Он делал это не в первый раз. Он делал это каждый год, последние двадцать лет. Последним местом был Сиэтл в 2004 году. Семь детей умерли, а двадцать семь других получили болезненные, некоторые уродливые, травмы из-за спрятанных бритвенных лезвий, игл и ногтей. Он думал о множестве детей, которые позвонили в его дверь в эту ночь на Хэллоуин, и задался вопросом, скольким детям ему удалось навредить в этот раз. Он тщательно подсчитал, и всего было девяносто два ребенка, от тех, кто едва достиг младенческого возраста, до двенадцати и тринадцати лет. Самый большой урожай Захари был в 1991 году, в Хьюстоне, штат Техас, всего шестнадцать погибших и тридцать девять раненых.

От этой мысли на лице у него появилась широкая улыбка. Ах, это были славные деньки.

Стивен Захари делал это, не потому что у него было паршивое детство. Он не был тем толстым или уродливым ребенком, над которым издевались и дразнили другие дети. У него не было истории психической нестабильности или прошлых эмоциональных проблем, которые мотивировали бы эту жестокую враждебность в нем. Он просто ненавидел детей, вот и все... как некоторые люди ненавидели кошек или собак. Он относился к ним, как к насекомым; надоедливым маленьким организмам, которые вызывали только раздражение и требовали немедленного уничтожения.

Он много раз пытался проанализировать свою неприязнь к детям, но отказался от попыток ее рационализировать много лет назад. Он просто получал удовольствие, причиняя боль детям. Не пытками или приставаниями, как некоторые больные ублюдки. Нет, он делал это тонко с фруктами и конфетами, передавая кучу смерти и страданий крошечным балеринам, пиратам и легиону супергероев.

Захари прошел в ванную и налил горячую воду в раковину. Намыливая свое бородатое лицо, он смотрел на свое отражение и думал о многих изменениях, которые он претерпел за свою жизнь. Стивен Захари даже не было его настоящим именем, точно так же, как Том Хейли и Джон Блэнтон, до этого это были лишь хорошо продуманными псевдонимами. Он уже полностью распланировал свою следующую личность. Через несколько часов Стивен Захари умрет и родится Роджер Кирквуд. Парни из подполья уже все подготовили. Когда он приедет в Балтимор, он встретит их в задней комнате неряшливого бильярдного зала и получит свои новые документы; водительские права, карту социального страхования, кредитные карты, весь пакет. У него была новая работа, арендованный дом в пригороде и машина с настоящими номерами и регистрацией, припаркованная на подъездной дорожке.

Это обошлось ему в кругленькую сумму - примерно вдвое дороже, чем в прошлый раз. Но все же, оно того стоило. У него не очень часто возникало желание предаваться своей тайной страсти, но, когда он это делал, желание становилось неконтролируемым. То, через что он прошел, чтобы избежать наказания за свои действия, разрушило его личную и профессиональную жизнь, но когда он видел смятение и ужас в новостных выпусках, вместе с кадрами плачущих и истекающих кровью детей, он всегда чувствовал, что это того стоило.

Через несколько минут косматая светлая борода и усы были сбриты, и он изучал свою новую внешность в зеркало в ванной. Его волосы следовало бы покрасить в более темный цвет, может быть, в черный, но желательно в коричневый. Он мог сделать это, когда выберется из штата. Просто зайдет в аптеку, купит бутылку "Nice & Easy" и перекрасится в номере мотеля на межштатной автомагистрали. От очков тоже нужно избавиться. Он начнет носить контактные линзы, даже если они будут раздражать его глаза. Может быть, какие-нибудь из тех новых тонированных. Ага, голубые глаза вместо мутно-карих.

Захари выглянул в окно ванной. "Линкольн" с прицепом U-Haul был припаркован на подъездной дорожке, готовый к работе. Уличные фонари казались немного тусклыми, как будто накатился тонкий туман. Он посмотрел на часы. Было без двадцати десять. Дети, вероятно, уже открыли для себя свои маленькие сюрпризы, отправляя своих бедных родителей в панический ужас. Пройдет время, прежде чем начнется общегородское расследование. Он планировал уехать около десяти часов. Это даст ему двадцать минут, чтобы быстро перекусить, прежде чем он запрыгнет в машину и направится на север подальше от Теннесси. Он обнаружил, что голоден. Он был так увлечен приготовлением вкусностей для детей, что не успел даже пообедать и поужинать.

Он подошел к холодильнику и взял литр молока и шоколадный торт, который купил накануне в пекарне супермаркета. Он нарезал себе большой кусок торта и налил себе стакан молока, затем сел и обдумал ощущения, которые испытывали маленькие ублюдки в этот момент: кипящая боль от леденцов с добавлением очистителя дренажа в их крошечных желудках, изрыгание крови из их ртов и ноздрей, когда лезвия бритв сдирают нежную плоть с их языков и щек, и зазубренные толчки агонии, которые нападают на них изнутри, как иглы, гвозди и осколки битого стекла пробиваются через их пищеварительную систему.

Захари рассмеялся, его глаза блеснули за толстыми стеклами очков. Он обнаружил, что его аппетит разыгрался с новой силой. Он откусил кусок торта и запил его большим глотком молока.

Внезапно он почувствовал резкую боль в горле. Он закашлялся и подумал, не заболел ли он гриппом или чем-то еще. Его горло стало сильно болеть и внезапно воспалилось. Он сделал еще глоток молока. Дискомфорт в горле стал еще сильнее.

Он впился в кусок шоколадного торта и поднес вилку ко рту. Захари укусил и был удивлен, когда горячая жидкость заполнила его рот. Из щели между передними зубами вырвалась струя крови, заливая стол малиновыми каплями. Секунду спустя агония охватила его нижнюю часть лица, и стало еще больше крови. Очень много крови. В панике он вскочил со стула, опрокинув стеклянную кружку. Молоко разлилось по столешнице вместе с десятками крошечных булавок, швейных игл и сверкающими осколками битого стекла.

Его разум заметался, гадая, как предметы попали в молоко, но он обнаружил, что не может думать рационально. Боль во рту была почти невыносимой. Он просунул палец сквозь зубы и быстро убрал его. Кончик пальца был рассечен пополам, из него текла кровь. О, боже, что происходит? Что, черт возьми, у меня во рту? Он взглянул на шоколадный торт с отрезанным от него единственным ломтиком.

Двусторонние бритвы с металлическим оскалом подмигивали ему между слоями желтого торта. Он побежал в ванную и посмотрел в зеркало. Одно лезвие было плотно зажато между его верхними и нижними зубами и надежно закреплено в десне и кости. Лезвие было наклонено под углом вниз, и его задний край глубоко погрузился в пульсирующую плоть его языка, который, казалось, раздулся вдвое по сравнению с нормальным размером. Он заткнул рот, позволив крови и кусочкам шоколадного торта упасть в раковину. Захари осторожно попытался приоткрыть свою челюсть, чтобы уменьшить жгучую боль и вытащить лезвие бритвы, но все было безуспешно. Его челюсть уже была вытянута до отказа. Он просто не мог самостоятельно извлечь лезвие.

Закари знал, что ему нужно попасть в больницу. У него было слишком сильное кровотечение, и резкие боли простреливали его живот. Он представил в себе клубящуюся смесь игл и стекла, рассекающую его живот кровавыми лентами.

Но я не могу идти в больницу, - убеждал он себя. - Если я это сделаю, меня точно поймают.

Его разум перескакивал с одного варианта на другой, но боль, терзавшая его тело, была слишком сильной, и было трудно все продумать правильно. Внезапно он обнаружил, что ему все равно, что с ним случится в конечном итоге. Все, что он хотел сейчас, - это положить конец агонии и постоянному кровотечению.

Он вытащил ключи от машины из кармана и, спотыкаясь, направился к двери. Вскоре он оказался на улице, почувствовав прохладу осенней ночи. Туман усиливался, становился все тяжелее и гуще. Он ощупью пересек небольшой двор перед домом, пытаясь найти свою машину. Захари уперся в переднее крыло "Линкольна" и нащупал дверь машины. Он забрался внутрь и завел двигатель. Затем он включил фары и направился на запад, в сторону бульвара. Он знал, что меньше чем в миле от того места, где он жил, есть больница.

Туман был настолько густым, что ему было трудно видеть на расстоянии дюжины футов. Фары отражались от густого тумана и ослепляли его. Несмотря на свою настойчивость, он обнаружил, что едет медленно. Если он будет двигаться быстрее, то есть большая вероятность, что он, неосознанно, свернет на противоположную полосу движения или в конечном итоге обернется вокруг телефонного столба, и это, конечно, никак не улучшит его нынешнее состояние.

Пятнадцать минут спустя, сквозь туман он заметил светящийся знак. Он подъехал к аварийному входу и припарковал машину. Он поплелся к дверям из матового стекла. Они открылись, предоставив ему доступ к зоне ожидания отделения неотложной помощи.

Захари мог только стоять и смотреть. Все места были забиты. Десятки детей и их родителей сидели вдоль стерильных белых стен, ожидая своей очереди. Очередь выглядела огромной.

Коридор был длинным и узким, казалось, простирался на милю до стойки регистрации, где сидела пара одетых в белое медсестер.

Он начал долгий путь к медпункту. Он старался не смотреть на детей, когда проходил мимо, но их окровавленные, измученные болью лица все же мешали его взору. Некоторых он узнал с той ночи. Многие дети были в масках.

Он подошел к столу и попытался обратиться к медсестрам, но лезвие, застрявшее в его рту, сделало общение невозможным. Он мог только хрюкать и стонать. Коренастая медсестра с черными волосами и холодными серыми глазами, суровыми, как камни, стоически посмотрела на него.

- Вы хотите увидеть врача? - спросила она.

Конечно, тупая сука! - подумал Захари, но просто кивнул, чтобы донести свою точку зрения.

От этого движения полетели мелкие капли крови. Они испачкали накрахмаленную белую фуражку медсестры, но она, похоже, не заметила.

- Пожалуйста, заполните эти формы в трех экземплярах. Займите место в конце очереди, и мы займемся вами как можно скорее.

Захари стоял и смотрел на сложные формы, которые ему вручила медсестра, не в силах поверить в происходящее. Он посмотрел на женщину с гневным протестом, но она просто проигнорировала его, вернувшись к своей работе. Захари взял карандаш из чашки, стоявшей на столе и направился обратно в дальний конец очереди.

По пути на него снова напали ужасные лица раненых и умирающих детей. Некоторые свернулись в клубочки зародыша, другие корчились в озабоченных руках отцов и матерей. Он увидел лица, которых не заметил вначале. Они были смутно знакомы; лица детей, с которыми он мог столкнуться в ночи Хэллоуина раньше, возможно, в Хьюстоне, Сиэтле или Денвере.

Он отвел глаза от этих бледных лиц с изорванными кровоточащими губами и остекленевшими от боли глазами и уставился на пол больницы. Он был залит на дюйм в крови и рвоте. В этой грязи плавали иглы, матовое стекло и бритвы. Они мерцали, как звезды с острыми краями в бурном небе.

Он дошел до конца узкого холла и нашел свободное место. Он тяжело сел и громко ахнул. Казалось, что весь его кишечный тракт вырезают изнутри, как и его легкие. Дышать становилось трудно, но воздух все равно входил и выходил, почти музыкально насвистывая вокруг лезвия бритвы, застрявшей в его зубах. Он посмотрел на страховые бланки в руке и в замешательстве покачал головой. Похоже, это было на каком-то языке, который он не мог понять. Его дрожащая рука ходила ходуном над бумагой, и карандаш медленно двигался по формам, заполняя их, несмотря на спутанное сознание его мучительного разума.

Он смотрел вверх глазами, умоляющими кого-нибудь помочь ему, но не нашел никого, кто сочувствовал бы его страданиям. Маленькая девочка, одетая как Рэггед Энн, ярко улыбнулась ему. Она полезла в хеллоуинский мешок и вытащила большой "Сникерс". Сердце Захари подпрыгнуло, когда он узнал шоколадный батончик, он был одним из тех, который он напичкал дезинфицирующим средством. Он пытался что-то сказать, но физически не смог. Он наблюдал, как ребенок откусил конфету пополам и проглотил ее.

Спустя несколько мгновений ее шестилетнее тело сотрясали судороги, а из носа и рта вырвалась пузырящаяся белая пена.

Захари снова посмотрел на формы и обнаружил, что все они аккуратно заполнены. Темноволосая медсестра подошла и взяла документы из его трясущихся рук, которые покрылись черными прожилками от яда, протекавшего по его кровотоку.

- Хорошо, - сказала она с плоской улыбкой. - Я вижу, что вы закончили. Теперь придется немного подождать. Из-за хаотичной ситуации мы вызываем всех пациентов по алфавиту, а не по порядку прибытия.

По алфавиту! – кричал его разум. Он задыхался и булькал, пытаясь что-то сказать ей, но это усилие вызывало только мучительное чихание. Густая струя кровавой слизи вырвалась из его ноздрей, запачкав чистое белое платье медсестры кровью. Захари уставился на осколки битого стекла и разорванную ткань носа. Медсестра, казалось, снова ничего не заметила. Она повернулась и направилась к стойке регистрации.

Волны тошноты и боли хлынули через него, и он с ужасом наблюдал, как мерцающие кончики тысячи крошечных иголок и ногтей пробивались сквозь поры его кожи. Они проткнули его руки и ноги, из-за чего ему было мучительно неудобно сидеть на жестком пластиковом стуле.

Не могу больше ждать, - сказал он себе. - Я умру, если мне придется ждать здесь еще минуту!

Он начал вставать, но, когда он посмотрел на двойную дверь отделения неотложной помощи, он обнаружил, что их больше нет. Перед ним простиралась только стена из совершенно белого шлакоблока, преграждающая ему выход. Он снова перевел взгляд на узкий коридор, который, казалось, тянулся в бесконечность. Медпункт был так далеко, что он едва мог его видеть.

- Следующий, - позвала медсестра. Ее голос эхом отражался от стерильных стен клиники, как будто она кричала из ямы глубокого каньона. - Эндрю Абернати.

Он увидел, как миниатюрный клоун неподалеку встал. Когда парень шел по коридору, он повернулся и широко улыбнулся своему мучителю. Из пухлых щек четырехлетнего ребенка торчало множество окровавленных бритвенных лезвий.

Стивен Захари почувствовал, как другие маленькие глаза, как живые, так и мертвые, пялились на него, и отвернулся, не в силах терпеть их взгляды ликующего обвинения. Он ждал сидя на булавках и иголках, зная, что между буквами A и Z лежит вечность страданий.

С тех пор, как я был еще совсем маленьким и бегал босиком по холмам Теннесси, я смотрел на старика с явным отвращением. Или, скорее, на его особенно отвратительную привычку.

Его звали Джесс Хеджкомб, и он жил в Вест-Пайни-Вудс недалеко от Хортонбурга. Люди говорили, что он был кем-то вроде отшельника. Но это был всего лишь долговязый старик, который жил в одиночестве в двухкомнатной хижине у Силвер-Крик и бродил по лесу, ставя ловушки и охотясь, чтобы зарабатывать на свою скудную жизнь. Думаю, он был достаточно безобидным. У него всегда был грустный вид, но он был достаточно дружелюбен и швырял блестящую монету каждому ребенку, который случайно стоял у прилавка с конфетами, когда он прогуливался в "Dawes Market" за его еженедельными продуктами. Да, я должен признать, что он был безобидным, благонамеренным стариком.

Но у него все еще была эта отвратительная привычка.

Папа называл его Старым Харкером скорее из забавы, чем из-за чего-либо еще. Видите ли, всякий раз, когда старый джентльмен стоял с завсегдатаями на крыльце магазина, у него появлялось это странное выражение лица прямо перед тем, как он откашлялся. Звук, который он делал, был одновременно забавным и пугающим, особенно для такого молодого человека, как я. Затем, повернув голову, Старый Харкер отправлял на грунтовую дорогу большой серо-зеленый комок мокроты - или в плевательницу, если она была под рукой.

Как я уже сказал, это была неприятная привычка, и я морщил нос каждый раз, когда видел это. Однако, когда я стал старше, я начал замечать кое-что, что постепенно превратило мое отвращение в странное увлечение.

Это началось летом моего шестнадцатого года рождения. Я работал на мистера Доуса неполный рабочий день; подметал пол в магазине, складывал товары на полки и заливал бензин в автомобили всякий раз, когда подъезжал покупатель.

Однажды душным июльским днем я помогал загружать мешки с цементом в кузов пикапа Сэма МакНелли, когда внезапно услышал этот ужасный звук. Старый Харкер выпустил комок слизи, который упал не дальше ярда от левого заднего колеса грузовика. Я с отвращением покачал головой, взглянул на это ужасное зрелище и чуть не упал с крыльца магазина.

Эта зеленая слюна вертелась и шевелилась в пыли, как будто это был земляной червяк! Я посмотрел на Сэма, желая привлечь его внимание, но передумал. Когда я снова посмотрел вниз, уже ничего не было.

Это случилось снова через пару недель. Я накачивал неэтилированный бензин в большой "Бьюик" какого-то парня из загородного дома. Старый Харкер сидел на крыльце, играя в шашки с мистером Доусом. Я просто стоял и смотрел на старика, ожидая, когда он сделает свой очередной смачный плевок. И он сделал это, послав склизкий комок в сторону так, что он попал в выбеленную стойку крыльца.

В ужасе и трепете я смотрел, как он медленно продвигается вверх по столбу, как слизистый зеленый червяк. Когда он достиг водосточного желоба, он растянулся и едва зацепился. Я затаил дыхание, уверенный, что он со шлепком упадет на землю. Но, в конце концов, он исчез за скатом рифленой жестяной крыши.

Немного испугавшись, я снова посмотрел на шашки. К большому удивлению Доуса, Старый Харкер пропустил три хода и выиграл игру. Потом старик повернулся и посмотрел прямо на меня, понимающе подмигивая. Это меня так напугало, что я накачал два галлона на превышающую сумму, которую заплатил незнакомец, и пришлось заплатить за ошибку из собственного кармана.

В те выходные я отправился в поход в Вест-Пайни. Со мной была моя винтовка .22 калибра и гончая собака Боунс. Но стрелять по голубым сойкам было не единственным моим намерением в тот день. Я собирался зайти к Джессу Хеджкомбу. Так я и сделал.

Старый Харкер сидел в кресле-качалке, его ноги были поставлены на перила крыльца, а его нос уткнулся в загнутую копию "Фермерского Aльманаха".

- Доброе утро, - крикнул я.

У меня в животе возникло нервное чувство, такое, какое бывает, когда ждешь своей очереди в кабинет к дантисту, слушая как он сверлит чьи-то зубы.

- И тебе доброе, - отозвался старик. - Ты старший мальчик Гарри Дина, не так ли?

- Да, сэр, - ответил я.

Он сунул "Aльманах" в боковой карман комбинезона и снял купленные в магазине очки для чтения.

- Ну, молодой человек, пододвиньте стул, - усмехнулся он. - У меня не так уж часто бывают здесь гости.

- Да, сэр, - вежливо сказал я.

Я сел в качалку, идентичную той, которую занимал мистер Хеджкомб.

Мы долго сидели молча. Затем Старый Харкер посмотрел на меня, его глаза заблестели.

- Просто решил заглянуть в гости к соседу, сынок?

- Ага, - сказал я, почесав мочку уха.

- Нет, я так не думаю, - усмехнулся он. - Я видел, как ты наблюдал за мной на рынке Дауэса. Я полагаю, что в это прекрасное утро тебя сюда привело больше любопытство, чем хорошие манеры.

Затем он наклонился вперед на своем стуле и завелся шумным отрывистым кашлем, от которого меня передернуло. Когда он наконец плюнул в сухую пыль переднего двора, мы оба сидели и смотрели. Он оскалил зубы и зарычал, когда серо-зеленый шар медленно проделал пчелиную линию вниз по тропинке к зарослям.

- Они всегда идут на запад, - сказал Старый Харкер, словно обсуждая миграцию птиц. - Независимо от того, где я нахожусь, всякий раз, когда я кашляю одним из маленьких чертей, они всегда направляются на запад - прямо в сосновый лес.

Я держался за ошейник Боунсa и смотрел, как высокая трава частично исчезает в глухом лесу.

- Почему? - спросил я.

- О, я знаю почему, - сказала мне Джесс Хеджкомб. - Но, может быть, тебе не стоит этого знать. Может, тебе не стоит ничего знать обо мне или моем... недуге.

Глядя прямо в изможденные глаза старика, я сказал:

- Стоит.

Я знал, что на самом деле, вероятно, было бы лучше, если бы я немедленно ушел и больше не возвращался. Но это было все равно, что стоять в очереди на шоу уродов на окружной ярмарке. У вас возникает жуткое ощущение от того, что вы собираетесь увидеть, будет ужасным, но вы все равно хотите это увидеть.

Странная история, которую Джесс Хеджкомб рассказал мне в тот день, была намного хуже любого шоу уродов, которое я когда-либо мог надеяться посетить, реального или воображаемого.

- Я родился в семье табаковода, - довольно невинно начал он. - Такими же были мои приятели детства, Лестер Уиллс и Чарли Гуч. Мы обрабатывали поля с нашими отцами. Мы сажали, собирали урожай и развешивали листья в сарае для ферментирования. Но нам было категорически запрещено использовать их для собственных целей. "Ты не будешь курить до того, как достигнешь совершеннолетия, или я хорошенько надеру твою задницу", - предупреждал меня мой папа. Конечно, никто из нас не слушал своих предков. Мы будем делать то, что делают большинство детей нашего возраста: курить кукурузный шелк или красть старые окурки из пепельниц в депо.

- Я бы сказал, что нам было около двенадцати лет, в то лето мы нашли нашу собственную маленькую золотую жилу в темных лощинах Вест-Пайни-Вудс. Мы шли домой с купания в Силвер-Крик, когда наткнулись на тяжелый участок дикой природы. И там рос табак. Какая удача, - подумали мы. - Теперь мы можем собрать свой небольшой урожай. Лестер и Чарли контрабандой вынесли доски и олово из дома, и мы построили себе небольшой сарай для ферментирования, размером с собачью будку. Мы сняли листья со стеблей, повесили их в этом маленьком сарае и коптили их углем, который я украл в сарае моего папы. Мы ферментировали листья только пару дней, больше выдержать мы не могли. Когда листья стали лишь наполовину зелеными, мы скручивали их в сигары и поджигали спичками.

- Что ж, ближе к сентябрю мы уже почти полностью зачистили тот участoк дикого табака. Мы трепались и резали, когда Лестер разорвал один из листьев, как это делают дети по прихоти момента. И, Господь милосердный, в нем было что-то живое! Сок, который капал из жилок этого измельченного листа, просто дергался и корчился как сумасшедший. Лестер бросил лист, и мы наблюдали, как этот табачный сок ползет, как крошечные змеи, через чащу... прямо к тому дикому табачному участку. Я и мальчики выбрались из этого участка Вест-Пайни и больше не возвращались туда. Но ущерб был нанесен. Мы уже выкурили эту ужасную дрянь в наши легкие.

Мистер Хеджкомб помолчал с болезненным выражением на старом лице, затем продолжил.

- В свое время, я был у многих врачей, пытаясь найти того, кто мог бы избавить меня от этой проклятой дряни, которую я ношу внутри. Все они смотрят на меня, как на сумасшедшего, и говорят, что, может быть, мне следует обратиться к психиатру. Но я не сумасшедший. Я знаю, что проклятые твари внутри меня. Когда я лежу ночью в постели, я чувствую, как маленькие педерасты шевелятся, ползают в моих легких, пытаясь найти выход. Они никогда не находят выход сами я должен выкашливать этих слизистых ублюдков понемногу, но, кажется, этому никогда не будет конца. Я искренне верю, что я буду проклят этим ужасным заражением до самого дня моей смерти.

Я и этот старик после этого долго сидели в окаменевшем, холодном молчании. Мне было интересно, правдив ли его рассказ, и в то же время я знал, что это правда. Старый Харкер выглядел так, будто у него были сомнения, возможно, ему не стоило обнажать свою душу так, как он это cделал.

- Я думаю, тебе захочется убраться отсюда к черту прямо сейчас, - с горечью произнес Хеджкомб. - Ну, я не могу сказать, что виню тебя. Во всяком случае, это тебя не касается.

Я взглянул на Джесса Хеджкомба, и в его старых, слезливых глазах я увидел одиночество, такое темное и пустое, что у меня заболело сердце. Тогда я знал истинную причину, по которой Джесс, Лестер и Чарли всю жизнь были холостяками. Не потому, что они были странными друг для друга, как думали некоторые в городе. Нет, они никогда не женились из-за страха, что один-единственный поцелуй мог заразить их жен той ужасной вещью, которая живет в их телах. Почти семьдесят лет они терпели этот ужас и терпели его в одиночку.

Я просто откинулся на спинку кресла-качалки и поставил ноги на перила.

- Нет, думаю, я посижу еще немного, - сказал я ему.

Старый Харкер улыбнулся. Не той грустной полуулыбкой, которую я видел всю свою жизнь, а искренней улыбкой.

В последующие месяцы мы стали близкими друзьями.

Каждый день после школы я делал за старика работу по дому, а затем проводил вечер, играя в шашки и разговаривая с ним. Мои родители считали, что это прекрасно, что такой молодой человек, как я, проявляет интерес к такому одинокому старику. Я действительно считаю, что эти последние восемь месяцев жизни Джесса Хеджкомба были самыми счастливыми просто потому, что в этой продуваемой сквозняком каюте у него был кто-то, с кем он мог провести время.

Но счастливые дни длились недолго, и к зиме здоровье Старого Харкера и его взгляды на жизнь упали на дно.

Должен признаться, во время его долгой схватки с пневмонией были времена, когда мне хотелось покинуть это место навсегда. Но я этого не сделал. Были времена, когда его застойные явления и приступы кашля становились настолько частыми, что старая банка из-под кофе, рядом с его кроватью, почти переполнялась живой мокротой... Времена, когда извивающиеся зеленые харчки ползали по полу спальни, пока, наконец, не находили выход через трещины в досках. Но я не потерял самообладание. Я остался. Я сидел прямо там, в кресле рядом с его кроватью, делая для него все, что мог. У меня просто не хватило духу бросить его... не в такое время.

Был снежный день в начале февраля, когда я обнаружил старика мертвым.

Я вошел в его темную комнату, холодный страх тяжело пронзил меня. Пневмония взяла свое, он утонул в жидкостях собственного тела. Его кожа была ледяной на ощупь. Я уже собирался натянуть одеяло на его голову, когда его грудь сильно сжалась. Отступив назад, я с ужасом наблюдал, как его грудь поднималась и опускалась, а горло издавало влажный хрипящий звук. Старик был мертв, но дышал. Я слышал, как слизь в его легких взбивалась и плескалась сама по себе.

Потом его ребра начали ломаться... одно за другим.

Я сбежал из темного дома, но задержался на крыльце, разрываясь между тем, чтобы бежать или вернуться. Изнутри дома доносился ужасный грохот; уродливый звук раскалывающихся костей и рвущейся плоти. Я простоял на этом крыльце, казалось, целую вечность, сжимая руками замерзшие перила, мое внимание было сосредоточено на спокойном снежном пейзаже Вест-Пайни-Вудс. Затем я услышал шаркающий жидкий звук позади меня... звук прерывистого дыхания из открытой двери. Я ошибся, - пытался убедить себя. - На самом деле старик не мертв.

Я повернулся и закричал.

На голых досках крыльца, за кровавыми остатками свежей крови и слизи, лежали легкие Джесса Хеджкомба. Они вздымались и сдувались, как пара ужасных мехов, наталкиваясь на крыльцо, живя собственной жизнью. Затем они остановились, как будто мой крик привлек их внимание.

Кровавое дыхательное горло, плетущееся, как голова змеи, повернулось в мою сторону и посмотрело на меня, впадина глотки смотрела как глубокая безглазая впадина. Я отвел глаза и услышал, как мокрый комок твари спускается по ступенькам крыльца.

Когда я наконец собрался с духом, чтобы посмотреть, онa исчезлa, оставив уродливый след алой слизи по девственному снегу. Я слышал, как онa пробирается сквозь мертвые заросли, пыхтя и сопя, видел, как поднимаются клубы морозного дыхания, когда онa направляется в лесную лощину.

Насколько мне известно, эта тварь больше никогда не возвращалась в полуразрушенную хижину рядом с Силвер-Крик... и я тоже.

В эти дни я, по большей части, был замкнут в себе, предпочитая не вмешиваться в чужие дела. Однако, время от времени, я ничего не могу с собой поделать, особенно, когда речь идет о приятелях детства старика. В последнее время мало говорят о них и ужасной смерти Джессa Хеджкомбa. Когда кто-нибудь спрашивает меня о тех последних днях, проведенных со Старым Харкером, я вежливо говорю им, чтобы они занимались своими чертовыми делами.

Лестер Уиллс умер на днях в Макминнвилле. В газетах по этому поводу поднялся большой шум. Похоже, какое-то дикое животное каким-то образом проникло в дом престарелых и вырвало бедному Лестеру горло и легкие прямо на смертном одре. Конечно, я знаю, что этого не произошло... и Чарли Гуч, последний из троих, тоже. Чарли в наши дни тоже не выглядит таким бодрым. Каждый раз, когда я вижу его в городе, его лицо бледное и обеспокоенное. И когда у него случается один из его сильных приступов кашля, я поворачиваю голову, боясь посмотреть.

Иногда, когда я иду на охоту на белок в Вест-Пайни-Вудс, я слышу, как что-то ползет по жимолости. Что-то просто пыхтит и хрипит, пробираясь через темные лощины вдоль Силвер-Крик. Иногда кажется, что их может быть больше одного.

Мой двенадцатый калибр висит на оконной стойке моего пикапа, очищенный и заряженный двуручной картечью. По вечерам я слоняюсь по магазинам и зданию суда, жду, прислушиваюсь, нет ли известий о том, что старина Чарли наконец-то дал дуба.

И когда я это услышу, я возьму свое ружье и стаю собак и отправлюсь на охоту.

Он вспомнил ночь. Ночь ярости Тани.

Он вспомнил ночь, когда она злобно смеялась, нежный блеск отточенной стали и острую боль. Он вспомнил, как быстро пульсировала кровь... его кровь.

Но больше всего Нельсон Трулейн запомнил момент своего пробуждения. Момент, когда он осознал истинный масштаб своей ужасной потери.

Единственной связью между тем моментом и настоящим было письмо, которое он держал в дрожащих руках. Страх расцвел в животе Нельсона, как темный цвет какого-то ядовитого цветка, как только он увидел почерк на конверте. Это был почерк Тани, в этом нельзя было ошибиться. Он вскрыл конверт, словно сумасшедший, и развернул записку. Эти слова напали на его хрупкую, неуравновешенную психику, угрожая разрушить самообладание, за которое он держался во время этого ужасного испытания:

ОСТАВЬ ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ В ПРОСТОМ КОНВЕРТЕ ПОД ЭСТРАДОЙ В СЕНТЕННИАЛ-ПАРКЕ, В ВОСЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА, В ЧЕТВЕРГ. "X" ОТМЕЧАЕТ ЭТО МЕСТО. ИГРАЙ ПО ПРАВИЛАМ И БЕЗ ПОЛИЦИИ, ИНАЧЕ ТЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ УВИДИШЬ СВОЕГО ДРАГОЦЕННОГО БАДДИ.

Подписи не было, но в ней и не было необходимости. Он ждал записки о выкупе от Тани уже несколько дней.

Нельсон посмотрел на штемпель. Письмо было отправлено накануне прямо с адреса, где он жил сейчас, в Нэшвилле. Нельсон подумал, что это довольно забавно, поскольку полиция предположила, что Таня покинула штат вместе с Бадди. Это был наиболее распространенный образ действий похитителей. Но, с другой стороны, Таня была слишком извращенной, чтобы придерживаться правил обычного преступника.

Нельсон уставился на телефон. Он подумал, стоит ли ему звонить властям, затем одумался и вышел из дома. Он сел в свою машину и поехал через город к берегу. Он снял со своего сберегательного счета десять тысяч долларов стодолларовыми банкнотами и поехал по оживленной улице Вест-Энд-авеню. Справа простирался парк Сентенниал с его величественными садами и монументальной копией греческого Парфенона.

Он нашел место для парковки через дорогу от парка и внес мелочь в счетчик. Затем он расположился у окна в маленькой закусочной, которая обслуживала преподавателей и студентов соседнего университета Вандербильта. Место было знакомо Нельсону; он обедал там раньше много раз. За последние пятнадцать лет он превратился из студента в преподавателя в колледже и ел в ресторане жирные чизбургеры и картофель фри во время своих обедов. Но теперь эта жизнь академической стабильности казалась только неприятным воспоминанием. Парадоксально, что Таня выбрала именно это место для сделки. Но тогда Таня точно знала, что делает, выбирая Сентенниал парк. Она хотела сделать этот опыт как можно более болезненным и унизительным.

Был уже поздний день, когда он заказал кофе и бутерброд с ветчиной и приготовился к долгому ожиданию. Он смотрел в окно на парк, на молодых людей, которые бегали трусцой по живописным дорожкам и сидели в тени только что распустившихся деревьев, изучая свои книги и друг друга. Весна должна была быть временем любви, а не ненависти. Так было с Нельсоном Трулeйном. Он встретил свою жену Анжелу в парке в разгар южной весны. И, кстати, так же он познакомился с Таней Райт.

Прошли часы, и яркий солнечный свет растворился в черном покрове ночи. Он посмотрел на часы. Стрелка приближалась к восьми. Он оставил свою пятую чашку кофе недопитой и вышел в темноту. Нельсон спокойно перешел улицу и нырнул в тени парка Сентенниал. Он держался поближе к деревьям, избегая освещенных дорожек. Ему потребовалась всего минута, чтобы добраться до безупречно белой эстрады. Это было огромное круглое сооружение, типичное для довоенной архитектуры того района. Крытая сцена стояла в роще цветущих магнолий, вдали от ближайшего фонаря.

Нельсон подошел к эстраде. Он начал обходить ее огороженную базу. В записке говорилось, что деньги нужно оставить под платформой, но он никак не мог это сделать. Деревянный плинтус вокруг прочного пола не давал доступа в пространство под ним. Волнение нарастающей паники угрожало охватить его, когда он внезапно обнаружил небольшую служебную дверцу в задней части эстрады. Кто-то нарисовал на ней большой крестик из баллончика с красной краской. "X" ОТМЕЧАЕТ ТОЧКУ, о которой говорилось в записке. Он попробовал открыть дверь и обнаружил, что она не заперта.

Он открыл ее, залез во внутренний карман пиджака, взял манильский конверт и приготовился бросить его в пыльную тьму.

- Не стой здесь, - прошептал знакомый голос, полный неприкрытого презрения и насмешек. - Заходи внутрь.

Нельсон хотел развернуться и убежать. Но он не мог позволить себе действовать так нерационально. На карту было поставлено благополучие Бадди. Если он уйдет и заберет деньги с собой, Бадди наверняка пострадает из-за его слабости. И этого Нельсон не сможет вынести.

Он присел и протиснулся через узкое отверстие. Сразу же он оказался в подвале, окруженный запахом сырой земли и кружевной старой паутины на его лице.

- Где ты? - спросил он.

- Я здесь, ты, бесстыдный трус, - доносился голос Тани прямо из-под эстрады. - Ты принес деньги?

- Да. Они у меня с собой.

Нельсон собрал свою решимость и начал ползти через тесное пространство на звук женского голоса.

Он не прополз и десяти футов, когда Таня велела ему остановиться. Он сделал, как она сказала. С колотящимся сердцем, Нельсон ждал, пока Таня подошла к нему. Он не мог ее видеть. Под платформой была кромешная тьма. Темно и гнилостно, словно в склепе. Он выбросил эту мысль из своей головы и прислушался, как ее дыхание стало ближе.

- Брось мне их.

Он сделал это, но конверт попал в опорную балку, которая вздымалась в темноте. Таня выругалась.

- Ты ничего не можешь сделать как положено, профессор? - прошипела она.

Мысленно Нельсон видел эту презрительную ухмылку на ее полных, чувственных губах. Однажды он влюбился в эти губы, но тогда они ему не ухмылялись. Они улыбались, полные фальшивой теплоты и искренности.

Нельсон напряг глаза и едва различил бледность ее руки, которая потянулась за конвертом. Тогда он подумал о Бадди; бедный маленький Бадди, которого забрали из дома и подвергли бог знает чему. Нельсон потерял хладнокровие, протянул руку и схватил Таню за запястье.

- Где он, сука? - прорычал он с еще большей нервозностью, чем он ожидал.

Затем что-то вспыхнуло из темноты, что-то блестящее и металлическое. С ужасом он отдернул руку. Бритва рассекла его суставы. Он закричал, чувствуя раскаленную добела боль и тепло крови, стекающей по его пальцам.

- Я думаю, тебе этого достаточно, - засмеялась Таня.

Он слышал, как она взяла конверт в руку.

- У тебя есть деньги, - сказал Нельсон. - Говори, где он?

- Не волнуйся. Я пришлю его к тебе.

Он подумал о бритве.

- Одним куском?

Снова этот тихий хриплый голос.

- Убирайся отсюда.

Нельсон повиновался. Он пополз обратно в темноту на четвереньках, гадая, не следует ли она за ним, держа оружие наготове, готовое вонзиться ему в шею. Но нет, он без происшествий добрался до люка и скрылся в ночи. Он стоял на траве и дышал свежим воздухом. Он задержался в нерешительности на мгновение, думая о том, чтобы спрятаться в деревьях и подождать, пока Таня выйдет с эстрады, схватить ее и заставить сказать ему, где находится Бадди. Но он не мог рисковать. СЛЕДОВАТЬ ПИСЬМУ, вот что он должен делать, иначе ему придется мириться с потерей Бадди навсегда.

Вернувшись в ту ночь домой, Нельсон налил себе выпить и начал бесцельно бродить по дому. Свидетельства его когда-то счастливой семейной жизни насмехались над ним отовсюду; гостиная с картинами в рамах на мантии, кухня с полкой для специй Анжелы, коллекцией прихваток и главная спальня, от которой все еще слабо пахло духами его покойной жены.

Он зашел в комнату сына и включил свет. Вокруг односпальной кровати валялись брошенные игрушки, пластиковые динозавры и бейсбольные карточки. Он хотел бежать и навсегда покинуть эту комнату, но эмоции охватили его. Он упал на маленькую койку с покрывалом с изображением Человека-паука. По крайней мере на время волна ошеломляющего горя заглушила боль его недавно зашитых ран, когда он приземлился лицом вниз на детский матрас.

Он плакал в подушку своего сына, чувствуя запах шампуня на ткани.

- Прости меня, Анжела, - крикнул он. - Простите меня за то, что я подвел вас с Бадди!

Если Анжела слышала его там, где собираются мертвые жены, она слушала молча. Обвиняя его, он был уверен в этом. Он разрушил священную память о своей жене, впустив другую женщину в свою жизнь и, что еще хуже, в их брачное ложе. А это, в свою очередь, поставило Бадди под угрозу, которую Нельсон не мог представить себе в самых диких кошмарах.

После того, как Анжела погибла в этой ужасной аварии, Нельсон обнаружил, что жить одному было для него слишком невыносимо. Конечно, был Бадди, но даже он не мог дать Нельсону той любви, какой была у него с Анжелой. Женское общение, потребность быть в объятиях женщины - вот чего жаждал Нельсон. Это был недостающий элемент в разрушенной головоломке жизни простого учителя.

Он познакомился с Таней Райт в кампусе. Она была секретарем у одного из его коллег-профессоров английского языка в университете. Однажды они столкнулись друг с другом в кафетерии и пообедали вместе. Нельсон был очарован вниманием Тани, а также ее естественной красотой. Казалось, она избавилась от неловких и раздражающих симпатий, которые, казалось, постоянно вызывали у других преподавателей. Казалось, она искренне понимала всю глубину его потери и понимала, что лучший способ залечить эмоциональные раны - это взглянуть на смерть Анжелы в перспективе и продолжить жизнь. Ее отношение было глотком свежего воздуха для Нельсона. Не обращая внимания на то, что могут сказать его коллеги об их служебных отношениях, он пригласил ее на свидание, и она с готовностью приняла его приглашение.

Какое-то время их отношения складывались нормально. Они проводили время вместе, когда позволяло их расписание. Нельсон изо всех сил старался завоевать ее любовь и доверие, несмотря на то, что обстоятельства, связанные с тем, что он овдовевший отец, иногда усложняли процесс. Когда он мог договориться, они с Таней проводили вместе выходные в деревне или ночь в городе, посещая одни из лучших джаз-клубов. Но он ни на мгновение не забыл о Бадди.

Поначалу Нельсона беспокоило безразличное отношение Бадди к Тане. Он просто не ответил на то внимание, которое она ему уделяла. Казалось, она искренне обожает этого маленького парня, но Бадди никогда не будет ее частью. Он уклонялся от одного ее прикосновения, оставляя ее разочарованной и немного обиженной.

- Дай ему время, - говорил ей Нельсон. - Слишком мало времени прошло после смерти Анжелы. Он скоро станет к тебе теплее.

И, проявив немного терпения с ее стороны, Таня обнаружила, что Бадди стал относиться теплее к ней.

Вскоре Нельсон решил, что время пришло, и занялся с Таней сексом. Таня была более смелой в занятиях любовью, чем Анжела. С Анжелой обычный распорядок сводился к объятиям, поцелуям и испытанной миссионерской позе. Но Таня была абсолютно другая. Она была похожа на какое-то животное, жаждущее попробовать что угодно и где угодно. Однако Нельсон был не совсем готов к такому разнообразию своей сексуальной жизни. И ему нужно было подумать о Бадди. Одна лишь мысль о таких вещах заставляла его чувствовать себя стыдно и нелояльно к памяти о семье, которая когда-то была.

Однажды вечером, после того как Бадди заснул, Таня подошла к Нельсону с видеокассетой в руке.

- Давай посмотрим фильм, - предложила она.

Нельсон подумал, что тихая ночь перед телевизором будет приятным изменением темпа по сравнению с ненасытным - и часто странным - сексуальным аппетитом женщины. Как сильно он ошибался. После первых моментов записи он понял, что Таня снова работает над ним, пытаясь растопить его консервативные запреты и освободить его до своего образа мыслей.

Лента была порнографической, хоть Нельсон и смотрел раньше со своими братьями подобные фильмы - ему было не совсем комфортно смотреть на них в своем собственном доме. Кроме того, это было не обычное видео с рейтингом X. Игроки в этом фильме носили цепи и черную кожу, носили кнуты и другие устройства, с которыми Нельсон не был знаком, и наслаждались искусством удовольствия через боль.

Он начал вставать, но Таня игриво толкнула его обратно на диван.

- Просто расслабься, любимый, - сказала она.

Она взглянула на насилие, происходящее на экране, и злобно облизнула губы. Затем ее длинные пальцы скользнули вверх по его ноге, вдоль бедра и поползли к ширинке его брюк.

- Не надо! - рявкнул он, отшатываясь от нее. - Ты можешь разбудить Бадди.

Глаза Тани вспыхнули от волнения, от которого у Нельсона пошли мурашки по коже.

- Я не возражаю против публики, - сказала она ему.

Нельсон встал и выключил телевизор. Он выбросил ленту и сердито бросил ее Тане.

- Я просто хотела, чтобы мы немного внесли разнообразие в нашу сексуальную жизнь, - сказала она, с той ухмылкой, которую Нельсон возненавидел.

Затем она ушла, саркастически пообещав в следующий раз вести себя прилично.

После этого их отношения продолжились, хотя и пошли неустойчиво и неопределенно. Постепенно Нельсон начал понимать истинную природу Тани. Сострадательная женщина, которую он так полюбил, оказалась самой опасной эгоистичной и хитрой женщиной. Нельсон все больше и больше ощущал себя глупой мухой, зацепившейся за паутину кровососущего паука. Вскоре он пришел к тревожному выводу, что Таню он привлекает только из-за его уязвимости. Ей нужен был одинокий, отчаявшийся мужчина, слабленный горем и несчастьем, чтобы использовать его в качестве своей сексуальной пешки и соблазнить темные страсти, которые она так смаковала.

Нельсон заметил еще кое-что, что беспокоило его в Тане; ее случайная ревность к Бадди. Как только она использовала ключ от дома, который он ей дал, и без предупреждения вошла в дом. Она нашла Нельсона играющим с Бадди в игровой комнате. Ее глаза внезапно вспыхнули от волнения.

- Ты заботишься о нем больше, чем обо мне! - обиженно сказала она.

Нельсон не мог этого отрицать. Чего она ожидала? Бадди был его частью; его собственная плоть и кровь. Конечно, он больше заботился о малыше, чем об этой женщине, которая стала угрозой из-за своего неустойчивого аппетита к извращениям.

Несколько ночей спустя Таня настояла на том, чтобы остаться на ночь, несмотря на неуклюжие возражения Нельсона. Он был удивлен, когда она вышла из ванной, одетая не в футбольную майку "Tennessee Titans", в которой она обычно спала, а в шокирующем наряде из обтягивающей черной кожи, чулок в сеточку и туфель с острыми каблуками, настолько острыми, что он был уверен, что они могли пролить кровь... и, скорее всего, пролили.

Сбитый с толку, он наблюдал, как она подошла к кровати и положила рядом с ним свою сумку. С ухмылкой, которую Нельсон мог описать только как хищную, она полезла в сумку и достала устрашающий аппарат. Похоже, это была какая-то сбруя черного цвета, украшенная серебряными пряжками и крошечными колючими крючками.

- Для чего это? - осторожно спросил он.

Ее черная, как смола, помада блестела, когда она улыбалась.

- Это для Бадди, - ответила она.

Нa Нельсона Трулейна накатила волна тошнотворного ужаса. Так что это была ее игра. Он не был ее целью. Все это время это был Бадди. Он уставился на нее, как будто она была какой-то мерзкой тварью демонического происхождения, какой-то зловещей сиреной боли и пыток, изгнанной из ада за то, что она немного переусердствовала.

Прежде чем Нельсон успел остановиться, он спрыгнул с кровати и бросился на нее. Он жестоко ударил ее, но не открытой ладонью, а сжатым кулаком. Он швырнул Таню через всю комнату, настолько сильным был его удар. Но она просто засмеялась и слизала струйку крови, которая сочилась из ее нижней губы.

Она не съежилась, даже не дрогнула от его гнева. Вместо этого она двинулась к нему.

- Ударь меня еще раз, Нельсон. Мне нравится, когда ты меня бьешь.

Он почти сделал это. Он почти уступил ее просьбе и почти выбил из нее все дерьмо. Но вовремя опомнился. Бурная реакция на нее дала бы ей именно то, чего она желала: извращенное удовольствие, полученное от физической боли. Однако Нельсон не попадет в ее грязный садистский мир. Он потребовал, чтобы она вышла из дома и никогда больше не возвращалась. И он недвусмысленно заверил ее, что их краткие отношения подошли к концу.

- Это мы еще посмотрим, - сказала Таня, запихивая зазубренную и застегнутую штуковину в сумку, и вышла, все еще одетая в одежду доминатрикс.