© А.А. Горский, 2022

© Государственная Третьяковская галерея, 2022

© Издательство АСТ, 2022

Каждому, кто интересовался ранней историей нашего Отечества, хорошо знакома картина расселения восточных славян, рисуемая «Повестью временных лет» – киевской летописью начала XII столетия. Эта картина многократно воспроизведена к тому же на исторических картах, в том числе в атласах, предназначенных для учащихся средней школы. Таким образом, если не с самим летописным текстом, то как минимум с воспроизведением содержащейся в нем информации на карте должно быть знакомо вообще практически все население страны.

Согласно «Повести временных лет», на Среднем Днепре, в районе будущего Киева, поселились поляне. К северо-западу от них, на правобережье правого притока Днепра – реки Припяти – жили древляне. Севернее древлян, между Припятью и Западной Двиной, обитали дреговичи. Верховья Западной Двины, Днепра и Волги занимали кривичи; их двинская часть именовалась полочане. На севере Восточной Европы, у озера Ильмень, поселились словене (наименование этой общности совпадало с общеславянским названием[4]). На левобережье Днепра, по рекам Десна, Сейм и Сула, обитала общность под названием север (более поздняя форма названия – северяне). На Западном Буге жили бужане (позже ставшие именоваться волынянами). На реке Сож (левом притоке Днепра, севернее Десны) расселились радимичи. Район Верхней Оки занимали вятичи. Наконец, в Поднестровье (и вплоть до низовьев Дуная), на крайнем юго-западе Восточной Европы, жили уличи и тиверцы. «Повесть временных лет» относит складывание этой картины расселения славян по Восточной Европе к эпохе до середины IX столетия. Рассказ о ней помещен во вводной части летописи, где нет дат: первая датированная статья помечена 852 г.[5]

Что представляли собой перечисленные славянские общности? Такой вопрос может показаться излишним и даже странным. Наверняка любой человек, сколько-нибудь знакомый с исторической литературой, ответит: ну, разумеется, они были племенами! Ведь коль скоро это еще не государства, значит – племена. И в самом деле, в исторической науке данные догосударственные образования славян постоянно именуются «племенами». Этот термин присутствует иногда даже в заголовках исследовательских трудов: так, книга видного советского археолога П.Н. Третьякова (изданная в 1941 и вторично в 1953 гг.) называлась «Восточнославянские племена». Нередко, правда, историки предпочитают называть восточнославянские общности, перечисленные «Повестью временных лет», не племенами, а «союзами племен», утверждая, что они включали в себя более мелкие образования, которые и были собственно «племенами». Но сути дела это не меняет: все равно основой общественной структуры признается племя.

Но откуда, собственно, ведет начало столь непоколебимое убеждение, что восточные славяне делились именно на племена? В исторической литературе названные в летописи общности именуется племенами с такой уверенностью, что у читателя-неспециалиста может сложиться впечатления, что они называются «племенами» в самих исторических источниках, в той же «Повести временных лет» или в иных памятниках древнерусской письменности. Это тем более должно казаться вероятным, поскольку слово «племя» – древнее и общеславянское.

Однако на самом деле восточнославянские догосударственные общности ни в одном историческом источнике не называются племенами. Слово «племя» употреблялось в раннее Средневековье в иных значениях – «потомство», «семья», иногда «народ», но никогда не прилагалось к перечисленным «Повестью временных лет» восточнославянским образованиям. То есть в применении к ним «племя» – это чисто условный научный термин.

Но, может быть, хотя слово «племя» и не встречается в источниках по отношению к полянам, древлянам и подобным им общностям, оно применимо к ним именно в смысле научного понятия?

В науке «племенами» принято называть общности, основанные на кровнородственных связях, а именно – объединения родственных родов. Представление о таком устройстве, которое принято называть «родо-племенным», было выработано в науке в XIX столетии. Сначала оно сложилось в результате изучения общественного устройства народов, сохранивших до Нового времени архаический общественный строй, – в первую очередь индейцев Северной Америки. Затем сходные явления были прослежены по историческим источникам у многих европейских народов – древних греков, римлян, германцев – в эпохи до образования у них государств. Постепенно стало признаваться, что родо-племенное устройство было стадией в развитии всех народов. В приложении к истории славян это означало, что и они никак не могли миновать данный этап общественной эволюции. Ну а если поставить вопрос – когда у славян существовали племена? – ответ напрашивался сам собой: естественно, до образования государств! И коль скоро перечисленные «Повестью временных лет» общности не являлись государственными образованиями, стало быть, они суть племена. Это, казалось бы, очевидно, ничего иного просто быть не может.

На деле все оказывается не так элементарно. Чтобы разобраться, необходимо взглянуть на карту расселения раннесредневековых славян в целом, включая западных и южных, причем взглянуть с точки зрения их этнонимов – так называемых «племенных названий».

Источники VII–XII вв. – византийские, западноевропейские, древнерусские, чешские, польские – донесли названия около сотни славянских догосударственных общностей. Традиционно считается, что они подразделяются с точки зрения особенностей словообразования на две группы – на названия «топонимические» и «патронимические». Первую составляют наименования с суффиксом – ане/яне (поляне, древляне, мораване и т. п.); они происходят от местности обитания той или иной общности: поляне – жители «поля», т. е. открытого пространства, древляне (от «дерево») – жители лесов, мораване – живущие по реке Мораве и т. д. Вторая группа – названия с суффиксом – ичи (кривичи, радимичи, вятичи, лютичи и т. п.); эти этнонимы восходят к личным именам, именам предков («патронимам»)[6].

Однако такие представления, мягко говоря, не вполне точны. Рассмотрение всех догосударственных славянских этнонимов показывает, что названия с окончанием – ичи далеко не всегда (а точнее, крайне редко) могут быть возведены к личным именам. Более того, они зачастую связаны с местностью обитания, т. е. относятся как раз к «топонимическим» названиям: например, «дреговичи» – обитатели «дрегвы», т. е. болотистой местности; «струменичи» (южнославянская общность в Македонии) – от реки Струмы (Стримона); «берзичи» (также в Македонии, у Охридского озера) – «живущие на берегу». С точки же зрения численного соотношения этнонимов явно преобладающими оказываются названия, связанные с местностью обитания (либо с гидронимами – названиями рек и озер, либо с теми или иными особенностями ландшафта), – около 80 % среди этнонимов, происхождение которых можно определить. При этом преобладание названий этого типа прослеживается во всех регионах славянского расселения в раннее Средневековье – и в Восточной Европе, и в Центральной, и на Балканском полуострове, т. е. и у восточных, и у западных, и у южных славян. «Топонимические» этнонимы превалируют в источниках и VII, и IX, и X столетий[7].

Вывод о преобладании среди славянских этнонимов раннего Средневековья названий, связанных с местностью обитания, влечет между тем за собой умозаключения, полностью подрывающие представление о славянских догосударственных общностях этой эпохи как о «племенах».

В VI–VIII вв. происходит так называемое Расселение славян, явившее собой завершающий этап Великого переселения народов – грандиозного миграционного движения, охватившего Европейский континент в середине I тысячелетия н. э. и полностью перекроившего этническую и политическую карту континента. Расселение славян осуществлялось по трем основным направлениям: 1) на юг, за Дунай, на Балканский полуостров, на территорию Восточной Римской (Византийской) империи; 2) на запад в Среднее и Верхнее Подунавье и междуречье Одера и Эльбы (на территории, с которых ушли на запад германские племена, у которых миграции начались раньше, чем у славян); 3) на восток и север по Восточноевропейской равнине (на земли балтских и финно-угорских народов). В результате славянами был заселен весь Балканский полуостров, лесная зона Восточной Европы до Финского залива на севере, Немана и среднего течения Западной Двины на западе, верховьев Волги, Дона и Оки на востоке, нижнее и среднее течение Дуная, междуречье Одера и Эльбы, южное побережье Балтийского моря от Ютландского полуострова до междуречья Одера и Вислы. Так вот, большинство этнонимов раннесредневековых славян встречаются на вновь заселенных территориях. К территориям, на которых славяне предположительно жили до Расселения[8], относится лишь около 20 % названий. Основная же их масса фиксируется в районе рек Одера и Эльбы, в Среднем Подунавье, на Балканском полуострове, в лесной зоне Восточной Европы – т. е. там, где славяне появились в результате миграций, т. е. не ранее VI–VII вв. Большинство этих этнонимов, напомню, связано с особенностями местности обитания. Но на вновь заселенной территории эта местность обитания – новая для той или иной группировки. Следовательно, название общности появлялось только после заселения, со старого места проживания оно принесено быть не могло. Таким образом, надо признать, что названия большинства восточнославянских общностей раннего Средневековья – новые, появившиеся только после Расселения VI–VIII вв.

Между тем самоназвание – один из важнейших индикаторов этнической общности. Это главный показатель самоидентификации этноса – группы людей, осознающих общность происхождения. У славян же после Расселения происходило, получается, в массовом порядке появление новых самоназваний. Это может свидетельствовать только об одном: славянские образования, которые складывались после миграций, не были в большинстве случаев поначалу связаны представлениями об общем происхождении. Очевидно, в ходе Расселения происходила ломка племенной структуры, и осколки прежних племен, объединяясь в ходе миграций или уже на месте нового поселения, создавали новые общности, имевшие уже чисто территориальную основу.

В пользу такой трактовки событий говорит и терминология, применяемая по отношению к славянским догосударственным общностям в византийских источниках (т. е. в памятниках, созданных в наиболее развитом европейском государстве той эпохи). Если, говоря о славянах эпохи миграций, VI–VII вв., византийские авторы употребляют понятия «этнос» и «генос», указывающие на этническую близость, то для конкретных славянских общностей, занимающих определенную территорию, с VII столетия используется другой термин – «славинии» (от слова «славяне»), с указанием названия того или иного образования[9]. Причем это касалось не только славян южных, соседей и частично подданных Византии, но также и западных и восточных славян. Так, император Константин VII Багрянородный, составляя в середине X столетия трактат «Об управлении империей», писал в главе, посвященной Руси как соседу Византии, о восточнославянских общностях, зависимых от киевских князей. При этом он определял их не как «народы» («этносы»), а как «славинии древлян, дреговичей, кривичей, северян и прочих славян»[10].

«Неплеменной» характер славянских догосударственных общностей раннего Средневековья вовсе не является чем-то уникальным в истории. За последние полвека на основе изучения общественного устройства народов, сохранивших архаический строй до Нового времени, специалисты по политической антропологии пришли к выводу, что племя не перерастает в государство. Между племенным и государственным устройством существовала особая стадия. Ее принято обозначать английским словом chiefdom (от chief – вождь), что обычно переводится на русский язык как «вождество». При этом стадия вождеств подразделяется на несколько этапов: наиболее признано деление вождеств на простые и сложные. Главное отличие племени от вождества в том, что племя эгалитарно: в нем существуют старейшины, но они не являются наследственной знатью. Напротив, вождество иерархично: в нем существуют знатные роды, в первую очередь род вождя[11]. Славянские догосударственные общности VII–IX вв. соответствуют признакам именно «вождеств», а не «племен»: в них фиксируется наследственная власть вождей – князей.

Племена у славян существовали не накануне образования государств, как традиционно считается, а гораздо ранее, в эпоху до начала Расселения – до VI столетия, для которой сведения о внутренней структуре славянского общества практически отсутствуют (само имя «славяне» появляется в исторических источниках только в VI столетии). В период же Расселения VI–VIII вв. у славян происходил слом племенной структуры общества[12]. В результате сформировались новые общности, носившие уже территориально-политический характер (их можно, отталкиваясь от византийской терминологии, условно именовать «славиниями»). Этот вывод важен постольку, поскольку традиционное представление о племенном устройстве славян, в том числе восточных, накануне образования государств ведет к неоправданной архаизации их общественного развития, подталкивает к представлению о некоей общественной «неразвитости», «дикости»[13]. На деле славянские государства складывались не на племенной основе, а на основе переходной структуры, которая уже не являлась племенной, но еще не была государственной. Время, которое отпустила этой структуре история, было (для большинства «славиний») небольшим. Так, по совокупности данных письменных источников и археологии, формирование известной по «Повести временных лет» структуры восточной ветви славян можно датировать VIII – первой половиной IX в., а уже к концу X столетия все ее составляющие – «славинии» Восточной Европы – вошли в состав государства Русь.

В связи с выводом о неплеменном характере славянского общества накануне образования государств по-новому видится и проблема так называемой родо-племенной знати у славян. Еще недавно в историографии не вызывало сомнений, что такой слой, состоявший в первую очередь из старейшин родов и племен, у славян раннего Средневековья, в том числе восточных, не только существовал, но играл ведущую роль в обществе. Сплошь и рядом можно было встретить утверждения, что в первую очередь именно из родо-племенной знати формировался в славянских государствах, в том числе на Руси, «класс феодалов». В конце XX столетия, однако, утвердилось представление, что ведущую роль на Руси в эпоху государствообразования играла другая категория знати – служилые люди князя, носившие наименование дружина. Но представление о наличии в раннесредневековом славянском обществе наряду с дружинной знатью также родо-племенной продолжает бытовать.

Сложность состоит в том, что исторические источники не содержат сведений, из которых можно было бы вывести не только тезис о ведущей роли родовых и племенных старейшин в славянском обществе, но и самый факт их существования… Причем таких сведений нет не только для IX–X вв., для эпохи складывания Руси и других славянских государств: ясные известия о родоплеменной знати отсутствуют даже для периода славянского Расселения, для VI–VIII столетий![14]

Дело в том, что наличие у славян родо-племенной знати как видной общественной силы ученые постулировали по аналогии: такого рода категория на определенном этапе развития известна у всех народов. А поскольку признавалось, что у славян накануне образования государств существовал племенной строй, постольку несомненным представлялось и наличие в этих якобы «племенах» (делящихся на роды) племенных и родовых старейшин. Их как бы не могло не быть; и если источники их не упоминают, тем, что называется, хуже для источников…

Однако если признать, что племенное устройство у славян рухнуло в эпоху Расселения, что известные нам раннесредневековые общности сложились на обломках родоплеменного строя, то молчание источников о родо-племенной знати перестает быть загадочным и представлять проблему. Родовые и племенные старейшины у славян несомненно существовали и играли важную роль в обществе, но тогда, когда господствовала племенная структура – до начала масштабных миграций, до Расселения VI–VIII вв. В ходе же Расселения, по мере того как племена распадались, а из их обломков на местах нового поселения формировались новые общности, уже не на племенной, а на территориальной основе, на первый план выдвигалась новая знать – княжеские дружины, а старая племенная знать теряла свои позиции. Если она и сохранялась в новых, территориально-политических общностях («славиниях»), то играла второстепенную роль, поэтому источники ее практически и «не замечают».

Формирование у славян государств отталкивалось от постплеменной территориальной структуры, от структуры «славиний». Причем имели место два основных типа государствообразования.

1. Подчинение одной «славинией» других. По этому типу шло складывание государства в IX в. в Великой Моравии и в IX–X вв. – на Руси, в Польше и Чехии. В Моравии ядром образующегося государства была «славиния» мораван, в Польше – гнезненских полян, в Чехии – чехов, на Руси – полян киевских.

2. Формирование государства в рамках одной крупной «славинии». Этот путь характерен для северо-запада Балканского полуострова (Сербия IX–XI вв., Хорватия IX–X вв.), Карантании (государство, созданное предками современных словенцев, VIII в.) и ободритов – «славинии», обитавшей на правобережье Нижней Эльбы (X–XI вв.).

В истории русского Средневековья особое место занимают три проблемы. Особое в том смысле, что они оказывают сильное эмоциональное воздействие на широкие круги людей, интересующихся историей Отечества. Одна из них – проблема подлинности «Слова о полку Игореве», к которой мы обратимся позже, в главе 7 книги. Другая – отношения Руси и Орды; им будут посвящены главы 9–13. Третья – так называемая варяжская или норманнская проблема.

В массовом историческом сознании господствует представление, что по поводу образования государства на Руси в науке идет многолетняя, а точнее уже многовековая дискуссия между «норманистами» и «антинорманистами». Первые считают, что Древнерусское государство образовали скандинавы (в раннее Средневековье называемые в Западной Европе по-латыни норманнами – Nortmanni, т. е. северными людьми), а вторые с ними не согласны. Началась дискуссия в середине XVIII столетия, когда русский ученый-энциклопедист М.В. Ломоносов оспорил точку зрения на возникновение Древнерусского государства, высказанную немецкими историками, работавшими в России – Байером и Миллером. В дореволюционной историографии перевес был у норманистов, в советское же время господствовал антинорманизм, в то время как норманизм расцвел в XX в. в зарубежной, западной исторической литературе. Так или примерно так видят суть дела и студенты, приходящие в вуз со школьной скамьи, и взрослые люди, не занимающиеся историей профессионально, но интересующиеся ею.

Как говаривал в 1970-е гг. по другим поводам один из профессоров исторического факультета Московского университета, все это «в общем правильно, но неточно, поэтому совершенно неверно». Приведу пример. В исторической науке советского периода одним из главных борцов против «норманизма» был Борис Александрович Рыбаков, видный археолог и историк. В его трудах можно встретить немало выпадов против этого течения как лженаучного направления в буржуазной историографии. Однако если бы труды Рыбакова смог прочитать кто-то из историков XIX столетия, то, исходя из того, как в них представлен конкретный исторический материал, он сделал бы однозначный вывод: автор – норманист.

Почему? Дело в том, что никакой единой дискуссии между норманистами и антинорманистами с XVIII века до наших дней не идет. В любой дискуссии главное – ее основной вопрос. А с этой точки зрения по проблеме роли норманнов в истории Руси можно говорить не об одной, а о двух дискуссиях, и дискуссиях совершенно разных.

Первая началась действительно в 1749 г. с полемики Ломоносова и Миллера. Г.Ф. Миллер (ученый, позднее много сделавший для развития российской исторической науки – он первым начал изучение истории Сибири, издал «Историю Российскую» В.Н. Татищева, при жизни автора не публиковавшуюся) выступил с диссертацией «О происхождении имени и народа российского». До него, в 1735 г., статью, касавшуюся проблемы образования Древнерусского государства, опубликовал в Санкт-Петербурге на латыни другой историк немецкого происхождения, работавший в России. – Г.З. Байер; еще одна его статья на эту тему была опубликована там же посмертно, в 1741 г. В те времена еще не была развита такая историческая дисциплина, как источниковедение, дисциплина, призванная исследовать исторические памятники на предмет степени достоверности изложенных в них сведений. К историческим источникам подходили, как это принято сейчас называть, потребительски, с полным доверием, особенно если они древние.

И Байер и Миллер достаточно педантично, в духе немецкой науки, проштудировали известные в то время источники. Обнаружив в древней русской летописи – «Повести временных лет», – что основатель династии русских князей Рюрик и его окружение были варягами, приглашенными в 862 г. на княжение «из-за моря» (несомненно Балтийского) славянами и финноязычными племенами Севера Восточной Европы, они встали перед проблемой, с каким известным по западноевропейским источникам народом этих варягов отождествить. Решение было вполне естественным: варяги – это скандинавы, называемые в Западной Европе раннего Средневековья норманнами. Почему такое отождествление напрашивалось? Потому, что как раз в IX столетии у скандинавов развернулось так называемое движение викингов. Так принято называть миграционный процесс, охвативший предков датчан, шведов и норвежцев с конца VIII столетия и продолжавшийся до середины XI в. Его выражением стали набеги дружин норманнов на территории континентальной Европы (Франции, Германии, Италии, Испании) и Британские острова. Участники таких набегов и назывались викингами. Часто вслед за военными нападениями следовало оседание групп норманнов на той или иной территории – в качестве или завоевателей, или вассалов местных правителей. Варяги, таким образом, были истолкованы как те же викинги, но действовавшие в Восточной Европе. В пользу этого говорило и скандинавское, по мнению Байера и Миллера, звучание имен первых русских князей – основателя династии Рюрика, его преемника Олега, сына Рюрика Игоря, жены Игоря княгини Ольги. Наконец, в «Повести временных лет» прямо было сказано, что варяги, пришедшие с Рюриком, звались русью, так, как другие варяги зовутся свеями (шведами), другие урманами (норманнами, в данном случае в узком смысле – норвежцами), другие готами (жители острова Готланд в Балтийском море), другие агнянами (англичанами)[16]. Поскольку в тогдашней историографии появление правящей династии отождествлялось с возникновением государства, постольку Байер и Миллер вполне логично приходили к выводу, что Древнерусское государство основано было норманнами.

Но дело происходило в стенах Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге. Эта территория на памяти большинства участников событий конца 1740-х гг. была отвоевана Петром I у шведов – то есть потомков раннесредневековых норманнов. Более того, совсем уж недавно, в 1741–1743 гг., Швеция вела новую войну с Россией, в начале которой ею вынашивались планы возвращения утерянных прибалтийских земель. И вот в такой ситуации историки – иностранцы по происхождению утверждают, что русскую государственность создали предки этих самых шведов[17]! Такой подход не мог не вызвать протеста. Выражением его стала позиция Ломоносова, выступавшего главным оппонентом. Ученый-энциклопедист, до этого специально историей не занимавшийся (свои исторические труды он напишет позднее), раскритиковал работу Миллера как унижающую историю России. При этом он не сомневался, что приход в Восточную Европу Рюрика был актом образования государства. Но происхождение первого русского князя и его людей Ломоносов истолковал иначе, чем Байер и Миллер: он утверждал, что варяги были не норманнами, а западными славянами, жителями южного побережья Балтийского моря.

Начавшаяся в середине XVIII в. дискуссия[18] перетекла в XIX столетие. Сторонники отождествления варягов с норманнами (к ним принадлежали крупнейшие представители российской историографии – Н.М. Карамзин, М.П. Погодин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский) пытались подкрепить свое мнение новыми аргументами, их оппоненты, «антинорманисты», множили версии о «нескандинавском» происхождении варягов: предлагались отождествления их с западными славянами (наиболее распространенная версия), финнами, венграми, хазарами, готами… Но по-прежнему все спорящие не сомневались: именно Рюрик и его варяги, пришедшие в Восточную Европу в 862, по летописи, году и основали государство на Руси.

К началу XX в. дискуссия практически затихла. Причиной этого было в первую очередь накопление научных знаний, особенно в области археологии и лингвистики – науки о языке. К тому времени начались археологические исследования русских древностей, и они показали, что на территории Руси в конце IX–X в. присутствовали тяжеловооруженные воины скандинавского происхождения. Это коррелировало с известиями письменных источников, летописей, согласно которым иноземными воинами-дружинниками русских князей были варяги. С другой стороны, лингвистические изыскания установили скандинавскую природу имен первых русских князей (Рюрика, Олега, Игоря, Ольги) и многих лиц из их окружения первой половины X в. (упоминаемых в летописи и в договорах Олега и Игоря с Византией). Из этого естественно следовал вывод, что носители этих имен имели скандинавское, а не какое-то иное происхождение. Ведь если, скажем, считать, что варяги были славянами с южного побережья Балтики (напомню, самая популярная версия среди «антинорманистов»), то как объяснить тот факт, что имена представителей общественной верхушки южнобалтийских славян (Славиний ободритов и лютичей), упоминаемые в западноевропейских источниках IX–X вв., звучат по-славянски (Драговит, Вышан, Дражко, Гостомысл, Мстивой и т. п.), а имена действующих в Восточной Европе варягов – по-скандинавски? Разве что через фантастическое предположение, что южнобалтийские славяне на родине носили славянские имена, а придя к своим восточноевропейским собратьям, зачем-то решили «прикрыться» скандинавскими псевдонимами…

Казалось бы, дискуссия была исчерпана: «норманизм» победил.

Действительно, в XX столетии авторов, утверждавших, что варяги не являлись норманнами, было немного. Причем в большинстве своем это были представители русской эмиграции. В советской историографии сторонники «ненорманства» варягов исчислялись буквально единицами (это А.Г. Кузьмин и с оговорками В.Б. Вилинбахов). Так откуда же взялось традиционное представление о господстве «антинорманизма» в исторической науке советского периода?

Дело в том, что так называемый антинорманизм советской историографии – это принципиально иное явление, чем «старый», дореволюционный «антинорманизм». Ранее обе спорящие стороны – и «норманисты», и «антинорманисты» – сходились в том, что приход Рюрика и его варяжской дружины явился актом создания государства Русь. Полемика шла по поводу происхождения варягов. Теперь же основной вопрос дискуссии был поставлен иначе: вместо «Кто были варяги?» – «Создали ли варяги Древнерусское государство?». Тождество варягов и норманнов стало признаваться практически всеми исследователями, но тезис об образовании ими государства стал отвергаться. Формирование государства начали рассматривать как длительный процесс, для которого требовалось вызревание предпосылок в местном обществе; государственность невозможно принести извне, это не под силу никаким пришельцам; соответственно появление Рюрика стало трактоваться как не более чем эпизод в длительной истории формирования государственности у восточных славян, эпизод, приведший к появлению правящей на Руси княжеской династии. Такой подход, при котором появлению князей варяжского происхождения не придавалось решающего значения в истории становления Древнерусского государства, виден еще у В.О. Ключевского. Но, конечно, господствующим он стал в результате утверждения в отечественной историографии марксистского подхода к истории, при котором приоритет отдавался социально-экономическому развитию общества, что не оставляло возможности для «экспорта государственности». «Государство появляется там и тогда, где и когда появляются общественные классы» – этот тезис Ленина очень трудно совместить с представлением о привнесении государственности князем-пришельцем. Советские историки были «антинорманистами» именно в таком смысле: признавая, что варяги были норманнами, они отказывали им в решающей роли в образовании Древнерусского государства, противостоя тем самым как «старым» «антинорманистам», так и «старым» «норманистам»[19].

Представление о незначительности роли варягов в государствообразовании на Руси утвердилось к концу 1930-х гг. Параллельно с общим тезисом о складывании государства как длительном процессе, для которого необходимы внутренние предпосылки, сложилась (в духе тех лет) тенденция к идеологизации проблемы. «Норманизм» стал рассматриваться как направление буржуазной науки, суть которого – доказать неспособность славян к созданию своей государственности. Здесь сыграло роль использование легенды о призвании Рюрика в нацистской пропаганде: получили известность высказывания Гитлера и Гиммлера о неспособности славянской «расы» к самостоятельной политической жизни, о всегдашнем решающем влиянии на славян германцев[20], из-за чего славяне вынуждены были «приглашать Рюриков». После победы над фашистской Германией этот фактор отпал, но начавшаяся холодная война подставила на его место новый: «норманизм» стал рассматриваться как применяемое в западной буржуазной историографии средство искажения, принижения истории страны, первой сделавшей шаг к новой, коммунистической общественной формации.

В конце XX – начале XXI столетия можно было ожидать снятия идеологических наслоений с «варяжского вопроса», перехода к объективному рассмотрению роли норманнов в процессах, шедших в раннее Средневековье в Восточной Европе. Но наряду со взвешенными подходами наблюдается в последнее время и иное – активизация «крайних» точек зрения.

С одной стороны, появляются работы, в которых под формированием Древнерусского государства понимается исключительно деятельность норманнов в Восточной Европе, а участие славян в этом процессе практически игнорируется. Работы такого рода выходят как в зарубежной историографии (К. Хеллер, Дж. Шепард, Г. Шрамм, не говоря уже о дилетантах типа Р. Пайпса), так и в отечественной (Р.Г. Скрынников). Такой подход являет собой по сути игнорирование научных результатов, достигнутых современной славистикой, из которых следует, что на всей славянской территории после славянского Расселения VI–VIII вв. складываются устойчивые политические (а не племенные в классическом смысле) образования («славинии»), на основе которых и шли процессы формирования государств (см. об этом главу 1 настоящей книги).

С другой стороны, возрождается точка зрения, свойственная «старому антинорманизму», – что варяги не были скандинавами. Если в 1970 – 1980-е гг. ее отстаивал практически один А.Г. Кузьмин, то позднее подобные взгляды стала высказывать целая группа авторов (А.Н. Сахаров, В.В. Фомин и др.). Этот феномен может вызвать удивление, поскольку в течение XX столетия был накоплен значительный материал (в первую очередь археологический), оставляющий ныне намного меньше сомнений в тождестве варягов и норманнов, чем на рубеже XIX–XX вв. (а точнее, не оставляющий никаких сомнений[21]). На территории Руси зафиксированы многочисленные погребения конца IX–X в., захороненные в которых люди были выходцами из Скандинавии (об этом говорит сходство погребального обряда и инвентаря с теми, которые известны из раскопок в самих скандинавских странах). Они обнаружены и на Севере Руси (район Новгорода – Ладоги), и на Среднем Днепре (район Смоленска), и в Среднем Поднепровье (район Киева и Чернигова) – т. е. там, где располагались главные центры формирующегося государства. По своему социальному статусу эти люди были в основном знатными воинами, дружинниками. Чтобы отрицать в такой ситуации «норманство» летописных варягов (а летописи этим термином – «варяги» – именуют как раз дружинников иноземного происхождения), надо допускать невероятное: что о воинах – выходцах из Скандинавии, от которых остались археологические свидетельства их пребывания в Восточной Европе, письменные источники умолчали, и наоборот – те иноземные дружинники (нескандинавы), которые в летописях упоминаются под именем «варягов», почему-то не оставили следов в материалах археологии…[22]

Столь явное несоответствие тезисов нынешних адептов «старого антинорманизма» современному уровню научных знаний естественно ведет к попыткам объяснить феномен возрождения отрицания тождества варягов с норманнами причинами, лежащими вне науки[23]. Однако вряд ли такое объяснение исчерпывающе. Представляется, что отчасти этот возврат к «старому антинорманизму»[24] провоцируется своего рода «победной эйфорией» представителей противоположной крайности, объявляющих (уже в духе «старого норманизма») норманнов единственной государствообразующей силой в Восточной Европе. По сути же сторонники обеих крайних точек зрения – и те, кто отрицает, что варяги были норманнами, и те, у кого государство Русь является исключительно результатом деятельности скандинавов, – подменяют реальную проблему роли неславянских элементов в генезисе древнерусской государственности прокламированием давно опровергнутых развитием науки положений. При внешней противоположности суждений и те и другие сходятся в основополагающем – государственность к восточным славянам была привнесена извне.

Что же говорят о роли варягов в возникновении государства Русь исторические источники?

Согласно древнейшим русским летописным памятникам – так называемым «Начальному своду» конца XI в. (текст его донесен Новгородской первой летописью) и «Повести временных лет» (начало XII в.) – около середины IX столетия[25] в наиболее развитых «славиниях» Восточной Европы – у словен в Новгороде и у полян в Киеве – к власти пришли князья варяжского происхождения: в Новгороде Рюрик, в Киеве – Аскольд и Дир. Рюрик был приглашен на княжение словенами, кривичами и финноязычной общностью (по Начальному своду – мерей, по «Повести временных лет» – чудью) после того, как эти народы изгнали варягов, бравших ранее с них дань. Затем (по «Повести временных лет» – в 882 г.) преемник Рюрика Олег (по версии Начального свода – сын Рюрика Игорь, при котором Олег был воеводой) захватил Киев и объединил северное и южное политические образования под единой властью, сделав Киев своей столицей[26].

Летописные рассказы отстоят от описываемых событий более чем на два столетия, многие их известия явно основаны на легендах, устных преданиях. Встает естественный вопрос, насколько достоверна донесенная летописными памятниками информация о событиях, происходивших в IX в… Проверить это могут помочь, во-первых, сведения иностранных источников, во-вторых, данные археологии.

Как уже говорилось, с конца VIII в. у скандинавских народов начинается так называемое движение викингов – военные набеги норманнских дружин на соседние территории континентальной Европы, иногда приводившие к оседанию участников таких предприятий на тех или иных территориях (например, в Нормандии на севере Франции и на юге Италии). С IX в. археологически прослеживается присутствие выходцев из Скандинавии на севере Восточной Европы, в X столетии – и на юге, в Среднем Поднепровье. Самое раннее письменное известие, упоминающее политическое образование под названием Русь, оказывается определенным образом связано со скандинавами. Послы правителя «народа Рос», прибывшие, согласно известию так называемых Бертинских анналов ко двору франкского императора Людовика Благочестивого в 839 г. (вместе с послами императора Византии), оказались, как выяснилось после проведенной проверки, «свеонами» (шведами)[27]. В письме франкского императора Людовика II византийскому императору Василию 871 г. правитель Руси именуется «каганом норманнов», что говорит о его скандинавском происхождении[28]. Таким образом, нет достаточных оснований сомневаться в летописных известиях, согласно которым около середины IX в. в двух самых развитых восточнославянских Славиниях – у полян в Киеве и у словен в Новгороде – к власти пришли правители норманнского происхождения.

В середине IX в. среди предводителей викингов известен из западных источников тезка Рюрика – датский конунг (князь) Рёрик. Версия о его тождестве с летописным Рюриком, разделяемая многими исследователями (хотя некоторыми и решительно отвергаемая), остается наиболее вероятной. Она позволяет удовлетворительно объяснить, почему словене, кривичи и чудь (или меря), изгнав варягов, обращаются в поисках князя не к кому-нибудь, а к варягам же. Варягами, взимавшими дань с народов севера Восточной Европы, были, несомненно, территориально наиболее близкие к этому региону шведские норманны (свеи, по древнерусской терминологии); в силу этого естественно было призвать на княжение предводителя «других» норманнов – датских, который смог бы обеспечить защиту от возможных новых попыток свеев поставить под контроль север Восточной Европы. Приглашение князя со стороны, т. е. человека нейтрального и не задействованного в местных конфликтах, распрях между участниками объединения – словенами, кривичами и их финноязычными соседями, было вполне естественным (и распространенным в Средневековье) выходом. Оно говорит как раз о достаточной развитости местного общества, о способности его представителей принимать «политические решения», а вовсе не о неспособности к государственности: объединение, сумевшее изгнать шведских норманнов и прийти к согласию о приглашении правителя, явно стояло на достаточно высокой ступени политического развития. Среди словен, возможно, были выходцы из «славинии» ободритов, обитавших на южном побережье Балтики по соседству с датчанами; они и могли стать инициаторами приглашения Рёрика.

Таким образом, значительная роль норманнов в событийном ряду периода образования Древнерусского государства сомнений не вызывает: скандинавское происхождение имела древнерусская княжеская династия, а также значительная часть окружавшей первых русских князей знати (дружинное окружение первых киевских князей, видимо, в значительной мере состояло из потомков дружинников Рюрика, перешедших с Олегом в Киев). Но есть ли основания говорить о норманнском влиянии на темпы и характер формирования русской государственности? Здесь в первую очередь следует сопоставить государствообразование на Руси и у западных славян и посмотреть, не было ли в формировании Древнерусского государства специфических черт, которые могут быть связаны с воздействием варягов.

Что касается темпов складывания государства, то ранее Руси, в первой половине IX в., возникло первое западнославянское государство – Великая Моравия, погибшее в результате нашествия венгров в начале X столетия. Западнославянские государства, сохранившие независимость, – Чехия и Польша – складывались одновременно с Русью, в течение IX–X вв. Говорить об «ускорении» норманнами процесса государствообразования на Руси, следовательно, исходя из сравнения со славянскими соседями, оснований нет. Сходны были и характерные черты в формировании Древнерусского и западнославянских государств. И на Руси, и в Моравии, и в Чехии, и в Польше ядром государственной территории становилась одна из «славиний» (на Руси – поляне, в Моравии – мораване, в Чехии – чехи, в Польше – гнезненские поляне), а соседние постепенно вовлекались в зависимость от нее. Во всех названных странах основной государствообразующей силой была княжеская дружина. Везде (кроме Моравии) наблюдается смена старых укрепленных поселений («градов») новыми, служившими опорой государственной власти. Таким образом, нет следов воздействия норманнов и на характер государствообразования. Причина здесь в том, что скандинавы находились на том же уровне политического и социального развития, что и славяне (у них также государства формировались в IX–X столетиях), и сравнительно легко включались в процессы, шедшие на восточнославянских землях[29].

Все же существует одна черта в складывании Древнерусского государства, которую можно в определенной степени связать с ролью варягов. Это объединение всех восточных славян в одном государстве. Этот факт обычно воспринимается как само собой разумеющийся. Между тем он уникален: объединения в одном государстве не произошло ни у западных, ни у южных славян – у тех и других сложилось по нескольку государственных образований. Формирование на восточнославянской территории одного государства, вероятно, в значительной мере связано с наличием сильного политического ядра – дружины первых русских князей, первоначально норманнской по происхождению. Она обеспечивала киевским князьям заметное военное превосходство над князьями других «славиний». Не будь этого фактора, скорее всего у восточных славян к X столетию сложилось бы несколько государственных образований: как минимум два (у полян со столицей в Киеве и у словен и их соседей со столицей в Новгороде), а может быть и более[30]. Однако приведение «славиний» Восточной Европы под единую власть – это результат деятельности не вообще варягов, а именно Рюрика и его преемников, а также их окружения. Их роль явно отличалась от роли, которую играли варяги, приходившие в Восточную Европу до и после этого контингента. «Дорюриковы» норманны пытались взять под контроль участки речных торговых путей (подобно тому, как действовали их соплеменники на Западе, только там брались под контроль приморские участки): из Балтийского моря по Волге на Каспий (наиболее активно действовавшего в IX в.) и по Днепру в Черное море. Норманны, приходившие на Русь позднее, в X столетии, поступали на службу к киевским князьям, играли чисто функциональную роль дополнительной военной силы, и только часть их оседала на Руси. Напротив, Рюрик и его окружение, а также их потомки под предводительством князей – Олега, Игоря, Ольги, Святослава и Владимира – осуществляли объединение всех восточнославянских земель (и территорий некоторых финно-угорских общностей) под единой властью. Именно при них постепенно совершился переход к управлению территориями через наместников, т. е. к новой, уже государственной, территориально-политической структуре. Следует в связи с этим иметь в виду, что дружину Рюрика (если верно его отождествление с датским Рёриком[31]) составляли люди, хорошо знакомые с самой развитой в то время западноевропейской государственностью – франкской. Дело в том, что Рёрик много лет (почти четыре десятилетия, с конца 830-х до 870-х гг.) держал в качестве ленника франкских императоров и королей, потомков Карла Великого, земли во Фризии (территория современных Нидерландов). Он и его окружение (значительная часть которого была уроженцами уже не Дании, а Франкской империи), в отличие от большинства других норманнов той эпохи, должны были обладать навыками государственного управления; возможно, это сказалось при освоении преемниками Рюрика огромной территории Восточной Европы. Но это влияние на складывание древнерусской государственности вернее считать не скандинавским, а франкским, лишь только «пропущенным» через людей скандинавского происхождения.

Рюрик стоял во главе полиэтничного по сути объединения на Севере Восточной Европы, в которое кроме славян – ильменских словен и кривичей – входили финноязычные племена чуди (предки эстонцев), веси (в Юго-Восточном Приладожье), возможно, и мери (обитавшей в Волго-Клязьминском междуречье). В результате же обоснования преемников Рюрика на юге, в глубине славянских земель, возглавленное ими государство стало славянским, а скандинавская по происхождению часть элитного слоя быстро ассимилировалась в славянской среде. Уже представитель третьего поколения князей – сын Игоря Святослав, носил славянское имя: а ведь надо иметь в виду, что именословы правящих династий носили сакральный характер, и обычно в случаях, когда династия была пришлой, долгое время сопротивлялись ассимиляции. Например, в правившей с конца VII в. в Болгарском царстве тюркской династии славянские имена появляются только в середине IX столетия. В середине X в. император Византии Константин Багрянородный, описывая в своем трактате «Об управлении империей» объезд дружинниками киевского князя подвластных «славиний» (древлян, северян, дреговичей, кривичей) с целью сбора дани, называет это мероприятие славянским словом πολύδια – «полюдье». В скандинавском языке существовал свой термин для обозначения такого рода объезда – «вейцла», однако употреблен Константином именно славянский термин, притом что царственный автор получал информацию явно не от восточнославянских плательщиков дани, а от получателей ее – представителей киевских князей, прибывавших в Константинополь с дипломатическими и торговыми целями. В том же рассказе присутствует в греческом переводе славянский глагол «кормитися» – дружинники, выходящие из Киева, в течение зимы «кормятся», по словам автора, на территориях подчиненных Славиний. Очевидно, основная масса элитного слоя Руси к середине X столетия уже пользовалась славянским языком[32].

В рамках дискуссий по «варяжскому вопросу» имеет место фактически отдельная дискуссия о происхождении названия Русь, названия, ставшего обозначением государства и народа восточных славян. В XVIII–XIX вв. все историки, как «норманисты», так и «антинорманисты», не сомневались в достоверности сообщения «Повести временных лет», что русью звались варяги, пришедшие с Рюриком. Соответственно «норманисты» считали, что это слово имеет скандинавское происхождение, а их оппоненты искали корни названия «русь» у других народов, как правило, тех же, с которыми они отождествляли варягов. Но в начале XX столетия выдающийся исследователь русского летописания А.А. Шахматов показал, что отождествление варягов с Русью в «Повести временных лет» являет собой вставку в более ранний текст – текст так называемого Начального свода конца XI столетия (дошедшего в составе Новгородской I летописи). Приведем для наглядности оба текста как в оригинале, так и в переводе на современный русский язык.

Текст, выделенный курсивом, является отступлением, разрывающим фразу Начального свода: «Идоша за море к варягомъ и ркоша». Вставной характер его в «Повести временных лет» очевиден. Соответственно встает вопрос, достоверна ли эта вставка, справедливо ли отождествление варягов Рюрика с «русью», сделанное в начале XII в. автором «Повести временных лет». В советский период большинство исследователей отвечало на этот вопрос отрицательно (при том, напомню, что практически все признавали тождество варягов и норманнов).

Проливают ли свет на вопрос о происхождении названия «русь» другие источники?

Если обратиться к иностранным источникам IX–X вв. (арабским, византийским, западноевропейским), в них можно обнаружить известия, в которых понятие «русь» прилагается к группам людей, скорее всего, имеющим скандинавское происхождение. Однако речь идет всегда о выходцах из Скандинавии, действующих в Восточной Европе. А коли так, нельзя исключить, что они восприняли здесь местное наименование, возникшее до их появления. Таким образом, зарубежные источники не дают решающих аргументов для решения вопроса о происхождении названия «Русь».

Исследователи, занимавшиеся этой проблемой, обычно старались опереться на данные лингвистики. Многие убеждены в справедливости указания «Повести временных лет» на тождество руси и варягов, и соответственно ищут прототип названия «русь» в скандинавских языках. Наиболее популярна версия, что оно восходит к древнескандинавскому глаголу «грести», от которого могло быть образовано слово rods-menn, обозначавшее воинов на гребных судах. Правда, во-первых, ни в одном скандинавском источнике такой термин не фиксируется (т. е. он являет собой чисто умозрительную конструкцию). Во-вторых, из rods по законам языка слово русь не выводится. Поэтому сторонники скандинавского происхождения названия исходят из того, что между rods-menn и русь было слово-посредник – финское Ruotsi, которое в некоторых языках финской группы обозначает русских, а в некоторых – шведов. Правда, из Ruotsi русь тоже выводится с большими затруднениями, а по мнению некоторых ученых, не выводится никак…

Другие исследователи ищут корни названия русь на юге Восточной Европы. Существуют мнения о его иранской или индоарийской основе[35] – от прилагательного со значением «белый», «светлый». Возможность существования в Среднем Поднепровье такого «цветового» этнонима подкрепляет наличие здесь «славинии» под названием северъ[36]: ее название восходит к иранскому корню со значением «черный». Существует и точка зрения о славянском происхождении слова Русь: от глагольной основы со значением «плыть, течь» (откуда слово «русло»).

Таким образом, вопрос о происхождении названия государства и народа восточных славян остается спорным. При этом обращает на себя внимание, что уже в начале X столетия, т. е. вскоре после прихода князя Олега в Киев, все подвластное киевским князьям население, независимо от своего этнического происхождения, называлось «русью». В договорах Олега и Игоря с Византией (соответственно 911 и 944 гг.) не упоминаются ни славяне, ни варяги – только русь (ед.ч. русин)[37]. Между тем в других случаях, когда два этноса сосуществовали в пределах одного государства, различия в их этнонимах сохранялись веками: так было во Франкском государстве, где население в V–VII вв. делилось на франков и так называемых галло-римлян, в Дунайской Болгарии в конце VII–IX в., где сосуществовали славяне и тюрки-болгары, в Англии в конце XI–XII в., где обитали англосаксы и норманны. Быстрое объединение всех подданных киевских князей под названием русь делает вероятным предположение, что существовали два сходных по звучанию названия: южное, которое служило одним из названий территории и, возможно, населения Среднего Поднепровья, и северное, служившее одним из обозначений варяжских дружин. Сходство терминов могло привести к их слиянию, способствуя восприятию северными пришельцами земли на юге Восточной Европы как своей, а местным населением – дружинников норманнского происхождения как отчасти «своих».

Если по примеру главы 1 попытаться подвести краткий итог сказанному, он будет выглядеть следующим образом.

Единой дискуссии «норманистов» и «антинорманистов» не было. Говорить можно о двух дискуссиях. Первая шла в XVIII–XIX вв. по вопросу: «Кем были варяги – норманнами или нет?». Вторая проходила в XX столетии по вопросу: «Создали ли варяги Древнерусское государство?» С точки зрения современных научных знаний ответ на первый вопрос однозначен – варяги были норманнами; ответ на второй вопрос будет отрицательным. Реальная научная полемика может идти только о степени участия выходцев из Скандинавии в процессе образования государства у восточных славян, и о характере их роли.

Когда в тех или иных трудах по истории – научных, научно-популярных или учебных – речь идет о политическом развитии средневековой Руси, самыми употребительными терминами являются два – это «государство» и «княжество». Оба слова – русские, не заимствования из иностранных языков, и у читателя-неспециалиста может создаться впечатление, что они были в употреблении и в эпоху Средневековья. Это тем более должно казаться вероятным, поскольку оба термина происходят от слов явно древнего происхождения – государь и князь.

Но на самом деле термин «государство», в современном русском языке обозначающий самостоятельные политические образования, появляется лишь в XV столетии, а закрепляется в близком к современному значении только в XVI в. Для раннего Средневековья, таким образом, «государство» – это не более чем условный научный термин. Что касается слова «княжество», то оно в современной политической терминологии практически отсутствует (так называют разве что государство Монако, поскольку его правитель носит титул prince, который в Новое время принято переводить как «князь»). Это должно вроде бы значить, что использование термина «княжество» историками указывает на его бытование в Средневековье: иначе почему его стали применять?

Действительно, историки очень часто пользуются в отношении средневековой Руси понятием «княжество». Причем так определяют самые разные политические образования. Иногда «княжествами» называют даже догосударственные славянские общности (скажем, пишут о «княжестве полян» или «княжестве древлян»). «Княжествами» нередко именуют составные части Древнерусского государства XI в. И особенно последовательно применяется этот термин к политическим образованиям XII и последующих столетий, эпохи так называемой раздробленности: сплошь и рядом на страницах исторических трудов и (особенно) учебников встречаются «Владимиро-Суздальское княжество», «Черниговское княжество», «Галицко-Волынское княжество» и т. п. Короче говоря, «княжествами» именуют любые территориальные образования, возглавляемые князьями.

Термин «княжество» производит действительно впечатление безупречно древнего: ведь он, повторюсь, образован от слова «князь». Как же еще называться территории, находящейся под властью князя, если не княжеством?

Но если обратиться к историческим источникам, то оказывается, что слово «княжество» впервые фиксируется ненамного раньше, чем слово «государство» – лишь в конце XIV столетия. Причем употребляется оно первоначально на крайнем юго-западе русских территорий, на землях, вошедших к тому времени в состав Литовского и Польского государств. В частности, в XV в. «великим княжеством» (точнее – «великим князством») именуется Литовское государство, включившее в себя много русских территорий. И только с конца XV столетия слово «княжество» изредка начинает применяться в Московской Руси. Причем что любопытно: обозначают им составные части уже единого Московского государства – т. е. территориальные единицы, которые в нашей исторической литературе как раз обычно «княжествами» не именуют…[38]

Итак, оказывается, в домонгольской Руси никаких «княжеств» не было. Если бы мы могли встретить, скажем, жителя Чернигова XII столетия и сказали бы ему, что он живет в «Черниговском княжестве», соотечественник нас не понял бы. В ту эпоху существовало, правда, другое понятие, образованное от слова «князь» – «княжение»; но оно обозначало не территорию, подвластную тому или иному князю, а саму княжескую власть или княжеский «стол» (престол). Как же реально назывались в древности политические образования?

Догосударственные общности славян в Византийской империи именовали, как говорилось выше, в главе 1, «славиниями», т. е. термином, образованным от этнонима «славяне». Но у самих славян общего terminus technicus для этих образований не было. Принадлежащие славянским догосударственным образованиям территории определялись названиями, образованными от этнонимов. Так, слово «вятичи» означало и народ, и занимаемую им территорию, то есть этноним и хороним (наименование территории) здесь совпадали по звучанию. В других случаях название территории несколько отличалось от этнонима, но все равно было связано с ним: например территория древлян именовалась «Деревы».

Иное дело – эпоха так называемого Древнерусского государства. В этот период, в конце X – начале XII в., существовало два понятия, обозначавших политические образования. Это земли и волости.

Очень часто в исторической литературе термины «земля» и «волость» употребляются как синонимичные, обозначающие якобы одно и то же. Например, составные части Руси XI столетия могут именоваться (если не применяется самый популярный и, как сказано выше, анахроничный по отношению к этой эпохе термин «княжество») и «землями», и «волостями». Встречается иногда даже своеобразный гибрид – «земли-волости» (или «волости-земли»), в реальности, естественно, не существовавший. На самом деле между понятиями «земля» и «волость» существовало достаточно явное (по меркам Средневековья, для которого вообще-то не свойственна терминологическая строгость) соподчинение.

«Землями» на Руси называли независимые государства. В источниках встречаем «Греческую землю» (Византию), «Болгарскую землю» (Дунайскую Болгарию), «Угорскую землю» (Венгрию), «Лядскую землю» (Польшу) и т. д. Соответственно и на Руси в XI – начале XII в. была только одна земля – «Русская земля»; так называлось государство, страна в целом. Термин «Русская земля» применялся для ее обозначения наравне с названием «Русь», обозначавшим и народ, и страну[39].

«Волостями» же именовались в источниках XI – начала XII в. составные части государства «Русь»/«Русская земля». Что собой представляли эти волости? Сам по себе термин волость дожил до начала XX в. В дореволюционной России им обозначалась мелкая территориально-административная единица в сельской местности, охватывающая несколько сельских поселений. Иногда историки распространяют такое значение понятия «волость» и на древние времена, на домонгольский период, но для этого нет оснований в источниках. Волость XI столетия – это совсем иное. Она являлась крупной территориальной единицей, с центром в городе, причем городе, где имелся княжеский стол. То есть волостью управлял князь, представитель русской княжеской династии (так назывемых Рюриковичей[40]), выполнявший в ней функции наместника верховного правителя – князя киевского[41]. Главной его функцией был сбор дани с территории волости; часть ее (обычно две трети) князь должен был отправлять в Киев.

В историографии существует целое направление, представители которого считают, что «волости» являли собой некие «города-государства», «государства-общины», где всеми делами управлял народ, а князья были всего лишь приглашаемыми чиновниками. Сведения источников о «волостях» XI – начала XII в. полностью противоречат такому представлению. «Волость» в них выступает именно и только как княжеское владение. Мы не встретим в этот период определений волостей по городам, не найдем «Новгородской волости», «Переяславской волости», «Смоленской волости» и т. п. Волости определяются исключительно по князьям-владетелям. Название города (причем в форме существительного, а не прилагательного) только может служить уточняющим дополнением к указанию на князя. Например: «Иди в волость отца своего Ростову, а то (Муром. – А. Г.) есть волость отца моего» – обращался черниговский князь Олег Святославич к сыну Владимира Мономаха Изяславу в 1096 г.[42]

В XII столетии Русь вступает в этап политического развития, который в дореволюционной историографии было принято именовать «удельным периодом», а в советской – «периодом феодальной раздробленности». Сущностью этого периода признается разделение единого государства на ряд фактически самостоятельных политических образований. Датировали это разделение ученые по-разному – от второй половины XI в. (время после смерти Ярослава Владимировича, с 1054 г.) до середины XII столетия. Но наиболее распространено представление об окончательном распаде государства после 1132 г. – года смерти киевского князя Мстислава Владимировича, сына Владимира Мономаха. И для этого есть основания. Действительно, в двадцатилетний период киевского княжения Мономаха и его сына (с 1113 по 1132 г.) власть Киева над Русью была (после некоторого ослабления в предшествующий период, при киевском княжении Святополка Изяславича, с 1093 по 1113 г.) довольно прочной. В большинстве волостей (в Новгороде, Смоленске, Переяславле, Владимире-Волынском, Турове, Ростове) сидели сыновья и внуки Мономаха. Правители волостей со столицами в Чернигове, Перемышле и Теребовле подчинялись воле киевских князей, а князей Полоцка после проявления ими непокорства Мстислав лишил их столов и отправил в ссылку в Византию. После же смерти Мстислава Владимировича начался период усобиц, и процесс обособления княжеств пошел полным ходом.

Термины «удельный период» и «феодальная раздробленность», разумеется, условны. Слово «удел», правда, производит (как и слово «княжество») впечатление древнего; но появляется оно только в XIV в., причем обозначает не то, что обычно называют в литературе «удельными княжествами»: не относительно самостоятельные политические образования, а территории, которыми наделяются отдельные представители той или иной княжеской семьи по воле ее главы[43]. Таким образом, в XII–XIII столетиях никаких «уделов» и, соответственно, «удельных князей» на Руси не знали. Что же изменилось в XII столетии в развитии страны, если исходить из существовавших в ту эпоху представлений о политических образованиях, которые обозначались, как сказано выше, понятиями «земли» и «волости»?

Наиболее заметным изменением являлось то, что термин «земля» с территориальным определением стал применяться не только к Руси в целом («Русская земля»), но и к отдельным регионам Руси: крупные «волости» начинают называться «землями».

На территории Руси в XII столетии сложилось двенадцать земель – Киевская, Переяславская, Черниговская, Волынская, Галицкая[44], Смоленская, Суздальская (она же иногда называлась Ростовской)[45], Новгородская, Полоцкая, Рязанская, Муромская и Пинская. Земли формировались на основе крупных волостей предшествующего (XI – начала XII в.) периода. Вопреки распространенному мнению, они не повторяли границ догосударственных общностей IX–X вв. – «славиний»; дело в том, что за время существования единого государства (конец X – начало XII в.) пределы волостей менялись, по разным причинам – по воле киевских князей, в результате усобиц, разделов территорий и т. д., в результате чего ко времени обретения волостями статуса «земель» их границы были уже очень далеки от рубежей догосударственной эпохи[46].

В большинстве земель закрепились определенные ветви княжеского рода Рюриковичей. Если в XI столетии князья, как правило, несколько раз в течение жизни меняли (как правило, по воле верховного правителя – киевского князя) волость, в которой княжили, то к середине XII в. происходит «оседание» сформировавшихся к этому времени династий в тех или иных волостях. Ранее всех обособилась в династическом отношении Полоцкая волость: еще в конце X в. она была передана Владимиром Святославичем своему сыну Изяславу и закрепилась за его потомками (лишение полоцких князей их столов Мстиславом Владимировичем оказалось недолгим – после его смерти полоцкие князья возвратились из изгнания и вернули себе владения). Галицкая земля сложилась после объединения волостей с центрами в Перемышле и Теребовле, закрепившихся в конце XI – начале XII в. за сыновьями внука Ярослава Владимировича Ростислава. С вокняжением в Ростове в начале XII в. сына Владимира Мономаха Юрия (Долгорукого) берет начало обособление Суздальской земли, где стали княжить его потомки. В 1127 г. произошло разделение владений потомков сына Ярослава, Святослава Ярославича, на Черниговскую землю, доставшуюся потомству Олега и Давыда Святославичей, и Муромскую; последняя позже разделилась на две земли – Муромскую и Рязанскую – под управлением разных ветвей потомков младшего Святославича – Ярослава. Смоленская земля закрепилась за потомками Ростислава Мстиславича, внука Владимира Мономаха, вокняжившегося в Смоленске в 1120-е гг. В Волынской земле середины XII в. стали править потомки другого внука Мономаха – Изяслава Мстиславича. Во второй половине XII в. за потомками Святополка Изяславича закрепляется волость со столицей в Турове, в XIII в. именуемая Пинской землей по своей новой столице.

Иной статус с династической точки зрения был у Киевской и Новгородской земель. Киевский стол номинально продолжал считаться «старейшим», а Киев – столицей всей Руси. Распространенное мнение, что Киев утратил свое значение после разгрома его войсками Андрея Боголюбского в 1169 г., ошибочно – статус общерусской столицы сохранялся за Киевом вплоть до Батыева нашествия и даже некоторое время после него (о чем подробнее пойдет речь в главе 6). В результате князья сильнейших ветвей и, соответственно, сильнейших земель считали себя вправе претендовать на киевское княжение и вели за него ожесточенную борьбу. При этом Киевская земля стала объектом своего рода коллективного владения: представители сильнейших ветвей имели также право претендовать на «часть» (владение частью территории) в ее пределах.

Что касается Новгородской земли, то тут в XII в. усилившееся местное боярство стало оказывать решающее влияние на выбор князей, и ни одной из княжеских ветвей не удалось закрепиться в Новгороде. Сюда приглашали на княжение князей из разных земель – Суздальской, Смоленской, Черниговской, Волынской. В Новгородской земле сложилась специфическая для тогдашней Руси форма государственности, при которой реальная власть принадлежала не приглашаемым князьям, а местной верхушке, наиболее видными должностными лицами которой были посадник, тысяцкий и глава церковной организации – новгородский архиепископ.

Не стала владением определенной ветви также Переяславская земля. Здесь в XII столетии правили потомки Владимира Мономаха, но представлявшие разные ветви. Накануне Батыева нашествия Переяславская земля, к тому времени утратившая свое былое значение, находилась под контролем князей суздальской ветви Мономаховичей.

Изменилось в XII столетии и представление о пределах понятия «Руси» или «Русской земли». С одной стороны, так продолжали именоваться все территории, населенные «русью» – т. е. восточными славянами, с другой – появилось узкое понятие «Русь»/«Русская земля». Оно охватывало только Южную Русь – Киевскую землю, Переяславскую и часть Черниговской[47].

Итак, крупные волости превратились в земли. А что же произошло с понятием «волость»?

«Волостями» теперь стали называться части территорий земель, находившиеся во владении того или иного князя. Таким образом, на другом, региональном уровне была воспроизведена структура прежнего единого государства: «земля», внутри нее – «волости». Волость и в XII – начале XIII в. по-прежнему выступает в источниках как княжеское владение; очень редко волости определяются по главным городам (и как правило, в случаях, когда по тем или иным конкретным причинам их нельзя было определить по князю). Это владение представителя той или иной княжеской ветви в пределах земли: глава ветви сидит в главном городе земли, его младшие родственники в более мелких городских центрах – столицах волостей.

В период с середины XIII в., после установления зависимости русских земель от Орды, продолжали использоваться для обозначения политических образований термины «земля» и «волость». Но слово «волость» с XIV столетия начинает преимущественно использоваться в ином значении: небольшая территориально-административная единица, объединяющая несколько сельских поселений и города (любого, не то что стольного – с княжеским «столом») на своей территории не имеющая. А в Северо-Восточной Руси, Суздальской земле, где в XIV в. начинается процесс территориального объединения, появляется новое понятие – «великое княжение»[48]. Так назывались владения главного князя этой земли – великого князя владимирского. В конце XIV в. великое княжение стало наследственным достоянием московских князей, что стало решающим для формирования ядра нового единого государства. Его формирование в основном завершилось к концу XV столетия, когда во владениях московских князей оказалась вся Северо-Восточная и (с присоединением Новгородской земли) Северо-Западная Русь. Правитель государства стал титуловаться с этого времени не просто великим князем, но и «государем всея Руси». От этого титула пошло понятие «государство». Страна стала именоваться «Русским» или «Российским»[49] «государством».

Резюмируя изложенное в данной главе, можно сказать следующее.

Те политические образования, которые в исторической литературе принято называть «княжествами», в действительности именовались «землями», «волостями» и «княжениями». Причем эти понятия прошли длительную эволюцию. В XI – начале XII в. землей называлось государство Русь в целом, а волостями – его составные части, управляемые князьями – наместниками киевского князя. В XII–XIII вв. землями именуются фактически независимые государственные образования, сложившиеся на основе крупных волостей предшествующего периода. В XIV столетии в Северо-Восточной Руси возникает понятие великое княжение. На основе «великого княжения» происходит объединение территорий под властью московских князей. С конца XV в. сформировавшееся на северо-восточных и северо-западных русских землях политическое образование начинает именоваться государством с определением «Русское» или «Российское».

Когда в учебной литературе по отечественной истории заходит речь об общественном строе раннесредневековой Руси, Руси домонгольского периода, его характеристики концентрируются вокруг понятия «феодализм». Одни авторы исходят из того, что феодализм на Руси в эту эпоху уже господствовал. Другие полагают, что он тогда еще не сложился, а сформировался только в ордынскую эпоху. Эти положения являют собой отголосок одной из самых ожесточенных дискуссий в отечественной исторической науке.

Понятие «феодализм» появилось в XVIII столетии. Возникло оно во французской историографии, и прилагалось первоначально к средневековой истории Западной Европы. Происходит слово «феодализм» от латинского feodum: так в западноевропейских странах называли одну из форм крупного землевладения. Во французском языке слово «феод» звучало как «фьеф», в немецком ему соответствовало понятие «лен». Главным признаком «феодализма» в XVIII столетии историки признавали так называемую вассально-ленную систему. Так именовали форму отношений внутри господствующего в обществе слоя, при которой вышестоящий его представитель («сеньор») жаловал землю и предоставлял покровительство нижестоящему («вассалу») в обмен на верную службу. Именно такая пожалованная (в наследственное владение) земля и называлась феодом/фьефом или леном.

Уже во второй половине XVIII столетия, то есть вскоре после появления понятия «феодализм» в западной исторической науке, оно стало прилагаться к русской истории. Коль скоро основным признаком феодального порядка в тогдашней историографии выступала вассально-ленная система, именно это явление было усмотрено на Руси. При этом с феодом (леном) одни авторы отождествляли русское «поместье» (форму условного, с обязательством службы, землевладения, возникшую в конце XV в.), другие же – княжеские «уделы».

В отечественной историографии XIX столетия более обращалось внимание на специфику развития Руси, и термин «феодализм» к русской истории прилагался редко. Между тем в середине – второй половине XIX столетия в историографии западного Средневековья утвердилось представление о второй сущностной черте феодального строя (помимо вассально-ленной системы). Такой чертой, экономической основой феодализма, была признана крупная земельная собственность, в терминологии исследователей, изучавших эпоху Средних веков, – «сеньория». В тот же период, в середине XIX столетия, в сочинениях К. Маркса и Ф. Энгельса было сформулировано широкое понятие «феодализма» – он стал рассматриваться как одна из социально-экономических формаций, т. е. как вся совокупность общественных отношений на определенном этапе развития человечества.

Но такое явление, как крупная земельная собственность, в русском средневековом обществе несомненно существовало. И вполне закономерно в начале XX столетия появилась концепция о наличии феодального строя на Руси. Ее автор, Н.П. Павлов-Сильванский, отстаивал мнение о наличии на Руси в XIII–XVI вв. основных черт феодализма, признаваемых тогдашней наукой – сеньории («боярщины», как он ее называл, т. е. земельной собственности бояр) и вассально-ленной системы.

В историографии советской эпохи было воспринято и распространено на отечественную историю марксистское представление о феодализме как общественно-экономической формации. Как главная его черта рассматривалось, в соответствии с представлениями, выработанными на западноевропейском материале, наличие крупной земельной собственности (о вассально-ленной системе стали говорить во вторую очередь, поскольку упор в ту эпоху делался на социально-экономическое развитие). Основные дебаты развернулись вокруг вопроса о времени становления феодализма на Руси. При этом конкретно-исторические представления о генезисе, возникновении феодализма были заимствованы у течения в науке о западном Средневековье – одного из направлений так называемой вотчинной теории: переход к феодализму в сфере социально-экономических отношений отождествлялся со сменой крестьянской общины как собственника земли сеньорией (в русском переводе – «вотчиной»[50]).

В 1930-е гг. имели место две дискуссии об общественном строе Киевской Руси. Б.Д. Греков в 1932 г. выступил с гипотезой об утверждении феодализма на Руси уже в IX–X вв. Другие исследователи (в том числе С.В. Юшков, С.В. Бахрушин), соглашаясь с Грековым в том, что на Руси шел генезис феодализма, полагали, что о его складывании можно говорить не ранее XI–XII вв. В конце 1930-х гг., под влиянием идей «Краткого курса истории ВКП(б)» было выдвинуто (неспециалистами по средневековой истории) предположение о рабовладельческом характере Киевской Руси[51]. Однако исследователи раннего Средневековья (причем как Греков, так и его недавние оппоненты) эту версию отвергли.

В результате к середине XX столетия в отечественной историографии возобладала точка зрения о феодализме на Руси начиная с домонгольского периода[52]. По схеме Грекова, уже в IX–X вв. существовало крупное частное землевладение – феодальные вотчины, соответствующие западноевропейским сеньориям[53]. Грековская концепция надолго вошла в учебники, но… очень недолго продержалась в науке. Причиной было ее очевидное несоответствие сведениям источников.

Дело в том, что для IX в. нет никаких сведений о наличии на Руси крупного частного землевладения. Для середины – второй половины X в. имеются только единичные известия о «селах», принадлежащих киевским князьям. Для XI столетия есть данные, позволяющие говорить о развитии княжеского землевладения, и лишь единичные сведения о появлении земельных владений у бояр и церкви. Для XII в. таких сведений больше, но ненамного.

Между тем не вызывало сомнений, что если не в IX, то в X столетии уже налицо существование Руси как государства. А государство, согласно господствовавшему (марксистскому) взгляду, возникает там и тогда, где и когда возникают общественные классы (что в принципе верно: говорить ли о «классах», общественных «слоях», элите и т. п., в любом случае очевидно, что государство появляется при наличии в обществе существенного социального расслоения). Итак, государство есть, а феодализма в его привычном понимании (т. е. сеньориального строя) нет… Это противоречие требовало объяснения. В рамках «классической» (западноевропейской) модели феодализма такого объяснения не находилось.

В «постгрековский» период появилось два ответа на указанное противоречие. Первый можно резюмировать таким образом: у нас тоже был феодализм, но «другой», не такой, как в Западной Европе, «неклассический». Второй ответ: раз древнерусские реалии не соответствуют «классической» модели феодализма, значит, у нас был не феодализм.

Первый ответ прозвучал раньше второго, еще в начале 1950-х гг., одновременно с выходом последнего издания книги Грекова «Киевская Русь». Его сформулировал Л.В. Черепнин. Он в 1953 г. выдвинул тезис о господстве на Руси в X–XI вв. не частновотчинной собственности, а «верховной собственности государства» (термин был взят у Маркса, который прилагал его к восточным средневековым обществам). Проявлением ее Черепнин считал взимание государственных податей, среди которых, по источникам, главное место занимала подать поземельная – дань. В своей итоговой работе по общественному строю средневековой Руси 1972 г. Черепнин исходил из того, что частная и государственная формы собственности возникают одновременно, но на «раннефеодальном» этапе преобладает верховная государственная собственность[54]. Тезис о господстве в Киевской Руси «государственно-феодальных» отношений был с теми или иными модификациями принят многими исследователями (в том числе В.Л. Яниным, М.Б. Свердловым, Б.А. Рыбаковым).

Второй ответ был дан в 1960–1970-е гг., причем прозвучал в двух вариациях. Во-первых, была реанимирована гипотеза о рабовладельческой природе Киевской Руси; она, впрочем, не получила ничьей (исключая, естественно, автора) поддержки и осталась маргинальной. Большее распространение получила точка зрения И.Я. Фроянова, согласно которой на Руси вплоть до монгольского нашествия был бесклассовый строй, существовали самоуправляющиеся города-государства общинного типа[55].

И сторонники концепции «государственного феодализма», и адепты «общинной» концепции исходили из того, что обнаруживаемые на Руси социально-экономические реалии не соответствуют критериям «настоящего» феодализма; только первые трактовали их как «другой» феодализм, а вторые – как «нефеодализм». При этом все исходили из посылки, что «правильным» феодализмом, его «классической моделью», является строй, при котором безраздельно господствует сеньориальное, вотчинное землевладение, существует развитая вассально-ленная система. Такой строй, по казавшемуся незыблемым представлению, имел место в средневековой Западной Европе; здесь господствовал принцип – «Нет земли без сеньора». Однако во второй половине XX столетия, по мере изучения общественного строя разных стран средневековой Европы эта модель начала постепенно рушиться.

Вначале стало выясняться, что в таких регионах, как западнославянские страны, Венгрия, Скандинавия, Англия до нормандского завоевания, в раннее Средневековье обнаруживаются черты общественного строя, очень сходные с теми, что наблюдаются на русском материале: слабое развитие частного землевладения, зависимость основной массы населения только от глав публичной власти, выражаемая в системе государственных податей. Таким образом, оказывалось, что едва ли не большая часть Европейского континента под «классическую модель» феодализма в раннее Средневековье не подпадает…

Далее выяснилось, что не все так ладно и с Западной Европой в узком смысле этого понятия (без Северной и Центральной). Здесь развитая вотчинная система также складывалась спустя значительное время после образования раннесредневековых государств. Помню изумление, которое я испытал, слушая на втором курсе исторического факультета МГУ в 1977 г. лекции профессора А.Р. Корсунского. Он рассказывал о Франкском государстве, возникшем в конце V в., о формировании там феодального землевладения. И я с недоумением отметил, что система сеньориального землевладения начинает складываться, судя по изложению лектора, в лучшем случае с VII столетия, т. е. через два века после появления государства! «Но это ведь точно как у нас, – подумал ваш покорный слуга, – на Руси в IX веке формируется государство, и только в XI–XII – система частного землевладения…» Я подошел к А.Р. Корсунскому после лекции и поделился с ним своими недоумениями. Корсунский ответил, что нет, крупное частное землевладение складывается не позже, чем появляется государство (не аргументировав, впрочем, этот тезис), но в то же время сказал, что один исследователь, а именно Н.Ф. Колесницкий, выступал с гипотезой, будто первой формой феодальной собственности в Западной Европе была государственная.

Действительно, в 1963 г. специалист по средневековой Германии Н.Ф. Колесницкий обнародовал гипотезу, что первоначальной формой феодальной эксплуатации в Западной Европе были государственные подати, а подчинение крестьян частным земельным собственникам явилось уже дальнейшей стадией процесса формирования феодальных отношений; автор предложил отделить понятие «феодализм» от понятия «частновотчинная зависимость». Этот призыв не встретил тогда понимания: на прошедшей публичной дискуссии автора довольно жестко критиковали. Приведу для примера выдержки из изложения выступлений двух видных специалистов по Западному Средневековью: М.А. Барга и того же А.Р. Корсунского (курсив мой).

Таким образом, критика тезиса Н.Ф. Колесницкого велась с позиций тождества понятий «феодализм» и «вотчинная система»; все, что вне вотчины-сеньории, не признавалось производственными, экономическими отношениями. Критики исходили из сформировавшегося в XIX в. представления о феодализме как строе, при котором безраздельно господствует крупное частное землевладение.

Но исследовательская мысль уже не могла ютиться в рамках таких догматических представлений. В конце 1970-х гг. видный специалист по средневековой Франции Ю.Л. Бессмертный сопоставил Русь XIV–XVI вв. с Францией (т. е. признанным регионом «классического» феодализма!) IX–XV вв., Англией и Германией X–XV вв. и пришел к заключениям о «переплетении» и «глубоком взаимопроникновении» сеньориальных и государственных элементов в отношениях знати и рядового населения как на Востоке, так и на Западе Европы[57].

Таким образом, в историографии шло постепенное разрушение представлений о «маргинальности» общественного строя русского Средневековья; картина западноевропейского социального устройства все более сближалась с древнерусскими реалиями.

Ударом по «классической модели» феодализма в западной историографии стала вышедшая в 1994 г. книга английской исследовательницы С. Рейнольдс «Фьефы и вассалы». В ней доказывалось, что сеньория-феод как привилегированная собственность, обусловленная службой, стала реальностью только к XII в.; при этом закрепила новое положение дел в сфере отношений собственности государственная власть. До XII же столетия преобладали отношения не вассалитета, а подданства[58]. В отечественной историографии видный медиевист А.Я. Гуревич выступил с тезисом, что общественные отношения в средневековой Западной Европе не исчерпывались «феодальной ипостасью» (под которой им понимался сеньориальный строй) – наряду с ней существовал широкий слой «рядовых свободных» (полноправных государственных подданных)[59]. Таким образом, исследователи западного Средневековья по сути дела обнаруживают черты, которые давно зафиксированы на Руси, и историками-русистами всегда рассматривались как отечественные отклонения от «правильного» феодализма…

Пора констатировать, что «классическая модель» феодализма – сеньориальный строй с развитой вассально-ленной системой – являет собой практически фикцию. Безраздельного господства сеньориального (вотчинного) землевладения не было нигде и никогда. Соответственно при изучении общественного строя средневековой Руси нельзя отталкиваться от каких-либо заданных схем: необходимо рассмотреть зафиксированные в источниках реалии, исходя из понятий изучаемой эпохи, и только после этого пытаться подобрать научные дефиниции, определения для описания социального устройства в целом.

Для IX–X вв., эпохи складывания Древнерусского государства, сведений об общественном строе крайне мало. Отечественные повествовательные источники – летописи и другие – появляются только в XI в.; поэтому синхронные данные о социальном устройстве IX–X столетий приходится извлекать из известий иностранных авторов, а также материалов археологии.

К реалиям IX в. (второй его половины) относится только известие арабского географа Ибн Русте о сборе правителем «славян» дани «платьями» (возможно, мехами)[60]. Причем локализация этих славян неясна; некоторые исследователи полагают, что речь идет не о восточных славянах, а о западных, о Великой Моравии. К середине X столетия относится картина, рисуемая в сочинении византийского императора Константина VII Багрянородного «Об управлении империей». Автор рассказывает о сборе киевскими князьями и их дружинниками дани с зависимых «Славиний» (древлян, северян, кривичей, дреговичей), причем приводится в греческой транскрипции древнерусский термин, обозначающий объезд подчиненных территорий с этой целью – «полюдье»: «Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов[61] таков. Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением», а именно – в Славинии вервианов, другувитов, кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиотами[62] росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав»[63].

Данные археологии фиксируют в центральных пунктах Руси – вдоль так называемого пути из варяг в греки, из Балтийского моря в Черное по рекам Восточной Европы – богатые погребения. Из их инвентаря ясно, что захороненные при жизни были привилегированными воинами.

Таким образом, источники говорят о сборе дани правителями формирующегося государства с подчиненных территорий, а в качестве элитного слоя выступает военная знать.

Сведения древнерусского Начального летописания, т. е. Начального свода конца XI в. и «Повести временных лет» начала XII в., подтверждают эту картину. Они говорят о наложении киевскими князьями в конце IX–X в. дани на славянские общности, при этом указывая ее фиксированные размеры и определенные единицы обложения. В тех случаях, когда указан «потребитель» дани, таковым называется княжеская дружина. Дань собиралась как с подчиненных, но еще непосредственно не включенных в состав государства «Славиний», так и с территорий, находящихся непосредственно под властью киевской княжеской династии. Помимо дани, летописные известия фиксируют еще один вид государственных податей – виры (судебные штрафы), которые также идут на содержание дружинного слоя. Начиная с рассказа о временах княгини Ольги (середина X в.), летописание упоминает села и охотничьи угодья – личные владения киевских князей[64].

Знать Руси в летописных известиях представлена князьями и окружающей их дружиной. Представители верхнего слоя дружины именуются боярами, нижнего – отроками или гридями[65].

Таким образом, имеющиеся сведения об общественном строе Руси IX–X вв. позволяют говорить, что общественная элита состояла из князей и военно-дружинной знати. Она существовала за счет получения от населения прибавочного продукта в виде дани – поземельной подати – и судебных штрафов. Что касается частного крупного землевладения, то можно говорить лишь о первых шагах его формирования – при этом только с середины X в. и только в отношении киевских князей.

В XI – начале XII в., в период существования единого государства Русь/Русская земля, система поземельных и судебных податей продолжала развиваться. Для суждений о ней имеются два источника, один из которых относится к началу указанного периода, а другой – к концу. В первом – церковном уставе Владимира Святославича (начало XI столетия) – говорится о «десятине», десятой части от государственных доходов, пожалованной церкви; в качестве центров территориального деления указаны города и погосты[66]. Второй – уставная грамота Смоленской епископии князя Ростислава Мстиславича (1136) – содержит роспись податей с территории Смоленской «волости». Здесь называются такие виды государственных повинностей, как дань, полюдье (в данном случае уже не форма сбора дани, как в X столетии, а особая подать, существующая в отдельных местах), виры и продажи (судебные штрафы), погородье (налог на городских жителей). Пунктами, по которым расписаны повинности внутри волости, являются города и погосты[67].

Сведения указанных источников, а также летописей и древнерусского правового кодекса – Русской Правды – позволяют заключить, что сбор государственных податей осуществлялся в пределах «волости». «Волость» в XI – начале XII в., как говорилось в главе 3, – это княжеское владение со стольным городом, территориальная единица в пределах государства – «Русской земли», управляемая князем из рода Рюриковичей под верховной властью киевского князя. Организовывали сбор податей князья или их наместники – «посадники». Сборщики податей именовались «данниками» или «вирниками» – в зависимости от того, какие подати собирались – поземельные или судебные (на практике данниками и вирниками были, скорее всего, одни и те же люди). Обычно сбор осуществлялся путем объезда территории, тянувшей к одному погосту – центру территориально-административной единицы, являвшейся составной частью волости.

К середине XI в. уже в развитом виде выступает собственное княжеское землевладение, что нашло отражение в так называемой Правде Ярославичей (второй части Русской Правды Краткой редакции) – правовом кодексе, созданном в третьей четверти столетия. Имеются единичные сведения (с середины XI в.) и о боярском и церковном землевладении. Пространная редакция Русской Правды (начало XII в.) фиксирует существование зависимых людей и управителей хозяйства у бояр, из чего ясно, что боярское землевладение стало к этому времени заметным явлением. Частные земельные владения обобщенно именовались «жизнью», конкретные же земельные комплексы – селами.

1130 г. датируется первая дошедшая до нас жалованная грамота – пожалование киевского князя Мстислава Владимировича и его сына новгородского князя Всеволода Мстиславича новгородскому Юрьеву монастырю на Буице. Этот погост передавался монастырю с данями, вирами и продажами – т. е. суть пожалования заключалась в том, что подати, ранее бывшие государственными, начинает взимать в свою пользу монастырь[68].

В качестве общественной элиты, как и ранее, выступала «дружина». Надо сказать, что институт дружины, служилых людей князя, долгое время (до 1980-х гг.) находился на периферии внимания исследователей. Вначале этому способствовало представление о его варяжском происхождении, о привнесении дружинных отношений на Русь варяжскими князьями: из-за этого дореволюционные ученые приложили немало усилий к поиску исконно славянской знати – так называемых «земских бояр» (источникам неизвестных). Затем, в советскую эпоху, дружина представлялась чисто военно-политическим институтом, и «феодализацию» стремились связывать с некоей другой, «местной» или «родо-племенной» знатью (опять-таки не просматривающейся по источникам); дружинникам в лучшем случае тоже отводилась возможность «превращаться в феодалов», в худшем – они оказывались «орудием в руках» превращавшейся в феодалов родоплеменной знати.

Появление дружин у славян следует связывать с эпохой Расселения VI–VIII вв. (т. е. со временем задолго до появления скандинавских викингов в Восточной Европе, что делает бессмысленными суждения о привнесении института дружины сюда скандинавами): уже тогда служилая знать вышла на ведущие позиции в догосударственных общностях – «славиниях». В X в. дружина киевских князей (резко выделявшаяся своей силой в сравнении с аналогичными институтами окружающих «славиний» благодаря притоку норманнского элемента) выступает в качестве слоя, внутри которого распределяется продукт, поступающий князю в виде дани. В XI в. отчетливо прослеживается деление дружины на две части. Ее верхний слой именовался боярами, нижний – отроками. Со второй половины XI столетия появляется категория детских, занимавших промежуточное положение между отроками и боярами. Из членов дружины формировался государственный аппарат. Именно они исполняли должности посадников – княжеских наместников в городах, где не было княжеских столов, тысяцких – княжеских управителей в стольных городах (своего рода заместителей при князьях), воевод – предводителей воинских отрядов, мечников – судебных чиновников, данников, вирников – сборщиков государственных податей (даней и вир – судебных пошлин). Доход дружинники теперь получали не только от распределения князем в их среде дани, но и от своих должностей (так, посаднику оставалась треть собранной с подвластной территории дани; вирник получал долю из собранных им судебных пошлин). Из верхушки дружины формировался совет при князе. С XI столетия у дружинников начинают появляться (путем княжеских пожалований) собственные земельные владения.

В целом институт дружины в Киевской Руси предстает как возглавляемая князем корпорация, в которую была объединена вся светская часть господствующего слоя: вхождение в него в раннее Средневековье было возможно только через вступление в дружинную организацию. Какой-либо неслужилой знати источники не знают. Наличествующее в историографии мнение о существовании на Руси неких «общинных лидеров», делящих власть с князьями, не подтверждается: лица, «предлагаемые» в этом качестве, на поверку оказываются княжескими людьми. Знать Новгорода (позже приобретшая определенную независимость от князей) в XI в. еще носит служилый характер; новгородские бояре, чье происхождение можно проследить, ведут род от княжеских дружинников. Пространная редакция Русской Правды вводит охрану повышенным штрафом за убийство лиц двух категорий – «княжих мужей» (представителей верхушки дружины) и «княжих тиунов» (управителей княжеским хозяйством)[69].

Таким образом, в качестве элитного слоя, в среде которого распределялись государственные доходы – от поземельных податей и судебных штрафов, – выступала в XI – начале XII в. дружинная корпорация.

Основная масса рядового населения была представлена людьми – так назывались лично свободные жители сельских и городских поселений, платившие государственные подати. Остается дискуссионным вопрос о том, кем были древнерусские смерды. Многие ученые считали, что так именовалась основная масса древнерусских земледельцев. По мнению других, смерды были особой категорией населения; относительно того, что она из себя представляла, также высказывались различные суждения: от холопов (рабов), посаженных на землю, до зависимых от князя земледельцев, платящих дань и одновременно несущих военную службу.

Существовали также группы людей, объединенных по профессиональному признаку и обслуживающих нужды князя и знати (бортники, бобровники, сокольники и т. д.) – так называемая служебная организация[70]. Таким образом, государственная власть не просто «наслаивалась» на общество, взимая подати с рядового населения, но сама формировала зависимые от себя сферы социально-экономических отношений.

Со второй половины XI в. формируется категория закупов – людей, поступающих в зависимость за долги. Продолжали существовать и категории лиц, находившихся в полной собственности господ: они именовались челядью и холопами.

Таким образом, господствующее положение в общественных отношениях в период существования единого государства Русь занимала система государственных доходов, которая служила для обеспечения господствующего слоя – дружинной корпорации, являвшей собой одновременно государственный аппарат. Эта система усложнилась и дифференцировалась в сравнении с X столетием. В то же время сложилась и система частного землевладения – княжеского, боярского, церковного, пока еще в качестве небольшого сектора.

К середине XII столетия, когда Русь вступила в период политической раздробленности, крупные волости превращались в фактически самостоятельные государства – «земли», а внутри земель складывались системы волостей, происходило соответственно и усложнение системы государственных податей; тем не менее податной единицей продолжал оставаться погост – округ в составе волости. Сведения о частном землевладении в этот период становятся более частыми, чем в предшествующий период; упоминаются как села бояр, так и «дружины» в целом, т. е. возможно и представителей ее низших слоев. Сохранился ряд жалованных грамот монастырям и летописных известий о пожалованиях сел духовным корпорациям.

Знать сохраняла в XII в. служилый характер. Определенное исключение составила Новгородская земля: здесь в XII столетии сложилась боярская корпорация, в значительной мере независимая от княжеской власти. Еще во второй половине XII столетия корпорации знати в русских землях продолжали традиционно определяться понятием «дружина». Верхушку ее («старейшую дружину») составляли бояре, средний слой – детские, низший – отроки. Но со второй половины XII в. появляется другой термин – «княжий двор». Он постепенно, в течение XIII столетия, вытесняет понятие «дружина», которое перестает употребляться в качестве обобщающего названия служилых людей. Понятие «двор» употреблялось в двух значениях: 1) вся совокупность служилых людей князя, включая бояр; 2) только та их часть, которая постоянно находилась при князе. Члены двора в узком смысле этого понятия назывались дворянами или слугами. Смена дружины двором была обусловлена в первую очередь тем, что из-за развития боярского землевладения ослабла связь бояр с конкретными князьями: бояре теперь преимущественно служили тому князю, который правил в «их» городе (близ которого располагались их села), а не переходили вместе с князем из волости в волость, как прежде. Это ослабление послужебной связи бояр с князьями привело к отмиранию представления о «дружине» как целостной организации княжеских служилых людей.

Таким образом, в период с середины XII по первую половину XIII в. в общественных отношениях на русских землях продолжали существовать две системы, сложившееся в период существования единого государства: система государственных податей и система частного землевладения. Они были неразрывно связаны между собой, поскольку и в той и другой были задействованы одни и те же люди. Общественная элита сохраняла преимущественно служилый характер. Частное землевладение росло, но по-прежнему играло в обществе второстепенную роль.

Развитие общественных отношений в период после Батыева нашествия лучше всего прослеживается на материалах Северо-Восточной Руси, а внутри на нее – на источниках по истории Московского княжества, поскольку именно здесь сохранился достаточно объемный актовый материал – духовные (завещания), договорные и жалованные грамоты московских князей.

Центральную часть княжества составлял городской «уезд», территория которого делилась на «пути» и «станы». В станах жило население, относившееся к «служебной организации» – объединенное по профессиональному признаку и обслуживавшее нужды князя и его «двора». Пути же отдавались князем боярам в «кормление» – управление со сбором податей, при котором кормленщик часть собранных доходов оставлял себе.

Остальную часть княжества составляли «волости». Этим термином теперь обозначалось не княжеское владение со стольным городом в центре, а сельский округ, объединявший несколько сельских поселений и города (даже нестольного) на своей территории не имевший (волость в этом значении сменила погост). Волости отдавались в кормление боярам.

Сектор частной собственности был представлен селами – княжескими и боярскими. Князья могли отдавать свои села в кормление, но не боярам, а низшей категории двора – «слугам вольным»[71].

Такая структура господствовала до середины XIV в. Она представляла собой по сути модификацию той, что существовала в домонгольский период. Частное землевладение было по-прежнему распространено мало. Консервация государственных форм эксплуатации была вызвана в первую очередь необходимостью выплаты дани в Орду, для чего использовалась проверенные механизмы получения государственных доходов.

Со второй половины XIV в., в связи с ростом владений московских князей и развертыванием процесса формирования единого государства со столицей в Москве, происходят изменения. Практикуются массовые раздачи земель в «вотчину» – наследственное владение – боярам, слугам вольным, монастырям. С конца XV в., после присоединения Новгородской земли, начинаются раздачи территорий в поместье – владение с условием службы, не передаваемое по наследству. В результате раздач в вотчины и поместья в центральной части Московского (Российского) государства к середине XVI столетия почти все земли оказались в частном владении.

Знать была в ордынскую эпоху представлена княжим двором. Высший слой в нем составляли бояре, низший – слуги вольные или дворяне (в XV в. появляется еще один термин – «дети боярские»). С формированием единого Московского государства центральное положение занимает великокняжеский (Государев) двор, подчиненное – дворы удельных князей. Смена множества княжих дворов иерархией во главе с Государевым двором была проявлением государственной централизации в сфере организации господствующего слоя.

Рядовое сельское население было известно под множеством названий: традиционное «люди», «сироты», наименования, связанные с длительностью проживания на той или иной земле («старожильцы», «новоприходцы»), с характером повинностей («серебряники», «половники») и т. д. С конца XIV в. появляется, а в течение следующего столетия закрепляется общее наименование для земледельцев – «крестьяне» («христиане»). Крестьяне, жившие на государственных землях, именовались «черными» (т. е. платящими подати). В конце XV в. закрепляется в масштабах всего Московского государства право крестьян любых категорий переходить из одного владения в другое только раз в году – за неделю до и неделю после Юрьева дня осеннего (позже, в конце XVI столетия, отмена этого права станет решающим шагом к формированию системы крепостного права).

Суммируя, можно сказать следующее. В IX–X вв. на Руси формируется общество, в котором в роли элиты выступал военно-служилый слой во главе с князьями. Его представители получали доход тремя способами: 1) через распределение в их среде государственных доходов; 2) благодаря отправлению должностей в государственном аппарате; 3) от собственных земельных владений, жалуемых князьями за службу.

Соотношение этих трех видов получения дохода менялось в разные исторические периоды. На раннем этапе преобладал первый; второй появляется и развивается с формированием и усложнением государственного аппарата; третий, появившийся позже двух первых, получает значительное распространение в XIV–XV вв.

Отношения господства-подчинения между военной верхушкой и рядовым земледельческим населением были доминантными в русском средневековом обществе. Можно ли считать их «феодальными»? Исходя из представления о феодализме, сложившегося в течение XVIII–XIX вв. – как о сеньориальном строе с развитой вассально-ленной системой – однозначно нет: частная крупная земельная собственность вплоть до XIV столетия была на Руси распространена относительно мало, вассальные отношения носили преимущественно одноступенчатый характер (князь – служилый человек)[72]. Но, как говорилось выше, эта «классическая модель» в действительности не существовала. В других регионах средневековой Европы наблюдается вплоть до Нового времени как раз принципиально сходная с Русью картина: господствующее положение военно-служилого слоя, получающего доходы от рядового населения тремя указанными способами (с теми или иными региональными различиями в их соотношении).

Как определить такое общественное устройство?

Споры о «феодализме» до сих пор характеризовались тем, что отправной точкой в них служили не реалии общественного устройства, а научные термины, дефиниции. Было некогда выработано представление о феодализме, и все XX столетие ушло на выяснение – отклонения от него надо считать феодализмом или нет? Куда плодотворнее противоположный путь – попытаться обобщить реалии, выявленные путем конкретных исследований, а затем договориться о дефинициях. Общим (и доминантным) для общественного строя стран Европы (включая как Запад ее, так и Восток) было господствующее положение военно-служилого слоя (организованного в те или иные виды корпораций – дружина, рыцарское сословие, княжеский (государев) двор и т. д.), представители которого получали доход с рядового населения – либо путем распределения государственных доходов в их среде правителем, либо через отправление государственных должностей, либо благодаря наличию собственного земельного владения, пожалованного вышестоящим представителем корпорации за службу. Рядовое население находилось в той или иной степени зависимости от знати (от уплаты государственных податей до разных форм зависимости личного характера).

Основой деления на социальные слои в средневековье правильнее, таким образом, считать не чисто экономический фактор (собственники земли и лишенные собственности), а функционально-сословный: знать (военно-служилое сословие) противостоит рядовому населению. Часть последнего могла зависеть от отдельных представителей знати, часть – только от главы государства (за которым стояла корпорация знати, в среде которой он распределял тем или иным способом доходы, получаемые от рядового населения). Государственные и сеньориальные элементы общественных отношений существовали в неразрывной связи и могли выступать в разных пропорциях. Говоря предельно обобщенно, чем ближе к юго-западу Европы, тем сеньориальные формы возникали раньше, развивались быстрее, распространялись шире; чем ближе к северо-востоку, тем они возникали позже (по отношению к государственно-корпоративным), развивались медленнее, распространялись в меньшей мере.

Как называть это общество – вопрос чисто терминологический. Если перестать настаивать на понимании «феодализма» как исключительно сеньориальной системы с разветвленными вассально-ленными отношениями (т. е. на представлении, сложившемся столетия назад), если относиться к нему как к условному термину, то вполне можно определять такое общество как «феодальное». Если термин «феодализм» признать все же, скажем так, «надоевшим» – нужно договориться о другом. Но главное – не терминологические споры, а реалии социального строя. Современное состояние их изучения позволяет говорить о принципиальном типологическом единстве общественного развития стран Европы в эпоху Средневековья, при наличии значительных региональных различий[73].

Подведем краткий итог.

Развитие общественного строя Руси в эпоху Средневековья шло по тому же пути, что и в других европейских странах. Поэтому нет оснований полагать, что на западе Европы был «феодализм», а на востоке – нет. Либо следует применять условный термин «феодализм» ко всем европейским средневековым обществам, включая русское, либо искать другой термин, но опять-таки общий для всех европейских стран.

В исторической литературе довольно распространено представление о Руси эпохи единого государства как об империи, или во всяком случае как о как государстве с имперскими чертами. Ее нередко сравнивают с Франкской империей Карла Великого, с Византийской империей. Очень популярно определение Киевской Руси как «Империи Рюриковичей». Термин этот ввел в употребление К. Маркс в своих «Хронологических выписках» из русской истории. Однако популярность такой характеристики Киевской Руси объясняется вовсе не только этим обстоятельством: именование Руси X–XII вв. «империей» можно встретить и у авторов, очень далеких от марксизма. Главным основанием для такого определения служит расхожий тезис о полиэтничном, многонациональном характере Древнерусского государства: в частности, в литературе получила распространение цифра 22 – столько неславянских народов якобы находилось в ее составе. Действительно, многонациональность принято считать чертой империй. Например, в Византии, помимо греков, обитали славяне, армяне, албанцы и другие народы, во Франкской империи, кроме франков и потомков населения Римской империи, жили аламанны, лангобарды, тюринги, бавары, саксы, фризы, славяне.

Но насколько справедливо представление о Руси как полиэтничной державе?

Государство Русь складывалось в IX–X вв. путем перехода под власть киевских князей восточнославянских догосударственных общностей («славиний»). При этом русские князья вступали в определенные взаимоотношения и с неславянскими народами, обитавшими на Восточноевропейской равнине по соседству со славянами – финноязычными и балтоязычными племенами. Эти взаимоотношения развивались по двум возможным путям. Территории одних неславянских общностей – мери в Волго-Клязьминском междуречье, веси в районе Белоозера, муромы на Нижней Оке, води и ижоры у берегов Невы и Финского залива, голяди на реке Протве – вошли непосредственно в государственную территорию Руси, подверглись славянской колонизации, а сами эти народы постепенно были ассимилированы (т. е. славянизированы) и христианизированы. Другие же неславянские народы Восточной Европы – чудь, ливы, латгалы, земгалы, курши, литва в Восточной Прибалтике, емь, корела (Юго-Восточная Финляндия), пермь, печера, югра на северо-востоке Восточной Европы, черемисы и мордва в Среднем Поволжье – стали данниками русских князей, но остались вне государственной территории Руси; они составляли своего рода «пояс» народов-данников, окружавший территорию Древнерусского государства на северо-западе, севере и северо-востоке. Таким образом, говорить о полиэтничном характере Древнерусского государства если и можно, то с существенными оговорками: здесь были постепенно ассимилируемые славянами анклавы финно– и балтоязычного населения, и существовала внешняя сфера влияния. То есть было две группы народов, чья судьба существенно различалась. Включения в территорию государства крупных массивов неславянского населения, сохранявших после присоединения свой язык, веру и общественную структуру (что характерно для государств-империй), в домонгольский период не происходило: те неславянские группы, которые входили в состав государства Русь, принимали язык и веру его основного, восточнославянского населения.

Другое основание для положения об имперском характере Древнерусского государства – претензии киевских князей на императорские титулы. К таковым относятся каган – высший титул у тюрко-монгольских народов, и цесарь (сокращенная форма – царь) – титул, каким у славян обозначались императоры Византии и Священной Римской империи (восходит к имени Юлия Цезаря, ставшему одним из титулов в Римской, а затем Византийской империи); он соответствовал латинскому «император» и греческому «василевс».

Как говорилось выше (в главе 2), правитель среднеднепровской Руси в IX в. действительно именовался каганом (вероятнее всего, по образцу правителя Хазарии). Но в период начиная с вокняжения в Киеве Олега в конце IX в. этот титул перестает прослеживаться по источникам. Вновь именуются каганами в памятниках середины XI в. Владимир Святославич и Ярослав Владимирович, а для второй половины этого столетия – в отдельных случаях Святослав Ярославич и один из его сыновей. Скорее всего, это вторичное появление титула «каган» по отношению к русским князьям было связано с обладанием ими Тмутараканью, которая располагалась на бывшей территории Хазарского каганата, в Восточном Приазовье, и имела хазарское население. «Имперские притязания» в употреблении титула «каган» к русским князьям, таким образом, усмотреть сложно.

Что касается царского титула, то в домонгольский период встречается около десятка случаев его применения к русским князьям. Царями названы Ярослав Владимирович, святые Борис и Глеб, Мстислав Владимирович (сын Владимира Мономаха), его сын Изяслав и внук Роман Ростиславич; к Владимиру Мономаху, Изяславу Мстиславичу и его брату Ростиславу прилагался глагол «царствовати», в отношении правления Мстислава Владимировича и его внука Рюрика Ростиславича употреблялся термин «цесарствие», «цесарство». Но употребление этих терминов по отношению к перечисленным князьям носило окказиональный характер: они могли употребляться для прославления князя с использованием византийских образцов красноречия, для подчеркивания политического престижа умершего князя, в связи со случаями проявления главенства князя в церковных делах (что характерно было для императоров – «царей» Византии) и с культом князя-святого. Показательно, что в числе тех, к кому прилагался термин «царь», были святые Борис и Глеб Владимировичи, которые не были киевскими князьями, верховными правителями Руси. «Царь» в домонгольскую эпоху остался на Руси не более чем обозначением князя «высоким стилем», а не титулом. Претензий на равенство с императорами Византии в спорадическом применении к некоторым русским князьям термина «царь» не просматривается.

В связи с этим очень показательны события 1116 г. Тогда киевский князь Владимир Всеволодич Мономах пытался с помощью военной силы возвести на императорский престол в Византии своего зятя, самозванца Леона «Диогеновича» (выдававшего себя за сына одного из прежних императоров). «Диогенович» занял несколько городов на Дунае, но был убит подосланными императором Алексеем I Комнином агентами. Однако Владимир Мономах после гибели самозванца войну не прекратил, послав на Дунай войска во главе с одним из своих сыновей и лучшими воеводами. Он теперь думал о возведении на константинопольский престол, на престол «Греческого царства», как называли Византийскую империю на Руси, своего внука Василия Леоновича, сына самозванца и дочери киевского князя Марицы. Мономах, таким образом, хотел закрепить императорский трон за своими потомками. При этом ему, по-видимому, не приходило в голову обеспечить своим потомкам «царское» достоинство более легким с политической точки зрения способом, чем война с могущественным государством – объявить себя «царем», сделав тем самым «царством», т. е. империей, Русь. Это тем более примечательно в связи с двумя обстоятельствами. Во-первых, на Руси хорошо знали прецедент подобного рода действий: в начале X в. болгарский князь Симеон, не сумев завоевать Константинополь (Царьград, как называли его на Руси и в Болгарии, т. е. «город царя» – императора), объявил себя «царем» Болгарии. Во-вторых, сам Владимир Мономах был по материнской линии потомком (внуком) византийского императора (Константина IX Мономаха) и дорожил этим родством. Тем не менее мысль об объявлении Руси царством ему, очевидно, не приходила: в картине мира русских людей того времени империя должна была быть одна, и ею была Византия.

Таким образом, серьезных оснований видеть в Киевской Руси государство имперского типа нет. Типологически она, следовательно, ближе не Византийской империи и не Франкской империи Карла Великого и его потомков, а моноэтничным европейским государствам Средневековья.

Когда же русская государственность приобрела имперские черты?

Образование в XIV–XV вв. нового единого Русского государства (с конца XV столетия именуемого Россией) шло также почти исключительно на территории, заселенной восточнославянским и православным населением. Но с середины XVI столетия начинается новое явление: в состав Российского государства включаются территории с неславянским и неправославным населением, которое после вхождения в состав России ассимиляции и христианизации не подвергается, сохраняя свой язык, веру и часто общественную структуру. Первыми шагами на этом пути были присоединение Казанского и Астраханского ханств – наследников Орды – в 1550-е гг., далее последовало включение в состав России башкир, народов Западной Сибири, ногайских татар, калмыков и, в течение XVII столетия, многих других народов. Ко времени, когда государство стало называться Российской империей (1721), оно давно уже было многонациональным.

И практически одновременно с обретением Российским государством черты многонационального имело место присвоение ее правителем императорского титула – титула «царь».

В развитии представлений о «царе» важной вехой стала середина XIII столетия. После Батыева нашествия на Руси стали применять царский титул по отношению к правителям Монгольской империи: именно как «царь» был переведен титул «хан». Сначала так именовали великого монгольского хана, а после того как западный улус Монгольской империи – Орда – стал в 1260-е гг. самостоятельным, царем стали называть хана Орды[74]. Русские князья теперь не могли претендовать на царский титул и с чисто политической точки зрения – они перестали быть суверенными правителями, оказались в прямой зависимости от ордынского «царя».

Ситуация стала меняться в XV в. Во-первых, ослабла и фактически распалась на несколько ханств Орда. Во-вторых, в 1453 г. турками был взят Константинополь. Пала Византийская империя – христианское православное «царство». Если после падения Константинополя в 1204 г., когда он был захвачен западными крестоносцами (Византийская империя была затем восстановлена в 1261 г.), на византийской территории возникли Никейская и Трапезундская империи, а также продолжали существовать такие независимые православные государства, как Болгария и Сербия, ряд крупных русских княжеств, то после 1453 г. единственным православным государством, представлявшим реальную силу, было Московское великое княжество (Болгария и Сербия оказались захвачены турками в конце XIV – первой половине XV в.). Оно имело, таким образом, все основания наследовать место Византии в мире, т. е. стать «царством». И уже великий князь московский Василий II Васильевич (ум. 1462 г.) при жизни несколько раз именуется «царем». Применяется этот титул и к его сыну и преемнику Ивану III Васильевичу (великий князь в 1462–1505 гг.), в том числе и в официальных документах (впервые – в договоре Новгорода с епископом Дерпта (Юрьева) 1474 г.)[75].

После ликвидации зависимости от Орды (о ее датировке см. главу 13) царский титул стал все чаще применяться к московским великим князьям, но официальное венчание московского правителя на царство произошло только в середине XVI в., т. е. обретение независимости было далеко не последним шагом для формирования представлений о царском достоинстве московских князей. Было необходимо «идеологическое» обоснование этого достоинства. И ведущую роль в обосновании легитимности царского титула у московского великого князя сыграло утвердившееся к началу XVI в. представление о том, что царским достоинством обладали еще правители Руси домонгольской эпохи. При этом прослеживающаяся в литературных памятниках еще с начала XV в. тенденция к признанию «царем» крестителя Руси Владимира Святославича (женатого на сестре византийских императоров) сменилась иной концепцией. В сложившемся в начале XVI в. «Сказании о князьях Владимирских», во-первых, проводится мысль о происхождении Рюриковичей от «сродника» римского императора («царя») Августа, во-вторых, утверждается, что киевский князь Владимир Мономах получил от византийского императора царские регалии и «наречеся… царь Великиа Русия»; этими регалиями якобы венчаются его потомки – великие князья владимирские и московские (вплоть до тогдашнего правителя Василия III)[76]. Легенда о получении Владимиром Мономахом царских инсигний вошла затем в чин венчания русских царей. Складываются и закрепляются, следовательно, представления о «царском» происхождении московских князей и о наследовании царского достоинства и титула из Византии в глубокой древности. А это означало, что «русское царство» древнее «татарского царства» – Орды: русские князья оказываются потомками древнеримских императоров, еще в домонгольскую эпоху они обладали царским титулом и теперь как бы возвращают его себе после долгого владычества «нечестивого», неправославного царя. В апелляции к «царскому» происхождению и древности царского достоинства у русских князей видно стремление доказать, что «российское царство» стоит выше татарских «царств» – ханств, являвшихся наследниками Орды (Крымского, Казанского, Астраханского, Сибирского, чьих правителей на Руси продолжали именовать «царями»).

Итогом развития представлений о царском достоинстве московских великих князей стало венчание Ивана IV Васильевича на «царство Русское» в Успенском соборе Московского Кремля 16 января 1547 г., за пять лет до покорения Казанского ханства[77]. Обретение императорского титула и начало формирования многонационального характера Российского государства, таким образом, фактически совпали по времени, знаменуя превращение страны в империю[78].

Если раскрыть едва ли не любой обобщающий труд по русской истории, можно встретить утверждение, что с середины – второй половины XII в. место Киева в роли главного центра Руси занимает Владимир-на-Клязьме, столица Северо-Восточной Руси (так называемого Владимиро-Суздальского княжества, в реальности именовавшегося Суздальской землей). Кто выступает в качестве наиболее заметных фигур политической сцены в эпоху после Владимира Мономаха и его старшего сына Мстислава, т. е. середины XII – начала XIII столетия? Это князья Северо-Восточной Руси – Юрий Владимирович Долгорукий (он к тому же удачно и основатель Москвы…), его сыновья Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо. Если и не говорится прямо о переходе статуса главного центра Руси от Киева к Владимиру, то уж во всяком случае расценивается как нечто несомненное, что Суздальская земля была в XII – начале XIII столетия сильнейшей из русских земель. Это ведет за собой другое немаловажное умозаключение: превосходство Северо-Восточной Руси над другими еще в домонгольский период предопределило ее роль как ядра нового единого Русского (Московского) государства впоследствии, в ордынскую эпоху[79]. Такую трактовку истории Руси можно встретить практически у всех авторов и XIX, и XX столетий (отечественных и зарубежных), создававших обобщающие труды по русской истории; как следствие – она растиражирована в учебной литературе.

Некоторое сомнение в справедливости этого представления появляется при обращении к такому объективному, не зависящему ни от знания позднейшего развития событий, ни от субъективных пристрастий летописцев и историков показателю, как количество известных науке благодаря археологическим изысканиям укрепленных поселений середины XII – середины XIII в. Оказывается, что по количеству крупных (с укрепленной площадью более 1 га) укрепленных поселений Суздальская земля всего лишь на третьем месте – после Черниговской и Волынской земель, а по общему числу – и вовсе на седьмом (!), пропуская вперед еще и земли Смоленскую, Киевскую, Галицкую и Переяславскую.

Но может быть, тезис о первенстве Суздальской земли подтверждают сведения письменных источников о политической истории Руси XII – начала XIII в.?

Первый самостоятельный князь Суздальской земли Юрий Владимирович (Долгорукий), один из младших сыновей Владимира Мономаха, вступил в борьбу за гегемонию на Руси в 1147 г. (том же, к которому относится первое упоминание в источниках о Москве) и боролся с переменным успехом со своим племянником Изяславом Мстиславичем. Прочно утвердиться на киевском столе Юрию удалось только после смерти Изяслава (1154), в общей же сложности он занимал его всего около четырех лет, уйдя из жизни в 1157 г. киевским князем.

Сын Юрия Андрей Боголюбский в первые десять лет своего княжения во Владимире (куда он перенес столицу Суздальской земли из Суздаля) не принимал активного участия в южнорусских делах. Он начинает претендовать на главенство среди русских князей в конце 1160-х гг. Почему не ранее? Не потому, что его земля была сначала слаба, а затем усилилась. Причина в совсем иной сфере – династической. Только после смерти в 1167 г. киевского князя Ростислава Мстиславича (родоначальника смоленской ветви Мономаховичей) Андрей остался старшим в поколении внуков Мономаха. И это давало ему основания претендовать на первенство на Руси. В конце концов ему удалось одолеть своего соперника и двоюродного племянника – Мстислава Изяславича (1169 г., после взятия посланными Андреем войсками Киева). Причем сам Андрей при этом в Киеве не сел, оставив там на княжении своего брата Глеба. Это, действительно, породило ситуацию, при которой в перспективе статус общерусской столицы мог перейти от Киева к Владимиру, ибо именно последний был избран резиденцией князем, признававшимся на Руси сильнейшим. Но такое положение дел продержалось крайне недолго. Вскоре после смерти Глеба Юрьевича (1171) из повиновения Андрея вышли сыновья Ростислава; новый же поход на Киев, организованный владимирским князем (1173), окончился провалом. Затем (в 1174 г.) Андрей погиб в результате заговора своих приближенных, и в самой Северо-Восточной Руси вспыхнула междоусобная война.

Вышедший победителем из этой междоусобицы потомков Юрия Долгорукого к 1177 г. младший брат Андрея Боголюбского Всеволод Юрьевич до середины 1190-х годов не претендовал на доминирующую роль на Руси: в лучшем случае его можно считать в это время одним из трех сильнейших русских князей – наряду с киевскими князьями-соправителями Святославом Всеволодичем (из черниговских Ольговичей) и Рюриком Ростиславичем (из смоленской ветви). В период после смерти Святослава (1194) Всеволода действительно можно считать самым авторитетным из русских князей; он признавался «старейшим в Володимере племени», т. е. среди потомков Мономаха (поскольку оставался тогда единственным живущим из его внуков). Но решающего влияния на развернувшуюся в первом десятилетии XIII в. борьбу за Киев Всеволод не оказывал; при этом в первые годы этого столетия по крайней мере не слабее его был волынский князь Роман Мстиславич (в 1199 г. овладевший Галичем). Всеволод Юрьевич стал, правда, первым из русских князей, кого последовательно титуловали «великим князем». Но эпитет «великий» в его отношении подразумевал верховенство не на всей Руси, а в пределах Суздальской земли (полностью титул звучал как «великий князь суздальский»). Главным на Руси продолжал считаться князь киевский, имевший право именоваться «князем всея Руси» (хотя официальным титулом это определение в то время не было).

После смерти Всеволода (1212) нет никаких указаний на претензии его сыновей на верховенство во всей Руси. В качестве сильнейшего русского князя в 1210–1220-е гг. выступал Мстислав Мстиславич (из смоленской ветви): он княжил в Новгороде, потом в Галиче, при его решающем содействии на киевском столе в 1212 г. оказался Мстислав Романович, а на владимирском в 1216 г. – Константин Всеволодич (в последнем случае Мстислав с союзниками вторгся в Суздальскую землю, разбил в битве на реке Липице владимирского князя Юрия Всеволодича и фактически решал судьбу главного княжения Северо-Восточной Руси). После смерти Мстислава (1228) наиболее влиятельными политическими фигурами на Руси, помимо сыновей Всеволода Юрия и Ярослава, являлись киевский князь Владимир Рюрикович (из смоленской ветви), черниговский князь Михаил Всеволодич и волынский князь Даниил Романович.

Если говорить о влиянии князей Суздальской земли на общерусские дела, то оказывается, как это ни парадоксально, что оно скорее убывает, а не возрастает: Юрий Долгорукий сам претендует на Киев, ходит на Юг походами; Андрей Боголюбский стремится уже только к тому, чтобы в Киеве сидел его ставленник, сам в походы на Юг не ходит, но организует их; Всеволод Юрьевич влияет на южнорусские дела только путем политического давления, походов на Киев не организует; его сыновья не располагают уже и средствами политического давления. Если исходить из степени влияния князей Северо-Востока на ситуацию на Юге Руси, вокруг киевского княжения, можно было бы подумать не об усилении, а об ослаблении Суздальской земли за время от середины XII до начала XIII столетия. Это, конечно, не так. Убывание суздальского влияния на Юге связано было с отмиранием по мере смены поколений князей и оформлением различных ветвей потомков Мономаха принципа старейшинства «в Володимере племени» (по которому суздальские князья почти все время имели преимущество) – он еще действовал при Всеволоде, но уже не работал при его сыновьях, хотя после смерти Рюрика Ростиславича в 1212 г. они остались единственными правнуками Мономаха.

Таким образом, оснований говорить о политическом превосходстве Суздальской земли над всеми другими русскими землями в домонгольский период нет. Откуда же взялось это столь стойкое убеждение?

Во-первых, большинство дошедших до нас летописей создано в Московском государстве в XV–XVI вв. Эти памятники основаны на летописании Северо-Восточной Руси предшествующего периода – XII–XIII вв. Естественно, что местные летописцы второй половины XII – начала XIII в. уделяли наибольшее внимание событиям в своей земле и деяниям своих князей, не упуская возможностей представить их в выгодном свете. Этот «перекос» перешел в летописание «московской» эпохи, и исследователи оказались под его влиянием.

Во-вторых, в московской литературе XVI в. был прямо сформулирован тезис о переходе столицы Руси из Киева во Владимир. В «Степенной книге царского родословия» (1560-е годы), памятнике, проводившем идею исконности самодержавной власти на Руси, прямо утверждалось, что при Андрее Боголюбском «самодержавство» перешло из Киева во Владимир, после чего киевские князья стали «подручниками» владимирских: «Начало Владимьирскаго самодръжьства. И уже тогда киевьстии велиции князи подручни бяху Владимирьскимъ самодръжцемъ. Въ градѣ бо Владимерѣ тогда начальство утвержашеся пришествиемъ чюдотворнаго образа Богоматери (иконы Владимирской Божьей Матери. – А. Г.), с ним же прииде из Вышеграда великии князь Аньдрѣи Георгиевичь и дръжавьствова»[80]. Именно эта сложившаяся в середине XVI в. концепция была некритически воспринята в историографии.

Каково же было реальное место Суздальской земли в системе русских государств XII–XIII столетий?

Суздальскую землю следует рассматривать как одну из четырех сильнейших на Руси в домонгольский период – наряду с Черниговской, Смоленской и Волынской землями. Именно их князья вели борьбу за овладение теми столами, которые не закрепились ни за какой княжеской ветвью – киевским и новгородским. С рубежа XII–XIII вв. таким столом стал еще и галицкий – после того, как прервалась династия, правившая в Галицкой земле. При этом в течение первой четверти XIII в. более других преуспевали в борьбе за эти три «общерусских» стола князья смоленской ветви. Только в 1230-е гг., когда на юге Руси развернулась ожесточенная междоусобная война, за Киев и Галич, в которую были вовлечены князья черниговские, смоленские и волынские, укрепилось положение князей Суздальской земли: они стали постоянно княжить в Новгороде.

Вплоть до Батыева нашествия Киев оставался номинальной столицей всей Руси, «старейшим» столом[81]. Именно киевские князья имели право, как уже говорилось выше, именоваться «князьями всея Руси».

Ситуация изменилась только после монгольского нашествия, и то не сразу. Сначала завоеватели воспринимали в качестве столицы всей Руси Киев. В 1243 г. Батый признал великого князя Суздальской земли Ярослава Всеволодича «старейшим во всем русском языке»[82] (т. е. народе), и это означало, что он передавал ему именно Киев. Ярослав, однако, в разоренном монголами в 1240 г. Киеве сам княжить не стал – он держал там наместника. После смерти Ярослава (1246) решение о том, кто будет считаться главным среди русских князей, принималось в Каракоруме – столице Монгольской империи. Здесь в 1249 г. сын Ярослава Александр (Невский) получил «Киев и всю Русскую землю» – т. е. владение Киевом по-прежнему ассоциировалось с номинальной властью над всей Русью. Но Александр сам в Киеве также княжить не стал. В 1252 г. он овладел столом во Владимире и княжил там до своей смерти (1263). Вот тогда и оказалась реализованной та возможность, что мелькнула на два года (1169–1171) при Андрее Боголюбском: князь, признаваемый главным на Руси, сделал своей резиденцией не Киев, а Владимир. Не Андрей Боголюбский, как утверждали московские книжники эпохи Ивана Грозного, а Александр Невский был деятелем, сделавшим решающий шаг для переноса общерусской столицы с Юга на Северо-Восток.

Преемники Александра на владимирском великокняжеском столе также формально одновременно являлись киевскими князьями. Но в конце XIII столетия, в результате междоусобной борьбы внутри Орды, в которую были вовлечены русские князья, Киев был передан монголами мелким южнорусским князьям. Тогда же (в 1299 г.) Киев покинул глава русской церкви – митрополит всея Руси; с этого времени его резиденция была перенесена на Северо-Восток (сначала во Владимир, потом в Москву). Теперь владимирское княжение непосредственно (без связи с киевским) обрело статус главного на Руси. Великий князь земли Суздальской стал именоваться «князем всея Руси» без одновременного владения Киевом; два титула, «великий князь суздальский» и «князь всея Руси», слились в один – «великий князь всея Руси». Разумеется, статус главного русского князя был в значительной мере номинальным: реально владимирский князь никак не влиял на события, скажем, на Волыни. Но позднее, с усилением московских князей, сделавших к концу XIV в. владимирское великое княжение (т. е. «княжение всея Руси») своим наследственным достоянием, статус главного русского князя стал реально действовать, давая основания претендовать на всю древнерусскую территорию.

Для Суздальской земли в период после Батыева нашествия характерно относительно «менее неблагоприятное» (неточно будет называть его «более благоприятным», поскольку военное разорение и выкачивание из страны материальных средств в виде ордынской дани поставили все земли в сложные экономические и политические условия) развитие, чем для других регионов Руси. Это хорошо видно, если обратиться к судьбе укрепленных поселений – городов и крепостей – на ее территории. Как говорилось выше, по этому показателю в XII – первой половине XIII в. Суздальская земля уступала многим другим. В середине – второй половине XIII столетия в русских землях наблюдается (это хорошо прослежено археологами) массовое разрушение укрепленных поселений (в основном в результате разорения монгольскими войсками). После гибели часть их восстанавливалась, а на других жизнь не возобновлялась. Так вот, в большинстве земель количество поселений, не восстановленных после разорения, намного превышало число тех, на которых жизнь возобновилась. Например, в Черниговской земле прекратило свое существование после разорения 198 укрепленных поселений, а восстановлено было только 60; в Смоленской соответственно 108 и 42, в Галицко-Волынской[83] – 137 и 43. Но в Суздальской земле картина обратная: не были восстановлены 32 поселения, а возобновилась жизнь в большем числе городов и крепостей – в 40.

Какие факторы способствовали этому «менее неблагоприятному» развитию Суздальской земли, и что помешало какой-либо из других русских земель стать ядром нового единого государства?

Начну с истории других земель, которой в историографии очень не повезло. В любом обобщающем труде по истории средневековой Руси, в любом учебнике середина XIII столетия, время монгольского нашествия, является рубежом, после которого резко сужаются чисто географические рамки изложения. При освещении домонгольского периода более или менее равномерно говорится о всех русских землях: да, с некоторым преимуществом по отношению к крупнейшим, особенно Суздальской, якобы самой сильной, но все же и другие не обойдены вниманием. С середины же XIII столетия речь идет практически исключительно о Северо-Восточной Руси и о Новгородской земле, иногда еще уделяется немного внимания Галицко-Волынской Руси, но только до конца XIII в. О других землях в лучшем случае кратко говорится, что они попали в состав Великого княжества Литовского и Польши.

Такое положение дел имеет объективные причины. Во-первых, коль скоро новое единое русское государство – Российское – сложилось именно на северо-востоке и северо-западе древнерусской территории, историков интересовали именно процессы, происходившие на этих землях. Западные и южные русские земли, попавшие под власть Литвы и (Галицкая земля) Польши, тем самым как бы «выбыли» на время из русской истории, и их развитие представлялось менее интересным. Вторая причина – состояние источников. Дошедшие до нас летописи второй половины XIII–XIV в. представляют почти исключительно летописание Северо-Восточной Руси и Новгорода. От южнорусского летописания сохранилась только так называмая Галицко-Волынская летопись, доведенная лишь до конца XIII столетия (поэтому и излагают обычно историю Галицко-Волынской земли только до этого времени – дальше источника с подробным изложением событий нет). Другие важнейшие источники – акты – сохранились тоже главным образом от Северо-Восточной Руси и Новгородской земли.

Но ведь нашествие Батыя не уничтожило русскую государственность в южных и западных русских землях: Литва и Польша овладели ими далеко не сразу после событий середины XIII столетия. Эти земли продолжали функционировать как русские государственные образования еще долго – от полустолетия (Полоцкая и Пинская земли) до полутора столетий (Смоленская земля). Их история в этот период, во-первых, имеет собственную ценность; во-вторых, ее изучение помогает понять, почему все-таки ядром нового русского единого государства смогла стать именно Суздальская земля, а не какая-то иная из сильнейших русских земель, которых, напомним, в домонгольский период было четыре – помимо Суздальской, таковыми являлись Черниговская, Смоленская и Волынская.

В Черниговской земле во второй половине XIII столетия усиливается политическая раздробленность, формируется большое количество княжеств, управляющихся разными ветвями местной династии – Ольговичей. На первые роли среди них выходит Брянское княжество, расположенное на северо-западе Черниговщины. Брянские князья в 1260–1290-е гг. одновременно являлись князьями черниговскими. Брянск мог стать центром объединительных тенденций в Юго-Восточной Руси (заметим, ранее, чем на эту роль стали претендовать в Руси Северо-Восточной Тверь и Москва). Но в середине 1290-х гг. в результате междоусобной борьбы внутри Орды, в которую были втянуты русские князья, Брянское княжество было передано ханом Тохтой князьям смоленской ветви – т. е. оказалось выведено из Черниговской земли и перешло в состав земли Смоленской. Интегрирующая роль Брянска таким образом была пресечена. В XIV в. титул черниговского князя, главного князя земли, становится в значительной мере номинальным. Еще в XIII в. начались набеги на Черниговскую землю Литвы (где в середине этого столетия сформировалось сильное государство), а в 60–70-е годы XIV столетия большая часть Черниговской земли была подчинена великим князем литовским Ольгердом (ранее, в начале 60-х годов, овладевшим и Киевом). Лишь северо-восточные, верхнеокские (так называемые «верховские») ее княжества сохранили самостоятельность.

Ослабление Черниговской земли было связано, во-первых, с ее сильным разорением Ордой (с чьими владениями она непосредственно соприкасалась), во-вторых, с длительной борьбой, которую перед самым Батыевым нашествием вел черниговский князь Михаил Всеволодич за Киев и Галич. В ходе этой борьбы часть черниговского боярства оседала в Киевском и Галицком княжествах, ослабляя тем самым собственную землю.

В Юго-Западной Руси в результате объединения к середине XIII столетия Волынской и Галицкой земель под властью волынских князей – Даниила Романовича и его брата Василька – сформировалось сильное государство, сумевшее избежать значительного территориального дробления. Признав в 1245 г. власть Батыя, впоследствии Даниил вышел из повиновения и в 50-е годы XIII в. успешно противостоял ордынскому натиску. В 1253 г., рассчитывая на помощь католической Европы против Орды, он принял от римского папы королевскую корону. Но в конце 1250-х гг. галицкому князю все-таки пришлось под давлением превосходящих воинских сил признать зависимость от ордынского хана (преемника Батыя Берке).

Потомки Даниила Романовича княжили в Галицко-Волынской земле до 1340 г. В первой половине XIV в. усилилось давление на Юго-Западную Русь со стороны соседних государств – Литвы, Польши и Венгрии. В 1352 г., после продолжительной борьбы, Галицкая земля отошла к Польскому королевству, а Волынь – к Великому княжеству Литовскому.

Ослаблению Галицко-Волынской земли в XIV в. способствовало ее международное положение: она оказалась в окружении четырех сильных соседей – Орды, Литвы, Польши и Венгрии. Юго-Западная Русь, с одной стороны, служила барьером, ограждающим страны Центральной Европы от татар, с другой – ее князья, как вассалы Орды, были вынуждены участвовать в татарских походах на своих соседей. Отрицательную роль сыграл династический фактор – пресечение династии Романовичей.

В Смоленской земле «удельные» княжества не закрепились за определенными княжескими линиями, как это было в Черниговской земле. Тем не менее политическое значение Смоленской земли в середине XIII–XIV в. уменьшалось. Уже во второй половине XIII в. смоленские князья признали политическое верховенство великих князей владимирских, а в 30-е годы XIV в. стали вассалами великих князей литовских. В середине и второй половине этого столетия великие князья литовские и владимирские (из московского дома) вели борьбу за влияние на Смоленск. Смоленские князья вынуждены были лавировать между этими силами. В конце концов в 1395 г. великий князь литовский Витовт захватил Смоленск. В 1401 г. власть местных князей была здесь восстановлена, но ненадолго – уже через три года, в 1404 г., Витовт вновь занял Смоленск и на долгое время включил Смоленскую землю в состав Литовского государства.

Ослабление Смоленской земли мало было связано с «ордынским фактором»: она не граничила с владениями Орды и сравнительно мало пострадала от татарских походов (сам Смоленск ни разу не был взят татарами). По-видимому, земля понесла тяжелые демографические потери еще до Батыева нашествия, в результате эпидемии начала 1230-х годов (летописи говорят о 32 тыс. умерших в одном Смоленске). Возможно, сыграл роль также уход части смоленского боярства на юг Руси в ходе борьбы смоленских князей за Киев и Галич в первой трети XIII в.

Территория Переяславского княжества после Батыева нашествия перешла под непосредственное управление Орды, а в 60-е годы XIV в., как и Черниговская земля, была присоединена к Великому княжеству Литовскому.

Полоцкая земля уже накануне Батыева нашествия была значительно ослаблена в результате натиска Литвы и немецких крестоносцев, обосновавшихся с начала XIII столетия в Прибалтике. Окончательно она вошла в состав Великого княжества Литовского в конце XIII – начале XIV в. Тогда же попала под литовскую власть слабая Пинская земля.

Итак, с «отрицательными» факторами, не давшими возможности никакой из южных и западных русских земель стать центром объединения, более или менее ясно. Каковы же были факторы «положительного» порядка, способствовавшие тому, что такой центр появился в Северо-Восточной Руси?

Один из них уже назван выше: именно главные князья Суздальской земли – великие князья владимирские – были признаны монгольскими ханами, присвоившими себе верховную власть над Русью, «старейшими» на всей Руси. Этому могло способствовать то, что в Северо-Восточной Руси во время нашествия Батыя монгольские войска встретили наиболее упорное сопротивление, включая два открытых сражения (у Коломны и на реке Сить). В Южной Руси ничего похожего не было: ее князья вплоть до 1240 г., до похода Батыя на Киев, продолжали междоусобную войну, и сопротивление свелось исключительно к обороне городов (при этом сильнейшие южнорусские князья – Михаил Всеволодич Черниговский и Даниил Романович Волынский – бежали до подхода монгольских войск к их владениям). Возможно, сыграл своеобразную роль и династический фактор.

Ярослав Всеволодич, получивший в 1243 г. от Батыя «старейшинство» на Руси, по родовому счету был старшим в роду Рюриковичей. Только он (и его младшие братья) принадлежал к X колену от легендарного основателя династии (к примеру, упомянутые Михаил Всеволодич и Даниил Романович относились соответственно к XI и XII коленам). На Руси этот фактор давно не играл роли: Рюриковичи уже к XII столетию распались на ряд ветвей и «старейшинством» считались только внутри них. Но у монгольских ханов, потомков Чингисхана, династия была на три века моложе, чем Рюриковичи. У них родовое старейшинство было важным фактором. К 1243 г. «старейшим» («акой») среди Чингизидов стал Батый. Не исключено, что общерусское «старейшинство» Ярослава сыграло роль в его выборе, кого признать главным князем на всей Руси.

Признание в Орде владимирских князей «старейшими» на Руси, разумеется, было далеко не единственной причиной выдвижения Суздальской земли на первую роль. Можно указать целый ряд факторов, способствовавших этому.

Во-первых, фактор чисто экономический: Суздальская земля, в отличие от остальных, была относительно «молодой», ее территория была заселена славянами только в X–XI вв., и здесь сохранялись большие возможности как для внутренней, так и для внешней (в северо-восточном направлении, в Заволжье) колонизации.

Во-вторых, правители Северо-Восточной Руси почти не участвовали в разорительной междоусобной войне, шедшей в Южной Руси в 30-е гг. XIII в. и серьезно ослабившей черниговских, смоленских и волынских князей.

В-третьих, к середине XIII в. князьям суздальской ветви удалось установить контроль над новгородским княжением. Новгород оказывался более выгодным из «общерусских» (не закрепленных в домонгольскую эпоху за какой-либо княжеской ветвью) столов, чем Галич, лежавший на пограничье со степью, занятой теперь татарами, и тем более чем потерявший свое значение Киев[84].

В-четвертых, следует сказать о литовском факторе. Возникшее в середине XIII в. Литовское государство в течение полутора веков осуществляло натиск на соседние русские земля и включило в свой состав многие из них: Полоцкую, Пинскую (к началу XIV столетия), Волынскую (в середине XIV в.), Киевскую, Черниговскую, Переяславскую (в третьей четверти XIV в.), Смоленскую (в начале XV в.). Но Северо-Восточная Русь, в отличие от Волыни, непосредственно граничившей с Литвой, и Смоленской и Черниговской земель, к границам которой литовские владения вышли после подчинения к началу XIV в. Полоцкой земли, в силу своего географического положения до второй половины XIV столетия (когда уже укрепилось Московское княжество) непосредственно литовского натиска не испытывала; а вплоть до начала XV в. между ней и Великим княжеством Литовским сохранялся своеобразный «буфер» в виде Смоленского княжества. Таким образом, «литовский фактор» воздействовал на Суздальскую землю слабее, чем на другие крупнейшие русские земли.

Наконец, в-пятых, важным фактором стало перенесение в конце XIII в. в Северо-Восточную Русь места постоянного пребывания митрополита. Будучи само по себе следствием усиления Суздальской земли, пребывание здесь главы русской церкви еще более увеличивало ее престиж.

В результате именно на северо-востоке Руси в XIV столетии начинается процесс объединения русских земель в единое государство. В историографии распространено суждение, будто Северо-Восточная Русь была центром объединения еще в домонгольскую эпоху, в качестве князей, ведших якобы политику «централизации», называются Андрей Боголюбский и Всеволод Юрьевич. Для этого нет, однако, ни малейших оснований. Ни тот ни другой никаких русских «земель» к Суздальской не присоединяли и не пытались этого сделать. Когда мы говорим о постоянных междоусобных войнах в эпоху «раздробленности», это не значит, что целью их было захватывать что ни попадя. За единичными исключениями (имевшими конкретные причины), князья домонгольского периода не посягали на столицы «чужих» земель, в которых правили иные княжеские ветви[85], более того – не стремились захватить и более мелкие столы в пределах таких земель – центры «волостей». Войны шли, во-первых, за «общерусские», не принадлежащие определенной ветви столы (Киев, Новгород, Галич); во-вторых, за перераспределение волостей внутри земель (т. е. между князьями одной ветви); в-третьих, за пограничные между землями территории (не затрагивая при этом стольных городов). Система «земель» в домонгольский период была относительно стабильной. Территориальный передел начался позже, в ордынскую эпоху; о нем речь пойдет в главе 14.

В конце XVIII в. российское образованное общество узнало, что в собрании книг и рукописей графа А.И. Мусина-Пушкина, одного из виднейших сановников эпохи Екатерины II, большого любителя древностей, имеется рукопись древнерусского поэтического произведения, посвященного неудачному походу на половцев в 1185 г. новгород-северского князя Игоря Святославича – «Слова о полку Игореве». В 1800 г. этот памятник был опубликован и произвел огромное впечатление своими художественными достоинствами. В 1812 г., во время пребывания в Москве войск Наполеона Бонапарта, рукописный сборник со «Словом…» погиб – в московском пожаре сгорел дом Мусина-Пушкина на Разгуляе вместе с его рукописным собранием. В отсутствие рукописи вскоре зазвучали голоса, подозревавшие, что «Слово о полку Игореве» – не подлинное древнерусское произведение, а подделка под древность.

Основания для таких суждений в первой половине XIX столетия имелись. Незадолго до находки «Слова…» в Европе получили широкую известность произведения Оссиана – якобы древнего шотландского барда. Но затем выяснилось, что автором «поэм Оссиана» был поэт XVIII в. Дж. Макферсон. Вскоре после издания «Слова о полку Игореве» в Чехии был обнародован памятник раннего Средневековья – «Краледворская рукопись». Немного времени спустя оказалось, что она написана чешским поэтом В. Ганкой… Помимо этого «фона», своего рода европейской моды на подделки под отечественную старину, действовал еще один фактор. Сомнения в отношении «Слова…» порождались очень высоким художественным уровнем произведения. Люди просвещенного XIX в. задавались вопросом – как можно было в Средневековье (которое тогда представлялось «темными веками», царством невежества) создать такой шедевр? «Слово о полку Игореве» казалось слишком уникальным для Древней Руси произведением. Показательна в этом смысле позиция А.С. Пушкина. Гениальный поэт был убежденным сторонником подлинности «Слова…», публично спорил с теми, кто в этом сомневался. Он, в частности сделал наблюдение, сохраняющее силу до сих пор, – что никто из литераторов конца XVIII в. не обладал достаточным уровнем поэтического таланта, чтобы создать такую поэму. Но при этом Пушкин писал, что «старинной словесности у нас не существует. За нами голая степь и на ней возвышается единственный памятник: “Песнь о полку Игореве”».

Действительно, в первой половине XIX в. представления о древнерусской литературе были совсем не такими, как сейчас. Дело в том, что многие ее произведения просто еще не были известны, не были открыты. Пушкин не мог знать о существовании таких выдающихся памятников, как «Слово Даниила Заточника», как близкие к «Слову о полку Игореве» по жанровой природе «Слово о погибели Русской земли» и «Задонщина». Что касается последней – произведения о Куликовской битве 1380 г. – то ее обнаружение оказало большое влияние на дискуссию о подлинности «Слова о полку Игореве». После публикации одного из списков «Задонщины» в 1852 г. стало очевидным, что в этом произведении значительная часть текста очень сходна с текстом «Слова о полку Игореве». Из этого следовало, что «Слово…» было использовано при создании «Задонщины»; а такой вывод неизбежно влек за собой следующий: «Слово о полку Игореве» появилось как минимум ранее конца XIV в., т. е. оно является подлинным памятником древнерусской литературы. Голоса «скептиков» (как принято называть тех, кто считал «Слово…» подделкой) надолго смолкли.

Но в 30-е гг. XX столетия вновь появилась версия, что «Слово о полку Игореве» написано в XVIII столетии. Ее автором стал французский филолог А. Мазон. Сходство «Слова…» с «Задонщиной» он объяснял не тем, что первое повлияло на вторую, а наоборот: тем, что «Задонщина» послужила источником для «Слова…». Именно «Задонщина», по мнению Мазона, была в рукописном сборнике, попавшем к Мусину-Пушкину, который и создал на ее основе «Слово…»[86]

В 1960-е гг. с новой, более основательно, чем у А. Мазона, выстроенной концепцией создания «Слова о полку Игореве» в конце XVIII в. выступил советский историк А.А. Зимин. Он также отстаивал первичность «Задонщины» по отношению к «Слову о полку Игореве». Автором «Слова…» Зимин посчитал Иоиля Быковского, бывшего архимандрита Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле, от которого Мусин-Пушкин, по его собственному признанию, получил сборник со «Словом…»[87] Наконец, в начале XXI в. с новой гипотезой о позднем происхождении «Слова…» выступил американский историк Э. Кинан (некогда сделавший себе имя на отрицании подлинности переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским). По мнению Кинана, автором «Слова…» был чешский ученый Й. Добровский, в начале 1790-х гг. приезжавший в Россию и знакомившийся здесь с древними рукописями. Работа Кинана, впрочем, не была принята специалистами всерьез; наиболее основательной «скептической» концепцией остается работа А.А. Зимина.

Зимин выступил со своей точкой зрения в 1963 г. В силу особенностей той эпохи его точка зрения была крайне болезненно воспринята властями. Дискуссия с Зиминым носила дискриминационный по отношению к нему характер. Работа Зимина была опубликована тиражом 101 экз. (по тем временам ничтожно малым), причем в библиотеки не поступила, будучи роздана только участникам ее публичного обсуждения. Правда, вопреки распространенному представлению, полемика не ограничилась двумя публичными диспутами и информацией о прошедшем обсуждении в журнале «Вопросы истории». В период с 1966 по 1971 г. Зимин опубликовал 11 статей, в которых были изложены основные положения его концепции. Тем не менее публикация работы в виде книги не была тогда осуществлена (хотя ученые, являвшиеся оппонентами А.А. Зимина, выступали за ее издание)[88]; это произошло только в 2006 г., спустя много лет после кончины автора (1980). Эти вненаучные аспекты дискуссии с Зиминым наложили свой отпечаток на ее восприятие в среде неспециалистов: ведь «гонимая» точка зрения всегда обладает привлекательностью…

Но проблема подлинности «Слова о полку Игореве» – проблема научная, а не политическая, сколько бы политико-идеологических аспектов в нее ни вносилось. Что же показали исследования по этому вопросу в период после появления концепции А.А. Зимина?

За последние три десятилетия сразу на нескольких направлениях были сделаны наблюдения, показывающие невозможность создания «Слова о полку Игореве» в XVIII столетии.

Во-первых, это изучение истории «Слова о полку Игореве» от его обнаружения до издания в 1800 г., исследование процесса работы над рукописью «Слова…» сотрудников Мусин-Пушкинского кружка – т. е. самого А.И. Мусина-Пушкина, И.Н. Болтина, И.П. Елагина, Н.Н. Бантыш-Каменского и А.Ф. Малиновского. Изыскания в этой области, проведенные О.В. Твороговым, Л.В. Миловым и В.П. Козловым, показали, что А.И. Мусин-Пушкин, и те, кто с ним сотрудничал на разных этапах работы со «Словом…», смотрели на это произведение как на подлинное и испытывали серьезные сложности с прочтением и пониманием текста, сложности, которые они преодолевали путем длительных трудов и так до конца и не смогли преодолеть (вплоть до издания «Слова…» в 1800 г.). Эти выводы противоречат построениям «скептиков», согласно которым издатели (или по меньшей мере А.И. Мусин-Пушкин) знали о поддельности поэмы.

Во-вторых, это изучение языка «Слова…». В начале 1990-х гг. коллектив авторов во главе с Л.В. Миловым задался целью проверить с помощью математических методов гипотезы о написании «Слова…» книжниками XII столетия, чьи тексты до нас дошли: киевским летописцем (так называемым Петром Бориславичем – гипотеза о его тождестве с автором «Слова о полку Игореве» была выдвинута ранее, в начале 1970-х гг., Б.А. Рыбаковым), и Кириллом Туровским. Использовался метод анализа частоты парной встречаемости грамматических классов слов. В итоге обе названные гипотезы подкрепления не получили. Но при этом исследование дало «побочный» результат: выяснилось, что «Слово о полку Игореве», статьи Ипатьевской летописи за 1147 и 1194–1195 гг. (привлекавшиеся для сопоставления) и произведения Кирилла Туровского имеют определенную общность в структуре языка повествования. Спустя века это не выявляемое без применения современных математических методов структурное сходство подделать, разумеется, было невозможно.

В начале нынешнего столетия специальную монографию, посвященную рассмотрению проблемы подлинности «Слова…» с точки зрения лингвистики, выпустил А.А. Зализняк. Он убедительно показал, что знаний, достаточных для осуществления такой подделки, в конце XVIII в. ни у кого не могло быть: фальсификатору требовалось бы не только знать в совершенстве язык XII столетия, но и вплести в текст элементы языковых норм XV–XVI вв. (времени, к которому предположительно относят Мусин-Пушкинский список «Слова…»), присутствующие в «Слове…» и в то время также еще не изученные. Оказалось, что некоторые из языковых явлений, отмечаемых в «Слове…», стали известны науке только… в конце XX столетия, после открытия берестяных грамот и изучения их с точки зрения языка. С точки зрения языка, таким образом, дошедший до нас текст «Слова…» относится к XII столетию, но при этом в нем присутствуют и элементы языковых норм XV–XVI вв. Последнее объясняется тем, что к этому времени относился список произведения, попавший к А.И. Мусину-Пушкину.

Третье направление исследований, подтвердившее древность поэмы, – это сопоставление «Слова о полку Игореве» и «Задонщины» при помощи математико-статистического подхода. В тексте «Задонщины» (около половины которого составляют фрагменты, сходные с текстом «Слова…») автором этих строк были выявлены определенные закономерности в распределении параллельных со «Словом…» фрагментов по объему: преимущественно крупные фрагменты в начале, где описываются сборы войска и поход к Дону, значительное падение объема фрагментов в середине произведения (в описании Куликовской битвы) и некоторое новое повышение к концу (где рассказывается о бегстве татар и торжестве русских). Эти закономерности находят свое объяснение в особенностях содержания «Задонщины» – колебания объема заимствованных фрагментов могли быть следствием стремления ее автора приспособить текстовой материал «Слова…» для целей создаваемого им произведения. Дело в том, что основной задачей «Задонщины» был рассказ о Куликовском сражении, а в «Слове…» о битве Игоря с половцами говорится относительно немного (поскольку для его автора описание боевых действий не было главным, его задачи шире – на примере Игоря показать необходимость объединения русских князей в борьбе с внешними врагами, пагубность для страны междоусобиц). В результате, перейдя к описанию сражения, автор «Задонщины» был вынужден, чтобы насытить свое повествование, прибегать к использованию кратких фрагментов (причем иногда один фрагмент «Слова…» использовался дважды). Применялся и еще один прием: приспособление для описания боя фрагментов «Слова…», в этом произведении не относящихся к битве (они, естественно, были по необходимости кратки, так как окружающий эти фрагменты в «Слове…» контекст совсем не подходил для описания сражения). В ходе исследования было проведено также статистическое сопоставление параллельных текстов, исходящее из допущения первичности «Задонщины» по отношению к «Слову…»: в результате него закономерности в распределении фрагментов по объему не обнаружилось. С точки зрения математической статистики такой результат изучения соотношения параллельных фрагментов двух памятников может быть интерпретирован только как свидетельство влияния «Слова…» на «Задонщину», а не наоборот. Это лишает «скептическую» точку зрения ее краеугольного камня: утверждения, что «Задонщина» послужила источником «Слова о полку Игореве».

В последние годы ряд авторов выступили с предположениями, что «Слово о полку Игореве» было создано в XV столетии. Такая точка зрения не отрицает подлинность поэмы, поскольку «Слово…» признается памятником средневековой литературы, но переносит его в отдаленную от описываемых событий эпоху[89]. Тезисы о появлении «Слова…» в XV столетии не противоречат выводам исследователей о восприятии его как подлинного древнего памятника членами Мусин-Пушкинского кружка. Можно совместить с ними и признание вторичности «Задонщины» по отношению к «Слову…» (поскольку не исключено, что «Задонщина» была написана не сразу после Куликовской битвы, а в XV в.). Но язык произведения останется камнем преткновения. Допустить, что автор XV столетия сумел искусно архаизировать язык под XII в., невозможно. Не может здесь спасти и допущение, что автор обработал какие-то устные сказания о походе Игоря, поскольку при устной передаче древний строй языка не сохраняется (что хорошо видно на примере былин).

Основной посылкой общего порядка, питающей скептическое отношение к «Слову…», остается представление о его жанровой уникальности, о малой вероятности появления в древнерусской литературе произведения поэтического характера. Однако на самом деле данных о существовании в русском Средневековье сочинений такого рода не так уж мало.

Во-первых, есть известия о наличии в окружении князей лиц, занимавшихся «песнетворчеством». Один из них известен по имени – это Боян, «песнотворец», упоминаемый в «Слове о полку Игореве» в качестве поэтического предшественника автора. Объявить Бояна вымыслом автора «Слова…» нельзя, поскольку он упоминается и в «Задонщине»: «…восхвалимь вѣщаго Бояна в городѣ в Киевѣ, гораздо гудца. Тои бо вѣщии Боянѣ, воскладая свои златыя персты на живыя струны, пояше славу русскыимь княземь: первому князю Рюрику, Игорю Рюриковичю, и Святославу Ярославичю, Ярославу Володимеровичю» («похвалим вещего Бояна, искусного гусляра в городе Киеве. Тот ведь вещий Боян, возлагая свои золотые персты на живые струны, пел славу русским князьям: первому князю Рюрику, Игорю Рюриковичу, Святославу Ярославичу, Ярославу Владимировичу») – читаем в Краткой редакции «Задонщины»; «…похвалим вѣща Боинаго, гораздаго гудца в Киевѣ. Тот Боюн воскладше гораздыя своя персты на живыа струны и пояше княземъ рускимъ славы: первую славу великому князю киевскому Игорю Рюриковичу, 2 – великому князю Владимеру Святославичю Киевскому, третюю – великому князю Ярославу Володимеровичю» («восхвалим вещего Бояна, искусного гусляра в Киеве. Тот ведь вещий Боян, возлагая искусные свои персты на живые струны, пел русским князьям славу: первую славу великому князю киевскому Игорю Рюриковичу, вторую великому князю Владимиру Святославичу Киевскому, третью – великому князю Ярославу Владимировичу») – говорится в Пространной редакции произведения[90]. Таким образом, если допустить, что «Слово о полку Игореве» нам неизвестно, или его сведения недостоверны, все равно придется признать, что в Киеве некогда жил «гудец» (т. е. исполнитель поэтических произведений под игру на музыкальных инструментах), «певший славу» русским князьям. Поскольку последним среди адресатов его песен в «Задонщине» назван Ярослав Владимирович, правивший с 1015 по 1054 г., наиболее вероятным временем деятельности Бояна следует считать (даже, повторюсь, без учета данных «Слова…», согласно которому Боян «песни творил» в честь Ярослава Владимировича, его брата Мстислава и внука Романа Святославича, был «песнетворцем» при сыне Ярослава Святославе) XI век. Как раз ко второй половине этого столетия относится известие, на основе которого можно говорить о существовании при княжеских дворах людей, исполнявших под игру на музыкальных инструментах некие «песни», как общераспространенном явлении. В Житии игумена Киево-Печерского монастыря Феодосия рассказывается, как Феодосий, придя во двор киевского князя Святослава Ярославича (эпизод датируется второй половиной 1073 или началом 1074 г.), «видѣ многыя играюща прѣдъ нимь (князем. – А. Г.): овы гусльныя гласы испущающемъ, другыя же органьныя гласы поющемъ, а инѣмъ замарьныя пискы гласящемъ, и тако вьсѣмъ играющемъ и веселящемъся, якоже обычаи есть прѣдъ князьмь» (выделено мной. – А. Г.). («увидел множество музыкантов, играющих перед ним: одни бренчали на гуслях, другие били в органы, а иные свистели в замры, и так все играли и веселились, как это в обычае у князей»)[91].

Во-вторых, существуют тексты, в той или иной мере свидетельствующие о существовании произведений поэтического характера о деяниях князей.

Собственно говоря, почти все повествование «Повести временных лет» о первых, IX–X вв., русских князьях (до Владимира Святославича, а частично и о его эпохе) представляет собой книжную обработку преданий, бытовавших в княжеско-дружинной среде (в этом согласны все исследователи древнейшего летописания, несмотря на наличие у них разных точек зрения о времени начала собственно летописной работы на Руси). В какой форме эти рассказы бытовали первоначально, остается неясным, но знаменитая характеристика Святослава Игоревича под 964 г. несет явные следы ритмической организации (и даже рифмизированности): «Князю Святославу възрастъшю и възмужавшю, нача вои совкупляти многи и храбры, и легъко ходя, аки пардусъ, воины многи творяше; возъ по собѣ не возяше, ни котла, ни мясъ варя, но потонку изрѣзавъ конину ли, звѣрину ли, или говядину, на оуглех испекъ ядяху (в Ипатьевской летописи – ядяше); ни шатра имяше, но подкладъ пославъ (в Ипатьевской – постилаше) и сѣдло в головахъ; такоже и прочии вои его вси бяху. И посылаше къ странам, глаголя: “Хочу на вы ити”» (Когда Святослав вырос и возмужал, стал он собирать много воинов храбрых, и быстрым был, словно пардус, и много воевал. В походах же не возил за собою ни возов, ни котолов, не варил мяса, но тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, – такими же были и все остальные его воины. И посылал в иные земли со словами: «Хочу на вас идти»)[92]. Это позволяет полагать, что по крайней мере частично предания о первых князьях существовали в виде поэтических (ритмизированных) произведений, того, что в Древней Руси именовали «песньми».

В южнорусском летописании XII столетия под 1140 г. встречаем фрагмент с воспоминанием о деятельности умершего в 1132 г. киевского князя Мстислава Владимировича и его отца Владимира Мономаха: «Се бо Мстиславъ великыи и наслѣди отца своего потъ Володимера Мономаха великаго. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и много пота оутеръ за землю Роускоую, а Мстиславъ моужи свои посла, загна половци за Донъ, и за Волгу, и за Гиикъ» (Этот великий Мстислав наследовал труды отца своего, великого Владимира Мономаха. Владимир сам стоял на Дону и много трудов положил за землю Русскую, а Мстислав послал своих мужей и загнал половцев за Дон, и за Волгу, и за Яик)[93]. Общая эпическая тональность и явная гиперболизация результатов антиполовецких действий Мстислава Владимировича (в реальности он не загонял, разумеется, половцев за Волгу и тем более Яик, большая часть их продолжала кочевать в степях Северного Причерноморья) позволяют видеть здесь отсылку к «песням» о подвигах Владимира Мономаха и его сына.

О существовании подобного рода произведений о деяниях праправнука Мономаха и правнука Мстислава – Романа Мстиславича – свидетельствует текст из так называемого предисловия к Галицко-Волынской летописи XIII в., ритмическая организация которого несомненна; в нем же в эпических тонах упоминаются подвиги в борьбе с половцами Владимира Мономаха, что являет собой второе, после летописной статьи 1140 г., свидетельство существования поэтических произведений об этом князе:

Памятником поэтического характера, чья жанровая близость со «Словом о полку Игореве» многократно отмечалась, является дошедшее в двух списках (конца XV и середины XVI в.), в составе «Жития Александра Невского» (в качестве предисловия к нему), «Слово о погибели Русской земли» – произведение середины XIII столетия. В начале него читается поэтическое описание Русской земли:

Далее говорится о могуществе Руси при прежних князьях – Всеволоде Юрьевиче, Юрии Долгоруком и Владимире Мономахе в противоложность сегодняшнему положению («Слово о погибели…» писалось, скорее всего, во время нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь) – при сыновьях Всеволода Юрии и Ярославе. При этом о Владимире Мономахе говорится в эпических тонах: «которымъ то половоци дѣти своя ношаху в колыбѣли, а литва из болота на свѣтъ не выникываху, а угры твердяху каменые городы желѣзными вороты, абы на них великыи Володимеръ тамо не вьѣхалъ, а нѣмци радовахуся, далече будучи за синимъ моремъ. Буртаси, черемиси, вяда и мордва бортьничаху на князя великого Володимера. И жюръ Мануилъ цесарегородскыи, опасъ имея, поне и великыя дары посылаша к нему, абы под нимъ великыи князь Володимеръ Цесарягорода не взял» («которым половцы своих малых детей пугали, а литовцы из болот своих на свет не показывались, а венгры укрепляли каменные стены своих городов железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что они далеко – за синим морем. Буртасы, черемисы, вяда и мордва бортничали на великого князя Владимира. А император царьградский Мануил от страха великие дары посылал к нему, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не взял»)[95]. Этот фрагмент является третьим, после статьи киевской летописи 1140 г. и Предисловия к Галицко-Волынской летописи, свидетельством существования «песен», посвященных деяниям Владимира Мономаха.

Наконец, произведением с поэтическими чертами является «Задонщина», «песня» о победе на Куликовом поле, дошедшая в шести списках и датируемая концом XIV или XV столетием (не позднее 1470-х гг., к которым относится ее древнейший список – Кирилло-Белозерский).

Суммируя все изложенное, можно сказать, что даже если бы «Слово о полку Игореве» до нас не дошло, все равно пришлось бы констатировать следующее: имеются достаточные основания говорить о существовании на Руси с XI по XV столетие традиции поэтического творчества – «песен» о деяниях князей. Во-первых, сохранилось два произведения такого рода, одно («Задонщина») пространное и одно («Слово о погибели Русской земли») краткое. Во-вторых, имеются два отрывка с ритмической организацией текста (в «Повести временных лет» под 964 г. и фрагмент о Романе из Предисловия к Галицко-Волынской летописи). В-третьих, есть два известия, представляющих собой отсылки к «песням» о деяниях князей (южнорусская летопись под 1140 г. и текст о Мономахе из Предисловия к Галицко-Волынской летописи). В-четвертых, известно имя «песнетворца» XI века (Боян). В-пятых, есть свидетельство об исполнении перед князем песен под музыку как обычном (во всяком случае для людей XI столетия) явлении (Житие Феодосия). Эти данные свидетельствуют о существовании произведений поэтического характера о деяниях немалого количества князей: даже если посчитать, что указание «Задонщины» о воспевании Бояном персонажей IX–X вв. (Рюрика, Игоря и Владимира) является домыслом, в перечень войдут десять человек – Ярослав Владимирович, Владимир Мономах, Мстислав Владимирович, Юрий Долгорукий, Всеволод Большое Гнездо, его сыновья Юрий и Ярослав, Роман Мстиславич, герои «Задонщины» – Дмитрий Донской и его двоюродный брат Владимир Андреевич.

«Слово о полку Игореве» на этом фоне оказывается гораздо менее «уникальным» в жанровом отношении произведением, чем такие не вызывающие сомнений в своей древности памятники, как «Слово Даниила Заточника» и «Поучение» Владимира Мономаха: ведь эти произведения, в отличие от «Слова о полку Игореве», не имеют ни дошедших до нас собратьев по жанру (каковыми для «Слова…» являются «Слово о погибели Русской земли» и «Задонщина»), ни даже намеков на их существование.

Не представляет собой ничего экстраординарного и то, что «Слово о полку Игореве» сохранилось в единственном списке. Рукописная традиция произведений домонгольского периода, не имеющих отношения к богослужебной практике, крайне ограниченна. Достаточно сказать, что до нас дошли всего три (!) списка летописей, чье изложение не выходит за пределы домонгольской эпохи: один – Радзивилловской летописи (доведенной до 1205 г.) и два – Летописца Переяславля-Суздальского (доведенного до 1214 г.)[96]: и это притом что летописи – памятники «официальные», создававшиеся по заказу властей – светских или церковных. «Слово о погибели Русской земли» дошло в двух списках (в составе Жития Александра Невского – канонического памятника, именно благодаря присоединению к тексту Жития оно и сохранилось), «Поучение» Владимира Мономаха – в одном (несмотря на то что автор – киевский князь!), причем в составе летописи.

Судьба произведений Мономаха, кстати, в известном смысле являет собой счастливую противоположность судьбе «Слова о полку Игореве». «Поучение» и помещенные следом письмо Владимира двоюродному брату Олегу Святославичу и молитва сохранились в составе Лаврентьевской летописи (список 1377 г.), оказавшейся в том же собрании А.И. Мусина-Пушкина, что и сборник со «Словом о полку Игореве». Но Лаврентьевскую летопись Мусин-Пушкин за несколько лет до войны 1812 г. подарил Александру I (после чего она оказалась в Петербургской императорской публичной библиотеке, где благополучно пребывает по сей день). Не случись этого и раздели Лаврентьевская летопись судьбу сборника со «Словом…», наверняка возникла бы гипотеза, что произведения Владимира Мономаха являются подделкой под древность. Причем основания для такого утверждения были бы более весомыми, чем в случае с версией о подложности «Слова о полку Игореве». В самом деле: в «Поучении» Мономах дает хронологическое изложение своих деяний («путей») – но жанр автобиографии на Руси появляется только в XVII в.; непонятно, как произведение, написанное самим киевским князем, верховным правителем государства, не попало ни в одну другую летопись, не было распространено во множестве списков (более того, не оставило следов знакомства с ним ни в одном другом памятнике русской средневековой литературы); виртуозное комбинирование фраз из разных псалмов, имеющее место в тексте «Поучения», можно допустить под пером ученого монаха, но не светского лица; сообщение автора, будто отец Мономаха, Всеволод Ярославич, князь, в отношении которого нет ни малейших данных о его образованности и пристрастии к книгам, знал пять языков, казалось бы, явно выдает представления о просвещенности человека конца XVIII столетия (когда высокий уровень таковой предполагал знание латыни, греческого и нескольких современных европейских языков). При отсутствии рукописи предположение об искусном вплетении в древний пергаменный кодекс «Поучения» письма Олегу и молитвы Мусиным-Пушкиным (впрочем, не вполне искусном – ведь произведения Владимира Мономаха в Лаврентьевском списке разрывают цельный текст статьи 1096 г., что тоже казалось бы подозрительным…) напрашивалось бы. Но судьба пощадила Лаврентьевский список, и на все возникающие вопросы по поводу наличествующей в нем вставки с произведениями Мономаха ученым, что называется, «приходится» отвечать исходя из того, что текст ее написан вместе с собственно летописным текстом в 1377 г. монахом Лаврентием…

Из сказанного следует, что удивляться нужно не тому, что «Слово…» дошло в единственном списке, а тому, что такое произведение, не относившееся в силу своего жанрового характера к текстам, подлежащим переписке, вообще сохранилось до Нового времени; это – счастливый случай (за которым, увы, последовал несчастный – гибель рукописи).

События, послужившие поводом для написания «Слова о полку Игореве», с точки зрения человека Нового времени кажутся малозначимыми[97]. Но люди XII столетия относились к ним иначе. Поход Игоря на половцев 1185 г. сопровождался несколькими уникальными фактами: в начале похода произошло затмение солнца, но Игорь продолжил поход невзирая на это дурное предзнаменование; впервые русское войско полностью погибло в степи; впервые русские князья (причем сразу четверо) попали в плен к половцам на их территории; исключительным событием было и последующее бегство Игоря из половецкого плена. В результате случившееся в 1185 г. произвело сильное впечатление на современников, вызвав к жизни сразу три самостоятельных литературных произведения – две повести в составе летописей и поэтическое «Слово…» (случай уникальный в домонгольский период). Дело в том, что взятые в своей взаимосвязи, события Игоревой эпопеи давали возможность осмысления в духе христианской морали: грех (под которым подразумевалось обособленное, без союза с другими князьями, выступление Игоря в поход) – наказание – покаяние – прощение. В тех или иных вариациях это осмысление присутствует во всех трех памятниках Игорева цикла.

Многие князья средневековой Руси в исторической литературе традиционно упоминаются с прозвищами. Некоторые из таких прозвищ настолько прочно вошли в массовое историческое сознание, что воспринимаются практически как фамилии. Например, как еще называть князя Александра Ярославича, победителя шведов в Невской битве и немецких крестоносцев в Ледовом побоище, как не Александром Невским? Или киевского князя Ярослава Владимировича иначе, чем Ярославом Мудрым?

Но действительно ли названные и другие князья носили при жизни прозвища, под которыми мы их ныне знаем? Возьмем десять князей, чьи прозвища наиболее популярны в литературе. Это Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо, Мстислав Удалой, Александр Невский, Иван Калита и Дмитрий Донской.

Прозвище «Святой» по отношению к киевскому князю Владимиру Святославичу, крестителю Руси, встречается в источниках со второй половины XIII в. Назвать человека «святым» можно только после того, как он признан таковым, чего при жизни не бывает. Церковная канонизация Владимира имела место много позже его кончины, не ранее середины XIII столетия. И вполне естественно, что только с этого времени к нему начинает применяться прозвище «Святой».

С Владимиром Мономахом (киевский князь в 1113–1125 гг.) ситуация иная. Он выступает как «Мономах» в источниках, созданных при его жизни, в том числе сам называет так себя в собственноручно написанном «Поучении». Но «Мономах» – это, строго говоря, не прозвище. Прозвища – это то, что получают люди при жизни за какие-то свои деяния или особенности. «Мономах» же – это родовое имя матери Владимира, дочери византийского императора Константина IX Мономаха. Оно было у князя, таким образом, с рождения, и прозвищем в собственном смысле этого понятия считаться не может. Ведь, скажем, из того, что черниговские князья назывались Ольговичами, потому что их общим предком был Олег Святославич, не следует, что «Ольгович» было прозвищем каждого из них.

Сын Мономаха Юрий Владимирович, ставший родоначальником суздальской княжеской ветви и основавший будущую столицу нового единого русского государства Москву, с прозвищем «Долгорукий» упоминается в источниках с XV в., т. е. три столетия спустя после эпохи, в которую он жил.

Сын Юрия Андрей, перенесший столицу Суздальской земли во Владимир-на-Клязьме, под прозвищем «Боголюбский» (по его загородной резиденции в селе Боголюбово под Владимиром) называется в источниках с XIV столетия, два века спустя своего времени.

У сына Юрия и младшего брата Андрея – владимирского князя Всеволода Юрьевича не было прозвища «Большое Гнездо». «Большое» в данном случае перевод на современный русский язык эпитета «великое». «Великое Гнездо» – под этим прозвищем (связанным с множеством потомков князя, от которого пошли все многочисленные династии Северо-Восточной Руси) Всеволод действительно упоминается в источниках, но опять-таки через много времени после его кончины – только с XV столетия.

Аналогичная ситуация – с князем новгородским, киевским и владимирским Александром Ярославичем, внуком Всеволода. Прозвище «Невский», связанное с его победой над шведами на реке Неве в 1240 г., в известных нам источниках прилагается к Александру начиная с XV в., почти два века спустя после смерти князя. Причем наряду с ним встречается и другое прозвище – «Храбрый» (позже, с XVI столетия, осталось только «Невский»).

Внук Александра московский и великий владимирский князь Иван Данилович (умер в 1340 г.) именуется «Калитой» («калита» – сумка для денег) в известных нам источниках начиная с конца XIV столетия.

Внук Калиты великий князь Дмитрий Иванович, победитель Орды в битве у Дона, на Куликовом поле, в 1380 г., с прозвищем «Донской» упоминается лишь с XVI в.

Итак, получается, что, если не считать Владимира Мономаха, все перечисленные князья известны под прозвищами, ныне ставшими хрестоматийными, в эпохи, более поздние, чем времена, когда они действовали. Возможно, какие-то из этих прозвищ все же были прижизненными, просто прозвище не попало в современные князю источники[98]. Но тот факт, что большинство прозвищ появляется в источниках в XIV–XVI вв., вряд ли случаен: по-видимому, перед нами осмысление деяний князей не современниками, а потомками.

Читатель мог заметить, что автор, перечисляя князей по хронологии, двоих – Ярослава Мудрого и Мстислава Удалого – пропустил. Пропустил не случайно: если в рассмотренных случаях прозвища читаются в средневековых источниках, пусть и спустя долгое время после кончины князей, то с Ярославом и Мстиславом случаи особые.

Прозвище киевского князя Ярослава Владимировича, умершего в 1054 г. и ставшего предком всех позднейших Рюриковичей, кроме полоцкой ветви, очень прочно закрепилось за ним в историографии (включая зарубежную – скажем, в англоязычных работах он последовательно именуется «Jaroslav the Wise»). Оно вошло и в современную общественную жизнь: имя Ярослава Мудрого носит университет в Великом Новгороде, орден Ярослава Мудрого является государственной наградой Украины. Однако стоит задаться вопросом об употреблении этого прозвища в средневековых источниках, как возникают серьезные сложности.

Автор научной биографии Ярослава в серии «Жизнь замечательных людей» написал по поводу прозвища героя книги следующее: «Правда, в летописи или в других памятниках древнерусской общественной мысли мы не найдем или почти не найдем этого прозвища»[99]. Несколько загадочное «почти» иллюстрируется цитатой из статьи Ипатьевской летописи 1037 г.: «Сии же премудрыи князь Ярославъ…». Полностью фраза звучит так: «Заложи Ярославъ городъ великыи Кыевъ, оу него же града врата суть златая, заложи же и церковь святыя Софья, премудрость Божию, митрополью, и по семь церьковь на Златыхъ вратѣхъ камену святыя Богородица Благовѣщение, сии же премудрыи князь Ярославъ то того дѣля створи Благовещение на вратѣхъ дать всегда радость градоу тому святымъ Благовещением Господнимь и молитвою святыя Богородица и архангела Гаврила»[100]. Но здесь, во-первых, стоит эпитет не «мудрый», а «премудрый»; во-вторых, часть фразы, содержащая данный эпитет, является добавлением в текст «Повести временных лет» (ее не содержат другие сохранившие текст «Повести» летописи, кроме Ипатьевской), внесенным, скорее всего, в конце XII в.; в-третьих же, и главное, эпитет «премудрый», стоящий перед именем князя, является единичным определением, а вовсе не прозвищем: реальные княжеские прозвища помещались после имени князя, иногда с пояснением (например – «зовомый Великое Гнездо»).

В другом, научно-популярном сочинении о Ярославе про его прозвище говорится так: «Московские летописцы XVI в. назвали его Мудрым – и под этим именем киевский князь навеки вошел в историю»[101]. Это утверждение одновременно и имеет под собой некоторые основания, и является неверным.

В «Степенной книге царского родословия», памятнике московской литературы 60-х гг. XVI в., в степени, посвященной Ярославу, о нем в двух разных местах говорится следующее: «Яко же сии богомудрыи Георгии Ярославъ самъ тщашеся угодная Богу сътворити»; «Богомудрыи же Ярославъ сице вседушно подвизася о утвержение православиа, яко же и святыи отець его Владимиръ». Здесь вновь мы видим не слово «мудрый», а включающий его составной эпитет «богомудрый», во-вторых же (и это опять-таки главное), – перед нами и в данном случае не прозвище, а всего лишь стоящее перед именем князя определение; таких определений по отношению к Ярославу в посвященной ему степени немало – помимо «богомудрого» он называется «благоверным», «благочестивым», «христолюбивым»[102].

Первым из историков, кто назвал Ярослава «Мудрым», был Н.М. Карамзин, среди источников которого были и Ипатьевская летопись с определением «премудрый», и Степенная книга с определением «богомудрый». Завершая рассказ об эпохе Ярослава, он писал: «Ярослав заслужил в летописях имя Государя мудрого»[103]. Ссылки историограф не дал и вообще выразился очень осторожно – не «носил» имя «мудрого», а «заслужил» (причем слово «мудрый» напечатано со строчной буквы). Строго говоря, привычного ныне словосочетания «Ярослав Мудрый» нет и у Карамзина. Оно начинает закрепляться в историографии только в конце XIX – начале XX в.

Таким образом, князь Ярослав Владимирович не носил прозвища «Мудрый» ни у современников, ни у потомков, не «входил с этим именем в историю»: оно появляется только под пером историков Нового времени.

Прозвище «Удалой» по отношению к князю из смоленской ветви Мстиславу Мстиславичу (ум. 1228 г.), долгое время занимавшему новгородский, а затем галицкий стол, применяется в историографии начиная с С.М. Соловьева. Оно вроде бы хорошо соответствует личным качествам этого князя, отличавшегося как полководческим талантом, так и личной храбростью. Основанием для такого прозвища является посмертная характеристика Мстислава в Галицко-Волынской летописи: «Потом же Мстиславъ великыи оудатныи князь оумре»[104]. Однако дело в том, что «удатныи» означает вовсе не «удалой» (это слово в средневековье писалось почти так же, как сейчас – «удалыи»), а «удачливый».

Некоторыми учеными данная неточность осознается, и они называют Мстислава Мстиславича не «Удалым», а «Удатным». Но исправление сути дела принципиально не меняет, поскольку «удатный» в сообщении о смерти Мстислава не является прозвищем. Хотя это определение и стоит в тексте ниже имени, относится оно не к нему, а к последующему слову «князь»: «Мстиславъ великыи оудатныи князь оумре» – т. е. «Мстислав – великий, удачливый князь – умер». Таким образом, перед нами единичное определение, констатация, что Мстиславу в жизни сопутствовала удача.

После двух походов на Русь войск Монгольской империи во главе с внуком ее основателя Чингисхана Бату (по-русски – Батый), имевших место в 1237–1241 гг., русские земли оказались в зависимости от монгольских ханов. Поначалу верховными властителями Руси считались великие монгольские ханы, сидевшие в столице Монгольской империи – Каракоруме. В 1260-е гг. западный улус Монгольской империи, «улус Джучи», как его называли (по имени отца Батыя, которому впервые были выделены во владение территории к западу от Монголии), стал самостоятельным государством, и русские земли стали зависеть теперь только от него. На Руси улус Джучи принято было называть Ордой[105]. Зависимость выражалась, во-первых, в утверждении ханами князей на их столах путем выдачи грамот – ярлыков на княжение, во-вторых, в выплате дани – выхода, а также ряда других поборов, в-третьих, в обязанности оказывать монголам военную помощь[106]. Хан Орды именовался на Руси царем – т. е. императорским титулом, равным титулу императоров Византии и Священной Римской империи.

В современном российском массовом историческом сознании тема монгольского нашествия XIII в. и последующих отношений Руси с Ордой является, несомненно, одной из вызывающих наибольший интерес и сильный эмоциональный отклик. Не так давно автор этих строк участвовал в составлении так называемого историко-культурного стандарта для планируемого «единого» учебника истории, и поместил туда формулировку, заурядную с точки зрения профессиональных историков, не отличающуюся никакими новациями: «Система зависимости русских земель от ордынских ханов». Следствием стал настоящий информационный взрыв – в СМИ и в Интернете. При этом оценки звучали полярно противоположные.

Более всего было откликов в духе: почему исчезло «татаро-монгольское иго»? С легкой руки некоторых СМИ пошло гулять утверждение, будто такое словосочетание поначалу в «стандарте» присутствовало, но было-де заменено по настоянию татарских историков из Казани. Но встречались и абсолютно иные суждения: правильно, что «иго» не упомянуто, так как никакого ига не было! (И далее следовали в лучшем случае тезисы в духе Л.Н. Гумилева о благотворном союзе Руси и Орды, в худшем – околесица из сочинений Фоменко и Кº о том, что Русь и Орда – одно и то же.) При всей противоположности приведенных откликов, они совпадают в принципиальном подходе: смешиваются термин и явление, им описываемое. Большинство современных исследователей не применяют термин «иго», или употребляют его в кавычках[107]. Данную характеристику русско-ордынских отношений неверно представлять себе как принадлежащую современникам событий. Впервые она встречается (в латинской форме – iugum) у польского хрониста Я. Длугоша под 1479 г.[108], в России же появляется только в XVII столетии[109]. У современников встречаются разные эмоционально окрашенные оценки гнета со стороны Орды: «томление», «насилье», «неволя», «работа» (в смысле «рабство»)[110], но универсального понятия нет. Поэтому для учебника предпочтительнее современное научное определение. При взгляде со стороны Орды это «система власти над русскими землями», при взгляде со стороны Руси – «система зависимости русских земель».

Но если термин «иго» не встречается у современников событий и не годится как научное понятие, это, разумеется, не значит, что не было явления, которое им долго традиционно обозначали. Зависимость имела место и осознавалась людьми той эпохи как тяжелая (см. упомянутые выше определения). Другое дело, что далеко не все здесь ясно. В науке изучались в первую очередь политические отношения русских земель и Орды. Сама же система властвования, ее институты, экономическая сторона исследованы много меньше. Причина – относительная бедность сведений источников. Определенная ясность существует только по поводу одного проявления зависимости – утверждения ханами русских князей на их столах путем выдачи ярлыков. Что касается системы податей, функций ордынских должностных лиц – здесь исследователи, как правило, вынуждены ограничиваться общими суждениями.

В подобных случаях может помочь сравнительно-исторический подход. Завоевания монголов охватили огромные пространства Евразии – от Кореи, Китая и Вьетнама на Востоке до Среднего Подунавья и Малой Азии на Западе. Сведения о монгольских походах и их последствиях для тех или иных стран отразились в разноязычных источниках, в том числе китайских, корейских, арабских, персидских, армянских, сирийских, грузинских, греческих, русских, венгерских, польских, немецких, итальянских, английских, французских. Рассмотрение особенностей монгольской власти в разных регионах способно пролить свет и на ее характер на Руси.

Русь вошла в число стран, которые после завоевания не подверглись непосредственной оккупации, а управлялись через местных правителей. В аналогичной ситуации оказались Корея, Грузинское царство, Киликийская Армения (армянское государство на северо-восточной оконечности Средиземного моря), Румский (Конийский) султанат (сильнейшее турецкое государство Малой Азии), Трапезундская империя, Дунайская Болгария. «Опосредованное» управление устанавливалось, как правило, на крайних рубежах монгольской экспансии, где завоевателям недоставало ресурсов для осуществления прямого властвования: Корея стала восточным пределом завоеваний монголов, русские земли – северо-западным, Грузинское царство, Киликия, Трапезундская империя и Румский султанат – юго-западным. Посол римского папы к монгольскому великому хану Плано Карпини писал в 1247 г.: «Они (монголы. – А. Г.) берут дань также с тех народов, которые находятся далеко от них и смежны с другими народами… которые им не подчинены… Другим народам они дают еще пребывать в спокойствии; однако согласно тому, что мы от них узнали, намереваются завоевать их»[111]. Страны, где после завоевания были сохранены местные правители, действительно рассматривались Чингизидами как плацдарм для дальнейших завоеваний: за Кореей должна была последовать Япония, за Закавказьем и Малой Азией – Сирия и Египет, за Русью – Польша и Венгрия. Планам этим, несмотря на неоднократные вторжения монгольских войск в названные государства, не суждено было осуществиться, но система «опосредованного» управления для стран, дальше которых экспансия монголов не продвинулась, стала традицией.

Однако зависимость стран, где сохранялась местная знать и общественная структура, могла принимать серьезно различающиеся формы. Так, практически одновременно с Русью монголами были покорены страны Закавказья и Малой Азии. При этом в Грузинском царстве (в состав которого входила Великая Армения) была проведена перепись населения и установлена податная система, включавшая в себя большое количество повинностей; Киликийская Армения, добровольно признавшая власть завоевателей, избежала разорения, и ее зависимость выражалась в выплате одной ежегодной дани и в обязанности участвовать в военных походах монголов, монгольской администрации в Киликии не было; наконец, в Румском султанате часть территории перешла под непосредственную власть монголов, а на остальной местные султаны правили под контролем назначаемых ханами должностных лиц, выплачивая значительную по размерам дань.

Какой вариант «опосредованного» властвования был установлен на Руси? Имеющиеся сведения источников показывают, что системы управления, установленные в первые десятилетия после нашествия Батыя (до распада Монгольской империи в 1260-е гг. на несколько самостоятельных государств, включая Орду), в разных русских землях были различны. Прослеживаются четыре варианта[112].

1. Киевская земля. Здесь все мужское население независимо от возраста было подвергнуто переписи[113]. Взимание дани было возложено на «данщиков», постоянно пребывавших в ближайшем к Киеву степном улусе, а контроль за сбором дани и лояльностью местной знати возлагался на особых чиновников – баскаков, сидевших в Киеве.

2. Северо-Восточная Русь (Суздальская земля) и Черниговская земля. Здесь переписывались только мужчины работоспособного возраста. Сбор дани возлагался также на «данщиков», находившихся в соседних ордынских улусах, а контролирующая функция – на баскаков, главным из которых в Северо-Восточной Руси был «великий баскак владимирский»[114].

3. Новгородская земля. Здесь перепись носила частичный характер, дань собиралась не монгольскими «данщиками», а великим князем владимирским и, по-видимому, взималась не ежегодно. Баскаков в Новгородской земле не было.

4. Галицко-Волынская земля. Перепись здесь не проводилась, институт баскачества не утверждался, дань собиралась местными князьями. При этом правители Галицко-Волынской земли активнее, чем князья других земель, использовались как вспомогательная воинская сила в походах на страны, не подчиненные монголам (Литву, Польшу, Венгрию).

Итак, первый этап взаимоотношений русских земель и Орды характеризуется народными восстаниями против ига и карательными походами завоевателей.

Однако при оценке городских восстаний как стадии борьбы за освобождение возникают сложности. Дело в том, что эти восстания не складываются в единую линию противостояния захватчикам. Каждое из них имело свои конкретные причины, и причины очень разные.

В ходе восстания 1262 г. из нескольких городов Северо-Восточной Руси – Владимира, Ростова, Суздаля, Ярославля – были изгнаны сборщики дани. И, что может показаться удивительным, в ответ не последовало с монгольской стороны никакой кары! Это удивление рассеется, если учесть наблюдения, сделанные в 1940 г. выдающимся знатоком русского Средневековья А.Н. Насоновым. Оказывается, сборщики дани были направлены вовсе не тогдашним ханом Орды – Берке, младшим братом Батыя. Они приехали из Монголии, от великого хана Хубилая. Берке же стремился сделать Орду независимой от имперских властей и взимать дань с подвластных территорий исключительно в свою пользу. И изгнание имперских сборщиков дани было ему выгодно.

Восстание в Ростове в 1289 г. произошло в период междоусобной борьбы русских князей, ориентировавшихся на разные силы в Орде. Одни князья опирались на ханов, сидевших в столице Орды Сарае на Нижней Волге, другие – на Ногая, одного из членов правящей в Орде ветви потомков Чингисхана, являвшегося в то время фактически самостоятельным правителем западной части Орды (от Днепра до Дуная). Ростовским княжеством в 1280-е гг. владели два брата – Дмитрий и Константин Борисовичи. Константин княжил в самом Ростове, а Дмитрий – в Угличе, втором по значению городе княжества. Дмитрий вошел в число сторонников Ногая, Константин же принадлежал к числу вассалов сарайского хана. В 1288 г. Константин Борисович и союзные ему князья сумели лишить Дмитрия Углича. Но в следующем году Дмитрий Борисович не только возвращает себе Углич, но занимает и Ростов, а Константин едет в Орду к сарайскому хану Телебуге. Именно в связи с этими событиями в Ростове появляется татарский военный отряд. Ростовцы восстали против чинимых им притеснений, и изгнали татар. По-видимому, этот отряд был послан в поддержку Дмитрия Ногаем. По возвращении Константина от хана Телебуги братья примирились; Дмитрий, лишившийся военной поддержки со стороны Ногая, признал верховенство сарайского хана и разделил с Константином княжение в Ростове. Кары восставшим не последовало.

В 1327 г. в Тверь явился с отрядом ордынский посол, двоюродный брат самого тогдашнего хана Узбека – Чолхан (в русских письменных источниках – Шевкал, а в фольклоре, в посвященной этому событию исторической песне, – Щелкан). Он пришел вскоре после возведения Узбеком на великокняжеский престол во Владимире тверского князя Александра Михайловича. Прибытие послов с отрядами было обычной практикой в то время, особенно после возведения на стол нового князя. Воины отряда Чолхана стали чинить в Твери грабежи и насилия, и тверичи в ответ восстали. Князь Александр поддержал восставших, и ордынский отряд был перебит. В ответ Узбек послал на Тверь крупное войско, зимой 1327–1328 гг. опустошившее Тверское княжество; Александр Михайлович вынужден был бежать.

Итак, ясно, что привести восстания 1262, 1289 и 1327 гг. под единый знаменатель очень сложно: были различны и ситуации в Орде (борьба за независимость от Каракорума в первом случае, раскол на Волжскую Орду и Орду Ногая во втором, стабильная ситуация в третьем), и объекты действий восставших (имперские сборщики дани в 1262 г., отряд, присланный в поддержку одному из местных князей в 1289 г., отряд, сопровождавший ханского посла к великому князю в 1327 г.). Примечательно, что поход ордынских войск в ответ на восстание имел место только в последнем из рассмотренных случаев. А как же быть с тезисом о системе ордынских карательных походов?

В качестве примера таких акций обычно называют походы на Северо-Восточную Русь 1252, 1281 и 1293 гг. Но на самом деле эти походы, как и восстания в русских городах, были вызваны конкретными и различными в каждом случае обстоятельствами.

В 1252 г. Батый направил рать на владимирского князя Андрея Ярославича, который был возведен на княжение ранее (в 1249 г.) каракорумским, великоханским двором, враждебным тогда Батыю. В 1251 г. Батый организовал в Каракоруме переворот и посадил на великоханский престол своего ставленника Мунке (Менгу). После этого он вознамерился пересмотреть ярлыки на княжения. Андрей, в отличие от старшего брата Александра (Невского; на тот момент князя киевского и новгородского), отказался явиться в Орду, после чего на него и было послано войско, разорившее окрестности Владимира и Переяславля-Залесского.

Поход 1281 г., а также еще и поход 1282 г. (о котором обычно забывают) были направлены против великого князя Дмитрия Александровича (старшего сына Александра Невского) с целью заменить его на владимирском столе младшим братом – Андреем Александровичем, который обратился к хану Туда-Менгу с жалобой на Дмитрия. Разорялось во время этих походов не все подряд, а только владения Дмитрия Александровича и союзных ему князей. То есть события 1281–1282 гг. были вызваны междоусобной борьбой на Руси, а не желанием Орды «устрашить» население.

Поход 1293 г., точнее зимы 1293–1294 гг. (так называемая Дюденева рать, по имени брата хана Тохты, возглавлявшего ордынские войска), был также связан с противостоянием княжеских коалиций, а кроме того, еще и с борьбой сарайского хана и Ногая за сферы влияния на Руси. Он был направлен из Сарая на князей, являвшихся вассалами Ногая, во главе с тем же Дмитрием Александровичем (который ранее, в 1283 г., с помощью Ногая вернул себе великокняжеский стол, отнятый у него Андреем). Разорены были опять-таки только владения тех князей, кто платил дань не в Сарай, а Ногаю; другое дело, что их владения составляли тогда большую часть Северо-Восточной Руси, отсюда масштабность разорения – было взято 14 городов, в том числе Москва, чей князь Даниил, младший из сыновей Александра Невского, входил в «проногаевскую» коалицию. Ногай, кстати, тоже не раз направлял в Северо-Восточную Русь войска в помощь князьям – своим сторонникам: так было в 1283 г. (когда возвратился на престол Дмитрий Александрович), 1289 г. (ростовский случай, описанный выше), 1294 г. (тогда «Дюденева рать» покинула Суздальскую землю, не выполнив полностью свою задачу, именно из-за приближения отряда, посланного Ногаем); только его отряды не чинили таких масштабных разорений, как войска сарайских ханов.

В «нормальных» же ситуациях никакие походы для «устрашения» не предпринимались: ведь если с подвластной территории исправно поступает дань, то отправлять войска убивать плательщиков этой дани и сжигать их имущество – бессмыслица. Потомки Чингисхана были хотя и жестокими, но прагматичными правителями.

Теперь обратимся к пункту второму традиционной схемы развития русско-ордынских отношений: тверские князья в начале XIV в. возглавили борьбу за свержение ига, в то время как московские в это время были верными слугами Орды.

Ставшее фактически штампом представление о событиях этого времени сводится к следующему. Тверской князь Михаил Ярославич, бывший одновременно великим князем владимирским, хотел объединить Русь и подняться на борьбу с ордынским игом. В 1317 г. он разбил своего соперника московского князя Юрия Даниловича и сопровождавшее его татарское войско. За это в следующем, 1318 г. Михаил был казнен в Орде по приказу хана Узбека. Юрий Московский, в отличие от Михаила Тверского, был верным слугой Орды. Михаил был высоконравственным человеком, а Юрий – вероломным злодеем. Он явился виновником гибели Михаила, признанного позже святым.

Приведенная схема основана на сведениях «Повести о Михаиле Тверском» – литературного произведения тверского происхождения, представляющего по своему жанру Житие, т. е. имевшего целью канонизацию Михаила как святого. В центре внимания здесь – события 1317–1318 гг. Однако конфликт Михаила Ярославича с московскими князьями начался много ранее, в первые годы XIV столетия, и был с самого начала тесно связан с русско-ордынскими отношениями. Вспомним события, предшествующие трагической развязке, происшедшей в 1318 г. (с оглядкой на традиционную схему).

Во второй половине XIII в. в Северо-Восточной Руси существовало 13 княжеств – великое Владимирское, Галицко-Дмитровское (позже разделилось на Галицкое, со столицей в Галиче Мерском за Волгой, и Дмитровское), Городецкое, Костромское, Московское, Переяславское (Переяславля-Залесского), Ростовское, Стародубское, Суздальское, Тверское, Углицкое, Юрьевское и Ярославское. После правления Александра Невского (1252–1263) сложилась практика, при которой ярлык на владимирское великое княжение получал в Орде один из правителей этих княжеств – правда, не всех, а только тех, где правили потомки отца Александра, Ярослава Всеволодича – первого великого князя владимирского, чьи права были признаны Ордой (это значило, что великими князьями не могли стать князья галицко-дмитровские, ростовские, стародубские, юрьевские и ярославские). Владимирское великое княжество было самым крупным. Соответственно, князь, получавший ярлык на Владимир, не просто становился сюзереном остальных, но и реально получал в свое распоряжение намного больший потенциал, чем любой другой из князей Северо-Восточной Руси. Неудивительно поэтому, что борьба за великое княжение превратилась на столетие с лишним в определяющий фактор ее политического развития.

В 1263–1271 гг. владимирским великим князем был брат Александра Невского, следующий за ним по старшинству из потомков Ярослава Всеволодича – Ярослав Ярославич, князь тверской (отец Михаила Ярославича), затем (1272–1276) младший из Ярославичей – Василий Костромской. В 1277 г. на великокняжеский стол взошел старший в поколении внуков Ярослава Всеволодича – переяславский князь Дмитрий Александрович. Но с начала 1280-х годов его права стал активно оспаривать следующий по старшинству сын Александра Невского – Андрей, князь городецкий. Он попытался опереться в этой борьбе на сарайских ханов, а Дмитрий прибег к помощи Ногая, ставшего в тот период фактически самостоятельным правителем западной части Орды. В результате в 80–90-е годы князья Северо-Восточной Руси оказались разделены на две коалиции. В сфере влияния Ногая находились, помимо Дмитрия Александровича, князя переяславского и великого князя владимирского, его младший брат, первый московский князь Даниил, двоюродный брат Александровичей тверской князь Михаил Ярославич, а также князья суздальский, юрьевский и дмитровский. На сарайских ханов ориентировались, помимо Андрея Александровича, князья ярославские, ростовские (с оговорками: одно время один из ростовских князей, Дмитрий Борисович, как говорилось в главе 10, входил в число вассалов Ногая) и стародубские.

Борьба между князьями неоднократно принимала вооруженные формы, причем с участием татарских сил. В 1281, 1282, 1285 гг. и зимой 1293–1294 гг. в Северо-Восточную Русь приходили войска из Волжской Орды, призванные Андреем, зимой 1283–1284, в 1289 и начале 1294 г. – отряды от Ногая, действовавшие в поддержку Дмитрия и его союзников. Андрею удалось утвердиться на великокняжеском престоле только в 1294 г., после смерти Дмитрия. Вторым по старшинству среди претендентов на великое княжение теперь стал Даниил Московский. В 1296 г. он и его союзники Михаил Тверской и Иван Переяславский (сын Дмитрия Александровича) выступили против Андрея, но вмешательство ордынских войск вынудило их пойти на соглашение и признать себя вассалами хана Тохты. В последующие годы Тохта вступил с Ногаем в войну, закончившуюся поражением и гибелью последнего. После этого, в 1300 г., коалиция бывших союзников Ногая в Северо-Восточной Руси распалась: Михаил Тверской перешел в стан союзников Андрея Александровича[115]. С этого времени он стал противником московских князей.

«Старейшим» в потомстве Ярослава Всеволодича на тот момент был великий князь Андрей Александрович, вторым шел его брат Даниил Московский, и третьим – Михаил Тверской. Но Даниил умер в 1303 г., после чего тверской князь оказался первым, если следовать принятому на Руси наследственному праву, претендентом на великое княжение по смерти Андрея. Кончина Даниила Александровича ранее старшего брата означала, что московские князья выбывают, согласно существовавшим нормам наследования, из числа претендентов на великое княжение. Старший сын Даниила Юрий, ставший московским князем, по родовому счету уступал Михаилу Тверскому – своему двоюродному дяде, а также сыну Андрея Александровича Михаилу – старшему двоюродному брату; ему требовалось пережить их, чтобы получить права на великокняжеский стол. Но кроме родового, существовал еще «отчинный» принцип наследования – надо было, чтобы отец князя побывал на искомом столе. А поскольку Даниил великокняжеского достоинства так и не достиг, московским князьям грозило навсегда выбыть из борьбы за великое княжение, а Москва могла остаться не более чем столицей периферийного княжества в составе Суздальской земли.

Однако вопрос о великом княжении решался ханским ярлыком. Обычно ханы не нарушали бытовавшие на Руси традиции престолонаследования. Но в принципе правитель Орды мог принять любое решение по поводу любого княжеского стола. И когда в 1304 г. скончался великий князь Андрей Александрович, и его наследником надлежало по всем «параметрам» стать Михаилу Ярославичу Тверскому (он остался единственным из поколения внуков Ярослава Всеволодича, и его отец – Ярослав Ярославич – был на великом княжении), претензии на великое княжение предъявил и Юрий Данилович Московский. Оба соперника отправились в Орду оспаривать там друг у друга владимирский стол.

Исходя из схемы, согласно которой Юрий – верный слуга Орды, а Михаил – борец с иноземной властью, следовало бы ожидать поддержки ханом Тохтой московского князя. Однако произошло обратное – ярлык на великое княжение был вручен в Орде Михаилу Ярославичу. Юрий после этого попытался удержать за собой Переяславль, который должен был перейти к новому великому князю[116]. Тогда Михаил осенью 1305 г. направился на Москву походом. Вероятно, его сопровождал в этом действии ханский посол с военным отрядом[117]. Московскому князю пришлось отказаться от Переяславля.

Однако Юрий продолжил борьбу за княжение в Новгороде Великом, которое также считалось частью великокняжеских прерогатив. Тем самым он нарушал волю хана, передавшего великое княжение Михаилу. Только в 1308 г. последний смог вступить на новгородский стол, и сразу же после этого вновь ходил на Москву походом. Целью похода было, скорее всего, возведение на московский стол вместо Юрия одного из его братьев, в 1306 г. уехавших в Тверь[118]. Но великий князь не смог в августе 1308 г. взять Москву.

Юрий, однако, не смиряется. В 1310 г. стало выморочным Нижегородское княжество (бывшее Городецкое) – после смерти сына Андрея Александровича Михаила, не оставившего потомства. По традиции выморочные княжества должны были отходить к великому князю. И Михаил отправился в Орду, чтобы подкрепить это свое право ярлыком. Тем временем Юрий на правах ближайшего родственника (двоюродного брата) умершего князя самовольно, без ордынской санкции, занял нижегородский стол.

Итак, на отрезке от 1300 до 1310 г. традиционная схема что-то не срабатывает. Михаил не совершил ни одного хоть сколько-нибудь «антиордынского» действия. Хан Тохта благоволит именно ему, а не Юрию. Московский же князь, борясь с Михаилом, напротив, неоднократно идет вразрез с ханской волей…

В 1312 г. умирает хан Тохта, и престол в Орде занимает его племянник Узбек. После этого Михаил, как и положено в таких случаях, отправляется в Орду – кончина верховного правителя требовала обновления ярлыков. Юрий, тем не менее к новому хану не едет, т. е. с его стороны имеет место еще одно «нелояльное» действие. Михаил задержался в Орде надолго. Это можно было расценить как неподтверждение его великокняжеских полномочий новым ханом. И Юрий возобновляет борьбу за Новгород Великий, где у него было много сторонников. Зимой 1314–1315 гг. московский князь восходит на новгородский стол.

Сразу же после этого Юрий получает требование явиться к хану в Орду. Поскольку там по-прежнему находился Михаил, ясно, что без апелляции к Узбеку со стороны великого князя, лишенного Юрием одной из своих прерогатив – новгородского княжения, обойтись здесь не могло. Ну, может быть, сейчас события пойдут по известной схеме: хан поддержит московского князя, а тверской выступит в роли борца за освобождение? Ничего подобного! Узбек, как и ранее Тохта, вручает ярлык на великое княжение Михаилу, а Юрия задерживает в Орде. Более того, хан придает Михаилу Ярославичу сильный отряд во главе с послом Таитемером. Михаил и Таитемер в начале 1316 г. идут походом на Новгородскую землю. Под Торжком они наносят поражение новгородцам, во главе которых стоял младший брат Юрия Афанасий Данилович (оставленный Юрием при отъезде в Орду наместничать в Новгороде). После сражения Михаил приглашает Афанасия к себе якобы для переговоров, но вместо этого захватывает его в плен; Торжок великий князь подвергает разорению. Явно что-то не так в нашей схеме – московские князья («верные слуги Орды») опять действуют вразрез с ханской волей, а Михаил («борец с игом») вместе с татарами огнем и мечом идет по Русской земле…

В следующем, 1317 г., роли переменились. Юрий Данилович в результате двухлетнего пребывания в Орде сумел получить расположение хана Узбека. Тот выдал за московского князя свою сестру Кончаку (принявшую православие под именем Агафьи). Главное же – хан сделал то, о чем мечтал Юрий: выдал ему ярлык на великое княжение владимирское. Для утверждения нового великого князя на столе вместе с Юрием на Русь был отправлен ханский посол Кавгадый с отрядом.

Представлял ли контингент, приданный Кавгадыю, крупное ордынское войско? Данных в пользу такой трактовки, часто встречающейся в литературе, нет. Крупные татарские отряды называли на Руси «ратями». К отряду Кавгадыя такое определение не применяется. Имеющиеся сведения о численности военных эскортов, сопровождавших ханских послов, дают цифры от 30 до 1000 человек. Кавгадый называется в источниках «сильным послом», поэтому можно думать, что численность его отряда была ближе к верхней из этих цифр, а возможно, и несколько превышала ее. Но о крупном войске не может быть и речи.

Итак, Юрий и посол Кавгадый приближаются к Костроме. Здесь их встречает Михаил и другие князья Суздальской земли. Ну теперь-то, лишившись ханской поддержки, которая перешла к его врагу, Михаил Ярославич поднимает знамя борьбы за освобождение от ига, которое ему столь упорно стремятся вручить многие современные авторы? Нет, опять все наоборот: Михаил признаёт переход великого княжения к Юрию и уезжает к себе в Тверь…

Но Юрий не удовлетворяется достигнутым. Осенью 1317 г. он вместе с Кавгадыем начинает разорять собственное княжество Михаила, Тверскую землю. В этой ситуации, когда под вопрос ставилась власть Михаила в своей отчине, а может быть, и сама жизнь, тверской князь оказал сопротивление. 22 декабря 1317 г. у села Бортенево в 40 верстах от Твери он нанес Юрию поражение. Новый великий князь бежал в Новгород. Его жена, сестра хана Узбека, и брат Борис оказались в плену. Посол Кавгадый вынужден был пойти на почетную капитуляцию. Михаил пригласил Кавгадыя в Тверь, «почтил» его и отпустил.

Таким образом, Михаил наконец совершил антиордынское действие: он бился с войском, в которое входил татарский отряд. Но можно ли считать это нарушением воли хана Узбека? «Повесть о Михаиле Тверском» сообщает о признании Кавгадыя Михаилу: они с Юрием воевали Тверскую землю «без царева повеления»[119] – т. е. без разрешения хана. Стало быть, Михаил, защищая свои владения, воли Узбека не нарушал… Кроме того, из летописного описания битвы ясно, что отряд Кавгадыя в ней реального участия не принял[120]: по-видимому, татары рассчитывали, что Юрий справится своими силами, после чего можно будет заняться грабежом.

Но в начале 1318 г. произошло событие, ставшее для Михаила роковым. В Твери умерла Кончака-Агафья, жена Юрия и сестра хана Узбека. Некоторые источники зафиксировали версию, что она была отравлена. Большинство исследователей полагают, что это маловероятно, поскольку Михаил явно стремился не обострять отношений с ханом, и отравление его сестры было бы с его стороны совершенно бессмысленным, если не сказать безумным действием. Но версия прозвучала – и стала одним из обвинений Михаилу. Затаил злобу за свою капитуляцию при Бортеневе и Кавгадый.

Юрий в начале 1318 г. выступил против Михаила вместе с новгородцами. На этот раз битвы не произошло. Было заключено соглашение, по которому Михаил и Юрий договорились, что оба отправятся на разбирательство в Орду. Здесь Михаил был обвинен в невыплате всей положенной дани[121], умерщвлении ханской сестры и сопротивлении послу. Юрий вместе с другими князьями Северо-Восточной Руси поддерживал обвинения. 22 ноября 1318 г. Михаил Ярославич по приказу Узбека был казнен.

Итак, мы рассмотрели отношения Твери, Москвы и Орды за период с 1300 по 1318 г. Вывод: Михаил Ярославич не совершил практически ни одного антиордынского действия. Даже события 1317 г. можно считать таковым с огромной натяжкой: Михаил сделал тогда все, чтобы не испортить отношений с ханом; нарушителем воли Узбека тверского князя выставили его враги – Кавгадый и Юрий. До 1317 г. Орда постоянно поддерживала Михаила, в том числе военной силой. У Юрия такая поддержка появилась только в 1317 г. До этого московский князь не раз действовал вразрез с волей ханов – сначала Тохты, потом Узбека – в ходе своей борьбы с Михаилом. Он делал это в 1305 г. (по вопросу о Переяславле), 1305–1308 гг. (борьба за княжение в Новгороде), 1310 г. (захват нижегородского княжения), 1314–1315 гг. (вступление на стол в Новгороде Великом) – итого четыре раза.

Таким образом, противопоставление Михаила как борца с ордынским игом Юрию как прислужнику Орды фактами опровергается. Но, может быть, справедливо другое проходящее через работы, посвященные московско-тверскому противостоянию начала XIV в., противопоставление, морально-этического порядка – праведника Михаила злодею Юрию?

Если не ограничиваться происходившим в 1317–1318 гг., а учитывать предшествующие события, оказывается, что Юрий не делал ничего, чего бы ранее не делал Михаил.

Юрий принял ярлык на великое княжение из рук хана? Михаил делал это дважды – от Тохты в 1305 г. и от Узбека в 1315. Юрий ходил на владения Михаила походом? Михаил ходил на Москву дважды – в 1305 и 1308 гг. Юрий делал это вместе с ханским послом? Михаила в походе на Москву 1305 г., скорее всего, тоже сопровождал посол хана, кроме того, он ходил с послом Таитемером на брата Юрия Афанасия и новгородцев зимой 1315–1316 гг. Юрий обвинял Михаила перед ханом? Михаил в 1315 г., несомненно, делал то же: в прославляющей его «Повести о Михаиле Тверском» дипломатично говорится, что тогда между Михаилом и Юрием в Орде «бывши прѣ велице»[122] (т. е. большой спор), но поскольку именно Юрий был в тот момент нарушителем ханской воли (он занял стол в Новгороде Великом, который должен был принадлежать великому князю), почему он и был вызван в Орду, ясно, что в этой «пре» обвинителем выступать мог только Михаил, Юрий в лучшем случае мог пытаться, оправдываясь, выдвинуть какие-то контробвинения.

Откуда же преобладание в исторической литературе черных красок при характеристике Юрия и светлых, когда речь идет о Михаиле?

Представление об этих князьях-противниках сформировано под влиянием одного источника – житийной «Повести о Михаиле Тверском». Это яркое литературное произведение, написанное тверским книжником, приближенным к Михаилу. Естественно, что автор писал о своем герое в апологетических тонах, а о его врагах совершенно в противоположных. Всегда ли при этом автор «Повести…» соблюдал объективность? Нет, местами его тенденциозность очевидна. В «Повести…» ничего не говорится о союзнических отношениях Михаила с отцом Юрия Даниилом Александровичем и последующем его переходе на сторону великого князя Андрея Александровича, о походе Михаила к Москве после получения в 1305 г. ярлыка на великое княжение, о втором походе на Москву 1308 г. Наконец, рассказав о споре Михаила и Юрия в Орде в 1315 г., автор пишет, что Михаил был отпущен на Русь, и при этом умалчивает, что ему был придан ханский посол с отрядом, не говорит о битве с новгородцами и братом Юрия Афанасием, о вероломном захвате последнего, о разорении Торжка! То есть когда Юрий в 1317 г. идет на Русь с ханским послом и ведет наступление на Михаила – это плохо, аналогичные же действия героя «Повести…» попросту замалчиваются…

Так что же, спросит читатель, нужно поменять персонажей местами: Михаила считать злодеем, а Юрия – борцом с Ордой? Разумеется, такой взгляд был бы столь же далек от истины, как и традиционное представление.

С моральной точки зрения соперники стоили друг друга. Оба не брезговали совместными с татарами военными действиями на русской территории. Оба стремились добить противника, когда он казался ослабленным: Михаил в 1308 г., Юрий в 1317-м. Оба нарушали клятву: Михаил в 1300 г. изменил союзу с отцом Юрия (а такого рода отношения скреплялись целованием креста, и несоблюдение обязательств – «преставление крестного целования» – считалось тяжким проступком, в XV в. известен случай отлучения князя за это от церкви), в 1316 г. с помощью обмана захватил Афанасия Даниловича; Юрий в 1305 г. нарушил данное им митрополиту Максиму обещание не оспаривать у Михаила великое княжение. В одном отношении Юрий, впрочем, «превзошел» противника. На его совести два убийства – находившегося в Москве с 1300 г. в плену рязанского князя Константина (1306) и тверского посла Олексы Марковича (1318)[123]. Михаилу молва приписывала отравление жены Юрия Кончаки-Агафьи, но, как говорилось выше, эта версия вряд ли соответствует действительности.

Что касается отношений с Ордой, то в главном позиции Михаила и Юрия были одинаковы: и тот, и другой признавали верховную власть ордынского хана, «царя». Но Юрий мог при этом пойти против конкретной ханской воли (если эта воля означала поддержку его противника); Михаил же не поступил таким образом ни разу – его гибель явилась результатом трагического стечения обстоятельств (равно как и то, что Юрий не был наказан за свои нелояльные по отношению к ханам, сначала Тохте, затем Узбеку, действия – не более чем результат удачных для него стечений обстоятельств).

Примечательно, что став великим князем, Юрий не изменился. Казалось бы, противник повержен, и нет теперь причин проявлять непослушание хану, служи себе ему верно… Тем не менее в 1322 г. Юрий не передал собранную в Орду дань, уехав с ней в Новгород. Этим поступком сразу же воспользовался новый тверской князь, сын Михаила Дмитрий. Он приехал к Узбеку с жалобой на Юрия и получил ярлык на великое княжение. Юрий, однако, – опять-таки вопреки воле хана! – продолжал считать великим князем себя (именно с этим титулом он фигурирует в заключенном от его имени Ореховецком договоре Новгорода со Швецией 1323 г.[124]), удерживал за собой новгородский стол. В 1324 г. ему пришлось отправиться на разбирательство в Орду. Находившийся там же Дмитрий Михайлович не стал ждать ханского решения (которое оттягивалось) и убил Юрия. Это произошло 21 ноября 1325 г., за день до седьмой годовщины гибели Михаила Ярославича. Узбек не простил Дмитрию самосуда и спустя несколько месяцев казнил великого князя.

Однако великокняжеский стол хан передал не занявшему после гибели Юрия московский стол его младшему брату Ивану (Калите), а брату Дмитрия – тверскому князю Александру Михайловичу; похоже, деятельность Юрия настроила хана против семейства московских князей. И только после восстания в Твери против отряда посла Чолхана в 1327 г., которое было поддержано Александром, ситуация изменилась. Иван Данилович, узнав о восстании, поспешил в Орду, участвовал в последовавшем татарском походе на Тверь и получил великое княжение. Правда, не все целиком. Узбек, видимо, чтобы избежать в дальнейшем новых проявлений непослушания со стороны великих князей, чтобы не давать им слишком много, разделил великое княжение: московский князь получил Новгород и Кострому, а сам Владимир и Нижегородское Поволжье достались суздальскому князю Александру Васильевичу. И только в 1332 г., после смерти Александра, Иван Калита получил великое княжение целиком.

Вот Калите в историографии повезло, он традиционно рассматривается как персонаж положительный. А ведь Иван Данилович-то, в отличие от брата, был действительно верным слугой хана[125]. И на его совести гибель Александра Михайловича Тверского. Александр, укрывшийся после событий 1327 г. в Пскове, в 1336 г. приехал в Орду и повинился перед Узбеком. Хан простил его и вернул на тверское княжение. Но в 1339 г. Александр Михайлович был казнен в Орде вместе с сыном Федором. Практически никто из историков, занимавшихся этими событиями, не сомневается, что в этой истории имела место интрига Ивана Калиты, опасавшегося возвращения на политическую сцену сильного противника. И тем не менее Иван – строитель российской государственности, «собиратель» земель, а Юрий – персонаж отрицательный. Почему? Потому что боролся со святым Михаилом Тверским?

Но святость – понятие не политическое, а духовное. И во всяком случае признание святым не было связано с позицией того или иного князя по отношению к Орде. Так, Дмитрий Донской, победитель Орды на Куликовом поле, святым был признан только через шесть столетий после своей кончины, в 1988 г., во время празднования тысячелетия христианства на Руси. А вот Федор Ростиславич Ярославский, князь, не раз наводивший на своих противников татарские войска (да не отряды послов, как Михаил и Юрий, а настоящие рати – в 1281, 1282, 1293 гг., вместе с Андреем Александровичем), подолгу живший в Орде, женившийся на ханской родственнице, стал почитаться как святой уже вскоре после смерти… В случае с Михаилом представление о его святости основано было на обстоятельствах гибели тверского князя – мученической кончины. При восприятии этих событий людьми Нового времени срабатывал и срабатывает стереотип секуляризованного сознания: раз человек убит в Орде и признан святым – значит он должен быть борцом с Ордой. А его противники соответственно – ее прислужниками. Действительность была сложней. Мученическая смерть Михаила, его статус святого и художественные достоинства посвященного ему литературного произведения не должны заслонять того факта, что тверской князь не был борцом против ордынской власти, и что в борьбе за свою собственную власть он использовал те же методы, что его противник – Юрий Московский. Юрия же можно называть «слугой Орды» только если исходить из того, что ее «слугами», в смысле зависимыми от ханов правителями, были все тогдашние русские князья. При этом Юрий должен быть тогда признан наиболее строптивым из этих «слуг», не в пример строптивее Михаила.

Надо сказать, что противопоставление Михаила как светлой фигуры Юрию как темной личности, в том числе приписывание Михаилу борьбы с Ордой, а Юрию, наоборот, прислужничества ей, не случайно так популярно. Такой взгляд в определенной мере сглаживает реальное явление, имеющее место в отечественной историографии – рассмотрение истории Руси XIV–XV вв. с москвоцентричной точки зрения. История Руси ордынской эпохи традиционно воспринимается у нас как история Московского княжества (см. об объективных причинах этого выше, в главе 6), «возвышения» Москвы[126]. Михаил Ярославич оказался подходящей фигурой для создания своего рода «немосковского сектора» в этой картине. Дело в том, что его противник Юрий Данилович никогда не был героем москвоцентричной концепции: ведь он не стал предком позднейших московских государей. Вот Иван Калита – другое дело: от него пошло продолжение династии, он сохранил за собой великое княжение до конца жизни (неважно, что оно было получено за участие в разгроме Тверского княжества) и этому деятелю прощалось все… Михаил Ярославич же действовал до того, как Иван Калита сделался московским князем, значит, с этой «священной коровой» вроде как и не враждовал (хотя на самом деле Иван всегда поддерживал брата Юрия, и, например, в 1305 г. отбил нападение тверской рати на Переяславль; но сам Михаил в этом бою не участвовал, он в то время находился в Орде, стало быть, эти две фигуры вроде как и не пересекались). Он выгодно смотрелся на фоне Юрия, если доверять оценкам «Повести о Михаиле Тверском». То есть Михаил хорошо подходил на роль «немосковского» героя в москвоцентричной в целом картине русской истории XIV столетия. А вот его сын, Александр Михайлович, в такой роли никогда не выступал. Между тем он, хотя и не подвергал сомнению верховную власть хана Орды, но (в отличие от отца) действительно бился (в 1327 г.) с ордынским отрядом (хотя мог бы попытаться удержать восставших тверичей, или по крайней мере отмежеваться от их действий), не разорял (в отличие от Михаила и московских Даниловичей) русские земли вместе с татарами (в 1325 г., правда, сопровождал ордынских сборщиков дани, но военными действиями это мероприятие не сопровождалось), не совершал (в отличие от Михаила и Юрия) клятвопреступлений, наконец, так же, как и отец, умер в Орде мученической смертью и был впоследствии признан святым. В чем же «недостаток» Александра Михайловича? Видимо, в том, что его соперником был «неприкосновенный» Иван Калита. Если для того или иного исторического периода имеется московский герой, немосковскому уже места нет…

Само по себе значительное внимание к личности Михаила Ярославича вполне оправданно. Если он не был, как показано выше, борцом с «ордынским игом», это не значит, что тверской князь являлся малозначительной фигурой. Это был видный политический деятель своей эпохи. Он очень много сделал для укрепления Тверского княжества; значителен его вклад в развитие местной культуры. Но с «игом» Михаил Ярославич не боролся.

Как выяснено в предыдущей главе, в начале XIV в. борьбы за свержение власти ордынских ханов над Русью никто не вел: эта власть рассматривалась в те времена как легитимная. Позднее, согласно традиционной трактовке событий, московский князь Дмитрий Иванович, внук Ивана Калиты, бросает открытый вызов Орде. Противостояние Москвы с Ордой, начавшееся в 1374 г., завершается битвой на Куликовом поле в верховьях Дона 8 сентября 1380 г., в которой войска Дмитрия Ивановича наносят сокрушительное поражение войскам правителя Орды Мамая. Однако через два года, в 1382 г., новый правитель Орды хан Тохтамыш совершил поход на Русь. Дмитрий не успел собрать войска (понесшие большие потери в 1380 г.), и Тохтамышу удалось разорить Москву. После этого зависимость от Орды была восстановлена, выплата дани возобновлена.

Итак, за свержением ига в 1380 г. последовало его восстановление в 1382-м… Такая трактовка порождает, однако, ряд недоуменных вопросов.

Вторая половина XIV столетия была временем падения власти потомков Чингисхана в ряде регионов Евразийского материка. В 1350-е гг. прекратило свое существование государство Хулагуидов – потомков хана Хулагу, занимавшее территории Ирана и Закавказья, к власти на этих территориях вернулись правители местного происхождения. В 1360-е гг. в Китае была свергнута монгольская династия Юань и приведена к власти династия местного происхождения – Мин. Казалось бы, и деятельность Дмитрия Донского надо рассматривать в контексте этих событий. А что видим на самом деле?

Между признанием русскими князьями зависимости от монгольских ханов (40-е годы XIII в.) и разрывом Дмитрием Ивановичем вассальных отношений с Мамаем (это случилось в 1374 г.) прошло около 130 лет. Между походом Тохтамыша на Москву 1382 г. и ликвидацией ордынской зависимости (традиционно относимой к 1480 г.) миновало без малого 100 лет, т. е. почти столько же. Если считать, что Тохтамыш восстановил свергнутое «иго», то почему оно продержалось после этого столь долго, причем в условиях, когда Орда ослабевала, а к середине XV в. и вовсе распалась на несколько ханств, а Московское государство, наоборот, усиливалось? Может быть, поход Тохтамыша был событием, сопоставимым с нашествием Батыя? Никоим образом. Батый вел военные действия на Руси с 1237 по 1241 г., разорил огромную территорию (все русские земли, кроме Новгородской, Полоцкой и частично Смоленской), взял десятки городов. Тохтамыш находился в русских пределах всего около двух недель, кроме Москвы взял лишь три города (Серпухов, Переяславль-Залесский и Коломну), с Дмитрием Донским в бою не встречался. Так что же, может быть, надо объяснять сохранение зависимости в течение еще целого столетия какой-то неспособностью русских людей той эпохи на серьезную борьбу за освобождение, их «рабской психологией»? Традиционная трактовка событий московско-ордынских отношений в эпоху Дмитрия Ивановича, похоже, с неизбежностью приводит к такому невеселому выводу… Но при подобном объяснении непонятно, как наши предки сумели подняться на Куликовскую битву? Куда делась «рабская психология» на годы противостояния с Мамаем? Нет, никак не свести концы с концами…

Ситуация будет яснее, если уделить должное внимание обстоятельству, весьма важному для современников событий. Мамай, противник Дмитрия Ивановича в 1374–1380 гг., не принадлежал к потомкам Чингисхана. В силу этого он не мог стать ханом (по-русски – «царем»). С конца 1350-х гг. в Орде началась междоусобица – «замятня», как ее называли на Руси. Появилось несколько претендентов на престол. На этой волне и выдвинулся Мамай. Он имел титул эмира (бека), рассматривавшийся современниками как соответствие русскому «князь»: русские источники, собственно, и именуют Мамая «князем ордынским». К середине 1360-х гг. Мамай сумел взять под контроль западную часть Орды – к западу от Волги. В восточной же, заволжской части, продолжалась борьба, и ханы здесь постоянно менялись. Мамай, будучи всего лишь эмиром, вынужден был править от лица марионеточных ханов, которых временами менял по своему усмотрению.

В силу «нецарского» статуса Мамая противоборство с ним не колебало ставшее традиционным представление о законности власти хана Орды – царя – над Русью. Здесь расценивали ситуацию, при которой реальная власть в Орде находилась в руках не хана, а временщика, как нарушение нормы. «Царь ихъ не владѣяше ничимъ же, но всяко старѣишинство держаше Мамай»; «Некоему убо у них худу цѣсарюющу, но все дѣющу у них князю Мамаю» – писали о ситуации в Орде русские летописцы того времени[127]. Ханов, от лица которых правил Мамай, пренебрежительно именовали «Мамаевыми царями». Соответственно и борьба с Мамаем рассматривалась как выступление против незаконного правителя. Мамай был всего лишь «князем», т. е. равным русским князьям по статусу. Зачем подчиняться равному? И почему бы не воевать с ним?

Поэтому и Куликовская победа для людей того времени была отражением конкретного нашествия, но не свержением иноземной власти вообще. Когда к власти пришел природный хан (т. е. потомок Чингисхана) Тохтамыш (ранее утвердившейся в заволжской части Орды), добивший в конце 1380 г. бежавшего с Куликова поля Мамая, в Москве признали его верховенство[128]. Однако Дмитрий Донской не спешил возобновлять выплату дани, прекращенную в 1374 г. Следствием этого и явился поход Тохтамыша 1382 г.

Отношение к конфликту с Тохтамышем было на Руси совершенно иным, чем к конфликту с Мамаем. Если последний щедро награждается русскими книжниками той эпохи уничижительными эпитетами – он и «поганый», и «безбожный», и «злочестивый» (заметим, что его предшественников – законных «царей» – так не поносили), то по отношению к Тохтамышу ничего подобного не допускалось. Но особенно интересно, как современники мотивировали отъезд Дмитрия Ивановича из Москвы при приближении войск Тохтамыша.

Наиболее раннее летописное повествование следующим образом объясняет поведение великого князя: «Князь же велики Дмитреи Ивановичь, то слышавъ, что сам царь идеть на него съ всею силою своею, не ста на бои противу его, не подня рукы противу царя, но поеха въ свои градъ на Кострому»[129]. Это суждение летописца верно лишь в том смысле, что Дмитрий не стал принимать открытого сражения, а не в том, что он вообще отказался от сопротивления: великий князь не поехал на поклон к хану, не пытался с ним договориться; его двоюродный брат, герой Куликовской битвы Владимир Андреевич Серпуховский разбил ордынский отряд у Волока; по словам того же летописца, Тохтамыш «въскорѣ отиде» из взятой им Москвы, опасаясь контр– удара («слышавъ, что князь велики на Костроме, а князь Володимеръ у Волока, поблюдашеся, чая на себе наезда»)[130]. Фактически московские князья «стали на бой» и «подняли руку» против «царя». Они отказались только от встречи с ним в генеральном сражении.

Отъезд Дмитрия Донского из Москвы был обычным тактическим приемом правителей Средневековья: считалось (не только на Руси, по всей Европе), что они должны по возможности избегать сидения в осаде – наиболее пассивного вида военных действий. Москва была в то время (после постройки в 1367 г. белокаменного Кремля) неприступной крепостью. И взять ее штурмом Тохтамышу не удалось: хан достиг успеха обманом, выманив назначенного Дмитрием Ивановичем руководителя обороны города, литовского князя, внука Ольгерда Остея под предлогом переговоров, после чего он был убит, и ордынские войска ворвались в Москву. Но, как бы то ни было, тактический план великого князя не удался: Москва была разорена, следовательно, кампания проиграна. И в этой ситуации объяснение отказа от открытого боя нежеланием сражаться с «самим царем» оказывалось, видимо, лучшим в глазах общественного мнения оправданием для князя, более предпочтительным, чем, скажем, ссылка на очевидный факт недостатка сил после тяжелых потерь, понесенных в Куликовской битве[131].

Очевидно, таким образом, что представление об ордынском хане как правителе более высокого ранга, чем великий князь владимирский, как о его законном сюзерене, не было уничтожено победой над фактическим узурпатором власти в Орде Мамаем.

Взятие столицы противника – несомненная победа, и Тохтамыш выиграл кампанию. Но верно ли расценивать результаты конфликта с Тохтамышем как полное поражение Москвы, как это обычно и делается? Чтобы усомниться в этом, достаточно задать вопрос: почему же Тохтамыш оставил за Дмитрием великое княжение владимирское? Ведь ранее Мамай дважды – в 1371 и 1375 гг. – передавал ярлык на него тверскому князю Михаилу Александровичу. Причем если в первом случае он затем вернул великое княжение Дмитрию (ездившему к нему в Орду летом 1371 г. с богатыми дарами), то решение, принятое временщиком в 1375 г., сохраняло силу вплоть до Куликовской битвы. Сам тверской князь под давлением военной силы со стороны Дмитрия и поддержавшей его коалиции многих русских князей вынужден был в 1375 г. отказаться от великого княжения и обещал не претендовать на него впредь[132]. Однако не успел еще Тохтамыш покинуть после разорения Москвы пределов Руси, как Михаил нарушил договор с Дмитрием и поехал к хану, «ища великого княжения»[133]. Почему Тохтамышу не передать было ярлык тверскому князю?

Факт разорения ханом Москвы обычно несколько заслоняет общую картину результатов конфликта 1382 г. Тохтамыш не разгромил Дмитрия в открытом бою, не продиктовал ему условий из взятой в конце августа Москвы (напротив, был вынужден быстро уйти из нее, опасаясь контрудара). Более того, московско-ордынский конфликт разорением главного города Северо-Восточной Руси вовсе не завершился. И последующие события совсем слабо напоминают ситуацию, в которой одна сторона – триумфатор, а другая – униженный и приведенный в полную покорность побежденный.

Осенью того же 1382 г. Дмитрий Донской разорил землю рязанского князя Олега Ивановича, принявшего сторону хана во время его похода на Москву и указавшего ему броды на Оке. Той же осенью к московскому князю прибыл от Тохтамыша посол Карач. Целью приезда посла был явно вызов Дмитрия в Орду. Таким образом, сразу после ухода Тохтамыша из пределов Руси Дмитрий не отправил к нему даже посла, ожидая, когда хан сам сделает шаг к примирению. Не торопился великий князь и после приезда Карача – посольство в Орду отправилось только весной следующего, 1383 г. Причем сам Дмитрий не поехал – посольство, состоявшее из «старейших бояр», номинально возглавил его старший сын, 11-летний Василий.

Михаил Тверской тем временем уже полгода как пребывал в Орде, рассчитывая получить от Тохтамыша ярлык на великое княжение. Но планам этим не суждено было сбыться: хан выдал ярлык на Владимир на имя Дмитрия Ивановича. Более того, есть основания полагать, что именно в 1383 г. он признал великое княжение наследственным достоянием – «отчиной» московского княжеского дома. Остановимся на этом вопросе поподробнее.

Во второй духовной грамоте (завещании) Дмитрия Ивановича Донского, составленной незадолго до его кончины, весной 1389 г., «великое княжение», т. е. территория, подвластная Дмитрию как великому князю владимирскому, рассматривается как наследственное достояние московской династии: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великимъ княженьем»[134]. Предшественники Дмитрия – его отец Иван Иванович, дядя Семен Иванович и дед Иван Данилович Калита передавали по наследству только московское княжение. Выбор и утверждение великого князя владимирского со времен Батыя являлись прерогативой хана Орды. Со времен Ивана Калиты московские князья вроде бы фактически закрепили за собой великокняжеский престол – после смерти Ивана Даниловича в 1340 г. ярлык на великое княжение получил его сын Семен, после смерти Семена (1353) его брат Иван. Но это вовсе не означало, что ханы не могли передать Владимир другим князьям. И в 1360 г., вскоре после смерти Ивана Ивановича, тогдашний правитель Орды сделал великим князем не его сына Дмитрия (в ту пору девятилетнего), а суздальского князя (вновь получить ярлык на великое княжение для московского князя удалось в 1362 г.). Позже Мамай, как говорилось выше, дважды возводил в великокняжеский статус князя тверского. Закрепление великого княжения за московскими князьями справедливо оценивается в историографии как важнейшее политическое достижение Дмитрия Донского, но время и конкретные обстоятельства этого закрепления долгое время оставались непроясненными.

Передача великого княжения по завещанию не отменяла ханской санкции на него – ярлыка. И сын Дмитрия Василий I, и внук Василий II, и правнук Иван III вступали на великое княжение по ханским ярлыкам. Тем не менее преемники Дмитрия Донского явно не сомневались, что великое княжение не уйдет из рук московского княжеского дома. Об этом свидетельствует, кроме упомянутой передачи Дмитрием великого княжения сыну по завещанию (позднее так же поступали и Василий I, и Василий II), тот факт, что Василий Дмитриевич по смерти отца не ездил в Орду за ярлыком (как делали его предшественники), что не помешало приезду оттуда высокопоставленного посла, шурина хана Тохтамыша, который и возвел Василия на великокняжеский стол. Ясно, что объявление великого княжения наследственным достоянием московских князей было с их стороны актом не самозваным, а согласованным с Ордой. Это и позволило наследникам Дмитрия Ивановича быть уверенными, что князья других ветвей не станут претендовать на владимирский стол. Когда же и при каких обстоятельствах произошло признание со стороны Орды принадлежности великого княжения московской династии?

После того, как в 1362–1363 гг. Дмитрий Иванович утвердился на великокняжеском столе, началась борьба за признание великого княжения «отчиной», наследственным владением московских князей. Зимой 1364–1365 гг. суздальский князь Дмитрий Константинович, в 1360–1362 гг. занимавший великокняжеский стол, отказался в пользу московского князя от ярлыка на великое княжение, привезенного ему от одного из претендентов на власть в Орде, в обмен на поддержку в борьбе с братом Борисом за Нижний Новгород. Последующая попытка Москвы привести в свою волю тверского князя Михаила Александровича повлекла столкновение с Великим княжеством Литовским, чей правитель Ольгерд был женат на сестре Михаила; литовские войска дважды – в 1368 и 1370 гг. – доходили до стен Москвы.

В 1370 г. Мамай посадил на престол нового марионеточного хана – Мухаммед-Бюлека. Воспользовавшись этим, Михаил Тверской отправился в Орду с жалобой на московского князя. Результатом стала выдача Михаилу ярлыка на великое княжение. Дмитрий Иванович отказался признать ярлык, летом 1371 г. сам поехал к Мамаю и ценой богатых даров добился возвращения ему великокняжеских прерогатив. Михаил опять прибег к помощи Литвы и летом 1372 г. вместе с Ольгердом двинулся на Москву. Противоборствующие силы сошлись на Оке у Любутска, где было заключено мирное соглашение. Согласно его тексту, великий князь литовский признавал «великое княжение» «отчиной» Дмитрия Ивановича[135]. Полтора года спустя, зимой 1373–1374 гг., вынужден был отказаться от претензий на великое княжение Михаил Тверской.

Однако в 1374 г. «князю великому Дмитрию Московскому бышеть розмирие съ татары и съ Мамаемъ»[136]. Воспользовавшись этим, Михаил Тверской отправил в Орду своих послов, и в июле 1375 г. ему снова привезли от Мамая ярлык на великое княжение. В ответ Дмитрий Иванович двинул на Тверь соединенное войско признававших его власть князей (в него вошли все князья Северо-Восточной Руси, некоторые князья из Смоленской и Черниговской земель, а также новгородцы). Михаил вынужден был капитулировать. Согласно заключенному тогда московско-тверскому договору он признал великое княжение «отчиной» Дмитрия, а себя – его «молодшим братом», т. е. вассалом[137].

Таким образом, в 1375 г. Орда еще не признавала великое княжение наследственным владением московских князей, коль скоро был выдан ярлык на него представителю другого дома. Дату этого признания нужно искать в промежутке 1375–1389 гг.

В период правления в Орде Мамая, т. е. до осени 1380 г., такое признание было явно невозможно. Вплоть до Куликовской битвы Дмитрий Иванович и Мамай находились в состоянии войны. Ярлык, выданный в 1375 г. Михаилу Тверскому, отменен не был, и если бы Мамай одержал в 1380 г. победу, он, скорее всего, реализовал бы свое решение пятилетней давности. Следовательно, решение о закреплении отчинных прав на великое княжение владимирское за московскими князьями принимал Тохтамыш (занимавший престол хана Орды с 1380 по 1395 г.).

До войны между Тохтамышем и Дмитрием Донским 1382 г. этого, однако, произойти не могло. Поскольку Михаил Александрович Тверской отправился осенью того же года к хану, «ища великого княжения», ясно, что на тот момент ханского решения о закреплении его за московским княжеским домом еще не существовало. Тверской князь пребывал в Орде конец 1382 и почти весь 1383 год. Весной 1383 г. туда приехало московское посольство. В результате Тохтамыш выдал ярлык на великое княжение Дмитрию Ивановичу, в связи с чем во Владимир приезжал ханский посол Адаш. При этом тверской князь получил определенную компенсацию – Тверское княжество было выведено из-под верховной власти великого князя владимирского.

Итак, признание Тохтамышем наследственной принадлежности великого княжения московскому дому произошло не ранее 1383 г. Поскольку в последующие годы, вплоть до 1389-го (когда это признание нашло отражение в тексте духовной грамоты Дмитрия Донского), московско-ордынских переговоров на высоком уровне не проводилось, остается полагать, что Тохтамыш принял решение о предоставлении великого княжения владимирского в отчинное владение московским князьям именно в 1383 г., во время нахождения в Орде посольства, возглавляемого Василием Дмитриевичем. В чем причины такой щедрости хана?

Детали летописных сообщений о посольстве Василия Дмитриевича и последующих событиях позволяют полагать, что в ходе переговоров 1383 г. выплата долга по дани с территории великого княжества Владимирского была обещана при условии сохранения великого княжения за Дмитрием Ивановичем. Хан предпочел не продолжать конфронтацию с Москвой, учитывая ее явный перевес над другими княжествами Северо-Восточной Руси. Тохтамыш уже готовился вступить в борьбу со своим недавним покровителем – монгольским правителем Средней Азии Тимуром, и по-видимому, ему не хотелось оставлять в тылу сильного врага. Правда, одной рукой одарив Дмитрия, хан одновременно постарался его позиции ослабить. По его решению другие остававшиеся к этому времени самостоятельными княжества Северо-Восточной Руси – Тверское, Нижегородско-Суздальское и Ярославское – выводились из-под верховной власти великого князя владимирского. Тем самым старая система, при которой великим князем становился один из князей Северо-Восточной Руси, получавший определенные властные прерогативы в отношении правителей остальных княжеств, прекращала свое существование. Территория великого княжества Владимирского закреплялась за московскими князьями, они приобретали таким образом наследственный номинальный статус «великих князей всея Руси», но при этом другие княжества становились самостоятельными.

Таким образом, не было ни «свержения ига» в 1380 г., ни его «восстановления» в 1382-м. Неподчинение узурпатору Мамаю еще не привело к отрицанию верховенства ордынского хана – «царя». Его власть продолжала признаваться; попытка построить с законным ханом отношения без уплаты дани не удалась, но поражение от него не было катастрофой. Конфликт с Тохтамышем закончился обоюдовыгодным соглашением. С точки зрения тогдашнего мировосприятия было восстановлено традиционное положение: в Орде у власти законный правитель, ему уплачивается «выход» – дань.

В исторической памяти главным деянием великого князя Дмитрия Ивановича стала победа над Ордой Мамая на Куликовом поле. И это закономерно. Триумф на поле брани всегда заметнее, чем долгосрочные усилия. Но победа на Дону будет окружена тем ореолом, который привычен нам, много позднее самого этого события. Она превратится в символ мужества и воинской славы, будет создан целый цикл произведений, посвященных Куликовской битве; образы, с нею связанные, будут вдохновлять на защиту Отечества не одно столетие. Конкретное же политическое значение Куликовской победы было скромнее ее позднейшего символического значения. Точнее сказать – ее политическое значение понятно только в контексте всей деятельности Дмитрия Донского. Его главной целью было превратить великое княжение владимирское из объекта регулируемых Ордой притязаний правителей разных княжеств Северо-Восточной Руси в свое наследственное владение, объединить его с Московским княжеством в единое государственное образование. Он добился признания великого княжения своей «отчиной» со стороны Нижегородско-Суздальского княжества, Великого княжества Литовского, Тверского княжества. Оставалось главное признание – со стороны сюзерена, хана Орды. При Мамае этого достичь не удалось, началась московско-ордынская война, из которой Дмитрий вышел победителем[138]. И только при Тохтамыше эта цель была достигнута, как ни парадоксально – после конфликта, закончившегося в целом военным поражением для московского князя. В наследственном владении Дмитрия оказалась, помимо собственно Московского княжества, большая часть Северо-Восточной Руси. К «великому княжению» относились тогда города Владимир, Кострома, Переяславль-Залесский, Юрьев, Дмитров, Галич Мерский, Углич, а также Ростов, Стародуб и Белоозеро, где сохранялись местные князья, но на правах «служебных князей» великого князя[139].

Показателем возросшей мощи Москвы стали события конца 1383 – начала 1384 г. Тогда великий князь литовский Ягайло Ольгердович (в 1380 г. бывший союзником Мамая против Дмитрия Ивановича) заключил с Дмитрием Донским договор, по которому он должен был жениться на дочери московского князя, принять православие и даже быть «в воле» его, т. е. признать некоторую степень зависимости от Дмитрия. Правда, этот план не был реализован, поскольку Ягайло получил более выгодное предложение – жениться на польской королеве Ядвиге и (приняв католичество) сделаться королем Польши. Но само появление такого проекта говорит о степени влиянии Дмитрия Донского – наследственного теперь владетеля великого княжества Владимирского. Если же говорить об отдаленных последствиях объединения Московского и великого Владимирского княжеств, то оно создало основу государственной территории будущего единого Русского государства – России.

Подведем итог.

Дмитрий Донской не свергал «ордынское иго» в 1380 г., а хан Тохтамыш не восстанавливал его в 1382 г. Великий князь Дмитрий Иванович всю жизнь посвятил достижению не цели полного свержения ордынской власти, а цели превращения великого княжения владимирского в «отчину» московских князей. Необходимым условием этого превращения было признание его со стороны ордынского «царя», чья верховная власть над Русью продолжала в ту эпоху рассматриваться как легитимная. Дмитрию удалось добиться такого признания от хана Тохтамыша в 1383 г.

Вопрос, вынесенный в заголовок этой главы, любому, кто имеет хоть какое-то представление об отечественной истории, покажется странным. Со школьной скамьи все знают – ордынское иго пало в 1480 г. Ведь тогда произошло знаменитое «Стояние на Угре», когда войска великого князя московского Ивана III и хана Ахмата два месяца стояли по разные берега реки, не вступая в сражение. Затем хан отступил, и зависимость Москвы от Орды прекратилась.

Однако если вы обратитесь к историческим источникам конца XV столетия, то напрасно будете искать там трактовку событий 1480 г. как ознаменовавших освобождение от ордынской власти. Противостояние московских и ордынских войск на берегах Угры описано подробно, есть несколько вариантов повестей о нем. Но нигде не говорится не то что о падении многолетней зависимости, нет даже какой-нибудь более скромной констатации – например, что Иван III с этого момента перестал платить дань. Речь в источниках идет только об «избавлении» от конкретного нашествия.

Более того, трактовки событий 1480 г. как конца зависимости от Орды вы не встретите и в позднейшее время – ни в памятниках XVII столетия, ни в историографии XVIII в. Первым, кто связал их с падением «ига», был, в начале XIX столетия, Н.М. Карамзин. Завершая в своей «Истории государства Российского» рассказ о событиях на Угре, он написал: «Здесь конец нашему рабству»[140]. Но даже после Карамзина историки долгое время жестко не связывали освобождение от «ига» со «стоянием на Угре». Такая связь закрепилась в историографии только в XX столетии.

Правда, отражение похода Ахмата упоминается в связи с рассуждениями об избавлении от иноземной власти в двух памятниках середины – второй половины XVI в. Один из них – послание Ивану Грозному (по-видимому, руки его духовника Сильвестра), другой – «Казанская история», произведение о присоединении Казани к Русскому государству. Однако внимательное чтение убеждает, что в обоих памятниках освобождение не связывается именно и только с происшедшим в 1480 г.

В послании Сильвестра о походе Ахмата на Русь говорится в самых общих выражениях: «Гордый царь Ахматъ Болшия Орды[141] воздвигъ помыслъ лукавъ на Рускую землю, со многими орды, съ великими похвалами во многихъ силахъ вооружився, пришелъ на Русскую землю со множествомъ многимъ воинствомъ, великою гордостию дышуще, помысливъ высокоумиемъ своимъ и рече: избию все князи русские, и буду единъ властецъ на лицы всея земли, а не вѣдый, яко мечъ Божий острица на нь. И восхотѣ пленити всю Русскую землю…». Здесь нет ни одной конкретной детали, указывающей на то, что речь идет только о походе 1480 г. Далее упоминаются (также в общих выражениях) бегство и гибель Ахмата (он погиб в начале 1481 г. в результате нападения ногайских и сибирских татар) и последующее полное уничтожение Орды – она «без памяти разсыпашеся и погибоша» (в действительности Орда прекратила свое существование только в 1502 г.). И лишь затем констатируется: «А православныхъ великихъ князей Господь Бог рогъ возвыси и от нечестивыхъ поганыхъ царей свободи»[142].

В «Казанской истории» события излагаются в такой последовательности: Ахмат вступает на ордынский престол, посылает к Ивану III послов с требованием дани за прошлые годы, великий князь отказывается, и «царь» выступает в поход. В рассказе о походе упоминаются река Угра и ряд конкретных деталей событий 1480 г. (в том числе и дата). Но, кроме того, говорится о разорении Орды (в смысле оставленных Ахматом без защиты степных становищ) служившим великому князю касимовским ханом Нурдовлатом, братом крымского хана Менгли-Гирея, и князем Василием Ноздреватым. В 1480 г. ничего подобного не происходило. Возникновению такой легенды могли способствовать события, имевшие место совсем в другие годы. В 1471 г. вятчане (жители тогда еще самостоятельной Вятской земли), спустившись, как и Нурдовлат с Василием Ноздреватым по «Казанской истории», в судах по Волге, разорили Сарай – древнюю столицу Орды. В 1472 г. отступление Ахмата от Оки (в ходе его первого похода на Москву, о котором речь пойдет ниже) на Руси связывали, в частности, с боязнью, что служилые татарские «царевичи» великого князя Данияр (в то время державший город Касимов на Оке, позже отданный Иваном III Нурдовлату) и Муртоза «возьмут Орду» (оставшуюся без прикрытия степную ставку хана). В 1487 г. Иван III посылал Нурдовлата, а в 1490 и 1491 гг. его сына Сатылгана воевать Орду (до военных столкновений в эти годы дело не дошло). В 1501 г. на Орду ходил Василий Ноздреватый. Наконец, в 1502 г. с Ордой покончил брат Нурдовлата крымский хан Менгли-Гирей.

Далее в «Казанской истории» говорится об отступлении и гибели Ахмата и подводится итог: «И тако скончашася цари ординстии, и таковым Божиим промыслом погибе царство и власть великия Орды Златыя. И тогда великая наша Русская земля освободися от ярма и покорения бусурманского»[143].

Очевидно, что в послании Сильвестра и «Казанской истории» события московско-ордынских отношений при Иване III (от вступления Ахмата на ордынский престол, происшедшего во второй половине 60-х гг. XV в., до гибели Орды в 1502 г.) не расчленены во времени, и освобождение от «ярма» связывается не с одним из них, а с их совокупностью.

Если же обратиться к источникам конца XV столетия, обнаруживаются известия, никак не согласующиеся с тезисом о «ликвидации ига» в 1480 г.

Польский хронист Ян Длугош, умерший в мае 1480 г. (то есть до событий на Угре – они происходили осенью), в своей «Истории» под 1479 г. поместил (в связи с темой отношений Польши и Литвы с Москвой) весьма панегирическую характеристику великого князя московского Ивана III. Начинается она с утверждения, что Иван, «свергнув варварское иго[144], освободился со всеми своими княжествами и землями, и иго рабства, которое на Московию в течение долгого времени… давило, сбросил»[145]. Итак, «стояния на Угре» еще не было, а в Польше уже существовало убеждение, что Иван III покончил с властью Орды…

В 1474 г. Иван III провел переговоры с правителем Крымского ханства Менгли-Гиреем, враждовавшим с Ахматом. Был составлен проект договора о московско-крымском союзе. В нем не только нет намека на зависимость Москвы от Большой Орды, но Ахмат фигурирует как «вопчий недруг» Ивана и Менгли-Гирея. При этом московская сторона не соглашалась прекратить обмен послами с Ахматом, но примечательно, с каким обоснованием: «Осподарю моему пословъ своих к Ахмату царю как не посылати? – должен был сказать Менгли-Гирею посол Ивана III Никита Беклемишев, – или его послом к моему государю как не ходити? Осподаря моего отчина с ним на одном поле, а кочюет подле отчину осподаря моего ежелет; ино тому не мощно быть, чтобы межи их послом не ходити»[146]. Обмен посольствами не может быть прекращен, поскольку волею судеб Ахмат – сосед великого князя московского, кочует и кочует себе рядом с его владениями; никакой ссылки на многолетнюю зависимость… Поскольку правящие круги Крымского ханства о факте этой зависимости не могли не знать, следует полагать, что московская сторона дала понять – она более не признает отношений такого рода с Большой Ордой.

Наконец, в Вологодско-Пермской летописи (созданной современниками событий) говорится, что в 1480 г. Ахмат в ходе переговоров упрекал Ивана III в неуплате дани («выхода») девятый год[147]. Это означает, что дань перестала выплачиваться в 1472 г. Здесь пора наконец вспомнить, что поход Ахмата 1480 г. был вовсе не первым походом хана Большей Орды на Ивана III. До этого уже имели место два такого рода предприятия – в 1465 и как раз в 1472 г.

Ну и что тут такого, может спросить читатель. Ведь согласно традиционному представлению о русско-ордынских отношениях, хищники-ханы только и думали о том, как сходить походом на Русь, поразорять и пограбить, устрашить население… Однако факты говорят о другом.

Походы на Москву, возглавляемые самим правящим ханом Орды («самим царем», по выражению русских источников) – явление не просто редкое – уникальное. До эпохи Ивана III был всего один такой поход – Тохтамыша в 1382 г.[148] Итак, один поход «самого царя» за 220 лет, прошедших между основанием Орды и вокняжением Ивана III (1462), и три за 18 лет его правления! Вообще любые походы на Русь, санкционированные правителями Орды, были вызваны конкретными причинами – в первую очередь теми или иными нарушениями вассальных обязательств со стороны русских князей. Чисто грабительские набеги имели место, но исходили от ордынских группировок, не подчинявшихся центральной власти (в XV в., после распада Орды, таких было немало). Для правителя же, власть которого признается и которому исправно платится дань, посылать войска на верного вассала – нонсенс. Что уж говорить о походе, возглавляемом самим ханом, – для этого требовались более чем веские основания.

Поэтому факт выступления в 1465 г. на Москву хана Махмуда, старшего брата Ахмата (именно он тогда правил Большой Ордой), скорее всего, объясняется тем, что ранее, в 1463 г., Иван III присоединил к Москве без ханской санкции Ярославское княжество. Этот поход был сорван из-за нападения на Махмуда тогдашнего крымского хана Хаджи-Гирея (отца Менгли-Гирея). В последующие годы, когда к власти в Большой Орде пришел Ахмат, дань ей продолжала выплачиваться. Тем не менее в 1472 г. Ахмат двинулся на Москву. В чем причины этого шага?

В конце 1460-х годов Казимир IV, король польский и великий князь литовский, стал претендовать на сюзеренитет над Новгородом Великим (традиционно признававшим своим верховным правителем великого князя владимирского, то есть в XV в. – фактически московского). В Новгороде было немало сторонников перехода под «руку» Литвы: они, в частности, кричали на вече – «Не хотим за великого князя московского, ни зватися вотчиною его; вольные есмя люди Велики Новгород, а московъскии князь велики многи обиды и неправду над нами чинит!»[149] (запомним на всякий случай эти слова). В 1470–1471 гг. Казимир добивался у Ахмата союза против Ивана III и признания своих прав на Новгород. Летом 1471 г. в Краков прибыло посольство хана, по всей вероятности, с положительным ответом. Но было поздно: Иван III, о реакции хана на претензии короля не знавший, в июле 1471 г. нанес поражение новгородцам на реке Шелони и вынудил их признать его власть. Воля хана оказалась, таким образом, пустым звуком. После этого Ахмат и решил наказать своевольного вассала.

29 июля хан с крупными силами подошел к городу Алексину на правом берегу Оки. Гарнизон Алексина оказал упорное сопротивление и задержал противника на два дня. Когда город был взят и сожжен, на левом берегу Оки появились московские войска. Попытка татар переправиться через реку была отбита. И в ночь на 1 августа Ахмат поспешно отступил. Это отступление летописцы 1470-х гг. связывали с невиданным явлением – страхом «царя» перед русскими войсками: «и се и сам царь прииде на берег и видев многые полки великого князя, аки море колиблющися, доспеси же на них бяху чисты велми, яко сребро блистающи, и въоружены зело, и начат от брега отступати по малу в нощи тое, страх и трепет нападе на нь»; «и бѣ видѣти татаром велми страшно, такоже и самому царю, множество воа русского». Результат конфликта великокняжеские летописцы охарактеризовали как «победу» и «избавление» (замечу, что после «стояния на Угре» писали только об «избавлении»)[150].

Именно после отражения похода 1472 г. Иван III перестал выплачивать дань и начал переговоры с Крымом о союзе против Казимира и Ахмата. Это решение далось непросто – есть сведения о наличии в окружении великого князя лиц, выступавших за сохранение прежнего положения дел; сломать более чем двухвековую традицию признания хана Орды верховным владыкой Руси было трудно. Но для этого представился хороший повод – действия Ахмата выглядели как несправедливые, предпринятые при отсутствии какой-либо вины со стороны великого князя. Ведь поход Ивана III на Новгород московская сторона не могла рассматривать в качестве вины перед «царем», поскольку Новгородская земля издревле считалась «отчиной» великих князей, и Орда всегда это признавала. Вспомним теперь резоны, выдвигавшиеся в Новгороде в качестве оснований непризнания власти Ивана III: если носитель верховной власти чинит неправду и обиду, отношения с ним могут быть разорваны.

Однако, фактически прекратив отношения зависимости с Большой Ордой и заявляя об этом в контактах с третьими странами (Крымом и, судя по известию Длугоша, Польско-Литовским государством), московский князь стремился не делать резких движений в отношениях с самой Большей Ордой, рассчитывая оттянуть новое столкновение. В 1473–1475 гг. продолжался обмен послами с Ахматом. Но в 1476 г., когда пошел уже пятый год неуплаты дани, посол хана приехал в Москву с требованием Ивану III явиться к нему в Орду (вызова великого князя к хану не случалось до этого почти сто лет, со времен Тохтамыша). Великий князь не поехал, и тогда конфликт стал неизбежным.

Памятуя о неудаче 1472 г., Ахмат не выступал во второй поход до 1480 г., пока не договорился о военном союзе с Литвой. Незадолго до этого в Москве велась работа над великокняжеским летописным сводом. В ней участвовал (а возможно, и возглавлял ее) виднейший писатель той эпохи – Пахомий Серб, автор многих житий святых. В этом своде[151] последовательно проводилась антиордынская позиция. Были опущены имевшиеся в более ранних летописях – его источниках – места, указывающие на зависимость Руси от Орды; в Повести о нашествии Тохтамыша были пропущены слова, мотивировавшие отъезд Дмитрия Донского из Москвы в Кострому нежеланием противостоять «самому царю»; появились уничижительные эпитеты по отношению к основателю Орды Батыю (чего ранее в литературе Северо-Восточной Руси не было), Тохтамышу (ранее также не встречаются) и к современному, ныне находящемуся у власти «царю» (что прежде тоже не допускалось) – Ахмату. Помимо этого, в свод 1477 г. были включены две особые повести, рассказывающие об отражении нашествий могущественных восточных «царей».

Одна из них – «Повесть о Темир-Аксаке». В ней рассказывается о подходе к русским пределам в 1395 г. монгольского правителя Средней Азии Тимура (громившего тогда Тохтамыша) и его отступлении благодаря заступничеству чудотворной Владимирской иконы Божьей Матери. Другая – написанная Пахомием Сербом «Повесть о убиении Батыя». В ней, вопреки исторической реальности (основатель Орды умер своей смертью в середине 1250-х гг.), утверждалось, что Батый был убит в 1247 г. во время похода в Венгрию православным венгерским королем Владиславом. Целью обеих «Повестей…» было показать, что при условии крепости веры можно одерживать победы и над непобедимыми «царями»: Батыем, разорившим Русь и установившим ее зависимость от Орды, и Тимуром – победителем разорителя Москвы Тохтамыша[152].

Таким образом, сторонники независимости Москвы от Орды в окружении Ивана III вели активную «идеологическую» подготовку к отражению нового нашествия Ахмата, целью которой было убедить колеблющихся – против «царя» можно сражаться и можно «царя» одолеть.

Летом 1480 г. Ахмат, наконец, двинулся на Москву, и произошло двухмесячное «стояние на Угре», реке, отделявшей московские владения от литовских, противостояние, в ходе которого ни одна из сторон не предприняла решительных действий. Но Казимир IV так и не пришел на помощь Ахмату, и в начале ноября, с началом холодов, хан увел войска в степь.

Таким образом, фактическое прекращение отношений зависимости с Ордой произошло в 1472 г., после первого похода Ахмата на Москву. В 1480 г. имело место не «свержение ига», а попытка хана Большей Орды восстановить власть над Московским великим княжеством, к тому времени уже не признаваемую. Поход хана был на сей раз основательнее подготовлен, но все равно не принес успеха. После отступления Ахмата и его скорой (январь 1481 г.) гибели в результате нападения сибирских татар и татар Ногайской Орды Большая Орда была уже не в силах претендовать на сюзеренитет.

Непризнание ордынской власти произошло в условиях, когда начала действовать идея перехода к московскому великому князю из павшей (в 1453 г.) Византийской империи царского достоинства, несовместимого с подчинением ордынскому «царю»[153]. Уже Василий II неоднократно именуется царем, а Иван III в январе 1474 г. назван так в официальном документе – договоре Новгорода с дерптским епископом[154] (не случайно это произошло вскоре после отражения похода Ахмата 1472 г.). Таким образом, освобождение совершилось тогда, когда начала преодолеваться прочно укоренившаяся «ментальная установка» о законности верховной власти хана Орды над Русью, причем совершилось почти бескровно (хотя Орда в 1470-е годы переживала последний всплеск своего военного могущества).

В мировой практике обретение страной независимости принято относить ко времени, когда освобождающаяся от иноземной власти страна начинает считать себя независимой, а не ко времени, когда эту независимость признает «угнетающая сторона» (так, в США годом обретения независимости считается 1776, хотя война за освобождение продолжалась после этого еще семь лет, причем с переменным успехом, и Англия признала независимость своих североамериканских колоний только в 1783 г.). Поэтому если ставить вопрос о дате начала независимого существования Московского государства (с конца XV столетия получившего название Россия), предпочтение следует отдать не 1480, а 1472 г.

Эпоха XIV–XV столетий в отечественной истории традиционно оценивается как период складывания единого государства, как время объединения русских земель вокруг Москвы. В Московское государство, с конца XV столетия получившее название Россия, вошли восточные и западные русские территории, до Батыева нашествия составлявшие Суздальскую, Новгородскую, Муромскую и частично Черниговскую земли. Территория бывшей Суздальской земли полностью оказалась под московской властью после присоединения Тверского княжества в 1485 г. Новгородская земля была присоединена в 1471 г., Муромская – в 1392-м. К концу XV в. сохраняла еще формальную самостоятельность Рязанская земля (она войдет в состав Российского государства только в 1521 г.), а также выделившаяся к XIV столетию из Новгородской Псковская земля (она будет присоединена в 1510 г.), но обе находились под политическим контролем Москвы. Территории же южные и западные, те, что в домонгольский период входили в состав Киевской, Черниговской (частично), Переяславской (Переяславля Южного), Смоленской, Волынской, Полоцкой и Пинской земель, оказались в составе Великого княжества Литовского. Это государство возникло в XIII в. на территории этнической Литвы (Аукшайтии и Жемайтии) и вскоре стало присоединять к себе русские земли. К началу XIV столетии под властью Литвы оказались граничащие с ней непосредственно Полоцкая и Пинская земли, к середине XIV в. – Волынь[157], в 1360-е гг. – Киевская, Переяславская и большая часть Черниговской земель, в начале XV в. – Смоленская земля. Таким образом, древнерусские, восточнославянские территории к концу XV столетия были поделены между двумя крупными государствами – Московским и Литовским.

В исторической литературе это расширение владений московских и литовских князей за счет соседних с первоначальными территориями их княжеств русских земель оценивается по-разному. Можно, немного упрощая, выделить три подхода[158].

1. Московские князья объединяют Русь, противостоя ордынскому «игу»; Литва же, воспользовавшись ослаблением русских земель в результате монгольского нашествия и ордынского «ига», осуществляет экспансию на них и захватывает те земли, что оказались послабее.

2. Деспотическая Москва, опираясь на Орду, осуществляет экспансию на русские земли; некоторые из них, стремясь освободиться от ордынского «ига», переходят под власть литовских князей, несоизмеримо более мягкую, чем московская.

3. Своего рода компромиссный подход: в Восточной Европе было два центра объединения русских земель – Москва и Вильно[159].

При этом сторонники всех трех подходов исходили из того, что на Восточноевропейской равнине в XIV–XV вв. шли закономерные объединительные процессы. Никто не задавался даже вопросом: а почему вообще понадобилось формирование крупных государств?

Вспомним: накануне Батыева нашествия на Руси существовало 12 «земель», как их тогда называли, – Киевская, Черниговская, Волынская, Галицкая, Смоленская, Суздальская, Новгородская, Полоцкая, Переяславская, Рязанская, Муромская, Пинская. Большинство из них были далеко не маленькими государственными образованиями – с хорошее западноевропейское королевство. В конце же XV в. на их месте видим два государства, именовавшихся «великими княжениями» – Московское и Литовское, плюс, в качестве рудиментов старой системы, земли Рязанская и Псковская, но обе под контролем Москвы. Причем такая двухполюсная политическая структура на восточнославянской территории определилась еще к концу XIV столетия – уже тогда Литовское и Московское государства намного превосходили по своему могуществу остальные политические образования, хотя в то время еще существовали Тверское, Смоленское, Ярославское княжества, фактически самостоятельная Новгородская земля. То есть за два с небольшим столетия, с середины XIII по конец XV в. в Восточной Европе произошел грандиозный территориальный передел. Заметим – произошел он именно в тот период, когда доминирующее положение в регионе занимал улус Джучи – Орда.

Почему же исследователи не задавались вопросом о причинах этого передела? Во-первых, потому, что преимущество крупных государств над небольшими[160] признавалось априорно. Историки жили и работали в Российской империи, потом в Советском Союзе. Исходя из масштабов современных им границ, казалось, что два государства на восточнославянской территории – и то многовато, что естественная, «правильная» ситуация – это когда все восточные славяне живут в одном государстве, как ныне. Тем более что ведь это было уже когда-то, до наступления «раздробленности», в «Киевской Руси». И дробление на земли виделось временным историческим «вывихом». Он стал исправляться в XIV–XV вв., и это вполне естественно…

Во-вторых, сыграло роль убеждение, что объединительные процессы начались еще до Батыева нашествия, в Северо-Восточной Руси (как вариант – в Северо-Восточной Руси и в Юго-Западной Руси – Галицко-Волынской земле), и затем им надо было только «возобновиться». При таком взгляде «объединительные процессы» смотрелись как нечто перманентное: ведь получалось, что стоило Руси распасться к XII столетию, как тут же (где-то при Андрее Боголюбском, т. е. в том же столетии) начался обратный процесс – объединение! Действительно, получалось, что «раздробленность» – это какое-то историческое «извращение», которое сразу же стали стремиться устранить, а система самостоятельных земель – нечто зыбкое, нестабильное.

В главе 6 уже говорилось, что такое представление ошибочно. Никакого объединения русских земель вокруг Суздальской земли в домонгольскую эпоху не происходило. Суздальские князья участвовали, наряду с черниговскими, смоленскими и волынскими, в борьбе за столы, не закрепившиеся за особыми княжескими ветвями – киевский и новгородский, но не претендовали на земли, за определенными ветвями рода Рюриковичей закрепленные, – это было в домонгольскую эпоху не принято. Ни владимирский князь, главный князь Суздальской земли, ни его родственники в принципе не могли претендовать на столы в соседних землях – Черниговской и Смоленской, причем как на главные столы, так и на второстепенные. Другого же называемого в историографии «кандидата» на роль объединителя – Галицко-Волынской Руси – в домонгольскую эпоху просто не было. Часто встречающаяся дата начала ее существования – 1199 г. – не может быть сочтена убедительной. Действительно, тогда волынский князь Роман Мстиславич овладел Галичем, где прервалась местная династия. Но после его гибели в 1205 г. за галицкое наследство началась борьба, в которой участвовали, помимо волынских князей, князья черниговские, смоленские, поначалу и суздальские, а также венгры. Только в 1230-е гг. сыну Романа волынскому князю Даниилу два раза на короткое время удавалось захватывать Галич, лишь в 1239 г. он овладел им надолго, а закрепился в Галицкой земле только после 1245 г. Тот факт, что победу в длительной борьбе за галицкое наследство одержал сын Романа Мстиславича, владевшего Галичем в 1199–1205 гг., создает иллюзию, что единое Галицко-Волынское государство существовало с 1199 г., как бы с перерывом, занявшим три-четыре десятилетия, начиная с 1205 г.[161] Но на самом деле в этот «перерыв» Галицкая земля сменила нескольких владетелей, права которых были ничуть не хуже прав Даниила Романовича. Окончательно переход Галича к волынским князьям был закреплен признанием этого факта ханами Орды.

Земли XII – первой половины XIII столетия являлись стабильными политическими образованиями. Междоусобная борьба шла за «общерусские» столы (Киев, Новгород, с рубежа XII–XIII вв. – Галич) и внутри земель – за перераспределение волостей между членами одной княжеской семьи. На «чужие» земли, принадлежащие иной ветви, князья не посягали (за единичными исключениями), разве что могли спорить за пограничные территории, не имевшие стольных городов. Ситуация изменилась именно в ордынскую эпоху: тогда стали осуществляться присоединения «чужих» территорий. Их называли «примыслами».

Традиционно считается, что расширяли свою территорию Московское и Литовское княжества, а остальные политические образования были жертвами их экспансий (как бы к этим экспансиям ни относиться). Однако на самом деле «примыслы» осуществляли и многие другие князья. А именно: источники зафиксировали факты присоединения тех или иных территорий со стольными городами (т. е. государственных образований, того, что принято называть «княжествами») князьями переяславскими (Переяславля-Залесского), ростовскими, ярославскими, смоленскими, суздальскими, тверскими, рязанскими – всего 18 случаев! (в том числе, например, рязанские и суздальские князья сделали по четыре «примысла»).

Эти факты оставались в тени, поскольку расширение владений этих князей не привело к формированию на основе их княжеств крупных государств, более того, рано или поздно их собственные владения сами стали объектом «примысла» – московского или литовского. Над исследователями довлел конечный результат – победили-то в переделе территорий московские и литовские князья, значит, и важно изучать расширение именно их владений; а временное увеличение владений других князей не представляет интереса. Но современники событий ведь не знали, что через десятилетия или века на карте Руси останутся только Московское и Литовское государства… И внимание только к росту владений московских и литовских князей искажает общую картину. Общая же картина такова: за московскими князьями числится вдвое больше фактов приобретений территорий, чем за иными русскими князьями, но «примыслы», осуществленные последними, также были многочисленны. Поэтому прежде чем рассуждать о московской и литовской «экспансиях», надо признать – передел владений в ордынскую эпоху являлся не особенностью московской и литовской политики, а процессом всеобщим.

Но может быть, Москва была пионером в деле «примыслов», а другие княжества просто временно попытались ей подражать, но вскоре поняли несопоставимость своих возможностей в этом деле и перестали стремиться к увеличению своих территорий? Нет. Среди русских князей начало практике «примыслов» положили вовсе не московские. Их первые приобретения приходятся на рубеж XIII–XIV вв., когда к владениям Даниила Александровича, первого московского князя, удалось присоединить Коломну и Можайск – столицы княжеств из состава соседних земель, соответственно Рязанской и Смоленской. Но к этому времени другие князья осуществили уже немало приобретений. В состав великого княжения Владимирского отошло (в 1277 г.) Костромское княжество; Углицкое княжество переходило в 1280–1290-е гг. несколько раз из рук в руки – им овладевали ростовские, ярославские и великие владимирские князья; шла борьба (с 1290-х гг.) за Переяславское княжество – на него успели претендовать ярославский и великий владимирский князья; смоленские князья овладели (в середине 1290-х гг.) сильнейшим княжеством земли Черниговской – Брянским.

Лидерство московских, равно как и литовских князей по части «примыслов» определилось только к середине XIV столетия. Но даже после этого времени приобретение «чужих» владений не стало исключительно чертой политики только Москвы и Литвы. Так, рязанские князья делали приобретения вплоть до 1470-х гг.! С другой стороны, московские и литовские князья не всегда только расширяли свои владения, они знали и территориальные потери. В начале XIV в. к Москве был присоединен Переяславль-Залесский, но вскоре пришлось передать его в состав великого княжения (которым тогда владел тверской князь); присоединенный в 1310 г. Нижний Новгород затем оказался в составе великого княжения Владимирского, а в 1341 г. был передан Ордой суздальским князьям; в 1380-е гг., после поражения от Тохтамыша, Москве пришлось уступить Рязани ранее приобретенную на ордынской территории Тулу, вернуть Орде захваченные Дмитрием Донским татарские владения в земле мордвы; в начале XV в. был утерян в пользу Литвы только что присоединенный Козельск; будучи затем возвращен, в середине 1440-х гг. этот город вновь отошел к Великому княжеству Литовскому; несколько раз московские князья теряли приобретенную впервые в конце 1350-х гг. Ржеву, переходившую в результате этого то к Литве, то к Твери. Литовские князья соответственно также неоднократно теряли Ржеву; в 1430-е гг. они утрачивали Козельск и Тулу (ранее перешедшую к Литве от Рязанского княжества).

Механизмы «примыслов», основания, по которым делались приобретения, были разнообразны. Здесь и право великого князя на ставшие выморочными княжества, и право близкого родства с прежним князем, и передача ханом Орды по ярлыку – один из самых распространенных способов, «купля» – покупка (причем она могла подкрепляться санкцией Орды, а могла нет), передача территорий побежденного противника в качестве платы за союзническую помощь, передача князем своих владений под власть великого князя с переходом в статус князя «служебного», передача территории по договоренности между князьями, наконец, прямой захват силой. Например, Нижегородское княжество несколько раз переходило из рук в руки. В 1310 г. московский князь Юрий Данилович овладел им по праву своего ближайшего родства с предыдущим князем, не оставившим прямых наследников. В 1320 г., когда умер княживший в Нижнем Новгороде брат Юрия Борис, княжество отошло в состав великого княжения Владимирского. В 1341 г. хан Узбек своим ярлыком отдал Нижний Новгород суздальскому князю Константину Васильевичу. В 1392 г. хан Тохтамыш вручил ярлык на нижегородский стол великому князю московскому Василию Дмитриевичу. Но после этого еще трижды – в 1408, 1423 и 1445 гг. – ордынские ханы возвращали нижегородское княжение князьям суздальской династии.

В период до XV столетия подавляющее большинство «примыслов» осуществлялось при том или ином участии Орды. За это время из 40 приобретений, сделанных русскими князьями, для 29 имеются прямые или косвенные данные об ордынской санкции на территориальное изменение. Это могла быть или просто передача территории по ярлыку хана, или закрепление ярлыком «примысла», для которого были и иные основания – например, право великого князя на выморочные владения или купля.

Примечательно, что практически всегда, когда происходили «примыслы» русскими князьями русских же территорий, для этого наличествовали те или иные «правовые», с точки зрения той эпохи, основания. Они могли быть весьма зыбкими, но они были. Это могло быть право родства с прежним князем, право великого князя, договоренность князей, когда владетель княжества добровольно переходил в статус служебного князя по отношению к князю великому. Наконец, несомненно правовым основанием считался ханский ярлык – воля верховного правителя.

А как же случаи прямого захвата? – спросит читатель. Такие действительно были. Но захватывались чисто силовым путем территории, не принадлежавшие русским князьям! Это могли быть владения Орды: так, в 1370-е гг. московский князь Дмитрий Иванович и рязанский Олег Иванович захватили «места татарские» – владения Орды в земле мордвы; Дмитрий тогда же овладел Тулой, которая была поселением на ордынской территории. Это могли быть бывшие русские территории, захваченные Литвой. Показательный пример – Ржева. Некогда она была центром русского княжества (в составе Смоленской земли), затем, в конце 1350-х гг., была присоединена к литовским владениям, и после этого московские князья стали вести вооруженную борьбу за ржевские территории и несколько раз овладевали Ржевой.

Таким образом, московская экспансия, традиционно признаваемая «жесткой», силовой (причем независимо от того, как ее оценивает тот или иной автор – положительно или отрицательно), оказывается, всегда опиралась на правовые основания!.. Лишь после освобождения от ордынской зависимости московский великий князь, Иван III, провел присоединение двух крупных политических образований чисто силовым путем. Это были Новгородская земля (в 1478 г.). и Тверское княжество (в 1485 г.).[162] До этого сила если и применялась, то лишь как подкрепление в конкретных обстоятельствах решения, носившего «правовой» характер: так было, например, в Ростове в 1328 г. и в Нижнем Новгороде в 1392-м – в обоих случаях посылались военные отряды, приводившие недовольных к покорности, но основание присоединения было самое что ни на есть легитимное (по меркам тех времен) – ханский ярлык.

В главе 13 говорилось, что распространенный тезис о некоей особой поддержке московских князей Ордой фактами политической истории не вполне подтверждается. Оказывается, что не подтверждают его и наблюдения над тем, какова была доля «примыслов», осуществленных при участии Орды, от числа всех приобретений. У московских князей присоединения, сопровождавшиеся ордынской санкцией, составляют 47 % – менее половины. Другие же русские князья сделали с ордынской помощью 72 % приобретений (почти три четверти), в том числе князья Северо-Восточной Руси – 85 %…

До сих пор речь шла о «примыслах» русских князей. А что же литовские? Была ли экспансия Литвы действительно относительно «мягкой»? Спасала ли она русские земли от ордынского «ига»?

Нет, оказывается, литовская власть не несла освобождения от ордынской дани. Сохранился ярлык хана Тохтамыша великому князю литовскому (и одновременно польскому королю) Ягайло. В нем оговаривается продолжение выплаты ордынского «выхода» с русских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского. А позднее, уже в конце XV – начале XVI в., крымские ханы, считавшие себя наследниками Орды, продолжали выдавать великим князьям литовским ярлыки на русские земли, а те по-прежнему платили с них дань – в то время, когда Великое княжество Московское уже этого не делало! При переходе той или иной территории под власть литовских князей они заключали договоренности с Ордой, по которым в обмен на ханскую санкцию на присоединение обязывались продолжать выплачивать «выход».

Если посмотреть на способы литовских «примыслов», то никак не получится определить экспансию Литвы как мягкую. Присоединения русских территорий к Великому княжеству Литовскому часто делались путем прямого силового захвата. Силой были присоединены южная часть Черниговской земли (в 1360-е гг.), Киев (в начале 1360-х гг.), Смоленская земля (в 1395 г., а затем, после того как местные князья ненадолго вернули себе власть, в 1404 г.), Козельск (в начале XV в.).

Высокая доля «примыслов», осуществленных с санкции Орды, естественным образом порождает вопрос: а не была ли Орда инициатором передела владений, не стремились ли ордынские власти осознанно к демонтажу системы «земель», существовавшей на Руси – в целях укрепления своего господства? Ответ на этот вопрос следует все же дать отрицательный. Дело в том, что крайне редки случаи, когда ханы Орды выступали инициаторами территориальных изменений на Руси. Так было, по-видимому, с Брянским княжеством, переданным ханом Тохтой в середине 1290-х гг. смоленским князьям, и так было в случае, когда Узбек в 1341 г. выделил из состава великого княжения Владимирского Нижегородское княжество и передал его суздальскому князю. В остальных случаях инициатива исходила от русских (или литовских) князей. Орда только поддерживала эту инициативу[163]. Но, конечно, само по себе появление в Восточной Европе в 1240-е гг. центра верховной власти, расположенного вне русских земель, создавало возможности для территориального передела. Хан мог в принципе принять любое решение в отношении любого княжеского стола. На практике правители Орды обычно следовали нормам наследования, принятым на Руси: в огромном большинстве случаев княжеский стол переходил к законному преемнику. Но при возникновении тех или иных спорных ситуаций побеждал тот, кому удавалось подыскать какое-либо «правовое» основание и заручиться поддержкой при ханском дворе. Князья (русские и литовские) стали активно пользоваться этими возможностями.

Итак, процессы, шедшие на русских землях в XIV–XV вв., не могут быть определены только как «объединительные». Более того, вначале ни о каком стремлении к объединению речь не шла. Политические силы стремились, пользуясь ситуацией, расширить пределы своей власти. Передел территорий был явлением всеобщим; расширение владений именно и только московских и литовских князей оказалось в центре внимания историков потому, что с определенного времени именно они стали больше других преуспевать в этом деле, владения же других правителей сами в конце концов становились объектом «примысла». И только после закрепления за московскими князьями статуса владимирских великих князей, что было равнозначно «великим князьям всея Руси»[164], т. е. с конца XIV столетия, можно говорить об осознанном стремлении с их стороны к объединению всех русских земель под своей властью.

В Средневековой Руси, со времен Древнерусского государства вплоть до эпохи Петра I, существовали люди, находившиеся в полной собственности господ, говоря в категориях современной науки – рабы. Для их обозначения использовался главным образом термин холоп[165]. Холопы могли выполнять земледельческие работы, могли быть домашними слугами, нередко составляли вооруженную свиту знатного человека, могли занимать и административные должности в княжеском или боярском хозяйстве. Но всех их объединяло одно – они были бесправны с юридической точки зрения. За совершенные холопами правонарушения и преступления отвечали не они сами, а их господа, холопы не могли выступать в суде (за исключением особо оговоренных ситуаций), жизнь и имущество холопа были полностью во власти господина. Убийство господином своего холопа порицалось как грех перед Богом, но не считалось преступлением – «душегубством»[166].

В то же время с конца XV в., с княжения Ивана III, распространяется примечательное явление. Представители знати Московского государства – вначале бояре, а затем вообще все служилые люди в обращениях к государю – великому князю, позже царю – именуют себя его «холопами». То есть холопами называют себя люди, положение которых, конечно же, реально было очень далеким от положения настоящих холопов. При этом представители других слоев населения в обращениях к государю холопами себя не именуют. Крестьяне называли себя в челобитных на государево имя «сиротами твоими», а духовенство – «богомольцами твоими». Получается, что знать в XVI–XVII вв. определяла себя самым приниженным образом! Положение изменилось при Петре I, который в 1702 г. отменил все прежние обращения: отныне все подданные, независимо от сословного статуса, должны были называть себя в обращениях на высочайшее имя «рабами» его Величества. Это правило было отменено лишь при Екатерине II.

Интерпретация этих фактов кажется вроде бы очевидной. Самодержавная, деспотическая власть подавляла всех, и даже знать по отношению к самодержцу была бесправна, как рабы. Крестьяне фактически были рабами своих господ, а сами эти господа – рабами царя! Вот оно, «извечное холопство» русского народа, рабская душа его… Сразу вспоминаются слова Чернышевского, затем повторенные Лениным, о «жалкой нации, нации рабов», в которой «снизу и доверху все сплошь рабы», слова Чехова о «выдавливании из себя раба». Правда, названные авторы имели в виду Россию XIX и (Ленин) начала XX в., но ведь истоки явно ведут в Средневековье, и ярче всего проявляются в этом самоуничижении знати, которая сама себя именует «холопами» государя! Скажем, эффектная фраза Ленина (из статьи «О национальной гордости великороссов»): «Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство… такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам»[167] – это, конечно, о его современниках, но разве не подходит она к русскому боярину конца XV в., пресмыкающемуся перед великим князем, пишущему ему – «холоп твой имярек челом бьет»?

Некоторое сомнение может возникнуть, правда, если обратить внимание на уже отмеченный выше факт – что крестьяне, т. е. люди, намного более близкие по своему положению (особенно экономическому) к холопам, в челобитных на государево имя «холопами» не именовались, а называли себя куда менее уничижительно – «сироты». Получается, что вотчинники и помещики, т. е. господа крестьян, по отношению к государю – рабы, а зависимые от них люди – нет… Но в целом изложенная интерпретация самоименования представителей знати Московского государства «холопами» государя выглядит логичной. И она присутствует в той или иной мере во многих работах – исследовательских и научно-популярных.

Однако, если обратиться к историческим источникам, картина окажется совсем не такой простой. Начнем с самого, пожалуй, красноречивого примера.

В 1523 г. крымский хан Саадет-Гирей, только что вступивший на престол, прислал письмо великому князю московскому Василию III. Говоря в нем о своих отношениях с соседями, правитель Крыма писал: «И как салтан Сюлеймен Шаг – таков у меня брат есть, так же и астороканской Усейн-царь – то мне брат же, а и в Казани Саип-Гирей царь – и то мне родной брат, и с ыную сторону казатцкой царь – то мне брат же, а Агыш князь – мой слуга, а с сю сторону черкасы и тюмени – мои же, а король – холоп мой, а волохи – и то мои нутники и стадники» (выделено мной. – А. Г.)[168]. В этом перечне как «братья», т. е. равные по статусу крымскому хану правители, определены турецкий султан Сулейман I «Великолепный», астраханский, казанский и казахский ханы (в русском переводе – «цари»). Подчеркнуто более низкое, зависимое положение ногайского князя (мурзы) Агыша, северокавказских черкесов и татар, а также волохов (предков молдаван). «Король» же, упомянутый в письме – т. е. Сигизмунд I Старый, король польский и великий князь литовский, назван «холопом» Саадет-Гирея!

Исследователи, приводя данный текст, комментируют его как «несомненное бахвальство», «явно неправдоподобную картину». Однако что здесь неправдоподобно? В именовании соседних правителей «братьями», т. е. равными по статусу, ничего необычного нет (казанский хан Сахиб-Гирей выделен как «родной брат» тоже в соответствии с реальностью – он таковым Саадет-Гирею и приходился). Указание на зависимость от крымского хана части ногаев и населения Предкавказья также не противоречит действительности: своих ханов у этих народов не было, и правитель Крымского ханства, считавшегося главным наследником былой Орды, часто признавался ими номинальным сюзереном. Определение в качестве «нутников и стадников», т. е. торговцев скотом и пастухов хана, молдаван не тянет более чем на незначительное преувеличение, поскольку они зависели от турецкого султана – покровителя Саадет-Гирея. Таким образом, неправдоподобным бахвальством кажется именно и только определение короля Сигизмунда как «холопа» (русский термин здесь является переводом тюркского кул – «раб»). Действительно, назвать короля холопом – ну не хулиганство ли?..

Но в том-то и дело, что признать этот случай единичным проявлением какой-то нелепой дерзости хана Саадет-Гирея невозможно. Оказывается, что именований знатных людей, в том числе правителей государств, «холопами» в источниках конца XV – начала XVI в. немало.

Во-первых, так именовали себя в обращениях к крымскому хану крымские вельможи, а также те ногайские князья, которые признавали свою зависимость от Крыма. Во-вторых, так нередко называли… Ивана III – того самого правителя, по отношению к которому его собственные бояре начали именовать себя «холопами»! Кто называл таким образом великого князя московского? Это делали в политической переписке между собой его враги – хан Большей Орды, сын Ахмата, Ших-Ахмет (а также его главный вельможа Тевекель) и великий князь литовский Александр Казимирович. «Холопом» Иван III в их посланиях называется по отношению к ханам Большей Орды – Ших-Ахмету и его отцу Ахмату. Причем в одном послании 1502 г., отправленном Тевекелем Александру, утверждается, что Иван сам предложил Ших-Ахмету – «ратай (т. е. пахарь. – А. Г.) и холоп его буду»[169] (об этом факте мы еще вспомним ниже). Что это, просто злобная брань в адрес политического противника? Нет, поскольку «холопом» своим Ших-Ахмет называл в письме к Александру Казимировичу и бывшего тверского князя Михаила Борисовича, жившего в Литве и являвшегося в обстановке конфликта Москвы с Великим княжеством Литовским и Большей Ордой на рубеже XV–XVI вв. потенциальным союзником хана. Кроме того, есть и другие факты именования высокопоставленных лиц «холопами». Афанасий Никитин в своем «Хожении за три моря» (конец 1460-х – начало 1470-х гг.) дважды называет «холопами» видных индийских вельмож: в одном случае по отношению к султану Мухаммед-Шаху III, в другом – по отношению к его великому везиру. В 1483 г. правитель Грузии Александр в письме к Ивану III именует себя «холопом» московского великого князя.

Суммируя изложенные данные, можно констатировать три вещи. Во-первых, определение знатных лиц как «холопов» тех или иных правителей широко бытовало за пределами Руси, в других странах Восточной Европы: в Орде, Литве, Грузии[170]. Это значит, что оно не может восходить к внутрирусским социальным реалиям, не может быть уподоблением отношений правителя и знати отношениям господ и их рабов. Невозможно ведь предположить, что в столь разных по своим языкам и культуре государствах дружно бросились бы переносить на отношения между знатными людьми, правителями государств понятие, использующееся на Руси в сфере отношений рабов и их владельцев. Во-вторых, термин «холоп» использовался в межгосударственных отношениях: он обозначал зависимого правителя, «вассала». В-третьих, правителями, по отношению к которым другие носители власти определяли себя как «холопов», были по преимуществу ханы – по-русски «цари».

Но примеры именования знатных людей «холопами» уходят в гораздо более ранние времена, чем конец XV в. Сохранился подробный рассказ о споре, произошедшим в Орде в 1432 г. между московскими князьями – Василием II Васильевичем и его дядей Юрием Дмитриевичем: они выясняли перед ханом Улуг-Мухаммедом, кому должно принадлежать великое княжение. Согласно летописному тексту, боярин Василия И.Д. Всеволожский обратился к хану со льстивой речью, и начал ее так: «Государь волныи царь, ослободи молвити слово мне, холопу великого князя»[171].

Еще более ранние примеры находим в Галицко-Волынской летописи – памятнике второй половины XIII в. В 1245 г. князь Даниил Романович, владевший на тот момент Волынью и Галичиной, вынужден был поехать к Батыю, чтобы, признав зависимость от него, получить подтверждение своих владельческих прав. Рассказав об этом визите, летописец горестно восклицал: «О злѣе зла честь татарьская! Данилови Романовичю князю бывшу велику, обладавшу Русскою землею, Кыевом и Володимером (Владимиром-Волынским. – А. Г.) и Галичем со братом си, инѣми странами, ньнѣ сѣдить на колѣну и холопом называеться (вариант – называет и), и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять»[172]. Эмоциональный характер данного отрывка может создать впечатление, что здесь холоп является метафорой – «унизился, как холоп». Но по прямому смыслу текста речь идет о наименовании Даниила «холопом», после чего следует отнюдь не метафорическое «дани хотят». Если правильно чтение «называеться», то Даниил сам назвал себя «холопом» хана, если «называет и» (т. е. называет его, «и» здесь – не союз, а местоимение «он» в родительном падеже) – то его поименовал своим холопом Батый.

В рассказе той же летописи о походе монгольского полководца Бурундая в 1259 г. на Польшу через галицко-волынские земли подробно описан эпизод, происшедший под городом Холмом, принадлежавшим Даниилу Романовичу. Сам Даниил при приближении татар уехал в Польшу, а с войском Бурундая вынужден был пойти его брат Василько. Гарнизон и жители Холма затворились в городе. Бурундай, увидев, что Холм хорошо укреплен, послал Василька уговорить горожан сдаться. Он отправил с князем трех татар и толмача, знавшего русский язык. Василько из-под городской стены стал кричать: «Костянтине холопе, и ты, другии холопе Лука Иванковичю! Се город брата моего и мои, передаитеся!» При этом он применил хитрость – бросал вниз заранее заготовленные камешки, подавая знак, чтобы горожане не сдавались, а готовились защищаться. Один из тех, к кому князь обращался, Константин, понял знак и с притворным гневом погнал Василька от города. Татары передали Бурундаю содержание диалога, и тот ушел из-под Холма, отправившись в Польшу[173]. Лица, к которым обращался Василько Романович, – наместники Даниила в Холме. Холм был резиденцией Даниила, и его наместниками вряд ли могли быть люди холопского звания; про одного из них, Луку Иванковича, это можно утверждать со стопроцентной уверенностью, поскольку холоп не мог называться по отчеству; другой, Константин, по мнению ряда исследователей, отождествляется с одним из князей рязанского дома, пришедшим на службу к Романовичам. Почему же эти люди названы были Васильком «холопами»?

Здесь следует обратить внимание, что и речь Василька, и другой приведенный выше эпизод с именованием знатного человека «холопом» князя – речь боярина Ивана Всеволожского перед ханом в 1432 г. – были рассчитаны на восприятие со стороны ордынцев. Если вспомнить, что большинство определений знатных людей как холопов в конце XV – начале XVI в. (и именование «холопом» под 1245 г. Даниила Романовича) имеют в виду лиц, зависимых от ханов, становится ясным, что перед нами намеренное подражание терминологии, выражающей в Орде политическую зависимость. «Холоп» – это всего лишь перевод принятых в государствах – наследниках империи Чингисхана терминов, обозначающих людей, зависимых непосредственно от ханов.

Исходным здесь было монгольское слово «богол» – дословно «раб». Известно, что во времена Чингисхана оно применялось для обозначения политической зависимости. Человеку относительно незнатному имя ханского «богола» надо было заслужить – оно давалось за особые заслуги. Этим же наименованием определялись зависимые народы и – по отношению к монгольским ханам – их правители. Надо сказать, что эта терминология очень рано отразилась в древнерусских источниках – сразу же после первого столкновения с монголами в 1223 г., приведшего к поражению от них на реке Калке.

Тогда монгольский отряд во главе с Субудаем и Джебэ, выйдя через Закавказье в Северное Причерноморье, разгромил половцев. Половцы обратились за помощью к русским князьям. Монголы же прислали в Киев к князю Мстиславу Романовичу посольство с целью не допустить русско-половецкого объединения сил против них. Согласно изложению новгородского летописца, послы заявили русским князьям, что пришли не на них, а «на холопы и на конюси свое на поганыя половче»[174]. Очевидно, монгольские послы поименовали половцев именно своими «боголами», зависимой общностью, а русские перевели это слово как «холопы».

Любопытно соотнести этот эпизод с событиями, происшедшими почти три века спустя. Зимой 1501–1502 гг. Московское государство находилось в состоянии войны с Великим княжеством Литовским, союзной ему Большей Ордой хана Ших-Ахмета, а вдобавок и с Ливонским орденом. Союзник Ивана III – крымский хан Менгли-Гирей – большой активности пока не проявлял (позже, в мае-июне 1502 г., он пойдет на Большую Орду и нанесет ей решающее поражение). В этой ситуации Иван III направил в Большую Орду посольство во главе с ясельничим Давыдом Лихоревым. Цель посольства была попытаться оторвать Ших-Ахмета от союза с Литвой. Для этого Иван III соглашался (притворно, конечно) на признание своей зависимости от хана Большой Орды; туда была привезена (после 30-летнего перерыва!) дань. По словам второго человека в Большей Орде князя Тевекеля, зафиксированным в его письме великому князю литовскому Александру, Иван III обещал хану: «Ратай и холоп его буду»[175] Вспомним: в 1223 г. скотоводы-половцы были названы «холопами и пастухами». А в 1502 г. правитель земледельческого народа называет себя «пахарем и холопом» хана. Перед нами явно «русские следы» одной и той же терминологии, обозначавшей в монгольской традиции зависимость земледельческих и скотоводческих обществ и их правителей от ханов.

По-видимому, вначале монгольским богол, а затем, по мере утверждения в Орде тюркоязычия, его тюркским эквивалентом кул определялись по отношению к ханам Орды в числе прочих зависимых правителей русские князья: летописный рассказ о поездке Даниила Романовича в 1245 г. к Батыю донес сведения об одном из первых случаев такого определения, а именование Ивана III «холопом» хана Большой Орды в ордынско-литовской переписке конца XV–XVI в. является запоздалым отголоском завершающего этапа зависимости русских князей от ордынских «царей».

Итак, исходное значение термина «холоп» по отношению к знатному лицу – «правитель, зависимый от хана», по-русски – «царя». Определение таким образом знатных людей по отношению к русским князьям следует признать подражанием ордынской терминологии.

Поэтому именование польского короля «холопом» в письме крымского хана в Москву 1523 г. перестает выглядеть шокирующим. Как великий князь литовский, Сигизмунд I владел западными и южными русскими землями, которые и после своего перехода под литовскую власть в XIV в. продолжали, как говорилось в главе 14, платить дань Орде. Крымские ханы считали себя главными наследниками Орды и с 1460-х годов выдавали великим князьям литовским на эти земли ярлыки. В частности, Сигизмунд I, взойдя на престол, получил (в 1507 г.) такой ярлык от отца Саадет-Гирея – Менгли-Гирея. Таким образом, во всяком случае с крымской точки зрения, король владел русскими землями по ханскому пожалованию, и поэтому являлся на них вассалом хана, то есть, по принятой в Орде и государствах – ее наследниках терминологии, «кулом», в переводе на русский – «холопом».

Но остается вопрос: почему в Московском государстве в конце XV в. от единичных подражаний ордынской терминологии перешли к обязательному именованию знатным человеком себя в обращениях к правителю «холопом» государя?

Из дошедших до нас источников следует, что московские бояре начали последовательно определять себя по отношению к великому князю в качестве «холопов» между 1474 и 1489 гг. В 1474 г. князь Даниил Холмский в крестоцеловальной записи на верность Ивану III называет себя «слугой» великого князя. За последующий 15-летний период документов с обращениями представителей знати к великому князю не сохранилось. А с 1489 г. в различных источниках – посланиях Ивану III от его наместников в городах, от московских послов в иных государствах, в тех же крестоцеловальных записях – присутствует уже обращение «холоп твой». Итак, 1470-е или 1480-е гг. – вот время утверждения этого обращения.

А это была эпоха, когда Иван III обрел независимость от ордынского «царя» (см. об этом главу 13) и сам начал претендовать на царское достоинство. Что означало в свете этих претензий московского государя именование лиц из его окружения «холопами»? Оно означало, что зависимые от Ивана знатные люди начинают именовать себя так, как было принято называть вассалов «царя»! Ни о каком уничижении не может быть и речи: называясь «холопами» великого князя, московские бояре подтверждали тем самым его новый, высший политический статус – независимого «царя».

Другое дело, что впоследствии, начиная с эпохи Ивана Грозного, совпадение определения служилых людей как «холопов» государя с наименованием людей несвободных способствовало развитию представлений о приниженном положении знати по отношению к правителю. Складывание системы крепостного права, после которого большинство рядового населения по своему юридическому положению стало много ближе к холопам, чем ранее, оказало, несомненно, серьезное воздействие на ментальность всех слоев населения. Но изначально определение знатными людьми себя в качестве «холопов» государя не имело целью уничижение знати. Оно было направлено в первую очередь на повышение статуса великого князя. А кроме того, как ни парадоксальным это может показаться, такое обращение к государю поднимало статус и самих представителей знати. Ведь кого прежде (да и в современных эпохе Ивана III государствах – наследниках Орды) именовали «холопами» ханов («царей»)? Князей. Следовательно, те, кто именовался «холопами» царя московского, тем самым приравнивались к князьям. Какое уж тут «самоуничижение»…

Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси XIV – начала XVI в. Т. 1–3. М., 1952–1964.

Грамоти XIV ст. Киïв, 1974.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 1–5. М., 2009–2010.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950.

Казанская история. М.; Л., 1955.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989.

Кучкин В.А. Пространная редакция Повести о Михаиле Тверском // Средневековая Русь. Вып. 2. М., 1999.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М., 1982.

Памятники русского права. Вып. 1–3. М., 1952–1955.

Повесть временных лет. Ч. 1, 2. М.; Л., 1950; изд. 2-е. СПб., 1996.

Полное собрание русских летописей. Т. 1. М., 1997 (Лаврентьевская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 2. М., 2001 (Ипатьевская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. М., 2000 (Новгородская Четвертая летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922 (Рогожский летописец).

Полное собрание русских летописей. Т. 18. М., 2007 (Симеоновская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 25. М.; Л., 1949 (Московский летописный свод конца XV века).

Полное собрание русских летописей. Т. 26. М.; Л., 1962 (Вологодско-Пермская летопись).

Приселков М.Д. Троицкая летопись Реконструкция текста. М.; Л., 1950.

Сборник Русского исторического общества. Т. 41. СПб., 1884; Т. 95. СПб., 1895.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1 (I–VI вв.). М., 1991; Т. 2 (VI–IX вв.). М., 1995.

Слово о полку Игореве. М.; Л., 1950 (серия «Литературные памятники»).

Слово о полку Игореве. Л., 1967 (Библиотека поэта, большая серия).

Слово о полку Игоревѣ, Игоря, сына Святъславля, внука Ольгова. М., 2002.

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 1. М., 2007.

Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986.

Lietuvos metrika (1427–1506). Kniga № 5. Vilnius, 1993.

Алексеев Ю.Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989.

Буданова В.П., Горский А.А., Ермолова И.Е. Великое переселение народов: этнополитические и социальные аспекты. М., 2011.

Горский А.А. Древнерусская дружина. М., 1989.

Горский А.А. «Слово о полку Игореве» и «Задонщина»: источниковедческие и историко-культурные проблемы. М., 1992.

Горский А.А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. и отношения с Ордой // Отечественная история. 1996. № 3.

Горский А.А. Москва и Орда. М., 2000 (2-е изд. М., 2016).

Горский А.А. «Всего еси исполнена земля Русская…»: Личности и ментальность русского Средневековья. М., 2001.

Горский А.А. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001 г. М., 2002.

Горский А.А. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004.

Горский А.А. О «феодализме»: «русском» и не только // Средние века. М., 2008. Вып. 69. № 4.

Горский А.А. Титулование «всея Руси» и русские князья XI – ХIII вв. // Михаил Ярославич Тверской – великий князь всея Руси. Тверь, 2008.

Горский А.А. О старом и новом «скептицизме» в вопросе о подлинности «Слова о полку Игореве» // Вестник истории, литературы, искусства. Т. 7. М., 2010.

Горский А.А. От земель к великим княжениям: «примыслы» русских князей второй половины XIII–XV в. М., 2010.

Горский А.А. Политическое развитие Средневековой Руси: проблемы терминологии // Средневековая Русь. Вып. 11. М., 2011.

Горский А.А. Первое столетие Руси // Средневековая Русь. Вып. 10. М., 2012.

Горский А.А. Возникновение Руси в контексте европейского политогенеза конца I тысячелетия н. э. // Русь в IX–XII вв.: общество, государство, культура. М., 2014.

Горский А.А. «Тогда вступи князь в златое стремя…»: Личности и тексты Русского Средневековья. М., 2018.

Горский А.А. «Бещисленыя рати и великия труды…»: проблемы русской истории X–XV вв. М., 2018.

Горский А.А. Русское средневековое общество: историко-терминологический справочник. М., 2019.

Горский А.А. О времени появления прозвищ у князей русского Средневековья // Средневековая Русь. Вып. 14. М., 2020.

Горский А.А., Кучкин В.А., Лукин П.В, Стефанович П.С. Древняя Русь: очерки политического и социального строя. М., 2008.

Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953.

Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975.

Древняя Русь: город, замок, село. М., 1985.

Егоров В.Л. Золотая Орда перед Куликовской битвой // Куликовская битва. М., 1980.

Зализняк А.А. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста. М., 2004; 2-е изд. М., 2007; 3-е изд. М., 2008.

Зимин А.А. Слово о полку Игореве. М., 2006.

История спора о подлинности «Слова о полку Игореве»: Материалы дискуссии 1960-х годов. СПб., 2010.

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 2–3. М., 1991.

Ключевский В.О. Соч. Т. 1. М., 1987.

Козлов В.П. Кружок А.И. Мусина-Пушкина и «Слово о полку Игореве». М., 1988.

Литаврин Г.Г. Славинии VII–IX вв. – социально-политические организации славян // Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. М., 1984.

Кучкин В.А. Повести о Михаиле Тверском. М., 1974.

Кучкин В.А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой // Куликовская битва. М., 1980.

Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984.

Кучкин В.А. Дмитрий Донской // Вопросы истории. 1995. № 5–6.

Кучкин В.А. Договорные грамоты московских князей XIV века: внешнеполитические договоры. М., 2003.

Ловмяньский Г. Русь и норманны. М., 1985.

Максимович К.А. Происхождение этнонима «Русь» в свете исторической лингвистики и древнейших письменных источников // KANISKION: Юбилейный сборник в честь 60-летия профессора И.С.Чичурова. М., 2006.

Мункуев Н.Ц. Заметки о древних монголах // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977.

Назаров В.Д. Свержение ордынского ига на Руси. М., 1983.

Насонов А.Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940.

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951.

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. Пути развития феодализма. М., 1972.

От Нестора до Фонвизина: новые методы определения авторства. М., 1994.

Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982.

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.

Русь в IX–X веках: археологическая панорама. М., 2012.

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982.

Сборник Русского исторического общества. Т. 8 (156). М., 2003.

Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983.

Свердлов М.Б. Общественный строй Древней Руси в русской исторической науке XVIII–XX веков. СПб., 1996.

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. СПб., 2003.

Свердлов М.Б. М.В. Ломоносов и становление исторической науки в России. СПб., 2011.

Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982.

Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994;

Седов В.В. Славяне в раннем Средневековье. М., 1995.

Седов В.В. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2002.

Скрынников Р.Г. История российская. IX–XVII вв. М., 1997.

Славяне и скандинавы. Л., 1986.

Соловьев С.М. Соч. Кн. 1. М., 1988.

Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973.

Феннелл Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989.

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005.

Франклин С., Шепард Дж. Начало Руси: 750–1200. СПб., 2000.

Фроянов И.Я. Киевская Русь: очерки социально-экономической истории. Л., 1974.

Фроянов И.Я. Киевская Русь: очерки социально-политической истории. Л., 1980.

Царь и царство в русском общественном сознании. М., 1999.

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. М., 1960.

Шаскольский И.П. Норманская теория в современной буржуазной науке. М.; Л., 1965.

Призвание варягов. Гравюра Ф. Бруни

Князь Игорь собирает дань с древлян в 945 году. К.В. Лебедев

Древляне приносят дань князю Игорю. Миниатюра из Радзивилловской летописи

Битва древлянского войска против дружины князя Игоря. Миниатюра из Радзивилловской летописи

Пожалование Юрием Владимировичем Долгоруким (Киевским) сына Андрея Туровом и другими городами; отъезд Андрея Юрьевича на Пересопницкое княжение. Миниатюра из Радзивилловской летописи

Бегство половцев с поля боя и преследование их русскими войсками. Миниатюра из Радзивилловской летописи

Повесть о разорении Рязани Батыем. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Битва Александра Невского со шведами. Литография Б.А. Чорикова

Оборона Москвы от хана Тохтамыша. XIV век. М.А. Васнецов

Жилье восточных славян. С.В. Иванов

Христианство и язычество. С.В. Иванов

Съезд князей. С.В. Иванов

На сторожевой границе Московского государства. С.В. Иванов

Куликовская битва. Литография Б.А. Чорикова

Горский А.А. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004.

Горский А.А. Русское средневековье: Мифы и историческая действительность. М., 2010.

Горский А.А. Средневековая Русь: О чем говорят источники. М., 2016.

В раннее Средневековье этноним «славяне» звучал именно так – словене.

Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 8–12.

См., например: Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 26.

См.: Буданова В.П., Горский А.А., Ермолова И.Е. Великое переселение народов: этнополитические и социальные аспекты. М., 2011. С. 135–148.

Среди исследователей нет единого мнения, где обитали славяне до VI столетия, но большинство сходится на том, что накануне Расселения они занимали территорию между Средней Вислой и Средним Днепром.

См.: Литаврин Г.Г. Славинии VII–IX вв. – социально-политические организации славян // Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. М., 1984.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 50–51.

См.: Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 149–192.

Этот вывод распространяется и на территорию вероятного «старого» (до VI в.) славянского заселения – между Вислой и Средним Днепром, поскольку здесь также преобладают названия по местности обитания; миграции происходили и в этом регионе.

Этому отчасти способствовал автор «Повести временных лет», поместивший во вводной части своего произведения описание «зверинского образа» жизни древлян, северян, радимичей и вятичей. Но его целью было противопоставление их полянам – предкам киевлян, имевшим «обычай кроток и тих» (Повесть временных лет. С. 10–11).

Буданова В.П., Горский А.А., Ермолова И.Е. Великое переселение народов: этнополитические и социальные аспекты. С. 155–174.

Отметим, что слово «княжение», которым автор «Повести временных лет» обозначил этап в развитии общественной организации «славиний» Восточной Европы, есть точный древнерусский эквивалент англ. chiefdom – «вождество». То есть древнерусский книжник определил устройство восточнославянских догосударственных общностей тем же словом, что вошло в обиход современных этнологов, только восемью с половиной веками раньше…

«И идоша за море къ варягомъ, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зъвутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гъте, тако и си» (Повесть временных лет. С. 13). В Англии во время составления «Повести временных лет» (начало XII в.) у власти была династия норманнского происхождения (с 1066 г.), и еще ранее, с IX века, норманны заселяли целые области в Британии.

Поскольку на Западе Европы действовали, согласно источникам, викинги из Дании и Норвегии, то «на долю» Европы Восточной оставались свеи (шведы), наиболее к ней территориально близкие, и варяги, следовательно, в трактовке Байера – Миллера оказывались именно шведскими викингами в первую очередь.

Ее первый раунд окончился своеобразно: в результате дискуссии в Академии наук работа Миллера была признана ошибочной, и ее тираж подвергся уничтожению.

Именно поэтому упомянутый выше Б.А. Рыбаков в дореволюционной историографии выглядел бы «норманистом»: ведь он признавал, что варяги – это норманны. «Антинорманизм» же Рыбакова состоял в отрицании тезиса об образовании варягами Древнерусского государства.

Скандинавы, напомню, являются северной ветвью народов германской языковой группы.

Не случайно среди противников отождествления варягов с норманнами нет ни одного археолога, равно как и ни одного языковеда.

Не случайно у археологов суждения противников тождества варягов с норманнами вызывают лишь саркастический смех: как иначе могут реагировать на них люди, каждый полевой сезон обнаруживающие все новые захоронения со скандинавскими чертами?

См.: Котляр Н.Ф. В тоске по утраченному времени // Средневековая Русь. Вып. 7. М., 2007.

Характерной чертой современных работ этого направления являются брань и оскорбления в адрес оппонентов. Но этот «полемический прием», часто срабатывающий в политической пропаганде, в науке не действует.

Летописные даты за IX столетие условны: они реконструировались летописцами с опорой на отрывочные данные, в первую очередь из византийских источников. Если «Повесть временных лет» дает ставшую хрестоматийной дату «призвания» Рюрика – 6370 г. от Сотворения Мира (т. е. 862 от Рождества Христова), то в более раннем Начальном своде все события от «призвания» до утверждения Игоря и Олега в Киеве описаны под 6362 (854) г.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 105–107; Повесть временных лет. С. 12–14.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т.4: Западноевропейские источники. М., 2010. С. 18–21. Правитель Руси, согласно известию Бертинских анналов, носил восточный титул «хакан» (каган).

Там же. С. 22–24.

В принципе государственность может быть привнесена извне, но при одном условии: иноземцы должны стоять на существенно более высоком уровне развития, чем местное население. Между тем в Швеции, откуда выводят истоки древнерусской государственности сторонники крайней точки зрения, отрицающие ее славянские корни, государство складывается только в конце X – начале XI в. (а по мнению некоторых исследователей, и вовсе в XII столетии), т. е. позже, чем на Руси.

Во всяком случае летописный рассказ об убийстве древлянами киевского князя Игоря и о мести древлянам его вдовы Ольги рисует древлянское общество достаточно развитым; киевские князья имеют над древлянскими только одно преимущество – у них более сильные дружины (Повесть временных лет. С. 26–29).

Вероятность этого велика, особенно с учетом недавних археологических находок на территории Нидерландов (где располагались фризские владения Рёрика), указывающих на связи пребывавших там в третьей четверти IX в. норманнов с Восточной Европой (см.: Горский А.А. Возникновение Руси в контексте европейского политогенеза конца I тысячелетия н. э. // Русь в IX–XII вв.: общество, государство, культура. М., 2014).

Другое дело, что в течение всего X в. шла «подпитка» дружин киевских князей за счет вновь приходящих из Скандинавии (преимущественно из Швеции, судя по археологическим данным) викингов. Они нанимались киевскими князьями для военных походов, в первую очередь на Византию; часть из уцелевших после этого наемников возвращалась на родину, а часть оставалась на Руси, пополняя общественную верхушку.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 106.

Повесть временных лет. С. 13, 131 (примеч. II, 39), 149.

В древности и в раннее Средневековье языки иранской и индо-арийской групп (обе относятся, как и славянская и германская языковые группы, к индоевропейской языковой семье) были распространены шире, чем теперь, их представители обитали в том числе и на юге Восточной Европы. Так, к иранцам принадлежали кочевники, господствовавшие в степях Северного Причерноморья до Великого переселения народов – скифы, сарматы, аланы (потомками последних являются современные осетины).

Напомню, что именно так, а не «северяне», звучало первоначально название этой общности.

Повесть временных лет. С. 17–20, 23–26. Часто встречающегося в популярной литературе термина «русы» или «руссы» не существовало (ни с одним «с», ни с двумя). Было собирательное существительное русь, обозначавшее не только народ в целом, но и отдельные группы людей, к нему принадлежащих, и существительное единственного числа русин, которым именовали отдельного представителя «руси».

См.: Горский А.А. Политическое развитие средневековой Руси: проблемы терминологии // Средневековая Русь. Вып. 11. М., 2011.

Излишне говорить, что применяемые ныне в литературе названия «Древняя Русь» и «Древнерусское государство» являются условными терминами: ясно, что современники не именовали свою страну «древней». Но не было в ту эпоху и такого широко употребляемого ныне понятия, как «Киевская Русь» (хотя оно и не выдает свою искусственность так, как названия с эпитетом «древний»): этот термин появился под пером историков в конце XIX столетия.

Оговорка «так называемые» при употреблении термина «Рюриковичи» связана с тем, что хотя историческая традиция средневековой Руси признавала Рюрика родоначальником династии, русские князья в отношениях между собой Рюриковичами себя не называли; когда необходимо было сослаться на общего предка, вспоминали Владимира Святого или Ярослава Владимировича («Мудрым» не называю его не случайно – см. об этом главу 8).

В литературе киевский князь обычно именуется «великим князем». Но на самом деле такого официального титула у него не было, определение «великий» применялось лишь изредка для подчеркивания престижа конкретного князя. В особом титуле не было нужды, поскольку власть на Руси являлась монополией рода Рюриковичей: тот, кто считался «старейшим» в роде и занимал киевский стол, тот и был верховным правителем.

Повесть временных лет. С. 108.

См.: Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. С. 2, 5, 7, 11, 12, 13. С. 12, 20–21, 23–24, 31–39.

Часто встречающегося в литературе (и на исторических картах) понятия «Галицко-Волынская земля» в XII в. просто не существовало: было две земли – Галицкая и Волынская – с разными княжескими династиями; их объединение совершилось намного позднее, только в середине XIII столетия.

Понятия «Владимиро-Суздальское княжество», закрепившегося в литературе, в исторической реальности не было. В XI в. столицей северо-восточной волости Руси был Ростов. Затем, в начале XII столетия, первый самостоятельный ее князь, Юрий Владимирович Долгорукий, сделал своим стольным городом Суздаль, поэтому за его и его потомков владениями закрепилось название «Суздальская земля» (реже они именовались – по старой столице, оставшейся центром местной епархии – «Ростовской землей»). Сын Юрия Андрей Боголюбский перенес столицу еще раз – во Владимир-на Клязьме, но название «Владимирская земля» после этого не появилось.

Так, Черниговская земля включила в себя большую (но не всю) часть бывшей территории северян, часть территории радимичей и часть территории вятичей; на бывшей территории кривичей сложились две земли – Смоленская и Полоцкая, при этом первая включила в себя также часть радимичской и вятичской территории, а вторая – часть территории дреговичей.

Остается дискуссионным вопрос, к какому времени восходит узкое значение понятия «Русь». Ряд историков полагают, что оно охватывает древнее ядро государства, и восходит, таким образом, к IX столетию или даже более ранним временам.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. № 3. С. 14.

Слово «Россия» восходит к греческому, византийскому названию Руси – Ῥωσία. Так называли в Византии Русь-государство с X столетия. На самой же Руси такая форма названия начинает применяться только в XV в., после падения Константинополя под ударами турок (1453), когда Московское государство начинает осознавать себя наследником Византийской империи.

Такой перевод, впрочем, неточен, поскольку в домонгольский период «вотчиной» или «отчиной» называлось не частное крупное земельное владение, а любое владение, полученное от отца, в том числе княжеская волость (т. е. территория, которой князь управлял как глава государства, а не как частный землевладелец). Значение «частное земельное владение представителя знати» закрепляется за словом «вотчина» только в XIV–XV вв.

Согласно «Краткому курсу», все народы должны пройти пять формационных стадий: первобытное общество, рабовладение, феодализм, капитализм, коммунизм. Отсюда убежденность, что Русь не могла миновать рабовладельческую стадию.

Предпочтение, отданное ей тогдашними властями (зорко следившими за концептуальными спорами в исторической науке), возможно, было связано с тем, что при принятии версии о Киевской Руси как рабовладельческом обществе пришлось бы признать слишком заметное отставание ее в социально-экономическом развитии от стран Западной Европы, где уже господствовал феодализм.

Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953.

Черепнин Л.В. Русь: спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IX–XV вв. // Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. Пути развития феодализма. М., 1972.

Фроянов И.Я. Киевская Русь: очерки социально-экономической истории. Л., 1974; он же. Киевская Русь: очерки социально-политической истории. Л., 1980.

Беляков Г.Ф., Колесницкий Н.Ф. Симпозиум по проблеме генезиса феодализма // Вопросы истории. 1964. № 6. С. 164–165.

Бессмертный Ю.Л. Сеньориальная и государственная собственность в Западной Европе и на Руси в период развитого феодализма // Социально-экономические проблемы российской деревни в феодальную и капиталистическую эпохи. Ростов н/Д, 1980.

Reynolds S. Fiefs and vassals. The Medieval Evidence Reinterpreted. Oxford, 1994.

Гуревич А.Я. Феодализм пред судом историков, или о средневековой крестьянской цивилизации // Гуревич А.Я. История – нескончаемый спор. М., 2005.

Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 389.

В византийских источниках преобладало воспроизведение этнонима русь с долгим – о– Ῥῶς.

Греческий термин «пактиоты» указывает на отношения данничества.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 50–51.

Повесть временных лет. С. 13–14, 21, 26–29, 31, 38–39, 60, 74, 79–80, 127; Новгородская первая летопись… С. 103, 110.

См.: Горский А.А. Древнерусская дружина. М., 1989.

Погостами назывались центры административных округов в составе волостей; они служили пунктами сбора податей.

Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. М., 1976. С. 14–16, 141–146.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. № 81. С. 140–141.

См.: Горский А.А. Древнерусская дружина.

Флоря Б.Н. «Служебная организация» и ее роль в развитии феодального общества у восточных и западных славян // Отечественная история. 1992. № 2.

Кучкин В.А. Московское княжество в XIV в.: система управления и проблема феодальной государственной собственности // Общее и особенное в развитии феодализма в России и Молдавии. Проблемы феодальной государственной собственности и государственной эксплуатации (ранней и развитой феодализм). М.,1988; Чернов С.З. Домен московских князей в городских станах. 1271–1505 годы // Культура средневековой Москвы: Исторические ландшафты. Т. 2. М., 2005.

В Западной Европе (впрочем, далеко не везде) в определенный период существовала так называемая феодальная лестница, в которой было несколько ступенек: вассалы короля – герцоги и графы, их вассалы – бароны, вассалы баронов – рыцари.

Типологическую специфику общественный строй России приобрел после формирования к концу XVI столетия системы крепостного права.

Традиционное в литературе название «Золотая Орда» появляется в источниках только в XVI в., когда этого государства уже не существовало. В эпоху ордынского владычества на Руси применялся термин «Орда» без какого-либо определения.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. № 78. С. 133.

Сказание о князьях Владимирских. М.; Л., 1955. С. 161–165, 174–178.

Примечательно, что в фольклоре, т. е. в народном представлении, Иван Грозный обрел царский титул именно после взятия Казани, т. е. после покорения «царства».

Петр I, объявив себя в 1721 г. «императором», а Россию – «империей», с точки зрения внутрирусской не вносил ничего нового: произошел просто перевод титула «царь» на западный манер. Эта акция преследовала внешнеполитическую цель: далеко не все европейские государства признавали тождество русского титула «царь» императорскому (который в Европе носил император Священной Римской империи, в то время фактически австрийский) – многие склонны были считать его равным всего лишь титулу «король».

Историки много спорили, почему именно Москва стала столицей нового единого государства. Но вопрос ставился при этом следующим образом: почему Москва, а не Тверь? Москва, а не Владимир? Москва, а не Нижний Новгород и т. п. То есть возможная альтернатива Москве искалась исключительно в пределах Северо-Восточной Руси. Исследователи даже не допускали, что центром государства мог стать город в какой-либо иной земле, кроме Суздальской – скажем, в Черниговской, Смоленской или Волынской. Не допускали именно в силу убеждения, что еще с XII в. Суздальская земля безоговорочно первенствовала на Руси.

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 1. М., 2007. С. 450.

Распространенное представление об утрате Киевом своей роли после 1169 г., когда он был захвачен войсками, посланными Андреем Боголюбским, не имеет под собой ни малейших оснований.

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 470.

С середины XIII в. Волынская и Галицкая земли были объединены под властью одной княжеской ветви – волынской (князь Даниил Романович, которого традиционно принято называть в литературе «Даниил Галицкий», был князем волынским, овладевшим галицким столом). Поэтому с этого времени можно говорить о Галицко-Волынской земле, хотя в реальности такого двойного названия, конечно, не было: государство называлось Волынской землей, т. е. в представлении современников переход Галицкой земли под власть волынских князей означал ее исчезновение и включение в состав земли Волынской.

Встречающийся в литературе тезис о Новгородской земле как потенциальном центре объединения Руси оснований под собой не имеет: Новгород никогда не стремился к экспансии на другие русские земли. Новгородская земля, кроме того, не обладала полным суверенитетом, признавая верховенство великих князей владимирских. Политика новгородского боярства была направлена на достижение максимально большей фактической самостоятельности от князей и была по сути сепаратистской.

К примеру, когда новгородский князь из смоленской ветви Мстислав Мстиславич в 1216 г. разбил владимирского князя Юрия Всеволодича и его брата Ярослава на их территории и решал судьбу владимирского стола, он не садится на него сам, а возводит на владимирское княжение брата Юрия и Ярослава – Константина Всеволодича, являвшегося союзником Мстислава.

Позже А. Мазон изменил точку зрения на автора «Слова…», посчитав, что его написал с ведома Мусина-Пушкина Н.Н. Бантыш-Каменский – один из тех, кто готовил поэму к публикации.

Зимин А.А. Слово о полку Игореве. СПб., 2006.

См.: История спора о подлинности «Слова о полку Игореве»: Материалы дискуссии 1960-х годов. СПб., 2010.

Создание произведений о давних событиях не было редкостью в эпоху Средневековья.

«Слово о полку Игореве» и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966. С. 541, 548.

Успенский сборник XII–XIII вв. М., 1971. С. 123.

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Стб. 64–65; т. 2. М., 2001. Стб. 52–53.

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 303–304.

Там же. Стб. 715–716.

Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 154–157, 182–184.

В не менее ранних с точки зрения летописной генеалогии Лаврентьевской, Ипатьевской и Новгородской первой (старшего извода) летописях изложение доведено до конца XIII – начала XIV в.

Пушкин, доказывая подлинность «Слова…», обращался к сомневавшимся в ней с полувопросом-полуутверждением: «Кому пришло бы в голову (из людей XVIII в. – А. Г.) взять в предмет песни темный поход неизвестного князя?»

Такое можно думать по отношению прозвища «Калита», которое связано скорее с личными качествами князя, а не с широко известными политическими деяниями.

Карпов А. Ярослав Мудрый. М., 2001. С. 6.

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 139.

Алексеев С.В. Ярослав Мудрый: самовластец Киевской Руси. М., 2006. С. 271.

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 1. М., 2007. С. 379–380, 381, 384, 391.

Карамзин Н.М. История государства российского. Т. 2–3. М., 1991. С. 27.

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 752.

Как уже упоминалось в главе 5, традиционное в исторической литературе название «Золотая Орда» появляется в источниках только в XVI в., когда улуса Джучи уже не существовало. В русских источниках предшествующего периода XIII–XV вв. это государство именовалось Ордой без какого-либо определения. Первоначальное значение слова «орда» – ставка хана (своего рода кочующая столица государства, существовавшая одновременно с постоянной – городом Сараем на Нижней Волге).

Сами завоеватели называли себя монголами, но в Европе, в том числе на Руси, за многоэтничным населением Орды закрепилось название татары, восходящее к наименованию одного из монголоязычных племен, которое было перенесено (вначале китайцами) на остальные монгольские племена (отсюда двойное именование «монголо-татары», появившееся в науке в XIX в.). После распада Орды этноним «татары» закрепился за рядом народов, сформировавшихся на ее бывшей территории.

Ср.: Горский А.А. Москва и Орда. М., 2000. С. 12: «…система власти Орды над русскими землями»; он же. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 191: «Зависимость от Орды (т. н. иго)…». Эпитет «монголо-татарское» (или «татаро-монгольское») фактически вышел из употребление ранее, поскольку неуклюжесть такого двойного определения очевидна; в научных работах конца прошлого века предпочиталось словосочетание «ордынское иго» (ср. названия книг: Назаров В.Д. Свержение ордынского ига на Руси. М., 1983; Алексеев Ю.Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989).

Ioannis Dlusossii senioris canonici Cracoviensis opera. T. 14. Cracoviae, 1878. P. 697 (Длугош пишет о свержении «варварского ига» Иваном III).

См.: Рудаков В.Н. Концепция ордынского «ига» и отношения с Ордой в русском общественном сознании второй половины XIII–XVI веков // Вестник МГИМО. 2012. № 4.

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Стб. 476; Т. 2. Стб. 892; Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 329; Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 444–445.

Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 57.

Горский А.А. Утверждение власти Монгольской империи над Русью: региональные особенности // Исторический вестник. Т. 10 (157): Монгольские завоевания и Русь. М., 2014.

Не учитывалось при переписи и освобождалось от податей духовенство: это было принято монголами во всех покоренных ими странах, независимо от конфессиональной принадлежности их населения.

В Северо-Восточной Руси сбор дани ордынскими чиновниками и институт баскаков просуществовали до конца XIII в., после чего дань стали собирать сами князья, а контролирующая функция возлагалась на время от времени прибывающих ханских «послов».

Стремление значительной части князей перейти под сюзеренитет Ногая было связано отчасти с тем, что дань в его пользу собирали сами подчиненные Ногаю князья, а не ордынские чиновники. Причем несмотря на конечное поражение Ногая от сарайского хана, к началу XIV в. этот порядок был распространен на всю Северо-Восточную Русь.

Ранее, в 1302 г. после бездетной смерти переяславского князя Ивана Дмитриевича, Переяславль-Залесский был занят отцом Юрия Даниилом, родным дядей и союзником покойного владетеля Переяславля. В 1303 г. хан Тохта оставил его за московскими князьями, но с условием, что Переяславское княжество затем перейдет к преемнику Андрея Александровича на великокняжеском столе.

Скорее всего, именно об этом говорит летописное сообщение о некоей «Таировой рати», хотя бесспорных подтверждений такой интерпретации нет: сообщения о походе Михаила на Москву и действиях Таира дошли в качестве двух самостоятельных известий.

Один из них, Александр, умрет в 1308 г., другой, Борис, позже вернется к союзу с братом.

См.: Кучкин В.А. Пространная редакция Повести о Михаиле Тверском // Средневековая Русь. Вып. 2. М., 1999. С. 137.

Полное собрание русских летописей. Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 38. Распространенное мнение о победе Михаила Тверского над татарским войском, таким образом, не имеет под собой оснований: во-первых, у Бортенева было не войско, а отряд, сопровождавший посла, во-вторых, реально бился Михаил только с войсками Юрия.

Насколько верно это обвинение, остается неясным: сам Михаил на суде утверждал, что выплатил все положенное.

Кучкин В.А. Пространная редакция Повести о Михаиле Тверском. С. 133.

Убийство посла было вызвано получением вести о смерти в тверском плену жены Юрия.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. № 38. С. 67–68.

Распространенное в художественной литературе представление, будто Иван Калита мечтал о свержении «ига», но понимал, что время еще не настало, что надо-де копить для этого силы, является ни на чем не основанным вымыслом.

Автор этих строк каждый год пожинал результаты такого представления, принимая экзамены на историческом факультете МГУ. Примерно каждый второй студент, получив вопрос «Русские земли во второй половине XIII–XIV в.», начинает рассказывать про Ивана Калиту. Замечание же экзаменатора, что вопрос касается не Московского княжества, а всех русских земель – Киевской, Черниговской, Смоленской и т. д., – повергает отвечающего в ступор (несмотря на то что этой теме посвящалась отдельная лекция): настолько прочно укоренилось отождествление русской истории ордынской эпохи с историей московской.

Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 416; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 376.

Победа над Мамаем на Куликовом поле невольно способствовала объединению Орды под властью одного правителя; объективно наибольшую сиюминутную политическую пользу из нее извлек Тохтамыш.

Полное собрание русских летописей. Т. 15. Вып. 1. Стб. 143–144.

Там же. Стб. 146.

Поход Тохтамыша был, кстати, первым после Батыева нашествия приходом на Русь во главе войска хана Орды – «самого царя».

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 9. С. 25–26.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 379; Полное собрание русских летописей. Т. 15. Вып. 1. Стб. 147.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. № 12. С. 34.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. № 6. С. 22.

Полное собрание русских летописей. Т. 15. Вып. 1. Стб. 106.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. № 9. С. 25–26.

Очень вероятно, что начало войны с Ордой Мамая в 1374 г. было связано как раз с отказом временщика сделать то, что ранее, в два предшествующих года, сделали Ольгерд Литовский и Михаил Тверской – признать наследственные права Дмитрия Ивановича на великое княжение.

«Служебные князья» держали свои владения не по ханским ярлыкам, а по договоренностям с великим князем. С точки зрения Орды их земли были великокняжескими владением.

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 6. М., 1998. С. 98.

К середине XV в. Орда распалась на несколько ханств, на Руси их называли «ордами». Территорию между Днепром и Волгой занимала так называемая Бóльшая Орда (т. е. главная из всех). Ее хан считался формальным сюзереном остальных – крымского, казанского, сибирского, узбекского. В Москве признавали верховенство именно ханов Большей Орды как наследников единой ордынской державы.

Чтения ОИДР. М., 1874. Кн. 1. С. 71.

Казанская история. М., 1954. С. 55–56.

Это первый случай, когда к отношениям Орды и Руси применяется термин «иго» (в латинской его форме – iugum).

Ioannis Dlugossii senioris canonici Cracoviensis opera. T. 14. Cracoviae, 1878. P. 697.

Сборник РИО. Т. 41. СПб., 1884. № 1. С. 1–5.

Полное собрание русских летописей. Т. 26. М.; Л., 1959. С. 265.

Мамай и Едигей (ходивший на Москву в 1408 г.), были не ханами, а временщиками, фактически правившими Ордой, а Улуг-Мухаммед, совершивший набег на Москву в 1439 г., был в это время ханом – изгнанником из Орды.

Полное собрание русских летописей. Т. 25. М.; Л., 1949. С. 284.

Полное собрание русских летописей. Т. 25. С. 297–298; Т. 23. СПб., 1910. С. 160.

См.: Полное собрание русских летописей. Т. 25.

Тимур в 1395 г., скорее всего, не имел цели вторгаться на Русь. Его задачей был разгром Тохтамыша, уничтожение богатых ордынских городов. К русским пределам завоеватель приблизился, преследуя своего врага. Уходить из степи на север, в лесные территории ему было ни к чему. Но в русской исторической традиции уход Тимура от границ московских владений был расценен как чудесное избавление.

О применении царского титула к русским князьям см. главу 5.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. № 78. С. 133.

При эмире Едигее, который фактически правил в Орде, прикрываясь марионеточными ханами, около 20 лет в конце XIV – начале XV в., Москва не платила дань. Едигей в 1408 г. совершил поход на Москву (столицу не смог взять, но разорил огромную территорию), однако и после этого не только не возобновились выплаты, но сохранялось состояние войны между Василием I Дмитриевичем и Ордой. Но после свержения Едигея и прихода к власти «законного царя» отношения зависимости были тут же возобновлены, без всякого давления с ордынской стороны.

Показательно, что в 1425 г., после смерти Василия I, соперники в борьбе за московский престол – сын Василия I Василий Васильевич и брат Юрий Дмитриевич – договариваются вынести свой спор на суд «царя», тем самым безоговорочно признавая его верховенство. И в 1431–1432 гг. они совершают поездку в Орду, где ханом Улуг-Мухаммедом и решается, в пользу Василия II, судьба великого княжения. А ведь если бы князья стремились освободиться от ордынской зависимости, вторая половина 1420-х гг. была для этого подходящим моментом: в Орде шла междоусобная борьба, организовать поход, сопоставимый с Тохтамышевым или Едигеевым, она бы не смогла. Но, очевидно, самая мысль об отрицании верховенства «царя» не приходила тогда еще князьям в голову.

Соседняя с Волынской Галицкая земля вошла в середине XIV в. в состав Польского королевства.

Следует оговориться, что в работах серьезных исследователей эти подходы не мешали (или по крайней мере не сильно мешали) делать полезные конкретные наблюдения и выводы.

Надо сказать, что Великое княжество Литовское, хотя и возникло вне русских земель, было в значительной мере русским государством: языком делопроизводства и литературы там был русский (до XVII столетия), распространено было православие; государство часто именовалось «Великим княжеством Литовским и Русским». Даже династическая уния с Польшей 1386 г. не изменила кардинально эту ситуацию, хотя после нее литовская по происхождению часть знати Великого княжества приняла католичество.

Точнее – сверхкрупных, потому что по европейским меркам любая из древнерусских «земель» являлась большим государством.

Другим фактором, способствующим живучести этой иллюзии, явилось то, что подробное повествование о борьбе за галицкое наследство дошло до нас в источнике, созданном в кругах, близких к Даниилу Романовичу (в так называемой Галицко-Волынской летописи): Даниил в нем – положительный герой, сражающийся за законную «отчину», другие претенденты на Галич изображены в иных тонах.

Основания для присоединения, впрочем, выдвигались и в этих случаях, но чисто демагогические.

Кстати, поддерживала не всегда. Например, когда умер хан Узбек, князь московский и великий князь владимирский Семен Иванович попытался добиться от его преемника Джанибека возвращения Нижнего Новгорода в состав великого княжения. Но хан отказал, и Нижний Новгород остался владением суздальских князей.

О титулатуре русских князей см. в главе 6.

Слово «раб» в те времена было в основном книжным; в живой речи и в законодательных документах применялся термин «холоп».

Убийство чужого холопа рассматривалось как преступление, но потому, что оно наносило ущерб его господину, т. е. как преступление не против самого холопа, а против его владельца.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 26. С. 107–108.

РГАДА. Ф. 123. Оп.1. Д. 6. Л. 8об.-9.

Lietuvos Metrika. Kniga N 5. Vilnius, 1993. N 106.3. C. 173.

В Московском и Литовском государствах применялся при этом собственно термин «холоп», в государствах – наследниках Орды – его тюркский эквивалент «кул» (переводившийся в московской и литовской великокняжеских канцеляриях как «холоп»). Письмо грузинского правителя сохранилось только в русском переводе, поэтому неясно, какое слово стояло в оригинале (существует предположение, что он был написан по-гречески; тогда «холопу» должно было соответствовать греческое «дулос» – раб).

Полное собрание русских летописей. Т. 25. С. 249.

Там же. Т. 2. М., 2001. Стб. 807–808.

Там же. Стб. 851–852.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 62.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 62.