с трудом договорила это, и подруга увела ее с кафедры, гладя по спине.

Одна из коллег Терренса по колледжу прочитала поэму, но Йель был слишком рассеян, чтобы уловить смысл. Священник словно погрузил всех в какую-то медитацию. Эшер, обладатель классически поставленного баритона, запел «Pie Jesu»[92] из нового реквиема Уэббера – эту песню Йель слышал в записи только сопрано, но и сейчас она звучала не хуже, и Йель не в первый раз подумал, что в горле Эшера живая виолончель. Йель, не больший католик, чем Эшер, растворился в звуках латыни, в этих чистых литургических гласных и звонких ку и ке. Это было не просто оплакивание; эта песня вытягивала душу. Йель весь взмок, и кто-то его выкручивал, как тряпку над раковиной.

Он не смотрел на Чарли. Но слышал, как тот дышал и высмаркивался. На вигилии по Нико они держались за руки.

Йель оглянулся на задние места. Там сидели в ряд семь подростков, без родителей. Йель решил, что это ученики Терренса, каким-то образом прослышавшие о случившемся. За ними сидели Тедди и Ричард. Тедди отбивал такт левой рукой по спинке стула. На заднем ряду расположилась родня Терренса. Во всяком случае, так посчитал Йель. Высокий молодой человек, удивительно похожий на Терренса, и трое темнокожих молодых женщин. Никто из них не был подходящего возраста для родителей Терренса, но одна женщина, по возрасту могла быть ему бабушкой.

Когда все кончилось, Йель с Чарли вышли вместе и по очереди обняли Фиону.

В притворе Йель заметил Джулиана. Он держался особняком и теперь стоял у вешалки, с широко раскрытыми, влажными глазами. Он похудел. Йель не думал, что из-за вируса; он сомневался, чтобы Джулиан заболел сразу, как только об этом узнал.

Он заметил, что Чарли тоже смотрит на него во все глаза, и на миг это их снова объединило, подобно телепатии.

Йель прошептал Чарли:

– Ты ему сказал?

– Нет.

А затем они снова разошлись, думая каждый о своем, и Йель знал, что Чарли вспоминает обо всем, чем занимался с Джулианом – от этих воспоминаний Йель, к счастью, был огражден. Он прошел по коридору в комнату собраний за своей коробкой.

Но, когда он взял ее и обернулся, у двери стоял Чарли. Молча глядя на него.

– Хоть это мало что меняет, мне жаль, что ты болен. Но, кроме этого, я на данный момент почти ничего к тебе не чувствую.

В комнате не горел свет. Только в окне брезжили фонари.

– Думаю, я разобрался, почему я это сделал, – сказал Чарли.

– Ну давай, расскажи.

Йель держал коробку перед собой, словно щит.

– Это может показаться маловразумительным, но думаю, я сделал это потому, что устал бояться.

– Ты так боялся болезни, что пошел и подхватил ее?

– Нет. Нет. Я боялся, что ты уйдешь от меня, что ты изменишь мне с кем-то моложе, и симпатичней, и интересней. Знаю, это полный бред, но где-то в уме я как бы решил: если я сделаю самое худшее, о чем могу подумать, тогда каждый раз, как увижу, что ты флиртуешь с кем-то, я буду почти надеяться, что ты сделаешь это, так что мы сравняем счет.

– Ты все как следует продумал.

– Ничего подобного, нет. Я был в стельку, Йель. А у Джулиана были эти попперсы, которые он украл из дома Ричарда.

– Попперсы действуют всего десять секунд.

– Я не об этом, я о том, что мы делали в постели, я бы не…

– Господи, Чарли.

– Я бы ему не позволил.

– Думаю, твой маленький самоанализ не к месту. Я думаю, ты абсолютно точно пытался заразиться, – Йель перешел на крик и не хотел сдерживаться. – Вопрос – почему, но это ты сам разберешься. Может, ты ненавидишь себя. Или меня. Может, ты хочешь внимания. Неважнецкие причины, да? Когда ты знаешь, чем рискуешь. Ты не наивный. Ты же ебаный чикагский царь кондомов.

Чарли закачал головой. Чарли, казалось, никогда по-настоящему не плакал, но его глаза краснели и опухали. Он не стал входить в комнату, а стоял около двери, словно готовый убежать.

– Мы надевали резинку, – сказал он. – Да. Мы были сперва в квартире Нико, когда это, ну, понимаешь… и мы были в ванной, и было темно, и перед тем, как мы ушли, я спросил Джулиана, есть ли у него резинка, и он сказал: «Наверняка тут где-то презик». И он пошарил в аптечке и положил пару штук в карман. И тогда мы опять пошли к нему. Но потом, перед тем как уйти, я увидел упаковку, и это была овечья шкурка[93].

– Срань господня, Чарли. Она же наверно была старая.

– Возможно.

– Я тебе даже не верю. Правда. У вас была резинка, но было темно и – ой – это оказалась овечья шкурка? Зачем бы вообще она понадобилась Нико? Для чего? От беременности? Ты мог бы сочинить что-нибудь получше. Сколько раз вы трахались на самом деле? Я хотел верить тебе. Я был почти готов тебе поверить. А ты ввернул овечий гандон.

– Это было один раз.

– Всего один такой большой поминальный трах. А почему не два? Он ведь сейчас где-то здесь. Не теряй время.

– Йель.

– Тедди ебется с каждым вторым в городе и ничего не подцепил, но единственный раз, когда ты дал маху, надев резинку, ты волшебным образом заразился. Тебе нужно записаться на ток-шоу. И читать страшные лекции в школах. Расскажи это республиканцам! Они тебя полюбят!

– Йель, хватит, – Чарли тоже перешел на крик. – Ты же знаешь, тут нет взаимосвязи. Ты знаешь, кому как повезет.

– А ты в курсе, что ты не извинился? Не приходило такое на ум? Ты выдумываешь оправдания и истории об овечьих кондомах, развиваешь теории о своей мотивации и ни разу не спросил, в порядке ли я. Ты ни разу не признал, что испоганил мне всю жизнь, – Чарли открыл рот, но Йеля уже несло. – Ты пять лет играл в эту моногамную игру, посадив меня на гребаный поводок, а тем временем делал все, что, блядь, хотел. Ты это понимаешь? Это все твое себялюбие. Наши отношения строились по-твоему, и что бы ты, блядь, ни делал, это было по-твоему, и твое нежелание думать о чем-либо, кроме собственных чувств сейчас, это определенно по-твоему.

Чарли взялся руками за голову.

– Возможно, это так, – сказал он, – но сейчас я не в состоянии думать о твоих чувствах. Общение с мамой и так высасывает все силы.

Йель протиснулся мимо него с коробкой, заехав углом Чарли в грудь.

– Она у тебя хотя бы есть, – сказал он. – У меня – никого.

Он прошел по коридору, мимо незнакомой женщины, а затем мимо Тедди и Эшера, которые были достаточно близко, чтобы услышать разговор на повышенных тонах.

Арно не одобрил бы этого, ну и к черту его. Арно хотел тянуть резину. И получать за это деньги.

К тому же, когда домой к Ричарду под вечер пожаловал Джейк, Фионе захотелось поскорее выпроводить его. Если он пришел докучать Ричарду, ему лучше было уйти, а если он пришел докучать ей, он сможет делать это в другом месте. Так что, прежде чем Серж предложил ему присесть и налил ему выпить, Фиона схватила его за руку и сказала:

– Мне нужна твоя помощь в одном деле, – и вытащила его на улицу. – Я теперь знаю, где он живет. Этот парень, тот, кто затащил ее в секту. И мы к нему нагрянем.

– Мы?

– Ты крупнее меня. Не такой здоровый, как он, должна предупредить. Но он не качок, ничего такого.

– О. Великолепно.

Но он послушно сел с ней в такси.

– Так ты на самом деле не алкоголик? – сказала она.

– Я не знаю. Я проходил пару раз эти тесты в интернете. И вот что получается: в Америке я считаюсь сильно пьющим. Во Франции я совершенно нормальный.

Она рассмеялась и ощупала карман, проверяя, не забыла ли телефон у Ричарда.

– Если бы я забросила тебя в восьмидесятые, к моим друзьям, ты был бы монах.

– Куча вечеринок?

– Мы все по-страшному бухали. Все и каждый, кроме тех, кто ширялся.

– И ты выжила! – сказал он. – Ты все еще здесь!

Боже, как она его ненавидела.

– Слушай, – сказала она, – когда мы туда придем, не разговаривай. Ты страшнее, когда молчишь.

– Окей, – сказал он. – Я мистер мускул.

Она смахнула его руку, готовую лечь ей на колено.

Когда галерея закрылась, Йель почистил зубы в туалете. Он снова побрился, чтобы иметь с утра нормальный вид, и сменил рубашку. Свои вещи он оставил под столом.

Эванстон был не такой городок, где заведения открыты до утра, и Йель подумал, что у него больше шансов в Чикаго, так что он сел в надземку и поехал в город. Он решил зависнуть где-нибудь в южной части Кларк-стрит, где меньше вероятность наткнуться на Чарли. Он начал с «Ближнего круга», который не подавал признаков жизни, а затем направился в «Щечки», проверить, на месте ли смазливый лысый бармен. Не дойдя одного квартала, он увидел перед собой спину Билла Линдси, шагавшего по тротуару своей размашистой походкой. Йель замер и решил дать задний ход, но Билл оглянулся и, увидев Йеля, окликнул его, так сильно замахав рукой, что Йель не мог сделать вид, что не заметил.

Когда Йель поравнялся с ним, Билл сказал:

– Ты живешь неподалеку, да? Я не очень ориентируюсь в этом районе.

– Чуть севернее.

– Что ж, это счастливое совпадение! У меня кое-что в машине, что я забыл принести на работу сегодня. Тебя это приведет в восторг.

И Йель пошел за Биллом к его «бьюику», к тому, в котором они, втроем с Романом, триумфально вернулись из Висконсина. Билл припарковался перед самыми «Щечками». Он совсем не выглядел смущенным, только говорил более бегло.

– Смотри! – сказал он, сунув Йелю большущую книгу.

Йель положил ее на капот.

«Pascin: Catalogue raisonné: Peintures, aquarelles, pastels, dessins»[97]. Второй том.

– Страница шестьдесят, – сказал Билл. – Скажи, что видишь.

– Ох.

Женщина на стуле, светлые волосы, разделенные пробором набок, с плеч спадает ночнушка, ложбинка на коленях. Поза была точно такой же, как у Норы на предполагаемом этюде Паскина. И то же лицо. Единственное отличие состояло в том, что здесь она была одета.

– Это потрясающе, – сказал Йель.

Он чуть не рассмеялся. От того, что его удача улыбалась ему только на работе.

– Я могу спросить ее об этом, – сказал Йель. – Я могу взять это к ней.

– Что я от тебя хочу – до того, как ты соберешь все ее истории, и я знаю, она тоже хочет этого – это выяснить, может ли она вспомнить, какие картины могли быть написаны по тем эскизам. Потому что эта, к примеру – эта, Йель, в музее д’Орсе! Может, они проявят интерес к нашему эскизу, понимаешь? Выставят рядом с подлинником. Не в смысле продать, – сказал он, увидев, как Йель изменился в лице, – а по заему или обмену. Я могу передать с тобой каталоги в Висконсин. Конечно, нет каталога Эбютерн или Сергея как-там-его. Как и Ранко Новака, ха! Но мы нагрузим твой багажник книгами.

– И ты уверен, что не хочешь поехать?

– У меня столько дел с полароидами.

Выставка полароидов должна была открыться не раньше августа, но Билл имел дело с заемными работами Энсела Адамса и Уокера Эванса, и каждый раз, как он говорил о выставке, он заламывал руки в отчаянии.

– Я хочу, чтобы ты вернулся туда как можно скорее. Вместе с Романом. Он превосходный экземпляр, да?

Йель не представлял, что на это можно сказать.

– Он, похоже, быстро учится, – сказал Йель.

Садясь в машину, Билл ему подмигнул.

Фиона начала открывать дверь в квартиру Ричарда, как ее распахнул Серж. Он схватил Фиону за руку и втащил внутрь.

– Я ищу тебя час! – сказал он. – Твой телефон… а… спит.

Фиона вынула его из сумочки. Как она дала ему сдохнуть?

– Он здесь! – сказал Серж.

– Кто здесь?

– Твой детектив. Он очень… м-м, возбужден? Да?

За ним появился Ричард.

– Серж прочесывал улицы в поисках тебя! – сказал он. – Твой приятель нашел нас. То есть это приличный детектив, если он разыскал нас здесь.

Фиона переводила взгляд между ними. «Возбужден» в понимании Сержа могло означать обеспокоен. А также встревожен или в панике. Или счастлив.

– Он в туалете! – сказал Серж. – Одну секунду!

И он исчез в коридоре.

– Что? – сказала она Ричарду. – Скажи мне!

– Ну я же тогда все испорчу, милая. Потерпи.

И вот вышел Арно, заправляя рубашку в джинсы.

– Ах, окей, привет! – сказал он. – Да! Ваш телефон был мертв весь день! Но у меня двойная хорошая новость. Она готова встретиться с вами.

– Она – что? Кто, Клэр?

– Ха. Я хорош, да? Быстрый. Она здесь, в городе. Ну, она живет в Сен-Дени, не самая приятная окраина. Но она работает в табак-баре в восемнадцатом.

Фиона непроизвольно прислонилась к стене.

Она спросила первое, что пришло ей в голову:

– Как вы это сделали?

– Я разрубил Гордиев узел! Я спросил жену. Я ходил туда-сюда по улице сегодня рано утром и, когда она выходит, я говорю: «Вы – Клэр Бланшар?» Когда она говорит нет, я говорю, что у Клэр невыплаченный штраф за парковку, она знает ее место работы? И она посылает меня туда.

– О боже, – сказала Фиона. – Вы были там? Вы ее видели?

Она едва сознавала, что Серж и Ричард смотрят на нее, широко улыбаясь. Должно быть, Курт не рассказал жене об их визите, иначе она была бы начеку.

– Да, – сказал Арно. – Пару часов назад. Она в порядке. Немного худая, но в порядке. Она не выглядела, а… не как если она в секте. Немножко помады, вы понимаете. Не так плохо.

– А девочка?

– Нет. То есть я не видел девочку. Но да, это ее дочь. Я проверил. Это ее дочь с Куртом Пирсом. Девочка у нее.

– У нее!

– Николетт. Я ее не видел, но она мне сказала.

У Фионы свело лицо.

– Как ее зовут?

– Николетт, – произнес он по слогам. – Это обычное французское имя. У вас в Штатах оно есть?

– У нас…

Она не могла говорить. Она не могла смотреть на Ричарда. Наконец она пробормотала:

– Что мне теперь делать?

– Ну. Вы платите мне. Ха. А я даю вам адрес. После этого дело ваше.

Но Клэр не хотела, чтобы она появлялась до завтра.

– Она хочет, ну, понимаете, немного времени, – сказал Арно. – Подготовиться. Она была слегка шокирована.

– Вы не думаете, что она скроется? – сказала Фиона. – Что, если она убежит?

– Что ж. Понятия не имею. Но у меня такого впечатления не сложилось.

Ей хотелось тут же направиться по этому адресу, едва Арно вручил ей бумажку, но зачем? Это могло только навредить.

Арно спешил уйти; он вел и другие дела, но потратил весь день, выслеживая Клэр. Серж взял у Фионы разряженный телефон, поставил на зарядку и сказал, что принесет ей в комнату еды. Ее трясло и, должно быть, остальные это заметили.

Йель испытал облегчение, когда наконец выехал в Висконсин в понедельник, погрузив в багажник все свои вещи. На пассажирском месте сидел Роман, дороги блестели, на фоне неба вырисовывались черные деревья. На «ниссане», взятом напрокат, пахнущем искусственной сосной, они направлялись в Париж 1920-х. Йель представлял, что за каждый час пути они отматывают пятнадцать лет в прошлое. Они достигли Стерджен-Бэя, когда сгорел «Гинденбург»[100]. Подъехав к дому Норы, Йель ощутил себя на пороге парижского кафе, освещенного газовыми лампами.

Когда-то он обвел дату 26 января в своем карманном календарике – он не помнил, чтобы делал это, значит, скорее всего, был пьян – и за последние недели несколько раз пересчитывал сроки. А сегодня было двадцать седьмое. Двенадцать полных недель и один день после поминок Нико. Если в тот вечер Чарли действительно заразился, тогда Йель мог подхватить вирус вскоре после этого. Он мог подождать до конца марта, три полных месяца после последнего секса с Чарли, или мог взвести курок сейчас. Потому что, даже если он заразился при последнем контакте, любые антитела, по словам двух разных операторов горячей линии «Говарда Брауна» в два разных вечера, могли проявиться уже сейчас с вероятностью 80 процентов. И некоторые врачи полагали, что сразу после заражения скорость распространения наивысшая – Йель это знал благодаря нескольким полезным статьям в газете, которую печатал один засранец, вполне возможно, виновный в его скорой смерти.

Йель попытался разговорить Романа и спросил его о детстве.

– Это не то, что ты себе рисуешь, когда слышишь о Калифорнии, – сказал Роман. – Партия Доннера[101] застряла в Траки[102].

– Они застряли в Калифорнии?

Йелю это показалось абсурдным.

– Каннибализм и лыжный спорт. Вот что нам досталось.

Йель спросил, считает ли он все еще себя мормоном, и Роман скорчил рожу и ответил не сразу.

– Они всячески стараются помешать тебе уйти. Это как пытаться отписаться от рассылки «Коламбия-хаус»[103].

– Ха! Они шлют тебе простыни листовок?

– Ага, – сказал Роман. – Ты получаешь одиннадцать лет вины всего за доллар.

Йель спросил, почему он почувствовал побуждение оставить церковь, но Роман только пожал плечами.

– Кое с чем у меня были нелады, – сказал он.

И Йель решил не настаивать с расспросами. Он помнил то чувство, когда кажется, что другой знает о тебе что-то особое – такое, в чем сам ты еще не можешь себе признаться, и ему не хотелось, чтобы Роман испытывал нечто подобное. Ему вспомнилась одна пожилая кассирша в супермаркете, которая смотрела на него-подростка с самым скорбным видом. Он стал задумываться о своих покупках – жвачка выдает в нем гея? – и довольно скоро он стал находить поводы ездить в другой магазин, за шесть миль к югу. А еще был мистер Ирвинг, его школьный психолог, который заботливо, наморщив лоб, спрашивал Йеля, планировал ли он поступать в колледж с «космополитичным духом». Отношение тех двоих он воспринимал больнее, чем насмешки сверстников, которые просто называли его педиком и засовывали женские тампоны в его школьный шкафчик. Потому что так поступали и с другими ребятами. У любого могли взять трусы и бросить в бассейн, любой мог заниматься, день за днем, по учебнику, на который кто-то помочился. Но только на реальных педрил смотрели с жалостью взрослые. И хотя Романа с трудом можно было считать подростком – он был всего на несколько лет моложе Йеля – Йель оставил эту тему.

– Наша главная задача, – сказал он, когда они остановились заправиться в Фиш-крик, – помимо установления связей с готовыми картинами, это датировка. Надо помочь ей вспомнить хотя бы годы для работ без дат. Я понимаю, ей хочется рассказывать нам истории, но Билл будет беситься, если мы вернемся без хронологии.

Почти все работы были подписаны, но датированы немногие. Что особенно удручало в отношении Модильяни.

– Мне нужно вернуться к пятнице, – сказал Роман.

Но был только понедельник, и хотя Йелю хотелось остаться в Висконсине навсегда, подальше от Чикаго, подальше от Чарли, он сказал:

– Я думаю, это займет всего два дня. Большие планы на выходные?

– Она и правда умирает?

Роман тер скребком ветровое стекло, а Йель заливал бензин. Роман был в черном пальто и черных джинсах – Йель всегда видел его в только в черном – и вне городского окружения это придавало ему неуместный, депрессивный вид.

– Застойная сердечная недостаточность, я так понимаю, может атаковать совершенно неожиданно. Нужно иметь в виду, что каждая встреча с ней может оказаться последней. Так что сперва рисуем общую картину. Потом – цветистые детали.

Вернувшись в машину, Роман сказал:

– Я хочу знать, как вы смогли так быстро завоевать ее доверие?

Йель хотел сделать вид, что причина ему неизвестна, но вместо этого сказал:

– Думаю, я напоминаю ей внучатого племянника. Мы были близкими друзьями. Он умер в октябре.

– О.

– У него был СПИД.

Роман отвел взгляд в свое окошко.

– Сожалею о твоей потере.

Они поужинали в Эгг-харборе и вселились в тот же отель, что и прежде. Нора сказала им, что «лучшее время» у нее по утрам, поэтому – без Билла Линдси с его бесконечными возлияниями – они рано разошлись по номерам. Йель слышал через стену в ванной, как Роман чистит зубы, сплевывает воду. Раковины, наверняка, располагались вплотную друг к другу. Йель мог бы пожелать Роману спокойной ночи прямо через стену, но к чему такая фамильярность?

Нора ожидала их, сидя перед слабо горевшим камином. В руке у нее был баллончик с распылителем, кресла-каталки поблизости не наблюдалось.

– Давайте сделаем вам кофе, – сказала она, и Дэбра затопала на кухню с видом нерадивой официантки.

– Роман, – сказала Нора, ставя ударение на второй слог, словно он был испанцем, – будь молодцом, помоги бабушке, – и протянула ему баллончик. – Дэбра считает, это ни к чему. Это мятная вода, от мышей, – Йель с Романом оглядели комнату, но грызунов не заметили. – Это их отпугивает. Ты мог бы распылить вдоль половиц? И оконных рам.

– Я… конечно, – сказал Роман и положил блокнот и ручку на диван, рядом с Йелем.

Йелю хотелось подойти к делу постепенно, логическим путем; у него в уме было несколько вариантов завязки беседы, но ни один из них не включал опрыскивание грызунов мятой. Он стал рыться в своей папке, ища список работ, но Нора заговорила первой.

– Я довольно-таки переживаю, – сказала она и выразительно посмотрела на Йеля, словно он должен был знать, в чем дело. – Те бумаги, что мы подписали. Нужно было попросить Стэнли объяснить их мне получше.

– О! Там что-то…

– Все, что мы говорили о том, чтобы все работы выставлялись на равных, этого там не было.

Роман стоял у камина и крутил распылитель, пытаясь найти нужный угол. А с кухни слышалось, как булькает кофе и гремит посудой Дэбра.

– Верно, – сказал Йель. – Верно. Это нормально. В редких случаях делают индивидуальный договор дарения, с конкретными условиями, но с ними много возни. Я могу вас заверить, что не забыл ваши пожелания.

– Слушайте, – сказала она, – я не дурочка. Я понимаю, что работы Ранко – это не то, что вы бы выставили при других обстоятельствах. Но они не плохи.

– Мне так нравятся две картины! – сказал Роман, распыляя мятную воду вдоль полки с пластинками. – Перспектива слегка смещена, да? Как бы такой пробный и при этом стихийный ход. Но в хорошем смысле, словно он был на пороге некой находки.

Роман до этого не говорил ничего подобного, и Йель так и не понял, сочинял ли он на ходу или просто раньше помалкивал об этом в галерее, зная настрой Билла.

– Мне нравится ваш стажер, – сказала Нора. – А вот босс ваш у меня восторга не вызывает.

– Я на вашей стороне во всех отношениях, – сказал Йель и хотел добавить что-то еще, но Нора снова заговорила.

– Я собираюсь рассказать вам о Ранко. Я понимаю, у вас своя повестка, но про Сутина вы сможете узнать в библиотеке. Историки искусства расскажут вам побольше моего о большинстве этих картин. Однако вы вряд ли найдете что-то о Ранко, и я должна восполнить это, пока еще могу, – а потом добавила, как бы вдогонку: – И про Сергея Муханкина тоже.

– Мы можем пройтись по работам хронологически, – сказал Йель, – и когда дойдем до Ранко, вы сможете сообщить нам нужные сведения. У меня в машине несколько каталогов, которые…

– Нет, – она замотала головой, как строптивая девочка, которая вдруг оказалась главной. – Сперва я вам расскажу самое важное, потом что-то еще и так дальше. И первым делом – о довоенном времени, когда Ранко не дали получить При-де-Ром.

– Не дали?

– Мебель двигать не надо, – сказала она Роману, – но, если распылите под диваном, должно подействовать.

Йель поднял ноги, пока Роман распылял под диваном.

– Он был сербом, – сказала она. – Но родился в Париже, вырос там.

Роман должен был делать заметки, но ввиду его занятости Йель схватил блокнот. В комнате пахло перечной мятой, приятно и стерильно.

– Мы учились в разных школах, – сказала она. – Да, мой отец был французом, и когда я захотела изучать искусство, он отнесся к этому серьезно и решил, что учеба в Филадельфии толку не даст, – говорила она быстро, но делала паузы между предложениями, как пловчиха, вдыхающая воздух между бросками. – Главной школой в Париже была, как вам, несомненно, известно, Эколь-де-Боз-Ар[104], но туда не принимали женщин, а хоть бы и принимали, там был такой нафталин. Я написала в две школы, и одна из них была Академи Коларосси. И, – она хохотнула, – я вам скажу, что меня больше всего впечатлило: они были готовы допустить меня к рисованию обнаженной мужской натуры. Был такой предлог в большей части школ, вы знаете, чтобы не пускать женщин. Мы не можем принимать женщин, ведь у нас тут голые мужчины! Так что все было улажено, и я поступила в Коларосси, – она продиктовала для Йеля название по буквам, хотя оно ему уже встречалось, но записывал он за Норой с отставанием, – и отец отвез меня в Париж. Шел 1912-й, и мне было семнадцать лет.

Роман согнулся, распыляя мяту вдоль порога в столовую, и его черная футболка задралась на спине.

– Я должна была жить у тетки отца, тант Алис[105]. Она была в маразме и не вставала с кровати. Считалось, что меня будет держать в узде ее сиделка, но бедная женщина не представляла, как. Она делала мне утром бутерброд, и дальше этого ее опека надо мной не простиралась. Той осенью в Коларосси давали анатомию, вход был свободный. Ну, знаете, внутреннее устройство колена и так далее. В Боз-Ар это все тоже изучали, но тут особый случай, специально приглашенный преподаватель, и некоторые их студенты пришли.

К Йелю подоспел Роман, точно бегун, принимающий эстафету, и Йель вернулся к своему хронологическому списку, надеясь заполнить какие-то пробелы в датах, но все, что он мог пока записать, это: 1912 – прибытие в Париж.

– И рядом со мной оказался мужчина с темными вьющимися волосами – почти как у тебя, Йель, только лицо подлиннее – и вот он так сидел, а на голове у него была корона из канцелярских скрепок. Он их сцепил по кругу и надел на голову. И так сидел, будто это самое обычное дело, и солнце блистало на нем. Я захотела писать его – это была моя первая мысль, а в следующий миг я уже втюрилась. Я раньше этого не понимала, как художники вздыхают по своим музам. Я думала, это просто такой тип мужчин, у которых из штанов торчит. Я ощущала острую необходимость рисовать его и обладать им – природа этих импульсов была одна. Не знаю, понятно ли я выражаюсь, но так и было.

Йелю захотелось что-то сказать, но он не знал, как начать. Он вспомнил прогулку по лагуне Линкольн-парка, куда отправился с Нико и Ричардом, и они снимали виды камерой Ричарда. Йель поразился в тот день, как они оба взаимодействовали с миром – алчно и в то же время щедро – как они хватали красоту и отражали ее. Скамейки, и пожарные гидранты, и крышки колодцев, которые Нико и Ричард снимали, – все это становилось еще прекраснее оттого, что они заметили эту красоту. И, уходя, они оставляли все отснятое еще более красивым, чем оно было до них. К концу дня Йель обнаружил, что видит все в рамках – он видел, как свет ложится на забор, и упивался солнечной рябью в витрине музыкального магазина.

– Я вас понимаю, – сказал он, – правда.

Роман тем временем вспотел, лицо его блестело. Йель пытался понять, в чем тут дело: разговор о любви так подействовал на него или он просто заболевал. То, как он заерзал на диване, предполагало, скорее, первое. Что ж, Йелю меньше всего сейчас хотелось выслушивать любовную историю.

– На другой день Ранко устраивал пикник и пригласил меня в числе прочих. Вот и все – я пропала. Он пах как надо, как темная комната. Столько в сексе связано с запахами! Я действительно верю в это. И он в меня тоже влюбился.

Она замолчала, подняв палец, и, похоже, сосредоточилась на дыхании. Йелю не терпелось задать вопрос, просто чтобы заполнить тишину, но вошла Дэбра, с большими белыми кружками кофе для Йеля и Романа. Ни сахара, ни сливок: один кофе, и такой жидкий, что сквозь него просвечивало донышко. Роман неловко взял кружку и сразу поставил на кофейный столик. Дэбра оперлась о дверной косяк, скрестив руки – аллегория скучающего нетерпения.

– Это все еще о Ранко?

Йель кивнул.

– Мы дошли до скрепок, – сказал Роман.

– Это из-за него она отдала вам картины. Вы ведь понимаете?

– Я этого не отрицаю, – сказала Нора прежде, чем Йель нашелся, что ответить.

Роман спросил, что она имеет в виду, но Дэбра громко рассмеялась.

– Семьдесят лет – по любым меркам долгий срок для одержимости кем-то, – сказала она. – Вы не думаете? То есть я уверена, он был крутой парень, но он умер вечность назад, а она все равно ставит его выше семьи.

– Я не понимаю, – сказал Роман, – почему это значит, что она должна была отдать галерее…

– Дэбра, – сказал Йель.

И понял, что не знает, что сказать. Ему просто отчаянно хотелось убрать повисшее напряжение, сменить тему.

– А сахар у вас есть?

Дэбра стремглав вышла из комнаты, и Йель встал и пошел за ней, дав Роману знак продолжать записывать.

Дэбра открыла холодильник и уставилась в него; едва ли там находился сахар, но Йель на самом деле не хотел сахара. Он только надеялся, что Дэбра не ненавидит его так сильно, как раньше. Когда не станет Норы, она может быть им ценным союзником.

– Это, наверно, выматывает, – сказал он, – заботиться о ней, – Дэбра ничего на это не ответила. – И душевно, и финансово. А знаете, если хотите сделать оценку этих украшений, я буду рад свести вас с нужными людьми. Вы же не хотите просто пойти в какой-нибудь магазин здесь. Если вас интересует денежная стоимость… Я хочу сказать, вас может ждать сюрприз. Я знаю кое-кого в Чикаго, кто даже подъехал бы сюда. Из расположения ко мне.

Дэбра повернулась к нему. В руках у нее была, почему-то, горчица. В глазах ее стояли слезы, но они, наверно, выступили раньше.

– Это мило с вашей стороны, – сказала она сухо.

– Без проблем.

– Знаете, я никогда не злилась на вас лично. Было бы легче вас ненавидеть, будь вы засранец. Поэтому люди отдают вам ценности, да? Вы хороший. И это не притворство.

Йель раньше считал себя хорошим человеком, но Чарли так не думал. А теперь и Тедди. Он пожал плечами и сказал:

– Нет, не притворство.

И, к его величайшему изумлению, Дэбра ему улыбнулась.

Когда они вернулись в комнату, Нора рассказывала Роману, как она стала жить вдвоем с приятельницей, студенткой академии, которая недавно развелась.

– Мы жили в квартирке над обувной мастерской на Рю-де-ла-Гранд-Шомьер. Ох, господи, – обратилась она к Роману, – ты знаешь французский?

– Вообще-то, знаю. Я ведь… моя диссертация по Бальтюсу, и я…

– Ха! Этот извращенец! Ну хорошо, сможешь записать. Муж продолжал поддерживать ее, присылал деньги каждый месяц. Я подкупила бонну моей тетки несколькими франками, а бедная тетка была уже в таких далях, что не замечала моего отсутствия.

Йель сел рядом с Романом и заглянул в его записи, но там было немного. Дэбра втащила стул из столовой.

– Вот такие мои студенческие годы. Рисование, живопись, встречи с Ранко. Те эскизы с коровами из тех годов, мы тогда путешествовали по Нормандии. В марте 1913-го, надо думать.

Йель нацарапал дату рядом с указанием трех эскизов Ранко Новака. Это была наименее существенная информация из всей, за которой он сюда приехал. Если он вернется с датами одних коровьих эскизов, Билл решит, что его разыгрывают.

– Мы хотели пожениться, но нужно было подождать, потому что в апреле Ранко стал претендентом на При-де-Ром. Это была не просто премия, а конкурс для студентов, он длился весь год, и жюри вычеркивало одного за другим. Это как «Мисс Америка», когда после каждого раунда выбывают эти девочки в слезах. И – представьте себе – к участию допускались только неженатые. И только французы, и, конечно же, кто-то из студентов поднял шум, что Ранко не настоящий француз – из-за имени, полагаю, просто потому, что его не звали Рене – но его все равно пропустили. Однако это его расстроило. Он был таким ранимым. И странным! Он ведь не должен был учиться в Боз-Ар. Это была академия – официоз, и его хотели укротить. Тогда был век богемы, и последнее, чего ты хотел – это чтобы тебя хлопали по спине старые консерваторы. Он всегда сглаживал свою странность для них. В итоге это, к сожалению, подействовало. Он прилизывал свои работы, пока не получал их одобрения.

– Те две картины, – сказал Роман, – не кажутся прилизанными.

– Именно! Его преподаватели эти картины так и не увидели. Маленькую девочку он написал примерно в то же время, бегло так. Это была как бы я; он писал мой детский портрет по воображению. Боюсь, он совсем не угадал, но все равно в этой картине есть душа. А все, что он делал для них, получалось прилизанным, плоским и религиозным. А ведь он был атеист! Он все проходил и проходил по конкурсу, и под конец испытаний претендентов изолировали в студии в Шато-де-Компьень на семьдесят два дня. Семьдесят два! Можете представить? И давали тему для картины. Сперва у тебя было двенадцать часов для эскиза, а потом – десять недель для картины, и отходить от эскиза не разрешалось. Кто это решил, что художник не может передумать? Так что его закрыли на семьдесят два дня, а я сидела и чахла.

– А писать вам письма он мог? – спросил Роман.

– Нет! Это было худшее время в моей жизни. Я сейчас так говорю, но на самом деле я с каждым днем все больше влюблялась. Что может быть романтичнее, чем ждать любовника, запертого в замке? Я похудела на двадцать фунтов. Не помню, какую тему ему дали, но в итоге у него получилась эта застывшая пиета[106]. Смотрелось как дешевая пасхальная поделка, так я подумала. И он выиграл. Вообще-то, выиграли трое студентов, что вызвало скандал. В прошлом году премию не присуждали, а еще годом раньше кому-то пришлось отказаться от премии по какой-то дурацкой причине, так что оказалось три вакантных места на Вилле-Медичи в Риме, куда отправляли победителей конкурса. В любой другой год, если по-честному, Ранко бы не выиграл. Все на самом деле понимали, что это третье место, и сам он понимал. Так что, вы можете представить: любовь моей жизни удаляется от мира на пару месяцев и выигрывает от трех до пяти лет в Риме. И даже теперь мы не могли пожениться, потому что для жены там места не было. Он был окрылен, а я раздавлена.

– Вот ведь как, – вмешалась Дэбра. – Я понимаю – посвятить жизнь памяти кого-то великого, но он был сволочью.

Йель вынужден был молча согласиться. Может, Ранко не был плохим парнем – похоже, такой шанс как эта премия выпадает раз в жизни – но, если бы молодая Нора пришла к Йелю за советом, как ей быть, он бы сказал ей обойтись малой кровью и жить дальше.

– Дальше, – продолжила Нора, – тем летом случились две вещи. Одну вы уже знаете: тот ужасный тип застрелил эрцгерцога, и началась война, впрочем, меня это не сильно задело. Но тут внезапно умер мой отец. Так что в один миг поездка Ранко в Рим была отложена, а в следующий меня призвали домой.

Роман сочувственно промычал и подчеркнул слово «умер» в своих записях.

– Началась сплошная неразбериха, можете представить. Я не собиралась покидать Париж, я была готова остаться с Ранко. Я почти радовалась этой войне, по ужасно эгоистичной причине. Но в Париже становилось опасно, а смерть отца означала, что у меня больше не было денег на обучение. А потом, в августе, Ранко объявил мне, что его призвали. Я даже в уме не держала такой вероятности. Я проплакала два дня кряду и решила ехать домой. Времечко для отъезда было адово – все разом бросились заказывать билеты на пароходы. Я вернулась в Филадельфию, к маме, и стала давать уроки рисования каким-то кошмарным детям.

– Но вы вернулись, – сказал Роман. – Все остальные картины, они были позже, да?

– Да, – согласилась она.

И тут ее стал бить глубокий, мокрый кашель, так что она закачалась всем телом. Дэбра вскочила со стула и бросилась на кухню. Йель тоже встал, не зная, что делать. Он успел привыкнуть к кашлю от плазмоклеточной пневмонии (ПКП), сухому и отрывистому – столько раз он слышал его на улицах и в барах – наводившему его на мысли о средневековой чуме. Он вспомнил Джонатана Берда, старого соседа Нико, который говорил: «Хотел бы я со всем этим кашлем хоть что-то выкашлять». Но Нора кашляла так, словно вот-вот захлебнется. Дэбра вернулась с салфеткой и очередным стаканом воды.

Йель вышел в столовую, позвав за собой Романа. Меньшее, что они могли – это не смущать Нору.

Роман прошептал:

– Он погиб на войне, да? Ранко Новак.

Йель пожал плечами:

– Сдается мне, вряд ли это история со счастливым концом.

– История прекрасная, – сказал Роман. – Обреченная любовь.

– Разве? – хмыкнул Йель.

И его стал разбирать смех. Это было ужасно, ведь Нора продолжала кашлять, и Роман выглядел обиженным. Но мечтательное лицо Романа и его голос высекли в душе Йеля искру черного юмора. Как прекрасна обреченная любовь! Как величаво и атмосферно мы покидаем друг друга! Как чудесна война, убивающая нас, как поэтичны болезни! Ему хотелось позвонить Терренсу и сказать: «Вы были как Ромео и Джульетта! Ромео и Джульетта, умершие, выблевывая внутренности. Тристан и Изольда весом девяносто фунтов[107], оба лысые. Это прекрасно, Терренс. Это прекрасно!»

– Ты окей? – спросил Роман.

Кашель Норы стал наконец стихать.

– Может, нам уже пора? – сказал Роман.

И тут в дверях появилась Дэбра с тем же предложением.

– Мне не следовало столько позволять ей говорить, – сказала она. – Как насчет завтра?

Предложение было отличное: это обещало еще одну ночь здесь, вдали от Чикаго и всех, кого Йель знал. Если бы только он мог растянуть это на неделю, а потом на месяц. Здесь не было никаких плакатов, призывавших его пройти тестирование. Он мог бы остаться в доме Норы, услав Дэбру жить своей жизнью.

Начиная с восьми лет Клэр приходила по субботам помогать Фионе в магазине. Фиона только недавно стала управляющей, и поначалу ей требовалась уйма времени, чтобы разобраться с бухгалтерским балансом и зарплатной ведомостью на древнем и капризном компьютере. Она забирала Клэр из балетной студии и мчалась назад на работу, к закрытию магазина. Клэр бродила вдоль витрин, вытирала пыль и выравнивала товары. Иногда она подходила к Фионе и говорила, что какая-то лампочка перегорела, и Фиона давала ей планшет, чтобы она написала, какая именно.

А иногда Клэр брала с собой подружку, которую прельщала возможность прогуляться по пустому магазину, пока на улице зажигались фонари, представляя себя запертой в старом особняке.

Магазин был нарядным, просторным и ухоженным: два этажа красиво оформленных гостиных, столовых и клозетов. Иногда Фиона просила Клэр выровнять дамские туфли, и через час выглядывала из кабинета и видела, что шпильки расставлены по цвету радужным спектром. Не реже она видела, как Клэр сидит на одном из диванов, уставившись в пустоту, не сделав ничего из того, что просила Фиона. На самом деле, это было не важно – она по большому счету просто придумывала ей задания – но школьные учителя говорили, что Клэр была такой и в классе: она могла перестать делать задание и отключиться от всех, начав рисовать деревья, не отрываясь от своего занятия даже на переменах.

Однажды зимой случилась жуткая метель, и подружка Клэр по балетной студии, София, стала волноваться, что не сможет попасть домой. По крайней мере, они с Клэр с удовольствием изображали беспокойство. «Ты можешь спать на полосатой кровати наверху, – сказала Клэр, – а я лягу спать на Втородушке». Втородушкой она называла кожаный диван, который стоял в магазине уже второй год. София сказала: «Утром надо будет переодеться в новую одежду. Подобрать себе прикид».

Однако София жила всего в шести кварталах от магазина, и в семь вечера Фиона позвонила миссис Нгуен и сказала, что с радостью проводит девочку домой. Она сказала подружкам, что пора идти. София немного похныкала, но Клэр хранила молчание. Только когда они отвели Софию домой и шли по Кларк-стрит, Клэр плюхнулась в снег на обочине и прокричала: «Ненавижу тебя!» Она не плакала, просто надулась, точно злобный красный шарик.

Фиона в то время крутила роман с Дэном с йоги, и как раз тогда у них началась самая нервозная фаза. Дэн каждый день в обед писал ей электронные письма, а если в какой-то день письма не было – как в тот день – Фиона надумывала всевозможные напасти, как то: он внезапно воссоединился с женой, с которой разводился, или вдруг проснулся и решил, что Фиона ему надоела. Она была уверена, что любит его, что никого за всю жизнь не любила сильнее, но, когда они виделись, когда ему удавалось выскользнуть из дома, который он все еще делил со своей бывшей и детьми, и они встречались с Фионой в отеле или в ее магазине – они выключали свет и занимались любовью на том самом диване, который обожала Клэр, – она понимала, что в нем нет ничего особенного. Русый парень с приятными глазами и средним интеллектом. Словно из рекламы страхового агентства. Однако той зимой из-за него она словно блуждала в тумане, и когда Клэр плюхнулась в снег, Фиона могла только молча смотреть на нее.

Будь они дома, она могла бы отчитать Клэр за такие слова. Но здесь разъяренная Клэр могла выскочить на дорогу или запрыгнуть в автобус. Фиона долго стояла между Клэр и улицей. Редкие прохожие улыбались ей сочувственно. Ветер кидал всем снег в лицо.

Наконец, она положила руку на спину Клэр, и та закричала. Как она вообще почувствовала прикосновение через парку? Она завопила: «Оставь меня навсегда!»

Какая-то женщина остановилась рядом, она нагнулась к Клэр и спросила с ямайским акцентом, мол, ее ли это мама.

Клэр от неожиданности сказала да.

Женщина распрямилась и сказала: «Просто берите ее и несите. Последний раз, пока она не слишком большая».

И хотя Фиона ожидала, что Клэр будет брыкаться и кусаться, она наклонилась и обхватила ее, собравшуюся в комочек. Клэр прижала ноги к груди и не двигалась. Через квартал она разрыдалась на груди у Фионы, и к тому времени, как они подошли к дому, она так тряслась, что Фиона стала бояться, что это какой-то припадок.

Почему она сразу не подняла ее из снега? Почему ей должен был это подсказать посторонний человек?

Она положила Клэр на кровать, расстегнула молнии на их куртках и прилегла рядом, и Клэр не стала отпихивать ее в кои-то веки, пока Фиона касалась ее ледяными руками.

В роддоме, после рождения Клэр, Фиона была так подавлена гормонами, и паникой, и тоской, и страхом, и виной, и отвращением, что, когда Дэмиан принес ей новорожденную – это невозможно крохотное, чуждое, пылающе-розовое тельце – Фиона сказала ему унести ее, на всякий пожарный. Ее осаждали кошмарные лихорадочные видения о том, как самка душит своего детеныша и пожирает. Фиону, как оказалось, действительно лихорадило, и когда она пришла в себя, через пять часов, Клэр успели дать бутылочку. Фиона была в бешенстве – во всех книжках говорили не делать этого – но, когда ей принесли Клэр для обучения кормлению, у нее ничего не получилось. Клэр не брала грудь, а у Фионы не было молока. Медсестра заверила Фиону, что молоко приходит, когда младенец берет грудь. Но Фиона, столько плакавшая и потевшая, не могла представить, чтобы ее тело выделяло что-то, кроме соляного раствора.

«У тебя столько всего происходит, – сказал Дэмиан. – Уверен, это что-то психологическое».

Он сказал это, чтобы подбодрить ее, но Фиона восприняла это как приговор: это была ее вина, а не просто сбой в организме.

Она так и не смогла кормить грудью, несмотря на старания трех консультантов по грудному вскармливанию. Клэр страдала недовесом и кусала грудь Фионы до крови, так что у нее началась опасная инфекция, и в итоге было решено прекратить дальнейшие попытки для общего блага.

И не сказать, что это было так уж важно! Целые поколения прекрасно вырастали на смесях. Фиона не скупала все руководства Ла Лече[109] по детскому питанию. Но в тот вечер, когда она лежала на кровати с восьмилетней Клэр, ей вспомнилось с поразительной ясностью, какую обреченность она почувствовала от понимания, что этот младенец никогда не сможет получить от нее утешения – что ей нечего дать дочери, ни в тот, первый день, ни потом.

И она снова вспомнила это теперь, глядя из окна Ричарда на заходящее солнце, и ее настигло то же абсурдное чувство, что и в тот зимний вечер, когда Клэр было восемь – что они уже упустили свой шанс, навсегда. Что их разлад случился не вчера, а давным-давно, и они до сих пор ощущают его отголоски. И лучшее, на что они могут надеяться – это чтобы рана хорошенько затянулась.

Йель ничего не сказал Биллу о своем проколе с Дэброй. Он сообщил ему, что Нора назвала несколько главных дат и поделилась общими сведениями, но с конкретикой у нее было неважно.

– Роман все это напечатает для тебя, – сказал он. – В том числе массу историй о Ранко Новаке!

Он картинно хохотнул, и ему стало от этого противно; он неожиданно проникся Ранко.

На столе его ждала записка от Эсме Шарп, он позвонил ей и в итоге обмолвился, что ему негде жить, и она настояла, чтобы он переночевал у них, в башне Марина-Сити, на пятьдесят восьмом этаже, поскольку Эсме с Алленом проводили всю зиму в Аспене.

– Оставайтесь сколько хотите! – сказала она. – Можете поливать денежное дерево.

Это было достаточно далеко от Бойстауна, чтобы Йелю не грозило натолкнуться на Чарли. Он хотел бы увидеть его в ближайшее время, хотел бы наорать на него, выпалить все, что еще не прокричал, но только когда он будет к этому готов. Ему не хотелось наткнуться на него у банкомата.

Эсме подчеркнула, что он может спать в хозяйской спальне, но Йель устроился в небольшой гостевой комнате, с балкончиком и полками книг по архитектуре. На кухне была стойка с вином, и Эсме сказала, что его «лучше допить прежде, чем я до него доберусь». В гостиной стояла лучшая стереосистема, какую Йелю доводилось слушать, и полка с CD: классика, опера, мюзиклы и Синатра. На своих устройствах он бы слушал The Smiths, и это нисколько не помогло бы ему; если ему, возможно, осталось жить всего несколько лет, не лучше ли слушать Бетховена? Из окон открывался вид на реку и башню Сирса[110]. Ночью город под ним превращался в плеяду желтых и красных огней.

Когда-то давно, когда Чарли впервые взял его в «Бистро», на этой же улице, он зачарованно взирал вблизи на две башни Марина-Сити, на гигантские лепестки, оказавшиеся стилизованными балконами. Теперь же, стоя на балконе, Йель поражался, какие низкие здесь перила, как легко высокий человек мог потерять равновесие и перевалиться через край, как легко было встать на них и прыгнуть.

Он не собирался делать этого, даже если тест на вирус окажется положительным. Потому что ВИЧ-инфекция не означала, что ты заболеешь в текущем году или в следующем. Он думал, что если ему суждено ослепнуть, тогда бы он мог решиться на это. Если бы он не мог прожить день, чтобы не обосрать себе штаны. Тем летом они с Чарли встретили одного парня в баре, который рассказал им о своем любовнике, поклявшемся покончить с собой, когда не сможет танцевать. А потом, когда он не смог танцевать, он решил подождать, пока не сможет есть. А когда он не смог есть, он сказал: «Когда не смогу говорить».

«Он этого так и не сделал, – сказал парень. – Он боролся до последнего вздоха. И о чем это вам говорит? О чем это вам говорит?»

У Йеля с Чарли не было на это ответа, как и у того парня.

Фиона тщательно выбирала одежду: серые слаксы, синяя блузка, черные туфли на каблуках. Она могла бы доехать на метро, но ей не хотелось морочиться с пересадками и впитывать чужие запахи. Так что она перешла мост в стороне от съемочной площадки и взяла такси до самого восемнадцатого, по адресу, располагавшемуся, как оказалось, у подножия Монмартра.

Сесилия сказала ей: «Помни, что у тебя есть время. Тебе не нужно решать все сразу». Но Сесилия не знала Клэр – как одно неверное движение могло заставить ее исчезнуть. И Сесилия, хотя ей не терпелось узнать те немногие подробности, которые выяснила Фиона об их внучке, не хотела лететь в Париж. «Я только все испорчу», – сказала она. С каких это пор Сесилия стала разбираться хоть в чем-то?

Фиона не знала, чего ожидать от заведения под названием «табак-бар», но на деле это оказался просто бар. Уютная пещерка, вроде тех, что легко найти в Роджерс-парке. Кинопостеры, рождественская гирлянда, развешанная вдоль полок с бутылками. Было чуть раньше полудня, и в зале расположились немногочисленные посетители, в основном мужчины, в основном одинокие.

Фиона не чувствовала ног.

Она расправила плечи и подошла к женщине за стойкой – определенно не Клэр – и сказала:

– Je cherche Клэр Бланшар. Elle est ici?[118]

Женщина окинула Фиону взглядом «о, это вы» и что-то быстро сказала, чего Фиона не разобрала. Она скрылась за дверью с краю бара.

И вдруг: Клэр. Смахивает волосы с лица. Делает глубокий, живительный вдох.

Это были глаза Клэр, темные ресницы. Карий мрамор ее радужек.

За ней стояла другая женщина, уставившись на Фиону. Она что-то тихо спросила у Клэр, и Клэр кивнула.

Она выглядела похудевшей, но здоровой – щеки розовые, черные волосы небрежно собраны на затылке – и ошарашенной, застигнутой врасплох. Чего не могло быть.

Фиона представляла тысячи разговоров, которые у них могли бы быть, сотню вариантов окончания их встречи, но она не продумала, как быть со своим лицом, своим телом. Клэр натянуто улыбнулась, смущенной улыбкой.

В итоге Фиона смогла лишь сказать:

– Привет.

Клэр вышла из-за стойки и легко обняла ее, как обнимают далекую родственницу.

– Рада тебя видеть, – сказала она.

На Фиону вдруг нашла злоба и чувство нелепости. Она потратила столько времени, денег и нервов, а та, кого она искала, обнимает ее так буднично и не думает падать ей на грудь и просить спасти ее. Перед ней стояла незнакомая взрослая женщина, такая собранная. Ее волосы чуть потемнели, а лицо изменилось, но не оттого, что похудело; кости оформились, глазницы стали глубже. Она совсем не походила на первокурсницу, как и на залитую солнцем молодую женщину с видео в слабом разрешении.

– Мы можем пойти куда-нибудь поболтать? – сказала Фиона.

– Я думала, мы посидим здесь.

Она сказала это так уверенно, словно тренировалась до этого. Словно женщина за стойкой будет присматривать, чтобы Клэр сегодня никто не похитил.

Они уселись в углу, под телевизором, показывавшим футбол. Редкие посетители смотрели в их сторону – не на Фиону с Клэр, а на футбол. Фионе хотелось чего-нибудь выпить или пожевать, чтобы как-то закрепить их за этим столом. Чтобы быть уверенной, что их встреча продлится не меньше приема пищи, а не закончится через минуту.

– Мне нужно знать, что ты в порядке, – сказала Фиона.

Ей хотелось коснуться рук дочери, почувствовать, загрубели ли они или нежные, как и раньше. Ей хотелось завести волосы ей за ухо.

– Мы в порядке, – сказала Клэр.

– У тебя дочка.

Клэр улыбнулась.

– Я учу ее английскому, не волнуйся.

– Я вообще-то волновалась о другом.

Клэр достала телефон из кармана передника, который Фиона только сейчас заметила – белый передник, завязанный вокруг талии, поверх черной юбки и черной рубашки.

– Держи, – сказала она, нажав на телефон, и положила его на стол, перед Фионой.

Маленькая девочка стояла на трехколесном самокате, ветер развевал волнистые волосы по ее лицу.

Фионе хотелось схватить телефон и мотать картинки одну за другой, увидеть, сколько их до и сколько после. Но она только сказала:

– Она красавица.

– Курт женился. Он иногда присматривает за Николетт, пока я работаю.

Она произнесла это имя по-французски – Ни-ко-летт – и Фиона не осмелилась спросить, назвала ли Клэр дочь в честь Нико, в честь своего дяди, которого она никогда не видела, но в чьей тени она выросла. Фиона боялась услышать как да, так и нет.

– Она в школе? – сказала она.

– Ей только три.

– Ты родила ее в Колорадо?

Клэр встала, подошла к стойке и высморкалась в салфетку. Фиона заволновалась, что она не вернется за стол, но напрасно.

– Ага, ну да, – сказала она. – Это было начало конца. Они… я рожала на дому, и все пошло не очень хорошо.

– Ох. О боже, милая.

– Я потеряла много крови, реально много, а мне не давали вызвать скорую. Так что Курт угнал машину – была там одна машина – и отвез нас. Я чуть не умерла. Неделю лежала в больнице. Но потом они нас забрали. Думаю, они поняли, что мы могли их засудить.

Твоя мать должна была стоять рядом, когда ты рожала, должна была кричать на врачей за тебя и заботиться, чтобы ты отдыхала. Изменилось бы что-то, если бы Фиона разрешила своей матери присутствовать в роддоме? Настояла бы ее мать на том, чтобы прикладывать малютку-Клэр к ее груди, позаботилась бы, чтобы они спали вместе? Эта мысль больно ударила Фиону, прямо в живот, вместе с осознанием того, что отношение к ней Клэр в точности копировало ее собственное отношение к своей матери. Она соизволила позвонить матери только на третий день после родов. Она ведь… о господи.

– Как ты оплатила больничный счет?

– Ну, мы вообще-то не оплатили. Мы типа смотались до того, как они спохватились.

– И тогда ты оттуда уехала?

– Николетт был месяц. Мы за это время собрали немного наличности. То есть нам не полагалось иметь свои деньги, но Курт держал кассу на фермерском рынке, так что. И он написал своей подруге в Париж, которая нам помогла. На которой он в итоге женился.

– Милая, – сказала Фиона, – я просто рада, что ты выбралась.

Она имела в виде и секту, и эти отношения.

– Я какое-то время работала в магазине для художников, – сказала она и улыбнулась. – Тебе бы там понравилось. Ему уже двести лет. Моне покупал там кисти.

– В каком?

Клэр посмотрела на нее с удивлением – откуда Фиона могла знать названия парижских магазинов для художников? – и вместо того, чтобы сказать ей, что она обошла их все, пока искала ее, Фиона сказала:

– Там могла что-то покупать тетя Нора.

– Хорошая была работа, – сказала Клэр. – А потом Курт начал воровать со склада. Он заходил, когда я закрывалась, и тырил вещи, раз за разом. Я этого не знала. Все равно меня уволили. Но не арестовали. А его – да. Тогда мы и расстались.

– Он на наркотиках?

– Сейчас он совершенно чист. Иначе я бы не позволила ему сидеть с Николетт.

Фиона пристально взглянула на нее.

– Ма-а-ам, – сказала Клэр, подражая подросткам, что вышло бы забавней, если бы в прошлый раз, когда Фиона видела ее, она не была подростком. – Что привело тебя в Париж?

Без всякой иронии.

– Я просто подумала, – сказала Фиона, – что будет здорово потратить три года и несколько тысяч долларов, выслеживая дочь. Ну и посмотреть на Эйфелеву башню заодно.

– О, – Клэр напряглась, но было заметно, что она польщена. – Не нужно было так беспокоиться.

– Клэр, у тебя теперь ребенок. Ты разве не понимаешь? Разве ты бы… Если бы твоя дочь…

Фиона не могла заставить себя произнести имя девочки. Это было бы вторжением, привилегией, права на которую ей не давали.

– Это другое, – сказала Клэр.

Возможно, в ее голосе прозвучало обвинение, но Фиона не стала к этому цепляться, а сказала:

– Твой отец в порядке.

– Я знаю.

– Откуда?

– Ну, у нас есть гугл. Там видно, когда он читает лекции. И твой магазин, похоже, не бедствует, так что я решила, ты тоже в порядке.

Фионе хотелось спросить, понимает ли она, что последние три года отказывала своим родителям в праве знать, жива она или мертва. Она хотела хотя бы понять, почему. Но к этому надо подобраться попозже. Если спросить об этом сейчас, взорвется бомба.

– У Карен рак груди, – сказала она. – Поэтому он не прилетел. Ей назначили облучение.

Клэр не выразила особого интереса.

– Это плохо?

– Ну, это рак. Но, похоже, излечимый.

– Она тоже подсядет на эту тему с розовыми ленточками, да? Будет ходить на все эти марши и всем трындеть об этом?

В прежние годы Фиона могла бы отчитать ее – она всегда следила за тем, чтобы о Карен говорилось с уважением, старалась сохранять хорошие отношения – но сейчас она дала себе волю рассмеяться, и словно гора с плеч свалилась.

Фиона достала из сумочки конверт и написала на обороте телефон Дэмиана.

– Ему сейчас трудно, – сказала она, – и, если он сможет услышать твой голос, я знаю, ему станет легче.

Клэр взяла конверт равнодушно и засунула за передник.

– Ты здесь законно? – спросила Фиона шепотом.

– Сложно сказать. Мне не грозит арест, ничего такого. Я просто превысила срок. Но я могу уладить это.

– А почему не приехать домой? В Чикаго.

– Скажи еще, что ты ничего не трогала в моей комнате.

Она трогала, слава богу, иначе эти слова задели бы ее. Кровать Клэр по-прежнему была на месте, и комод, и книжки, но сразу после того, как она первый раз уехала в Колорадо, Фиона поставила туда швейный столик, и не ограничилась этим.

– Я пробуду здесь еще неделю или две, – сказала Фиона. – Ты помнишь Ричарда Кампо?

Это был глупый вопрос. Одной из его канонических работ считалась фотография с маленькой Клэр, плачущей на руках у Дэмиана. Эта фотография до сих пор висела в Массачусетском музее современного искусства. Клэр написала по ней сочинение в колледже.

– У него открывается выставка в Помпиду в понедельник. Я остановилась у него.

Ей вдруг захотелось сделать вид, что это была главная причина ее прилета в Париж, а Клэр была на втором месте, но зачем? Из гордости? Она столько раз совершала эту ошибку с Клэр – притворялась, что любит ее меньше, чем на самом деле. Подготавливала себя к тому, что ее сердце будет разбито, как привыкла поступать с мужчинами. (Когда они с Дэмианом первый раз пошли на парную терапию, терапевт в итоге спросил ее: «Чего вы боитесь, если полностью откроетесь ему?» И Фиона, уже в слезах, выкрикнула: «Что он умрет!» Терапевт такого явно не ожидал. Это был не очень хороший терапевт.)

– Я буду здесь по крайней мере столько, – сказала она, – чтобы увидеть его выставку. Я бы хотела, чтобы ты вернулась со мной домой, но, – она подняла руку, предотвращая возражение Клэр, – если ты совершенно не хочешь этого, я бы хотела побыть здесь какое-то время. Может, я смогу помочь тебе с младенцем. Ты мне хотя бы дашь свой номер?

– Она не младенец. Ей три.

– Я бы так хотела помочь, милая.

Клэр решительно не дала Фионе номер, но разрешила ей прийти через два дня, а дальше будет видно.

Женщина за стойкой позвала Клэр, указав на часы, и Фиона подумала, не условились ли они заранее: Позови меня через шесть минут, если я не дам отбой.

– Я не против, чтобы ты была здесь, – сказала Клэр, – но мы в порядке.

– Я знаю, что в порядке. Я вижу. Я всегда в это верила.

Отчасти это было правдой.

Йель все ждал, когда Джулиан выйдет на улицу, но Джулиан не хотел, чтобы его кто-нибудь увидел. Он собирался скрываться здесь до воскресенья, до самого вылета в Пуэрто-Рико. Там жил его школьный друг, и он планировал остановиться у него – а дальше он не был уверен ни в чем, кроме того, что ему будет тепло.

«Может, махну на Ямайку, – сказал он, а Йель ему: – Джулиан, на Ямайке таких, как мы, убивают».

И Джулиан пожал плечами с недовольным видом.

Джулиан почти все время проводил, запершись в хозяйской спальне или качаясь в фитнес-клубе Марина-Сити в спортивной форме, которую он выудил из гардероба Аллена Шарпа. Насколько мог видеть Йель, он ничего не принимал, однако он не мог знать, что делал Джулиан в течение дня. Каждый вечер в 18:30 Джулиан появлялся в гостиной и включал передачу «Колесо Фортуны», и Йель не понимал, что его там привлекает; он ни разу не попытался отгадать ответ. Когда после каждого раунда победитель шел делать покупки на маленькой витрине, Джулиан спрашивал вслух, выберет ли этот тип статую далматинца. Этим его участие и ограничивалось.

В полдень на следующий день Серж получил электронное письмо. Фиона не помнила, чтобы называла свой адрес Фернану, арт-критику, но либо она это сделала (захмелев от вина и потери крови), либо он узнал адрес у Ричарда.

«Вот что сумел найти мой скоростной друг, – написал Фернан, – но он не очень старался. Он говорит, это 1911 год. Ранко Новак – третий ряд, второй слева. Если нужно что-то еще, дайте мне знать в деталях! Рад помочь другу Ричарда. Наилучшие пожелания вашей пострадавшей руке».

Фиона кликнула по приложенному фото. Молодые усачи, сидящие пирамидой – десять в первом ряду, семь во втором, и так далее – уставившись больше друг на друга, чем в камеру. На коленях первого ряда лежал скелет. На коврике перед всеми сидела нагая женщина, повернувшись к камере своей широкой спиной. Пародийная фотография, дурашливый групповой снимок, по версии Прекрасной эпохи.

Фиона отсчитала пальцем вторую фигуру в третьем ряду. Темные вьющиеся волосы, длинная прорезь рта. Волосы прилизаны и разделены на пробор посередине. Узкий небрежный галстук-бабочка.

Что в нем было такого особенного? Она не знала, чего ожидала, но явно чего-то большего. Ранко Новак стоил семидесяти лет поклонения. Ранко Новак был невосполнимым, дырой в центре вселенной Норы. И вот он какой? Лицо, два глаза, два уха.

Что ж, попробуй скажи такое любому влюбленному.

Она увеличила фото. Лицо не сделалось яснее, только крупнее.

Роман Фионы с Дэном начался с разговора после йоги в кафе за углом, где они пили сок и он спросил, что она думает о словах учителя про избавление от привязанностей.

Он сказал: «Взять хотя бы деньги. Если бы я захотел стать монахом, я мог бы отказаться от машины и переживал бы об этом не больше недели. Но вот люди. С ними труднее».

Они в тот день долго сидели и говорили.

«Я всегда считала гусей такими забавными, – сказала Фиона, и Дэн стал смеяться. – Нет, я это к тому, что они ведь находят себе пару на всю жизнь, да? А на вид совершенно одинаковые. Они и есть совершенно одинаковые! Как отличить одного гуся от другого? То есть у них – что, у всех свой вкус в музыке? А гусь узнает свою пару за несколько миль».

«А себя мы считаем такими особенными», – сказал Дэн, и Фиона поняла, что он уловил ее мысль, и почувствовала, что начинает влюбляться. – Истинная любовь и так далее. Думаешь, у нас все так же произвольно, как и у гусей?»

«Но беда в том, – сказала она, – что даже если ты это знаешь, ничего не меняется».

И вот, сотню с лишним лет спустя, перед ней Ранко Новак. Лицо среди лиц, как гусь среди гусей. Его давно не стало, и Норы не стало, но что же осталось от страсти, поглощавшей их? Если бы Фиона смогла убедить себя, что эта страсть до сих пор витает в мире – развоплощенная, остаточная страсть – как чудесно было бы верить в это.

У Романа на левом плече был след после прививки от оспы: неровный кружочек из тысячи крохотных точек. Йель мог дотронуться до него пальцем. Или языком.

Фиона не спала всю ночь, дожидаясь утра. Когда Ричард пошел в душ и некому было остановить ее, она вышла из дома на жуткие тихие улицы. Киносъемку приостановили; вагончики стояли на прежних местах, ограждения были сдвинуты к зданиям. Почти на каждом углу виднелись десантники в красных беретах, с автоматами, словно какой-то ребенок рассыпал по всему Парижу игрушечных солдатиков. Фиона, вопреки ожиданию, поймала такси. Водитель оказался кем-то вроде сомалийца или эфиопа. Он ехал молча. Приехав к бару, где работала Клэр, Фиона увидела, что вход забран рольставней, на которой висело написанное от руки объявление, и сказала водителю ехать обратно.

Озеро Мичиган, невозможно синее, зеркалит утренний свет в сторону города.

Серж сказал, что телефонные сигналы глушатся по всему городу. Поэтому, возможно, Фионе не звонила Клэр, а равно и Сесилия, которой не было с полудня.

Тревожность Фионы в течение дня одновременно и возрастала, и убывала. Убывала потому, что было названо множество имен погибших, и среди них не оказалось ни Клэр, ни Николетт. Возрастала потому, что она до сих пор ничего не знала о них. И опять же убывала при мысли о перебоях со связью. И возрастала всякий раз, когда она снова думала о неизвестности.

В шесть вечера Сесилия наконец позвонила по домофону.

– Он со мной, – сказала она.

Сложно было сказать, насколько – если вообще – Сесилия с Куртом помирились на этот раз. Одно то, что он пришел с ней, уже что-то значило. Но от них исходила тревожность, и Фиона почувствовала, что это скорее два человека, помогающие друг другу в кризисной ситуации, чем мать и сын после примирения. Они сели на диван в паре футов друг от друга. Фиона понимала, что Сесилии должно быть больно, но сама она, как мать, не посмела бы оборвать связь со своим ребенком и признать поражение. Что ж, это, конечно, не стоит путать с тем, как ее родители поступили с Нико. Сесилия оберегала себя после того, как Курт обворовывал ее и лгал ей, снова и снова. Она не прогнала беспомощного подростка. И все же.

– Я оставил ей три сообщения, – сказал Курт.

Он объяснил, что женщина, делившая с Клэр кухню, нашла бы способ дать ему знать, если бы случилось что-то плохое, если бы Клэр не вернулась домой.

– Я беспокоюсь, но у меня нет причины для беспокойства. Исключено, чтобы так поздно ее не было дома.

Фиона не собиралась кричать, но невольно повысила голос:

– Ты не можешь просто поехать туда?

– У нас это не… у нас договоренность. Не юридическая договоренность, но, если я вдруг покажусь не в свой день, она порвет со мной. Она дала это понять предельно ясно.

– Но в экстренной ситуации… – сказала Сесилия.

– Нет, – сказал Курт.

Прямо за окном взвыла сирена. Звук был коротким – может быть, полицейский сигналил кому-то, чтобы не останавливались на перекрестке. Однако все трое вздрогнули, и сердце у Фионы застучало, как у хомячка.

– Дай мне адрес, – сказала она. – Я скажу, узнала у кого-нибудь в баре, а если это не сработает, скажу, что выведала у тебя хитростью. Вломилась к тебе в квартиру и прочитала на конверте, – что было недалеко от истины. – Нет, подожди, я скажу, что адрес выяснил детектив.

Сесилия положила руку на колено Курту.

– Ведь так будет лучше? – сказала она. – Тогда ты будешь знать, что они в безопасности.

От прикосновения Сесилии он скорее расслабился, чем ощетинился.

Даже если Фиона не добьется для себя ничего хорошего, она, по крайней мере, сможет считать себя причастной к воссоединению семейства Пирсов. Может, Сесилия смогла бы сообщать ей еженедельные сводки о Николетт, наблюдая, как растет ее внучка, пока Фиона будет сидеть одна дома, в Чикаго.

Фиона дала Курту свой телефон.

– Просто впечатай мне в GPS, – сказала она. – Она думает, я с тобой сто лет не виделась.

Курт вздохнул и взял телефон.

Едва он вернул его ей, Фиона схватила сумочку.

– Если хотите, можете ждать здесь, – сказала она.

Курт пожал плечо Фионы своей лапищей.

Сен-Дени с перегороженными улицами походил на зоопарк. Таксист спросил три раза, точно ли ей нужно туда ехать.

– Я жду убедиться, вы вошли, – сказал он. – Вы здесь долго? Я жду, отвезти вас назад.

Она сказала ему, что вернется через три минуты. Она надеялась, что выйдет и скажет ему, что он может ехать, и даст дополнительные чаевые.

Прямо перед ней дверь в подъезд открыл молодой человек, так что вместо того, чтобы вникать в мешанину звонков и имен в списке жильцов, она прошла за ним в тесное пространство подъезда. Там был настоящий лабиринт, но она нашла квартиру номер восемь. У двери стояло красное пластиковое ведерко с зеленым совком.

Фиона постучалась здоровой, левой рукой, что казалось неправильным, не к добру. Клэр открыла дверь, но цепочку не сняла.

– Какого хрена, – сказала она.

– Милая, просто…

– Нет, так не пойдет.

– Я больше никак не могла связаться с тобой.

– Так не пойдет.

Волосы у нее были неряшливо стянуты на макушке. Казалось, она не спала.

– Ты в порядке?

– Очевидно.

– Я тоже, если вдруг ты волновалась.

– Слушай, она сейчас спит, – голос Клэр чуть смягчился. – Это просто… Я не могу заниматься этим сейчас.

– Я понимаю.

– Я в этом не уверена.

– Можешь хотя бы дать мне свой номер? Чтобы мне не приходилось караулить тебя на работе?

– У меня есть твой номер.

– Слушай, что в этом плохого?

– Это и есть плохое.

– Окей, – Фиона подняла руки, сдаваясь. – Ты жива, твоя дочь жива – это все, что мне было нужно. Теперь я уйду.

Клэр издала громкий сердитый вздох, значение которого Фиона не смогла определить. Фионе хотелось катиться отсюда кубарем, но весь смысл ее прилета в Париж – она и ее терапевт единодушно так решили – в том, чтобы любой ценой найти дочь. И держать объятия раскрытыми, даже если Клэр не захочет обнять ее. Быть родителем, а не ребенком.

– Звони в любое время, – сказала она. – Я люблю тебя, родная.

Клэр захлопнула дверь, ничего не сказав, даже не махнув рукой.

В тот сентябрь Катсу Татами упал на улице. Кто-то отвез его в Масонскую реанимацию, где его определили в отделение СПИДа. Тедди сообщил, что Катсу вслух желал умереть раньше, чем его состояние позволит выпихнуть его в окружную больницу. Но он стабилизировался и оказался в окружной больнице. Там его почти сразу выписали, а когда на следующий день он стал задыхаться, ему сказали, что у них уже нет свободных мест. Он прождал две недели, но не в таком плачевном состоянии, чтобы его снова приняли в Масонскую реанимацию, и наконец его снова приняли в окружную больницу, хотя уже было слишком поздно, чтобы чем-то помочь.

Йель понимал, что должен хоть раз навестить Катсу. Отчасти потому, что так будет правильно, отчасти потому, что в худшем случае его ожидает та же участь, и ему нужно заранее увидеть это и смириться с неизбежным.

Однажды вечером он вытянул последний отрезок зубной нити Джулиана, как раз достаточно на одну чистку. Он постарался не видеть в этом плохого знака, но это было непросто. Он решил навестить Катсу следующим утром, пока не стало слишком поздно.

– Для танцев был лучше всего «Парадиз», – сказал Ричард. – Уверен, его тоже давно не стало.

– Мужайся, – сказала Фиона. – Теперь это «Уолмарт»[130].

– Нет.

Он повернулся к ней от раковины, с рук капала вода. Они были у него в студии, и Серж, примостившийся в углу на складном стуле, слушал их с изумлением. Сесилия сидела с Фионой за большим деревянным столом. На ней была бежевая водолазка, благодаря цельной простоте которой она выглядела защищенной – от городского хаоса, от ядовитых стрел родных людей.

– Они словно пытались быть символичными, – сказала Фиона. – По крайней мере, это не штаб-квартира республиканцев, ничего такого. Ричард, слушай, остался «Старбакс» на углу Белмонт и Кларк. Там… там не так стерильно, как ты можешь подумать. Но не как раньше. Каждую зиму у них эта суповая прогулка. Ходишь от ресторана к ресторану и угощаешься супом. Все слоняются по улицам: геи, натуралы, дети в колясках. И суп. Это прекрасно. Ты бы не хотел, чтобы он остался прежним. Потому что тот драйв, что ощущался раньше, он был завозным, и кругом витало… ну, знаешь, кругом витало отчаяние. Даже до СПИДа.

– Значит, он из этого вырос, – сказал Ричард.

– Больше нет Бойстауна! – рассмеялся Серж. – Мальчики стали мужчинами. Теперь это Мэнстаун!

Шутку никто не оценил.

– Ты когда-нибудь задумывалась, – сказал Ричард, – до чего время неуловимо?

Нет, она не думала. Совсем не думала. Она с трудом представляла, как вернулась бы в прошлое, потеряв опору под ногами.

– А я думал, – сказал он. – Уверен, я бы закатывал глаза на эту джентрификацию, но слушай, милая, я уже старый и повидал немало всякого дерьма, и я тебе говорю: радуйся, пока есть время. Это тебе не игра. Лучшее не всегда впереди. Знаю, сейчас так кажется, но это иллюзия. Может, ты оглянешься назад через полвека и скажешь: «Тогда было последнее хорошее время».

Фиона закатала рукава. Было так заманчиво считать разгульные восьмидесятые великой эпохальной битвой всей ее жизни и что она уже в прошлом. Даже ее работа в магазине, ее правозащитная и благотворительная деятельность всегда казались ей следствием прошлого. Люди по-прежнему умирали, только не так быстро, сохраняя чуть больше достоинства. Что ж, по крайней мере в Чикаго. Она считала одним из своих великих моральных изъянов то, что даже близко не испытывала такой же тревоги по поводу нестихающего кризиса СПИДа в Африке. Она все равно делала пожертвования в эти фонды, но ее беспокоило то, что она не сочувствовала всем сердцем, не проливала слез, не мучилась бессонницей. За прошлый год в мире умер от СПИДа миллион человек, и она ни разу не заплакала о них. Миллион человек! Она долго задавалась вопросом, не расистка ли она, или дело было в огромном Атлантическом океане? А может, все потому, что страдало не только африканское гей-сообщество, вирус убивал не только юных красавцев, напоминавших ей Нико и его друзей. Конечно, всякий альтруизм в какой-то мере обусловлен эгоизмом. И, может быть, у нее в сердце, в этой жизни, хватало места только для одной большой задачи, очерченной одним бедствием. Клэр, казалось, выросла в твердой уверенности, что самая великая любовь ее матери всегда была направлена на что-то, скрытое за горизонтом прошлого.

– В этом разница между оптимизмом и наивностью, – сказала Сесилия. – Среди нас нет наивных. Наивные люди не прошли настоящих испытаний, поэтому думают, что с ними такого никогда не случится. Оптимисты уже прошли через многое, и мы продолжаем вставать каждый день, потому что верим, что в наших силах не дать этому случиться снова. Или убеждаем себя в этом.

– Всякая вера – это заблуждение, – сказал Ричард.

– Во Франции нет оптимистов, – сказал Серж.

Студия Ричарда была L-образной формы: в одном конце располагались экраны, камеры и освещение, в другом – столы, компьютеры и кавардак, а посередине – где они были сейчас – зона отдыха с мини-кухней. В преддверии выставки здесь стало теснее, на полу валялись силовые кабели и упаковочный наполнитель. Фиона пришла сюда не затем, чтобы смотреть видеозаписи. Она ясно дала это понять – сейчас не время.

Было воскресенье, два часа. Назавтра был запланирован vernissage Ричарда, но все подвисло в воздухе. Вблизи бельгийской границы ловили одного из предполагаемых террористов. Как только они все собрались в студии, они закрылись на замок. Радио на стойке передавало новости Би-би-си так тихо, что не расслышать, и Серж то и дело просматривал новости в «Твиттере», но особых изменений не наблюдалось. Ричард ждал звонка из Помпиду – будет ли завтра хотя бы открытие выставки, не говоря о торжественных мероприятиях. Даже если ему дадут добро, наплыва посетителей ждать не стоило. Помпиду располагался недалеко от концертного зала «Батаклан», все еще являвшего собой «сцену бойни», согласно новостям, хотя единственные фотографии, на которые осмелилась взглянуть Фиона, показывали охапки цветов и плюшевых мишек. Несколько важных гостей ехали в Париж издалека, и бог знает, какая судьба ожидала их рейсы и поезда.

Вчера ближе к ночи позвонил Дэмиан и сказал, что Клэр прислала ему электронное письмо на его университетскую почту. Всего пять предложений, сообщавшие, что она в порядке и ему не стоит волноваться. Он продиктовал Фионе электронный адрес Клэр – Фиона, разумеется, не должна была ничего писать ей – и дважды прочитал ей вслух письмо. Без извинений, но и без злобы, без холодности. Как это отличалось от двух ее напряженных бесед с Фионой.

Что ж, претензии Клэр в основном были обращены к ней, а не к Дэмиану. Детский психолог объяснил это еще много лет назад: дети нападают на того родителя, с которым живут, на которого могут положиться. И в ходе терапии выяснилось, что Клэр понимает гораздо больше, чем они надеялись, об измене Фионы.

«Она считает, – сказал психолог, – что вы искали другую семью, лучше вашей».

Фиона убрала бумажку с почтой Клэр к себе в тумбочку. Она устояла от искушения вписать ее себе в телефон.

У Чарли воспалилось веко. Йелю сказал об этом Эшер и добавил:

– Я не собираюсь сообщать тебе обо всех мелочах, но я подумал, что скажу тебе и спрошу, как часто ты хочешь узнавать новости. В целом врачи говорят, это уже определенно можно считать стремительным развитием.

Они ехали в «шеветте» Эшера по Лэйк-шор-драйв, и им приходилось перекрикивать рев мотора. Йель стал опасаться общественного транспорта – микробов на поручнях, кашляющих людей – хотя и продолжал периодически им пользоваться. Но сегодня он устал, зидовудин вызывал слабость в ногах, поэтому попросил Эшера подбросить его до дома от группы поддержки. К тому же это был первый весенний день, когда можно было ехать с открытым окошком, а озеро казалось блестящим сланцем, по которому можно дойти до самого горизонта и спрыгнуть с края мира.

– В основном мне передают, как он наркоманит, – сказал Йель. – Типа это должно доставлять мне какое-то извращенное удовольствие.

Эшер включил радио, но там передавали одну рекламу.

– Задушить его охота, – сказал он. – Он мог бы столько хорошего сделать на эти деньги.

Около года назад, благодаря внезапному распространению телефонов доверия, различные компании стали вкладывать уйму денег в их рекламу, и газета Чарли впервые стала приносить приличный доход – более приличный, чем Йель когда-либо ожидал от голубой газеты. Кроме того, Чарли продал свою турфирму – точнее, перезаложил ее, намереваясь провести остаток жизни хоть и не в покое, зато в роскоши. И в итоге, похоже, спустил все деньги на кокс. Йель не ожидал такого, учитывая, что Чарли, по крайней мере, в прошлом, смотрел весьма критично на наркотики – и вместе с тем ничуть не удивился. Но газета тем временем разваливалась, точнее, теряла сотрудников. Рафаэль переметнулся к «Прожженным», Дуайт умер, а Глория, хоть и оставалась, но не разговаривала с Чарли. Пришли новые люди, но, как слышал Йель, они ненавидели Чарли, причем взаимно, и в целом это был кошмар.

Одним из самых неожиданных последствий кокаиновой зависимости Чарли стало то, что после того давнего, первого письма Йелю, он принялся примерно раз в месяц писать ему маниакальные восьмистраничные послания. Йель подозревал, что подобные письма получает не он один, но только для него, по всей вероятности, Чарли составлял безумные списки с названиями вроде «Какие сны мне снились о тебе» и «Все книги, которые ты оставил». Некоторые из этих писем отличались черным юмором. «Способы покончить с собой в случае победы республиканцев на осенних выборах», в числе которых был такой: дать пиявкам высосать всю его кровь и подать их республиканцам на банкете в честь инаугурации.

Чарли ни разу не предложил встретиться. После того первого письма – крика об эмоциональной помощи – он вообще ни о чем не просил. Йель стал для Чарли образом для литературных упражнений, застывшим воспоминанием, от которого всегда можно оттолкнуться. Он также ни разу не извинился, при всем своем многословии. Его письма были просто списками, а после их сменили подробные отчеты о его днях, написанные неровными печатными буквами, проминавшими бумагу: что он ел, сколько весил, проблемы с пищеварением, сюжеты фильмов, которые он смотрел. Он строго придерживался викторианской диеты, и доктор Винсент побуждал его есть больше белковых продуктов. Тереза снимала жилье неподалеку от него, и, похоже, Мартин не оставлял его ни на минуту, хотя Чарли избавил Йеля от подробностей их интимной жизни, если таковая вообще имела место. Иногда письма Чарли были вовсе не о нем. Один раз, без видимой причины, он исписал пять страниц о трансвестите по имени Ванда Луст, умершем еще до того, как Йель приехал в Чикаго.

Йель обычно выжидал несколько дней, прежде чем распечатать письмо. Наконец, садясь субботним утром за кофе, он сжимал в руке пухлый конверт и засовывал палец под клапан. Он ни разу не ответил ему. Не из вредности или упрямства, а потому, что не представлял, с чего начать.

Впрочем, эти письма смягчали его отношение к Чарли, хотя бы слегка. Теперь он виделся ему не столько негодяем, сколько жалким нытиком, каким Йель всегда на самом деле и считал его.

За последние два года он несколько раз видел Чарли издалека. Ему представлялось, что и Чарли не раз видел его, когда Йель бывал слишком рассеян, чтобы заметить это. Ему представлялось, что у Чарли сбивалось дыхание, он поворачивался и уходил с вечеринки, из бара, с совещания под надуманным предлогом, как это делал и Йель.

Йель пытался представить воспаленное веко. Припухшее, надо думать. Красное. У него самого от этого заслезились глаза.

«Шеветта» съехала с шоссе, и мотор стал гудеть потише.

– Думаю, он напуган, – сказал Эшер. – Я… окей, я просто скажу это. Он хочет увидеть тебя.

– Сомневаюсь.

– Нет, он сказал мне. Несколько раз. Видимо, подразумевается, что я должен тебе это передать

Йель хотел прислониться головой к окну, но поскольку стекло было опущено, он вынырнул макушкой в бурный воздух.

– Подумай об этом. Я просто забрасываю тебе мысль.

– Если он хочет извиниться, это одно. Я… Я подумаю о том, чтобы дать ему возможность закрыть гештальт. Но я не горю желанием держать его за руку.

– Я понимаю.

В пепельнице Эшер держал печать «GAY $» и подушечку с красными чернилами, и Йель подумал, продолжает ли он ставить эту печать на всех своих деньгах. Он взял ее в руку, провел большим пальцам по буквам. Положил обратно – чтобы Эшер мог высказывать свой гражданский протест каждый раз, расплачиваясь в «Макдоналдсе».

Йелю во всяком случае было о чем поговорить с Чарли, что рассказать, чтобы не молчать. То обстоятельство, что он не ответил ни на одно письмо Чарли, подразумевало, что у него набралась масса новостей. Чарли мог не знать о том, что Фиона поступила в колледж; ей сообщили об этом только на прошлой неделе. Ему, несомненно, уже передали, что Йель работает в Де Поле, в отделе по привлечению средств, но он едва ли знал, какая это зеленая тоска, как там все вертелось вокруг денег – ни искусства, ни красоты. Йель прошел собеседование на страховку, покрываясь потом, ответил отрицательно на вопрос о СПИДе. Доктор Ченг предъявил страховое требование на зидовудин пять месяцев назад, и оно все еще рассматривалось. Страховая компания хотела знать имена всех врачей, лечивших его за последние десять лет, и Йель волновался, что с ним поступят так же, как с Катсу – раскопают какую-нибудь болячку столетней давности или дерматолога, которого он забыл указать, после чего обвинят его в сокрытии информации. У страховщиков был на все про все целый год, тем временем Йель платил тысячи долларов из своего кармана, надеясь, что они в конечном счете вернутся к нему. Но у него, по крайней мере, была работа, рабочее место, за которое можно держаться.

Он мог рассказать Чарли, что Билл отложил выставку Норы, самое раннее, на осень девяностого, и хотя Йель был в отличной форме – спасибо, что спросил – он боялся, что не дождется ее. Он мог сказать ему, что Нора умерла прошлой зимой; что он так надеялся, что сможет хотя бы послать ей фотографии с выставки, если ее не смогут доставить в галерею Бригга, как они мечтали. Но Чарли, вполне возможно, уже не помнил о Норе.

Он мог рассказать ему, как его лимфатические узлы распухли прошлым летом, но потом снова пришли в норму, и его Т-клетки были лучше некуда, и он пил витаминные коктейли и занимался визуализацией. Он мог поделиться, что доктор Ченг сказал ему, что он не должен – ни при каких обстоятельствах – держать у себя кота с его лотком, и Роско теперь живет у Сесилии с сыном. Он мог бы сообщить, что наконец съехал из башни Марина-Сити и живет теперь на съемной квартире в Линкольн-парке, где со стен осыпается краска, но есть отдельная стиралка.

– Отвезти тебя на собрание DAGMAR[131] на следующих выходных? – сказал Эшер.

Йель никогда не понимал целей DAGMAR, отчасти потому, что значение последней буквы у них постоянно менялось: Рейган, республиканцы, репрессии, ретрограды. Каждый раз, как их не спросят, это уже что-то новое.

– Они теперь, кажется, против рододендронов? – сказал Йель.

Он вдавил печать Эшера в левую ладонь; остался легкий след красных чернил.

– Тебе станет лучше, – сказал Эшер. – Из моих знакомых все равнодушные к политике просто не высвободили свой гнев. А как высвободишь, станет намного легче. Слушай, прямое действие… прямое действие – это третья самая приятная вещь на свете.

– А вторая?

– Снять мокрые плавки.

– Хах.

Йелю вообще-то хотелось сказать да, но в присутствии Эшера его охватывал мандраж. Это не шло на пользу его нервной системе. К тому же прямое действие применительно к протестам подразумевало лежание на асфальте, глотание перцового аэрозоля, надевание наручников и посадку в патрульную машину, где летом закрывали дверцы и включали печку. Йель и в школе-то не мог отбиться от мальчишек в раздевалке. Разве сможет он постоять за себя в присутствии Эшера, против чикагских копов в третьем поколении? Он сказал, что подумает об этом. Он сказал, что у него уйма дел по работе.

Единственным местом, где он регулярно видел Эшера, была группа поддержки. Эшер всегда показывался с получасовым опозданием, ослабляя галстук. Если Йелю удавалось занять место рядом с собой – обычно он клал там свое пальто, а потом как бы невзначай убирал его – Эшер садился с ним, пожимая ему шею сзади. В остальных случаях он стоял за спинами остальных, отказываясь от предложения терапевта сесть на один из стульев, стоявших у стены. Когда Эшер брал слово, он не делился чем-то личным, своим диагнозом или его последствиями – он толкал речь. Он никогда не одобрял тестирования, но в прошлом году он вдруг резко похудел, у него начались проблемы с желудком, и врач настоял на анализе Т-клеток. Его показатель был ниже сотни. Почти на каждом собрании он разражался гневом из-за стоимости зидовудина. Словно производители были во всем виноваты, словно с этим можно было что-то поделать. Он начинал орать, что это самое дорогое лекарство в истории.

«По-вашему, это случайность? По-вашему, это не ненависть в чистом виде? Десять тысяч долларов в год! Десять тысяч ебаных долларов!»

Он никогда не давал волю слезам, никогда не рыдал об умершем друге, о том, что все они умрут, или о комплексе вины выживших.

После собраний Эшер советовал Йелю сойтись с кем-то в группе. После краткой интрижки с Россом, рыжим парнем из Марина-Сити – в основном, они просто ужинали, поскольку Росс, проходивший тестирование в первый рабочий день каждого третьего месяца, до смерти боялся любой близости, кроме поцелуев – Йель практиковал воздержание.

«Взять Джереми, с подбородком, – сказал как-то Эшер, когда они пили кофе после собрания. – Без груза прошлого, твой ровесник, изумительные руки. Я сужу по предплечьям, но экстраполирую. Вы оба положительные, он живет в квартале от тебя и финансово независим. Я не предлагаю вам съехаться, но вы можете обменяться биологическими жидкостями и получить удовольствие».

Биологические жидкости – последнее, о чем хотел думать Йель.

«А что, если существуют разные штаммы вируса? – сказал он. – Некоторые думают, что можно подцепить…»

«Это полное дерьмо. Власти хотят контролировать твою сексуальную жизнь, причем даже тогда, когда уже слишком поздно. Нет причин отказываться от секса. Просто твой круг партнеров должен поменяться».

Теперь же, в машине, Йель задумался, не затем ли Эшер звал его на собрание DAGMAR, чтобы свести там с кем-нибудь. Он хотел спросить его об этом, а еще сказать, что не знает, обижаться ему или радоваться, что Эшер всегда проявляет такой интерес к его сексуальной жизни, однако ни разу не сделал шага ему навстречу. Не то чтобы Йель давал ему такой повод. Не то чтобы он мог.

– Окажи мне услугу, – сказал Эшер, – раз уж я тебя подбросил. Либо ты идешь на собрание, либо к Чарли.

Он отвел глаза от дороги и поймал взгляд Йеля, и лицо Йеля перестало повиноваться ему. Собрав все силы, он постарался беспечно улыбнуться.

– Может, я свяжусь с его мамой.

– Неужели это действительно проходит? – сказал Эшер.

– Что проходит?

– Любовь. Она исчезает?

Йель посмотрел на свою руку, лежавшую на подлокотнике, чтобы собраться с мыслями, но Эшер неожиданно затормозил.

– Ну, – сказал Йель, – мы этого никогда не хотим. Но любовь проходит, разве нет?

– Я думаю, это самая грустная вещь на свете – разлюбить кого-то. Не возненавидеть, а разлюбить.

Это было немыслимо. Или мыслимо? Она должна была признать это. Она не спала, и был 2015-й год, и перед ней стоял человек, совершенно живой, чьи глаза, и жесты, и голос были как у Джулиана.

Фиона сидела на цементном полу студии, прислонившись головой к шкафу. Джулиан объяснял остальным, что Фиона бормотала в прихожей.

– Что это значит: слухи о моей смерти? Ричард, мне обидеться, что ты никогда не говоришь обо мне?

Серж находил ситуацию уморительной, называл Джулиана зомби, смеялся над выражением лица Фионы. Сесилия не знала Джулиана; она принесла Фионе влажное бумажное полотенце и приложила ей ко лбу.

– Фиона, – сказал Ричард, – я сам нашел его только два года назад. Мы знали, что ты не в курсе, где он был. В том и сюрприз. Но если бы я мог подумать, что ты считала его… слушай, я бы никогда не вывалил это вот так на тебя.

Сколько раз она общалась с Ричардом за последние два года? Вообще-то, ни разу. Она только написала ему перед вылетом в Париж, спрашивая, можно ли пожить у него. А до этого… что ж, ей казалось, что они общались, но только потому, что его имя часто всюду мелькало, и потому, что они были такими старыми друзьями.

Джулиан стоял над ней с беспомощным видом, гладя себя большим пальцем по подбородку. Она пристально смотрела на его лицо, на то, как оно изменилось. Помимо естественных возрастных изменений она отметила что-то вроде лицевой атрофии от зидовудина, и – она была в этом уверена – он вставил импланты в скулы, чтобы компенсировать потерю жировой ткани. Это его не красило. Пара ее волонтеров в магазине были с такими же скулами. И его лицо раздалось вширь – скорее всего, из-за стероидов – так что его черты огрубели, словно вырезанные из дерева. Он был по-прежнему красивым, но совершенно другим. Словно его воссоздали по полицейскому фотороботу.

– Я работаю в бухгалтерии «Юниверсал». Мы снимаем фильм прямо на улице Ричарда. Не то чтобы я участвовал в съемках. Меня сюда перебросили только три дня назад и засунули в унылый тесный офис.

– Где… – сказала она, – обычно…

Но у нее не было слов, чтобы закончить такой простой вопрос.

– Я в Эл-Эй. Я искал тебя на «Фейсбуке», понимаешь? Столько раз!

– Ох.

– Эй. Прости.

Она не была уверена, почему он это сказал, но боялась, что он прочитал ее мысли:

«Почему, – думала она, – этим призраком за дверью оказался Джулиан Эймс, именно он? Почему не Нико, или Терренс, или Йель? Почему не Тэдди Нэпплс, который счастливо избежал вируса, чтобы в итоге умереть в девяносто девятом году от инфаркта на глазах у своего класса? Почему не Чарли Кин, если уж на то пошло, который был засранцем, но сделал столько хорошего? Она любила Джулиана. Это правда. Но почему он?»

Она выдавила из себя улыбку, впервые за время их встречи.

– Я действительно пытался найти тебя, – сказал он. – Надо было спросить Ричарда.

Его голос остался прежним. Голос Джулиана.

– Ты спрашивал, помнишь? В прошлом году, в Эл-Эй. И я сказал, что дам тебе ее почту. Я, конечно, забыл.

– Это ничего, – сказала она.

– Я себя чувствую олухом, – сказал Ричард.

Они решили, что им всем непременно нужны сэндвичи и отправили за ними Сержа. Когда он вернулся с бумажным пакетом с пятью багетами, ветчиной и сыром в целлофане, они все сидели за столом, и Ричард находчиво разбавил общую неловкость историей о том, как Йель Тишман устроил вечеринку в честь дня рождения соседа по палате в Масонском медцентре, с которым только там и познакомился, когда узнал, что у того никого не было в городе. Йель сказал им всем принести какие-нибудь подарочки, и Фиона купила для прикола «Плэйгёл»[132], а этот парень оказался натуралом. Матерым наркоманом из южных штатов.

– Он не оценил подарка, – сказал Ричард.

Фиона все никак не могла преодолеть скованности, ощущения зыбкости, смущения. Она смотрела на свои руки. Если это были те же руки, что и всегда, тогда не было ничего невозможного в том, чтобы Джулиан Эймс сидел здесь, по другую сторону стола, жуя свой сэндвич, спрашивая Ричарда, нет ли у него салфеток.

Она столько лет считала себя единственной, чья память хранит те события, тогда как все это время и в памяти Джулиана продолжали жить все эти вечеринки, разговоры, шутки.

– Фиона, я мало о чем так сожалею, – сказал Джулиан, – как о том, что уехал. Хочу, чтобы ты знала. Я думал облегчить всем жизнь своим побегом, а на самом деле я их просто бросил. Я подумать не мог, что их не станет раньше, чем меня. Даже в голову не приходило такое. И я знаю, от Ричарда… Знаю, что ты, в частности, заботилась о Йеле. Это должен был сделать я. С ним должен был остаться я.

– С ним была и Сесилия, – голос Фионы осип, словно она молчала неделю. – Мы с Сесилией были в больнице. По очереди.

– В основном, ты, – сказала Сесилия.

– Но умер он один, – это были самые жестокие слова, которые могла сказать Фиона, не только для Джулиана, но и для Ричарда и Сесилии, и для себя. – Он умер совсем один.

Джулиан положил свой сэндвич на стол и посмотрел на Фиону, поймав ее взгляд.

– Ричард говорил мне, – сказал он. – Я знаю, как знаю и то, что это не твоя вина. Каждый мог умереть в одиночестве. Ты же понимаешь, среди ночи, если…

– Это произошло не среди ночи.

Сесилия положила прохладную ладонь на шею Фионе.

Серж неслышно спросил Ричарда о чем-то, и Ричард так же ответил ему:

– В Нью-Йорке.

Должно быть, Серж спрашивал, где был Ричард, когда умер Йель. Карьера Ричарда в то время пошла в гору.

Фиона, чтобы сменить тему, попросила Джулиана рассказать о последних трех десятках лет своей жизни.

– Если ты спрашиваешь, каким образом я до сих пор жив, – сказал Джулиан, – я понятия не имею.

Но он слегка лукавил. В восемьдесят шестом он отправился в Пуэрто-Рико и прожил там год, сидя на шее у старого друга, продавая футболки на пляже и покуривая дурь.

– Я был совершенно уверен, что скоро умру, – сказал он. – А потом, когда я услышал о зидовудине, это было как… как если ты пытаешься утопиться, а кто-то бросает тебе веревку, и ты непроизвольно хватаешься за нее.

Проблема была в том, что у Джулиана не было страховки, а этот препарат стоил больше, чем он зарабатывал за полгода, живя в Чикаго. Так что он отправился домой, в Вальдосту, в Джорджию, где мать, которая уже не чаяла его увидеть, с радостью пустила Джулиана жить в его детскую комнату и с не меньшей радостью потратила на лекарства деньги, полученные от отцовской страховки жизни, и перезаложила свой дом ради младшего сына.

– Она была святой, – сказал он. – Леди старого юга. Она была создана для церкви и вечернего чая, но оказалось, что она также создана для решительных дел.

Какое-то время она заставляла его не бросать работу – он устроился в местную кинокомпанию – поскольку отчаянно верила, что он выживет, и когда он поправится, ему будет ни к чему пробел в послужном списке. (Фиона вспомнила трогательный оптимизм Джулиана до диагноза, как он всегда верил, что эту болезнь вылечат, верил, что он вот-вот прославится. Должно быть, он перенял все это от матери.) Но ему становилось все хуже и хуже, несмотря на ее заботу, поскольку вирус выработал устойчивость к зидовудину.

– У меня наверно оставалась последняя Т-клетка, и та ущербная, – сказал он. – Я весил сто восемь фунтов[133].

– Как раз тогда я тебя и увидел, – сказал Ричард.

Фиона знала, что Ричард наткнулся на Джулиана в Нью-Йорке где-то в начале девяностых. Джулиан приехал туда с другом, посмотреть пару хороших представлений пока еще не умер. Он был в инвалидном кресле. Вот тогда Ричард и сделал ту самую последнюю фотографию с ним, третью часть триптиха. Ричард потом позвонил ей, а она позвонила Тедди, чтобы изумить его, что Джулиан продержался так долго.

– Верно. И после этого я пролежал в больнице круглый год. Та поездка в Нью-Йорк была плохой идеей, в ретроспективе.

– А дальше? – спросил Серж.

Он единственный из всех доел свой сэндвич.

– Дальше наступил девяносто шестой! Внезапно появились новые хорошие препараты! Несколько месяцев я даже не помню, настолько я был в отключке, а когда туман рассеялся, я снова был дома. Я мог шевелить руками и принимать пищу. И не успел я моргнуть глазом, как стал с выходить на пробежки. То есть это, конечно, случилось не сразу, но ощущение было такое. Долгое время – ты это оценишь, Фиона – долгое время я думал, может, я призрак. В буквальном смысле. Я думал, что, наверно, умер и нахожусь в каком-нибудь чистилище или на небесах. Потому что как вообще такое могло быть, понимаешь? Но потом я подумал: если это небеса, где же все мои друзья? Не может быть, чтобы здесь не было Йеля, и Нико, и остальных. Так что, похоже, это всего лишь старушка земля. И я все еще топчу ее.

Серж извинился и вышел ответить на телефонный звонок. Он весь день переписывался с кем-то, и хотя никто из его знакомых, похоже, не пострадал, этого нельзя было сказать обо всех знакомых его знакомых, поэтому ему приходилось обсуждать безотлагательные и тревожные вещи.

– Мой муж, – сказал Джулиан, – прошел по большому счету через то же самое. Он называет это второй жизнью. Для меня такая формулировка отдает религией, но он ведь вырос не на юге. В общем, он прав; ощущение как раз такое.

На левой руке Джулиана было кольцо, золотое обручальное кольцо.

До чего же странно, что Джулиан получил вторую жизнь, целую новую жизнь, тогда как Фиона жила последние тридцать лет в оглушительных отголосках прошлого. Она жила наедине со своим кладбищем, не ведая о том, что мир изменился, что одна из могил все это время была пуста.

– Что до матерей, – сказал Джулиан, – и до Йеля Тишмана – Ричард, я не говорил тебе, что виделся с мамой Йеля? Может, лет двенадцать назад.

Фиона распластала ладони по столу, ища опоры. Если Джулиан и вправду был призраком, то он был из тех, что терзают живых. Он повернулся к Фионе и Сесилии.

– Я работал на съемочной площадке пилотной серии этого ситкома под названием «Фолливуд»[134]. Вы о нем не слышали, он не прошел, слава богу. И она играла врача. Я бы не узнал ее в лицо, но я знал ее имя. Джейн Гринспан. Помните?

Фиона вспомнила ее нос, как у Йеля, и широкий рот. Она сотню раз видела ее на экране телевизора, а в реальной жизни только раз, и то мельком. Ту рекламу тайленола крутили несколько лет, и Фиона постепенно запомнила ее лицо достаточно, чтобы узнавать ее в других рекламах в последующие годы. Почему? Этот вопрос она слезно обращала ко всем, кто готов был слушать ее, кроме Йеля. Почему такая мать бросила его? Из всех родителей всех геев, каких она знала? Мать-актриса поняла бы сына-гея, разве нет? Для Йеля быть брошенным ею по причинам, никак не связанным с его сексуальностью, было слишком, какой-то нелепицей.

Ричард спросил Джулиана, говорил ли он с ней, и он сказал:

– Не о Йеле. Это было бы жестоко. Я не знаю. То есть как бы я вообще начал такой разговор? Я был близким другом вашего брошенного сына. А потом я подумал, вдруг она не знает, что он умер?

– Она знала, – сказала Фиона, голосом треснувшего стекла.

Она не могла дышать. Пусть ей и не хотелось выйти на улицу, она была готова сказать, что ей нужен свежий воздух. Но Серж пошел открывать кому-то и вернулся с Джейком Остином.

И она уже не могла уйти, потому что нужно было все объяснить, рассказать все заново: недоразумение, странное воссоединение, досада Ричарда, вся жизнь Джулиана.

Джейк улыбался так, словно это была самая отпадная история на свете.

– Окей, – сказал он, – должен сказать, я чувствую себя несколько оправданным. Вот почему я хотел спросить про триптих, Фиона. Потому что видел обновление. То есть ты говорила так уверенно, и я подумал, что, может, я ошибся.

Фиона не поняла его, и Ричард объяснил ей, как в прошлом году, когда Джулиан заглянул в Париж, он снова сфотографировал его. На выставке в числе прочего будет и обновленная группа из четырех фотографий.

– Квадриптих, – сказал он. – Не самое привычное определение.

– Можешь в это поверить? – сказал Джулиан. – После стольких лет я снова стал моделью!

И это было сказано настолько в духе Джулиана Эймса, настолько похоже на то, как он сказал бы это в свои двадцать пять, что Фиона подошла к нему и поцеловала в лоб.

– Я так рада, что ты здесь, – сказала она. – Я так, так, так, так рада.

Пусть они не собирались приковывать себя наручниками к фонарным столбам, ничего такого – всего лишь пройти маршем, Йель и Фиона написали на своих руках маркером номер Глории и номер адвокатской конторы Эшера, даже притом, что самого Эшера могли посадить с большей вероятностью, чем их. Глория подвернула ногу, но вызвалась быть дистанционной поручительницей для как минимум десяти протестующих, и Йель волновался, что, если их всех арестуют, у нее не хватит денег внести за всех залог и ему придется чахнуть за решеткой.

– Я не знаю человека ответственнее ее, – сказала Фиона.

Это была правда; Чарли говорил, что она единственная журналистка в мире, которая ни разу не срывала срок сдачи материала. Глория ушла из «Во весь голос» и писала теперь для «Трибуны». Йель на всякий пожарный записал еще номер Сесилии. Они с Фионой свободно повязали вокруг шеи банданы, хотя Йель сомневался, что они их защитят от слезоточивого газа. Он чувствовал себя дурацким ковбоем.

Они доехали надземкой до Кольцевой, и Йель старался не показывать Фионе, как он напуган. В прошлом он участвовал в мирной демонстрации со свечами перед больницей округа Кук субботним вечером – он проторчал там до двух утра, питаясь супом и кутаясь в одеяло с Эшером и Фионой, и другом Эшера из Нью-Йорка, но он чувствовал себя в большей безопасности. Свечи напоминали ему о религиозной службе, и довольно скоро все уже сидели. Там было всего несколько сотен человек, кое-кто с гитарами. Глупая показуха, с какой-то стороны. Настоящий марш – это нечто другое, и один до крайности усердный тип из ACT UP, позвонивший Йелю накануне ближе к ночи, сказал ему заранее сообщить друзьям и родным, куда он отправляется. А еще посоветовал надеть второй, мягкий рюкзак на грудь.

«Иногда они спасают от дубинок, – сказал он. – Так что просто напихай туда свитеров, всяких тряпок».

Но у Йеля был только один рюкзак. Он положил в него трикотажную рубашку, запасную бандану и бутылку воды. Ингалятор он положил в карман брюк, а в другой – целлофановый пакет с трехдневным запасом таблеток, на случай задержания. Восемьдесят пять таблеток, стоимостью в семьдесят с чем-то долларов, слава богу за страховку.

В понедельник поезд был забит утренними пассажирами, мужчинами в костюмах, женщинами в блейзерах, было и несколько детей в форме частных школ. Сбор был намечен на восемь, у Пруденшал-билдинг, но было уже 8:45, и они, по всей вероятности, встретят толпу во время шествия по Мичиган-авеню к офисам «Синего креста». У Йеля в кармане была сложенная ксерокопия их маршрута. Огромная петля, которая казалась слишком длинной для пешей прогулки. Следующая большая остановка намечалась перед Американской медицинской ассоциацией, а после – перед одним страховым агентством, и наконец они должны были вернуться на Дейли-плаза, чтобы усесться перед зданием муниципалитета и протестовать против того, что в больнице округа Кук вдвое сократили количество коек для больных СПИДом, а также против того, что туда не принимают женщин на стационарное лечение.

Фиона нашла место на сиденье и усадила Йеля. Вообще-то он отлично себя чувствовал, не считая того, что желудок уже несколько дней беспокоил его. И не так, как это бывало от приема препаратов – это были резкие судороги, бурление. Это могло означать начало конца, или это могли быть нервы. Как только он уселся, Фиона сказала:

– Короче, у меня проблема. Я влюбилась в профессора социологии.

– Ух ты! – Йель рассмеялся. – Безответная любовь, или ты типа набираешь дополнительные баллы?

– То есть он звонит мне. Домой. Но мы не… мы не нарушаем закон, ничего такого!

– Скажи, что ему не шестьдесят, – сказал Йель. – О боже, он женат?

– Нет и нет. Он твоих лет, примерно.

– Но ты его студентка.

– Верно. Ну, была. Экзамен на этой неделе.

– Тебе надо готовиться.

– Заткнись. Вот сдам экзамен, и что потом?

Фиона покраснела. Если она и пыталась казаться равнодушной, у нее не получалось. Как прекрасно было смотреть на счастливую Фиону, влюбленную Фиону.

– Можешь подождать, пока выставят оценки, – сказал он. – Для приличия. А потом… Ну, поняла.

– Правда? А я думала, ты будешь взывать к здравому смыслу. Ты же вроде как мой самый чуткий друг.

– Уф, ты просишь совет у того, кто с каждым днем все больше сознает, как коротка жизнь. Подожди, пока получишь оценку, а потом иди к нему в кабинет и расстегивай ширинку.

Он говорил тихо, но Фиона воскликнула:

– Это уж очень по-гейски, Йель!

Никто не смотрел на них; а если кто и услышал, то подумал бы, что она наезжает не на него, а в общем

– Я вполне уверен, с натуралами это тоже работает. Серьезно. Сколько жизней у тебя? Сколько раз тебе будет двадцать пять?

Фиона подняла бровь. Брови у нее были темнее волос, и Йелю нравилось, что это придавало ей вечно саркастичный вид.

– Ты сам-то следуешь своим советам? – сказала она.

– Я собираюсь принять участие в общественном беспорядке, так? Разве это похоже на мои привычные действия?

– Ничуть. Но я знаю, почему ты это делаешь. Это не потому, что жизнь коротка. А потому, что ты любишь Эшера.

Он захотел возразить, но кровь так бросилась к его щекам и ушам, что он это услышал, так что было бессмысленно отрицать очевидное. Она ведь видела его на демонстрации со свечами, как он хандрил, гадая, спит или нет Эшер со своим нью-йоркским другом, как смотрел на лицо Эшера в свете свечи.

– Ну, – сказал Йель, – в нем много хорошего.

Он любил Эшера не больше и не меньше, чем всегда, другими словами, он очень его любил, в чем он позволил себе признаться лишь недавно. Нельзя сказать, что он стал проводить больше времени в его компании, но у него появилось больше возможностей сидеть и смотреть на него: когда Эшер выступал на благотворительных мероприятиях, вел собрания сообщества, появлялся в телевизоре, когда «Квилт»[135] прошел на пирсе ВМС, и когда его арестовали – и Йель наконец позволил себе смотреть издали на то, что, как он всегда знал, будет резать ему глаза.

Эшер битый час уговаривал Йеля на демонстрации со свечами принять участие в сегодняшнем марше. «Ты смутишь кого-то в шестичасовых новостях, – сказал он. – Насколько это будет эффективнее, чем написать письмо? Что бы ты ни сделал, такого эффекта ты не получишь. А эффект большой. В этом все дело».

Его нью-йоркский акцент проявлялся во всей полноте. Он ткнул пальцем в грудь Йелю довольно сильно и извинился.

DAGMAR влились в чикагское отделение ACT UP, и Эшер обеспечивал им правовое сопровождение, плюс и сам получал спреем в лицо. Большинство акций протеста насчитывали двадцать-тридцать заводил, но этот марш имел национальное значение – люди слетались со всей страны, чтобы высказать протест штаб-квартире AMA[136] по поводу противодействия социальному страхованию. А заодно – системе окружных больниц и страховым компаниям, и бог знает чему еще. Все это смущало Йеля, но, согласно Эшеру, больше значит лучше.

«Если мы не вступимся за бедных черных женщин, которым нужны места в окружной больнице, – сказал Эшер, – мы не лучше гребаных республиканцев. Ты ввязываешься в это не только ради своей выгоды. И, Йель, – сказал он, и Йель слегка удивился, что Эшер помнил о его присутствии, а не просто вещал, как для телеэфира, – я думаю, ты был бы в этом молоток, на долгой дистанции. Может, за кулисами, но ты нам нужен. Нам всегда будут нужны новые лидеры. Проблема этого движения в том, что лидеры все время умирают. Нам нужны замы».

По свече Эшера потек воск, опасно подбираясь к его руке. Йель протянул руку и остановил каплю ногтем. Возможно, в тот момент Фиона окончательно поняла чувства Йеля, если еще не была в них уверена.

Фиона связалась из спальни по скайпу со своим терапевтом. Изображение Елены то и дело подвисало, но звук шел без задержек, так что казалось, словно она произносит целые предложения с закрытым ртом или смеется, задавая серьезные вопросы.

– Ждать само по себе трудно, – сказала Елена. – И здесь много стрессовых факторов.

Прошло три дня после того, как она постучала в дверь Клэр, и за это время дочь не попыталась с ней связаться.

– Я чувствую себя так глупо, что сижу здесь, – сказала она. – И что вынудила прилететь Сесилию, хотя нам, может, даже не удастся увидеть нашу внучку.

– Сесилия виделась с Куртом еще раз?

Теперь Елена застыла, опустив голову, и на экране зависли ее темные кудри.

– Сомневаюсь. Я не вынюхиваю. Она ездила куда-то на день с подругой, у которой остановилась.

– И вы тоже общаетесь со старыми друзьями.

– Я как в ловушке. И мне еще нужно проторчать тут шесть дней до открытия выставки Ричарда? – хотя бы Джулиан успеет вернуться (ему пришлось улететь в Лондон, но он вернется в понедельник). – Если Клэр к тому времени не позвонит, я сразу улетаю.

– Вот так просто?

– Что ж. Я могла бы… могла бы засунуть сперва письмо ей под дверь. Это не будет таким уж вероломством, нет?

– Думаю, это хороший план.

– Я все испортила, наведавшись к ней. Где тут вообще справедливость? Сперва я все испоганила, не уделяя ей достаточно внимания, а теперь я испоганила все лишним вниманием.

Елена сделала глубокий вдох – Фиона услышала это, но лицо Елены застыло со сжатыми губами – и сказала:

– Вот о чем я думала последнее время. Мы столько говорили о вашей вине, но совсем ничего – о вине Клэр

– Я…

– И я понимаю, что это трудно для вас. Винить Клэр. Но не пришло ли время отказаться от самой идеи вины.

Эти слова отбросили Фиону к сотням разговоров, что она вела много лет назад. Эшер Гласс постоянно рассуждал о вине и стыде, этих двух бичах, тянущихся за вирусом.

– Я через это проходила, – сказала Фиона. – Дело в том, что, если ты перестанешь винить людей, а дерьма в твоей жизни не убавится, единственное, что тебе останется – это винить мир. А когда ты винишь весь мир, когда кажется, что сама планета отказалась от тебя, и если Бог есть, то он тебя ненавидит – это хуже, чем ненавидеть себя. Это так и есть.

Она ожидала, что Елена скажет ей, что она не права, что нет ничего хуже ненависти к себе, но многозначительное молчание Елены слишком затянулось, чтобы предвещать такой ответ.

– Алло? – сказала Фиона.

Рука Елены застыла у щеки. И она пропала.

Сломанное ребро позволило Йелю избежать многого из того, что он не хотел делать в старой квартире. Тереза усадила его на диван и приносила ему одну за другой коробки с вещами. С одеждой Чарли, которую он не хотел. С книгами Чарли, которые он также не хотел. С кухонными приборами, которые когда-то были его, но он давно уже купил новые. Оранжевый полосатый шарф Нико. Йель глазам своим не верил. Он провел пальцами по бахроме. И аккуратно скатал его в пухлый рулон. Наконец-то он отдаст его Фионе. Здесь же была его сувенирная толстовка из Мичигана, пахнувшая точно склеп. Ему стало интересно, специально ли Чарли ее хранил или она просто случайно завалялась. А вот карта Чикаго, разрисованная Нико в тех местах, где они все были вместе: крохотный Ричард со своей камерой на Белмонт-рокс, крохотный Джулиан с подносом еды у закусочной, где он работал, Йель в берете у Художественного института. Карту он возьмет себе.

Когда он за ней потянулся, Тереза сказала:

– Осторожней двигайся. Если не будешь дышать как следует, получишь пневмонию.

Ему была приятна материнская забота. И теперь, когда не стало Чарли, Йель мог без угрызений совести принимать остаточную материнскую энергию Терезы. Так что он сидел на диване, который все еще, после стольких лет, удобно проминался под ним, а Тереза приносила ему чай с медом и складывала вещи в две большие коробки, хотя он сомневался, что когда-нибудь распакует их.

Квартира до странности не изменилась. Чарли совершенно ничего не переделал, ничего не добавил на стены. На холодильнике те же магнитики, то же поникшее растение на подоконнике. Йель был рад. Ему стало бы не по себе, по неведомой, необъяснимой причине, если бы он увидел явные свидетельства того, что мир Чарли двигался куда-то дальше. А может, ему просто хотелось верить в такой мир, где существовала эта квартира, где навечно был 1985-й, где в любой момент могла открыться дверь и возник бы Джулиан с приглашением на вечеринку, Терренс с пивом, Нико с новым комиксом для Чарли.

– Ты ведь не идешь на работу? – сказала Тереза. – Даже не пытайся. Ты знаешь, какие люди: в первый же день, оглянуться не успеешь, как завалят бумажками. Скажи мне, что будешь валяться дома и ничего не делать.

Он заверил ее, что будет отдыхать столько, сколько потребуется. Одним из главных преимуществ Де Поля было то, как мало души он вкладывал в работу. В настоящее время они собирали средства на новый крытый паркинг.

Йель не смог бы забрать эти коробки домой даже на такси, поэтому пообещал заглянуть за ними через неделю, когда Тереза вернется из Калифорнии. С тех пор, как в декабре умер Чарли, она моталась туда-сюда, хотя Йель был бы рад отправить ее на месяц на Карибы, загорать и отсыпаться.

– Даже цветок не завял, – сказал он, – это говорит о том, что ты слишком стараешься.

Он позвонил Эшеру, который вызвался его подбросить. Это будет первый раз, когда они увидятся после демонстрации, после поцелуя. Йеля запихнули последним в тот полицейский автобус, поэтому, хотя Эшера арестовали в следующую минуту, он его больше не видел – отчасти благодаря Фионе, чьи неустанные крики об адвокатах возымели эффект, и Йеля отправили в больницу, а не в КПЗ.

Эшер мог подъехать через пять минут. Йель откинулся на спинку дивана и почувствовал запах ткани. Тереза тем временем пылесосила.

– У меня есть история про эту карту, – сказал он.

Про карту, разрисованную Нико. Она выключила пылесос и уселась на пол перед диваном, подтянув колени к подбородку.

– Окей, тут нарисован автомобильчик, видишь? – Йель указал пальцем. – Мы были в машине нашего друга, Терренса, и собирались ехать на юг по автостраде, но в итоге стали фигачить на запад по шоссе Эйзенхауэра. Терренс тупил в топографии. Что странно для учителя математики, да? В общем, мы съехали с шоссе и совершенно запутались, и попали в такой ужасный район, – Йель вспомнил, как они все распластались на сиденьях, словно так безопаснее. – Но мы вырулили на большую кольцевую и в итоге нашли все эти улицы, названные в честь президентов, и мы были рады, что их так назвали, потому что они идут по порядку и тянутся через весь центр города, до самого озера. Чарли вечно жаловался, как ему трудно ориентироваться в центре, потому что не мог запомнить президентов. Другое дело, если бы там были британские монархи. И вот мы возвращаемся по этим президентским улицам – ну знаешь – Мэдисон, Монро, Адамс, Джексон, а потом там в одном месте, перед ван Бюреном, идет улочка под названием авеню Глэдис. И Чарли такой: «Был президент Глэдис?» Он не шутил. Терренс потом все время ему припоминал. О боже. Сочинял всякие небылицы об администрации Глэдиса.

Тереза издала тихий вялый смешок.

– Я плохо рассказываю, – сказал он.

– Нет, мне понравилось. Очень понравилось. У него были такие хорошие друзья, правда? У него здесь была семья.

Прожужжал дверной звонок, звуком такого далекого прошлого. Йель поцеловал Терезу в щеку, и она снова сказала ему идти осторожней и дышать глубже.

Поездка Фионы с Сесилией в такси до Монмартра – до сквера, где Клэр сказала им ждать – оказалась одуряюще долгой. Движение по всему городу парализовало; все вернулись на дороги, но дороги не успели вернуться к норме. Фиона подумала, может, в пробках виноваты репортерские фургоны или же просто все водители очумели от страха.

Сквер Жана Риктюса оказался не прямоугольным, как положено скверу, а продолговатым, с аллеей, обсаженной кустарником, в обрамлении заборов и низких кирпичных стен. На зеленых скамейках можно было бы прекрасно устроиться в летний день с книгой, если бы их не загадили птицы.

День выдался солнечный, но прохладный, и Фиона уже боялась, что Николетт замерзнет, и вместе с тем боялась, что Клэр с дочерью вообще не покажутся. Сесилия взглянула на часы:

– Мы должны были бы сидеть вот так в роддоме. Мы двое, ожидая внучку. Лучше поздно, чем никогда!

Они прошлись мимо крохотной детской площадки и остановились у расписанной стены, граффити было стилизовано под классную доску, испещренную белыми словами и красными геометрическими фигурками.

– Это все, наверно, «я люблю тебя», – сказала Сесилия.

Фиона увидела в одном месте «Te amo»[139], в другом – рисунок ладони, изображающей «любовь» на языке жестов, и уйму других надписей, по большей части непонятных ей – тайских и на языке Брайля, и греческих, а может, и на языке индейцев чероки. А в самом верху была нарисована женщина в синем вечернем платье, со словами в облаке: aimer c’est du désordre… alors aimons![140]

У Фионы возникло то же чувство, что и на том мосту, словно сам Париж (или его озорные призраки) обращался к ней. Но дело было совсем в другом; просто этот город не стеснялся говорить о любви, признавать ее вездесущность и хаотичность. Фиона задумалась, что случилось бы с Чикаго, если бы там устроили что-то подобное? Если бы мост Кларк-стрит увешали раскрашенными замками.

Сесилия сжала ей руку и повернула в сторону аллеи: в легкой коляске сидела, качая ножками, светловолосая девочка. Коляску везла Клэр, сдерживая улыбку. Николетт соскочила с коляски и побежала мимо них на детскую площадку, в расстегнутом розовом пальтишке, шлепая резиновыми сапожками.

Фиона и Клэр скованно обнялись, и Клэр пожала руку Сесилии, еще более скованно. В суматохе недавних событий Фионе не приходило на ум, что они не знают друг друга. Фиона, должно быть, пару раз брала с собой маленькую Клэр, когда заглядывала к Сесилии поболтать и погладить Роско, но это продолжалось недолго. Какая бы связь ни возникла между Фионой и Сесилией в больничной палате Йеля, она оказалась непрочной; общая травма не всегда сближает души.

Фиона повернулась посмотреть, как Николетт забирается на лесенку и пробегает по мостику к горке. Она была одна на площадке, и все там было словно для нее. Фиона узнавала в Николетт не столько Нико, как саму себя, без преувеличения.

Клэр позвала дочку, и она подбежала к ней, скатившись с горки, и зарылась личиком в ноги Клэр.

– Можешь сказать привет? Можешь сказать привет Фионе и Сесилии?

Это звучало так странно, но, может быть, если все пойдет хорошо, они двое смогут подобрать себе подобающие имена. Бабуня, буня, mimi[141]. Даже mémère[142]. Она даже была согласна на Фифи, хотя всю жизнь терпеть не могла этого обращения, но оно могло звучать совсем иначе из уст французской внучки. Ей хотелось тискать Николетт, гладить ее по нежным щечкам, но она опасалась напугать девочку или Клэр.

Клэр передала им внушительную сумку с закусками и соками для Николетт, запасной одеждой и парой книжек с картинками. И сказала, что Курт подойдет через полтора часа.

– Если что-то срочное, подходите ко мне в бар.

Бар был всего в двух кварталах.

– К туалету она приучена? – спросила Сесилия, словно вдруг вспомнила термин из своей далекой молодости.

– Конечно. Она сейчас не будет, она крепышка.

И Клэр отбыла, дав еще пару указаний и бегло обняв Николетт. Когда ее мама ушла, девочка внимательно посмотрела на двух своих бабушек, с интересом, без малейшего испуга. Она, наверное, привыкла к няням.

Фиона присела на скамейку рядом с площадкой и открыла сумку, чтобы Николетт было видно крекеры, бутылочку с соком, сказки про мышку Пенелопу – на обложке одной она играла в цвета, на обложке другой изучала времена года. Но Николетт пока довольствовалась тем, что скатывалась с горки и подбегала к ним двоим, смеясь, а они ей хлопали, после чего она проделывала все по новой. Еще будет время подозвать ее, попробовать усадить к себе на колени, посмотреть, заговорит ли она с ними по-английски или по-французски.

– Красотулечка такая, – сказала Сесилия.

В том, что Фиона в этот миг согнулась и заплакала, была некая логика, пусть и абсурдная; Сесилия первый раз проявила какие-то подлинные чувства, и слезные железы Фионы восприняли это как приглашение. Она ощущала на себе озабоченный взгляд Сесилии, а потом увидела, что Николетт подбежала к ней и стоит, насупив бровки.

– Ты что, упала? – сказала она на таком безупречном английском, что Фиона заплакала с новой силой.

– Она в порядке, милая, – сказала Сесилия. – Она просто немного грустит о чем-то.

– О чем же она грустит?

Ну и вопрос. Фиона сумела сказать:

– Я грущу о мире.

Николетт огляделась, словно что-то было не так с этим сквером.

– У моей подружки есть глобус! – сказала она.

– Не волнуйся, лапочка, – сказала Сесилия. – С Фионой все будет хорошо.

Это прозвучало вполне убедительно для Николетт, и она побежала играть дальше, громко мяукая. Сесилия положила руку Фионе на спину.

– Я не пустила его маму, – сказала Фиона.

Это было то, в чем она не позволила себе сознаться Джулиану в студии Ричарда накануне, то, о чем она не позволяла себе думать, когда узнала, что Клэр родила без нее, то, что зудело едва ощутимо под каждой ее мыслью о Клэр с тех пор, как она пропала, и до этого тоже. Только один раз она упомянула об этом психотерапевту, так изменив обстоятельства, приглушив тона, что Елена почти не придала этому значения.

– Я не понимаю.

– Маму Йеля.

– Окей. Йеля? Что ты сделала?

– Я не пустила… в самом конце. Я была там, а тебе нужно было в Калифорнию.

– Да. Фиона, ты не можешь…

– Нет, слушай. Тебе нужно было в Калифорнию, ты не виновата, а я была беременна Клэр.

– Я знаю.

– Ты не знаешь. Окей, у меня была эта доверенность. А у него в то время… вся эта дичь с легкими творилась.

– Это был кошмар, – сказала Сесилия, скорее подтверждая воспоминания Фионы, чем свои собственные. – Я помню, он с трудом мог два слова связать. И этот неразборчивый почерк. Я поражалась ему; у него всегда был такой аккуратный почерк. И он писал эти записки, а я не могла…

– Были и хорошие дни, – Фионе не хотелось перебивать Сесилию, но ей нужно было немедленно выговориться, уж если она решилась. – В самом конце – наверно, ты тогда уехала – лечение вроде даже стало помогать его легким, и он смог говорить, правда, он стал говорить. Но потом отказали почки, из-за всех препаратов, которые они перекачивали, и стали собираться жидкости… я уже даже не помню, но потом у него сдало сердце. Он захлебывался. Я сказала это врачам, а они сказали, нет, это немного другое, но я же сама видела. Он захлебывался.

– Ты так прекрасно с этим справилась, – сказала Сесилия. – Я даже представить не могу, через что ты прошла, но это было правильное решение, не подключать его к ИВЛ. Он так хотел.

Николетт уже не каталась, а сидела и аккуратно складывала маленькие сухие листья. Фиона вздохнула так глубоко, как могла, и постаралась начать заново.

– Я считаю это как два целых года, – сказала она, – когда он действительно болел.

Первый раз у Йеля началась пневмония весной 1990-го, после того дурацкого перелома ребра на медицинской демонстрации. Ребро потом зажило, но не совсем; к тому же, у Йеля была астма, так что для него пневмония оказалась намного опаснее, чем для других. Случилось новое обострение, за ним еще, и Йель начал шутить, что его тело стало ночным клубом для бродячих инфекций и что он станет давать своим последним Т-клеткам имена «Кабсов».

– А потом, в конце… Окей, – она положила напряженные руки на колени. – За четыре дня до его смерти в больнице показалась его мать.

Лицо Сесилии окаменело.

– Я ее узнала, потому что видела в этой рекламе тайленола, и каждый раз, как ее показывали, я пялилась на ее лицо и пыталась понять ее. Наверно, его отец… помнишь, отец приходил пару раз, но он просто типа стоял у кровати, и было так неловко.

– Я этого не помню.

– Ну, он приходил, и Йель не думал, что он поддерживал связь с мамой, но очевидно поддерживал или нашел, как связаться с ней, и она заявилась. На ней было желтое открытое платье, и она выглядела такой нервной. Это было ночью. Он спал.

Выражением лица она очень походила на Йеля, когда он о чем-то тревожился – в такие моменты он напоминал Фионе кролика. Это совпадение могло бы пробудить в Фионе любовь к этой женщине, ведь она любила Йеля, но она, напротив, только сильнее возненавидела ее. Потому что одна из самых трогательных черт Йеля проявилась на лице той, которая бросила его.

– И ты сказала ей уходить.

Фиона не сдержала рыдание, и Николетт подняла на нее взгляд. Солнце светило сквозь ее светлые волосы.

– Я не была еще матерью, не рожала. Я… я только думала, как его могла расстроить эта встреча. Но я его и ревновала, теперь я это понимаю. Он был моим, а тут пришла эта женщина, и я не думала о том, что она испытывала. Или о том, чего ей стоило прийти туда. Я думала, это его убьет. Я думала, он так расстроится, и боялась, что она станет вникать в лечение, захочет сделать что-то по-своему, как мои родители – с Нико. Я так сильно ненавидела свою мать. Я проводила ее до лифта, нажала кнопку и сказала ей, мол, он особенно подчеркнул, что не хочет ее видеть.

– Это была правда?

– Вообще-то, да. Да. Мы обговаривали это в числе прочего. Но я могла бы рассказать ему, когда он проснулся. Могла бы спросить, что бы он хотел сделать. А я не спросила. Я собиралась сказать ему. Все время собиралась.

Но потом у нее начались схватки, и все развивалось ужасно, так что ей сделали кесарево сечение, и она лежала прикованной капельницами к кровати, этажом выше Йеля, но без возможности попасть к нему – пройти по коридору и спуститься на лифте. Сесилия еще не вернулась, Эшер был в Нью-Йорке, и не осталось никого, кто мог бы сидеть у его постели. Она думала позвонить кому-нибудь из его знакомых по палате и попросить присматривать за ним, но он был ближе с медсестрами, чем со случайными соседями, а на медсестер можно было положиться; они часами держали за руку умиравших в одиночестве мужчин. Кроме того, Фионе нужно было прийти в себя, и тогда она сможет спуститься на третий этаж и дальше заботиться о нем.

Но Йель тем временем погрузился в глубокую кому, и Фионе пришлось принимать за него решения по телефону, пока акушерки смотрели на нее с тревогой. Она снова и снова посылала вниз Дэмиана с сообщениями для Йеля, хотя тот наверняка ничего не слышал, и когда он возвращался, она заставляла его рассказывать, как Йель выглядит.

«Из него столько трубок торчит, – говорил Дэмиан. – У него ненормальный цвет. Фиона, я не знаю. Я так устал. Я схожу снова, если нужно, но каждый раз мне там кажется, я сейчас отключусь».

Глория, старая знакомая Йеля, со своей подружкой тоже дежурили у него, но только по вечерам. Когда умер Нико, к нему хотело попасть столько людей, что они спорили между собой, соперничали за право опекать, утешать, скорбеть. А теперь не было никого. Йель заботился о Нико и о Терренсе, и даже о сраном Чарли, а для него никого не осталось, никого, и это ее убивало.

Клэр было тридцать шесть часов, и она не брала грудь, а Фиона, готовая к мукам деторождения, не могла поверить в запредельную боль, прошивавшую все ее тело, когда она пыталась повернуться на кровати, пыталась хоть как-то присесть. Она теряла сознание и слепо падала обратно. В пятиминутной лекции про кесарево сечение инструкторша ни словом не обмолвилась о боли, о полной беспомощности. Фиона смогла дойти до туалета, опираясь на руку медсестры, и едва не потеряла сознание. Она спросила, не могут ли ее отвезти в коляске в отделение СПИДа, и первая медсестра сказала, что спросит у врача, но так и не вернулась. Вторая медсестра сказала, что можно будет утром. Фиона могла бы настоять, но боль была невыносимой, а от лекарств у нее слипались глаза, так что она решила подождать до утра.

Той ночью Клэр оставили в палате новорожденных, и Фиона проспала допоздна. Проснувшись, она увидела доктора Ченга. Он поднялся к ней в палату рожениц. Когда она увидела выражение его лица, то исторгла такой первобытный крик, что к ней сбежался бы весь медперсонал, не будь это родильное отделение.

Доктор Ченг сказал, что это случилось сегодня на рассвете. С Йелем была Дэбби, старшая медсестра.

Но это ее не успокоило.

И если бы Фиона не прогнала его мать, он мог бы расслышать ее голос в тумане своей комы. Это могло бы принести ему покой на глубочайшем, детском уровне.

Николетт подошла к скамейке и стала открывать пакетик крекеров. Сесилия похлопала по скамейке, и девочка забралась и села, болтая ножками.

Фиона коснулась светлых волос, невообразимо нежных.

– Это была величайшая ошибка в моей жизни, Сесилия, – сказала она. – Думаю, я теперь расплачиваюсь за нее. Я отрезала от своей жизни свою мать и прогнала мать Йеля, и это все вернулось ко мне бумерангом, прямо в лицо.

– Ты живешь в Америке? – сказала Николетт.

Фиона вытерла глаза рукавом.

– Да. Ты знала, что я мама твоей мамы? А Сесилия – мама твоего папы.

Николетт стала переводить взгляд между ними, словно решила, что они ее разыгрывают, как если бы ей сказали, что одна из них Мэри Поппинс, а другая – Зубная фея.

– Твоя мама вышла из моего животика, а твой папа – из животика Сесилии.

– Покажи, – сказала Николетт.

И Фиона подняла свитер и указала на бледный шрам.

– Прямо тут, – сказала она, и Николетт кивнула.

– А это не бобо? – спросила она.

– Ни чуточки.

Николетт стала жевать крекер, и Сесилия сказала Фионе:

– Не знаю, поможет ли это, но всякий раз, как я себя чувствовала виноватой в детстве, мама мне говорила: «Чем ты это возместишь? Что ты можешь сделать, чтобы тебе полегчало?» Я знаю, звучит немного по-детски, но это всегда меня успокаивало, когда я грустила.

– Я могла бы переехать в Париж, – сказала Фиона.

Она сказала это в шутку, но, произнеся вслух, поняла, что не шутит.

Теперь Николетт потянулась за книжками. Сесилия посадила ее себе на колени и стала читать о Пенелопе – о том, как она играла с другими зверятами, примеряя разноцветную одежду из сундучка.

Фиона ждала их сразу на входе в галерею Бригга.

– Спасите меня от семьи! – сказала она.

– Сперва помоги нам, – ответила Сесилия.

Там был пандус, но коляска Йеля упиралась в резиновую прокладку в дверном проеме, так что Сесилии пришлось наклонить его назад, и Фиона взялась за подлокотники и потянула, а Йель, как мог, откидывался на спинку, чтобы не вывалиться, когда коляску поставят.

Приземление встряхнуло его, кислородный баллон стукнул его по спине. Но они заехали. Фиона помогла ему снять пальто.

– У нас ровно час, – сказала Сесилия.

– Вообще-то, у меня на два часа кислорода, – сказал Йель. – Она слишком осторожничает.

– Что ж, она права! – сказала Фиона. – Что, если будет пробка на обратном пути? Не могу поверить, что тебя выпустили.

– Для сведения, – сказал Йель, когда они везли его по коридору к галерее. – Если тебя вдруг будут спрашивать в суде, врачи меня не выпускали, и доктор Ченг определенно не помогал нам красть кислород или коляску.

– Ну разумеется.

– Он передает привет.

В понедельник, 23 ноября, ровно через неделю после намеченной даты, в Помпиду прошел предварительный осмотр выставки Ричарда «Слои». Для публики она должна была открыться в среду, с недельной задержкой, несмотря на гигантский холщовый транспарант перед музеем с исходными датами, стоявшими над фотографией довольно молодого Ричарда с дешевым «Кодаком» у глаза. И одно слово по всей ширине: «КАМПО».

Фиона убедила Клэр пойти. Ей очень хотелось верить, что податливость дочери выражала ее отношение к ней, ее готовность загладить размолвку и проводить больше времени вместе, к тому же Клэр знала Ричарда, когда была совсем ребенком, и она все еще была художницей, или хотела быть ею. И няню искать не придется: Сесилия настояла, что лучше посидит с Николетт, чем наденет каблуки и будет пытаться говорить по-французски.

Фиона приехала на сорок нервных минут раньше. Она вышла от Ричарда около полудня, чтобы дать ему время подготовиться, и устроилась в кафе; а теперь бродила по магазину сувениров Помпиду, где они с Клэр договорились встретиться, и рассматривала яркие силиконовые шпатели, увесистые кулоны и книги по искусству. Ей хотелось найти что-нибудь для Николетт.

Она разглядывала полосатую бутылку для воды, когда кто-то положил подбородок ей на плечо. Джулиан. Он не делал с ней такого тридцать лет, но она узнала его щетину, его манеру подходить сзади и просто тыкаться в тебя носом.

Она обернулась и обняла его.

– Что ж, – сказала она, – это что-то удивительное.

– Ты просто светишься! – сказал он и добавил шепотом: – Серж говорил мне, что ты с кем-то замутила, но… ух ты.

Фиона шлепнула его бутылкой.

– Я свечусь от нервов.

Все выходные она просматривала съемное жилье в Париже, где она могла бы пожить месяц, два, три. Чикагскую квартиру она легко могла бы сдавать.

Вчера за завтраком она сказала Сесилии:

«Что, если мы обе сюда переедем? Соседками по комнате? Что, если мы… ну, не знаю, бабули в Париже. Звучит как в кино! Мы могли бы, правда. Почему вся эта тема про образование за рубежом должна быть только для молодежи?»

«Нет, – сказала Сесилия и решительно покачала головой. – Ты это серьезно?»

«В смысле, пока она не согласится приехать домой. Или пока… я даже не знаю. Но, слушай, когда мы были молодыми, мы просто кидались в будущее без опасений. Так? Я, по крайней мере. Не знаю, когда это кончилось».

«У тебя разве нет собаки?»

«И работа. То есть… я это улажу».

«Ты хотя бы уверена, что тебя здесь ждут?»

«Нет».

И тогда она стала объяснять ей все, что успела придумать, лежа без сна. Что она могла бы работать на Ричарда – разве он не говорил, что ему нужен ассистент? Что она могла бы смотреть за Николетт, поддерживать Клэр деньгами, помочь ей переехать в район получше. Клэр могла бы работать на Ричарда, если уж на то пошло!

Она не стала объяснять Сесилии другие вещи, занимавшие ее: что это будет новый старт, с огромным запозданием. Что она до сих пор так и не выбралась из Чикаго – Мэдисон едва ли считался. Что с ее постоянными поездками туда и обратно она чувствовала, что привязана к Чикаго. Что через тридцать лет после смерти Нико наконец-то пора это отпустить. Что, может, она могла бы довериться миру, бросить ему судьбу так же легко, как Джейк бросал свой бумажник на барную стойку, зная, что он всегда к нему вернется.

Сесилия вздохнула и рассмеялась, и постучала вилкой о край тарелки.

«Ну, я буду навещать вас», – сказала она.

Прошлым вечером она написала Клэр длинное письмо, развивавшее эту идею. Оно начиналось словами: «Не пиши ответ. Обсудим завтра».

Так что теперь она стояла в магазине сувениров, и в дополнение к нервозности от появления на публике, неизбежного при посещении выставки, в дополнение к предвкушению видеозаписей Ричарда из восьмидесятых, она ожидала, что ее единственный ребенок окончательно пошлет ее.

– Мне нужна эта подушка! – сказал Джулиан. – Это что, Кандинский?

Фиона так и не увидела предмет его интереса, потому что в этот момент вошла Клэр, в черном хлопковом платье и черных ботинках, ее волосы лежали мягкими волнами. Она казалась более расслабленной, чем в баре или в парке. Может потому, что Фиона уже не вторгалась в ее личное пространство, а может, она просто свыклась с тем, что мать то и дело попадается ей на глаза. Так или иначе, она поправила сумочку, бегло обняла Фиону и оглядела витрину с посудой, словно ожидая, что сейчас что-то случится.

– Хочу познакомить тебя с Джулианом Эймсом, – сказала Фиона.

Клэр коротко кивнула и пожала ему руку.

– Джулиан дружил с твоим дядей Нико, – сказала она.

Как странно было называть его так, когда он не был ничьим дядей.

Но Фиона называла его так все детство Клэр. Это стол для рисования дяди Нико. Дядя Нико тоже не любил желток. А теперь, как она поняла, Нико стал двоюродным дедушкой. Боже правый: дедушка Нико. Что за черт такой? Какой-нибудь старик с бифокальными очками.

– Твоя мама обо всех нас заботилась, – сказал Джулиан.

Фиона заметила, как Клэр расправила плечи.

– Я в курсе, – сказала она. – Святая Фиона Бойстаунская.

Джулиан взглянул на Фиону. Она вдруг подумала, не настроила ли секта Клэр против гомосексуальности, не внушила, что СПИД – это кара божья или типа того. Она не могла представить, чтобы Клэр купилась на это, но разве могла она хоть что-то сказать наверняка об этой незнакомке?

Клэр взяла с витрины набор меламиновых тарелок с картинами Магритта – верхняя была с трубкой-которая-не-трубка на нежно-зеленом фоне. Она покрутила ее, рассматривая.

– Я годами рассказывал истории про твою маму, – сказал Джулиан. – Она думала, что я умер, а я все это время рассказывал о ней, типа как о Поле Баньяне[143]. И много лет я не знал и половины того, что она сделала. Я уехал из Чикаго, а она там не сидела сложа руки.

Клэр сухо улыбнулась Джулиану.

– Что ж, я встала у нее на пути.

Фиона постаралась понять, что она хочет сказать.

– Я родилась в тот день, когда умер ее друг, – сказала Клэр. – Вы это знали?

Фиона сказала шепотом, хотя сама не знала, почему:

– Она про Йеля, – а потом нормальным голосом: – Нет, это не так. Ты родилась на день раньше. Клэр, слушай, ты говорила Курту, будто я сказала, что это был худший день в моей жизни? Потому что я никогда…

– Это меня всегда убивало, – сказала Клэр.

Она обращалась только к Джулиану, словно Фионы не было рядом. Джулиан, к его чести, не был в смятении оттого, что оказался в центре этого конфликта. Может, он понимал, кем был для нее: вакуумом, резонатором, необходимым наблюдателем.

– Во мне всегда… когда я была маленькой, была часть меня, которая думала, что если бы я только родилась после того, как он умер, она поверила бы, что я – это он, его реинкарнация или типа того. Тогда бы и я могла в это поверить. Я хотела бы родиться в тот самый миг.

Хотя Клэр смотрела не на нее, а на Джулиана и тарелку с Магриттом, Фиона сказала:

– Не было никакого соперничества, милая.

– Ха! – сказала она слишком громко, хотя посторонних людей рядом не было. – Умора просто.

Может, так было лучше. Клэр нужно было высказать самые гадкие вещи, чтобы они вышли из нее наружу. И все же Фионе хотелось расплакаться, хотя это никому не помогло бы, так что она не стала. Джулиан шагнул к ней, положил руку ей на спину.

Клэр положила тарелку и взяла другую, на которой было ясное небо со шляпой-котелком. Usage externe[144], сообщал ярлык на шляпе.

– Я знаю, она делала все, что могла, – сказал Джулиан.

– Я сейчас пытаюсь делать все, что могу, – сказала Фиона. – Теперь, когда ты мать, разве ты не…

Но Клэр перебила ее.

– Она хочет сюда переехать только из-за терактов. Ее манит всякая драма.

Джулиан, казалось, не улавливал, о чем речь.

– Что меня манит, – сказала Фиона, – так это моя дочь и внучка. Я, может, хочу загладить то, что была депрессивной, дерьмовой матерью, и стать нормальной бабушкой. Я ничего не прошу взамен.

Клэр перевернула тарелку, словно ища ценник. Спокойно, с задумчивым видом.

– Возможно, магазин сувениров – не лучшее место, чтобы решать такие вопросы, – сказал Джулиан.

– Я не могу тебе указывать, где жить, – сказала Клэр. – Если переедешь сюда, значит, переедешь.

Это было лучшее, что Фиона надеялась услышать от нее на данный момент.

– Можно мне кое-что вставить, – сказал Джулиан, – пока мы идем к эскалаторам? Потому что нам, пожалуй, пора к эскалаторам.

Клэр моргнула и положила тарелку на место, и они пошли через широкий холл.

– Все знают, как коротка жизнь, – сказал Джулиан. – Особенно мы с Фионой. Но никто никогда не говорит, какая жизнь долгая. И это… я понятно говорю? Всякая жизнь слишком короткая, даже длинная, но у некоторых жизнь все равно может быть слишком долгой. То есть… может, ты поймешь только, когда станешь старше, – он первым зашел на эскалатор и повернулся лицом к ним. – Если бы только мы могли быть на земле в одном месте и в одно время со всеми, кого любим, если бы мы могли рождаться вместе и вместе умирать – кажется, как было бы просто. Но это не так. Но слушай: вы двое живете на этой планете в одно время. А теперь еще и в одном месте. Это же чудо. Я просто хотел это сказать.

Клэр стояла за Фионой, так что Фиона не видела ее лица, но она чувствовала ее энергию – у нее был большой опыт в этом, и он не притупился с годами – во всяком случае, она чувствовала, что Клэр не раздражается, не закатывает глаза и не думает, что это за козел толкает речь. Сама же она была благодарна Джулиану. Она не помнила, чтобы он был таким умницей, но в те годы она и сама такой не была. За тридцать лет можно сильно измениться.

Они были почти на самом верху.

– Развернись, – сказала она, – а то споткнешься.

Впервые за три недели он смог дышать. Не в полную силу, но достаточно, чтобы произносить связные фразы, высказывать связные мысли и предложения. Еще вчера он был уверен, что это конец, что у него в запасе осталось два-три вдоха. Что-то ему подсказывало беречь каждый вдох, откладывать на завтра, но сильнее было желание говорить, пока он еще мог, выражать то, что не сможет выразить потом.

У его кровати сидела Фиона. На восьмом месяце беременности, а живот едва вырос – если бы она носила мешковатую рубашку, можно было бы и не заметить. Она пообещала ему, что, когда пойдет девятый месяц, она не станет рисковать и ездить из Мэдисона. Но за последнюю неделю все стало указывать на то, что он, скорее всего, умрет до ее отъезда.

Катетер щекотал ему нос, но он научился поправлять его, не чихая; чихать было больно. Сегодня был вечер пиццы – ресторан «У Пата» угощал всех раз в неделю – и Фиона ела пепперони. Йель уже несколько недель не принимал твердой пищи, но сейчас он впервые за долго время почувствовал что-то вроде зависти, глядя как она ест – хороший признак. Точнее, это был бы хороший признак, если бы он не знал доподлинно, что ему стало лучше только потому, что ему сменили лечение и вновь стали накачивать пентамидином и амфотерицином, отменив прежние препараты, от которых так страдали легкие, но новые лекарства выйдут боком его почкам и печени. Доктор Ченг сообщил об этом прямо. Когда-то давно один из волонтеров сказал Йелю, что всякий раз, как больной с аппетитом позавтракает, это признак того, что конец его близок, что ему осталось несколько часов. Йель не собирался завтракать с аппетитом, но свободное дыхание казалось не менее питательным, а потому не внушало ничего хорошего. Сегодня приходили парикмахеры, и Йель даже сел на кровати, с их помощью, и ему побрили сзади шею и помассировали виски с чем-то мятным.

– У тебя глаза намного лучше выглядят, – сказала Фиона.

– А как они до этого выглядели?

Хотя ему не хотелось этого знать, потому что скоро они снова станут такими же, если не хуже.

– Просто у тебя были зрачки такие расширенные. Словно ты был под водой в ловушке. Наверно, ощущения похожие, – она вздохнула и неуклюже нагнулась помассировать себе отекшие лодыжки. – Хочешь включу релакс-музыку?

В дверях возник Рафаэль с ходунками, которые зацепились колесом за порог, так что Фионе пришлось встать и помочь ему.

– Я с доставкой, – сказал Рафаэль. – Отлакировал это для вас, так что вот, блестит.

Он держал, прижимая к ручке ходунков, маленькую простенькую мандалку – Йель сам ее сделал месяц назад на занятии по рукоделию. Ходунки не влезали между кроватью и стеной, так что Рафаэль передал мандалку Фионе, а она – Йелю.

– Рукодельный класс уже не тот без тебя – никто теперь не включит твоих ужасных грустных британцев. Теперь магнитолой командует этот Кэлвин и врубает ебучее техно.

Йель взял мандалку, хотя ему было больно держать ее. Он не знал, что с ней делать. Наверно, лучше отослать ее Терезе, в Калифорнию. Она до сих пор каждую неделю посылает ему открытки.

– Мой день наконец наступил! – сказал Рафаэль. – Выметаюсь отсюда, и Блэйк заберет меня через час.

Фиона захлопала с энтузиазмом, и Йель удивился, как у нее еще остались силы для таких эмоций.

– Ты готов? – сказала она. – Ты собрался?

– Волонтер из «Добрых рук» уже затаривает мой холодильник, и я отлично себя чувствую без капельницы.

Йелю понравилось, что Рафаэль сказал это без налета неловкости. Он был идеальным соседом. До Рафаэля Йель делил палату с высоким мужчиной по имени Эдвард, который то и дело твердил грустным голосом, что это самое счастливое время в его жизни, что отделение 371 – это первое место, где он прижился. До Эдварда был неприятный натурал, Марк; до Марка был Роджер со своим огромным семейством ирландских католиков, толпившихся вокруг него, пока его двигательные функции и речь сдавали под натиском прогрессивной многоочаговой лейкодистрофии, однако его разум продолжал сохранять ясность какое-то время. А еще раньше Йель делил палату с парнем, который выставил на подоконнике в ряд десять чашек и растил в них желуди. Он надеялся, что они прорастут раньше, чем он умрет, чтобы подарить ростки дуба десятерым своим друзьям.

И после всего этого, когда Йель лежал, приходя в себя после люмбальной пункции, в палату вкатили нового соседа, и Йель услышал из-за занавески обычные звуки – медсестры объясняли про капельницу, кнопки вызова и про курительную террасу – а затем кто-то сказал: «Знаешь, что я хочу изобразить на своем лоскутном одеяле? Одну гигантскую пачку „Кэмела”»!

И даже раньше, чем Йель услышал его имя, раньше, чем медсестра отодвинула занавеску, он узнал по голосу Рафаэля. Никто еще не вписывался в отделение 371 с таким апломбом, Рафаэль был в своей манере, и медсестры его обожали. Он знал, кто из волонтеров мог сделать тебе расклад Таро. Он принес с собой целую сумку видеокассет для комнаты отдыха и развесил фотографии на стену. Он приехал как в новый дом, во всяком случае, так это выглядело, и у Йеля было такое чувство, что, если бы Рафаэль не лежал с капельницей, он бы подскочил к нему и укусил за лицо.

Несколько недель, проведенных вместе, пока Йель мог дышать, они разговаривали каждый вечер. Старые сплетни, новые сплетни, политика, кино. Когда к Рафаэлю приходили старые коллеги из «Во весь голос», они делали вид, что пришли и к Йелю. Но потом Йелю под утро приснилось, что он плавает на самом дне бассейна, глядя вверх и не в силах всплыть – и, проснувшись, он стал задыхаться, словно из помещения выкачали кислород.

– Буду скучать, – сказал Йель.

Рафаэль пожал плечами и сказал:

– Ну, я же ненадолго.

После его ухода на Йеля навалилась усталость, но последние пару дней он боялся засыпать. Он не боялся умереть во сне – он уже был к этому готов – но боялся опять проснуться под водой. Он не боялся закрыть глаза в последний раз, но боялся открыть их и пожалеть об этом. Так что пока он держал глаза открытыми и разговаривал с Фионой. Он попросил ее спеть ему «Moon River», а она сказала, что до сих пор не знает слов, но все равно стала напевать, заменяя слова смехом.

– Нико бы здесь так понравилось, – сказала она. – Палата рукоделия! Представляешь? Я вроде как представляю его в настоящем, если бы он пожил подольше. Типа, если бы он болел сейчас, с хорошими лекарствами и всем прочим. То есть к нему медсестры не прикасались. А вам тут делают массажи.

– Что ж, делали. Пока не навтыкали трубок повсюду. Но это да. Ему бы понравилось.

Она выглядела такой уставшей. Ее волосы засалились и висели, лицо оплыло. Она должна была сидеть дома, заботиться о себе, отдыхать перед родами, а не спать на раскладушке в его палате. Даже родственники почти ни за кем так не ухаживали. Он спросил, в порядке ли она.

– Только спина побаливает, – сказала она.

– Тебе нельзя здесь спать.

– Я хочу.

– Фиона, – сказал он, – мне ужасно оттого, что заставляю тебя снова проходить через все это. Я волнуюсь, как это отразится на тебе.

Она потерла глаза, попыталась вяло улыбнуться:

– Да, воспоминания накатывают. И меня убивает, что это ты. Ты мой любимый человек. Но я крепкая.

– Я, в общем, вот о чем. Я все думаю о том, что Нора рассказывала, о ребятах, кто просто шел ко дну после войны. Это война, так и есть. Ты все равно как сидишь семь лет в окопах. И никто не захочет это понять. Никто не даст тебе Пурпурное сердце.

– Думаешь, у меня психологическая травма?

– Просто обещай, что будешь беречь себя.

– Я найду мозгоправа в Мэдисоне. Правда, – она помолчала и опять заговорила: – Ты бы хотел… хотел бы, чтобы кто-нибудь пришел к тебе, кто еще не приходил? Я могла бы позвать папу, если хочешь. Может, у тебя какие родственники, старые друзья – даже если будет неловко. Представь, как будто у меня волшебная палочка. Хотел бы кого-то увидеть?

– Я бы не хотел болтать о погоде с кузенами.

Она как будто расстроилась.

– Неужели нет никого в целом мире, кого ты хотел бы видеть, даже если думаешь, что они не хотят видеть тебя. Неужели совсем никого?

– Господи, Фиона, ты вот это говоришь, и я чувствую себя совсем одиноким и без друзей. Разве что твоя волшебная палочка могла бы воскресить мертвых. Нет. Ты не лучше капеллана.

Капеллан неустанно спрашивал, не нужно ли Йелю чего, не хочет ли он поговорить, и каждый раз, по крайней мере когда Йель был в состоянии что-то произнести, он отвечал отказом и добавлял, что он еврей.

Как-то раз он заметил, как тот стоял перед входом в палату, взирая на Библию в своих руках, и старательно напускал на себя самый грустный и постный вид. Вскоре после этого он заметил, как доктор Ченг проделывал в точности обратное. Йель сидел в коляске в коридоре, ожидая, пока его повезут на бронхоскопию; доктор Ченг стоял за дверью палаты и просматривал свои записи, и выглядел он опустошенным. Йель впервые видел у него такое выражение лица. И его вдруг осенила догадка, что доктор Ченг примерно одних с ним лет. Опустив бумаги, он подобрался, вдохнул так, что Йель услышал это за несколько ярдов, и преобразился в привычного доктора Ченга. После чего постучал в дверь.

Фиона перестала допрашивать его и, придвинувшись ближе, погладила между бровями. Это было единственное место, прикосновения к которому он еще мог выносить. Он закрыл глаза.

– Когда я был мальчишкой, – сказал он, – я закрывал глаза в машине, когда до дома оставалось минут десять. И пытался почувствовать, угадать последний изгиб дороги перед подъездной дорожкой. Я старался не считать повороты, просто почувствовать, когда мы приблизимся к дому. И обычно получалось.

– Я точно так же делала, – сказала Фиона.

– А когда я не смог дышать, я тоже так делал, только… в общем, пытался почувствовать, когда будет конец. И я знаю, что снова буду. Лежать с закрытыми глазами и думать: Окей, вот оно. Вот уже. И все никак.

– Иногда так же было и в машине, – сказала Фиона. – У тебя такое было? Чувствуешь, что все, приехали, а потом открываешь глаза, а это просто на красный свет остановились.

– Да. Ага, типа того.

Он был рад, что она не сказала, что он грузит ее.

– Эти всполохи красного света, – сказала она. – Ты помнишь, какими волшебными были всполохи красного света в ночи? В детстве. Когда ты просто на улице после темноты.

Он помнил.

Он подумал, что сейчас расплачется, что его тело станет корчиться сухими спазмами, но Фиона перестала гладить его по лбу, и он, открыв глаза, увидел, что она сама плачет, и насторожился.

– Я окей, – сказал он. – Все окей.

Но она быстро закачала головой, и он увидел, повернувшись, как крепко она вцепилась в поручень его кровати. Ее лицо побледнело, хотя на щеках вспыхнул румянец.

– Фиона, – сказал он. – Что?

– Спина болит.

– Спина?

– Думаю…

– Эй. Эй, все в порядке.

Она втянула воздух, словно задерживала дыхание, и, скорее всего, так и было.

– Просто такие спазмы типа, каждые пару минут. Но в спине.

– Похоже на схватки. Ух.

– Наверно, это ложные, Брикстон-как-их-там. Но я все думаю, может, мне бы надо – нет, не делай этого! – Йель нажал кнопку вызова. – Зачем ты это сделал?

– Не стоит тебе рожать в отделении СПИДа.

– Я не… у меня срок еще через четыре недели.

– А я не должен был умереть раньше восьмидесяти.

В дверях стояла Дэбби.

– На этот раз не из-за меня, – объяснил Йель.

– Я в порядке, – сказала Фиона.

– На вид вы не в порядке, – сказала Дэбби.

– А есть… у вас же есть родильная палата, да? Или мне нужно сперва в экстренное отделение?

– Боже святый! Ну да, у нас есть. Все в одном флаконе. Давайте усадим вас в коляску.

– Они не такие уж страшные, – сказала Фиона. – То есть в кино всегда кричат и всякое такое, но у меня не такие сильные. Просто, довольно частые.

– Вот что мы сделаем, – сказала Дэбби. – Я позвоню в родильное, отвезу вас туда, без всяких экстренных приемных, а Йель посидит очень смирно, и я буду при нем всю ночь. Может, вы вернетесь совсем тоненькой, а может, побольше на пару унций. Ладненько?

И Фиона, которая, похоже, опять задержала дыхание, стиснула Йелю руку и кивнула.

– Но они ведь… вы будете держать меня в курсе? Если я там задержусь ненадолго, я хочу знать, что происходит. У меня все еще доверенность, да? Даже если я там.

– Мы можем позвонить вам, – сказала Дэбби, – и вы не поверите, как быстро я умею бегать.

Она уже звала кого-то из коридора, уже снимала трубку телефона у кровати Йеля и звонила в предродовое и родильное отделение.

На входе в «Galerie de Photographies» их приветствовал человек с подносом бокалов с шампанским. Фиона взяла один, точно сорвала цветок, но Джулиан прошел мимо. Он улыбнулся Фионе.

– Двадцать четыре года и восемь месяцев не пью.

Они пришли рано; там было человек двадцать, и половина из них – с большими камерами и осветительными приборами – жадно ловила кадры с первыми гостями.

Серж устроился у входа, и Фиона поцеловала его в обе щеки, но Ричарда не было видно.

Она пошла за Джулианом, затаив дыхание, удостоверившись, что Клэр все еще рядом, хотя она сразу направилась к стене, к фотографии гигантских губ, о которой столько говорили. Это были мужские губы, с щетиной под нижней губой. Черно-белые приоткрытые губы. Образ вроде бы расхожий, на уровне фотокружков в старших классах, но это была одна из самых притягательных и на удивление сексуальных фотографий, какие случалось видеть Фионе. Чувство движения, словно рот был готов открыться, готов что-то сказать. Откуда ты знал, что рот открывается, а не закрывается?

Она вдруг вспомнила во всех подробностях, хотя не думала об этом много лет, открытие выставки собрания Норы в галерее Бригга, первое настоящее открытие, на котором она была. Она чаще вспоминала, как ходила с Клэр смотреть постоянную экспозицию известного теперь во всем мире огромного музея Бригга. Она рассказывала ей о Сутине и Фудзите; показывала работы Ранко Новака и говорила: «Она любила его всю жизнь. Это так долго». И думала, что, возможно, любить кого-то так долго можно, только если его уже нет на свете. Разве можно любить столько лет живого, полного пороков человека? Она рассказывала Клэр, как Йель добыл эти картины, как устроил выставку, сумев сохранить в собрании работы Ранко, и добавляла: «Вот откуда твое второе имя! Йель лежал внизу, когда ты родилась, и звал тебя в этот мир! И, когда ты пришла сюда с неба, ты оставила дверь открытой, чтобы он мог уйти». Фиона не видела ничего ужасного в этих словах, но теперь понимала, да, как ребенок мог неправильно понять ее, услышать обвинение в ее голосе и слишком все драматизировать. О чем же она думала? Может, она вовсе не думала о Клэр; может, это была сказка, которую ей нужно было рассказать себе.

Фиона заметила в центре зала Коринн и Фернана в окружении свиты. Их фотографировали.

Клэр все еще была у входа; Фиона решила дать ей побыть одной. Она все больше убеждалась, что Клэр не улизнет.

Здесь было больше постмодерна, больше мультимедиа – Фиона жалела, что не знала правильных слов – чем в предыдущем творчестве Ричарда. На большой фотографии стоял полароидный снимок на стопке бумаг. На фото, в свою очередь, сидел человек на стуле, обхватив лицо руками. Вероятно, это были восьмидесятые или начало девяностых – это чувствовалось по белой футболке мужчины, по его топсайдерам – но Фиона его не знала. На соседней фотографии был фасад многоэтажки, три окна перечеркнуты красными иксами. Согласно табличке, Ричард снял это в 1982-м, но иксы добавил в этом году. Она полагала, что название выставки, «Слои», говорило об этом сочетании старого и нового.

Она нашла обновленную серию с Джулианом – Джулиан 2015-го лукаво улыбался. Но ни одно лицо на фотографиях Ричарда Кампо никогда не выражало какую-то одну эмоцию. Джулиан также выглядел смущенным и при этом торжествующим.

Она наткнулась на Джейка Остина.

– Вот она, моя девочка! – сказал он.

Она похлопала его по груди.

– Я не твоя девочка, Джейк. Но рада тебя видеть.

Она и правда была рада. За последние десять минут она совсем перестала понимать, какой сейчас, черт возьми, год – год выставки Норы, год, когда исчез Джулиан, год, когда она впервые повела Клэр в галерею Бригга, год, когда Клэр родилась – и вдруг перед ней возникло живое, ходячее напоминание, что сейчас 2015-й.

– Зацени! – сказал он. – Из фильма.

Он указал через зал туда, где стоял актер, тот, кого на улице кто-то назвал Дермотт Макдермотт.

Но никто не смотрел на него; все смотрели на Ричарда, только что вошедшего. Облегающие серые слаксы, коралловая рубашка с открытой шеей, на щеках румянец. Ее знаменитый друг. До чего загадочна жизнь.

Хотя герои романа и их жизни вымышлены, я старалась быть максимально правдивой в описании мест и общественных событий, позволяя себе вольности только в случаях необходимости. Вот некоторые из них: чтобы не писать о реальных людях, я пересоздала мир голубой прессы Чикаго; все упомянутые публикации – плод авторского воображения. И хотя вымышленная галерея Бригга имеет общие черты с Художественным музеем Блоков при Северо-Западном университете, это не одно и то же место. Театральной труппы «Дикий гвалт» не существовало, но в различных театрах имелись голубые труппы, такие как «Lionheart». Часть событий демонстрации 1990-го года перед AMA показана в сжатом виде. Ресторан «Энн Сатер» постоянно поддерживал чикагское гей-сообщество и служил местом проведения многих мероприятий по сбору средств, однако там не проводилась, насколько мне известно, благотворительная акция для «Говарда Брауна» в декабре 1985-го.

У меня была бы душа не на месте, если бы я не упомянула, что новый вольер для пингвинов в зоопарке Линкольн-парка прекрасен, и пингвины выглядят счастливыми; там больше нет ничего мрачного или депрессивного.

Книг или фильмов на тему кризиса СПИДа в Чикаго не так много, как я надеялась, начиная этот проект. Тем не менее, могу рекомендовать несколько отличных источников для желающих изучить этот вопрос глубже. МК Сервик создала прекрасный графический роман «Смены», о своей работе медсестрой в отделении 371 для больных СПИДом Масонского медицинского центра в Иллинойсе. Кроме того, МК Сервик болела душой за мою книгу и стала одним из ее первых и бесценных читателей. Документальный фильм «Короткий запал» о жизни основателя чикагского отделения ACT UP Дэниела Сотомайора трудно найти, но абсолютно стоит посмотреть. Два писателя, Трэйси Байм и Оуэн Кинхен, проделали титаническую работу по описанию истории гей-сообщества Чикаго. Их журнальные статьи и книги очень мне помогли, и я благодарна им обоим за уделенное мне время. Оуэн также стал превосходным рецензентом этого романа; если будете в Чикаго, не поленитесь заглянуть к нему в книжный магазин «Unabridged Bookstore».

Настоящим сокровищем стали онлайн-архивы и устные истории, доступные на сайте Windy City Times, главным образом, стараниями Трэйси Байма. Газета Windy City Times начала выходить в 1985-м году, и я благодарна библиотеке Гарольда Вашингтона за то, что она сохранила первые номера. (Пользуясь случаем, выражаю признательность Гарольду Вашингтону: слова, которые он говорит в этой книге на гей-параде 1986-го года, это его реальные слова.) Прекрасным источником по вопросам и истории сообщества LGBTQ является Библиотека Герберта/Харта, оказавшая мне бесценную поддержку и предоставившая материалы. В настоящее время на YouTube можно найти запись марша на AMA, прошедшего в апреле 1990-го года, которую я всячески рекомендую. Лучшим письменным свидетельством, что я нашла об этой демонстрации, является статья «Злейший квир» от 16 августа 1990 года в номере Chicago Reader. Серия фотографий Дуга Ишара «Маргинальная среда»[148] прекрасно показывает жизнь геев на пляже Белмонт-рокс в восьмидесятые; и хотя творчество Ричарда Кампо существенно отличается от работ Ишара, я благодарна ему и другим фотографам, снимавшим как постановочные, так и документальные кадры, которые донесли до меня ту эпоху.

Написание этого романа потребовало от меня напряженных и непрерывных размышлений, обсуждений и опасений по поводу границы между вымыслом и реальностью – и эта граница может быть воспринята по-разному разными читателями. Я питаю огромную надежду, что эта книга побудит любопытных к чтению непосредственных, личных свидетельств о кризисе СПИДа, и что любые места, где я что-то напутала, вдохновят людей рассказывать свои собственные истории.

Моя благодарность людям из книжного мира: Катрин Курт и Виктории Саван; Николь Араги, Дювалл Остин и Грэйс Дитше; Эрику Уэхтеру; Франческе Драго. Троим отважным летним интернам, пришедшим ко мне из университета Де Поля: Фелипе Кабрера, Меган Санкс и Наташе Хатами. Моим бесценным первым читателям: Джине Франджелло, Тие Гудмэн, Дайке Лэм, Эмили Грей Тедроу, Зуи Золброд и Джону Фримэну. Отдельные части этого романа были проработаны и написаны в творческих центрах «Яддо», «Юкросс» и «Рагдейл». Эта книга, как и многие другие, не появилась бы на свет без содействия Национального фонда поддержки искусств.

Огромное спасибо Морин О’Брайен, Патти Герстенблит, Адэйр Макгрегор и Кэсси Риттер Хант за консультации по вопросам искусства, наследования и университетских галерей; также спасибо Полу Вайлю, Стиву Кляйнедлеру, Тодду Саммару, Дж. Эндрю Гудмэну, Майклу Энсону, Аманде Роуч, Эми Нортон, Чарльзу Финчу и Эдварду Хэмлину – за беседы и знакомства, слишком обширные для перечисления.

Лидия и Хайди, спасибо вам, что находили, чем себя занять, пока я писала и редактировала.

Самое важное, я бесконечно благодарна за уделенное мне время, терпение и моральную поддержку тем людям, которые прошли через все это и пили со мной кофе, приглашали в гости или писали нескончаемые письма, часто рассказывая о личных и болезненных вещах. Помимо писателей, названных выше, благодарю Пегги Шиннер; Ти-Би; Джастина Хэйфорда из Юридического совета по вопросам здравоохранения (неустанного советчика и изумительного читателя); доктора Дэвида Мура, доктора Дэвида Блатта и Расселла Лиэндера, которые сделали отделение 371 прекрасным местом; благодарю Билла Макмиллана, который был на том карнизе с флагом; непревзойденную и непреклонную Лори Кэннон; и тех поразительных мужчин, воспоминаниями о которых вы все поделились со мной. Я старалась, как могла.

Ребекка МАККАЙ живет в Чикаго. Автор сборника рассказов «Музыка военного времени» (2015), романов «Заемщик» (2011) и «Столетний дом» (2014). Работает в колледже Сьерра-Невада и Северо-Западном университете, а также является художественным руководителем StoryStudio Chicago.

Район Чикаго, штат Иллинойс (Здесь и далее прим. пер.).

Унеси меня на Луну (англ.) – классическая джазовая песня, написанная в 1954 году.

Томас Уильям Селлек (род. 1945) – американский актер, типичный мачо, наиболее известный главной ролью в телесериале «Частный детектив Магнум».

Герой американского телесериала «Дюки из Хаззарда» (в русском переводе «Придурки из Хаззарда»), про двух разудалых братьев и лихую сестричку.

Патрик Даффи (род. 1949) – американский телеактер, наиболее известный ролью в мыльной опере «Даллас».

Ненаркотические препараты сосудистого действия, применяются для расслабления сфинктера, вызывают головную боль.

Католикам запрещается пользоваться презервативами.

Сборник церковных гимнов.

Здесь ирония: выражение anglican length (англиканская длина (англ.)) на сленге означает длинный член.

45 кг.

Музыкальный дуэт Сонни Боно и Шер, существовавший в 1964–1977 годах.

Boystown – город мальчиков (англ.), центр гомосексуальной жизни Чикаго.

«Chicago Cubs» (чикагские юнцы (англ.)) – профессиональный бейсбольный клуб, базируется в Чикаго.

Île Saint-Louis – остров Сен-Луи, или Св. Людовика (франц.).

«60 минут» – передача на канале CBS, сочетающая новости, аналитику, репортажи и интервью, один из самых успешных проектов в истории телевидения.

Закуски (франц.).

Низкие мягкие туфли на резиновой подошве, изначально придуманные для передвижения по палубе, но сейчас – популярная летняя обувь.

Отложенные пожертвования – распространенная практика сбора средств, когда пожертвования в виде денег, имущества, машин передаются по завещанию после смерти дарителя.

«Wildcats» – команда Северно-Западного университета по американскому футболу. Входит в конференцию студенческих команд «Большая десятка». Выступать за футбольную команду – крайне почетно в американском университете.

Энн-Арбор – небольшой университетский город недалеко от Детройта, штат Мичиган.

Песня диско-группы Lipps Inc. 1980 года.

Один из главных героев мультсериала «История игрушек».

Вирджиния Вулф – известная английская писательница, покончила жизнь самоубийством в 1941 году, зайдя в реку с камнями в карманах.

Да уж, много раз (франц.).

Le Marais – модный район Парижа со множеством бутиков, галерей и гей-баров. Там же находится Европейский дом фотографии.

Annie Hall – фильм реж. Вуди Аллена, 1977 года.

Clue – фильм реж. Джонатана Линна, 1985 года.

Хорошо (франц.).

«Она всегда женщина» (англ.) – песня Билли Джоэла 1985 года.

«Mars Cheese Castle» – специализированный продуктовый магазин с баром в городе Кеноша, штат Висконсин.

«Bong Recreation Area» – на сленге слово «bong» (обозначение звука гонга и т. п. (англ.); в данном случае – фамилия) означает кальян для марихуаны.

Выставочный зал (нем.).

Yale – имя; также название известного университета из Лиги плюща, наряду с Гарвардом и Стэнфордом.

Yael – женское еврейское имя.

Адвокат, защищающий жертв несчастных случаев и получающий гонорар только в случае победы.

Pro bono – термин для оказания бесплатных услуг адвокатами, обычно малоимущим клиентам (лат); игру слов можно перевести как «творит общественное благо на общественных началах», то есть используя бесплатного адвоката.

École de Paris (Парижская школа (франц.)) – общее название различных движений в искусстве, существовавших в Париже в 1900–1940-е годы.

Baton Club – знаменитый чикагский ночной клуб, известный своими шоу трансвеститов.

Часы скидок во второй половине дня, в основном на алкогольные напитки и закуски.

Рок Хадсон (1925–1985) – американский кино- и телеактер, игравший лирических героев-любовников.

Игра слов: фрукт обозначает гомосексуала, а овощ – человека в коме.

Lycée – лицей (франц.).

Jardin du Luxembourg – Люксембургский сад (франц.).

Pont des Arts – мост Искусств (франц.).

Pont de l’Archevêché – Архиепископский мост (франц.).

195 см.

Кларенс Сьюард Дэрроу (1857–1938) – американский юрист, один из руководителей Американского союза гражданских свобод, защищал преследуемых по политическим мотивам, борцов за права рабочего класса и афроамериканцев.

«Теория просачивания благ сверху вниз», основанная на утверждении, что, когда богатые богатеют, бедные от этого также выигрывают, была популярной доктриной у республиканцев в 1980-х.

Live Aid – международный благотворительный музыкальный фестиваль в поддержку борьбы со СПИДом, прошедший 13 июля 1985 года в Лондоне.

Dallas Cowboys – команда по американскому футболу из Техаса.

Популярное средство от простуды и боли.

Simon & Simon – американский телесериал о двух братьях-детективах.

162 см.

Английский десерт из джема, заварного крема, взбитых сливок, миндаля и фруктов, пропитанных вином.

В США алкоголь можно употреблять только с 21 года.

Howard Brown Health Center – организация в Чикаго, оказывающая медицинскую помощь ЛГБТ-сообществу.

10 см.

В оригинальной фразе «What a piece of work is a man» слово man означает не только «человек», но и «мужчина».

West Side Story – мюзикл 1961 года, реж. Роберт Уайз и Джером Роббинс, адаптация «Ромео и Джульетты» У. Шекспира.

Guys and Dolls – музыкальный фильм 1955 года, реж. Джозеф Манкевич.

Camelot – мюзикл 1967 года, реж. Джошуа Логан, по мотивам легенд о короле Артуре.

Еврейский праздник в честь отвоевания у греко-сирийцев Иерусалимского храма в 164 г. до н. э. Символизирует победу света над тьмой. Отмечается в конце декабря.

Еврейский семисвечник, символ хануки.

Она – художник (франц.).

American Hustle – фильм реж. Дэвида О. Расселла, 2013 года.

O’Hare – крупнейший аэропорт Чикаго, штат Иллинойс.

Кожный синдром, характерный для СПИДа.

Благополучный и богатый пригород Чикаго.

Обычно комиссионные магазины в США связаны с какой-либо благотворительной организацией, которой они отдают часть дохода.

Кларк Кент – человеческая ипостась Супермена.

Услуга за услугу (лат.).

Нелл Картер (1948–2003) – американская певица и актриса.

В одном из первых исследований СПИДа в числе четырех групп риска, наряду с внутривенными наркозависимыми, гомосексуалистами и больными гемофилией, были названы выходцы с Гаити. Этот ошибочный вывод привел к многолетним предрассудкам по их поводу.

«Доброе старое время» (шотл.) – традиционная шотландская застольная песня на стихи Р. Бернса.

The Museum of Modern Art – Музей современного искусства в Нью-Йорке.

Сильный транквилизатор.

The Color Purple – фильм реж. Стивена Спилберга, 1985 года.

Snow – снег (англ.).

Gay-related immune deficiency – особый иммунодефицит геев (англ.), первоначальное обозначение СПИДа.

Отсылка к песне Карли Саймон «You’re so vain» – «Ты так тщеславен» (англ.).

Эванстон – фешенебельный пригород Чикаго.

45 кг.

Académie des Beaux-Arts – Академия изящных искусств (франц.).

DePaul University – частный вуз в Чикаго, крупнейший католический университет в США.

А чем ты зарабатываешь на жизнь? (франц.).

Я… у меня есть магазин. В Чикаго. (франц.).

Philadelphia – фильм реж. Джонатана Дэми, 1993 года, поднявший тему дискриминации больных СПИДом геев.

Международная организация, помогающая больным СПИДом, основана в 1987 году в Нью-Йорке.

Spies Like Us – фильм реж. Джона Лэндиса, 1985 года. Out of Africa – фильм реж. Сидни Поллака, 1985 года.

Le Monde – французская ежедневная леволиберальная газета.

Сила в шоколаде! (франц.).

Господи, помилуй (лат.).

Lambskin condoms – натуральные кондомы из овечьей слепой кишки; предотвращают беременность, но не передачу вирусов.

Wax Trax – следы ярости(англ.), (сленг.), знаменитая студия звукозаписи, продвигавшая неформальных музыкантов.

Герой новеллы В. Ирвинга (1783–1859), проспавший на охоте двадцать лет и вернувшийся в родную деревню, где все стало другим.

Луковый суп (франц.).

«Паскин: каталог с комментариями: картины, пастели, акварели, рисунки» (франц.).

Лабораторная посуда для изучения микроорганизмов.

Джесси Александр Хелмс (1921–2008) – американский политик, лидер консервативной партии.

Имеется в виду катастрофа дирижабля «Гинденбург», произошедшая 6 мая 1937 года.

Группа американских первопроходцев, которая отправилась осваивать Калифорнию в мае 1846 года под предводительством Джорджа Доннера (1784–1847). Зимой 1846–1847 годов переселенцы застряли в горах Сьерра-Невада и были вынуждены питаться трупами умерших товарищей. Это один из самых мрачных эпизодов освоения Дикого Запада.

Городок в Калифорнии, численность которого на время действия романа составляла порядка 15 000 человек.

Columbia House – сетевой магазин музыкальных записей.

Ecole des Beaux Arts – Школа изящных искусств (франц.).

Tante Alice – тетя Алиса (франц.).

Пиета – сцена оплакивания Христа девой Марией с изображением Богоматери и мертвого Христа, лежащего у нее на коленях.

40 кг.

Дэн Разер – известный американский журналист, в 1980-х – ведущий программы «60 минут» на канале CBS.

La Leche League (Лига Ла Лече) – международная общественная организация для поддержки кормящих женщин.

Sears Tower (после 2009 г. Willis Tower) – 108-этажный небоскреб, высотой 442,1 метра. В 1980-х это было самое высокое здание в мире.

The Jetsons – мультипликационный сериал, действие которого происходит в будущем, люди передвигаются на летающих аппаратах.

36 кг.

Джерри Лэймон Фолуэлл (1933–2007) – влиятельный американский пастор и телепроповедник.

Мэрион Гордон Робертсон (род. 1930) – американский религиозный и политический деятель, известный телепроповедник.

Студенческие братства (англ. fraternities) – организации в колледжах, известные также своими вечеринками.

Тест ИФА – иммуноферментный твердофазный анализ на антитела к ВИЧ.

Метод выявления некоторых белков.

Я ищу Клэр Бланшар. Она здесь? (франц.).

Герои кукольного «Маппет-шоу».

Настольная перекидная картотека фирмы «Rodolex».

160 см.

Бейсбольные команды Chicago Cubs и New York Mets.

Звезды бейсбола: Райн Сэндберг (род. 1959) и Дуайт Гуден (род. 1964).

Parents and Families of Lesbians and Gays – родители и родные лесбиянок и геев (англ.).

Крути меня по кругу (англ.) – песня британской группы Dead or Alive.

Джесси Александр Хелмс-младший (1921–2008), – американский политический деятель. Придерживался крайне консервативных позиций, активно выступал против абортов, феминизма, коммунизма и сексуальных меньшинств.

Райан Уэйн Уайт (1971–1990) – американский подросток, ставший национальным символом в борьбе против СПИДа и связанных с ним предрассудков в США.

Харви Милк – калифорнийский политик 1950-х, первый открытый гей в американской политике.

Consolidated Omnibus Budget Reconciliation Act – закон, предусматривающий возможность продолжения медицинского страхования для уволившихся работников.

Walmart – крупнейшая сеть дешевых супермаркетов, руководство которой известно своими консервативными принципами.

Dykes and Gay Men Against Reagan – Лесби и геи против Рейгана (англ.).

Playgirl – журнал для женщин, аналог «Плэйбоя», ставший популярным среди геев, благодаря эротическим фотографиям мужчин.

49 кг.

Folly – игривый, капризный, шальной (англ.).

Quilt – лоскутное покрывало (англ.); акция ЛГБТ-сообщества по выкладыванию в общественных местах разноцветных лоскутных покрывал в память жертв СПИДа.

АМА – Американская медицинская ассоциация, крупнейшая в стране организация врачей и студентов-медиков.

Фешенебельный район Чикаго с элитными магазинами, ресторанами и отелями.

Теодор Сьюз Гайзел (1904–1991) – американский детский поэт, писатель и мультипликатор, его книги наполнены игрой слов и абстрактным юмором.

Я люблю тебя (исп.).

Любить значит нарушать порядок… так давайте любить! (франц.).

Милая (франц.).

Бабуля (франц.).

Великан-дровосек из американского фольклора.

Для наружного использования (франц.).

School Street – Школьная улица (англ.).

У. Шекспир, «Гамлет», перевод Б. Пастернака.

В «Гамлете» пять актов.

Marginal waters.