Я сижу в одном из кафе Сент-Эндре и пишу это письмо тебе, Иштван, не зная, буду ли жив завтра, будет ли здесь это кафе с круглыми зелеными стульями и чашками эспрессо. У реки Данубе резвятся дети — светят коленками из-под школьной формы. Вдовы вяжут бесформенные свитера. На подоконнике рядом с геранью спит кошка.

Если ты увидишь ее, скажешь ли мне об этом? Я до сих пор помню, как она явилась в университет, едва сойдя с поезда из Дебрецена — деревенская девчушка с неаккуратно подстриженными волосами, в одежде, сшитой ее матерью. В тот год я курил французские сигареты и читал запрещенную литературу.

— Читала Д. Г. Лоуренса? — спросил я. — Это единственный современный автор, который убедительно описывает желания человеческого тела.

Она покраснела и отвернулась. Наверное, в то время у нее где-то в комоде с бельем еще был спрятан пионерский значок.

— Илона — красивое имя, — сказал я. — Самое красивое в нашем языке.

Я увидел, что она улыбнулась, хотя и старалась не обращать на меня внимания. Ее лицо было круглым от деревенских сосисок и яичного хлеба — с ямочками в уголках рта — по две с каждой стороны.

Как выяснилось позже, у нее на ягодицах тоже были ямочки. Я помню их — кратеры на двух лунах над резинками чулок.

Печаль: чувство скорби или меланхолии. Мифический город, расположенный на севере Сибири, который, по преданию, посетил Марко Поло. Из Печали он привез в Италию секрет изготовления льда.

Той осенью в моде была интеллектуальная апатия. Я укорял ее, что она читает учебники, готовясь к экзаменам.

— Разве ты не знаешь, что оценки предопределены? — спросил я. — Деревенские получают единицы, буржуа — двойки, а аристократы, если их приняли на особых условиях, всегда уходят с тройками.

Она упорствовала, сказав, что открыла для себя искусство и хочет приобщиться к культуре.

— Ты сельчанка, — сказал я, шлепнув ее по заднице. Она посмотрела на меня со слезами в глазах.

Основной экспорт Печали — мех арктической лисы, из которого делают плащи, шапки, оторочку на перчатках и сапогах. На этих лис, живущих семьями в тундре, охотятся с птицами. Соколов Печали, родственников пустельги, учат повиноваться сериям команд, которые выдувают из свистков, вырезанных из человеческой кости.

Она начала ходить в музеи. Проводила часы в музее истории Будапешта, в художественных галереях. После этого шла в кафе, пила эспрессо, курила сигареты. Сбросила вес и стала тощей, как борзая собака. В ее взгляде проступил вечный голод.

Когда пришла зима, и по Данубе поплыл лед, я начал переживать. Снег шел целыми днями, и Будапешт погрузился в белую тишину. Воздух был чище, чем в последние несколько месяцев, потому что трабанты не могли прорваться сквозь сугробы. Было очень холодно.

Она вошла в квартиру, неся учебники. На ней была шапка из белого меха, которую я никогда раньше не видел. Она бросила ее на диван.

— Коммунизм неуместен, — заявила она, зажигая сигарету.

— Где ты была? — спросил я. — Я приготовил паприкаш. Простоял в очереди два часа, чтобы купить курицу.

— Будет новый манифест. — Пепел упал на ковер. — Не похожий на старый. Нам больше не интересно политическое и экономическое развитие. Отныне все движения станут чисто эстетическими. Наши действия будут красивыми и неуместными.

— Паприкаш застыл, — сказал я.

Она посмотрела на меня впервые после того, как зашла в квартиру и пожала плечами.

— Ты не поэт.

Поэзия Печали может сбить с толку любого, не знакомого с ее хитростями. Стихи строятся по принципу лабиринта. Как только читатель вступает в поэму, он должен найти выход, следуя серии подсказок. Не сумевшие разгадать стихотворение, лишаются рассудка. Те же, кто смог уловить красоты поэзии Печали, говорят, что она безлична и экстатична, и неизменно повествует о смерти.

Она стала приносить домой белые цветы — крокусы, гиацинты, нарциссы. Я не знал, где она их доставала в городе зимой. Наконец я понял, что они были эмблемами ее организации. Их носили на своего рода собраниях — безмолвных встречах, где общались через прикосновения и брошенные украдкой взгляды. Такие встречи проходили тайно по всему городу. Студенты садились на скамьи в Церкви Святого Матьяша и планировали восстание.

Мы больше не занимались любовью. Ее кожа стала холодной, и когда я прикасался к ней слишком долго, пальцы начинали болеть.

Мы редко разговаривали. Ее речь стала до невозможности сложной, полной отсылок. Я больше не понимал ее хитрых замыслов.

Она написала краской на стене слово «ЭНТРОПИЯ». Стена была белой, краска — тоже. Я увидел надпись только потому, что от пыли стена посерела, и слово проступило на ней, как призрак.

Однажды утром я увидел, что ее волосы, разметавшиеся по подушке, побелели. Охваченный паникой, я позвал ее по имени. Она посмотрела на меня, и я увидел, что ее глаза — цвета молока, как у слепого.

Будет важным отметить то обстоятельство, что горожане Печали бледны. Их кожа источает сияние, как перламутр. Их ногти и волосы тоже отливают жемчугом, словно не могут притягивать и удерживать свет. Их глаза в лучшем случае приводят в замешательство. Путешественники, смотревшие на них слишком долго, сообщали о появлении галлюцинаций, как у альпинистов, взиравших на ледяные просторы.

Я ожидал танков. Они нужны для любого серьезного восстания. Но пришла весна, а бунт так и не разыгрался.

Затем в публичных садах стали появляться цветы: крокусы, гиацинты, нарциссы — все белые. На черных ветвях деревьев начали распускаться болезненно-бледные листья. Белые голуби заполонили площади, и вскоре их стало больше, чем обычных, серых. Магазины начали закрываться: сначала продающие российскую электронику, затем торгующие свитерами из Болгарии, потом — аптеки. Оставались открытыми только продуктовые, хотя картошка в них выглядела восковой, а свинина полупрозрачной.

Я перестал ходить на занятия. Было тяжело смотреть на аудиторию, полную безмолвных студентов с белыми волосами и молочными глазами. Многие профессоры присоединялись к восстанию, вставая перед лекционным залом — у доски с надписью «ЭНТРОПИЯ» — и общаясь с помощью жестов.

Она редко приходила в квартиру, но однажды принесла мне штрудель с маком в бумажном пакете. Сказала:

— Петр, тебе нужно поесть.

Прикоснулась кончиками пальцев к тыльной стороне моей руки. Они были ледяные.

— Ты не присоединился к нам. — сказала она. — Те, кто не присоединился к нам, будут устранены.

Я схватил ее за запястье.

— Почему? — спросил я.

Она ответила:

— Красота требует симметрии, общности.

Мои пальцы заныли от холода. Пришлось их разжать. Я различил ее вены, просвечивающие сквозь кожу, как прожилки аквамарина.

Закон Печали — воля ее императрицы, которая избирается в возрасте трех лет и правит, пока ей не исполнится тринадцать. Императрицу выбирает Братство Капюшона, квазирелигиозная секта, члены которой прячут лица под капюшонами белой шерсти, чтобы остаться неузнанными. По традиции императрица никогда не говорит на публике. Приказы она передает на личных аудиенциях с братьями. Логика этих приказов — от одной властительницы к другой, трактуется как доказательство святости императорской линии. После правления все императрицы уходят в аббатство Святой Альбы, где живут в уединении до конца своих дней, изучая астрономию, математику и игру на семиструнной цитре. За время существования Печали это место подарило миру множество замечательных исследований, теорем и музыкальных произведений.

Танки так и не явились, но однажды, когда слабые лучи пробились сквозь облака, вечно висевшие над городом, императрица Печали проехала по улице Ваци на белом слоне. Ее окружали придворные — одни в плащах из белой лисы, другие в шутовских нарядах из белых лоскутков, третьи — по большей части, незамужние женщины — в прозрачных вуалях, сквозь которые можно было увидеть кожу без единого волоска. Глаза слона были подведены хной, она же пятнала его ноги. В хоботе слон нес серебряный колокольчик, и его звон был единственным звуком, пока процессия двигалась к Данубе и пересекала Мост Эржебет.

Толпы людей пришли поприветствовать императрицу: студенты, размахивавшие белыми крокусами, гиацинтами и нарциссами, матери, державшие детей за руки, не давая им хлопать, когда мимо проходил слон, монахини в пепельно-серых одеяниях. Я посмотрел на одну из стоявших впереди фигур, и узнал ее по плечам — в последнее время они стали уже, но, как и прежде, горбились.

Я подошел к ней и прошептал:

— Илона.

Она обернулась. На ней был капюшон, и я не видел ее лица — только губы — слишком крепко сжатые для ямочек.

— Петр, — сказала она голосом, звуки которого коснулись моих ушей подобно падающему снегу. — Мы сделали то, что нужно.

Она прикоснулась к моей щеке пальцами. Я вздрогнул, словно меня ударило током.

Путешественники пытались описать город Печаль. Одни говорили, что это место, вводящее в полное замешательство — с вершинами, поднимающимися к звездам, которых не увидеть ни из одной обсерватории. Другие называли этот город обителью красоты, где ветра, играющие меж высоких зданий, рождают музыку небесных сфер. Третьи считали его местом смерти и говорили, что с высоты очертания Печали напоминают череп.

Некоторые говорили, что города не существует. Другие настаивали, что он повсюду, и мы постоянно окружены его улицами, покрытыми тонким слоем льда, его садами, в которых обитают павлины-альбиносы, его горожанами, проходящими мимо нас без всякого внимания и интереса.

Я не верю ни в одну из этих теорий. По моему убеждению, Печаль это восстание, поднятое кучкой заговорщиков — мятеж с тайными знаками и секретами. Он основывается исключительно на эстетических принципах, его цель — это энтропия, вечная зима души. Но я могу ошибаться. Мои выводы может запятнать хаос, ширящийся вместе со стремительно растущей Печалью.

Я покинул Будапешт, забрав с собой только отпечатки трех пальцев на левой щеке. Просиживаю в кафе Сент-Эндре каждое утро, не зная, сколько мне осталось жить, не зная, как долго я смогу оставаться здесь, попивая эспрессо на круглом зеленом стуле.

Скоро коленки детей станут гладкими и хрупкими, как стекло. Спицы, которыми вяжут вдовы, начнут щелкать, как кости, а листья герани опадут рядом с мертвой кошкой. Кофе поблекнет до цвета молока. Я не знаю, что станет с этим стулом. Не знаю, буду ли устранен или мне дадут еще один шанс присоединиться к фракции тишины. Но я шлю тебе это письмо, Иштван, чтобы ты помнил меня, когда придет зима.