1937 год. Советской авиации ещё нет и двадцати лет, а наши самолёты летают всё быстрее, выше, дальше.

И вот новое достижение — самолёт АНТ-25. На этом самолёте замечательный лётчик Валерий Чкалов и его экипаж — Георгий Байдуков и Александр Беляков — совершили беспосадочный перелёт Москва — Северный полюс — Америка.

«Первый в мире полёт через Северный полюс из Москвы в США, осуществлённый экипажем В. П. Чкалова, показал, как нужно бесстрашно вступать в бой с природой, презирать опасность, летать в неведомое, — писал первый космонавт Юрий Гагарин. — Перед полётами в космос мы не раз вспоминали В. П. Чкалова, думали о том, как действовал бы он на нашем месте. После суточного полёта в космическом пространстве Г. С. Титов поехал на Волгу, в Чкаловск, посетил место, где родился великий лётчик, побывал в доме-музее, в ангаре, где сохраняется легендарный АНТ-25, совершивший прыжок через вершину планеты, и от имени всех космонавтов выразил восхищение жизнью и подвигами В. П. Чкалова.

Авиация — колыбель космонавтики, и традиции, рождённые лётчиками, развиваются и умножаются космонавтами. В звёздных далях будут жить имя Чкалова, дела Чкалова».

О первом в мире беспосадочном полёте через Северный полюс из Москвы в США и рассказывается в этой книге.

За окном ещё темно.

Первым проснулся Байдуков:

— Валерий, Саша, вставайте!

Я принялся укладывать в чемоданчик своё штурманское имущество: карты, циркуль, резинки, карандаши, транспортир, счётную линейку. Кажется — мелочи. А забудешь — наплачешься.

— Я уже готов! Поеду первым! — решил Чкалов.

— Машину не задерживай! — крикнул ему вдогонку Байдуков.

Через несколько минут и мы с Георгием облачились в лётное обмундирование. Высокие сапоги из нерпичьей кожи с мехом внутри, кожаные штаны, фуфайки, куртка на гагачьем пуху, шлем. Всё для того, чтобы не страдать от холода.

Мы увидели, когда приехали к месту старта, как наш самолёт АНТ-25 тянут красноармейцы на бетонную горку. Чкалов шагал рядом — наблюдал за работой.

Конечно, за минувшие сорок с лишним лет самолётостроение в нашей стране шагнуло далеко вперёд. Но в ту пору АНТ-25, творение замечательного авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева, считался последним достижением нашей авиационной промышленности. Размах крыльев 34 метра. Внушительна и их площадь — около 90 метров. Обшивка крыльев из лёгкого дюраля, поверх которого наклеено полотно, покрашенное в красный цвет и отполированное. Красиво!

На аэродроме много народа: пришли проводить нас. Тут и фотографы, и корреспонденты. Но нам не до разговоров.

Я по лесенке поднялся в кабину. За время тренировок изучил её досконально. Кабина похожа на небольшую, низенькую, тесно заставленную комнату с оконцами, стенки обшиты тонкой шерстяной тканью. За откидывающейся спинкой сиденья первого лётчика поблёскивают приборы: магнитный компас, высотометр, указатель скорости.

За спиной первого лётчика — масляный бак. К нему приделана откидная полка. Это — место отдыха.

За масляным баком на прямоугольной раме — радиостанция. А дальше — моя штурманская кабина с четырьмя оконцами по бокам. Над головой — целлулоидный колпак. Через него солнце будет освещать самый важный прибор на самолёте — солнечный указатель курса.

Я сижу на круглой кожаной подушечке, положенной на крышку бака. В нём специальная жидкость для борьбы с обледенением — антиобледенитель. Справа от меня — откидной столик. На нём бортовой штурманский журнал. В него я буду записывать местонахождение самолёта, время, курс, скорость и высоту полёта…

За мной, ближе к хвосту самолёта, — кабина второго лётчика. Она тоже оборудована приборами для пилотирования вне видимости земли, как и кабина первого лётчика.

Запас продовольствия на случай вынужденной посадки разместили в крыльях. Там же находились спальные меховые мешки, ружья, лыжи, палатка. Сложенная резиновая надувная лодка лежала на сиденье второго пилота. А под сиденьем находился прорезиненный мешок с запасом питьевой воды.

Приготовления закончены.

— К запуску!

Мотор начал работать на малом газе. Авиамеханик постепенно прибавлял обороты.

Чкалов стоял неподалёку — прислушивался к рокоту мотора, попыхивая папироской. Словно готовились не к сверхдальнему, а самому заурядному полёту. Такой уж он всегда, наш Валерий. Заставит, бывало, самолёт сделать какую-нибудь невиданную, им самим изобретённую фигуру пилотажа. Все ахают. А он докладывает о полёте с невозмутимым спокойствием. Будто не смотрел только что смерти в глаза.

Чкалов удовлетворён: мотор работал ровно, без перебоев.

Он занял место первого лётчика, осмотрел, проверил приборы.

Провожающие двинулись к выходу с аэродрома. Здесь члены правительственной комиссии по организации перелёта, лётчики, друзья. И, конечно, конструктор — Андрей Николаевич Туполев.

Он волновался вдвойне: и за нас — советских авиаторов, и за своё детище — загруженный до предела АНТ-25. Не подведёт ли? Как поднимется? Как поведёт себя в предстоящем полёте?

В небо взметнулась ракета.

Самолёт рванулся по розовеющей в лучах зари бетонной дорожке. Всё быстрее, быстрее. И чувствую — оторвался.

— Взлетели! — радостно прокричал мне Георгий.

Краснокрылая птица легла на курс — к Северному полюсу.

Я устроился поудобнее на баке. Первые четыре часа мне положено спать. Но откуда-то пронизывающе дует. Наверно, у Валерия открыта боковая форточка. Я попросил у Георгия куртку. Укрылся — теперь другое дело.

Взглянул в оконце. Под нами — Волга, город Калязин. Вспомнил: у меня переписка с калязинскими школьниками. Да и не только с ними. Я часто встречался с ребятами, рассказывал им о себе, о том, как пришёл в авиацию.

Детство моё прошло в деревне. Отец был сельским учителем. В годы Гражданской войны я служил в дивизии, которой командовал легендарный Чапаев, бил уральских белоказаков. Воевал и на Северном Кавказе. Оттуда меня и направили в Москву в авиационную школу осваивать штурманскую, тогда ещё совсем молодую науку… Но прочь воспоминания — надо отдыхать. Мы решили так: в полёте постоянно работают двое. Третий член экипажа отдыхает.

Для того, чтобы и у меня была смена, я подготовил Байдукова, второго лётчика, к работе штурмана.

Через четыре часа я занял штурманское место.

Теперь очередь Байдукова отдыхать. А он вдруг принялся качать масло.

«К чему это? — думаю. — За время полёта масло нужно подкачивать всего раза два».

Но сейчас не до расспросов. Надо уточнить курс, определить, на сколько нас сносит ветер. Я открыл люк под ногами. Со свистом ворвался ветер, брызнул чем-то в лицо. Провёл рукой по щеке — масло.

И на полу, возле люка, капли масла. И возле радиостанции тоже.

Кричу Георгию:

— Масло течёт!

Мы не на шутку встревожились. Неужели придётся возвращаться? Чкалов не допускал возможности серьёзной неисправности. Он знал, чувствовал машину. Он испытывал самолёт, «учил летать». И не только наш самолёт. Десятки машин вывел в небо.

— Полёт будем продолжать, — решительно заявил Чкалов. — Разберитесь, в чём там дело!

Георгий начал перекачивать масло из расходного бака в главный. Течь как будто уменьшилась.

«Может, масломер подвёл?»

Так и есть: стекло счётчика придавило стрелку. Она застряла на цифре «80». Вот в расходный бак и накачали лишку.

Я передал на землю наше местонахождение: миновали городок Онега, вышли в Белое море. Но о течи масла умолчал: тревога оказалась напрасной.

Погода нас не баловала. Только поначалу небо оставалось ясным. Потом его то и дело затягивала пелена облаков. Ещё недавно в редкие просветы облаков виднелось море. Уже не Белое, а Баренцево. Мы в Арктике. Теперь и просветов не видно. Только справа нет-нет появлялась голубая полоска горизонта.

Чкалов лёг отдохнуть. На месте первого лётчика — Байдуков.

Он попробовал было вести самолёт в обход облаков, ломаными курсами. Но «перехитрить» погоду не удалось. Остался один путь — сквозь облака.

Егор, Егорушка — как называл Георгия Чкалов — мастерски владел «слепым» полётом. Но идти сквозь облака — немалый риск. За бортом влага и мороз: двадцать четыре градуса!

Через несколько минут стёкла передней кабины стали матовыми, как окна автобуса в морозный день. Потускнели и стёкла моей кабины. Покрылась слоем белого непрозрачного льда кромка крыльев. Началась тряска в моторе.

Чкалов проснулся. Он стал насосом подавать антиобледенитель на винт. Пока не поздно, надо постараться размыть лёд.

Жидкость растеклась по лопастям пропеллера. Как будто размыла лёд. Но он появился снова. И утихшая было тряска возобновилась. Задрожало хвостовое оперение. Ледяная корка начала покрывать самолёт.

Я попробовал настроиться на радиомаяк. Принимать сигналы невозможно: обледенела антенна.

Чкалов снова взялся за насос.

Размыть лёд не удалось. Обледенение росло.

Только бы побыстрее проскочить опасные облачные слои!

Уже более получаса самолёт шёл «слепым» полётом. А облакам не видно конца. Если не вырваться из облачного плена — беда.

Как вырваться? Набрать высоту?

И вот — облака под нами. Тряска постепенно исчезла. Обледенение отступило.

Но на высоте нас подстерегала другая опасность. Воздух разрежён. Трудно дышать. А запас кислорода невелик — нужно беречь. Силы быстро таяли. Спутался порядок работы и отдыха. Лётчики стали чаще сменяться. Я чувствовал такую слабость, что в свободную минуту ложился на пол кабины.

Хоть бы поскорей можно было снизиться! Хоть бы разредились облака!

Но они тянулись нескончаемой пеленой.

И вдруг — просвет: под нами покрытые снегом острова. Земля Франца-Иосифа.

— Земля! — закричал Чкалов, как мореплаватель, стосковавшийся по родному берегу. — Земля!

Люди издавна стремились раскрыть тайны арктических просторов. Отважные путешественники — англичане, норвежцы, американцы, русские — пытались одолеть ледяную пустыню, достичь Северного полюса. Путешественники пробивались к полюсу на собачьих упряжках, кораблях, воздушных шарах.

Но первыми обжили полюс советские люди.

Примерно за два месяца до начала нашего полёта на дрейфующую льдину высадилась экспедиция И. Д. Папанина. С полярной станции на материк стали регулярно поступать сводки погоды.

Теперь мы держали курс на полюс.

Наш перелёт поможет наладить связь с Америкой, с многочисленными пунктами по пути следования самолёта, послужит делу освоения Севера.

Облака заставили нас отклониться от курса, а потом выверять курс заново на «макушку» земли, как называл полюс Чкалов.

К району дрейфующей полярной станции мы подошли через двадцать четыре часа после старта.

Солнце так слепило, что пришлось надеть тёмные очки. Мы летели над густыми волнами облаков. Наверно, там, внизу, шёл снег.

Мы надеялись увидеть лагерь папанинцев, приветственно покачать им крыльями самолёта. Но — как нарочно — ни одного просвета в облаках.

Сетовали на облака, наверное, и зимовщики: не удастся увидеть наш краснокрылый самолёт!

Но один из папанинцев, как мы узнали потом, услышал в небе рокот мотора. Что за самолёт, гадать не приходилось.

Зимовщики выбежали из палатки.

— Чкалов летит! — радовались они. — Чкалов!

Почти пять часов мы шли при ясной погоде.

Вот она, неприступная Арктика. Июнь, а океан скован льдом, покрытым ослепительно белым, поблёскивающим на солнце снегом. То там, то здесь чернеют зигзаги трещин, разводы тёмной воды.

Незабываемая картина полярной пустыни.

— Если и дальше так пойдёт, — говорю Байдукову, — нагоним время, потерянное из-за обходов облачности.

— Не сглазь! — рассмеялся Георгий.

И правда: пелена облаков затянула горизонт. Облака наплывали со всех сторон.

«Нырять» в облачную пелену у нас желания нет. Знаем, чем это грозит.

Самолёт набрал высоту. Как будто перевалили облачные хребты. А перед нами возникали новые. Поднялись ещё выше. Стало трудно дышать. Пришлось надеть кислородные маски. Но живительный газ надо расходовать бережливо.

Стали чаще сменять друг друга. Слабость. Головокружение. К тому же у нашего командира разболелась нога. Когда-то сломал — и вспоминать забыл. Теперь перелом дал себя знать.

Я до сих пор не знал о таком случае в жизни Чкалова. Может быть, он произошёл, когда Валерий мальчишкой всем на удивленье нырял под волжские плоты. Или позднее, когда кочегарил на пароходах… А может быть, и в ту пору, когда стал лётчиком. Храбрости ему не занимать. Однажды в Ленинграде пролетел под мостом, едва не коснувшись колёсами воды. Потом — между двумя деревьями, поставив машину на «ребро».

Но сейчас не до расспросов. Нет сил. Недостаток кислорода сказывался всё острей.

Решили снизиться.

Самолёт погрузился в облачную вату.

Может, на этот раз обойдётся?

Нет, опять началась тряска, помутнели окна.

— Егор! — командир экипажа протянул второму лётчику нож. Байдуков просунул руку в боковое окно кабины, расчистил ножом щёлку по льду.

Непроглядная облачность.

«Слепым» полётом можно идти ещё несколько минут, не больше. А потом? И пробивать облака рискованно, и набирать высоту — опасно. Что делать?

Я приоткрыл окно. Может, удастся обнаружить хоть какой-нибудь просвет?

Нежданно серая пелена разредилась. Оказалось — далеко внизу есть второй, рваный слой облаков. Сквозь него виднелась тёмно-коричневая возвышенность, местами покрытая снегом.

Мы облегчённо вздохнули: очередная трудность позади. Добрались-таки до северных берегов Канады!

Мы уже привыкли к капризам погоды. Если и прояснилось небо — всего-навсего передышка. Не успели оглянуться, опять оказались в плену облаков. Опять надо уходить от них. В бортовом журнале записываю: высота пять, шесть тысяч метров.

А тут новая напасть.

Мы уже не раз подбавляли воду в мотор из резервного бачка. И вдруг насос стал работать впустую.

— Воды! — требовал Байдуков. Он сидел на месте первого лётчика.

А вода не шла.

Я опустил в бачок линейку. Она суха.

«Не беда, — думаю, — есть резерв!»

Мы с Валерием достали резиновый мешок. А он холоден и твёрд, как камень: вода замёрзла.

— Тряханём-ка его! — предложил Чкалов.

В мешке послышалось бульканье.

Валерий разрезал мешок ножом — в бачок стекло литров пять воды.

Но надолго ли её хватит?

Мы вылили в бачок чай, кофе, какао. Вся эта смесь и пошла в радиатор. Потом высыпали из мешка лёд, разбили на кусочки, положили на крышку бачка. Пусть тает!

Что, кажется, особенного сделали? А устали — сил нет.

Кислорода почти не осталось. Тошнота. Головокружение.

Я двинулся было к месту первого лётчика. Чувствую — не могу шагнуть. Пришлось ползти.

Валерию тоже невмоготу. Но оставшийся у него запас кислорода он передал Георгию.

Байдуков стал отказываться.

— Егор! — Чкалов решительно махнул рукой. Что, мол, попусту спорить: сейчас твоё самочувствие важнее, ты ведёшь самолёт!

Что тут возразишь!

По моему расчёту, мы пересекли хребет высоких Скалистых гор, достигли Тихоокеанского побережья.

На всякий случай решил проверить.

Верно — можно снижаться.

Начали пробивать облака. Вынырнули на высоте четырёх тысяч метров. Внизу, под нами, прибрежные скалы, окаймлённые пенным кружевом прибоя. Снизились ещё…

Наконец можно вдохнуть полной грудью.

Мы повеселели: хоть трудно приходилось — выстояли, выдержали.

«Всё в порядке, — передал я по радио. — Идём над Тихим океаном вдоль побережья».

В кабине светло и уютно. Мой столик и радиостанция ярко освещены электролампочкой. А на переднем сиденье почти совсем темно. Валерий погасил огни. Так удобнее всматриваться в темноту.

Клонит ко сну. Сказывается многочасовое напряжение. Но сейчас не до отдыха.

Предрассветная мгла смешалась с бледным сиянием луны. В разрыве облаков замерцали огни селений.

Самолёт вошёл в зону слышимости американского радиомаяка. Мы шли по трассе Сиэтл — Сан-Франциско.

Нам хотелось пролететь возможно дальше. Но в расходном баке бензиномер дошёл до зелёной отметки. Горючего осталось всего девяносто килограммов.

— Садимся! — решил Чкалов, уступая место первого лётчика Байдукову. — Но где?

Я принялся листать справочник американских аэродромов, расположенных на трассе. Мы шли около реки Колумбия. Военный аэродром в Ванкувере показался мне наиболее подходящим. Два моста через реку — верный ориентир.

Лётчики одобрили мой выбор.

Георгий повёл самолёт на снижение.

Под нами окрестности города. Идёт дождь. Но мосты через широкую реку видны хорошо.

А вот и аэродром Ванкувер. Он явно маловат для нашего самолёта. Надо приземлиться у самого начала поля, иначе прокатимся до ограды, а то и до ангаров.

Земля всё ближе, ближе. И вот — мы на земле…

Я заметил время: мы пробыли в воздухе более двух с половиной суток. Точнее, 63 часа 16 минут.

Чкалов открыл задний люк, спрыгнул на землю.

Мы приникли к окну: как наш командир будет объясняться с американцами? Он же не знает английского языка!

Со всех сторон к самолёту бежали люди. От ворот аэродрома мчались автомобили.

— Ребята, вылезайте! — позвал нас Валерий. — Генерал приглашает к себе!

Через минуту мы пожимали руку высокому сухощавому человеку с седыми висками.

К счастью, в штабе генерала Маршалла оказался рядовой, который немного говорил по-русски.

Нас обнимали, поздравляли, удивлённо ахали, поглядывая на наш краснокрылый самолёт. Кое-кто уже успел заглянуть в кабину.

В ту пору американцы даже мысли не допускали, что в нашей стране могли выпускать такие первоклассные машины, как АНТ-25.

— Ну, а мотор? — интересовались они. — Наверно, американский или английский?

Чкалов жестом пригласил посмотреть ещё не остывший двигатель.

— Можете взглянуть на заводское клеймо. Всё нашенское, советское!

Откуда-то появились фотографы, чтобы «увековечить» наши небритые физиономии. Кольцо людей вокруг нас становилось всё тесней.

Едва мы успели вымыться, переодеться — посыпался поток приветствий и поздравлений. Их передавали по телефону — он звонил не умолкая. Нам вручили приветственные телеграммы.

Самая радостная для нас — телеграмма из Советского Союза.

«Горячо поздравляем с блестящей победой, — писали нам руководители партии и правительства. — Успешное завершение геройского беспосадочного перелёта Москва — Северный полюс — Соединённые Штаты Америки вызывает любовь и восхищение всего Советского Союза».

Не знаю, сколько газет выходило в те годы в Америке. Но в каждой появлялись снимки нашего самолёта, наши портреты. Каждый день — встречи, приёмы. Мы стали полномочными представителями Советской авиации.

— Не родись ты лётчиком, — говорили мы Валерию, — стал бы дипломатом.

А он вздыхал:

— Сейчас бы русских щей тарелочку…

Из Ванкувера мы отправились в Окленд. Из Окленда в Сан-Франциско. Всюду нас встречали толпы народа, кинооператоры, репортёры.

Затем скорый поезд помчал нас с запада на восток, в столицу Соединённых Штатов — Вашингтон.

Прямо с поезда — на приём, устроенный в честь русских лётчиков — «рашэн флайерс».

На следующее утро нас принял президент Америки Франклин Делано Рузвельт. Президент сказал, что наш полёт будет «записан в историю», что он надеется на скорое установление воздушной связи между нашими странами через Арктику.

И снова в дорогу. На этот раз — в Нью-Йорк.

В день приезда в огромном зале отеля «Валдорф Астория» состоялся торжественный приём в честь советской авиации. В зале собрались известные путешественники, военные и гражданские лётчики, учёные.

Нас подвели к большому глобусу, испещрённому маршрутами выдающихся путешествий.

— Наш перелёт! — удивился Чкалов, увидев чёткую линию, протянувшуюся от Москвы до Ванкувера.

— Он останется здесь навсегда, — ответили ему и предложили нам расписаться на глобусе. На нём уже оставили свои автографы такие прославленные исследователи Арктики, как Нансен, Амундсен.

Нам предоставили слово.

Первым заговорил Чкалов.

Он рассказал о перелёте через полюс, о конструкторе, создавшем самолёт, о построивших его рабочих и инженерах, о Родине, по которой мы уже стосковались, — о стране Советов.

Где бы мы ни находились: над ледяными просторами Арктики, в шумных городах Америки, на борту океанского парохода, шедшего в Европу, мы думали о тех, кто снарядил нас в полёт, о друзьях и близких.

И вот за окнами вагона — подмосковные рощи, платформы пригородных станций.

На перроне Белорусского вокзала негде яблоку упасть — столько собралось народа встретить нас. Цветы, плакаты со словами приветствия. Нас окружили милые, родные лица.

Встречающие заполнили и всю привокзальную площадь.

— Здравствуй, родная страна! — сказал москвичам Чкалов. — Здравствуй, Москва! Мы горды и счастливы, что нам, советским людям, первым удалось проложить маршрут через Северный полюс!

Аплодисменты прокатились по площади. Гремели и гремели, не умолкая.

Мы сели в машины, покатили по заполненным народом улицам.

Со всех сторон слышались приветственные крики, аплодисменты, звуки оркестров. Пионеры засыпали нас цветами, с балконов и крыш падал дождь праздничных листовок.

Мы в Москве! Мы дома!

* * *

Через год Валерий Павлович Чкалов погиб при испытании нового самолёта. Он отдал жизнь во славу Родины.

А 38 лет спустя, в 1975 году, я вместе с Георгием Филипповичем Байдуковым и сыном Чкалова Игорем Валериевичем, уже как пассажиры, повторили маршрут через Северный полюс на советском лайнере Ил-62М. Мы шли на высоте в десять-одиннадцать тысяч метров со скоростью около 900 километров в час. Через одиннадцать часов были в Америке. Мы прилетели в Ванкувер, чтобы принять участие в торжественном открытии памятного монумента там, где в 1937 году приземлился АНТ-25. Гранитный монумент построили на средства, собранные жителями города.

Памятник окружили белоствольные берёзки, молодые тополя. Их ветви неумолчно шумят, как будто рассказывая людям о том, что подвиги исследователей и первопроходцев совершаются во имя мира на земле, во имя дружбы народов и государств.