«Между Камчаткой и Командорскими островами — океан. Тихий. Нам повезло: он лежал перед нами именно такой, каким его и увидел в первый раз Магеллан.

Вышли из гавани на пограничном сторожевике. Корабль заслуженный, награжденный в войну орденом Красного Знамени. Высаживал морскую пехоту на Курильские острова. По пути к Командорам минуем мыс Вилкова. Как только корабль поравняется с ним, будет приспущен кормовой флаг. В память о старшине первой статьи Николае Вилкове, Герое Советского Союза. Он служил на нашем сторожевике и погиб во время высадки десанта.

Позади Авачинская бухта, на берегу которой раскинулся ярусами «Питер», как все называют здесь Петропавловск. Осталась за кормой и невысокая лесистая сопка «Сероглазка», получившая, наверно, свое имя от какой-нибудь красавицы, что жила здесь в давние времена. Скрылся (за поворотом мысок, где на самом краю стояла в 1854 году пушка, первой принявшая бой с англо-французской эскадрой, а сейчас стоит маяк. Не видны уже и «Три брата», три огромных мрачных камня, похожих на моржей, высунувших из воды свои клыкастые морды. Двое из братьев рядышком, а третий, хотя и поменьше, но, видно, самостоятельней, — он чуть в сторонке. Все трое сторожат выход в океан.

Вот он, океан, вокруг. Зеленый, нескончаемый и, как я уже сказал, удивительно спокойный. Флегматик. Гомонят, вьются над ним птицы, бьют его по груди крылами, клюют. Расхрабрились, задираются. А океанище отмахнется от них разок-другой ленивым всплеском волны и снова дремлет.

Птиц — тьма. Медленно, вытянув длинную шею, будто вынюхивая добычу, проплывает над кораблем баклан. И вдруг, сжавшись в комок, устремляется вниз, к самой воде, и, мгновенно выхватив рыбешку, снова взмывает ввысь, радостно хлопая крыльями. Но тут на него набрасываются чайки-говорушки, прозванные так недаром: летая над морем, они все время что-то быстро-быстро лопочут на своем гортанном, с клекотом, языке. Они не только болтливы, но и прожорливы, норовят вырвать добычу у баклана. А он, яростно отбиваясь, уходит все выше, выше. И чайки отстают.

То тут, то там мелькает незнакомая мне птица. В стремительном ее полете я успеваю уловить только черные и красные пятна. Но вот она бесстрашно присела на палубу и, нахохлившись, поглядывает на окруживших ее людей. У нее черное оперение, черная крошечная головка. Клюв — красный. Не клюв, а прямо-таки томагавк, маленький боевой топорик, наподобие тех, какие носили индейцы. По широкому острому клюву и кличка: топорок. Кто-то из матросов берет птицу в руки и сразу же, охнув от боли, отбрасывает на палубу. Рука залита кровью: топорок, слегка клюнув по ладони, рассек ее чуть не до кости. Страшное же оружие у этой птахи!

Топорки так и кружат, так и кружат над нами, то залетают вперед, то возвращаются к кораблю, словно боятся, что без них он не найдет дороги к островам. Этих маленьких воздушных лоцманов-доброхотов становится все больше и больше: значит, Командоры уже близко. Ведь там дом у этих птиц. Один островок так и называют — Топорков.

Небо блекнет, сереет, и это тоже признак нашего приближения к цели: над Командорами всегда сумрачное небо.

Вспоминаю все, что читал и слышал прежде об этой дальней земле, которая должна вот-вот открыться за туманной пеленой.

И видится мне в штормовом взбунтовавшемся океане уже непослушное парусам и едва повинующееся рулю судно. То русский двухмачтовый 14-пушечный пакетбот «Святой Петр», совершивший труднейший поход к берегам Северной Америки. Третий месяц на обратном пути к Камчатке нещадно терзают его бури. Люди исхлестаны зимними ветрами, измучены голодом и жаждой. Цинга косит моряков, свалила их командора Витуса Беринга, датчанина, уже много лет верно служившего России. Друзья россияне называли его вместо Витуса Витязем. А еще величали его моряки Иваном Ивановичем, и это имя полюбилось ему… Большой, грузный, весь отекший, лежит он недвижно в каюте, прислушиваясь к шуму океана. Все, кто еще могут стоять на ногах, не покидают палубы, стараясь высмотреть берег в снежной завесе. Но пройдет много дней, прежде чем откроется земля. Вот она наконец! Морякам мерещится знакомая гавань, чудится знакомый мыс и даже маяк на мысу. Камчатка? На палубу выносят командора. Приподнявшись на локтях, поддерживаемый товарищами, вглядывается он в очертания берега. Нет, не видит он гавани, не видит мыса с маяком. И кажется ему, что это не Камчатка вовсе. Но он ничем не выказывает своих сомнений. Не хочется лишать измученный экипаж последней надежды. Да и в нем самом она еще тлеет. Он велит править к берегу.

А там гряда камней. Мешает подойти. Кидают якорь, но ветер рвет цепь и тащит пакетбот на камни. И только в последнее мгновение смилостивился океан. Волна, подхватившая судно, внезапно развернула его и пронесла в лагуну. Земля! Пусть не Камчатка, пусть неведомый и необитаемый остров. И все же это твердая земля с быстрыми речками, из которых можно напиться, со всяким зверьем, на которого можно охотиться. Правда, все эти блага уже не нужны Ивану Ивановичу. — Он встречает свой смертный час зарытый по грудь в песок; так ему теплей, и — он просит подсыпать еще и еще. Мертв капитан, а живым — жить! Им зимовать, набираться сил, го-ловиться к отплытию. Они разберут свое старое полуразбитое судно и сколотят из его досок новое, чтобы уйти к берегам Камчатки.

А на земле, которая приютила русских храбрецов в тяжкий час, они оставят погибших товарищей, оставят своего командора. И она уже с той поры не безымянна, эта земля, — стала островом Беринга. И все остальные, лежащие рядом — Медный, Топорков, Сивучий Камень, — тоже теперь острова бесстрашного командора, Командорские острова…

В Петропавловске накануне выхода в море я разговаривал с Иваном Федоровичем Махоркиным, лектором обкома партии. Он много лет работал учителем на острове Беринга в селе Никольском. Махоркин рассказал мне, как перед самой войной он и три его товарища, учителя Захарчук, Бондарь и зверовод Степнов, решили разыскать последнюю стоянку Беринга и его могилу по описанию стоянки и чертежам, сделанным Стеллером, зоологом, участником экспедиции Беринга… Экспедиции Махоркина удивительно повезло. Как только добрались до бухты, начался отлив, оголились рифы, через которые перебросило когда-то «Святого Петра». Неподалеку от рифов торчали из песка одиннадцать пушечных стволов! Одиннадцать пушек из тринадцати, оставленных здесь командой пакетбота. Четырнадцатую моряки увезли с собой после зимовки на Камчатку… Вдохновленные находкой, Махоркин и его друзья начали раскапывать грунт вокруг. И снова находка! Довольно хорошо сохранившийся кусок корабельного киля. Стоянка Беринга, нет сомнения! Оставалось отсчитать 800 шагов до могилы командора в направлении, указанном на чертеже Стеллера. И хотя прямых следов могилы не обнаружилось, водрузили на одном из холмиков деревянный крест с мемориальной дощечкой… О результатах, можно считать, сенсационных поисков сообщили в Петропавловск. Оттуда выехала комиссия. Но до Командор не доехала. Помешала война, корабль с комиссией на борту вернулся в Петропавловск. Только к концу войны начат был новый розыск. Но на этот раз пушки не были обнаружены. Их, видно, так занесло песком, что не помогли даже миноискатели. И скептики вообще уже начали сомневаться в махоркинской находке. Их не устраивали даже снимки, сделанные в свое время Иваном Федоровичем. Подавай сами пушки! И вот через полтора года сам океан подал их «на блюдечке» — те же одиннадцать. Комиссия, уже третья по счету, составила акт, и находку закрепили, так сказать, документально. Но было также установлено, что, разыскивая могилу Беринга, Махоркин с товарищами ошиблись. Ошиблись на четыре с половиной шага. Не дошли до останков командора вот эти четыре с половиной шага. Теперь на этом месте тоже крест, но не деревянный — железный. А пушки? Две в Петропавловске-на-Камчатке возле памятника Берингу. Две в селе Никольском у клуба. Одна увезена в Данию, на родину Беринга. А остальные по-прежнему в бухте Командора, на месте его последней стоянки…

Пока я размышлял о прошлом и вспоминал рассказанное Иваном Федоровичем Махоркиным, наш корабль успел уже войти на рейд острова Беринга и отдать якорь. К причалу нельзя — мелко. К нам опешит, пыхтя, мотобот «Витус Беринг». Пересаживаемся. На борту его терпко пахнет рыбой! Видно, суденышко только с лова. На крюке, прибитом к мачте, висит длинное багровое, не успевшее еще провялиться сердце морского котика. Значит, промысел зверя уже начался. Может быть, нам удастся попасть на лежбище.

А пока надо бы пристать к берегу. Это не так просто — отлив в самом разгаре, и даже мотоботу не подойти сейчас к пристани. Снова пересаживаемся, на этот раз в плоскодонную лодчонку. Прошмыгнув между камней, она ткнулась носом в песок, и мы ступили на землю Командора!

Село обычное: только что лежит вдоль океана, а в остальном, вроде, такое, каких тысячи на материке. Вьются дымки над трубами. Сушится на веревках белье. Журчит ключевая вода, замолкая уже в колонке. Постукивает молот в кузнице.

Вот и маленькое уличное происшествие. По деревянному настилу ковыляет гусиная стайка, ведомая горделивым вожаком, а навстречу другая ватажка — ребята из детского сада, вышедшие на прогулку. Пробка. Не разойтись. Сгрудились малыши. Гогочут возмущенные гуси, их разгневанный вожак готов уже броситься на ребят, чтобы пробить дорогу. Но страх берет в нем верх, и он сходит на мостовую, увлекая за собой всю свою крикливую компанию. Путь малышам открыт. И мы — за ними. Идем мимо волейбольной площадки, над которой взлетает мяч, так же как он взлетает сейчас где-нибудь в подмосковной Малаховке. Хотя вряд ли там в это время играют в волейбол: под Москвой сейчас глубокая ночь, ведь мы заехали «вперед» на девять часов… Идем мимо сельмага, клуба, зверокомбината, редакции газеты «Алеутская звезда», мимо сберегательной кассы. Вот баня, загс, отделение милиции. Все есть в районном селе Никольском, столице Командорских островов!

А небо, небо над Командорами и в самом деле сумрачно. Оно словно позаимствовало свои невеселые тона у скал. А может, скалы окрасились под цвет неба. Даже океан и тот возле островов кажется более темным.

Да уж, поскупилась тут природа на светлые краски, особенно на зеленую. Ни деревца. Впрочем, надо уточнить: не было ни деревца. Мы видели первые деревья на Командорах! Они посажены на площади перед памятником Ленину: с десяток тополей и столько же березок. Топольки — молодцами: цепко ухватились за эту скудную землю, пошли в рост, брызнули новыми свежими листочками. Березки — те покапризней, их еще холить и холить, но и березки поднимутся, сильны и в них живительные соки.

Около деревьев стоит Сергей Сергеевич Григорьев, секретарь Алеутского райкома партии. Он печально вздыхает:

— Жаль, Тимофей Николаич, покойный наш первый секретарь, не дождался, не увидел, как привились саженцы. А мечтал! На Смоленщине родился, в садах вырос. Вот и тут хотелось ему развести зелень… Запросил нынешней весной саженцы из Петропавловска. Обещали прислать с первым же пароходом. А к нам долго оказии не было. То штормы, то туман. Пароходы пришли только в самом конце мая. На одном — уголь, на другом — продукты да вот эти деревья… А у нас как? Пришло судно на рейд — аврал! Торопимся разгрузить, потому как погода у нас переменчива: лови затишье… А тут сразу два парохода. И к тому же метеостанция штормовое предупреждение передала, и ветер начал уже задувать… Все работали на разгрузке, весь остров! Тимофей Николаич больной был. С плевритом лежал, температурил. Все на причал рвался, да жена не пускала. А когда сама туда ушла, сбежал. В непогодь, в дождь… Мы его домой гоним — сердится. Таскает в воде мешки, ящики. «Где саженцы?» — спрашивает. Тут как раз и подошел с рейда мотобот с деревьями. Уложены аккуратно, корни в мешковину обернуты… Ветер налетел, бот накренило, и одна березка упала в воду. Подхватило ее течением. Никто и не заметил, как Тимофей Николаич прыгнул в лодку. Увидели уже, как гребет. Сильная была волна. Но выгреб. Догнал уплывавшее деревцо, поднял из воды, вынес мокрое, отяжелевшее на берег. Держит на руках, словно не березка это, а малое дитя, к груди прижал, рад, что спас. А на самом лица нет, лихорадка бьет… Окружили мы его тут, говорим: «Или вы, товарищ Королев, отправитесь сейчас же домой, или мы все шабашим!» Подействовало. Увела его жена… Уложила в постель, а он уже горит, уже бредит. Так и не пришел в себя…

Ночевать мы остались на острове. Нас поместили в доме рядом с райкомом, в чьей-то пустовавшей квартире. Похоже было, что хозяева навсегда съехали отсюда и при этом тщательно прибрали жилье. Полы вымыты, навощены, стекла протерты. В буфете хоть и нет посуды, а полки застелены чистыми бумажными салфетками. От стеллажа для книг еще крепко пахнет свежими белилами. Прибрано и на кухне и в сенях. Угольный ящик полон, и можно растопить плиту…

Мы уже легли, когда зашел навестить нас Григорьев.

Он коренной островитянин, потомок алеутов, или, как их еще называют, унанганов, переселенных в начале прошлого века с Алеутских островов на безлюдные Командоры. Сейчас тут около трехсот алеутов, живущих в селе Никольском на острове Беринга и в Преображенском на Медном. Топорков и Сивучий Камень необитаемы, там только топорки да сивучи.

У алеутов свой язык, но нет своей письменности. Они пишут по-русски. У них и в устной речи укоренилось много русских слов, особенно у жителей Медного: их язык несколько отличен от языка соседей.

Кто-то из литераторов уже отмечал, что алеуты не любят покидать свои острова. А если покидают, то, как правило, возвращаются. Говорят, что на материке осело человек пять алеутов, не больше.

Стоит добавить к этому забавную историю, происшедшую с семьей Григорьевых.

Сергей Сергеевич окончил в Никольском семилетку, стал гидрометеорологом, был выбран секретарем райкома партии, но ни разу за свою почти сорокалетнюю жизнь не ездил на материк. Жена его, работающая сестрой в больнице, тоже никуда не уезжала. И вот собрались недавно в отпуск. Путевки — в Сочи. План такой: на пароходе до Петропавловска, там денька три, побывать в театре, самолетом до Хабаровска, где у них старшая дочка заканчивает десятилетку, затем прямым рейсом в Сочи, а уже на обратном пути заехать в Москву и снова задержаться в Хабаровске, чтобы еще побыть с дочерью. Первый этап был завершен более или менее благополучно. Но уже в Хабаровск Григорьевы прибыли немного уставшие от показавшегося им слишком бурливым Петропавловска. Встреча с дочерью была, конечно, радостной, но жена Григорьева, да и сам он ужасно уставали за день — от уличной толчеи, от грохота трамваев, от автомобильных гудков, от всего городского шума. И уже начали тосковать по детям своим, оставленным в Никольском, и уже плохо спали по ночам и со страхом поглядывали на сочинские путевки, предвещавшие длинный путь и долгое пребывание вдали от Командор. Им казалось, что Сочи — это где-то на краю света, откуда и не выберешься… Словом, в день отлета на курорт путевки были сданы, билеты проданы и заменены обратными на самолет до Петропавловска. А там — пароход и родные их острова!

…Григорьев пришел посмотреть, как мы устроились на ночь.

— Сергей Сергеич, — спросил я, — а чья это квартира?

— Тимофей Николаевич Королев жил здесь с женой. Дети у них взрослые, на материке. Вдова к ним уехала… А тут поселится новый секретарь. Ждем из Петропавловска.

Ушел Григорьев. А я не могу уснуть, думаю о человеке, который жил, двигался, работал в этой комнате. Сегодня я много слышал о нем от самых разных людей. О чем бы они ни рассказывали, обязательно вспоминали своего Николаича.

Директор школы показал телеграмму из Ленинграда: «Выезжаю работу Эрик». Это была телеграмма от воспитанника школы, первого юноши алеута, получившего высшее образование. Он только что закончил пединститут и теперь едет преподавать на родных Командорах физику и математику. Везет из Ленинграда жену, дочку.

— Ох, как ждал Эрика Тимофей Николаич! — сказал директор.

Председатель райисполкома тоже поделился со мной приятной новостью: область выделила наконец острову деньги на новое строительство.

— Тимофей Николаич хлопотал! — добавил он.

И тут же, в исполкоме, слышал я, как женщина, жаловавшаяся на что-то, выпалила сгоряча:

— Я вот пойду к Тимофею Николаичу… — и сразу осеклась, умолкла.

Прочно же вошел в сердца людей этот человек, приехавший на далекие острова из срединной России, этот смоленский плотник, привыкший украшать землю домами, садами, этот коммунист-жизнелюб… Я вижу белеющую в темноте книжную полку. Сейчас она пуста, но скоро на ней снова появятся книги. Каков будет их владелец? Пусть полюбит суровую островную землю, как любил ее Николаич…

Ну как же, попав на Камчатку, не побывать у вулканов! Я давал себе зарок, помнил совет друга: «Не очень-то увлекайся вулканами. Соблазн велик: героика, романтика. Но знаешь, сколько уже написано об этом! «Страна огнедышащих гор», «Огненное кольцо», «На краю кратера». Постарайся найти героическое в чем-то другом, менее броском внешне, но более глубоком по существу, в трудовых буднях». Я так и хотел, старался даже ни с кем не заговаривать на Камчатке о вулканах. Но это невозможно. Они здесь будни, те самые трудовые будни, о которых говорил мой друг. О вулканах, о проблемах, связанных с ними, каждый день пишут в местных газетах, как на Кубани о хлебе, в Донбассе об угле, в Баку о нефти, на Командорских островах о котиках. Кстати, о котиках мне тоже говорили в Москве: «Не увлекайся. Экзотика!» Но хорош бы я был, не повидав на Командорах котиков…

Итак, решено: к вулканам! Но их на Камчатке полтораста. Какой выбрать? Понятно, действующий, тот, что живет, дышит, бунтует. Но и таких двадцать восемь. А самый мощный? Ключевская сопка, Ключевской вулкан. Величайший в Азии: на 4850 метров вымахало его. И совсем молод: геологи насчитывают ему каких-нибудь пять тысячелетий. Для вулкана это юношеский возраст: ни седин, ни морщин. Он еще «бродит», еще не отстоялся. Почти не знает ни сна, ни покоя. Бывает, задремлет, но на десяток лет, самое большее. Да и в дреме дымится. За последние два века извергал лаву двадцать раз. А извержение длится не день, не два, месяцы, а то и годы.

Полетим, значит, в район Ключевского. Это к северу от Петропавловска, часа два лету. И там не один вулкан, там целая плеяда огнедышащих гор. Видите, я тоже не удержался и назвал их огнедышащими. Но как быть, если они действительно дышат огнем, выдыхают огонь? И это не отштампованная метафора, а реальность, существо дела.

До чего же людно на аэродроме! Воздушные дороги освоены на Камчатке превосходно, чего еще не скажешь о наземных. Уходят самолеты по разным маршрутам во все концы полуострова, но автобусы подбрасывают все новых и новых пассажиров.

Вот четверка широкоскулых подружек-корячек. Студентки медучилища, улетают домой на каникулы. Выскочив из автобуса, разбежались по лужайке собирать ромашки. У них мало времени: уже объявлена посадка на их самолет. Быстро-быстро набрали букеты, сравнивают, у кого больше. Одна говорит:

— Бабушке подарю. Она никогда еще цветов не видела. Я ей объясняла, не понимает.

Девушкам — на самый дальний север Камчатки, где не растут цветы.

А вот бабушка, вернее, прабабушка, повидавшая цветов и на Украине, и в Подмосковье, и на Волге, и на Кавказе. У нее дети, внуки, правнуки по всей стране. Год уходит, пока всех навестит. Это если самолетом. Бабка — опытнейший авиапассажир. Только что прилетела из Кисловодска, где у нее сын-доктор, и собирается в Усть-Камчатск к внучке-учительнице…

Вот геологи из Ленинграда, разведчики нефти. Их вылет задерживается; в районе, куда им надо, туман. Делать нечего, все песни спеты, все анекдоты рассказаны, «козел» надоел, и теперь вот начертили на земле «классы», скачут на одной ножке. Чем займутся, когда и это надоест?

Летим. Приглядываюсь к соседям. Напротив — два приятеля налегке, без чемоданов и свертков. Один сел и сразу же начал клевать носом. Друг его сказал:

— Всегда спит в самолете…

— И слышит все, что о нем говорят, — добавил дремавший.

Тот, кто бодрствовал, был так же словоохотлив, как первый сонлив. Узнав, что в самолете журналисты, всполошился:

— А к нам в Мильково заедете? Не слышали про Мильково? Место-то какое! Долина, а вокруг сопки… Хотите заголовок для очерка о Милькове? «Камчатская Украина». Вы знаете, какие у нас хлеба, какая кукуруза! А картошку нашу видели? Огурцы наши едали?

— Не забудь про капусту, — сказал, не открывая глаз, его приятель.

— А что! Другой такой капусты нет. Мамина капуста…

— Чья?

— Мамина. Александра Васильевича. Нашего селекционера. До чего хороша! Сахар… А какое разнотравье у нас в Милькове, какие травы на лугах! По два укоса за короткое лето!.. Так вы заедете в Мильково?

— Постараемся, — сказали мы в два голоса.

Среди пассажиров чернявенькая девчушка лет десяти. Ее зовут Ада. На коленках желтый школьный портфельчик с трогательными чернильными пятнышками. Она не снимает с него рук. Куда она летит? К маме. Сопровождающий ее «дядя Коля» говорит, что ездил в Москву на совещание и заезжал по просьбе соседки в Пензу, чтобы забрать из детского дома ее дочку. Не знаю, почему девочка Ада попала в детдом. Но как хорошо, что она возвращается к маме на Камчатку и сможет показать ей тетради с отметками, которые лежат в желтом портфельчике…

— Ключевской! — крикнул кто-то, и все прильнули к окнам.

Под нами, чуть в стороне, курился вулкан. Но это не то слово — курился. Он выталкивал, метал, разбрасывал по сторонам черные клубы дыма. Может, в иные дни он и мирно курится, может, и вьется над ним легкий дымок. Сейчас мы его видели клокочущим, разгневанным. Рассерчал, наверно, на облака, которые почти всегда надежно укрывают его макушку, а нынче, расступившись, открыли солнцу и любопытствующим человеческим глазам.

…Дорога с посадочной площадки в поселок Ключи была обычной трудной камчатской дорогой между сопок, через лес. И вдруг местность на каком-то участке обернулась безжизненным лунным пейзажем. Стоят мертвые, потерявшие листву деревья, и их оголенные ветви, как и все кусты вокруг, покрыты густым слоем серого пепла. А вот уже ни деревьев, ни кустов, ни травинки — выжженная долина. И тот же серый песок, размоченный дождями, засасывающий колеса машины. Мы едем по вулканическому пеплу, который извергнут из кратера Безымянного.

Этот вулкан — соседний с Ключевским. Он всегда находится как бы в тени своего величавого соседа. На человеческой памяти Безымянный ни разу не подавал и малейшего признака жизни. Он спал без дыхания, глубоким летаргическим сном. Так и считалось: потухший вулкан. Ему и имени-то подходящего не подыскали — Безымянный… Ученых интересовал мало. Недавно только решили исследовать застывшую на его склонах лаву, которая свидетельствовала, что он все-таки бунтовал когда-то. И вот тут-то, потревоженный, Безымянный начал вдруг пробуждаться. Как и человек, прежде чем проснуться, вулкан зашевелился, потянулся в своей каменной постели и это его «шевеление» сразу же засекли сейсмические приборы. Толчки, толчки, толчки…

Все записали чуткие сейсмографы, и по их показаниям выходило, что эпицентр всех этих маленьких землетрясений в районе Безымянного. Но он же безнадежно потухший! Сочли, что приборы ошибаются. Это Ключевской, наверно, готовится к очередному своему извержению: ему по вулканьему «графику» как раз подходит срок. И стали бдительно наблюдать за Ключевским. А он вел себя претихонечко. Словно замер, прислушиваясь к пробуждению соседа. И тот восстал ото сна! Выбросил столб газа. Потом стал сыпать пепел. Это был сухой ливень! Мелкий-мелкий песок покрывал леса, сопки, долины на десятки километров вокруг. Он ложился на дороги, на крыши домов. Разъедал глаза, скрипел на зубах. Над округой стояло сплошное песчаное марево. И так много дней подряд. А Безымянный только распалялся…

Об этом мне рассказывала на вулканологической станции Генриетта Евгеньевна Богоявленская, которая как научный сотрудник курирует Безымянный. Она молода, и я позволю себе называть ее просто Генриеттой.

Генриетта считает, что ей, как начинающему вулканологу, удивительно повезло. То есть сначала совсем не повезло. Когда она приехала сюда, закончив геофак Воронежского университета, ей достался мертвый, потухший вулкан. Пусть у него было любопытное геологическое строение. Но куда интересней иметь дело с вулканом живым, активным. Таким, как Шевелуч, которого опекал ее муж, Игорь Иванович Гущенко. Шевелуч время от времени закипает, выбрасывая лаву, пепел. Не то что ее Безымянный.

И вдруг Безымянный ожил. Между прочим, с этим событием совпали еще два события в жизни Генриетты. Во-первых, к ней на Камчатку переехали из Воронежа родители; отец, агроном, собирался и здесь разводить овощи. Во-вторых, в самый канун извержения у нее родилась дочка Аленка. И молодая мать-вулканолог укачивала свое дитя, можно сказать, под грохотание недавно ожившего вулкана.

А он все распалялся и распалялся. Потом неожиданно затих. Но теперь ему уже не верили. Было замечено, что за последнее время его как бы приподняло и раздуло. Да-да, он раздался вширь и стал выше. Какие-то страшные силы распирали вулкан изнутри, искали себе выход. И они должны были прорваться сквозь лаву, закупорившую жерло, или вместе с ней…

То, что произошло затем, вулканологи назвали взрывом. Потому что это было больше, чем извержение: Безымянному разворотило всю верхушку, укоротив его метров на двести, вместо правильного конуса образовалась гигантская чаша. Но и взрыв это был странный — бесшумный. Взрывная волна полтора раза обогнула земной шар и была отмечена на барографах многих метеостанций мира. А рядом с вулканом и вокруг стояла в этот момент тишина. Звук поглотила гигантская каменно-песчаная туча, которая, взметнувшись на высоту сорока километров, двинулась в сторону Ключей. Она шла со зловещим шорохом. Она закрыла полнеба, потом все небо, и свет померк. Самой темной ночью не бывает так темно. Электричество в домах горело, но свет из окон не мог пробить кромешной тьмы. В квартирах, в учреждениях сами по себе звонили неистово телефоны: видно, что-то случилось с кабелем. Люди, застигнутые в этот час на улице, пробирались во тьме сквозь хлеставший в лицо каменный дождь. Пахло серой. Пробудились и небесные силы: грохотал гром, сверкали молнии. Но молнии-то, пожалуй, только скрашивали эту мрачную картину.

— Я была, — говорит Генриетта, — вот тут, в лаборатории. Кинулась домой. Вижу, сидят в уголке на диване мои старики, мама прижалась к отцу и держит на руках Аленку, закутанную в одеяло. Молчат. А в глазах читаю: дочка, что же это будет? Что я могла сказать им в успокоение? Трудно было предвидеть, как поведет себя дальше Безымянный. Думалось, что этот его взрыв — кульминация, за которой последует спад.

Так и случилось. Вулкан начал затухать… Надолго дал он нам всем работы! В тот мартовский день мы и не подозревали, каковы подлинные масштабы взрыва. А потом мы увидели раскаленный поток лавы, пепла, камней, разлившийся на восемнадцать километров и бушевавший в долине. Постепенно охлаждаясь, он превратился как бы в застывшую реку глубиной в десятки метров. Совершенно невиданное нагромождение вулканических материалов. Прямо, знаете, неиссякаемый клад для геологов, геофизиков, геохимиков. Они мечтают о сверхглубоких скважинах, чтобы проникнуть в нижние слои земной оболочки. Мы ведь пока все поверху, поверху, дальше пленки земной коры не уходим. Но главные, определяющие процессы, — там, в базальтовом слое, у границ мантии земли. Попробуй пробурить к ней скважину, заглянуть в те глубины! А Безымянный запросто выдал нам все на-гора. Исследуй структуры, бери газовые пробы, измеряй температуру, сравнивай, размышляй. Поползали мы по этому потоку, пожарились! Он и сейчас тепленький, дымит… Успокоился ли Безымянный? Как вам сказать? Взрываться больше не взрывается. Но шевелится. Следим за ним во все глаза, как за Ключевским. Они, можно считать, сравнялись в славе. Безымянный тоже теперь один из самых знаменитых вулканов на земле. Переименовывать его не будем, но знать о нем хотим побольше. Проложили дорогу к его вершине. Можно подъехать на машине чуть не к кратеру. Это, наверно, единственная такая автомобильная дорога. Что там в кратере? Первый раз я спустилась туда вскоре после взрыва. Наблюдала выжимание вязкой лавы, экструзию. У меня кандидатская так и называется: «Вулкан Безымянный и его экструзивные образования». Тогда все вокруг парило, детали разглядеть было трудно. Я еще дважды спускалась в кратер. Точнее говоря, подымалась. Там на месте жерла вырос после взрыва новый небольшой конус, и, чтобы рассмотреть кратер, надо подняться на эту свежую, только что родившуюся вершину… Женщина в кратере? Вам кажется это оригинальным? А по-моему, самое обычное дело…

В комнате, где мы беседуем, на стенах множество фотографий вулканов, снятых днем, ночью, с земли, с самолета, вблизи, издали. И вдруг между этих снимков портрет молодой, чуть постарше Генриетты, миловидной женщины. Она сфотографировалась по-домашнему — в цветистом халате, уютно расположившись в большом мягком кресле. И странно как-то выглядит среди всех этих дымящихся кратеров и извергающихся лав. Но не случайно же попал сюда этот снимок.

— Алевтина Александровна Былинкина… — говорит Генриетта. — Есть кратер Былинкиной. Есть ущелье Былинкиной — то, где она погибла, поднимаясь из кратера Ключевского вулкана. Я уже не застала ее здесь. Видите, над ее портретом длинную цветную фотографию? Обрывистые скалы, дым, пар… Это Былинкина в кратере сняла. Фотоаппарат не разбился каким-то чудом, когда она падала, сбитая каменной глыбой. Пленку проявили. Чья это с краю голова в ушанке? Коли Огородова голова. Он вместе с Былинкиной спускался в. кратер. Всего-то в тот раз шестеро восходило на Ключевской. Три вулканолога и три десятиклассника из местной школы. Четверо не выдержали трудностей подъема, сошли вниз. А Алевтина Александровна и Коля Огородов, школьник, все вверх и вверх!.. Но все это вы можете услышать от самого Коли. Он тут. Вчера только прилетел из Москвы. Университет там кончает. Ну геофак, конечно. Приехал на преддипломную» практику… А вон и сам. он, легок на помине, — показала Генриетта в раскрытое окно и тут же крикнула: — Коля, зайди, пожалуйста!..

В комнату входит рослый, атлетически сложенный молодой человек с загорелым скуластым лицом боксера. На нем модный московский костюм, который явно стесняет его в движениях. Ему бы брезентовую альпинистскую куртку и такие же штаны, которые не боязно смять. Этого крепыша легко представить себе с рюкзаком за спиной и ледорубом в руках.

Так мы встретились с Николаем Огородовым.

…Мы долго бродили по саду, раскинувшемуся вокруг вулканологической станции. Хорош этот сад тем, что непохож на обычные сады с подстриженными деревьями, газонами, клумбами, гаревыми дорожками. Есть в нем что-то от настоящего леса с его шумом вольно разбросавшихся ветвей, с травой, которая растет, не страшась, что ее подрежут, с кривыми тропинками, уводящими в таинственную гущину. День ясный, небо глубокое, синее, и на нем четко отпечатаны заснеженные горы.

Николай родился далеко от этих мест, в вятской деревне, но отец с матерью привезли его на Камчатку в младенческом возрасте, и с той поры, как себя помнит, он, просыпаясь по утрам, видел в окно дымящиеся горы, вулканы и просто не поймет вас, если вы назовете их необычайными. Для него подняться на склоны Ключевского, Безымянного, Камня было так же естественно, как другому мальчишке, выросшему на берегу реки, выкупаться в этой реке, переплыть ее. И как хороший пловец знает все омуты и быстрины, этот юноша знал в горах, где какая опасность подстерегает. Всякого повидал он на вершинах!

Однажды поднимался с геологами на Шевелуч, самый северный камчатский вулкан. Хотели выйти к кратеру и разбить близ него лагерь. Шли с лошадьми, тащившими груз. Последний переход перед кратером — узкий, совсем узкий гребень. Плоский, отвесный — стена. Попадется кто навстречу — не разойтись. Но кто тут может встретиться, на этакой высоте? И вдруг лошади уперлись, не идут, тревожно заржали, что-то почуяв. Из-за поворота гребня показалась медведица и за ней гуськом три медвежонка. До этого милого семейства с полсотни шагов. Лошади заметались, вот-вот сорвутся со скалы. А люди? Потом они говорили о каких-то сложных ощущениях. Но в тот момент всех обуял страх, обыкновенный примитивный страх. Ружей не было, только фотоаппараты. Один выхватил из рюкзака нож, другой схватил ледоруб — вряд ли бы это помогло против разъяренной медведицы. Но она, к счастью, была в хорошем настроении и решила уступить людям дорогу. Повернула обратно и скрылась со своим чадами в. ущелье… Вот теперь можно было и обсудить случившееся. Каким образом медведи оказались на вулкане, на такой высоте? Обычно они под облака не лазают. Что привело их сюда? Кто-то сказал, что косолапые любят не только сладкое, но и соленое. А в кратере полно соли в отложениях. За солью, наверно, и приходили, за чем же еще?

Я слушаю Николая и гляжу в сторону Ключевского вулкана. Сегодня его вершина плотно прикрыта от всех взоров неподвижным и единственным на все небо облаком…

Вон там, в заоблачной выси, ступали они вдвоем, женщина и юноша, по ледяному гребню, падали, подымались и снова шли, шли, шли, и только упрямым, беспрерывным этим движением вперед, вверх преодолевали усталость, подкашивавшую им ноги. Там вот, за таким же облаком, на пятикилометровой высоте, достигнув вершины, он присел на камень и мгновенно уснул, а она бодрствовала, переобула его спящего, надела ему на ноги еще одну пару шерстяных носков. Она охраняла его сон, она хотела, чтобы к нему возвратились силы, потому что вершина горы не была вершиной их пути — им предстояло еще спуститься в кратер. И когда юноша проснулся и спросил, отдыхала ли она, женщина кивнула головой, и они двинулись вниз, на дно, сквозь слепившую их завесу из пара и газов. А там, на дне, задыхаясь от жары, с трудом дыша в газовом скопище, обошли всю эту гигантскую клокочущую и парящую каменную чашу, измерили ее из края в край, сфотографировали, набрали в пробирки газа из трещин— фумарол. И тогда только стали подниматься из кратера, и на самом его краю, там, где он переходит в ущелье, их застала мочь, и, остановленные темнотой, они сели на выступ скалы, чтобы, не смыкая глаз, дождаться рассвета. Всю ночь был страшный камнепад, мимо них и над ними летели тяжелые глыбы и мелкие соколки. На рассвете, когда камнепад утих, и они тронулись дальше и уже выходили из ущелья, какой-то шальной, сброшенный порывом ветра кусок базальта сбил женщину с ног, и она, выронив ледоруб, покатилась к обрыву…

— Я вырос среди этих гор, — сказал Николай. — С детства привык взбираться на их склоны. Но не собирался посвящать жизнь горам. Хотел в моряки. А после того восхождения с Алевтиной Александровной понял, что нет мне иного удела, как в вулканологи. Я еще раз поднялся на Ключевской, когда там забила лава из нового бокового кратера. Это было зимой. Пошли в том же составе, что и в прошлый раз, только без Алевтины Александровны… И хотя подъем был еще труднее, теперь все дошли… Потом поднимался на Безымянный, на Шевелуч, на Ичу. Ича, вроде Безымянного, считался навсегда угасшим. Нашли как-то одну лишь слабенькую фумаролу, газ чуть-чуть струился. Но сомнение уже запало. Может быть, дышит Ича? Найти бы еще хоть одну трещину поактивней. Они, эти фумаролы, бывают скрытые. Запах чуешь, а лазаешь-нет ничего. Я на Ичу не раз подымался, все искал. И нашел. Очень активную, с сильной газовой струей. Значит, дышит старик! Значит, рано его списывать в безнадежно потухшие… Много у меня было восхождений. Но самым трудным оказалось восхождение «а Ленинские горы, в МГУ. Трижды поступал и трижды проваливался. Возвращался домой, ходил с экспедициями, снова ехал в Москву, в университет. Одолел все-таки эту вершину. Сейчас на преддипломную приехал. На Ичинский пойдем. У меня ж диплом по Иче…

Бродя по саду, мы подошли к простенькой деревянной оградке, за которой лежал большой щербатый, ребристый камень, кажется, базальт. На камне — венок из полевых цветов; больше всего было нежных лиловых колокольчиков. Я понял, куда привел меня мой спутник. Здесь лежит она, Алевтина Александровна. И камень этот оттуда, с вулкана. Я смотрел на печальное лицо Николая Огородова, и мне показалось, что оно освещено изнутри какой-то ясной, сильной мыслью, которая никогда уже не даст ему покоя, поведет от одной вершины к другой…

Мы ловили ее с высоты 600 метров. Но это было не в горах. Сельдь в озерах и реках не водится. Она рыба морская, океанская. Вот мы ее в океане — нет, над океаном — и ловили. Охотились, гонялись за ней на самолете…

Камчатка на карте кому как покажется. Один ученый сравнил ее с кремневым наконечником копья. В другой книге я прочел, что Камчатский полуостров как сама стрела над океаном. А мне Камчатка напоминает гигантскую, изогнувшую спину рыбину, которая вот-вот взмахнет плавниками и оторвется от материка. Но он очень давно 1И очень крепко держит ее.

«Камчатка-«рыба» не одинока на карте. Все ее побережье утыкано точками, около которых плавают крошечные рыбешки. Точка с рыбкой — рыбокомбинат. Сюда привозят улов с моря, здесь добычу замораживают, засаливают, превращают в консервы. На один из таких камчатских комбинатов, на Озерновский, близ Паужетки, мы попали в самый разгар сельдяной путины.

Путина! Это все равно что осенний сбор урожая. И так же, как сутками не спят на уборке хлеба трактористы, комбайнеры, не дремлют на путине и рыбаки. Сельдь идет стадами, косяками. У причалов комбината толкутся суденышки. Рыбаки спешат сдать улов, чтобы снова идти в море. Беспрерывно движутся конвейерные ленты, которые разносят по разделочным цехам тысячи и тысячи селедок. Еще живые, мокрые, они подпрыгивают на ленте, бьют хвостами, хотят соскользнуть. Но судьба их уже решена. Всем им — в громадные цементные чаны со льдом. Там их уложат ряд за рядом, пересыплют солью.

Я стоял около такого чана и разговаривал с мастером засолки, маленькой, худенькой совсем еще молодой женщиной. Но мне сказали, что лучше Баженовой никто на комбинате не солит селедку. А это — умение! У каждого сорта свои точные дозы, строгий срок выдержки, определенные температуры. Я отведал селедочки из посоленных Татьяной Тимофеевной. Должен вам сказать — объедение!

Баженова вернулась третьего дня из отпуска. Ездила на родину, в Тобольск. Гостила у деда, старого рыбака, — всю жизнь промышлявшего на Иртыше и Тоболе. Он любит припомнить былые свои удачи на реке. Хвастался внучке: «Я однажды целую лодку форели приволок. Ты хоть раз видела столько рыбы»? Татьяна Тимофеевна стоит у чана, и ей забавно вспоминать слова деда. Сегодня смена еще не кончилась, а конвейер подал уже 190 тонн сельди. Сколько это дедовских лодок? Не одна тысяча. Вот что такое путина!

Но и на путине можно ловить рыбу по-разному. Можно протянуть от берега стальной трос на якорях и подвесить к нему сеть. Сеть с ловушками, которые похожи на чернильницы-непроливашки. Внутрь — милости просим! А обратно — стоп! Неплохая штука этот ставной невод. Может подцепить целый косяк. Но при условии, если рыба пройдет близ берега. Самый длинный невод тянется на два километра. Чуть подальше косяк уже в безопасности. Плывите к нам, милые селедочки! Мы ждем вас, чтобы поймать… А селедка не желает. Она где-то далеко в море.

Да только ли селедка! Треску, окуня, палтуса, камбалу тоже что-то не очень тянет к берегу. В Беринговом и Охотском морях полно, конечно, рыбы. В одном Беринговом до 270 видов. Это говорят ученые, исследовавшие двухсотметровый слой. А глубже? Там тоже, по всем данным, неплохая населенность. Рыбы, словом, много, но воды еще больше, океан огромен, и если хочешь настоящего улова — ищи, не держись бережка, будь активен. Все чаще и чаще уходят камчатские рыбаки подальше от берегов, находят все новые и новые промысловые районы в Олюторском, Аляскинском, Бристольском заливах, в открытом океане. Теперь почти не ищут в одиночку. В море отправляются отряды траулеров, которых ведет «матка», плавучая база. А самая большая «матка», хотя и не плавучая, — это Петропавловск. Он становится базой экспедиционного лова на востоке страны.

Поиск — дело хлопотное. Попробуй разыщи сельдяной косяк! Ночью можно на него набрести: рыба светится в воде, фосфоресцирует. А днем? Днем уходит на глубину, не увидишь. Правда, мне говорили про капитана рыболовного сейнера Бутина, который и днем с успехом ищет рыбу. У него, шутят, особый нюх на сельдяные косяки. Но таких, как Бутин, — один Бутин! Ну, может, еще два-три. А большинство не видит днем рыбы.

Но есть способ ловить сельдь при солнечном свете так же, как при лунном. Самолет! Пусть селедка днем прячется на глубине. Все равно от самолета ей трудно скрыться. С высоты море глубоко просматривается. Вот с воздуха и искать!

Мы узнали, что с аэродрома недалеко от Озерновского комбината должна взлететь «Рыба». Так называют здесь поисковый самолет. Мы — к летчикам, уговорили взять в разведку. И вот летим на поиск жирующей сельди.

Я не ошибся, назвав ее так. Жирной она будет названа позже — в магазине. А пока — жирующая, набирающая жир. Исхудала, отметав икру, и пошла откармливаться. Гуляет в морских полях, в планктоне, жадно поедая водоросли и всякую мелкую плавающую шушеру. Жиреет час от часу. Вот тут ее и бери. Хороша, нежна, даже светится от жира. А чуть присолить — чудо! Недаром воспета в «Книге о вкусной и здоровой пище», этом катехизисе домашних хозяек. Особенно славится жупановская селедка, нареченная так по мысу, близ которого была когда-то впервые обнаружена. Представляете, треть ее веса — жир! Но что-то давно не показывалась у камчатских берегов. Рыбаки, наверно, отпугнули.

А вчера вдруг пришла радиограмма с моря: замечена жупановка. Подходила к Трем Братьям в Авачинской бухте, чуть не к самому холодильнику на берегу. Похоже, что в сети просится. Весть об этом быстро разнеслась по столице Камчатки. Петропавловск, как говорят, рыбой держится и рыбой живет. Здесь про селедку, про чавычу, про кету вы услышите всюду: в парикмахерской, в булочной, на почте, в аптеке. И, конечно же, весть о появлении редкостной сельди взбудоражила город. Но в прибрежных неводах жупановки не оказалось. Видно, не горела она все-таки желанием попадаться рыбакам. Решено было выслать на ее поиск самолеты.

Курс — к северным Курилам. Затем обогнем полуостров и океаном — вдоль восточного побережья. Над Охотским морем низко облака. Мы идем над облаками. В просвете меж ними, как между островами, — рыболовные суда. Самолет делает крутой вираж, кренится на крыло, и кажется, что все суденышки под нами скатываются по наклонной плоскости моря.

Обычно экипаж на самолете «ЛИ-2» из пяти человек. А на нашем шесть. У шестого новая в авиации профессия. Он выслеживает рыбу, и еще не придумали, как его назвать. Летчик-наблюдатель? Но ведь он не только наблюдатель, он и разведчик, преследующий рыбу по пятам. А кто будет наводить суда на обнаруженные косяки? Он же. Значит, наводчик. А может быть, назвать его авиарыбаком? Это очень подходит к нашему Михалычу, как величает его вся ловящая рыбу Камчатка. Впрочем, если б во время войны сказать ему, что он будет искать рыбку с самолета, наверняка обиделся бы. Ведь он летал тогда на самолете-разведчике, который разыскивал в море вражеские корабли и наводил на них наши бомбардировщики. А теперь стал заядлым авиарыбаком. И хотя стаж его в этой области еще невелик, он уже не раз отличался. Вместе с капитаном рыболовного сейнера Григорием Сагайдачным «захватил» как-то сельдяной косячок в 2000 центнеров! А сейнер берет только 100. Пришлось вызвать на помощь еще 19 судов…

Облака расступились, и Михалыч, не отрываясь от окна, «читает» море. А я наблюдаю за его подвижным нервным лицом, на котором как бы отражается море и все, что там внизу происходит.

— Эх, — говорит, — северного шторма не хватает! Перемешал бы водичку, рыбу повыше бы поднял…

Кому что! Михалычу подавай шторм. А капитаны торговых судов с тревогой поглядывают сейчас на барометр: как бы штормяга не задул…

Секунду назад лицо авиарыбака было спокойным, невозмутимым, а вот уже заходили желваки, глаза сузились, как у охотника, почуявшего зверя. Высмотрел? Да-да, что-то увидел.

— Косяк!

Где, где косяк? Море по-прежнему как застывшая вулканическая лава. Ничего примечательного не могу разглядеть, как ни стараюсь. А! Вон длинная коричневая полоса с лохматыми, рваными краями.

— Михалыч, — спрашиваю я, — косяк слева? Да?

— Нет, это не косяк. Это — водоросли. Разве сельдь ходит так? Она плотней, собранней держится. Видите впереди круглое фиолетового оттенка пятно? И рядом еще, еще. Вот это косяки… Ого, сколько их тут!

И он бежит в пилотскую. Я за ним. Второй пилот, уступает Михалычу место. Перед ним микрофон. Он сзывает суда:

— Я — «Рыба»… Я — «Рыба»…

— Я — «Изумрудный»… Я — «Изумрудный», — сразу откликаются снизу.

— Кто капитан на «Изумрудном»? — вопрошает Михалыч.

— Дьяченко, — докладывают с моря.

— А, Николай Федорович! Приветствую. А я думал, ты еще в отпуске.

— Здравствуй, Михалыч. Я позавчера прилетел.

— Где отдыхал?

— Под Новгородом. Ох и рыбы ж там в озерах! Удочкой ловил. На мармышку… Целые ночи просиживали.

— И сюда к самой рыбе подоспел. Тут полно косяков. И у Халатырского пляжа и на Сараньей банке. Поработаем? Кошелек в порядке?

— Можем метать…

Это они про кошельковый невод. Очень удобное орудие лова. Сеть с кольцами, которые стягивают ее как «молния» — кошелек. Косяк захлестывают этим неводом, как петлей. Один конец петли на сейнере, другой на шлюпке. Сейнер идет по кругу, а шлюпка на месте. Смыкаются концы невода, стягиваются кольца — и кошелек закрыт. Если метнули удачно, не промахнулись — сельдь в кошельке!

Ходим низко над морем. Высота метров 600. Теперь уже косяки может отличить не только наметанный глаз Михалыча. Я вижу их и больше не путаю с водорослями. Округлые, темноватые, чуть расплывчатые пятна с фиолетовыми разводьями. Словно проплыл танкер и пролил нефть, и она пошла кругами… Пасется селедочка, поедает планктон, не ведая, какая опасность нависла над ней. Вот «Изумрудный» уже приготовился к охоте, спустил шлюпку и ждет распоряжений свыше.

Сейчас они последуют. Михалыч скинул пиджак, засучил рукава, прищурился. Постучал согнутым пальцем в микрофон.

— «Изумрудный»! Внимание! Хочу подобрать вам косячок побольше…

— Ждем, ждем…

— Кажется, вижу подходящий. Прямо по носу у вас. В четырех кабельтовых примерно… Идите средним ходом.

— Есть средний ход!

— Косяк сместился правее. Дайте правее восемь градусов… Теперь четыре левее. Так держать!

— Есть так держать!

— Прибавьте обороты. Какой ветер у воды?

— Норд-вест… Пять баллов…

— Славно! Доверните два градуса левее. Полный вперед!

А косячок, то ли почуяв угрозу, то ли решив перебраться к более аппетитному планктону, стремительно уходит. У него тоже свой «полный вперед». Но «Изумрудный» побыстрее. Вот-вот настигнет, схватит. И вдруг косяк метнулся в сторону. «Изумрудный» за ним. Наступает косяку «на пятки». А тот опять ускользает. Вся эта масса рыбищи, как комок ртути, вывертывается, выскальзывает, не дается. Погоня сложна. Ведь с борта сейнера сельди не видно. Видно ее лишь нам с самолета. Снова и снова выводит Михалыч «Изумрудного» на цель. А цель — живая, ускользает. Вспотел, расстегнул ворот. Наверно, и там внизу капитан весь мокрый.

— Левее, левее!

— Еще левее! — кричу и я в азарте погони, забывая, что я тут лицо постороннее.

— Отставить! — охлаждает мой пыл Михалыч. — Не слушать корреспондента! Держать прежний курс! Можете еще прибавить обороты? Готовьтесь к замету! Отдать шлюпку!

Но что это? Косяк исчез. Где он? Видна только тень от нашего самолета, бегущая по воде, и в этой тени растерянно заметавшийся «Изумрудный».

— Опоздали мы с тобой, Николай Федорович, — говорит в микрофон Михалыч, — сельдь ушла на глубину. Вспугнул ты ее мотором. Или пересек. Очень нервная попалась рыба. Интеллигентная, с тонким чутьем. Ручаюсь, что жупановка. Видна по характеру.

— Я тоже так полагаю, — долетает огорченный голос с моря. — Жаль упустили…

Ну, не горюй, дорогой. Вон еще один на примете. Этот-то возьмем…

Теперь, уже сработавшись, самолет и сейнер мертвой хваткой вцепляются в новый косяк, не давая ему опомниться. «Изумрудный» захлестывает его своей сетью, как лассо. И тут же затягивает петлю.

Идем совсем низко над кораблем. Видим, как рыбаки вытягивают кошелек. Видим, что он полный, кипит.

— Поздравляю с уловом! Что у вас там? Жупановка? — кричит в микрофон Михалыч, хотя его сейчас услышали бы, наверно, и без микрофона.

Не сразу отвечают с «Изумрудного». Видимо, разглядывают добычу. И потом радостно:

— Жупановская! Благоцарим за отличную наводку…

А авиарыбак скликает по радио новые суда:

— Я — «Рыба»!.. Я — «Рыба»…

И в ответ:

— Я — «Ропша», прошу поставить в замет…

— Я — «Жемчуг», вы совсем близко от меня…

— Я — «Нырок», у меня два кошелька…

— Я — «Смелый», я — «Смелый»…

Ого, сколько охотников! Туго придется сегодня селедочке.

Полет над сельдяными косяками завершил наше путешествие по Камчатке.

Теперь на Сахалин.

Прыжок на ТУ-104 с востока на запад через Охотское море в Хабаровск, еще прыжок на ЛИ-2 через Татарский пролив, с запада на восток, — и мы в Южно-Сахалинске.

Я уже бывал в этом городе, и в моем старом блокноте сохранилась такая запись:

«Южно-Сахалинск — бывшая Владимировка, о которой Чехов писал: «…Еще через пять верст-селение Владимировка, основанное в 1881 г. и названное так в честь одного майора, по имени Владимира, заведовавшего каторжными работами. Поселенцы зовут ее также Черною Речкой. Жителей 91: 55 м. и 36 ж. Хозяев 46, из них 19 живут бобылями и сами доят коров. Из 27 семей только 6 законные…»

Русская Владимировка была много лет японской Тойохарой.

От японцев остались узенькие — можно перешагнуть — улочки и хлипкие домишки, к которым и прикоснуться-то боязно: стены фанерные, а внутренние перегородки из рисовой бумаги. Стояло единственное каменное здание — музей — и несколько как бы каменных: постучишь пальцем по фасаду — дерево, искусно отделанное под камень. В домах печи-времянки, их трубы выводились на улицу через окна. В Тойохаре часто возникали пожары. Власти боролись с ними запросто: если загорался какой домишко, полицейские бросали главу семьи в огонь… Город был и города не было. Ни водопровода, ни канализации, ни электричества. Город нужно было заново строить. И его строят. Кварталы, улицы новых домов. 460 зданий в строительных лесах…»

Это из старого блокнота.

Я снова в Южно-Сахалинске.

Я хотел написать, как хорош сейчас этот большой современный город, привольно раскинувшийся в долине между горами, как широки его улицы, как привлекательны здания, как густы парки. И я написал об этом. А потом мне показали стихотворение о Южно-Сахалинске, сочиненное поэтом Александром Алшутовым:

Мне оставалось только перечеркнуть собственные бледные строчки о Южно-Сахалинске и заменить их чужими прекрасными строками. Я так и сделал.

Я вспомнил экскурсовода в местном краеведческом музее… Он водил нас по залам и должен был все время говорить, говорить. Я видел, как ему смертельно не хочется это делать, как ему хочется просто постоять с нами около аквариума с удивительными рыбами тихоокеанского бассейна, молча наблюдая за ними. Молча. А он обязан был говорить. Я не знал тогда, что это поэт Алшутов, работающий в экскурсионном бюро музея. Нет, поэт не может быть экскурсоводом, но экскурсовод может быть поэтом…

Теперь о том, как мы выбирали маршрут на Сахалине. В прошлый свой приезд я был у секретаря обкома. В тот раз он отдал при мне несколько распоряжений по телефону, чтобы приезжему корреспонденту оказали содействие, и пожелал удачи. Сейчас он никому не звонил и распоряжений не делал. Он сказал:

— Надо вам, товарищи, лететь в Оху, к нефтяникам. Думаю, нет на земном шаре нефтяного района, где работали бы в таких же условиях, как в Охе. Там зимой бурят скважины и качают нефть в пятидесятиградусный мороз при ветрах в десять-одиннадцать баллов. Человек идет от качалки к качалке, привязавшись веревкой, чтобы бураном не сбило с пути. А народ какой! Случай был с одним оператором. Двадцать лет прожил в Охе и решил вдруг податься в теплые края. Уехал куда-то под Краснодар тоже на нефтепромыслы. Письма писал— доволен. А через год — в Охе! «До чего ж, — говорит друзьям, — хорошо на юге. Теплынь. Зимой в ботиночках ходишь. Ветров нет, дорог не заносит. Не промысел — курорт!» — «А почему же ты вернулся?» — спрашивают. «Соскучился, — говорит. — Да и заболел я там. В Охе никакая хвороба не брала, а на южном-то солнышке радикулит прихватил. Буду здесь вылечиваться»… Нет, к нефтяникам вам нужно непременно!

Соглашаемся лететь в Оху.

— А к угольщикам, к шахтерам? Можно на западное побережье, в Углегорск. Это название понимайте как хотите: уголь и горы или горы угля. И то и другое правильно. Там же — Бошняково. Лекцию по истории Сахалина читать не буду. Знаете, конечно, что уголь на острове открыл лейтенант Бошняк из экспедиции адмирала Невельского… Угля полно и на восточной стороне, вдоль Охотского моря. Уголек у нас разный, есть и коксующийся — доменщикам даем на материк… Сахалин без угля, как и без нефти, — не Сахалин.

Решено — едем к шахтерам.

— Но Сахалин, друзья, и без рыбы не Сахалин. На Камчатке повидали рыбу? Жирующую сельдь? А разве у нас в Чехове она хуже? Вы, говорите, над северными Курилами пролетали. Чьи там суда вокруг? Наши суда! Наш сахалинский траловый флот вышел на путину. Читаешь радиограммы — ох, и здорово берут рыбку! Жаль, на Курилах не будете. А как же, это наша Сахалинская область! Вот у меня сводка на столе — с китобоев. У них сейчас самая охота, самый кит пошел на Курилах!.. На Тюлений остров, к котикам, не собираетесь? Ах, были уже у котиков? У нас, на Тюленьем, лежбище, пожалуй, побольше, чем на Командорах… А сельское хозяйство области? Найдет у вас отражение? Только не сравнивайте нас, пожалуйста, с Кубанью. До Кубани далеко. Бахчей нет. Хотя под одеялом можно и не арбуз, можно и банан вырастить. И на выставке показать: дескать, бананы на Сахалине. Но картошка, между прочим, давно своя. Даже на севере, в Охе. Мы уже на самых подступах, чтобы полностью отказаться от завоза картошки с материка. Себя прокормим да еще и с материком, с Магаданом, поделимся. Сахалинского молочка рекомендую отведать! Тоже — не Кострома, но на Дальнем Востоке первыми идем по удоям… Товарищи дорогие, нельзя ж, побывав на Сахалине, миновать леспромхозы с их механизацией. Да и просто так по лесу пройдитесь. Японцы хоть и повырубали тут, но леса еще хватает! Где вы видели ель, чтобы ее в два обхвата не обнять? У нас такая елочка! И бамбук, и пробковое дерево, и кедровый стланик, и дикий виноград. Березка? Растет милая. Кленок и осинка зеленеют. В лес, товарищи, в лес! Медведя не бойтесь, коль встретите. Наш медведь — особый медведь, добрый, никогда человека не тронет, довольствуется ягодами и рыбой в лесных речушках… Из лесу прямая дорожка на бумажные комбинаты — в Чехове, Макарове, Синегорске. Школьники страны пишут в тетрадях из сахалинской бумаги. Чернила расплываются? Бывает, принимаем эту претензию. Бумагу даем и типографскую, и писчую, и технический картон. Вместе с рыбой это главный предмет нашего вывоза на материк. В портах все причалы в бумажных рулонах… Да, в портах-то будете, в Корсакове, в Холмске? Корсаков по грузообороту в первом десятке океанских портов страны. Если б еще и не замерзал! Льды с Охотского моря. Холмску повезло — у теплого течения стоит, круглый год навигация. В Холмске — мореходное училище, сами моряков, пестуем. Ходят они у нас во все концы света. И к нам идут корабли со всего света. Маловато ворот в океан, начинаем задыхаться. Скоро распахнем еще — на севере, в Моокальво, по соседству с Охой… А поблизости с Корсаковой — лагуна Буссе, помощник был у Невельского. Озеро, как болото, все мхом заросло. А нам тот мох — богатство! Анфельция, редкая водоросль. Выпаривают, вымораживают — ценнейший получают продукт, агар-агар. Слово малайское — студень, желе. Он идет кондитерам на мармелады, пастилу, медикам — для антибиотиков. Виноделы берут, хлебопеки, текстильщики, авиационной промышленности требуется. В шутку величаем: Агар Агарыч, почти как Егор Егорыч… Заговорил я вас? Одно только словцо о наших железнодорожниках. Водят составы по полторы-две тысячи тонн. Понимаю, на материке этой цифрой никого не удивишь, но здесь дороги какие? По сопкам. На километр пути двадцать пять метров подъема. И повороты, повороты. Туманы не сходят, мучают. Это вам не Московско-Курская. Вы уж, прошу, воздайте должное нашим машинистам… Ну, хватит с вас. Сами выбирайте, куда вам ехать, к кому…

Я с удовольствием выслушал эту маленькую вдохновенную оду о Сахалине. Было интересно не только, что говорил секретарь обкома, но и как говорил. В том, как он старался всячески, жестами, интонацией, возвысить свой Сахалин, были и какое-то молодечество и наивность, которые только украшали этого пожилого грузного человека, показавшегося мне в первую встречу мрачноватым. А когда теперь один из нас усомнился, что Курильские острова лежат восточнее Командорских, он взметнулся, с легкостью необычайной подхватил тяжелое, массивное кресло, поставил его около огромной карты, закрывавшей стену, взобрался и начал карандашом отмерять расстояния. Потом, обернувшись, сказал огорченно:

— Кажется, вы правы.

Но тут же, по-мальчишески хитро прищурившись, добавил: Карта у меня неверная. Курилы все-таки восточней…

Люди, влюбленные в свой край, в свой город, есть повсюду. Но больше всего их, по-моему, на Камчатке, на Сахалине. Я не кривлю душой: видел тут случайных, наезжих, равнодушных к земле, на которой живут временно, по контракту. И все же утверждаю: патриотов в этом краю больше, чем в других местах. И они какие-то особенно активные. Помните нашего камчатского соседа по самолету, человека из Милькова с «лучшей в мире капустой»?.. Мне, честно говоря, больше по душе патриотизм иного плана, не столь броский и наступательный, но не менее убежденный и органичный. Люди, исполненные такого патриотизма, не требуют от вас признания исключительности их края, их города. Наоборот, им претит всякое умиление в этом смысле.

Я давно собираю вырезки из газет с интересующими меня фактами. И всякий раз, получив очередную командировку, ворошу этот архив — нет ли там чего о местах, куда еду. Перед первой поездкой в Южно-Сахалинск я обнаружил среди вырезок заметку, кажется, из «Комсомольской правды» под заголовком «Татьяна Зимина едет на Сахалин». Речь шла о молодой аспирантке-тимирязевке — был и ее портрет, — отлично защитившей кандидатскую диссертацию и пожелавшей работать на Сахалине. Редакция призывала читателей следовать такому благородному примеру. После опубликования информации прошло лет шесть, и я не надеялся застать эту женщину в Южно-Сахалинске. Но она была там, работала в филиале Академии наук в отделе биологии. Встретившись с Татьяной Алексеевной, я спросил:

— Вы та самая Зимина?

Она рассердилась:

— Надоело! Извините за резкость, но действительно надоело. Вы не первый корреспондент, спрашивающий, та ли я самая Зимина. Интересно, какой смысл вы вкладываете в эти слова? Та самая, которая совершила подвиг, уехав на Сахалин? Или та самая, которая сделала глупость, приняв такое решение? Так или иначе, вы полны сочувствия ко мне, да? Знаете, меня очень мама жалела. Но она жалела, и когда я в город уезжала из деревни. Все двенадцать лет, пока я занималась в техникуме, в институте, в аспирантуре, мама дивилась, зачем это столько времени учиться выращивать картошку, которую она всю жизнь безо всякого образования сажала у себя в огороде. А узнала про Сахалин, заохала. «Доченька, говорит, ты ж всегда отличница была. За что же на Сахалин? За какую провинность?» На вокзале, провожая, отвела в сторонку: «Теперь-то хоть признайся. Кому не потрафила? Объясни, сердце мое успокой». А через год приехала сюда, осмотрелась, говорит: «И чего я этого Сахалина пугалась?» Живет со мной. И обе картошкой по-прежнему занимаемся. Мама в огороде, я тут, в Академии. Вот мой урожай.

И показала толстую рукопись: «Картофель на Сахалине».

Во второй свой приезд в Южно-Сахалинск я Зиминой не застал. Уехала. Улетела на несколько дней в Москву защищать докторскую диссертацию.

Сейчас в моем архиве нет той старой вырезки. Затерялась. Но я только что вырезал заметку из «Известий». Она имеет некоторое отношение и к Татьяне Алексеевне, и к ее матери:

Вперед, вперед, вослед солнцу — к берегам Волги.

Читателю предлагается хроника одной стройки. Имеется в виду Куйбышевская гидростанция, ныне Волжская имени В. И. Ленина.

События, о которых пойдет речь, принадлежат по темпам нашей жизни к далекой, можно считать, истории, к середине пятидесятых годов.

Но мы в этой книге путешествуем и во времени. Это и в общем плане, и в конкретном случае: я ездил на Волгу подряд.

Первая командировка в Жигули. Но сначала — в Ленинград.

Мне нужны были некоторые материалы из истории энергетики, гидростроительства. А в Ленинграде жил редчайший хранитель такого рода сведений. Не только хранитель — свидетель многого. Человек, родившийся, когда здравствовал еще великий Фарадей, «царь физиков». Человек, который знал Яблочкова, дружил с Поповым. И был в числе двухсот ученых, которые по заданию Ленина участвовали в составлении плана электрификации России, плана ГОЭЛРО.

В зеленом ленинградском пригороде Леоном нахожу жилое здание Политехнического института. Поднимаюсь «а третий этаж. На дверях поблескивающая, как новая, медная табличка. А текст старой орфографии:

«Профессоръ М. А. Шателенъ».

Открывает хозяин, небольшой, сухонький, в черной круглой академической шапочке. Он предупредительно быстр в движениях. На щеках румянец, голос по-юношески звенящий. Я хотел было представиться, но Михаил Андреевич упредил меня, назвав по фамилии. И это уже совсем удивительно: мы встречались с профессором один раз и давно.

У него не только редкостная память. Не пользуется очками. Легко взобрался по шаткой складной лестничке, когда ему понадобилось достать что-то с верхней полки стеллажа. Слышит вот плоховато, и это, пожалуй, единственный признак его глубокой старости: Михаилу Андреевичу за восемьдесят.

— Вы по поводу ГОЭЛРО? Извольте взглянуть, — и протягивает книгу в серой бумажной обложке с желтизной по краям.

Читаю: «План электрификации России». Это один из экземпляров, розданных в декабре 1920 года делегатам VIII съезда Советов, утвердившего план ГОЭЛРО. Разглядываю историческую книгу и вижу вклеенную между обложкой и титульным листом узенькую полоску бумаги с текстом:

«Ввиду крайней незначительности числа экземпляров этой книги убедительно просят товарищей, получивших ее, передать книгу по прочтении в местную библиотеку, чтобы по — этой книге могли учиться рабочие и крестьяне».

— Тогда говорили, что это обращение к делегатам написал Владимир Ильич, а вклейку сделали по его просьбе… Я привез со съезда два таких томика. Один передал в институт, а этот решился оставить на память.

Перелистываю страницы. Для меня это — история, а для профессора Шателена — дело, которым он занимался.

— Вот этот раздел плана, посвященный развитию энергетики в северо-западных районах страны, поручено была разработать вашему покорному слуге. Я писал о будущих электрических станциях на Волхове, на Свири за этим столом, освещавшимся керосиновой коптилкой. Она же была и единственным источником тепла в комнате… Признаться, мы, авторы плана электрификации, не были на первых порах убеждены в его полной реальности. Построить за десять-пятнадцать лет тридцать крупных электростанций мощностью в один миллион пятьсот тысяч киловатт… И сделать это в разрушенной, истерзанной войной стране… Возможно ли?

Сомнения не оставляли нас, я не боюсь в этом сознаться… Но был человек, твердо веривший, что каждая строка, каждая цифра плана ГОЭЛРО будут осуществлены. И эта глубочайшая убежденность Ленина постепенно передавалась всем нам, имевшим счастье слышать его, говорить с ним… Ну, а что произошло за пятнадцать лет, вы и без меня знаете. Мощность построенных за эти годы электростанций составляла уже четыре с половиной миллиона киловатт…

Старик разволновался, быстро-быстро ходит по комнате, снова берет книгу, листает.

— Взгляните, тут говорится об использовании «живой силы водного потока». Это технический термин, но и для меня, техника, он звучит поэтично… Ленин верил в самую главную живую силу на земле, в человека!

Потом речь зашла о первой советской ГЭС, сооруженной на Волхове, о ее строителе Графтио, и Михаил Андреевич сказал:

— Хорошо бы побывать вам у вдовы Генриха Осиповича. Она всегда неотступно была с мужем. И злые языки шутили, что он согласовывал с ней даже свои гидротехнические расчеты. У нее хранятся любопытные документы, и она многое помнит. Не знаю только, согласится ли принять вас. После смерти мужа нигде не бывает и ни с кем не встречается.

Но, быть может, записка, которую я ей сейчас напишу, окажет вам некоторое содействие. Все-таки мы были большими друзьями с академиком Графтио…

Пятый год езжу в Жигули. Знаком, подружился со многими строителями.

Каждый раз встречаюсь с Борисом Ивановичем Загородниковым, начальником Шлюзового района. Но всегда как-то на ходу, второпях. Поймаешь в котловане, только начнешь расспрашивать о делах в районе, как его уже перехватывает и тащит к себе или прораб, или начальник бетонного завода, или бригадир арматурщиков. Застигнешь в служебном кабинете и, обрадовавшись такому редкому случаю, выложишь на стол блокнот, как вдруг телефонный звонок с участка, и Борис Иванович, извинившись и обещая скоро вернуться, исчезает. Помню, первый раз я честно сидел в приемной и ждал. Секретарша поглядывала на меня с явным сожалением, и было непонятно, почему она так смотрит. А потом я понял: ждать Загородникова около его кабинета почти безнадежно. Вырвавшись отсюда на участок, он уже не скоро вернется. Так мне и не удалось поговорить с начальником района хотя бы с полчаса.

А в этом январе повезло. День был воскресный, на улице мело, и я сидел в своем номере в уютной гостинице Соцгорода на левом берегу и перечитывал записи, сделанные в блокноте за неделю. В дверь постучали.

— Вас к телефону! — крикнула дежурная.

Голос в трубке вибрировал, то становясь громче, то затихая.

— Загородников говорит… Слышал, что приехали. Почему же не заглядываете в наши палестины? Как, уже были? А почему начальнику района не доложились? Да-да, я у вас в долгу. Знаете что? Заезжайте сейчас, если есть желание. Сижу дома. Занялся тут одним делом, в котором вы охотно, по-моему, примете участие. Жду.

Загородников живет в Комсомольске. Меня доставил туда автобус, который ходит по маршруту: Новый город — Соцгород — Портовый городок — Комсомольск. Все эти населенные пункты — ровесники, всем им по четыре года.

Я привык видеть Бориса Ивановича в полувоенном темнозеленом костюме, в армейских сапогах. А сейчас он был в пижаме, в тапочках и выглядел от этого старше своих 38 лет.

В комнате на столе, на стульях, на диване, на подоконниках разложены снимки.

— Решил навести порядок в домашнем архиве. И подумал, что кое-что здесь может показаться вам любопытным. Фотограф я доморощенный, но очень люблю это занятие. Правда, должность мешает. Не будешь же ходить по участкам и все время щелкать. Я только иногда позволяю себе это, но снимков, как видите, набралось порядочно.

На большой фотографии — плотина.

— Это в Китае снимал, — объяснил Борис Иванович. — Я был там техническим советником на одном из строительств. Мы достраивали гидростанцию, начатую и брошенную японцами. Как строили оккупанты? Насильно сгоняли людей. Вместо жилья были ниши, пробитые в скалах. В такой нише можно только лежать скрючившись. Зимой, в холода, ее закрывали рисовой соломкой. Люди замерзали. По утрам трупы вытаскивали из ниш и сжигали. А когда укладывали бетон, японские машинисты кранов не дожидались, пока работавшие внизу китайцы выбегут из блока. Чуть замешкался, бадья опрокинулась, бетон вылился — и человек замурован. В теле плотины десятки таких заживо погребенных…

Ворошим, перебираем фотографии, сделанные Борисом Ивановичем уже здесь, на Волге.

Река, скованная льдом, а на реке люди с топорами и ломиками — вырубают бревна, вмерзшие в лед. Первый жилой дом в Комсомольске, первая школа, первый клуб. Дорога, проложенная через лес. Передвижная электростанция.

— Начинали со спасения бревен, с постройки жилья, с прокладки коммуникаций. И на первых порах многие горячие головы из приехавшей сюда молодежи начали разочаровываться. Прибыли строить гигантскую гидростанцию, возводить плотины, шлюзы — совершать, словом, подвиги, а встретились с прозой жизни. Да я и сам был таким в юности. В начале тридцатых годов мальчишкой, пятнадцатилетним фабзайченком горевал, что уже построены Магнитка, Днепрогэс, Уралмаш, а я безнадежно опоздал, никаких великих дел уже не осталось на мою долю. В институте спешил получить диплом, чтобы умчаться на далекую и обязательно грандиозную стройку. Послали в Кандалакшу. И был я назначен, помощником прораба на строительстве бани. Сперва огорчался, а потом обвык понемногу, увлекся. Между прочим, у меня с той поры пристрастие к баням. Люблю их строить. Мы и у себя тут, в Комсомольске, неплохую баньку соорудили. Взгляните.

— Имел возможность, Борис Иванович, оценить в натуре. Баня и в самом деле царская…

— А вот знакомая вам картина. Первая бадья с бетоном в котловане нижних шлюзов. Помните, позапрошлым летом шли мы по котловану, и я показывал, где пойдут стены камер, где встанут «головы». И вам приходилось напрягать свое-воображение.

— Я что-то не помню, Борис Иванович, чтобы мы так долго шли вместе. Вас ведь сразу куда-то отвлекли.

«Подковырка» остается без внимания, и Загородников, продолжает показывать фотографии.

Вот нижние шлюзы…

Без шлюза не обойтись, когда хотят перегородить плотиной реку, сохранив при этом судоходство. Возникает разница между уровнями воды перед плотиной (верхний! бьеф) и за ней (нижний бьеф). Нужна ступенька, по которой пароход мог бы подняться или спуститься с одного бьефа в другой. Такой ступенькой и служит шлюз. А в Жигулях подпор воды, создаваемый плотиной, будет столь высок, что для преодоления его потребуются две ступени — два шлюза: нижний и верхний. Поскольку движение на Волге чрезвычайно оживленное, решено строить сразу по паре шлюзов, по две параллельных нитки, чтобы одновременно могли разойтись суда и плывущие сверху, и плывущие снизу.

Место для шлюзов выбрано у левого берега, в пойме, в волжском староречье, где когда-то пролегало основное русло реки, — а потом струился лишь ее скромный рукавок — Воложка, в жаркое лето пересыхавший.

Этот кусок земли заливает в половодье, и его пришлось обносить перемычками. Сомкнувшись между собой, они образовали одиннадцатикилометровую подкову, внутри которой и началось возведение шлюзов, сначала нижней пары, а затем верхней.

Вчера я был на площадке нижних шлюзов. Они войдут в строй первыми. Все четыре стены камер уже возведены на полную свою высоту. Пора «большого бетона», когда его укладывали в блоки по нескольку тысяч кубометров, кончается. Нынче пошел в основном бетон ажурный, требующий особо тонкого обхождения. Блоки на верхних ярусах маленькие. Чем меньше блок, тем быстрее он охлаждается, а это вредно бетону. Поэтому привезли добротные шерстяные одеяла. Ими, как младенцев в яслях, укутывают забетонированные участки.

— Бетоном мы довольны, — говорит Борис Иванович. — Бетон дают с завода хороший. А уж мы придирчивы к поставщикам, с пристрастием принимаем у них каждую бадью. Бетон — штука надежная, если выдержан, что называется, по всем кондициям. Не доглядишь вовремя — позже расплатишься. Плохо приготовленный бетон будет болеть. Самая страшная у него болезнь — «белая смерть». Это когда, извести в нем больше, чем положено. Она находится в свободном состоянии, легко выщелачивается водой и проступает наружу белоснежной пеной. Бетон становится пористым и разрушается. Понятно, что на заводе, прежде чем подать нам очередную порцию, сто раз ее проверят и испытают в своей лаборатории. Но мы, уложив бетон, через некоторое время снова его экзаменуем. Из готового уже блока выпиливаем этакий длинный столбик, то, что геологи называют керном. И у себя в лаборатории всячески испытываем, подвергая его ударам, сжатиям, которые могут обрушиться на гидротехническое сооружение. И что же показывают такие испытания? А то, что стоять нашим шлюзам века.

Кажется, совсем недавно героями дня в котловане нижних шлюзов — да и на всей стройке — были экскаваторщики, бульдозеристы, экипажи земснарядов. Шла земля! И во всех сводках было, сколько ее вырыто, намыто, укатано. Потом на переднюю линию выступили бетонщики. И бетон начал вытеснять из сводок землю. Теперь всех, от начальника района до официантки в столовой, интересовало, сколько кубометров бетона уложено за сутки. А вчера я уже наблюдал работу монтажников. Они устанавливали на правой нитке шлюза гигантские ворота, каждая створка которых весит 350 тонн. Я видел, как уже крепили причальные рымы для судов.

— Весной, ближе к лету, шлюз наполнится водой, — говорит Борис Иванович. — А сколько сил затратили мы в свое время, чтобы отгородиться от воды! Она угрожала нам извне. Мы работали на отметках гораздо ниже уровня Волги, и река не раз пыталась прорвать наши перемычки. Но всего опасней были, пожалуй, грунтовые воды. Мы боролись против них глубинным водоотливом. Вон они наверху, эти деревянные будочки. Сто сорок шесть теремков. И в каждом не мышка-норушка, а работяга-насос. Денно и нощно качает и качает подземную водичку, сбрасывая ее в реку. Незаметная как будто работенка, а без этих тружеников, без насосов, мы пропали бы. Очень мы им благодарны. Но скоро вода не будет нам страшна. Скоро мы скажем ей: милости просим!

— Милости просим, Волга!.. — повторил Загородников, и мне почудилась в его голосе новая, грустноватая нотка.

— Вы не строитель, — продолжал он, — и вам трудно понять то, о чем я сейчас скажу. Хотя это относится, пожалуй, к любой профессии. Вот заканчиваем объект. Я не люблю этого слова: «объект». Холодное оно какое-то, мертвое… Заканчиваем жилой дом, школу, — Борис Иванович улыбнулся, — баню. Пока идет стройка, беспокоишься, как бы не сорвать плана, не выбиться из графика. Когда все готово, волнуешься, как пройдет приемка. Но и она позади, остается подписать акт сдачи. И тут к чувству радости по поводу того, что работа завершена, примешивается и чувство сожаления по тому же поводу. Жаль расставаться с воздвигнутым тобой и твоими товарищами зданием. Построенный дом хоть всем виден от фундамента до крыши. А шлюзы, плотины, дамбы, здания гидростанций? Они на две трети своей высоты, а то и больше уходят в воду. Тысячи людей трудились год, два, три, клали бетон, воздвигали стены, а пришла вода и почти все поглотила. Но ведь для того, скажете, и строят гидротехнические сооружения, чтобы стоять им в воде. Конечно, для этого. И все-таки — пусть звучит это, быть может, эгоистично, — когда приходит вода, у меня на душе и радостно и чуточку грустновато…

Сейчас, в январе, трудно сказать, где больше работы — на левом или правом берегу Волги. Левобережники прорывают каналы, бетонируют четыре шлюзовых нитки, строят водосливную плотину. Они же ведут намыв земляной плотины, которая соединяется с железобетонной водосливной. По кубометрам нарытой и намытой земли и уложенного бетона левый берег идет, возможно, и впереди. Но здесь строительные участки раскинулись на огромной площади, здесь как-то свободней, просторней, и поэтому меньше ощущается напряженность, чем на правом берегу, где все сконцентрировано в одном месте, в котловане гидростанции, все собрано в один кулак. И если уж применить широко употребляемый военный термин, то направление главного удара находится на правом берегу.

Перебравшись через Волгу, я первым делом направился, как обычно, в технический отдел Правобережного строительного управления, чтобы пополнить блокнот свежими данными. Но ни начальника отдела, ни его заместителя я не застал. В комнате находился незнакомый мне человек, отрекомендовавшийся старшим инженером. Он охотно согласился побеседовать со мной и начал сыпать цифрами и с жаром прирожденного популяризатора объяснять технические детали.

— Подойдите сюда, пожалуйста, — сказал он, раскладывая на столе «синьки» с чертежами, хотя проще было бы подойти к окну и все показать. — Здание гидростанции будет стоять вот тут. Береговая его часть занимает в длину двести метров, а в реку войдет на четыреста. Мы должны уложить два миллиона с лишним кубометров бетона и железобетона. Это только в здание ГЭС. А понур, а водобой, а рисберма, а монтажная площадка и прочие сооружения? Набирается три миллиона триста тысяч!..

Я выпалил вам сразу столько названий, а ни одного не пояснил. Что такое понур? Это — массивное подводное ограждение, которое должно защищать гидростанцию от фильтрации. А водобой? Ну, это слово русское, само за себя говорящее. Водобой призван разбивать воду, которая, пройдя через турбины, устремляется вниз. Энергия ее еще достаточно велика, и если эту энергию не погасить, все дно в нижнем бьефе с годами размоет-и гидростанция окажется на шатком основании. Но и водобоя мало, за ним ляжет рисберма, стометровая бетонная плита, по которой вода будет спокойно стекать.

— Много надо построить! — продолжал инженер. — И бетона только подавай и подавай. Откуда его взять? Посмотрите на чертеж, да нет, лучше посмотрите прямо в окно. Вон он, наш бетонный завод-автомат. Щебень доставляем ему с соседней горы по воздушной канатной дороге, а песок — с левого берега по такой же дороге. Видите ее над Волгой? Мы в долгу перед тем берегом не остаемся. Воздушным же путем посылаем левобережным бетонным заводам нехватающую им щебенку. Полный товарообмен получается…

Увлекся рассказчик, увлекся и я, слушая его.

И оба мы вздрогнули, когда позади раздался бас:

— Послушайте, уважаемый, вы же вконец уморите корреспондента.

Этот иронический бас мог принадлежать только Геннадию Федоровичу Масловскому, и, обернувшись, я, понятное дело, его и увидел. Можно было не сомневаться, что сейчас же последуют бесконечные расспросы и комментарии по поводу последних событий на хоккейных полях. И они последовали бы, если б я не совершил ловкого тактического хода. Я спросил Геннадия Федоровича о том, как поживают Сашка и Мишка Масловские-младшие. Это единственное, что может отвлечь моего приятеля от футбольно-хоккейной темы.

Мы встретились и познакомились позапрошлым летом. В котловане готовились тогда к знаменательному событию. Уже давно был осушен участок земли, огражденный перемычкой, и землеройные машины уходили все глубже и глубже. Вот-вот кто-то из экскаваторщиков должен был достичь предельной отметки. Предельной в том смысле, что дальше уже рыть в этом месте не нужно, и экскаваторщики могут уходить, уступив место бетонщикам. Две фамилии стояли в те дни рядышком во всех сводках: Евец и Лямин — старые, с первой еще зимы соперники. Их машины шли, что называется, шаг в шаг, и метра не уступая друг другу, но работали они в тяжелом глинистом грунте, и когда одна машина начинала вязнуть, другая подползала к соседке и вытаскивала. Вот так вместе, — может быть, Евец только чуточку раньше, или, как говорят бегуны, на грудь раньше, — и достигли намеченного предела. Около их исцарапанных, обрызганных глиной машин собрались все, кто были в тот час в котловане. Получилось что-то вроде маленького митинга. И вдруг где-то высоко над нами проплыл гудок парохода. Все невольно вскинули головы. Парохода нельзя было увидеть. Он шел там, по реке, наверху, за перемычкой. Мы были ниже его на сорок метров. Пароход еще раз прогудел, словно салютуя Евецу и Лямину, всем их товарищам.

В то утро мы и встретились первый раз с Масловским. Мир тесен: у нас с ним оказался общий знакомый — Борис П., мой товарищ по редакции.

— Передавайте привет Борису. Скажите: от Генки-вратаря.

Когда у вас оказывается общий знакомый, разговор идет куда легче. И вот уже передо мной не главный инженер строительного участка, а мальчишка с Никитского бульвара, веселый, озорной, всем наукам предпочитающий одну-единственную — футбольную. Во дворе, да и на всем Никитском плюс Гоголевский и Тверской бульвары не было вратаря лучшего, чем Генка Масловский. Он брал «мертвые» мячи, даже те, что летят в «девятку». И даже в канун школьных выпускных экзаменов разыскать его можно было не дома, не в библиотеке, а на спартаковском стадионе в Тарасовке. Там тренировался сам Акимов, а как же упустить возможность поглядеть на него, перенять, так сказать, опыт. Что же касается экзаменов, то, как выяснено, к ним удобно готовиться и в электричке, когда едешь из Москвы в Тарасовку и из Тарасовки в Москву. А через месяц Генка Масловский ушел на войну и возвратился с войны инвалидом второй группы, раненный в рукопашном бою под Ржевом, с солдатским орденом Славы. Потом — институт, преддипломная практика в Саянских горах, Волго-Дон…

Так вот, шли мы тогда с Геннадием Федоровичем по котловану, взбудораженные только что происшедшим событием — спуском экскаваторов на предельную отметку, и он, размашисто вышагивая, мечтал вслух:

— Бетончиком бы поскорей заняться!

Я напоминаю ему эти слова сейчас, в январе, когда выйдя из технического отдела, снова идем мы с Масловским, ныне уже начальником участка, по котловану гидростанции.

— Мечты сбылись, — басит Геннадий Федорович. — Теперь от бетона не отбиться. Заливает нас бетоном.

Идем, а над головой по высокой стальной эстакаде проносятся поезда с платформами. Шагает на своих великаньих, расставленных чуть не на всю ширину котлована «ногах» кабель-кран. Грохочут виброхоботы. Вспыхивают огни электросварки.

Вслушиваюсь, вглядываюсь: вот что значит большой бетон! Он идет беспрерывным потоком. Краны едва поспевают подхватывать с платформ бадьи и опрокидывать их в трубы виброхотов, по которым бетон падает в блоки.

— Бетонируем здание ГЭС, — говорит Масловский, — вышли с фундамента на бычки, заканчиваем. Времени у нас в обрез. В сентябре хотят перекрывать Волгу. А куда деваться воде, пока нет еще плотины? Только в донные отверстия. Выходит, к этому сроку, к сентябрю, мы должны забетонировать всю подводную часть гидростанции. А в декабре первые два агрегата дадут уже промышленный ток. Мы с вами видели склады, когда шли в котлован. Знаете, что там хранится? Шесть турбин и шесть генераторов, присланных из Ленинграда! В разобранном, конечно, виде. Я читал в нашей газете, что для их перевозки потребовалось полторы тысячи вагонов и платформ. В пути еще две машины. Ленинградцы спешат. А уж нам тем более надо спешить. Темпы будут теперь все возрастать. Вот приезжайте через полгодика…

Через полгода маршрут и способ передвижения были необычны: не просто из Москвы в Куйбышев поездом или самолетом, а на машине вдоль высоковольтной линии передачи Жигули — Москва, навстречу будущему току.

Столице предназначено больше половины из десяти миллиардов киловатт-часов, которые должна вырабатывать гидростанция за год. Надо эту энергию «перебросить» почти за девятьсот километров. И какой мощности! Миллион сто пятьдесят тысяч киловатт. Не хватит никаких прежних напряжений. Только четыреста киловольт! Небывалое расстояние, небывалая мощность, небывалое напряжение. Все впервые!

Начинаю маршрут там, где волжскому электричеству предстоит его заканчивать — в подмосковном поселке Красный Электрик, близ Ногинска. Здесь строят одну из двух 100 приемных подстанций; вторая в Бескудникове по Савеловской железной дороге. Подстанций две потому, что линия передачи — из двух цепей, двух шеренг стальных опор, которые тянутся по всей трассе рядышком и только под самой Москвой расходятся: одна в Ногинск, другая в Бескудниково.

Старт нашему пробегу — возле последней из 4364 мачт, несущих провода от Куйбышева к Москве. Они стоят уже почти на всем пути и к Ногинску выходят из лесу прямо с востока, со стороны Орехово-Зуева. И это неожиданно: их ждешь гораздо южнее. Жигули-то от столицы на юго-восток. Почему же трасса делает такой поворот?

Проектанты объяснили: прямая линия между двумя точками всегда самая короткая, но не всегда самая удобная.

Из всех вариантов трассы, отбросив многие, оставили для окончательного выбора три: центральный, южный и северный. Центральный был кратчайшим и наиболее трудным: предстояло пересечь всю Мещерскую низменность с ее обилием болот, озер и лесов, которые столь любезны сердцам странников и охотников, и отнюдь не привлекают строителей. Больше устраивал южный путь — через Рязань, хотя и самый длинный из трех. Зато равнина, лесов меньше, близко железная дорога, шоссе. Но эту трассу решили сохранить под следующую волжскую высоковольтную линию, для которой она будет самой короткой и экономичной. Оставался вариант северный: от Москвы на Владимир, а затем уже к югу. Что тут привлекало? Трасса оказывалась короче южной и чуть длиннее центральной. На пути только краешек Мещеры. Как и на юге, железные дороги, шоссе. И самое главное, рядом районы, уже энергетически освоенные или осваиваемые. Их сети легко связать с линией из Жигулей. Вот построят станцию под Чебоксарами. И провода оттуда не придется вести до самой Москвы, их соединят с жигулевскими… Когда северный вариант был принят, «в поле» ринулись топографы, геодезисты, географы, геологи, гидрологи, гидрогеологи, метеорологи, фотографы. Они и метра не оставили на трассе невымеренным и неощупанным. И все же строители, сменившие изыскателей, вносили в проект и свое: где срезали показавшийся им лишний уголок, где, наоборот, поворачивали, чтобы обойти болото…

Едем к Мурому, к Оке!

Мурому десять веков и еще один век без малого.

Древний город, сохранивший в своем облике много старинных черт, не сразу подпустил к себе мачты с проводами. Он выслал им наперерез леса, подбросил болота. Не сдержали. А потом Муром понял, что железо ему только на пользу, к омоложению. И он задержал мачты возле себя, долго не пускал дальше, через пойму, через Оку. Это ему было нетрудно: пойма огромна, Ока широка.

Кружим среди деревень, едем мимо полей, и все время на горизонте маячат перед глазами долговязые стальные пешеходы. Никак не догнать их, все уходят и уходят от нас. Дорога в гору, под гору, снова в гору и вдруг выносит машину к самым мачтам. Ох и велики! Зачем такие?

— Пойма, — говорит мой спутник прораб. — В половодье вокруг все заливает. Весной на лодках тут плавали. Вода пыталась достать мачты, фундаменты лизала, а до железа не дотянулась…

На верхушках опор, на их длинных ажурных «руках» — монтеры. Подвешивают фарфоровые гирлянды изоляторов, натягивают провода. Для них, для монтеров, не существует понятия высоты. Они ее не ощущают. Случается, к середине пролета между мачтами не подъедешь на выдвижной телескопической вышке: озеро, болото. А надо поставить распорку между проводами — их три, — чтобы не схлестнуло разгулявшимся ветром. И тогда монтер идет по проводу. Идет, придерживаемый ремнем. А пошел бы и без ремня, только разреши… В майское половодье один так и сделал. Была суббота. Монтер спешил к семье: жена подарила ему на неделе двойню. Человеку не терпелось повидать близнецов. А Ока-чертовка разлилась, и, чтобы попасть домой, нужен крюк в десять верст. Постоял, погрустил монтер над водой, лодки нет, взглянул наверх, увидел алюминиевые нити, им же подвешенные, вскарабкался на макушку и махнул в родное Шохине через пойму по проводам. Без никакого ремня.

Вот и Ока.

Первый раз вижу такой полосатый берег; у самого уреза воды — трава, потом песок, снова зеленая полоса, за ней желтая и еще раз такое же чередование, без мягких переходов, с резкими гранями. Сверху, с холма, это в сочетании с рекой — как огромный зелено-желто-голубой флаг неведомого мне государства.

У реки снуют грузовые машины, ползают тракторы. Пыхтит, надрываясь, «январей», маленький подъемный кран. Не под силу ему махина, которую он тащит. Похожа на мостовую ферму. Такие же лежат вокруг, дожидаясь очереди. Это части переходной опоры. Она будет побольше своих сестер, шагающих в пойме. Те ростом выдались, а эта — и вширь. На противоположном, правом, берегу поднимается ее напарница. Им вдвоем держать над рекой провода. А Ока широка, пролет чуть не в километр. Провод полагается натягивать над рекой повыше, и это прибавляет ему веса. Нагрузочка! Попробуйте раскинуть руки и долго их держать на весу, затекут. А мачтам стоять так годы и годы, да еще с грузом, да еще на ветру. Посочувствуйте мачтам!

Нам — на тот берег. Оказия — верткий, прыткий катерок под кличкой «Энергетик».

На корме задел рукой что-то теплое, мягкое. Глянул под банку: птичье гнездо с четырьмя крохотными яичками.

— Осторожней, — сказал моторист. — Синичкино хозяйство. Свила сперва гнездышко на барже. Там его кто-то разрушил. Сюда перебралась. Привыкла, нигде больше не желает селиться. Я раз перенес гнездышко на берег, в кусты. Не летит туда, и все тут. Принес обратно, сразу прилетела. Как подойдем к причалу, соберет корм, присядет непременно на опору или на проводок, ни на что другое. Ждет, пока не тронемся. По звуку мотора узнает катеришко. С другими не спутает. Вон она, припоздала, догоняет…

Я оглянулся и увидел летевшую за катером синичку, милую серенькую птаху с «электротехнической» душой.