Темный сюрреализм. Неклассический хоррор. Изнанка черного параллельного мира. Миры Лавкрафта и Дэвида Линча.
Содержит нецензурную брань.
В баре было темно и пахло кислым. Чем-то вроде грязной, давно немытой посуды. Или непросушенной после дождя одеждой. Дешевым пивом, которое пролили вчера на пол. Липкими столами пахло.
За барной стойкой никого не было видно и Крест присел за один из таких столиков, брезгливо спрятав при этом руки в карманы, чтобы ничего ненароком не коснуться и принюхался снова. Зассанными углами общественного туалета пахло – вот как. Но это ничего. Уж к чему-чему, а к запаху привыкаешь быстро. К любому запаху. В этом Крест не раз убеждался на собственной шкуре. Вернее, на собственном носу. Сложнее привыкнуть к постоянной режущей боли. Особенно если это боль не твоя.
К нему подошла невзрачная девка-официантка и спросила, что он выбрал. Крест на автомате начал рассматривать замызганный пластиковый лист меню. Лагман – 300 рублей. Солянка – 250. Салаты. Он опомнился и сказал бесцветной девке:
– Мне нужен Человечек.
Девка, не сказав ни слова, развернулась и исчезла за белой дверью с надписью «ВХОД». Оттуда сразу появился парень, видимо бармен, который пыхнул струю сладкого дыма в потолок, пошерудил руками под барной стойкой и заиграла бессмысленная ритмичная музыка. Крест опять абсолютно автоматически попытался разобрать слова – пели точно по-русски, но так ничего и не понял. Да и зачем? Это у меня от страха и перенапряжения, подумал Крест.
Бармен пустил еще одну струю и до Креста докатилась удушающая сладковатая волна. Он даже помахал рукой перед лицом разгоняя дым. Это не помогло. Дым заклубился со всех сторон.
Вдруг в дыму возникло белое лицо с острым подбородком. Глаза-щелочки, как будто и нет их вовсе.
– Ты чей? – спросило лицо.
– Мне нужен Человечек, – повторил Крест.
– Он спит, – сообщило лицо.
– У Человечка поклевка, он уже неделю не спит, – сказал Крест слова, которым его научили.
Дым развеялся сам собой и Крест разглядел обладателя белого лица. Тощий шкет-подросток в коротких штанах в облипку, черном худи, капюшон на башке, россыпь мелких татуировок на лице. То ли парень, то ли девка.
Подросток не шевелился. Крест попытался разглядеть в глазах-щелочках хоть какое-то движение или может быть блеск. Он даже поднялся со скамьи, оказавшись на две головы выше этого парня, или девки. Наклонившись, приблизился почти вплотную. Подросток не шевелился и смотрел куда-то в сторону, потом вдруг дернул головой, так что это при желании можно было принять за приглашающий жест и медленно, как-то слишком медленно, развернулся и пошел в соседнюю комнату, за черную штору, которую Крест даже сначала не заметил.
Крест двинул следом. За черную штору.
Они прошли через пурпурно-розовое марево света, мимо зеркального, как будто влажного, подиума-сцены с одиноко блестящим шестом. Сцена была пуста, комната тоже, но Крест мог побожиться, что здесь кто-то точно присутствовал и не просто присутствовал, а сидел, пил, закусывал, вел разговоры. Даже пустая сцена, возможно, была не так пуста. Такое у Креста было ощущение. А своим ощущениям Крест привык доверять больше, чем глазам и ушам. Потому и жив пока.
Подросток нырнул в еще одни складки черных штор. Крест за ним. Дальше уже шли в темноте. Крест ориентировался на шаги впередиидущего. Изредка черноту обжигала внезапно открывшаяся дверь и через дыру света наружу вырывался пьяный бабский смех. А может истерический плач. Крест не прислушивался. Свет выдергивал из темноты драный линолеум и скрюченные фигуры вдоль стен.
Наконец они вырулили в какую-то облезлую комнату. Под потолком висела тусклая лампочка на шнуре. Стены изъедены плесенью. На кровати в углу вяжет старуха. Зыркнула на Креста через очки расползшимися в пол-лица глазами. Чисто водолаз. На подбородке седой пушок.
Тот, к кому пришел Крест, сидел на низеньком табурете посреди комнаты широко расставив ноги. В замызганной майке и трусах. Мослатые колени выпирают выше лысоватого затылка. Из-под майки торчат костлявые ключицы. Кожа на щеках в свежих струпьях и царапинах. Глаза плохие, отметил Крест. Красные, гноящиеся, злые.
– Тебе, – сказал Подросток, прошел вглубь комнаты и лег, свернувшись калачиком рядом со старухой. Кровать слабо звякнула пружинами.
Сидящий протянул мокрую, в налипшей зеркальной чешуе, руку, подслеповато щурясь на вошедшего. Кисти рук у него были широкие. На плавники похожи. Протянутую руку Крест, не колеблясь пожал. Человек оценил – рот растянулся в широкой улыбке. Царапины у него на роже треснули и засочились свежей сукровицей. Да и не человек это был вовсе, а Человечек. Ловкое погоняло, страшное, подумал Крест.
Человечек подвинул ногой в стоптанном тапке к Кресту жестяной серый жбан, накрытый клетчатой клеенкой. Тяжелый, из-под клеенки глухо плеснуло на пол. Крест присел, аккуратно ухватился за самый край и скинул клеенку. В нос ударил резкий запах требухи. В памяти всплыл каторжанин на пересылке, которому в драке вспороли живот. Каторжанин тогда пожелтел лицом и деловито пытался запихнуть назад вываливающиеся внутренности.
– Сколько? – спросил Человечек.
Крест показал палец.
– Бери больше. Через пару дней чернеть начнут.
Крест покачал головой.
– Дурак, – сказал Человечек беззлобно. Он опустил руку в таз и зачерпнул снизу. Кровавая слизь сладко чавкнула. Запах усилился. Горло сжало набежавшим спазмом, который Крест с усилием подавил. Маленькие студенистые тельца. Налипшая чешуя по бортам. Ручки-щупальца, как змейки. Головки крохотные, как у куколок. Такие маленькие куколки в пол-ладони Крест покупает Маняше в магазине.
Человечек поводил рукой в тазу, перемешивая тельца, потом тщательно оттер руку о майку. И тут же снова запустил ее в таз.
– Этого возьми чтоль, – таз всхлипнул. – Или этого. Тебе для кого?
Креста все-таки замутило. Запах сделался невыносим. Кукольные ротики растягивались в беззвучном крике, затянутые красноватой прозрачной слизью.
– Или вот… Ах ты ж…! – выругался Человечек. – С икоркой. Вот ведь тварюшечка, пропустил как-то.
Человечек достал одну куколку – с нее сразу тяжело закапало на пол – и кинул в миску на столе.
– Мать, мать, – позвал Человечек. – Это тебе. С икоркой. Ну ты чего, горемыка, решил? Берешь?
Звякнула кровать. Старуха подошла и взяла в руки тарелку с уродцем. Потом пошуршала тапками обратно. Опять звякнула кровать. Старуха уселась на прежнее место, держа тарелку перед собой. По серебристому подбородку тянулась тоненькая дорожка слюны.
– Мне как раз с икоркой нужно, – сказал Крест. Он боялся, что старуха сейчас вцепится в склизкого кукленочка.
– То всем надо, – Человечек осклабился. Рот у него опять треснул и раскрылся от уха до уха. – А достанется мамаше моей. Мамаша – это святое. Старушечка моя. Ты кем платить-то будешь?
Крест вытащил пистолет и вжал дуло в лоб сидящего напротив. Человечек не испугался. Он чмокнул губами и с тихим хрустом почесал струпья на щеке. Тогда Крест выстрелил.
Звук выстрела глухо отскочил от стен и застрял где-то в углу, во вздутом линолеуме. Человечек повалился на пол и засучил одной ногой. Таз загремел, из него ритмично на пол стала плескать студенистая розовая жижа. Крест переступил через лежащего и подошел к старухе. Та смотрела на него своими очками-локаторами. Подросток как лежал, отвернувшись к стенке, так и остался лежать.
Крест потянул к себе тарелку. Старуха не отдала. В ее внешности проявилось что-то птичье. Голова выдвинулась вперед, тощие пальцы, вцепившиеся в тарелку, побелели. Она вдруг заклекотала, коротко и быстро вдыхая через нос. Подбородок обиженно задрожал.
Кресту надоело это перетягивание тарелки, поэтому он отпустил ее край и взял скользкое и теплое тельце. Уродец уютно нырнул в ладонь. Освободившаяся тарелка перевернулась на старуху, заляпав той очки розовой слизью. Старуха брезгливо тряхнула рукой. Тарелка гулко покатилась в угол разбрызгивая остатки содержимого, Крест отвлекся, а старуха неожиданно ловко воткнула ему вязальную спицу в лицо. Спица пробила щеку и отскочив от зубов, ударила в десну. Во рту сразу стало сладко. Крест приложил старуху пистолетом по голове и сплюнул тугую струю в сторону.
Уродец в ладони заворочался и перевернулся. Щупальца и ручки беспокойно забились. Пузико надулось и через его прозрачную кожицу стали видны черные ядрышки. Аккуратные, как дробины в гильзе. Пятерка, на глаз определил Крест. Уродец раззявил пасть. Растянувшаяся слизь лопнула, и уродец заверещал. Очень тихо, но так пронзительно, что в ушах зазвенело.
Крест сунул маленькое тельце за пазуху, под футболку. Уродец прикусил острыми зубками, облепил мокрыми щупальцами и затих. Старуха все также пучила на Креста огромные глаза сквозь очки. По ее лицу текла кровь. Старуха высунула язык и слизнула каплю набежавшую на губу. Крест сунул пистолет в карман куртки и придерживая рукой вздувшуюся на животе футболку, двинул на выход. Подросток с белым лицом так и не проснулся, только жалобно всхлипнул во сне на прощание…
Темнота обсасывала Креста со всех сторон. Он вел рукой по стене и нащупав очередную дверь, искал ручку. Все было бесполезно. Двери не поддавались.
Один раз кто-то схватил его за штанину.
– Отдай. Ну, отдай, – прогундосил голос.
Крест ударил в его сторону ногой. Чавкнуло и от штанины отлипли.
Надо было торопиться.
Крест не знал, станут ли его искать? Как его будут искать? И самое главное, кто его будет искать? Он вроде как убил Человечка. А может и не убил. Неизвестно можно ли вообще убить Человечка выстрелом в голову. Расколовшийся лоб, брызнувшая веером красная краска, трясущаяся нога, как у паука-косиножки – все указывало на то, что Человечек сдох. Но все, что Крест успел узнать про Человечка и его мир говорило про то, что нет – нельзя его убить вот так просто. А самое главное никогда не подводящая Креста чуйка, ощущение лютой измены, животного, минующего голову страха, сразу выступающего испариной на спине и миллионами маленьких иголочек карябающего затылок. Надо было торопиться. Если время вообще здесь имело какое-то значение. Надо торопиться, повторил Крест вслух. Что там дальше будет, не так уж и важно. Совсем не важно. Крест тронул очередную дверь. Та поддалась и распахнулась…
Крест пошатнулся от неожиданного удара в спину.
– Не мешайся, – бросили ему на ходу.
Вздутые на лбу вены, бугры мышц, кряхтение. Лебедка трещала, каблуки и пятки упирались в бетонный пол, но веревка все равно выскальзывала из сжатых кулаков, вырывая куски мяса и сдавленные крики.
– Навались! В душу тебя трепать! – хриплый многоголосый ор со всех сторон. Креста опять толкнули, да так что он влетел спиной в стену. Внутри что-то ухнуло. Уродец под футболкой заерзал. Толпа подступила ближе. Дышать стало тяжело от смрада тысяч полуголых тел.
– Тащи! Тащи, братва! – из черной прорехи вывалилось студенистое щупальце. Обвилось вокруг чье-то ноги. Брызнул красный сок. По упавшему ходили. – Тащи!
Крест, прижатый к стене, не мог пошевелиться. Он только защищал руками живот, где беспокойно ворочался уродец. Наконец толпа отпрянула. В нос ударил зловонный запах разлагающегося мяса и прокисших водорослей. Вокруг забегали, засуетились. Мелькнуло распластанное щупальце с кривыми зубцами. Что-то чавкнуло и полилось сгустками – сочно, тяжело, в подставленные тазы и банки.
Крест увидел в возбужденно гудящей стоголовой толпе знакомое белое подростковое лицо с глазами щелочками. Он попятился, рванул на себя приоткрытую дверь и побежал, побежал сквозь вязкие тяжелые шторы, розовое блестящее марево, резко замолчавший зал. Под сотнями напряженных глаз, наверх, наружу. Бежал пока холодный, зимний воздух не вмазал ему наотмашь по разгоряченному лицу. Там он остановился, скупо дыша, прислушиваясь не бежит ли кто-нибудь следом.
Пока Крест пропадал внутри, на улице стало совсем темно. Серо-черные силуэты домов были слегка подсвечены розоватыми бликами, идущими от далекой городской иллюминации. Под ногами хрустела ледяная корка. Крест прошел мимо своей машины, набирая адрес заказа в смартфоне.
Оставаться на месте было тревожно, неправильно было, и Крест зашагал вдоль прутьев забора – есть шанс перехватить такси на повороте. Запахнул посильнее пальто. Уродец был ледяной, но живой – беспокойно елозил, выпуская в разные стороны свои щупальца и слегка покусывал живот. Крест чувствовал, как по коже течет теплое и липкое.
На повороте он махнул таксисту и ввинтился на заднее сидение, предварительно прикрыв воротом пробитую щеку. Темнота за окном укачивала и Крест периодически проваливался в теплую дрему. Там внутри, в вязкой сладкой вате, его ждал Человечек. Голова у Человечка была большая, вздутая, и когда он открывал рот наружу лезла черная, маслянистая дробь. «С икоркой!» вырывался следом крик из освобождающегося рта.
Крест по старой привычке не доехал на такси до своего дома, а вышел в соседнем квартале. Дальше шел, почти бежал дворами и переходами, протиснулся через дыру в заборе, нырнул в воняющую котами арку, а потом уже оказался в собственном дворе.
Во дворе было
Крест постоял, балансируя на краю светлого пятна от фонаря над подъездом. Не идти было нельзя. Он запустил руку в карман и сжал рукоятку пистолета. Черт его знает, поможет ли он? Но с оружием в руки умирать не так страшно. Но умирать вообще было рано, слишком рано. Иначе зачем он это все затеял? Вот позже, да, можно и умереть. И не важно как. В ответ из черноты скрипнула качель.
В подъезде оказалось еще темнее, чем в ночном дворе. Желтушные стены, безразличные, поблескивающие сталью изгибы велосипедов и колясок. Крест вызвал лифт и тут же одернул руку от кнопки. Что-то склизкое и тягучее склеило пальцы. Крест брезгливо отер их пальто. Лифт ухнул и с грохотом распахнул перед Крестом абсолютно черную пасть.
Войти внутри Крест не решился и бегом метнулся наверх по лестнице, стукаясь и собирая стены, измазав побелкой плечи, не вглядываясь в наступающие со всех сторон тени. Левой он придерживал холодный комочек под футболкой, а правой сжимал вспотевшей ладонью рукоять пистолета.
Еще чуть-чуть, просил он неизвестно кого. Еще чуть-чуть, шептал он себе под нос. Его попытались схватить за пальто, но Крест вырвался. Хрустнула ткань. Вниз по лестнице прокатился тяжелый стон. Крест бежал наверх…
– Как она? – спросил Крест. Он знал ответ, но все равно ждал его. Беззубая и бессмысленная надежда.
– А что должно поменяться? Что у тебя с лицом? – У жены были вечные черные круги под глазами от недосыпа. Крест почувствовал запах – немного сладковатый, пряный, но такой знакомый. Опять пьяна. А как иначе спасаться?
Крест прошел на кухню, стараясь не шуметь, достал с полки тарелку и запустил руку за пазуху. Уродец обиженно вякнул и стал жмуриться под электрическим светом. Слизь с него сошла, он обсох, обтерся о ткань футболки, был уже не просто серый и полупрозрачный, а засветился живым, нежно-розовым. Животик набух еще больше и округлился. Щупальцами и ручками уродец зацепился за край тарелки, пытаясь приподняться.
За спиной у Креста взвизгнула жена.
– Заткнись, – тихо приказал он ей.
– Что это?
– Хватит бухать, – Крест с раздражением вырвал у нее из рук бокал, расплескав красное по столу. – Ты мне нужна. Принеси несессер из ванны. И заткнись, прошу тебя.
Жена сходила за несессером, протянула его Кресту через порог, в кухню не зашла, испуганно таращилась на тарелку. Уродец попискивал и крутил щупальцами.
Крест раскрыл плоскую кожаную сумочку. Сначала достал оттуда щипцы, ловко и уверенно перехватил ими уродца, прижал к тарелке. Другой рукой выхватил из пазов длинный скальпель.
– Вторую тарелку дай, – приказал он жене. – Да не такую, глубокую. Ну же!
Уродец обхватил щупальцами зажим. Крест осторожно полоснул его по животику скальпелем. Наружу полезла черная дробь икры.
– Ложку! – сам закричал Крест. – Быстрее!
Ложкой Крест стал подхватывать вываливающиеся икринки и складывать в приготовленную тарелку. Потом его вдруг накрыла слабость, как бывает после только что сделанного дела, и он без сил опустился на кухонный стул. Икорка громоздилась блестящей горкой. Уродец сдулся, щупальца и ручки безжизненно повисли, стали чернеть по краям, сохнуть. По кухне пополз острый рыбий запах. На улице зашуршали деревья. По жестяному подоконнику заскрежетали, забегали сотни невидимых лапок. Темнота прижалась к стеклу, вцепившись в окно своими жирными глазами.
– В унитаз его смой. Потом.
Жена послушно кивнула. Вслед за слабостью пришла теплая истома. Крест недовольно сморщился. Еще немного, попросил он неизвестно кого. Скоро уже.
– Слушай внимательно, – сказал он жене. – И… Икорку эту дашь ей в два приема. Как хочешь, но дай. Это важно. Хочешь с кашей, хочешь с мороженым, с лимоном, не знаю как. Сама там разберись. Но она должна ее съесть… Это единственный шанс. Ты понимаешь, как это важно?
Жена снова кивнула, открыла было рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого кивнула еще раз. Она вообще была понятливая, надежная. Ждала его. Сначала два года. Потом еще пять. Красивая она у него была. Пока пить не стала. А как тут не пить. И Крест сам пил, пока не узнал, что нужно делать.
– И не пей больше. Слышишь? Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо. Я никогда не вернусь. Не жди.
Крест тяжело встал. Противная дрожь в коленях не проходила. Он прошел мимо жены, помедлил немного у дверей детской и толкнул дверь.
В ноздри ударил спертый удушливый запах с примесью чего-то горького. Крест почему-то вспомнил как его старая бабка сушила на шкафу, на расстеленных газетах травянистое разноцветие.
Крест какое-то время смотрел на спящую Маняшу, которая так и не проснулась от их криков, стараясь отделить ее лицо и хрупкую фигурку от скопления пластиковых трубок, мигающих лампочек, блистеров таблеток, пузырьков, катетеров. Всего того, что вызывало у Креста только лютую ненависть и бессилие.
Он бы так и стоял, хоть всю жизнь, если бы не странный серый зов, поселившийся вдруг где-то в груди. Маняша беспокойно заворочалась, застонала. И тогда Крест, на все более теряющих силу и уверенность ногах, вышел из квартиры в тусклый подъезд, с трудом протиснулся сквозь набрякшие, тесные стены коридора, вызвал лифт, утопив в жирной слизи пальцы, которые так и остались где-то там в скользкой дыре. Потом черная пасть кабины всосала его внутрь и понесла, сминая и перекручивая кости, мясо и мысли куда-то одновременно вниз и вверх, да так быстро, что из всех воспоминаний у него остался лишь острый запах рыбьей требухи. И боль. Теперь только его. Навсегда.