Герои моей книги – мичмана, и данное мною заглавие – «Мичмана на войне» – удовлетворяет всем трем условиям хорошо озаглавленной книги, ибо заглавие должно: точно соответствовать ее содержанию, быть кратким и благозвучным.

Но это так, пока речь идет о русском языке.

Далеко не так благополучно обстоит дело с языком испанским, на котором первоначально была написана книга, вследствие того, что мичман по-испански – el alferez de fragata, что и длинно и неблагозвучно; во множественном же числе получается еще длиннее – los alfereces de fragata. Таким образом, краткое и благозвучное по-русски «Мичмана на войне» звучит по-испански длинно и нелепо – «Los alfereces de fragata en la guerra».

Это обстоятельство заставило автора для испанского издания своей книги придумать иное заглавие, и она появилась впервые в печати под хотя и кратким и благозвучным, но довольно туманным заглавием – «En alta mar» («В открытом море»).

Попадающиеся в книге, в описании русской природы, детали, могущие показаться странными и ненужными читателю, привыкшему зимой надевать пальто и отапливать свою квартиру, объясняются тем, что книга посвящена детям тропиков, никогда не видавшим снега.

Божественное Провидение, наказавшее за что-то несчастный русский народ «завоеваниями революции», разметало по всему Божьему свету более двух миллионов граждан бывшей и будущей великой страны, фигурирующей ныне на современных географических картах под дурацким псевдонимом С.С.С.Р. В числе этих граждан без отечества оказался автор настоящей книги, попавший в полосу особенно сильной центробежной силы, раскидывавшей от границ бывшей России верных ее сынов, и, подхваченный этой силой, очутился в самых дебрях Южной Америки.

Его приютила маленькая бедная страна, населенная неизмеримо гуще крокодилами, нежели людьми. Может быть, именно поэтому люди в этом глухом уголке земного шара оказались лучше и сердечнее, нежели в густо населенной двуногими Европе.

25 лет! Почти половина человеческой жизни! Почти половина настоящего поколения в то время или не родилась еще или же лежала в колыбелях, с восхищением и любопытством взирая на чудеса Божьего мира. Многие крупные фигуры современной действительности, именами которых пестрят страницы наших газет, бегали в то время еще в коротких штанишках и шалили.

Добрая же половина тогдашнего поколения в настоящее время тоже покоится в колыбелях, но так как тех ничто уже больше не удивляет и не восхищает, то колыбели эти прикрыты крышками и зарыты глубоко в землю.

В продолжении этих 25 лет произошли события, которые выпадают на долю переживать далеко не каждому поколению. И грандиозность этих событий, казалось, должна бы была затмить собою все пережитое до них.

Но человеческая память, это – один из самых чудесных аппаратов, данных Богом человеку, один из самых благословенных и вместе с тем – самых страшных. Это – бесконечной длины кинематографическая лента, отпечатки на которой получаются тем яснее, чем она свежее. А может ли быть свежее эта живая фильма, нежели в 20–21 год человеческого возраста?

И когда я разворачиваю ее на моем мысленном экране, меня не удивляет, что картины, отпечатанные в моей памяти 25 лет тому назад, обрисовываются иногда яснее, нежели значительно более поздние. Конечно, как на всякой старой ленте, на моей также попадаются крупные пробелы, но то, что сохранилось доныне, проходит перед моим мысленным взором так ясно, точно запечатленное вчера…

В моем далеком детстве мне очень нравились рассказы, начинавшиеся так:

«Старый моряк не спеша набил свою трубку, закурил ее, выпустил несколько густых клубов дыма и начал свой рассказ…»

Ныне настал и мой черед закурить свою трубку.

Май месяц на севере Европы. Те, кто живет среди вечно цветущей природы, знакомы с весной лишь по календарю, и она ровно ничего не говорит их сердцу. Вся разница с зимой лишь в том, что солнце начинает пригревать сильнее, да чуть длиннее становится день. Глаз же видит все ту же яркую зелень, все то же блестящее и горячее солнце, все те же краски и цветы.

Чтобы почувствовать весну, нужно пережить суровую зиму, точно так же, как чтобы познать добро, нужно знать и зло, чтобы оценить красоту, надо видеть уродство, чтобы познать жизнь, надо видеть смерть. Русская же весна – это и есть переход от смерти к жизни, это есть воскресение природы. Нужно быть поэтом, чтобы описать прелесть оживающей природы, но вовсе не нужно быть им, чтобы чувствовать и оценить всю прелесть этого воскресения.

Я чувствовал эту прелесть всем своим существом 20-летнего юноши, когда в прелестный майский день 1904 года плыл на пароходике из Санкт-Петербурга в Кронштадт.

Финский залив только что сбросил с себя ледяной покров, сковывавший его в течение почти полугода, и яркое солнце отражалось на спокойной поверхности «Маркизовой лужи», как называется часть Финского залива между Петербургом и Кронштадтом. Слева, в туманной дымке виднелись дома и дачи Стрельны и Петергофа, справа – рощи и парки Сестрорецка, а впереди – под тяжелой дымной тучей – низкий остров Котлин и разбросанные там и сям по маленьким островам гранитные форты Кронштадта.

Я ехал являться на один из кораблей Второй эскадры Тихого океана, которая поспешно готовилась к дальнему плаванию в далекие воды Желтого моря на помощь истекающей кровью нашей 1-й эскадре. Там далеко, за тысячи миль, гремели пушки, лилась кровь, ходили в атаку миноносцы, взрывались на минах корабли, а в Петербурге, откуда я ехал, этого совсем не чувствовалось. Он продолжал жить шумной, веселой жизнью большого столичного города; театры, кафе и рестораны полны были публикой; так же, как всегда, от 4 до 6 вечера блестящая вереница экипажей запружала красавицу-набережную Невы, пестрели роскошные туалеты дам петербургского beau-mond’a и блестящие формы гвардейских офицеров.

Казалось, что мало кому было дела до того, что где-то там, в далекой Маньчжурии или в водах еще более далекого Тихого океана и Желтого моря идет кровавая борьба с какими-то мало кому ведомыми японцами. И когда среди блестящей и нарядной толпы Невского проспекта случайно появлялась фигура офицера в походной форме или солдата в лохматой сибирской папахе, это являлось режущим глаз диссонансом.

Но и в холодном и с виду безучастном Петербурге были места, где чувствовалось дыхание войны. Одним из таких мест было Морское министерство, где днем и ночью кипела лихорадочная работа. Отделение личного состава Главного морского штаба осаждалось офицерами всех рангов, начиная от мичмана и кончая седым уже капитаном 1-го ранга, хлопочущими о назначении в действующий флот. Нередко мелькали в приемной начальника штаба бледные лица дам, приходящих справляться о судьбе своих близких, находящихся на театре военных действий; попадались на глаза дамы уже в глубоком трауре, пришедшие узнать подробности о гибели близкого человека.

Когда открывалась дверь кабинета начальника штаба и оттуда выходила нетвердой походкой женская фигура с невидящими глазами и мокрым, скомканным носовым платком в руках, веселая толпа молодых офицеров, заполняющая приемную, сразу смолкала и почтительно расступалась, давая дорогу живому олицетворению глубокого женского горя. Кто знает? Не копошилась ли в это время в легкомысленной мичманской голове мысль, что настанет, быть может, момент, когда и его мать, сестра или невеста будет так же выходить из этого самого кабинета? Я всегда чувствовал в этой сцене какую-то волнующую красоту, должно быть, ту самую красоту, которую находил даже в человеческом горе великий знаток человеческой души – наш Чехов: «ту самую едва уловимую красоту человеческого горя, которую может передать только музыка»…

Пароход подошел к длинному деревянному молу и ошвартовался. Автомобилей в то время еще не существовало. Одноконный извозчик повез меня в военный порт.

После блестящего Петербурга Кронштадт кажется глухим провинциальным городишком, каких немало раскинуто по необъятной матушке-России. Но население этого города – специфическое: масса рабочих портовых мастерских, арсенала и заводов, а главное – матросы. Матросы всюду: и в одиночку, и в строю, безоружные и вооруженные, они попадаются на каждом шагу. Ежеминутно слышишь команды: «смирно, равнение направо», «смирно, равнение налево» и едешь, почти не отымая руки от козырька фуражки, отвечая на отдаваемую честь.

Есть, впрочем, у Кронштадта и еще одно специфическое отличие от всех прочих городов не только российских, но, мне думается, и всего остального мира: я уверен, что нигде больше в мире нельзя видеть железной мостовой, как только в Кронштадте. Мне, по крайней мере, за мои долгие скитания по всему Божьему свету таковой не доводилось видеть больше нигде. В Кронштадте же многие улицы выложены шестиугольными железными плитками.

Это был проект бывшего генерал-адмирала, Великого князя Константина Николаевича, уделявшего большое внимание не только флоту, но и его базе – Кронштадту. Не берусь судить, какова была эта мостовая новой, но когда я с ней познакомился, она насчитывала уже много лет своего существования и, кроме проклятий и ужаса, не вызывала иных чувств и мыслей. В особенности проклинали ее извозчики, ибо покоробленные, с торчащими острыми краями железные плитки калечили ноги несчастных лошадей.

Вот показался небольшой сквер, прилегающей к военной гавани, с чахлой зеленью и деревьями, закапчиваемыми летом бесчисленными пароходными и заводскими трубами и обвеваемыми зимой ледяным дыханием Финского залива. Обогнув памятник Петру Великому с огромной бронзовой фигурой гиганта-Императора с лаконической надписью его наказа о Кронштадте – «Место сие хранить яко зеницу ока», мой извозчик подвез меня к пристани.

Наняв ялик, я приказал везти себя на броненосец «Орел», громада которого вырисовывалась у мола, как раз против пристани, у так называемых «лесных ворот» Военной гавани.

Пока старик-яличник лениво шевелит своими веслами, будоража мутную воду Военной гавани, я успею познакомить читателя с моим кораблем.

Эскадренный броненосец «Орел», около 15 000 тонн водоизмещения, по тогдашнему времени колосс, принадлежал к серии из пяти однотипных броненосцев последней постройки. Ни один из них еще не был закончен постройкой, причем пятый броненосец «Слава» только что был спущен на воду, и во 2-ю эскадру Тихого океана были назначены лишь четыре этого типа: «Князь Суворов» – флагманский корабль командующего эскадрой вице-адмирала З.П. Рожественского, «Император Александр III», «Бородино» и «Орел». Первые три броненосца к моменту, к которому относится начало моего рассказа, заканчивали свою постройку и приступали к испытаниям механизмов. Четвертый – «Орел» сильно отставал от своих товарищей. В мае месяце на нем не было еще установлено даже брони. Кроме того, незадолго до моего назначения с этим кораблем случилось несчастье, задержавшее еще больше его готовность. Однажды ночью, стоя в Кронштадтской гавани, он вдруг заполнился водой и опустился на дно; к счастью, было неглубоко, и корабль погрузился лишь по верхнюю палубу, когда днище судна село уже на грунт. Судно было поднято без особенного труда, но происшествие вызвало массу толков. Говорили упорно о том, что имело место злоумышление, что среди рабочих были подкупленные японцами шпионы, открывшие кингстоны и затопившие корабль. Но произведенное тщательное следствие не обнаружило ни открытых кингстонов, ни злоумышленников. Комиссия пришла к заключению, что причиной несчастья послужили многочисленные дыры, приготовленные для болтов бортовой брони; дыры эти были плохо закупорены, сквозь них просачивалась вода, ночью постепенно образовался крен, открытые уже совершенно отверстия подошли к самому уровню воды и корабль затонул.

Как бы то ни было, но командир корабля был смещен и на его место был назначен капитан 1-го ранга Николай Викторович Юнг, моряк блестящей репутации, энергичный, живой, страшно требовательный и строгий, только что вернувшийся на учебном корабле, которым он до того командовал, из заграничного плавания в Южную Америку.

Несмотря на сильное опоздание в готовности этого корабля, было приказано во что бы то ни стало приготовить его к походу, и назначение командиром энергичного Н.В. Юнга укрепляло в нас уверенность, что корабль будет готов. Это было тем более необходимо, что он входил в состав самого ядра 2-й эскадры – I дивизиона броненосцев.

Сотни рабочих работали в три смены, так что работы не прекращались ни днем, ни ночью. Однако работы еще предстояло масса. В сущности говоря, на корабле в мае месяце были готовы лишь машины и котлы и установлена крупная артиллерия в башнях – четыре 12-дюймовых, по два по носу и корме, и 12 – 6-дюймовых, по три парные башни вдоль каждого борта.

Когда мой ялик подошел к трапу броненосца, меня оглушил шум, грохот и визг сотен молотов, сверл и зубил. На палубе можно было разговаривать, лишь подходя вплотную друг к другу и крича в ухо. Самую ужасную трескотню производили пневматические зубила, которые стучали как пулемет. Повсюду дымили горны, в которых грелись заклепки. Под ногами путались протянутые шланги от пневматических зубил, сновали по всем направлениям мальчишки, подавая рабочим раскаленные докрасна заклепки. Грязь повсюду была неописуемая: кучи угля лежали прямо на палубе, которая еще не была крыта деревом. Внизу – грохот был еще оглушительнее.

Я спустился, лавируя между грудами навороченных канатов и угля, стараясь не столкнуться с грязными рабочими или с несущимся с раскаленной заклепкой мальчишкой, вниз, в кают-компанию, где застал старшего офицера, сидящего за простым некрашеным столом и прихлебывающего чай. Представление ему и затем командиру заняло очень мало времени, и через несколько минут я вновь стоял перед старшим офицером, ожидая приказаний.

– Идите в вашу каюту, – вестовой вам ее укажет, переоденьтесь во что-нибудь постарее и возвращайтесь сюда, – сказал мне старший офицер.

Капитан 2-го ранга Константин Леопольдович Шведе, старший офицер эскадренного броненосца «Орел», будет часто фигурировать в моем рассказе, и поэтому необходимо познакомить с ним моего читателя. Это был немолодой уже моряк, довольно полный, с красивым лицом, с длинными седеющими усами и коротко подстриженной по-французски бородкой. Большой барин и сибарит, любитель женщин, человек неглупый, он был бы недурным старшим офицером, если бы не его пристрастие к dolce far niente, иначе говоря – самой обычной лени. У живого, как ртуть, энергичного, страшно к тому же нервного и требовательного командира, каким был наш Н.В. Юнг, быть старшим офицером вообще-то было нелегко, а с таким характером, как у нашего Шведе, – в особенности. Ему, поэтому, временами приходилось очень трудно, и мы не раз бывали свидетелями неприятных разговоров между командиром и его старшим офицером, когда наш Константин Леопольдович, с побледневшим лицом, приложив руку к козырьку фуражки, молча выслушивал от командира выражения не вовсе приятные.

Впрочем, это свойство его характера нисколько не помешало ему вывесить на стене своей каюты, на видном месте над письменным столом, плакат с крупной надписью печатными буквами:

Дни шли за днями в непрерывной работе, и готовность корабля быстро подвигалась вперед. В середине лета мы уже перестали волноваться, что нас могут оставить и эскадра уйдет без нас. Да и прочие наши «sister-ship’s»[59] далеко еще не окончательно были готовы для дальнего похода и боя.

За этот период помню один день, который врезался мне в память.

Чудный июльский день; на безоблачном небе ярко сверкает солнце. На внешнем Кронштадтском рейде много военных судов: кроме нашей эскадры, – пришедший с моря отряд адмирала Бирилева.

Внезапно адмиральский корабль весь расцвечивается сигнальными флагами; сигнал следует за сигналом, спускается один, подымается другой. Наши сигнальщики вызвали себе в помощь подвахтенных и непрерывно записывают на грифельную доску разобранные сигналы, то приспуская, то поднимая до места флаг «иже» («ясно вижу»). Наконец, весь сигнал разобран, вахтенный с доской бежит с докладом к старшему офицеру и командиру. Адмиральский корабль сообщал:

– Флот извещается – сего числа родился Наследник Цесаревич Алексей Николаевич… – Затем следовал целый ряд распоряжений: отслужить на кораблях благодарственные молебны, по второй пушке флагманского корабля произвести салют в 101 выстрел, выдать команде лишнюю чарку водки, отпустить очередную вахту на берег и т. д. и т. д.

Все корабли, не только военные, но и стоящие в купеческой гавани дымной кучей «купцы» и даже парусные лайбы расцветились флагами. Вскоре стекла кронштадтских домов задребезжали от грома салюта: корабли производили редкий салют в 101 пушечный выстрел. Пороховой дым долго стлался густыми клубами в тихом воздухе июльского дня. Россия ликовала…

Сколь мудр Всевышней, скрывший от человека непроницаемой завесой его будущее!

Чему радовались русские люди 30 июля 1904 года? Радовались появлению на свет маленького мученика, вся короткая жизнь которого должна была быть сплошным страданием не только для него самого, но и для безгранично любивших его родителей. Но тогда никто еще не подозревал, что родившееся маленькое существо, наследник трона величайшего государства, обнимающего одну шестую часть света, был обладателем уже другого наследства, страшной наследственной болезни Гессенского дома[60].

Но что еще трагичнее, – радовались русские люди рождению существа, которое 14 лет спустя невинным ни в чем мальчиком будет замучено в подвале дома захолустного городишки интернациональной сволочью, подлыми изуверами, изменниками и разрушителями того самого государства, управлять которым этот мальчик должен был по смерти своего отца.

В августе месяце наш «Орел» уже окончательно принял облик военного корабля. Уже не резали глаз глубокие красные впадины вдоль всего его борта: в это место уже были вставлены плиты могучей брони; палуба была уже настлана, устанавливался радиотелеграф новейшей в то время системы Сляби-Арко. С внешней стороны корабль был почти готов. Работы шли теперь, главным образом, внутри судна по установке многочисленных вспомогательных механизмов, подачи снарядов и т. п. В этом месяце броненосец начал уже выходить на испытания.

Другие корабли также заканчивали свою постройку и один за другим покидали Кронштадт и переходили в Ревель, где должна была сосредоточиться вся эскадра перед уходом на войну. Да и пора уже было уходить.

Вести из Порт-Артура приходили все тревожнее и тревожнее. Гарнизон истекал кровью; уже ощущался недостаток боевых припасов и даже продовольствия. Японцы, не жалея жертв, укладывая целые гекатомбы трупов в ожесточенных атаках, хотя медленно, но неуклонно продвигались вперед, постепенно сужая железное кольцо осады. После ляоянской неудачи и отступления сухопутной армии Куропаткина надежды на скорое освобождение крепости не было никакой. Попытка нашей Порт-Артурской эскадры прорваться во Владивосток потерпела неудачу, и флот, потерявши в Шантунгском бою своего командующего – адмирала Витгефта, вернулся в Порт-Артур. Злой рок тяготел над несчастной Россией. Капризный бог войны явно покровительствовал Японии, и солнце победы светило только ей одной. И этот Шантунгский бой, последний эскадренный бой нашей 1-й Тихоокеанской эскадры, ее лебединая песнь, явно показал, что Марс решительно повернулся к нам спиной. Победа была уже наша; адмирал Того уже готовился к отступлению; еще несколько минут, и путь во Владивосток был бы открыт, и через два дня его рейды увидели бы избитые снарядами стальные корпуса славных кораблей Первой эскадры… Но в этот решительный момент шальной снаряд, быть может, одного из последних залпов, который решил послать Того, попадает в боевую рубку русского адмиральского корабля «Цесаревич», убивает русского адмирала, другой – заклинивает руль, и головной корабль уже победившего флота начинает описывать бессмысленную циркуляцию, внося расстройство и беспорядок в строй русских кораблей, радость, ободрение и новую волю к победе в сердце врага. «Его Величество случай» вновь пришел в критический момент на помощь нашим врагам.

В сентябре месяце вся наша эскадра сосредоточилась в Ревеле. В Кронштадте оставался только наш броненосец, спешно заканчивающей приемку и погрузку боевых материалов и запасов провизии. Внутри корабля оставалось еще доделать много мелочей, когда мы получили приказание идти в Ревель на присоединение к эскадре.

Помню пасмурный сентябрьский день; ранняя северная осень давно уже вступила в свои права. Весь день дул сильный ост, выгонявший воду из залива. Под вечер мы снялись с якоря и пошли с внешнего рейда, где стоял наш корабль, в море. На броненосце оставалось еще много рабочих, которых мы везли с собой, так как далеко не все еще было у нас готово.

При выходе с рейда, между входными бочками, корабль наш плотно уселся на мель. Произведенный обмер показал, что сильный восточный ветер, дувший весь день, настолько выгнал воду из залива, что между входными бочками, повсюду, глубина оказалась меньше 28 футов – осадки нашего броненосца. Командир потребовал землечерпательный караван, который два дня углублял для нас канал, позволивший нам, наконец, с большим трудом, ползя днищем в песке и иле, выйти на чистую воду.

Происшествие это на многих произвело очень неприятное впечатление. Суеверные, как всякие моряки, наши старые матросы говорили: «Кронштадт не пускает нас на войну». Даже на офицеров этот инцидент произвел нехорошее впечатление, и эти два дня, пока землечерпалки рыли для нас канал, наши офицеры ходили с хмурыми лицами и ворчали на все и на вся.

Мой вахтенный начальник, под вахтой которого мне приходилось обычно стоять, – наш второй минный офицер – лейтенант Модзалевский, обычно жизнерадостный и веселый, неисчерпаемый кладезь шуток и анекдотов, – и тот хмурился и был не в духе.

– Ведь это же – чистейшее суеверие, – пробовал я подтрунивать над ним.

– Ну, конечно, суеверие, – согласился он. – Но не думайте, что мы одни, русские моряки, в этом грешны. Хотите – верьте, хотите – нет, а я сам слышал от одного английского морского офицера, как он возмущался русскими предрассудками: «Странный вы народ, русские моряки, – говорил он, – почему-то не любите сниматься с якоря в понедельник, точно есть какая-нибудь разница между понедельником, вторником или средой. Я еще понимаю, если бы вопрос шел о пятнице (у английских моряков тяжелый день – пятница)! Но понедельник – это же абсурд!»

На второй день ост стал стихать, да и канал был уже углублен достаточно, и Кронштадт вскоре исчез у нас за кормой в дыму и в тумане. Многим из нас уже более не суждено было его увидеть.

К вечеру того же дня мы вторично отдали дань морскому суеверию. Проходя мимо высокого, скалистого и угрюмого острова Гогланд, бросали в море деньги – дань Нептуну – древний обычай русских моряков.

На утро следующего дня уже увидели высокий шпиц кирки Св. Олая, и вскоре открылся нашим взорам красавец Ревель. На рейде застали почти всю нашу эскадру и, став на якорь, узнали, что в ближайшие дни ожидается приезд Государя Императора, который приедет проститься с нами и благословить нас в дальний путь.

Надо было спешно приводить себя в порядок. Корабль красился, чистился, мылся и прихорашивался, точно невеста перед венцом. Арамис проявлял совершенно несвойственную ему энергию, носясь по броненосцу, заглядывая во все уголки, налетая и распекая то какого-нибудь нерадивого мичмана, то оплошавшего унтер-офицера, или, чаще всего, козла отпущения каждого старшего офицера – боцмана.

И действительно, насколько было возможно, принимая во внимание присутствие на борту рабочих, так как работы не прерывались ни на минуту, и столь короткий срок, имевшейся в нашем распоряжении, – корабль был приведен в сносный для военного судна вид. Борта ослепительно сверкали свежей черной краской[61], палуба блестела чистотой и порядком, мостики, шлюпки, орудия, все было надраено, покрашено и приведено в нестыдный для военного корабля вид. Наконец, получено было известие о прибытии в Ревель Государя Императора и был объявлен день смотра.

Раньше, чем описывать этот памятный день, я должен вернуться несколько назад и рассказать об одном незначительном событии, результатом которого явился большой конфуз всего личного состава моего броненосца на царском смотре.

На второй или на третий день по нашем прибытии в Ревель, вечером, когда мы ужинали, в кают-компанию вдруг вбежал огромный рыжий, никому неведомый дотоле пес – помесь пойнтера с дворняжкой. Как и подобает благовоспитанной судовой собаке, он подбежал сначала к старшему офицеру, ткнув ему в руку своим мокрым и холодным носом, и затем пошел вдоль стола, получая подачки от благодушно настроенных офицеров, ибо, как известно, г.г. офицеры во время обеда и ужина обычно пребывают в самом благодушном настроении.

– Это что за собака, откуда она? – удивился Арамис.

Все ответили полным незнанием. Арамис вызвал вахтенного.

– Что это за пес? – строго спросил он у вошедшего и вытянувшегося у дверей унтер-офицера.

– Так что, вашскородие, – испуганно забормотал вахтенный – прибыл с берега, с очередным катером. Старшина говорит, что никак невозможно было прогнать его. Должно быть, с какого другого корабля, опоздал на свою шлюпку. Наша последняя отвалила, вашскородие!..

– Хорошо, ступай.

– Очевидно, он с «Суворова» или с «Александра III», – сказал кто-то из присутствующих. – У нас и катера совершенно однотипные, да и дорогу нашел он сразу в кают-компанию.

– Надо будет завтра же навести справки и отослать пса домой, – заявил Арамис.

В суматохе приготовлений к смотру справку навести забывали, и пес продолжал жить у нас. Это был симпатичнейший пес, обычного корабельного типа, прекрасно воспитанный и знающий все судовые порядки. Так, например, он отлично знал, что если к корабельному трапу подходит гребная шлюпка или паровой катер, то дело, без сомнения, пахнет берегом. В таком случае он немедленно спускался по трапу и усаживался в шлюпке, причем выгнать его обратно не было уже никакой возможности; маленькую собачку еще можно было бы вынести на руках, но такого огромного пса нести на руках по узкому трапу – задача была не легкая и его обычно оставляли в покое. Он отправлялся со шлюпкой, на берегу приставал к одному из матросов или офицеров, шел за ним по пятам и с ним же возвращался обратно. Жил он где-то на баке и редко попадался на глаза начальству. Когда же его случайно замечал Арамис, то обычно произносил:

– Ах, черт, надо же узнать, в конце концов, чья это собака и вернуть ее хозяину! В поход ее я, во всяком случае, брать не разрешу! В тропиках легко может взбеситься, и… благодарю покорно – этакий бешеный пес на судне!

Впрочем, уйдя с головой в приготовления корабля к царскому смотру, он немедленно же забывал о существовании собаки, как только она исчезала из поля его зрения. Так наступил день царского смотра, а пес все еще продолжал проживать на нашем броненосце.

Яркий, солнечный день. Свежей ветерок рябит воду ревельского рейда. Корабли расцвечены флагами. Поочередно гремит салют то с одного, то с другого корабля, заглушая мощное «ура» команд. Государь Император объезжает корабли 2-й эскадры.

Наша команда, в чистых фланелевых рубахах «1-го срока», давно уже стоит во фронте повахтенно, переминаясь с ноги на ногу и поеживаясь от холодного уже северного ветра. Офицеры в мундирах и треуголках во фронте на шканцах. Сигнальщики на мостике, не отрываясь от биноклей и подзорных труб, следят за соседним броненосцем «Бородино». Там – Государь. Затем – очередь наша, после «Бородина» он должен быть у нас. Наш командир, со строевым рапортом в руках, нервно подрыгивает маленькой ножкой, прохаживаясь вдоль выхода на трап и кидая беспокойные взоры то туда, то сюда, как бы в последней раз проверяя, все ли в порядке. Слава Богу, все в порядке и придраться не к чему.

Наконец, с мостика раздается тревожно-взволнованный голос сигнального кондуктора:

– Государь Император отваливают!

Я стою фалрепным[62] в паре с мичманом Щербачевым на средней площадке трапа, наверху фалрепными – Шупинский и рыжий Бибиков, на нижней площадке – маленькие ростом Бубнов и Сакеллари. Мне видно, как малым ходом царский катер отходит от трапа «Бородина». Вот, на кормовом мостике блеснул огонь, вылетел клуб белого дыма, весело подхваченный порывом ветра, понесшего его за корму, и грянул пушечный выстрел салюта; через мгновение вдогонку первому клубу понесся второй, уже с противоположного борта… Заглушая гром пушек, гремело «ура» бородинской команды… Царский катер тихим ходом направлялся к нам… Вот он прошел уже нашу корму и застопорил машину.

– Сми-и-и-рно! – раздалась команда вахтенного начальника, и на нашей палубе все замерло. По моей спине побежали мурашки от торжественного напряжения.

И вдруг я услышал у себя над головой полный ужаса и отчаяния, какой-то сдавленный голос командира:

– Соба-а-ку, соба-а-ку уберите!..

Вслед затем послышался какой-то визг, и прежде, чем я успел сообразить, в чем дело, мимо меня, вниз по трапу, стрелой промчался наш рыжий пес. В следующее затем мгновение он был уже на нижней площадке трапа и маленькие Бубнов и Сакеллари с невероятными усилиями старались спихнуть его в воду, без всякого, впрочем, успеха. Да и было уже поздно: царский катер стоял уже у трапа и Государь Император поднимался со своего сиденья.

Тут только я догадался, в чем дело. Очевидно, увидев откуда-то подходивший к трапу катер, пес решил не без основания, что дело пахнет берегом, и, верный своей привычке, направился на нижнюю площадку трапа, причем проделал это так стремительно, что его не успели остановить, сильный же пинок, полученный от одного из верхних фалрепных, только усилил его прыть.

У меня упало сердце, когда я увидел Государя рядом с огромным псом, занимавшим почти всю площадку. Но царь, видимо, отлично понимал весь трагикомизм нашего положения: со своей бесконечно доброй, очаровательной улыбкой, он ласково погладил пса и, обойдя его, стал подниматься вверх по трапу; за ним поднималась маленькая, изящная фигурка Вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны, затем огромный генерал-адмирал – Великий князь Алексей Александрович и, наконец, свита царя. Я обратил внимание, что каждый из поднимавшихся считал своим долгом также погладить негодяя-пса, из подражания ли Государю, или же страха ради иудейска – а ну как укусит?!

Умный пес сообразил, что катер, из которого выходят и в который никто не садится, очевидно, на берег не пойдет, и, вместо того, чтобы сесть в него, пошел обратно на палубу, замыкая собою блестящую царскую свиту и не обращая ни малейшего внимания на мечущих на него свирепые взгляды фалрепных офицеров. Но как только он очутился на палубе, то немедленно же был схвачен и упрятан в надежное место.

Государь обошел офицеров и команду, затем бегло осмотрел корабль, после чего весь экипаж был собран на шканцах и царь обратился к нам с краткой, ласковой речью. Пожелав нам счастливого плавания, он пожал руку командиру и направился к трапу.

Мы вновь стояли на своих прежних местах фалрепными. Когда мимо меня медленно спускалась Государыня Императрица, она вскинула на меня свои прелестные глаза и, ласково улыбнувшись, протянула мне руку. Я неловко, резким движением снял свою треуголку и благоговейно поцеловал крошечную, благоухающую ручку маленькой императрицы, и когда царский катер медленно отходил от нашего трапа, с затуманенным взором, не слыша грома салюта наших пушек, кричал, надрываясь, вместе с нашей командой, «ура».

– Ave Caesar, morituri te salutant!

Вечером в кают-компании, делясь впечатлениями о царском смотре, офицеры вспомнили об инциденте с собакой. После жестокой критики собачьего поведения кают-компания неожиданно вынесла постановление, принятое единогласно: пса, обласканного на нашем корабле самим Государем Императором, никому не отдавать, оставить на судне и взять с собой в поход. Немедленно было приступлено к обсуждению вопроса о кличке, которую ему необходимо было придумать. После коротких дебатов большинством голосов было принято мое предложение назвать его Вторником, ибо я припомнил, что день неожиданного появления у нас рыжего пса приходился на вторник. Будучи одним из самых молодых в кают-компании, я еще хорошо помнил Робинзона Крузо.

Когда о решении кают-компании довели до сведения Арамиса, он слегка поворчал, но больше, по-видимому, из принципа, ибо вскоре же сдался и узаконил присутствие Вторника и зачисление его в судовой состав эскадренного броненосца «Орел».

В последних числах сентября месяца эскадра покинула Ревель и перешла в Либаву, где стала в аванпорте порта Императора Александра III.

Здесь корабли принимали последние запасы боевых припасов, продовольствия и топлива. Погрузка шла день и ночь. Нас, мичманов, Арамис гонял, что называется, и в хвост и в гриву. Спать удавалось лишь короткими урывками, вне всякой зависимости от дня или ночи: есть свободные полчасика, и – валишься в койку, как убитый. Впрочем, с этих пор такое положение вещей уже сделалось хроническим в продолжении всего похода, тянувшегося почти 8 месяцев, закончившись для иных вечным покоем на дне Японского моря, для других – длительным и принудительным отдыхом во вражеском плену.

Когда эскадра стояла в Либаве, по судам поползли упорные слухи о готовящемся на нее покушении со стороны японцев. Это тоже сделалось хроническим явлением за все время нашего плавания. Возможно, что слухи эти умышленно муссировались штабом командующего эскадрой для поддержания в личном составе кораблей постоянной бдительности, что было, конечно, весьма желательно, но вместе с тем это же имело и сильно отрицательную сторону, выматывая нервы офицеров и команды.

Но кроме, так сказать, официальных сведений и предупреждений штаба, по судам эскадры циркулировали также слухи частного изделия. Любители сенсаций имеются везде и во всяком обществе, имелись они и у нас. Побывав на флагманском корабле, такой любитель сенсаций жадно ловит краешком уха случайные обрывки бесед чинов штаба, отдаваемые приказания и распоряжения и… сенсация готова: «этой ночью можно ждать покушения на эскадру», «японцы вооружили минными аппаратами несколько купленных шведских лайб», или же что-нибудь еще в этом же роде.

Впрочем, в самом штабе, по-видимому, имелись какие-то данные о возможности на нас покушения, потому что кораблям была предписана строжайшая бдительность, особенно ночью.

Помню последнюю ночь в России. Наш корабль был дежурным по эскадре, и на его обязанности лежала охрана рейда. Мы стояли неподалеку от входа в аванпорт. Погода – типичная для Балтийского моря, октябрьская: низкие свинцовые тучи, резкий, пронизывающий до костей ветер, с неба – не то дождь, не то какая-то изморозь.

С наступлением темноты наш броненосец зажег прожектор, направив луч его в проход, ведущий с моря в аванпорт, и выслал в дозор минный катер с приказанием находящемуся на нем офицеру (офицер этот, конечно, многострадальный мичман) – проверять все входящие с моря суда.

С полуночи – моя очередь идти на катер. Сырость пронизывает до костей, на катере все мокро и скользко. В крошечной катерной каютке – еще хуже, чем снаружи: нестерпимая жара – за переборкой машинное отделение, и в довершение там стучит и сильно воняет горелым машинным маслом динамо-машина. Катер ходит малым ходом против входа в аванпорт. В проход вкатывает с моря крупная зыбь, с пенистым, ярко блещущим в лучах прожектора гребнем, и когда мой катер выходит из-под прикрытия мола, зыбь подхватывает его как щепку, вскидывает на свою могучую спину, затем швыряет куда-то вниз, обдав солеными брызгами, и бежит дальше, предоставив свою игрушку на потеху спешащей вслед за ней своей соседке. Окоченелыми от холода пальцами судорожно вцепляешься в мокрый металлический поручень, стараясь врасти ногами в скользкую, уходящую из-под ног палубу.

– Заболотный, прибавь ходу!

Покрасневшее от холода, усатое лицо рулевого, с низко надвинутой на лоб зюйдвесткой, наклоняется над рупором переговорной трубы. Стук машины ускоряется. Минут 5—10 бешеной пляски на зыби, и вот я снова под защитой спасительного мола, по ту сторону прохода.

– Малый ход!

Немного передышки, затем команда – «Лево на борт», и повторение той же картины в обратном направлении. Монотонность дозорной службы изредка нарушается появлением в луче прожектора косого паруса. Со свежим попутным ветром, подгоняемая попутной зыбью, влетает в аванпорт рыбачья лодка.

– Полный ход! – иду на пересечку курса.

– Спускай парус! – Через мгновение катер уже у борта лодки. В клеенчатых пальто, в огромных сапогах и зюйдвестках рыбаки с испугом глядят на появившийся вдруг, точно из пены морской, катер, с грозно торчащей на носу пушчонкой.

– Какого порта?

– Либавского, – один из рыбаков корявыми пальцами начинает разоблачаться, чтобы добраться до пазухи и предъявить документы. Беглый взгляд во внутренность лодки, мокрой и грязной, сильно пахнущей рыбой; я удостоверяюсь в мирном назначении остановленной шлюпки и отпускаю рыбаков с миром.

– Малый ход вперед.

И снова тоже блуждание взад и вперед перед входом в аванпорт. Долгой осенней ночи, кажется, и конца не будет. С тоской посматриваю на небо: Боже, скоро ли рассвет? Но вот на востоке начинает сереть. Постепенно из мрака начинают обрисовываться силуэты все более отдаленных предметов, море принимает свинцовый оттенок. А наш прожектор все еще продолжает светить. Вот видны уже и крыши портовых строений. Слава Богу, прожектор тухнет и все сразу принимает такой обычный, серый и тоскливый вид, который и подобает иметь в ненастное, дождливое, октябрьское утро.

– Право на борт, полный ход, на броненосец!

И пока катер быстро приближается к черной громаде корабля, в мечтах уже рисуется теплая, сухая каюта, стакан горячего чая, а главное – койка, хоть спать-то остается так мало, какой-нибудь час, остающийся до подъема флага.

В этот день, 2 октября, эскадра покидала последний русский порт.

С утра корабли начали выходить из аванпорта. Повторилась та же история, что с нами при выходе из Кронштадта: глубоко сидящие броненосцы с трудом выползали из мелкой гавани, ползя днищем по грунту и мутя мощными винтами мелкую воду.

Долго, один за другим, выходили корабли и становились в море на якорь, поджидая своих товарищей. Но вот аванпорт опустел. По фок-мачте «Суворова» ползут вверх какие-то комочки и, дойдя до ноков, разворачиваются в мокрые разноцветные тряпочки, которые бессильно повисают в затихшем воздухе. Протирая стекла биноклей и подзорных труб, сигнальщики с трудом разбирают сквозь густую сетку дождя сигнал адмирала: «Сняться с якоря по эшелонам». Отряд за отрядом снимается с якоря и направляется в море. Последним снимается наш дивизион новейших броненосцев. Ветер стих, но свинцовые тучи опустились еще ниже и непрерывно сеют мелким, холодным дождем.

– Боже, как ты плачешь, милая родина, провожая своих сынов!.. Прощай, Россия!

4 октября эскадра стала впервые на якорь в заграничных водах при входе в Бельт у маяка Факебьерг. Прекратившиеся было на походе слухи о готовящемся на нас покушении вновь возникли с постановкой на якорь. Говорили о возможности наткнуться на минное заграждение при проходе Бельтом.

Простояв там более суток и погрузившись углем, эскадра тронулась дальше в путь. Предположение о возможности встретить на нашем, суженном проливами, пути мины – не было плодом досужей фантазии судовых сплетников, ибо при нашем выходе сделана была попытка траления впереди эскадры, попытка, окончившаяся полной неудачей с самого же начала, ибо трал сразу же лопнул. Весь наш «тралящий караван» состоял всего из одной, и довольно притом любопытной пары: маленького буксира «Роланд», впоследствии перекрещенного в «Русь», и огромного ледокола «Ермак». Поэтому, когда наш единственный трал лопнул, нашему бедному адмиралу ничего другого не оставалось делать, как поднять сигнал: «Считать канал протраленным» и повести за собой эскадру, полагаясь на милость Божию и заступничество Его святых Угодников.

На переходе Бельтом на нашем корабле произошло повреждение в рулевой машине. На время исправления повреждения броненосец стал на якорь тут же, в проливе, в то время как прочие корабли эскадры продолжали свой путь. Через несколько часов повреждение было исправлено и мы пошли догонять эскадру, которую нагнали уже у самого выхода в Скагеррак. Эскадра стояла на якоре под прикрытием песчаного мыса, на оконечности которого возвышался высокий маяк Скаген. Корабли готовились к погрузке угля перед предстоящим переходом через Северное море, когда показался из-за мыса идущий с моря наш военный транспорт «Бакан». Это было судно гидрографической экспедиции, возвращающееся из Белого моря. «Бакан» задержался на некоторое время вблизи «Суворова», после чего продолжал свой путь в Балтийское море. Вслед за тем на «Суворове» был поднят сигнал: «Приготовиться сняться с якоря», а через некоторое время, по сигналу адмирала, эскадра поэшелонно тронулась в путь.

В то время мы и не подозревали, что наш столь быстрый уход, без погрузки угля, с якорной стоянки у Скагена, явился результатом нашей встречи с «Баканом». Лишь много позднее мы узнали, что командир этого транспорта доложил адмиралу, что он специально отклонился от своего курса, чтобы предупредить эскадру о замеченных им у норвежских берегов двух миноносцах, не несших флага и прятавшихся во фьордах.

Уже темнело, когда последним эшелоном снялись наши четыре броненосца и, сопровождаемые транспортом «Анадырь», тронулись в море.

Куда мы шли и в какой порт направлялись – никто на нашем корабле, не исключая самого командира, не знал. И такого порядка адмирал придерживался в продолжение всего похода; о месте якорной стоянки мы узнавали обычно лишь накануне прихода в порт, по сигналу адмирала, объявлявшего «рандеву». Мы настолько были несведущи в планах и предположениях нашего вождя, что при выходе в Северное море серьезно обсуждали в кают-компании возможность, что адмирал поведет эскадру северным путем, вокруг Шотландии, чтобы избежать Ла-Манша, где эскадра легко могла сделаться объектом покушения. Впрочем, сомнения наши на этот счет продолжались недолго, рассеявшись в первый же день плавания Северным морем: взятый флагманским кораблем курс вел нас на Доггер-банку.

Выйдя в море, корабли приняли самые серьезные меры к отражению минной атаки. С наступлением темноты орудия были заряжены, к каждой пушке было подано достаточное количество патронов, орудийной прислуге приказано было ложиться у своих орудий не раздеваясь, на верхней палубе, в помощь сигнальщикам, расставлены наблюдающие за всеми частями горизонта. Офицеры были разбиты на две смены, одна из которых непрерывно бодрствовала. Первая ночь прошла спокойно. Наступила памятная ночь с 8 на 9 октября 1904 года.

Свежий ветер развел довольно крупную зыбь, бившую нам в левый борт. По пробитии тревоги отражения минной атаки, что проделывалось неукоснительно с заходом солнца для приготовления корабля на ночь, когда я открыл порта моей батареи, сквозь них вовнутрь судна несколько раз вкатила верхушка волны. Моя батарея из шести 75-миллиметровых пушек была расположена на левом борту, в средней части корабля, очень низко над ватерлинией. Наши новые броненосцы оказались сильно перегруженными против проекта, и остойчивость их оставляла желать много лучшего. Поэтому, еще до выхода эскадры в поход, были изданы особые правила предосторожности, соблюдение которых предписывалось самым строжайшим образом.

Когда я доложил командиру, что в порта моей батареи захлестывает волна, то получил от него категорическое приказание немедленно же их задраить и не открывать даже в случае действительной минной атаки. Таким образом, батарея моя обрекалась на бездействие. Это было очень грустно, но иначе быть не могло: получи мы минную пробоину, корабль сел бы еще глубже и при небольшом даже крене на левый борт порта ушли бы своей нижней кромкой под воду и корабль неминуемо должен был бы опрокинуться.

Офицеры в ту ночь долго не расходились по каютам. Кормовая батарея, помещавшаяся в гостиных кают-компании, была слабо освещена выкрашенными в густой фиолетовый цвет лампочками, чтобы не ослепить комендоров и дать им возможность видеть что-нибудь в забортной тьме. Впрочем, ночь была не очень темная; от времени до времени между разорванными, низко бегущими облаками появлялась луна, освещая своим таинственным светом взволнованное море, и тогда отчетливо можно было различить идущего нам в кильватер огромного «Анадыря». У орудий на палубе лежала прислуга пушек. Офицеры, расположившиеся на диванах и в креслах, лениво и сонно перекидывались отдельными фразами. Шел 11-й час ночи, когда вбежал в кают-компанию кто-то из офицеров и взволнованным голосом объявил:

– Господа, телеграмма! «Суворов» спрашивает «Камчатку»: «С какого румба и сколькими миноносцами вы атакованы?» А вот и ответ «Камчатки»: «Не знаю, иду, закрывши все огни».

– Ничего не понимаю, – сказал старший артиллерист. – Где же «Камчатка» и каким образом «Суворов» узнал, что она атакована?

– Ясно, что наш телеграф из пяти телеграмм принимает одну! Черт бы побрал этого знаменитого Сляби-Арко или их обоих вместе, если это два имени, а не одно!

Старший минный офицер, задетый за живое упреком по адресу его детища, поднялся и торопливо направился в телеграфную рубку. Но «Сляби-Арко» все же не стал после этого работать лучше. Не было сомнений в том, что «Суворов» и «Камчатка» непрерывно обменивались телеграммами. Но мы получали все лишь какие-то обрывки. Одна из отчетливо разобранных телеграмм была адресована на «Суворов» и гласила: «“Суворов”, покажите вашу широту и долготу». «Суворов» на это ответил приказанием: «“Камчатка”, ложитесь на вест».

– Странный ответ, – сказал кто-то из молодежи.

– А вы бы на месте адмирала, конечно, сообщили бы в точности свое место, – проговорил желчно кто-то из лейтенантов, – и после войны, если бы остались живы, наверное получили бы от благодарного микадо орден Восходящего солнца, в том случае, если о месте «Суворова» запрашивает не «Камчатка», а ищущий нас японский миноносец.

Сделавший неудачное замечание мичман сконфузился и промолчал.

О сне, конечно, никто и не думал. От времени до времени то один, то другой подымался с места и направлялся наверх, на мостик или к своему боевому посту, чтобы проверить, все ли у него в порядке. Побывал и я в своей батарее. Там было сонное царство; порта были наглухо задраены и в неясном фиолетовом сумраке видны были неподвижные фигуры растянувшихся на палубе у своих пушек матросов; у каждого орудия продолжали висеть подвешенные под бимсами тележки со снарядами. Обойдя батарею, я вновь вернулся в кают-компанию и забился поуютнее в глубокое кожаное кресло. Время подходило к часу ночи…

Вдруг раздались резкие звуки горна, игравшего сигнал «Отражение минной атаки». Вслед затем послышался характерный для морского уха топот массы бегущих по трапам ног, и не успел я выбежать из кают-компании, как где-то наверху уже громыхнул выстрел. Я кинулся к себе в батарею, но по пути вспомнил, что батарея моя задраена, что распоряжение не отдраивать портов ни в коем случае отдано и несколько раз повторено, подумал, что оттуда я не увижу ровно ничего, и, поравнявшись с первым же ведущим наверх трапом, ринулся на палубу и оттуда на кормовой мостик. Когда я очутился на мостике, уже гремело со всех сторон. В интервалах между грохотом наших орудий слышалась стрельба передних кораблей. Лучи прожекторов бороздили море и справа и слева. Я тщательно старался рассмотреть что-либо в этих лучах и не видел ничего – яркие вспышки часто стрелявшей кормовой башни 6-дюймовых орудий слепили глаза.

Вдруг я заметил какие-то странные отблески на воде, против середины нашего левого борта, как раз у того места, где должна была приходиться моя батарея. Страшное подозрение мелькнуло у меня в голове, и в следующее затем мгновение я уже стремительно бежал вниз.

Когда я влетел к себе на батарею, взорам моим представилась картина из Дантова ада: все порта были отдраены, в фиолетовом сумраке хлопотала моя команда, в бешеном азарте стреляя из всех шести пушек. Непрерывно слышалось щелканье затворов, затем крики «Товсь!», блестел зеленовато-желтый огонь, освещавший на мгновение прильнувшего к пушечному прикладу комендора, подносчиков, подносящих снаряды, и, что хуже всего, – от времени до времени пенящуюся верхушку волны, вкатывающуюся внутрь броненосца. По палубе батареи ходила вода.

– Стоп стрелять! Порта задраить! – крикнул я, что только хватало силы голоса. Где там: жалкий человеческий голос терялся в хаосе грохота пушек и снарядных тележек. Пришлось прибегнуть к методам физического воздействия – хватать комендоров за шиворот, отрывая их от пушки, раздавать тумаки направо и налево и этим способом приводить их в чувство и заставлять прекращать стрельбу и задраивать порта. Когда я задраивал последний, шестой порт, охрип от крика и опустошил весь свой запас крепких слов боцманского лексикона, горнист уже играл отбой. Стрельба стихала…

Наведя у себя в батарее порядок, я вновь поднялся на кормовой мостик и застал еще последний акт разыгравшейся драмы. Далеко впереди по носу светил вертикально вверх луч прожектора – сигнал с «Суворова» – «Прекратить стрельбу». С левого борта, почти по траверзу, но на довольно большом расстоянии, светилась «елка Табулевича»[63], – вскоре мы узнали, что это был отряд наших крейсеров. Справа, очень близко, в расстоянии каких-нибудь двух-трех кабельтовых, качался на зыби, лежа на контркурсе, небольшой типичный рыбачий пароход с высокой трубой и поставленным парусом. Он был ярко освещен прожектором «Анадыря», продолжавшего еще стрелять по нему и стрелять неплохо, ибо я ясно увидел разрыв снаряда посреди его борта. Но это были последние выстрелы; потух прожектор «Анадыря» и пароход потонул во тьме. Вскоре по тому направлению, где исчез пароходик, взвилась высоко в небо ракета: рыбак тонул, просил помощи…

Сумрачные и какие-то растерянные собирались офицеры в кают-компании. Никто ничего не понимал. У всех было впечатление совершенной какой-то роковой и непоправимой ошибки. С нашего корабля никто не видел миноносцев, зато отчетливо видели типичные рыбачьи суда и стреляли по ним потому, что по ним же стреляли наши впереди идущие корабли.

– Позор и срам, – волновалась молодежь, – расстреливать мирных рыбаков!

– Не спешите судить, – возражал густым басом, чуть картавя, наш второй артиллерийский офицер, всегда выдержанный и хладнокровный лейтенант Гирс. – Почем вы знаете? А на рыбаках разве не могли быть поставлены минные аппараты? Может быть, кто-нибудь из них пустил мину в «Суворова»? Адмирал знает лучше вас, по ком можно стрелять и по ком нет.

– Да и шли они на нас совсем по всем правилам минной атаки, с двух сторон, держа на крамболу, – поддержал его длинный, как жердь, штурман Ларионов.

Но чувствовалось, что все эти реплики подавались больше для успокоения совести и что червь сомнения точил и штурмана и артиллериста. На лицах офицеров, только что удачно отбивших вражескую атаку, не должно было быть такого мрачного выражения.

Наш злополучный «Сляби-Арко» продолжал снабжать нас обрывками переговоров адмирала с прочими судами эскадры. Из этих обрывков мы узнали, что наша «Аврора» получила несколько пробоин от наших же снарядов, и тогда я догадался, что виденная мною по левому борту «елка Табулевича» принадлежала дивизиону наших крейсеров. «Аврора» доносила, что тяжело ранен ее судовой священник, которому снарядом оторвало руку.

Остальная часть ночи прошла спокойно, и с наступлением туманного рассвета я лег спать, но, несмотря на огромную физическую усталость и бессонную ночь, долго не мог заснуть.

Так прошла на нашем корабле знаменитая ночь с 8 на 9 октября 1904 года, ночь на Доггер-банке, вошедшая в историю под именем Гульского инцидента.

Что же было на самом деле? Действительно ли эскадра адмирала Рожественского сделалась объектом покушения врага или же расстроенное воображение еще не обстрелянных русских моряков превратило мирных английских рыбаков в коварного врага, результатом чего явился скандальный для России Гульский инцидент и невинно пролитая кровь?

С тех пор прошло немало лет, но история этого происшествия все еще освещена односторонне, ибо и японцы и англичане считают, по-видимому, что факт этот не успел еще отойти в область чистой истории и раскрытие тайны – преждевременно. Для русских же моряков факт покушения на эскадру адмирала Рожественского в ночь с 8 на 9 октября – неоспорим. Уверенность эта основана вот на каких соображениях.

1. На передовых кораблях нашего дивизиона были свидетели, ясно видевшие миноносцы.

2. Примерно за месяц до Гульского инцидента на восточном побережье Англии заканчивались постройкой два миноносца для Японии.

3. Миноносцы эти, по настоянию из Петербурга, покинули Англию.

4. В штаб нашей 2-й эскадры в то время неоднократно поступали донесения агентов нашей разведки о двух судах неизвестной национальности, типа миноносцев, замеченных у норвежских берегов.

5. Встреченный у мыса Скаген русский военный транспорт «Бакан» донес, что специально отклонился от своего курса, чтобы предупредить эскадру о замеченных им у норвежских берегов двух миноносцах, не несших флага и скрывшихся в фьордах.

6. Английская печать, обсуждая Гульский инцидент, возмущалась поведением русских: «Один из их миноносцев, – писали британские газеты, – оставался до утра на месте происшествия и не оказывал никакой помощи тонувшим рыбакам». Но русские миноносцы, все без исключения, находились в эту ночь не менее, как в 200 милях от эскадры, о чем не преминул официально сообщить адмирал Рожественский. После этого миноносец как в воду канул со столбцов английских газет, а заподозрить английских рыбаков в неумении отличить миноносец от рыбачьего парохода едва ли у кого найдется смелости. Следовательно, миноносец был, русским он быть не мог, помощи не оказывал, ибо, быть может, сам нуждался в таковой после неудачной атаки.

Ту же судьбу – появиться на страницах английской печати и вскоре же исчезнуть – разделили и фотографии в некоторых иллюстрированных журналах самодвижущейся мины, найденной на побережье Северного моря вскоре же после Гульского инцидента. А что было проще: записать ее номер и узнать, на какой корабль и когда была она отпущена.

Еще более приподымает завесу над тайной Гульского инцидента любопытный эпизод, рассказанный капитаном 2-го ранга В. Семеновым в его книге, изданной после Русско-японской войны и переведенной на все культурные языки. Эта книга Семенова – его знаменитая «Расплата» – не есть ни историческая монография, ни мемуары, где можно было бы ожидать отсебятины; это – дневник уже немолодого, умного и храброго офицера. Вот что он пишет[64]:

«9 месяцев спустя (после Гульского инцидента), когда я лежал на койке японского госпиталя в Сасебо, мои товарищи, уже настолько оправившиеся от ран, что могли ходить, сообщили мне, что в соседней палате лежит больной острым ревматизмом японский лейтенант, бывший командир миноносца. В то время, в Портсмуте, в Северной Америке, начались уже переговоры о мире, и наш сосед полагал, что при этих условиях уже можно не делать тайны из прошлого, и, не стесняясь, признался, что получил свою болезнь во время тяжелого перехода из Европы в Японию.

– Ваша осень, – сказал он, – хуже нашей зимы.

– Осень? – спросили его. – А какой именно месяц?

– Да октябрь, черт его побери! Мы тронулись в путь в конце октября.

– В таком случае, в то же время, что и мы со второй эскадрой! Как же мы этого не знали? Под каким флагом вы шли и когда прошли Суэцкий канал?

– О, вы слишком любопытны! – сказал, смеясь, японец. – Под каким флагом? Ну, конечно, уж не под японским. Почему вы ничего не знали? На это вы сами должны были бы ответить. Когда мы прошли Суэцкий канал? Да следом за адмиралом Фелькерзамом.

– В таком случае, не участвовали ли вы в знаменитом Гульском инциденте?

– О, о, это уже можно назвать нескромным вопросом…

Несмотря на все наши старания, нам уже не удалось выжать из него больше ни одного слова»…

Инцидент вызвал крупный конфликт между Англией, с циничной откровенностью поддерживавшей Японию, и Россией. В первые после инцидента дни конфликт принял настолько острые формы, что грозил окончиться прямым разрывом и войной. Впрочем, страсти улеглись довольно скоро, и инцидент имел для нас последствием лишь то, что Англия еще циничнее стала покровительствовать Японии, создавая на нашем дальнейшем пути, где только можно, препятствия, зачастую в явное нарушение международного права.

Самый же инцидент дипломатия обеих стран решила передать на рассмотрение международной арбитражной комиссии, которую решено было созвать в Париже. Комиссия была чисто морская, составленная из адмиралов, если не ошибаюсь, пяти различных стран. Русским представителем в комиссии был назначен умный и образованный старый моряк, герой Русско-турецкой войны 1877 года – адмирал Дубасов. Среди собравшихся моряков старшим в чине «оказался» англичанин. Подчеркиваю слово «оказался», ибо всегда и всюду, по какому бы случаю ни собирались моряки различных стран, английский моряк всегда «оказывается» старшим в чине своих иностранных коллег.

Я слышал, что у каждого английского адмирала, командующего в заграничных водах отрядом или эскадрой, имеется запечатанный конверт с подписанным приказом о производстве его в следующий чин. Этот конверт он имеет право вскрыть лишь в том случае, если по несчастной случайности или по неосмотрительности британского Адмиралтейства окажется во время совместных действий моложе своего иностранного коллеги.

Si non è vero è ben trovato[65].

Если мне не изменяет память, английским представителем в международной комиссии по разбору Гульского инцидента был адмирал Bumont. Так как он, конечно, оказался старшим в чине, то при открытии конференции ему принадлежало право первым произнести слово. Bumont встал и, к удивлению присутствующих, произнес длинную речь на английском языке. Воспитанные и рыцарски вежливые адмиралы выслушали его, не прерывая. Когда он кончил, поднялся высокий, красивый старик Дубасов и спокойно произнес речь… по-русски. Члены комиссии также выслушали его, не прерывая, но когда он кончил, предложили обсудить предварительно вопрос, на каком же языке будут вестись заседания комиссии. Адмирал Дубасов заявил, что полагал бы правильнее всего вести переговоры на французском языке, во-первых, как на языке, признанном повсюду международным и, во-вторых, из уважения к той стране, в столице которой комиссия заседает. Предложение было одобрено без возражений, и дальнейшая работа проходила без инцидентов.

В результате работы этой арбитражной комиссии явилось ее постановление, согласно которому Русское Правительство должно возместить убытки рыбаков и вознаградить семьи убитых и искалеченных. Императорское Правительство не замедлило уплатить определенную комиссией довольно крупную сумму, превышавшую миллион рублей, и инцидент был исчерпан.

После Гульского инцидента плаванье продолжалось уже без приключений. Погода стихла, но часто находил густой туман, столь обычный в это время года в Северном море и в канале Ла-Манш. Идя проливом, переговаривались по радио с разлучными эшелонами нашей эскадры, зашедшими во французские порты. Наш дивизион также должен был зайти во французский порт Брест, чтобы погрузиться там углем для дальнейшего похода. Но когда мы подходили к Бресту, нашел такой густой туман, что входить в порт было более чем рискованно. Адмирал повел эскадру дальше.

Бискайский залив, или, в просторечии русских моряков, попросту Бискайка, прославленная своими штормами часть Атлантического океана, столь часто фигурирующая в жутких рассказах бывалых моряков, встретила нас довольно приветливо. Погода была тихая и значительно теплее, нежели в Северном море, и через два дня после выхода из Английского канала в блестящее, ясное утро мы входили уже в красивую бухту Виго.

На мачте «Суворова» взвился испанский флаг, и сначала окружавшие бухту зеленые горы ответили многоголосым эхом на наш салют нации, а затем и мы получили «добро пожаловать» в 21 выстрел со старинной крепости, расположенной высоко в горах, недалеко от города. Еще клубились крепостные валы белым пороховым дымом, когда загремели наши якорные канаты и русские якоря, тяжело шлепнувшись в воду, впились своими цепкими лапами в испанский грунт.

В Виго нас поджидали немецкие пароходы-угольщики[66]. Из иностранных военных кораблей стоял лишь испанский крейсерок «Extremadura».

По нашему прибытию немецкие пароходы снялись с якорей и подошли по заранее составленному расписанию, каждый к своему броненосцу, который он должен был снабдить углем. Но, к великому нашему изумлению, на борту подошедшего к нам угольщика мы увидели двух испанских альгвазилов, заявивших нам, что впредь до разрешения испанских властей они не могут позволить открыть пароходные трюмы и начать погрузку угля. Посланный на флагманский корабль офицер вернулся с известием, что та же самая история происходит со всеми прочими кораблями и объясняется тем, что под давлением Англии испанское правительство не разрешает нам грузиться в их порту углем.

Сообщение это вызвало в кают-компании взрыв негодования по адресу Англии. Даже всегда спокойный и выдержанный артиллерист Гирс разразился бурной тирадой и заявил торжественно, что Англия отныне пробрела заклятого врага не только в нем лично, но и в его детях, буде таковые будут, – ибо он и им завещает лютую ненависть к коварному Альбиону.

Угольщик отошел и стал неподалеку от нас на якорь. Начались переговоры по маршруту – Виго – Мадрид – Петербург, Петербург – Мадрид – Виго. Ввиду серьезности положения и могущего каждую минуту произойти открытого разрыва и войны с Англией, было организовано специальное дежурство офицеров на городском телеграфе и на пристани. По получении телеграммы на имя адмирала дежурный офицер немедленно доставлял ее на пристань, где стоял в постоянной готовности паровой катер, доставлявший депешу незамедлительно на борт «Суворова».

Под вечер мне пришлось дежурить на катере. Как мне хотелось, стоя долгими часами у пристани, подняться по ступенькам на мол и побродить по незнакомому городу – ведь это был для меня мой первый заграничный порт! Но об этом нечего было и думать: каждую минуту мог появиться офицер с телеграммой, которую, не теряя ни секунды, нужно было доставить на «Суворов». И я продолжал терпеливо сидеть в катере, а надо мной, на пристани, стояла толпа зевак, пришедших полюбоваться издали на иностранные военные корабли. Некоторые из этих лодырей, облокотившись на поручни пристани, бесцеремонно разглядывали меня и мою команду как диких, никогда не виданных зверей и, сбрасывая не стесняясь на палубу моего катера пепел своих вонючих сигар, делились между собою впечатлениями на незнакомом мне языке.

День прошел, не внеся никаких изменений в положение вещей, которое было для нас не из приятных. Из испанских газет мы узнали о мобилизации английского флота и о сосредоточении эскадр Канала и Средиземного моря. Сила, в сравнении с нашей слабой эскадрой, получалась такая, что в случае столкновения от нас в самый короткий срок полетели бы пух и перья. Командующий британской эскадрой в Гибралтаре получил от своего правительства секретную телеграмму следующего содержания: «Задержите русский Балтийский флот в Виго убеждением; если это не удастся, то силой». В то время об этом мы, конечно, не знали, но что вопрос мира и войны между Россией и Англией висит на волоске, это было ясно даже испанским альгвазилам. Трагичность нашего положения усугублялась еще тем, что эскадра наша была разрознена по эшелонам, а у ядра эскадры, у нашего дивизиона новейших броненосцев, уголь в ямах был на исходе, ибо нам пришлось пропустить две погрузки – одну у Скагена и другую в Бресте, куда мы не могли зайти из-за тумана.

На следующий день в бухте появился, на короткий, впрочем, срок (так как, простояв некоторое время, он снова вышел в море) – английский крейсер «Lancaster». По-видимому, он приходил с чисто разведывательными целями.

Наконец к вечеру этого второго дня нашего пребывания в Виго сгустившаяся донельзя политическая атмосфера, по-видимому, значительно прояснилась, ибо на «Суворове» взвился сигнал – «Приступить к погрузке угля». Съездившей на флагманский корабль офицер привез известие, что разрешено принять на каждый броненосец по 450 тонн, но штаб неофициально рекомендует, если к тому будет малейшая возможность, погрузить возможно больше.

Угольщик-немец вновь ошвартовался у нашего правого борта, и погрузка началась. Мы вышли на погрузку авралом, всем судовым составом, включая даже нашего судового священника отца Паисия, монаха из Сергиевой пустыни, – с самым решительным намерением перегрузить к нам хотя бы все содержимое парохода. Но не тут-то было: настроение наше сразу же и резко упало, когда мы увидели все тех же альгвазилов, ставших – один у носовых трюмов, другой у кормовых, и приготовившихся записывать каждый перегруженный мешок угля с не менее, по-видимому, твердым намерением не дать нам ни одного пуда сверх положенных 450 тонн.

На пароходе было их всего двое, этих альгвазилов: один – огромного роста, толстый, с багровым лицом и апоплексическим затылком, другой – маленький, тщедушный, с бледным и злым лицом. Ограниченное число наших контролеров давало нам надежду взять их не мытьем, так катаньем и, тем или иным способом, обманув их бдительность, принять угля больше положенного количества. Так оно вскоре и вышло: капитан немецкого парохода, которому мы поведали наше горе, подал нам блестящую идею:

– А попробуйте-ка вы их накачать, господа, – сказал он нам, – это тем легче будет сделать, что они должны быть голодны, как звери, ибо я им с самого утра еще ничего не давал есть, а также не замечал, чтобы им что-либо присылали с берега.

– Вот за это спасибо! В таком случае уж будьте благонадежны, что лягут костьми голубчики! – послышались радостные восклицания.

Арамис немедленно же отдал необходимые распоряжения, а симпатичный капитан-немец предоставил для этой цели пароходную кают-компанию, за что, в виде компенсации, получил в полное свое распоряжение одного из вестовых и право распоряжаться всем имеющимся у нас в наличии запасом пива. Для приведения же в исполнение казавшейся нам сначала столь легкой дипломатической миссии был снят с погрузки мичман Щербачев, который, напутствуемый советом Арамиса «не напиться самому», – появился вскоре на палубе, предшествуемый вестовым, несшим на подносе в высшей степени скудную закуску, но зато изобильнейшую выпивку.

– Смотри, Олег, сам-то не надерись, – кричали вслед приятели Щербачева, когда он с серьезным лицом, сознавая всю ответственность возложенного на него поручения, проходил мимо. Впрочем, Арамис знал, кого выбирать, ибо, если можно было на кого-нибудь положиться в этом смысле, то это именно на выдержанного, с большим характером, мичмана Щербачева.

Вскоре после того, как он скрылся в пароходной кают-компании, мы увидели, как толстый испанец поднялся на спардек, откуда можно было наблюдать за носовыми и кормовыми трюмами одновременно, а тонкий нырнул в кают-компанию. Больше мы его уже не видели.

Толстяк долго и терпеливо ожидал своей очереди. Наконец, кому-то удалось каким-то образом, – у нас никто не говорил по-испански, – уговорить его поручить свою задачу одному из наших же унтер-офицеров, а самому последовать примеру своего товарища. Сказано – сделано: на спардек был поставлен баталер, принявшийся вести счет подъемов, а толстяк направился в пароходную кают-компанию.

Давно уже наступила тихая, ясная ночь. Но ночь эта была тиха и ясна для всех, кроме нас: броненосец и стоявший у его борта пароход были окутаны тяжелой, густой тучей мельчайшей угольной пыли, сквозь которую с трудом проникал свет от подвешенных в разных местах электрических люстр. Несмолкаемо гремели цепи лебедок, скрипели блоки, щелкала тележка стрелы Темперлея[67], и сквозь этот шум, лязг и грохот – голоса команд, подбадривающие восклицания офицеров, взрывы смеха и изредка смачная ругань по адресу зазевавшегося на лебедке машиниста.

Мичман Сакеллари, коренной одессит, попытался ввести в лексикон командных слов не существовавшие до того на военных судах команды «вира» и «майна»[68], принятые, кажется, на коммерческих судах всех наций мира. У него даже и интонация появилась, типичная для одесского грузчика, когда он весело и протяжно покрикивал, напирая на букву «о»:

– Вира помалу…

Но эта профанация оскорбляла деликатное ухо Арамиса, и он категорически запретил употребление этих выражений, решительно заявив:

– Вы не на лайбе, мичман Сакеллари! Извольте командовать «трави» и «выбирай», как приличествует на военном корабле.

Был 12-й час ночи, когда я, улучив свободную минуту, решил посмотреть, что поделывают наши испанцы. Пробираясь по спардеку парохода к его кают-компании, я чуть не споткнулся об растянувшегося прямо на грязной палубе маленького альгвазила, – он крепко спал. Заглянув снаружи в иллюминатор кают-компании, я ничего не смог рассмотреть, так как изнутри они были занавешены матерчатыми шторками. Тогда я решил войти внутрь.

В крошечной кают-компании, в облаках густого табачного дыма, за столом, навалившись на него грудью, сидели друг против друга две крупные фигуры: одна – в расстегнутом мундире испанского полицейского, другая – в белом кителе офицера Российского Императорского флота. Это уже мичман Павлинов, сменивший выбившегося из сил Щербачева. Задача уложить толстяка была, по-видимому, не из легких. Судя по цвету его лица и шеи, толстяк был уже на грани апоплексического удара, но, к великому изумлению мичмана Павлинова, все еще продолжал довольно бодро шевелить языком. Перед ним лежала испанская газета, и он что-то нудно разъяснял ничего не понимавшему Павлинову, молча смотревшему на него злыми глазами.

– Ну и крепкий же дьявол, – сказал мне Павлинов, когда, придвинув стул, я присел на минутку за стол, залитый вином. Под столом валялось уже несколько опорожненных бутылок.

Увидя меня, альгвазил полез в карман, достал оттуда пачку невиданных мной дотоле, срощенных своими концами сигар, и протянул мне их. Затем, видимо обрадовавшись новому слушателю, придвинул к себе газету и приготовился прочесть и мне какую-то очень интересную статью. Но Павлинов, по-видимому, давно уже перестал с ним церемониться: заметив его поползновение приняться вновь за чтение, он схватил его стакан, быстро сделал какую-то отвратительную смесь из разных бутылок, стоящих на столе, и, смотря на него злыми глазами, протянул ему это пойло и тихо и злобно проговорил:

– Ну, нет, брат, врешь! Пей, чертова кукла, – и, чокнувшись с ним своим, почти пустым стаканом, вдруг дико и неожиданно закричал:

– Viva España!

– Viva R-r-r-usia! – загремел испанец, осушая свой стакан.

Я поторопился ретироваться.

Долго еще бегали наши вестовые в пароходную кают-компанию, но я туда уже больше не заглядывал.

Наконец, на пароходном спардеке появилась толстая фигура испанца, направляющаяся колеблющимися шагами к заменившему его для записи подымаемых мешков нашему баталеру. Этот немедленно протянул ему бумажку с отметками, но бедный испанец только махнул рукой. Он лишь мрачно проворчал «Viva R-r-r-usia» и лег костьми рядом со своим давно храпящим товарищем.

Погрузка угля продолжалась всю ночь. Уже над зелеными горами, окружавшими чудную бухту Виго, поднималось солнце; уже на стоявшем неподалеку испанском крейсере горнист заливался каким-то бесконечно длинным и очень красивым сигналом, выделывая на своей трубе какие-то сложные рулады; по заштилевшему заливу уходили под веслами в море огромные вельботы ловцов сардинок, – а мы все сыпали и сыпали уголь, досыпая доверху наши опустевшие за долгий переход угольные ямы. Настроение у всех бодрое и веселое, несмотря на бессонную ночь и огромную физическую усталость; смех и шутки слышатся то тут, то там. В особенности всех забавляет огромная фигура отца Паисия, у которого не только рыжая борода его сделалась черной как смоль, но и сам он превратился в косматого негра. Силушкой, видно, Бог его не обидел, судя по тому, с какой легкостью, зацепив крюком пятипудовый мешок с углем, тащил он его волоком по палубе к ближайшей угольной яме.

Но вот, наконец, слышится радостная команда: «Окончить погрузку»! Но до отдыха еще далеко: нужно еще убрать стрелы Темперлея, сходни, концы, кранцы, люстры, отпустить от борта пароход, смести с палуб кучи насыпанного повсюду угля. Затем заработают все помпы, повсюду протянутся шланги и начнется вакханалия мойки; побегут по всему кораблю потоки сначала черной, как чернила, воды, забегают по всем направлениям босые ноги матросов, вооруженных швабрами, тряпками и скребками, и только тогда можно будет подумать о том, чтобы погрузить и свое черное, измученное тело в освежающую влагу наполненной до краев чистой, хотя и соленой водой, ванны. Ванна из пресной воды была роскошью, разрешаемой только в исключительных случаях. Наливаться пресной водой с берега удавалось далеко не часто, и броненосец добывал ее большей частью при помощи своих опреснителей, работа которых требовала расхода угля. А уголь – это была наша кровь, которую нельзя было не экономить.

Погрузившись углем и налившись водой, которую уступил нам со своего парохода наш новый приятель капитан-немец, мы, однако, еще несколько дней простояли в Виго. Инцидент с Англией все еще не был разрешен и адмирал ждал инструкций из Петербурга. Впрочем, тон английской печати становился все умереннее, по мере того, как проходило время и выяснялись обстоятельства.

Наш жестокий поступок с бедными испанскими альгвазилами нисколько не смущал нашей совести: «А la guerre comme a la guerre». Не было в нас также никакого недоброго чувства ни к испанцам, ни к Испании за чинимые нам препятствия, ибо отлично знали, где зарыта собака; со стороны же самих испанцев и местных властей мы видели явно выраженные симпатии по нашему адресу; такое же отношение к нам замечалось и в испанской прессе.

Поэтому, когда, наконец, винты наши вновь забурлили за кормой, мы покидали Виго с теплым чувством к испанцам и с лютой злобой в сердце против Англии.

Покинув Виго, дивизион наш лег на SW, направляясь по неведомому, конечно, нам, простым смертным, назначению. Довольно продолжительное время мы шли большой морской дорогой, ведущей из пролива Ла-Манш в Средиземное море, так что можно было предположить, что направляемся в Гибралтарский пролив. Не нужно было смотреть на карту, чтобы убедиться в том, что мы действительно находимся на большой дороге: об этом свидетельствовали многочисленные пароходы, то встречавшиеся на контркурсе, то обгоняемые нами, то сами обгонявшие нас.

На этот раз, кроме нас, непосредственно заинтересованных пунктом назначения дивизиона и имевших, так сказать, самое законное право на таковое любопытство, был еще некто, чрезвычайно заинтересованный вопросом – куда направляются наши броненосцы. Это был отряд английских крейсеров, следовавший за нами по пятам с первого же дня нашего выхода из Виго. Днем – он держался на почтительном расстоянии так, что виднелись на далеком горизонте лишь его дымки, но ночью – он подходил значительно ближе и огни его стройной кильватерной колонны отчетливо были видны позади нас. Ни дать ни взять, голодные шакалы, преследующие путника в степи, наглеющие и набирающиеся смелости ночью, под покровом мрака. И манера вести себя у англичан действительно граничила с наглостью: я отчетливо помню (ибо это было на моей ночной вахте), как между нашими двумя колоннами (мы шли в строю двух кильватерных колонн, полудивизионно), появился вдруг темный силуэт идущего без огней военного корабля, которого, когда он поравнялся с нами, мы легко могли принять либо за знакомого уже нам «Lancaster’a», либо за однотипный с ним крейсер. Он прошел большим ходом, обгоняя нас и, выйдя вперед головной пары, положил руля и прошел под носом «Суворова», лишь в этот момент открыв огни.

Мы решительно отказались понимать, зачем это нужно было делать? Логика подсказывала, что цель могла быть лишь одна – вызвать вторичный и уже непоправимый Гульский инцидент.

Погода продолжала нам благоприятствовать – почти мертвый штиль, тепло и ясно. Вахта – одно удовольствие.

Я уже упоминал, что моим вахтенным начальником был наш второй минный офицер – лейтенант Модзалевский. Во время отсутствия командира на мостике мы коротали с ним долгую вахту в тихих беседах, опасливо посматривая от времени до времени на трап, в особенности, когда закуривали, – не идет ли командир; старый парусник сам, к тому же не курящий, он категорически запрещал нам курить в иных местах, кроме строго определенных Морским уставом. Легко сказать – не курить четыре часа кряду! Это запрещение страшно нас возмущало, но поделать против него мы ничего не могли, и запрещение это оставалось в силе в продолжение всего похода. И смешно и жалко было смотреть, как какой-нибудь солидный усатый лейтенант, воспользовавшись минутным отсутствием на мостике командира, быстро доставал из портсигара папиросу, забегал в рулевую рубку, чтобы не выдать себя вспышкой спички, и, как гимназист, держа папиросу в рукаве тужурки, дабы предательским огоньком не обнаружить своего преступления, быстрыми затяжками заполнял свои легкие клубами ароматного дыма, опасливо поглядывая на трап, ведущий снизу на мостик, где каждую минуту могла показаться голова командира.

Кроме Модзалевского и меня, одновременно с нами стоял вахту еще третий офицер. Это был прапорщик по морской части Титов.

Институт прапорщиков в русском флоте существовал лишь во время войны. Это были, главным образом, офицеры и механики коммерческого флота, призываемые лишь по объявлении мобилизации, причем первые носили звание прапорщиков по морской части, вторые – по механической. Несмотря на свой малый чин, в большинстве случаев это были люди далеко не юные, прекрасные моряки, но, конечно, в узких рамках своей профессии, прошедшие суровую школу жизни. Их жизненный путь ничего общего не имел с жизнью коренных морских офицеров, питомцев одной и той же школы и вышедших из одной и той же среды. Самого разнообразного социального положения, зачастую просто малоинтеллигентные, всем складом своей идеологии и привычек они резко отличались от общей массы морских офицеров, проникнутой, как нигде, корпоративным духом и традициями, унаследованными веками из поколения в поколение.

На нашем броненосце было три прапорщика: двое – по морской части, Титов и Андреев-Калмыков, и один по механической – Иванов.

Титов был из старой дворянской семьи, из так называемых неудачников, которые после долгих мытарств по различным гимназиям и привилегированным учебным заведениям, находят, наконец, окончательный приют в мореходных классах, которые в доброе старое время являлись почему-то убежищем всех недоучек и вообще беспокойного мальчишеского элемента, нетерпимого в прочих средних учебных заведениях.

Когда я познакомился с Титовым на нашем броненосце, ему было уже хорошо за 30 лет. Высокий, худой, с довольно красивым и породистым лицом, он был несколько мрачен, замкнут и молчалив. Но когда на долгих, спокойных вахтах нам с Модзалевским удавалось развязать ему язык, он подолгу рассказывал нам о своих скитаниях по белу свету на судах самых разнообразных флагов, главным образом, на парусниках английских и американских. У него была странная и очень неприятная для его собеседника привычка – разговаривая, постоянно щелкать по-волчьи зубами.

После Гульского инцидента мы с Модзалевским начали замечать в нем еще одну странность: он не мог равнодушно видеть ни одного купеческого судна. Когда на нашем пути попадался «купец», наш прапорщик подолгу задумчиво следил за ним глазами и, если при этом подле него находился кто-нибудь из нас, неизменно произносил каким-то зловещим и вместе с тем самым серьезным тоном:

– Вот бы, знаете, закатать ему сейчас в корму двенадцатидюймовым… – и с особым усердием щелкал своими крепкими зубами.

Следующим после Виго пунктом назначения нашего дивизиона оказался марокканский порт Танжер.

Непрошеные английские конвоиры оставили нас в покое и скрылись за горизонтом лишь после того, как выяснили определенно, что мы направляемся в Танжер. Не думали ли они, что мы собираемся атаковать их Гибралтар?

Танжер оказался для нас такой же terra incognita, каким был и Виго: берега никто из нас даже и не понюхал. Стали на рейде далеко от города, на который нам было предоставлено любоваться лишь издали. Вид Танжера так и просится на табачную коробку: ослепительно белые домики с плоскими крышами, террасами, сбегающими к самому морю, яркая зелень садов, темная синь залива и надо всем – голубой купол неба.

Вместо интересной прогулки по первому для меня африканскому городу – погрузка угля. На этот раз никто уже не чинил нам никаких препятствий – могли грузиться, как угодно и сколько угодно, что мы и проделали.

В Танжере соединилась вновь вся наша эскадра, кроме мелких судов, прошедших прямо в Средиземное море. Здесь эскадра надолго уже разделилась на две части: наш дивизион четырех новейших броненосцев, с присоединившимся к нам «Ослябя», крейсеров – «Адмирал Нахимов», «Дмитрий Донской» и «Аврора» и несколько транспортов, под общим командованием самого адмирала Рожественского, тронулся в путь вдоль западного берега Африки. Все же прочие суда эскадры, под начальством контр-адмирала Фелькерзама, пошли в Средиземное море – для дальнейшего следования Суэцким каналом. Ни тот, ни другой маршрут, равно как и место нашей предполагаемой встречи, никому из нас, конечно, известен не был.

Первый переход вдоль африканских берегов был чудесный. Святой Никола, с незапамятных времен считавшейся покровителем русских моряков, хранил нас от бурь и напастей. Чудные солнечные дни; прохладный, попутный пассатный ветер, умерявший жар не в меру уже начинавшего пригревать солнца; кругом – безбрежный океан, ни встречного паруса, ни дымка, ибо идем мы вне обычного пароходного пути. Небо – типичное для области пассатов, в мелких, высоких, белых облаках; ровная, широкая океанская зыбь, на которой плавно поклевывают носами наши тяжелые броненосцы. Когда на особенно крупной зыбине вскинет сначала нос броненосца, который затем всей своей тяжестью начнет уходить в воду, разбрасывая брызги, вдруг вылетит с обеих сторон стайка летучих рыбок и, сверкая на солнце чешуей, пролетит несколько сажен и неуклюже шлепнется в воду. А то неподалеку, то справа, то слева, вдруг покажутся из воды черные, блестящие спины и плавники, быстро, быстро бегущие, не отставая от корабля. Затем вдруг, неожиданно, точно по команде, меняют строй и, нырнув под днище корабля, пропадают на некоторое время из вида, чтобы вскоре появиться с противоположного борта и плыть дальше, рассекая изумрудную воду своими острыми носами, врезаясь в набегающую зыбь и временами выскакивая из нее целиком, поблескивая на солнце черным, скользким телом. Это – касатки, родные братья наших черноморских дельфинов, лишь несколько крупнее.

Но несмотря на всю эту Божью благодать, плаванье наше отнюдь не идет гладко – сучков и задоринок хоть отбавляй. Наши новые броненосцы, едва, а то и вовсе не испытанные – пошаливают: то какая-нибудь поломка в машине, то неисправность в рулевом приводе, и тогда махина в 15 000 тонн шарахается в сторону, приводя в смятение своих ближайших соседей. Эскадра, не имевшая времени напрактиковаться в совместном плавании, то, что на морском языке называется – несплававшаяся. На флагманском корабле сигнал сменяется сигналом, причем на выговоры наш Зиновий[69] не скупится. Командир наш сильно нервничает и с мостика почти не сходит. Ему приходится особенно трудно. Лихой парусник, великолепный моряк, в чистом смысле этого слова, он почти не плавал на современных кораблях, в эскадрах и отрядах. Плавая и командуя учебными кораблями, он привык быть в отдельном плавании, спускать брам-стеньги и брам-реи, выхаживать ходом шпили и т. п. А тут бедняга попал на неиспытанный броненосец, последнее слово техники, с беспроволочным телеграфом, электрической рулевой машиной, башенными установками орудий, и вышел сразу в трудное плавание, в компании с такими же мало испытанными судами, с необученной командой и мало знакомым офицерским составом.

Рыцарь своего долга, наш командир почти не сходил с мостика и спал короткими урывками тут же в рубке под мостиком, неизменно появляясь наверху при всяком пустяшном происшествии, даже если таковое случалось с самым отдаленным от его «Орла» кораблем. Нам иногда казалось, что он даже боится своего броненосца, и уж во всяком случае, мы ясно видели, что он не чувствует себя властелином вверенного ему чудовища. Когда мы отставали от идущего впереди нас «Бородина» и на «Суворове» подымали нам «буки»[70], он не разрешал вахтенному начальнику прибавлять больше пяти оборотов машины, опасаясь разогнать броненосец; когда же приходилось убавлять ход, он опасливо поглядывал назад, где в расстоянии двух кабельтовых рассекал нашу струю своим могучим форштевнем «Ослябя». При переменах курса, скомандовав рулевому слишком рано «одерживай» и видя, что мы не попадаем в струю «Бородина», он начинал машинально скрести своей маленькой ножкой палубу, как бы помогая броненосцу продвинуться еще немного в ту сторону, куда не докатился корабль, причем на его нервном лице изображалась такая мука, что на него жалко было смотреть.

Вахты были нервные и беспокойные. Нам, вахтенным офицерам, приходилось не отрываясь смотреть в призмочку[71], чтобы вовремя заметить сближение или расхождение с передним мателотом, и, Боже сохрани, было прозевать и не доложить вовремя изменение расстояния до того, как неотступно торчащий на мостике командир заметил бы это сам, простым глазом! С мостика удавалось сходить вахтенному офицеру лишь в редких случаях. Поэтому какой приятной музыкой звучала в ушах его команда: «Вино достать, пробу!»

В заграничном плавании вместо водки команде выдавался ром, разбавляемый водой до крепости обычной водки, и на обязанности вахтенного офицера было присутствовать при этих операциях, выполняемых баталером.

Услышав приятную команду, я со вздохом облегчения передавал ненавистную призмочку вахтенному начальнику и спускался вниз, где меня ожидал уже баталер. Мы отправлялись сначала с ним в каюту Арамиса, где я доставал ключ от винного погреба; затем мы спускались в преисподнюю. Там из провизионного погреба сильно и отвратительно пахло гниющим луком. Но я готов был выносить какие угодно запахи, лишь бы отдохнуть от осточертелой призмочки. К тому же тошнотворный запах гниющего лука быстро заглушался пряным и сладковатым запахом рома, как только баталер открывал кран цистерны, где хранилась эта благовонная жидкость. Окончив процедуру разводки рома водой в пропорции, положенной по штату, мы запирали погреб и поднимались наверх, на шканцы.

Слышалась команда вахтенного начальника:

– Свистать к вину и обедать!

Боцмана и унтер-офицеры заливались соловьями в свои дудки, и начиналось священнодействие: строго соблюдая старшинство, начиная с боцманов и фельдфебелей, чинно, с серьезными лицами, без толкотни и давки, подходили люди к большой ендове и, черпая ковшиком-чаркой ароматную, пьяную влагу, выпивали ее не спеша и, вытерев обратной стороной ладони рот, шли к своим бакам, где дымились щи или каша. Многие, перед тем как выпить свою чарку, истово крестились.

Это не было обычной, привычной рюмкой водки перед едой, как за офицерским столом в кают-компании; это было священнодействие, ритуал, освященный веками и передаваемый из поколения в поколение. Так, наверное, пили русские матросы на корабле «Уриил» и фрегате «Венус» в эскадре адмирала Сенявина, так пили на «Императрице Марии» у адмирала Нахимова, так же пили на броненосцах адмирала Рожественского.

Я описываю так подробно эту процедуру потому, что традиционная чарка водки на военных кораблях давно уже отошла в область старых флотских преданий, будучи отменена вскоре же после Русско-японской войны и заменена прозаическим и меркантильным денежным знаком, выдаваемым матросу на руки вместе с его штатным жалованьем. Да и то правда – этот чинный и патриархальный ритуал и самое древнерусское слово «ендова» – более подходили к белоснежной палубе «Уриила», где пахло смолой и с бака доносился дымок курящегося фитиля, нежели к стальной палубе 35-узлового миноносца, пропитанного нефтью и бензином, рядом с рубкой беспроволочного телеграфа…

В последних числах октября месяца эскадра благополучно прибыла в Дакар и стала на якорь на рейде. Пассатный ветер продолжал дуть где-то там, далеко в океане, а здесь, на рейде, мы впервые познали настоящую африканскую жару.

Выкрашенный в черную краску стальной борт броненосца накалялся жгучим африканским солнцем, как плита, так что до него нельзя было даже дотронуться. Когда же началась погрузка угля и пришлось герметически задраить иллюминаторы, на корабле наступил кромешный ад. Наш старший судовой врач Гаврила Андреевич Макаров с ужасом объявил, что в его каюте термометр поднялся до 50 °С. Впрочем, сочувствия он встретил немного, ибо всем нам было не до температуры его каюты: мы принимали двойной, против нормального, запас угля, ввиду предстоящего нам очень длинного перехода.

Наш корабельный инженер Костенко что-то долго и озабоченно вычислял и рассчитывал, по-видимому, самым серьезным образом опасаясь, что этаким способом доведут нашу метацентрическую высоту до нуля[72].

Заваливали углем жилую и батарейную палубы. Мои бедные пушки, густо смазанные салом и укрытые брезентом, скрылись под грудами угля. Кромешный ад непрерывной погрузки угля продолжался более суток. Для поощрения команд к этой каторжной работе адмирал приказом установил премии, выдаваемые кораблю, в наименьший срок погрузившему наибольшее количество угля; таким образом, наши команды во время работы, кроме африканского солнца, подогревались к тому же и спортивным азартом.

Эта первая наша погрузка угля в тропиках явилась красноречивой демонстрацией безграничной выносливости русского человека. Вятские и вологодские мужики работали в атмосфере, которую мог бы выдержать далеко не всякий негр. Впрочем, русский матрос не впервые доказывал свою безграничную выносливость. Я позволю себе сделать здесь небольшое отступление, чтобы рассказать об эпизоде, характерном в этом отношении.

Когда был открыт для плавания Суэцкий канал и наши первые военные корабли пошли в Тихий океан вновь открытым сокращенным путем, Морским министерством был отдан приказ, согласно которому предписывалось командирам судов для перехода Красным морем нанимать вольнонаемных кочегаров-арабов. Красное море, обвеваемое с двух сторон раскаленным воздухом двух пустынь – Аравийской и Сахары, справедливо почитается самым жарким местом на земном шаре. Наши старые паровые суда не знали той могучей системы вентиляции, которая в настоящее время делает судовую кочегарку одним из самых прохладных мест корабля. И наше морское начальство полагало, что температура кочегарки будет на переходе Красным морем совершенно невыносима бедному вятичу или вологжанину. Но первые же опыты с арабами оказались весьма плачевными: дети пустыни не выдерживали работы в кочегарке русского корабля; до истечения даже вдвое сокращенного срока вахты их зачастую приходилось замертво выволакивать из кочегарки на верхнюю палубу и отливать там водой. Наконец один из командиров рискнул не исполнить министерского приказа и прошел все Красное море с кочегарами – вятичами и вологодцами – без малейшего вреда для их могучего здоровья. Знаменитый приказ вскоре после этого был отменен.

Однако, если выдержали прекрасно первое испытание на дьявольское пекло наши матросы, нельзя было того же сказать об офицерах. В Дакаре мы похоронили первую жертву нашего изнурительного похода: на броненосце «Ослябя» скончался от теплового удара общий любимец флота и популярнейшая личность – лейтенант Нелидов или, как его звал весь Балтийский и Тихоокеанский флот – дядя Ваня. Это была оригинальнейшая личность, которую мне когда либо приходилось встречать, и он вполне заслуживает того, чтобы познакомить с ним, хотя бы вкратце, моего читателя.

Очень высокий, худой, с породистым лицом, с длинными усами, он походил немного на Дон-Кихота, каким его обычно рисуют художники. Я не знаю ни одного морского офицера, который был бы так проникнут любимым девизом незабвенного адмирала Макарова – «В море – дома», как дядя Ваня. Закоренелый холостяк, он берега не признавал категорически, не только беспрерывно плавая и уклоняясь от береговой флотской службы, но и в буквальном смысле, почти не съезжая с корабля на берег и во время стоянки в порту, будь то в России или за границей – безразлично. Прекрасно и всесторонне образованный, редкий лингвист, владея чуть ли не всеми европейскими языками, он вместе с тем был полон странностей и причуд. Так, например, он питал какое-то непреодолимое отвращение к так называемым завоеваниям цивилизации – телефонам, телеграфам и, если не ошибаюсь, не хотел признавать необходимости даже почты. Писем он, кажется, никогда и никому не писал, и терпеть не мог также и получать их. Мне рассказывал его большой друг и соплаватель, как однажды, получив какое-то письмо – его корабль стоял в Тулоне – он, не распечатывая, швырнул его в угол каюты, где оно благополучно пролежало все время стоянки корабля в этом порту. Много времени спустя, когда судно его покинуло уже Тулон, кто-то из его друзей, зайдя к нему в каюту и обнаружив завалящее письмо, уговорил его хозяина разрешить ему вскрыть конверт. Получив просимое разрешение и вскрыв конверт, приятель дяди Вани извлек оттуда чек на 1000 франков, который посылал ему его отец, бывший в то время русским послом в Риме. Чек уже был просрочен, да и разменян мог быть только в Тулоне.

Из прочих странностей дяди Вани заслуживает быть упомянутой еще одна: он обожал парикмахерское искусство и был незаурядным парикмахером. Адмирал Фелькерзам, державший флаг свой на броненосце «Ослябя», на котором плавал дядя Ваня, познакомившись с его искусством, уже не признавал других парикмахеров – его стриг всегда лейтенант Нелидов.

Мое знакомство с этим чудаком состоялось всего лишь года за полтора до его смерти, и притом в не совсем обычном порядке. На летнюю кампанию 1903 года в отряд судов Морского корпуса был назначен только что пришедший из Тихого океана крейсер «Адмирал Корнилов», на котором в то время плавал дядя Ваня. На этом корабле я совершал свое последнее гардемаринское плавание. На одной из первых моих вахт вахтенным гардемарином моим вахтенным начальником оказался дядя Ваня. Тихая и спокойная вахта на одном из финляндских рейдов. Случайно я и лейтенант Нелидов очутились одновременно на баке, куда оба мы пришли покурить у командного фитиля. Закурив папиросу, я почтительно отошел в сторону, а дядя Ваня принялся быстрыми шагами ходить взад и вперед по баку, кидая изредка на меня быстрые взгляды. Я с любопытством следил за ним, припоминая один за другим слышанные уже о нем анекдоты и легенды. Вдруг он круто повернулся и огромными шагами зашагал прямо на меня. Я сразу же насторожился, приготовившись выслушать выговор за то, что осмелился закурить на вахте, не испросив на то его разрешения. Но опасения мои оказались напрасными. Подойдя ко мне вплотную, он вдруг протянул мне руку для пожатия и проговорил, сильно картавя:

– Да-с, государь мой, отличнейшие люди…

Я пожал протянутую мне руку и молча смотрел на него удивленными глазами, ничего не понимая.

Видя на моем лице явно выраженное удивление, он счел, по-видимому, нужным разъяснить, в чем дело, потому что продолжал.

– Я говорю про вас, государь мой, про гардемарин, что вы – отличнейшие люди! Когда я узнал, что наш крейсер назначается для плавания с гардемаринами, то в первое время даже испугался. Это еще, думаю, что за люди такие? А вдруг какая-нибудь сволочь? И оказалось – ничего подобного! Отличнейшие, прекраснейшие люди, государь мой!.. – дядя Ваня еще раз крепко пожал мою руку и вновь зашагал, как ни в чем не бывало, по баку, пыхтя папиросой.

Чтобы сценка эта стала понятной читателю, я должен разъяснить, что лейтенант Нелидов попал во флот не из Морского корпуса, которого он совершенно не знал. Окончив Царскосельский Императорский лицей, он поступил в юнкера флота и по экзамену произведен был в офицеры. После этого почти вся служба его протекала в Тихом океане, и с морскими кадетами и гардемаринами он впервые познакомился близко, плавая на крейсере «Адмирал Корнилов». По-видимому, мы действительно произвели на него самое отрадное впечатление, потому что обрели в нем верного заступника, союзника и друга.

Дядя Ваня сильно грешил по части спиртного. Во флоте пользовалась заслуженной славой знаменитая нелидовская «перцовка». Немного нашлось бы смельчаков, которые рискнули бы отведать этот напиток в чистом виде – так, как его «принимал» дядя Ваня. Обычно его соплаватели пользовались этим напитком в виде экстракта, прибавляя его по несколько капель в свои рюмки. Это была водка, настоянная на красном стручковом перце до темно-вишневого цвета. Среди бесчисленных анекдотов про хозяина этого напитка мне рассказывали его друзья следующий.

Плавал дядя Ваня на учебном корабле «Герцог Эдинбургский». В те давно прошедшие времена наш учебный корабль, на котором плавали ученики-квартирмейстеры[73], ежегодно осенью уходил в заграничное плавание, возвращаясь в Балтику лишь весной следующего года. Маршрут этого плавания был всегда почти один и тот же: корабль доходил до острова Мадейра, где на чудном фунчальском рейде будущие унтер-офицеры проходили практический курс обучения.

Долгая стоянка русского военного корабля в каком-либо заграничном порту обычно создавала связи с местным обществом, и тароватых, щедрых и веселых русских моряков любили иностранцы всех наций и цветов кожи и всех ступеней социального положения, начиная от прачки и кончая представителями знати и властей предержащих. Русский же учебный корабль был особенно популярен в Фунчале[74] еще и потому, что офицерский состав на нем менялся редко и одни и те же офицеры приходили туда по несколько лет кряду.

Обычно раз в сезон город чествовал русских моряков торжественным приемом, на что те, в свою очередь, отвечали приемом на корабле. То же самое повторилось и в памятный год пребывания на «Герцоге» дяди Вани. Русский корабль чествовал у себя иностранных гостей. Красиво убранные верхняя палуба, кают-компания и командирское помещение полны нарядной публики. Наверху, на палубе идет оживленный бал – танцует молодежь. Внизу, в кают-компании, – буфет; там публика посолиднее. На диване сидят две пожилые дамы, представительницы местного beau-mond’a. За ними ухаживает старший судовой врач, непрерывно предлагая им отведать то того, то другого. Когда он предложил им выпить какого-нибудь вина, почтенные дамы от вина отказались, но одна из них, томно закатив глазки, попросила угостить их тем чудесным liqueur russe, которым их не раз угощали на русском корабле в прошлые годы.

Из подробных разъяснений дамы доктор понял, что вопрос шел о наливке-вишневке. Он радостно рванулся к столу, где красовалась целая батарея бутылок, и, пересмотрев некоторые из них на свет, нашел то, что ему было нужно, и налил две рюмки темно-вишневой жидкости. С самой любезной улыбкой, мягко ступая по пушистому ковру кают-компании, он вернулся к своим собеседницам, ловко пронеся сквозь снующую вокруг стола публику свои полные рюмки, не расплескав ни одной капли рубиновой жидкости. Старушки оценили ловкость своего галантного кавалера, подарив его самыми обворожительными улыбками, но едва успели отхлебнуть по глотку из своих рюмок, как картина резко изменилась: с быстротой, мыслимой только на кинематографической ленте, с лица доктора исчезла его любезная улыбка, а волосы его зашевелились с явным намерением стать дыбом от ужаса. Что же касается старушек, то лица их побагровели, быстро приняв цвет содержимого их рюмок, глаза стали вылезать из орбит, а из горла понеслись предсмертные хрипы душимого человека. Произошла роковая ошибка: вместо вишневки доктор преподнес им перцовку-динамит дяди Вани, бутылка которой по несчастной случайности оказалась затесавшейся среди иных сосудов с далеко не таким смертоносным содержимым…

К великому счастью бедных фунчальских старушек, виновником роковой ошибки оказался сам доктор, который твердо решил не позволить им умереть, поставив это вопросом своего профессионального самолюбия. Свидетель этого трагического происшествия, рассказывавший мне его детали, умолчал о мерах, принятых доктором для возвращения к жизни фунчальских дам, заявив лишь, что он с честью вышел из трудного положения и «Герцогу Эдинбургскому» в тот день не пришлось приспускать своего флага до половины[75].

Скандал все же получился неописуемый. Приведенные в чувство и очухавшиеся старушки ни за что не хотели верить, что они явились жертвами невольной и роковой ошибки, оставшись в глубоком убеждении, что доктор сыграл с ними шутку дурного тона. Обиженные до последней степени, они немедленно покинули корабль. Командиру стоило немалых усилий потушить на следующий день скандал.

Но я сильно отклонился от темы моего повествования.

Дядю Ваню похоронили в сенегальских жгучих, как его перцовка, песках, и на нашей эскадре одним прекрасным моряком, хорошим человеком и славным товарищем стало меньше.

Накануне ухода из Сенегала мы грузили на борт целый десяток живых быков. Наш рефрижератор часто пошаливал, как и многие иные мало, а то и вовсе неиспытанные механизмы броненосца. Хотя при эскадре и находился зафрахтованный нами и присоединившийся к эскадре в Танжере целый пароход-рефрижератор с запасами всевозможной провизии и, главным образом, мороженого мяса (пароход был под французским флагом и назывался «Esperance»), но где было возможно брать свежую провизию, мы это делали, оставляя запасы «Esperance» на случай, весьма возможный в условиях нашего плавания, когда эскадра очутится в положении невозможности добыть чего-либо с берега.

К борту нашего броненосца подвели баржу с быками, и началась погрузка. Это были некрупные, но с огромными рогами быки, производившие впечатление скорее диких, нежели домашних животных. Грузили животных, поднимая их стрелой броненосца за рога. Этот варварский с виду способ погрузки имел ту хорошую сторону, что бык опускался на палубу броненосца совершенно обалделым, и прежде чем успевал прийти в себя, оказывался уже отведенным на бак и там надежно привязанным в приготовленном заблаговременно стойле.

С небольшой группой офицеров я наблюдал эту интересную процедуру с мостика. Погрузка уже подходила к концу; оставалось погрузить всего двух или трех быков, когда произошел случай, едва не закончившийся весьма трагически. Один из последних быков, молодой, круторогий, оказался особенно дикого нрава; с ним долго не могли справиться прибывшие на барже свои же гаучосы. Но вот, наконец, рога надежно схвачены стропом, лебедка заработала, и бык повис в воздухе, болтая ногами. Приподняв его на должную высоту, чтобы бык мог пройти над коечными сетками, не задевая их ногами, стрела повернулась и животное стали опускать на палубу броненосца, где его поджидал маленький лихой унтер-офицер Яровой, чтобы отвести на бак и привязать его там к стойлу. Но едва бык ступил на палубу, с рогов его был снят строп, а Яровой взялся за конец веревки, привязанной к рогам, как разъяренное животное нагнуло голову и ринулось на Ярового. Мы ахнули, ожидая неминуемого конца маленького унтер-офицера, но этот, видно, заранее приготовился ко всяким сюрпризам и в мгновенье ока, как цирковой акробат, вскочил на коечные сетки, оттуда на фальшборт и спустился за борт, не выпуская из рук веревки, на которой и повис за бортом, весело скаля зубы и болтая в воздухе ногами. Ошарашенный же бык уперся рогами в сетки и, не видя нигде своего врага, лишь дико вращал во все стороны налитыми кровью глазами. В это время подоспели другие матросы и сразу несколько дюжих рук схватили его с обеих сторон за рога и поволокли на бак, где и водворили на приготовленное ему место.

Бык все же нашел себе жертву, на ком смог выместить свою злобу и отомстить свое поражение.

Еще в бытность нашу в России офицерский буфетчик приобрел поросенка, который мирно проживал на баке, подрастая в дородную свинью и нагуливая жир на обильных и вкусных командных харчах. Во время погрузки быков наша хавронья спокойно прогуливалась по баку, заглядывая с любопытством в стойла новых рогатых пассажиров и не подозревая о могущей ей угрожать какой-либо опасности. На ее несчастье, она оказалась как раз вблизи дикого быка, едва не убившего незадолго перед тем Ярового, когда рассвирепевшее животное привязывали к стойлу, и прежде, чем его конвоиры успели отогнать ее прочь, она получила страшный удар рогом в живот, пропоровший ей брюхо, откуда вывалились внутренности.

Страшные, душу раздирающие вопли раненой свиньи огласили дакарский рейд. Узнав, в чем дело, мы пришли в полное отчаяние. По выработанному плану свинья должна была расти и полнеть до самого Рождества, когда должна была быть заклана для нашего рождественского стола. А тут, благодаря так несчастно сложившимся обстоятельствам, приходилось ее резать немедленно, почти на два месяца ранее положенного срока.

Но тут появился неожиданный спаситель в лице корабельного фельдшера. Он почтительно заявил Арамису, что после произведенного им осмотра он выяснил, что кишки у свиньи целы, а прорезана острым рогом лишь брюшная полость, и что, если его высокоблагородию угодно ему разрешить, то он попробует свинью вылечить. Приказание прирезать свинью, отданное уже было Арамисом, немедленно же было отменено, и фельдшер получил просимое разрешение. Вооружившись огромной парусной иглой и такими же нитками и взяв себе в помощь четырех дюжих матросов в роли ассистентов, фельдшер отправился на бак. Там его ассистенты уселись на неистово ревущее животное, а медик принялся за дело: аккуратно промыв кишки, он вложил их обратно в брюшную полость и, не обращая внимания на душераздирающие вопли своего пациента, зашил ему рану парусной ниткой. В продолжение нескольких дней после этого свинья пребывала в глубокой меланхолии, страдая отсутствием аппетита, но в конце концов совершенно поправилась и в один прекрасный день с большим аппетитом скушала борщ, сваренный из ее рогатого врага.

Позволю себе забежать вперед и рассказать до конца судьбу этого славного животного. За два месяца, протекших после описанного случая, когда наступил ей срок быть принесенной в жертву офицерскому чревоугодию, она настолько привязала к себе сердца всего личного состава броненосца своим веселым нравом и общительностью, что на нее уже не поднялась рука для заклания, и она сделалась таким же членом судового состава, каким был Вторник и не помню уже в каком порту появившийся у нас козел Васька. Дожила она благополучно до Цусимского боя, во время которого сложила свою головушку, разорванная на части неприятельским снарядом, так и не отведанная никем из своих соплавателей.

Уходили мы из Дакара, имея в нашей каюте, где я продолжал жить с мичманом Шупинским, нового обитателя; это была прелестная обезьянка-мартышка, приобретенная моим сожителем у одного из приезжавших к нам на корабль в Дакаре негров-торговцев и прозванная им в свою собственную честь своим христианским именем – «Андрюшкой».

Еще глубже ушли в воду наши броненосцы под тяжестью огромного запаса угля, когда мы покидали Сенегал. Куда мы плыли? Об этом знали Господь Бог, адмирал Рожественский да еще, может быть, несколько человек из его штаба.

Святые угодники – покровители нашей эскадры хранили нас от жестоких штормов Гвинейского залива, столь частых в тех местах, по которым мы плыли, покинув Дакар. Пунктом назначения оказался залив в устье реки Габун, почти на самом экваторе, в нескольких всего лишь милях к северу от него. На этот путь, протяжением около 100 миль, нам понадобилось 12 дней, так как частые поломки механизмов то у одного, то у другого из кораблей заставляли всю эскадру уменьшать ход, а то и стопорить машину.

Переход от Дакара до Габуна ознаменовался на нашем корабле редким и в высшей степени неприятным событием. В жаркий день, какой только может выдаться у берегов экваториальной Африки, я и Модзалевский правили послеобеденную вахту. Все было тихо и спокойно. Командир отдыхал у себя в рубке. Модзалевский шагал взад и вперед по мостику, покуривая без помехи; я, вооруженный неизменной призмочкой, был тут же на мостике, прикидывая[76] от времени призму к глазу и докладывая вахтенному начальнику, как держится расстояние до «Бородина». На броненосце царила тишина послеобеденного отдыха.

Вдруг снизу до нас донесся громкий голос второго вахтенного офицера – прапорщика Титова, что-то выкрикивавшего возбужденным и взволнованным голосом. Мы перегнулись через поручень, чтобы посмотреть, что такое случилось, и увидели высокую, худую фигуру Титова, быстрыми шагами направлявшегося к трапу, ведущему к нам на мостик; он сильно жестикулировал руками и, увидев нас, крикнул:

– Подымайте же скорее сигнал «приготовиться к бою»! Разве вы не видите, что японцы уже совсем близко? – он показал рукой куда-то в сторону.

– Он сошел с ума; бегите скорее за Гаврилой Андреевичем, – сказал мне вполголоса Модзалевский, но я и сам уже догадался, в чем дело, и опрометью кинулся по трапу с противоположной стороны, чтобы не встретиться с направлявшимся к нам Титовым. Разыскав старшего доктора, я наскоро рассказал ему, в чем дело, и мы побежали с ним обратно на мостик, где застали Модзалевскаго, успокаивавшего страшно взволнованного прапорщика и уверявшего его самым спокойным тоном, что он давно уже видит японцев и что сигнальщики уже набирают сигнал о бое.

К большому нашему удивлению, Гавриле Андреевичу удалось без особенного труда уговорить Титова спуститься с ним вниз, и мы видели сверху, как они оба, под руку, мирно беседуя, удалялись по направлению к судовому лазарету. Сменившись с вахты, мы узнали о дальнейших перипетиях этой трагедии. Оказалось, что утихомирить свихнувшегося Титова было задачей, далеко не так легко разрешимой: очутившись в лазарете, он вдруг пришел в ярость и, бросившись на бедного доктора, принялся его душить. Не случись там фельдшера и санитаров, нашему Гавриле Андреевичу пришлось бы совсем плохо в железных руках обезумевшего Титова, и без припадка безумия, удесятерившего его силы, очень сильного человека. Фельдшеру и санитарам с большим трудом удалось вырвать беднягу доктора из рук сумасшедшего Титова, надеть на него сумасшедшую рубаху и привязать к койке. Он непрерывно кричал истошным криком, доносившимся до самых отдаленных уголков броненосца. Чтобы не беспокоить других больных, находящихся в лазарете, доктор распорядился поместить его в отдельную каюту, так называемый заразный лазарет, к счастью, к тому времени пустовавший.

Да не подумает читатель, что во время длинных переходов эскадры экипажи кораблей знали лишь обычную вахтенную службу и отдыхали от изнурительной работы на рейдах, во время угольных погрузок. Этот же самый уголь был нашим кошмаром не только на рейдах, но и в походах.

Я уже говорил, что в Дакаре мы погрузили двойной запас угля, завалив им жилую и батарейную палубы. Во время похода уголь кочегарами брался из угольных ям, т. е. с самого дна корабля. Таким образом, и без того сильно уменьшенная остойчивость броненосца должна была бы еще больше уменьшиться, если бы по мере опустошения угольных ям мы оставляли бы огромный дополнительный груз на такой высоте, как батарейная и даже жилая палубы. Поэтому было строжайшим образом предписано, по мере израсходования угля, досыпать угольные ямы с таким расчетом, чтобы они постоянно оставались бы полными, а батарейная палуба, а за ней и жилая, освобождались бы от излишнего груза. Таким образом, угольный кошмар не оставлял нас и на походе.

Трудно даже сказать, что было тяжелее: погрузка ли угля на рейде с транспорта на броненосец, или же перегрузка его из палуб в угольные ямы на походе? Единственное преимущество последней перед первой заключалось в отсутствии спешки и лихорадочной быстроты. Но условия работы были неизмеримо хуже. На походе, в открытом море, благодаря зыби, порты и иллюминаторы были большею частью наглухо задраены, и работать приходилось в такой температуре и дышать таким воздухом, что работу эту в больших дозах мог выносить только безгранично выносливый и здоровый русский матрос. Эта каторга не могла не отражаться и на настроении людей, ибо мы отдыхали лишь короткими урывками. Ведь, кроме вахт и неотложных работ с углем, шли в свою очередь и столь необходимые нам ученья, главным образом – артиллерийские. Наши команды, в смысле подготовки, оставляли желать много лучшего. Большинство команд Второй эскадры составляли ничему не успевшие научиться новобранцы и запасные матросы, основательно позабывшие старую учебу.

В обычное, т. е. мирное, время военные корабли русского флота во время плавания в тропиках придерживались в распределении судового дня так называемого тропического расписания. В отличие от обыденного корабельного расписания, в тропиках судовой рабочий день начинался раньше, но в самое жаркое время дня все работы, кроме самых неотложных, прекращались и команда отдыхала. На нашей эскадре о такой роскоши мы не смели и мечтать, и хотя судовой рабочий день и начинался ранее обычных 8 часов утра, об отдыхе в самые жаркие часы дня не было даже и речи. Злые мичманские языки не без остроумия говорили, что у нас вступило в силу и приобрело права гражданства «полярно-тропическое расписание».

По причине пониженного вследствие физической усталости настроения, на нашем корабле не было организовано традиционного у моряков празднования перехода через экватор. К тому же с экватором у нас вышло небольшое недоразумение. Я уже упомянул о том, что река Габун впадает в океан всего в нескольких милях севернее экватора, и случаю было угодно, чтобы сильное попутное течение за последнее, перед приходом на якорное место, суточное плавание, отнесло нас на несколько миль к югу. Подойдя к берегу, мы не попали куда следует и, не очень доверяя морским картам этих мало посещаемых судами мест, адмирал послал для опознания берегов имевшийся при нашей эскадре небольшой буксирный пароход «Русь», который в скором времени известил нас, что устье реки находится в стольких-то милях к северу. Прикинув полученные данные на карту, наш штурман поздравил нас с совершенным уже переходом через экватор, ибо наше действительное место оказалось к югу от него.

Это открытие значительно успокоило недовольство тех из нашей молодежи, которые особенно огорчались, что на нашем корабле не выполнена одна из самых старых и обязательных морских традиций. Действительно, с неожиданным для нас переходом экватора исключалась главная и основная часть церемонии, которая заключается в обязательном купании всех новичков, т. е. переходящих экватор впервые в своей жизни. Таким образом, если бы у нас и был организован этот праздник, то купать бы уже было некого, ибо каждый из нас уже дважды пересек эту заветную линию, – адмирал, получив донесение «Руси», вновь повернул на север и повел эскадру к устью реки Габун, где нас уже ожидали наши угольщики-немцы.

В Габуне нас ждал приятный сюрприз: адмирал разрешил уволить часть экипажей на берег, и в числе этих счастливцев оказался и я.

В назначенный час мы должны были прибыть на пароход «Русь», который должен были войти в реку и высадить нас в городке Libreville. Процедура превращения военного костюма в штатский была несложна: с белого кителя снимались погоны и прочие знаки отличий, если таковые имелись, а форменные металлические пуговицы заменялись перламутровыми; белые брюки не требовали никаких изменений; что же касается головного убора, то вопрос разрешался чрезвычайно просто – заменой фуражки тропическим шлемом, которым каждый офицер запасся еще в Дакаре у приезжавших на корабль торговцев после того, как было получено разрешение носить и на корабле при форме, вместо фуражек, более защищающие от палящих лучей тропического солнца шлемы. После этих несложных замен оставалось только взять в руки тросточку, которая на нашем корабле почему-то именовалось по-немецки – «шпацирштоком», для того, чтобы более штатского вида нельзя было бы даже и требовать. К назначенному часу крошечная кают-компания и палуба «Руси» заполнилась веселой и оживленной толпой офицеров со всех кораблей эскадры, после чего пароход снялся с якоря и пошел в реку.

Красота и роскошь тропической природы много раз были описаны до меня и, вне всякого сомнения, будут описаны и после. Поэтому я со спокойной совестью опускаю здесь описание этих чудес в решете, хотя более «тропического» места, чем Libreville, лежащего буквально в двух шагах от экватора, нельзя было бы и желать.

Полноту ощущений и радость очутиться на берегу после более двухмесячного пребывания в стальной коробке корабля сильно умеряла нестерпимая жара, ибо мы проводили на берегу самое жаркое время дня, обязанные до захода солнца вернуться по своим кораблям. Маленький городок Libreville сам по себе не представлял ничего интересного. Местного населения мы почти не видели, встречая на каждом шагу – на улицах ли, в магазинах, на почте, в ресторане, всюду, куда мы только не заглядывали, – лишь своих же офицеров и матросов с эскадры, слонявшихся с красными, потными лицами по небольшому городку. Получалось впечатление, точно жители Libreville’я временно куда-то выехали, предоставив свой городок в полное распоряжение заморских северных гостей, оставив лишь самый необходимый персонал для их обслуживания в магазинах и ресторанах. Секрет, конечно, заключался в том, что в эти часы нестерпимого пекла африканцы благоразумно укрывались в прохладе своих домов, предоставив северным варварам слоняться по раскаленным улицам сколько их душе угодно.

Изредка попадались лишь солдаты местного гарнизона. Это были местные уроженцы, негры французского Конго, великаны, как на подбор, прекрасно сложенные экземпляры чернокожей человеческой породы, одетые к тому же в очень живописную форму. Особенно живописен был головной убор – небольшая красная феска с огромной голубой кистью, ловко сидящая на крупной курчавой голове. По-видимому, французы комплектуют гарнизоны своих экваториальных колоний исключительно солдатами-туземцами, так как в Libreville’е я не видел ни одного белого солдата или матроса. В реке против городка стояла французская канонерская лодка «Alcion» постройки времен Очакова и покорения Крыма. Проходя мимо нее, мы обратили внимания на ее матросов; это было прелюбопытное зрелище: белые пятна матросских рубах и штанов и в них черные как сажа лица, руки и ноги.

Блуждая по городу безо всякой цели, мы набрели на казарму местного гарнизона. У открытых ворот ходил мерными шагами огромный черный часовой, державший на плече допотопное ружье. И бы нисколько не удивился, если бы мне сказали, что во французском гарнизоне Libreville’я, во время посещения его русской эскадрой, употреблялась еще команда «скуси патрон!». С этим ружьем как нельзя лучше гармонировали небольшие медные пушчонки, стоявшие во дворе казармы, которые, без сомнения, являлись ровесницами упомянутой уже канонерской лодки «Alcion». Кто-то мне говорил, что французы умышленно вооружают свои колониальные войска допотопным оружием, чтобы в случае мятежа не встретить серьезного врага в лице своих же войск. Да и то сказать: куда как было бы страшно, если бы эти гиганты-негры, превратившись в один прекрасный день из покорных подданных во взбунтовавшихся рабов, были бы вооружены пулеметами и скорострельными и дальнобойными винтовками! Да и не одни только французы грешили и грешат страхом перед своими колониальными подданными. Одни только, кажется, русские цари не боялись вооружать своих иноплеменных подданных современным оружием и в сформированные из них части назначать своих же офицеров-единоплеменников!

Перед съездом нашим на берег нас предупредили, чтобы мы не вздумали предпринимать прогулок в глубь страны и вообще удаляться от города, говоря, что таково желание посетившего нашего адмирала местного французского губернатора, предупреждавшего, что туземцы не прочь полакомиться человечиной и что будто бы даже незадолго до нашего прихода было съедено четыре немца с одного из германских пароходов, отправившихся на охоту на слонов и превратившихся в дичь для каннибалов-негров.

Крошечный городок Libreville, конечно, не ожидал такого единовременного наплыва знатных иностранцев. Нагуляв продолжительной прогулкой аппетит, я и два моих компаньона – мичман Сакеллари и еще один офицер с транспорта «Анадырь», – предвкушая удовольствие знатно позавтракать на берегу, принялись стучаться в имевшиеся в городе немногочисленные рестораны и гостиницы, получая всюду один и тот же ответ: в ресторане нет ничего, ибо все уже съедено ранее нас пришедшими нашими же соотечественниками. Мы уже начали приходить в отчаяние при мысли, что придется проголодать до самого возвращения на корабль, когда, наконец, нас впустили в жалкий и грязный ресторанчик, где в единственной и небольшой комнате было поставлено несколько столиков, между которыми сновали жирный бородатый француз-хозяин и мальчишка-негр. Все столики, кроме одного в дальнем углу комнаты, были заняты насыщавшимися русскими офицерами; в ресторане стоял гул русской речи.

Заняв единственный свободный столик, нам удалось перехватить пробегавшего мимо француза-хозяина и попросить его дать нам позавтракать. Мальчишка-негр положил на скатерть три ломтя черствого хлеба и перед каждым из нас поставил по пустой тарелке, вид которых заставил никогда неунывающего и жизнерадостного Сакеллари произнести самым серьезным тоном:

– Не смущайтесь, господа: здесь, в Libreville’е, тарелки, по-видимому, моются не руками, а ногами; советую вам поэтому последовать моему примеру.

С этими словами он вынул свой носовой платок и принялся усиленно тереть свою тарелку, которая после долгой и упорной работы стала превращаться из матовой в блестящую. Мы последовали его примеру и по окончании этой работы принялись терпеливо ждать. После нескольких напоминаний хозяину о своем присутствии он удосужился наконец обратить на нас внимание и что-то свирепо крикнул своему черному помощнику, после чего на нашем столе появилось первое блюдо. В глубокой тарелке, наполненной до краев какой-то густой, жирной, неопределенного цвета жидкостью, плавало несколько кусочков какого-то тела: это не было мясом, не было это и рыбой, еще меньше походило на зелень. Для этого тела как нельзя больше подходило определение – «черт знает, что такое!». Мы долго с любопытством рассматривали это блюдо, не решаясь до него дотронуться и делая самые фантастические предположения. Сакеллари клятвенно заверял нас, что это ни что иное, как тело боа-констриктора. Нам снова удалось подозвать хозяина, который на этот раз подбежал к нам с самой любезной улыбкой, но на все наши уговоры и мольбы сказать нам откровенно, что это такое, он неизменно лишь повторял:

– C’est bon, messieurs, c’est tres bon!

Весьма возможно, что он и сам не знал, что это такое и блюдо это было изобретением такого же черномазого повара, как и его шустрый Лепорелло. Никто из нас не решился отведать этого загадочного блюда и, несмотря на волчий голод, мы приказали убрать его и подавать следующее. Этим следующим блюдом оказался сыр, который был съеден в мгновение ока, и на радостях была потребована бутылка вина. Но наши начинавшие уже было проясняться после сыра лица вновь и уже окончательно вытянулись, когда смахнув со стола крошки хлеба, хозяин этого единственного, наверное, в своем роде ресторана заявил нам со своей неизменной улыбкой, что единственно, что он еще может предложить нам, это – съесть по манго, так как у него больше решительно ничего не осталось.

Когда мы, голодные и злые, потребовали счет, он назвал такую цифру, что будучи самыми глубокими профанами в финансах и экономике, мы ясно поняли, почему Франция так богата.

Мы покидали Libreville без особенного сожаления. В жалких лавчонках города ничего нельзя было приобрести даже скромному в своих потребностях мичману. Остались довольны лишь филателисты, которые скупили, кажется, весь имевшийся в местной почтовой конторе запас марок самого экзотического вида – с ягуарами, слоновыми клыками и т. п., к тому же необычайного размера.

Мне, впрочем, посчастливилось перед самой посадкой на пароход купить у какого-то оборванца-негра огромный заржавленный и зазубренный железный меч в деревянных грубых ножнах, несколько копий и какой-то музыкальный инструмент. Заплатив за все это богатство баснословно дешевую цену, много меньше того, что мы уплатили за голодный завтрак из боа-констриктора, я имел возможность снова сделать важное открытие в области экономики и понял причину беспросветной бедности негров.

Когда я привез свою покупку на корабль и с гордостью демонстрировал ее в кают-компании, старые и много плававшие офицеры принялись уверять меня, что эти мечи и копья выделываются во всех портах экзотических стран специально и исключительно для наивных туристов, сами же современные нам дикари знают не хуже нас, что такое Винчестер и Маузер и, конечно, ни один дурак такой дрянью, как приобретенные мною меч и копья, не пользуется. Но я не сомневался, что в них говорило в данном случае чувство самой низменной зависти, и остался при глубоком убеждении, что моя покупка составила бы гордость любого этнографического музея.

Погрузив такой же огромный запас угля, как и в Дакаре, эскадра наша покинула берега Конго и тронулась дальше на юг, в неведомую нам, маленьким статистам, даль.

В Libreville’e мы сделали попытку освободить корабль от присутствия сумасшедшего Титова, но безуспешно. Дома для умалишенных в городке не оказалось, а отходивший в Европу пассажирский пароход наотрез отказался принять на свой борт столь беспокойного пассажира. Пришлось везти беднягу дальше. Временами он успокаивался, впадая в глубокую, тихую меланхолию, сменявшуюся внезапными вспышками ярости, когда он начинал кричать истошным криком на весь броненосец, выпаливая бессмысленные фразы, проклятия и ругательства, так что снова приходилось облекать его в сумасшедшую рубаху и привязывать накрепко к койке.

Первым для нас портом Южного полушария явился Great Fish Bay. В сущности говоря, там не было никакого порта, а если был, то где-нибудь в глубине огромной бухты, у входа в которую мы стали на якорь, чтобы не нарушать священного нейтралитета Португалии, которой принадлежали эти воды. Берега – голый песок; да и немудрено, ибо край этот был не чем иным, как пустыней Калахари.

Но даже в этом диком, точно Богом проклятом месте мы мозолили кому-то глаза! Не успели мы стать на якорь, как откуда-то появилась маленькая канонерская лодка под огромным португальским флагом, бросившая якорь неподалеку от «Суворова». От нас было видно, как от нее отвалила шлюпка и направилась к флагманскому броненосцу. Визит, впрочем, был недолгий. Шлюпка вскоре же отвалила обратно и португальская лодка со смешным названием «Limpopo» немедленно снялась с якоря и направилась в море. В тот же день мы узнали, что командир ее заявил от имени своего правительства протест против того, чтобы мы грузились углем в португальских территориальных водах, на что будто бы адмирал наш ответил вопросом – не нужно ли его лодке покрасить подводную часть и если да, то он немедленно же прикажет поднять ее стрелой своего броненосца.

В бухте мы застали наших пунктуальных поставщиков угля немцев и немедленно же приступили к погрузке. Погрузка производилась на этот раз повахтенно. Свободные от вахты и погрузки матросы придумали оригинальное развлечение: бухта кишела акулами, но точно в насмешку над ее названием (Great Fish Bay, по-английски – «Залив Большой рыбы»), – акулами-карликами, размеры которых не превышали полуметра. Но зато в бухте их водилось невероятное количество. Не успевал матрос закинуть крючок, как на нем уже болталась акулка. Так как рыба эта была решительно ни для чего не пригодна за полной ее несъедобностью, команда наша придумала оригинальную и вместе с тем довольно варварскую забаву: сняв осторожно с крючка пойманную акулу, привязывали ей крепкой бичевой к хвосту большой кусок пробки и пускали вновь в воду на волю. Полная еще сил и сильно напуганная рыба уходила сначала на глубину, ослабевала и предательская пробка, в конце концов, появлялась на поверхности воды. За короткий промежуток времени масса таких пробок бродила по поверхности бухты «большой рыбы», вызывая громкий смех жестокосердых рыбаков.

Подгрузившись углем, мы на другой же день покинули негостеприимные португальские воды.

На этом переходе, еще в очень малых широтах Южного полушария, в полных, так сказать, тропиках, начали мы мерзнуть. Причиной этого удивительного феномена было то, что мы плыли в холодном Бенгуэльском течении. Температура воздуха на самом деле была далеко не низкой, колеблясь между 15° и 20 °С, и в привычных условиях плавания в Балтийском море почиталась бы самой что ни на есть летней погодой – «под китель», но изнеженные долгим пребыванием в тепличном воздухе тропиков Северного полушария, мы самым недвусмысленным образом начали страдать от холода, кутаясь на вахтах в пальто, а по ночам и в меховые тужурки.

У меня же и у моего сожителя мичмана Шупинского был еще и дополнительный согревательный аппарат: это был пассажир нашей каюты – мартышка Андрюшка, который добросовестно делил вахтенные часы и со мною и со своим хозяином. Кто-либо из нас, собираясь на вахту, раньше, чем покинуть каюту, расстегивал на груди несколько пуговиц тужурки и приглашал мартышку занять свое место словами: «Андрюшка, по-походному!» Андрюшка немедленно лез за пазуху, удобно там располагался, высунув лишь из борта тужурки свою лукавую мордочку, и отправлялся с одним из своих хозяев «править вахту».

Увы, эта наша живая грелка существовала не долго. Однажды вечером, зайдя в каюту, мы застали нашего Андрюшку бьющимся в корчах и судорогах. На губах у него выступила пена; животное грустно смотрело на нас своими умными глазками и, видимо, сильно страдало. Было видно, что наш Андрюшка чем-то отравился. Где и каким ядом мог раздобыться в нашей каюте Андрюшка? – недоумевали мы, пока кто-то из нас догадался разжать ему рот и полезть пальцем в его защечные мешки, ибо у него была обычная обезьянья привычка запихивать туда все, что только ни попадалось под руку. Загадка сразу же разрешилась, когда изо рта обезьянки мы извлекли довольно большое количество «блошек». Эта общеизвестная детская игра была приобретена кем-то из нас еще в бытность корабля в России и заброшена до полного забвения о ее существовании еще задолго до этого трагического случая. Оставаясь один в каюте, Андрюшка разыскал где-то злополучную коробку с «блошками» и, верный свой обезьяньей привычке, отправил добрую порцию красивых кругляшек себе в рот. По-видимому, одна из красок, в которую выкрашены были «блошки», оказалась ядовитой, и Андрюшка отравился.

Не теряя ни минуты, был приглашен к нам в каюту наш милейший Гаврила Андреевич, который и приступил к подаче первой помощи отравившемуся животному. Добрый доктор провозился с умирающей обезьянкой целую ночь, применяя все существующие средства, чтобы спасти зверька, но все было напрасно, и к утру Андрюшки не стало.

Приютившая нас Great Fish Bay – Angra Pequeña, была последним доступным для нас убежищем на западном берегу Африки. Бухта эта (земля Герреро) принадлежала немцам, а дальше, вплоть до мыса Доброй Надежды, шли уже сплошь английские владения. Предстоял нам поэтому огромный переход: надо было спуститься к югу вдоль западного берега, обогнуть «мыс Бурь»[77] и затем подняться к северу вдоль восточного уже берега до французских владений на острове Мадагаскаре. Ввиду этого нам предстояло завалить углем не только обе нижние палубы – жилую и батарейную, но и кают-компанию, и даже погрузить его в мешках на полуюте. Хотя то и другое находилось на высоте той же батарейной палубы, все же, когда об этом распоряжении адмирала стало известно нашему корабельному инженеру Костенко, то обычное выражение озабоченности на его лице сменилось уже непритворным ужасом. Он попробовал было поискать сочувствия у прочих офицеров, без всякого, однако, успеха.

Как только он заикнулся о метацентрической высоте и прочих кораблестроительных жупелах, как сейчас же послышался чей-то иронический голос:

– Да, батенька, плаванье – это вам не фунт изюму. Поплавайте-ка и вы с нами. А то вы привыкли, господа корабельные инженеры, – тяп-ляп, построил корабль с метацентрической высотой с комариную плешь, – все равно, не мне, мол, на нем плавать. А вот как сделает кто-нибудь из вас вместе с нами поворот оверкиль[78], тогда остальные научатся строить корабли как следует, особенно, если будут знать, что, построив корабль, они не останутся почивать на лаврах в Петербурге, а получат предложение идти плавать на посудине своей же постройки…

Не замечая явной издевки, наш молодой и талантливый корабельный инженер накалился от этих слов до белого каления.

– Да, поймите же вы, черт возьми, – закричал он, – что все имеет свои пределы! Имеете ли вы хотя бы отдаленное понятие о науке, именуемой теория корабля?

– И даже очень. Меня, государь мой, этой науке учил в корпусе сам Бригер: у него будешь иметь не только отдаленное понятие.

– О чем же вы в таком случае со мною спорите и в чем виноваты корабельные инженеры? – искренне изумился Костенко. – Рассудите-ка спокойно, что может случиться, если корабль рассчитан на 1100 тонн полного запаса угля, а в него запихивают 2500, да еще большую часть этого сумасшедшего количества накладывают выше ватерлинии!

– Оттого и накладывают выше, что, проектируя корабль, вы не оставили больше места ниже, – спокойно возразил ему его оппонент с самым простодушным видом.

Тут инженерное сердце не выдержало, и, плюнув в сердцах, он ушел, чертыхаясь, из кают-компании и отправился искать утешения у единственной сочувствующей ему души – у Арамиса.

Лишившимся кают-компании офицерам командир уступил свое помещение, которым он и так на походах не пользовался, переселяясь в штурманскую рубку под мостиком.

Ревел шторм, когда мы входили в Angra Pequeña. В плохо защищенную бухту входила с океана крупная зыбь, на которой качались ожидавшие уже нас немецкие пароходы-угольщики. Ветер был так силен, что когда наш броненосец, отдав якорь на своем месте по диспозиции, стал разворачиваться, приходя на канат, его чувствительно кренило на подветренный борт. Когда же, вытравив нужное количество якорного каната, попробовали его задержать, он, вытянувшись в струну, лопнул, как гнилая каболка[79]. Бросив буек на месте потерянного якоря, отдали немедленно второй, и, только помогая ему машинами, удалось задержать сучившуюся цепь и положить стопора.

О погрузке угля в таких условиях нечего, конечно, было и думать.

К вечеру ветер начал стихать, но зыбь была еще довольно крупная. Адмирал приказал сигналом послать команды на свои угольщики с тем, чтобы, захватив с собой возможное количество пустых угольных мешков, они насыпали бы их в трюмах пароходов углем, приготовив все к подъему, как только угольщики получат возможность ошвартоваться у борта своих броненосцев.

С большим трудом и риском разбить зыбью шлюпки, спущены были на воду баркас и паровой катер, и я получил приказание отправляться с назначенными людьми на пароход. В помощь мне был дан прапорщик Андреев-Калмыков. Процедура пристать к пароходу и выгрузить на него людей оказалась еще труднее, ибо у парохода не было подветренного борта: он имел отданными оба якоря и сильно ходил на них, подставляя океанской зыби то один свой борт, то другой. И вот, когда та сторона, к которой я пристал со своими катером и баркасом становилась наветренной, наступали для меня жуткие моменты: баркас и катер вскидывало на огромной зыбине чуть ли не в уровень с верхней палубой парохода, затем обе мои шлюпки стремительно проваливались в образующуюся под ними бездну и встревоженные лица перегнувшихся через борт своего парохода немцев виднелись где-то высоко, высоко над головой. Люди мои поднимались по спущенному с парохода штормтрапу[80], операция, которая требовала большой ловкости и представляла серьезную опасность оказаться с переломанными ногами, если начать подниматься не вовремя и не успеть уйти вверх от стремительно вскидываемой зыбью шлюпки.

К счастью, удалось проделать всю процедуру выгрузки благополучно, не покалечив людей и не разбив шлюпок, и выбравшись последним на палубу «немца», озябший, мокрый и охрипший, я с радостным сердцем и со вздохом облегчения приказал катеру отваливать с баркасом на броненосец. А затем, когда катер отвалил, мы долго еще наблюдали с капитаном парохода жуткую картину, как эти две скорлупки боролись с разъяренной стихией моря, то взлетая на пенистый гребень волны, то пропадая в пропасти между двумя валами.

Озябшая на холодном ветру и вымокшая команда с наслаждением полезла в теплые трюмы парохода и энергично принялась за работу, закончив ее задолго до того, как зыбь и ветер позволили нам сняться с якоря и идти к броненосцу для погрузки.

В маленькой, но уютной кают-компании строгого немецкого парохода было так приятно сидеть на мягком диване под качающейся керосиновой лампой и, попыхивая сигарой, беседовать со стариком-капитаном, который, к большой для меня радости, ибо я не владел немецким языком, – говорил по-французски, хотя и с трудом. Старик, видимо, не менее моего был рад свежему человеку и, если мы, в количестве 25 человек, успели надоесть друг другу за долгое плавание без внешних впечатлений, то что же можно было сказать про маленький немецкий пароход, кают-компанию которого составляли всего-то 5–6 членов. Старик-капитан до того расчувствовался, что в конце ужина распорядился раскупорить бутылку шампанского, которую мы распили за успех нашего оружия. Было уже около полуночи, когда я с наслаждением вытянулся на узкой койке отведенной мне немцем каюты и, усыпленный хмелем выпитого шампанского и мерной качкой парохода, заснул глубоким сном.

Меня разбудил шум работающей лебедки. Пароход уже не качался. По доносившимся до меня звукам я понял, что «немец» выбирает якорь. Быстро одевшись, я вышел на палубу и поднялся на мостик. Было чудное раннее утро, мертвый штиль; солнце еще не поднималось, но на рейде все было в движении, справа и слева один за другим снимались с якорей угольщики и направлялись к своим кораблям. Вот подняли якоря и мы, и старик-капитан дал ход машине. Вдруг откуда-то снизу раздался звучный, красивый голос и по заштилевшему рейду полилась бессмертная серенада Брага. Удивление мое возросло еще больше, когда я различил французские слова.

– Кто это? – спросил я, пораженный, у капитана.

Старик весело улыбался, видимо, довольный произведенным на меня эффектом.

– А это наш пароходный кок, француз, – ответил он мне, – он у меня всегда поет, когда разводит огонь в камбузе.

Это чудесное утро так ясно запечатлелось в моей памяти, точно я его пережил вчера.

Грузили на этот раз мы уголь недолго. К полудню вновь ревело, как накануне, и пароход пришлось отпустить до ночи, когда опять заштилело. Так повторялось несколько дней кряду: с полудня – шторм, с полуночи – штиль. Благо, хозяева этих вод – немцы – нас не тревожили, и мы могли стоять там, сколько нам вздумается. Наконец, погода установилась окончательно, и мы докончили свою погрузку.

Как только позволила погода, был спущен водолаз и после долгих поисков нашел потерянный нами якорь. Выбрав конец оборванного каната в клюз, мы приклепали его к цепи, и остались стоять на потерянном было якоре, подняв и убрав второй.

Три дня плыли мы еще вдоль западного берега Африки, направляясь к югу. В продолжении всего этого пути имели крупную встречную зыбь, которая все увеличивалась по мере нашего приближения к мысу Доброй Надежды.

В Николин день, 6 декабря, шли уже в виду этого знаменитого мыса, тяжело зарываясь носом в крупную зыбь, крейсера же наши качало уже свирепо.

Скверная погода не помешала нам, однако, превесело провести этот торжественный день тезоименитства Государя Императора. В нашей кают-компании, к тому же, изобиловали Николаи и, кроме командира, праздновали в этот день свои именины пять офицеров.

Вечером была зажжена традиционная жженка и пропет весь репертуар сольных и хоровых номеров, под управлением плававшего у нас большого музыканта и довольно известного в России композитора, автора популярной баллады «Ермак», – Добровольского, занимавшего на эскадре должность флагманского обер-аудитора и жившего у нас за неимением свободного помещения на «Суворове».

Ритуал приготовления жженки строго соблюдался у нас по раз навсегда выработанному шаблону. В кают-компании ставилась на стол ендова и наливалась наполовину соответствующими напитками. Поверх ендовы клались накрест два обнаженных кортика и сверху них головка сахара. Перед ендовой становился лейтенант Славинский, главный мастер по приготовлению жженки, вооруженный бутылкой коньяку. По бокам его – два ассистента-мичмана. Хор собирался вокруг пианино, за которое садился Добровольский. Он был торжественен и серьезен. Раньше, чем начинать, он обычно читал нам наставление о том, как именно нужно петь.

– Нужно оттенять, господа, смысл того, что вы поете, – говорил он, – а то у вас все на один лад выходит. Например, вы, Николай Александрович, – обращался он к мичману Сакеллари, – у вас совершенно одинаково выходит, поете ли вы «Много лет, говорят, Это было назад…» или же «Это страшное мертвое тело…»

– А это нужно петь так – и аккомпанируя себе на пианино, он пел хриплым тенорком: «Это стр-р-рашное мер-р-ртвое тело…»

Мы убеждались в том, что так выходит гораздо чувствительнее, и, репетируя это место, для усиления впечатления простирали руки со скрюченными пальцами и старались изображать на лицах выражение безграничного ужаса. Наконец репетиция закончена.

– Готово? – раздается нетерпеливый голос лейтенанта Славинского.

– Готово!

Старики и безголосая публика, не подпускавшаяся к пианино, усаживались по креслам и диванам. Наступала тишина. После этого тушился свет и под аккомпанемент хора, певшего что-нибудь тихое и меланхолическое, начиналось священнодействие. Славинский обливал голову сахара коньяком и поджигал его. Коньяк вспыхивал таинственным синеватым пламенем, которое он поддерживал непрерывно, подливая из бутылки. По мере того, как разгоралось пламя жженки и все чаще и чаще слышалось шипение падающих в нее капель расплавленного сахара, хор переходил на все более и более бравурные вещи. Когда же, вслед за последним плеском коньяка, вся поверхность ендовы начинала пылать ярким синим пламенем, и остававшийся небольшой кусок сахара с громким шипением проваливался и исчезал в море огня, – хлопали в потолок пробки шампанского, ассистенты Славинского, высоко подняв бутылки, заливали пеной французского вина пожар ендовы, вновь включалось полностью все освещение, хор и пианино гремели мощными аккордами и усатые лейтенанты, взявшись за руки, как ведьмы в шабаш на Лысой горе, пускались в пляс вокруг длинного стола.

– Имениннику – чарочку!

Мы еще не расходились, когда нам сообщили с вахты, что эскадра вступила в Индийский океан и легла на NО.

Этот новый океан встретил нас в высшей степени негостеприимно: очень свежий SW, близкий по силе к шторму, крупная волна, к счастью для нас – попутная. Мыс Доброй Надежды не оправдал своего ласкового названия.

С нашей точки зрения, ему куда более пристало бы сохранить свое древнее название «Мыса бурь», ибо мы вступали в Индийский океан с плохими предзнаменованиями. Перед нашим уходом из Angra Pequeña по эскадре распространился слух, что Порт-Артур, а с ним и наша 1-я Тихоокеанская эскадра доживают свои последние дни; и точно в подтверждение этой скверной вести Индийский океан нас встретил с гневом и яростью, точно не хотел пускать нас дальше.

На другой день шторм ревел уже вовсю. Наши броненосцы высоко вскидывали свои кормы и уходили носами целиком в воду, но боковая качка была невелика. Зато на наши крейсера и транспорты жалко было смотреть. В особенности жуткую картину представлял собой крошечный буксир «Русь», но он мужественно держал свое место в строю, взлетая, как пробка, на пенистый гребень волны и пропадая вдруг совершенно из глаз между двумя огромными валами.

Но это не было еще апогеем шторма; он наступил на следующий день.

Океан представлял жуткую и величественную картину. Не только более молодые офицеры признавались, что никогда не доводилось им видеть такой огромной волны, но даже наш командир, старый морской волк, видавший виды, плававший по всем морям и океанам света, признавался нам откровенно в том же. Красота картины усиливалась ярким солнцем на совершенно безоблачном небе. Выражение «волны ходили, как горы» было уже не фигуральным, а вполне отвечающим действительности. Когда между нами и впереди нас идущим «Бородино» вставала волна, мы с мостика не видели даже его мачт. То же самое было и с идущим позади нас «Ослябей», и это несмотря на короткое между нами расстояние в каких-нибудь два кабельтова и на солидную высоту нашего переднего мостика над водой. На полуют нельзя уже было посылать людей, ибо мы брали уже ютом воду. С грустью смотрели мы, как беспощадное море слизывало мешок за мешком сложенный на полуюте уголь, который мы еще не успели убрать в ямы. Внутри броненосца повсюду ходила вода, переливаясь с глухим рокотом с борта на борт при размахах качки.

После смерти своего любимца Андрюшки мой сожитель получил с какого-то корабля в подарок и в утешение от одного из своих друзей щенка, который занял опустевшие после Андрюшки места в нашей каюте и в наших сердцах. Зайдя зачем-то в каюту, я остолбенел от представившейся мне картины: в каюте, как и повсюду внутри корабля, было по щиколотку воды; в тот момент, когда я открыл дверь, броненосец сильно накренило, вода с глухим рокотом полилась в сторону крена, и из-под койки выплыл огромный сапог Шупинского, за который судорожно цеплялся, как за спасательный прибор, наш щенок Бобик, о существовании которого мы совершенно забыли в пылу горячей работы. Бобик с сапогом, сопровождаемые более мелкими предметами, увлекаемые потоками воды, быстро проплыли мимо меня и очутились в противоположном углу каюты в ожидании, когда обратный размах броненосца снова загонит их под койку. Я не стал, конечно, ожидать того же и извлек мокрого и дрожащего щенка из компании сапог, туфель, щеток и прочих неодушевленных предметов, которые могли продолжать плавать, сколько им было угодно. Вытерев и приласкав дрожавшую и жалобно повизгивавшую собачку, я положил ее на койку, закутав в старые брюки ее хозяина.

Не загляни я в каюту, что легко могло случиться еще долгое время, Бобик наш, без сомнения, утонул бы. И это случилось бы еще раньше, не попадись ему под лапы гордость их хозяина – знаменитые «сапоги Нансена», которыми любил похвастать мичман Шупинский. Это были действительно чудесные сапоги, в которые нога уходила целиком, до бедер, теплые, непромокаемые, и в которых хозяин их щеголял в холодные и сырые вахты в Балтийском и Немецком морях. Он называл их «сапогами Нансена», потому что видел где-то на какой-то фотографии этого знаменитого полярного путешественника точно в таких же сапогах.

Работы в тот день было всем по горло. Кроме непрерывной обычной уборки угля с палуб вниз, надо было крепить пушечные порта, ставить подпоры, забивать клинья и т. п. Боже упаси, если бы волной вышибло хотя бы один порт. Корабль неминуемо бы погиб. Наш Костенко с озабоченным лицом носился по броненосцу и почасту совещался с Арамисом.

Днем, стоя на вахте, я имел случай воочию убедиться в страшной силе океанской волны. У «Суворова», высоко на боканцах, висел спасательный 14-весельный катер. Обычно на походе все шлюпки убирались внутрь и ставились на рострах в свои гнезда на спардеке. Оставлялась висеть на шлюпбалках лишь одна из шлюпок, чтобы ее можно было быстро спустить на воду в случае падения человека за борт. И вот такая дежурная шлюпка и висела высоко с правого борта «Суворова». Вот я увидел, как под корму «Суворова» подкатил огромный вал, задрал ему высоко корму и, пенясь и играя, понес громадину в 15 000 тонн, обгоняя его и постепенно облизывая его правый борт, – по-видимому, рулевой не удержал на румбе и уклонился чуть вправо; вот пенистая верхушка волны уже под висящей шлюпкой, и в следующий затем момент мы ясно увидели, как в воду посыпались мелкие обломки, а на шлюпбалках болтались только шлюпочные тали. Вал же, точно сделав нужное дело, весело бежал уже дальше. Через несколько мгновений вдоль нашего правого борта проплыли анкерки, весла, банки и просто деревянная щепа.

Я чуть не перекрестился, как деревенская баба, и мысленно проговорил: «Господи, спаси нас и помилуй!»

Бедняге «Руси» стало уже невмоготу. Он испросил сигналом и получил разрешение адмирала увеличить ход и изменить несколько курс, чтобы подойти ближе к берегу и укрыться под ним от огромной зыби.

Перед заходом солнца транспорт «Малайя», который на эскадре иначе не называли, как «калекой», из-за постоянных приключавшихся у него поломок, верный себе, поднял сигнал об очередной поломке в его машине и о необходимости для ее починки застопорить машину. На этот раз, конечно, мы не стали его ожидать, как это делали раньше, и предоставили его самому себе. Как сейчас вижу этот огромный транспорт, освещенный багровыми лучами заходящего солнца, вздыбленный на огромной зыбине, стоящий с застопоренной машиной между двумя колоннами проходящей мимо него эскадры. Он весь расцветился каким-то длинным сигналом, а на баке у него был поднят кливер, который, однако, несмотря на свирепый ветер, мало помогал ему, и несчастная «Малайя» упорно стояла лагом к зыби. Скоро она осталась далеко позади и постепенно скрылась в быстро сгущающихся сумерках. Ей удалось присоединиться к эскадре лишь через несколько дней, когда мы стояли уже у Мадагаскара.

К ночи начало стихать и ветер задул порывами. Еще через день или два стихло совершенно, но взбудораженное море долго еще ходило сердитыми валами, как бы все еще не желая успокоиться после свирепой вспышки гнева.

На одиннадцатый день этого бурного плавания мы плыли вдоль берегов Мадагаскара, а еще через день бросили свои омытые седыми валами Индийского океана якоря между восточным берегом этого острова и небольшим островком S. Mary.

С каждой новой постановкой на якорь, как только начиналось сообщение между судами, немедленно же по эскадре начинали циркулировать вести достоверные, слухи полудостоверные и сплетни – абсолютно невероятные. Первые получались путем чисто официальным, приказами адмирала, сообщениями командира и т. п. Вторые – путем неофициальным, через попадающие иногда на корабль местные газеты или по рассказам офицеров, посещающих своих друзей и товарищей, служащих в штабе адмирала. Как возникают третьи, – это известно всем и каждому и лучше всего характеризуется поговоркой «сорока на хвосте».

С приходом на Мадагаскар на нас хлынула целая лавина известий всех трех родов. К числу сообщений, к несчастью абсолютно достоверных, относилось извещение кораблей о гибели нашей 1-й Тихоокеанской эскадры, расстрелянной японцами со взятой ими штурмом Высокой Горы.

Итак, мы становились один на один со всем японским флотом! Судьба самой крепости Порт-Артур после этого переставала уже нас интересовать. Это печальное известие сильно сгладило остроту впечатления от другого, также официально нам сообщенного, что отряд японских крейсеров прошел Малаккский пролив и появился в Индийском океане. Базой этого отряда указывались Сейшельские острова, принадлежащие англичанам.

Общий вопрос, который у всех был на устах: «А где же Фелькерзам?»

В первые дни нашего пребывания на Мадагаскаре об этом не знал даже сам Рожественский. На нашей эскадре в эти дни чувствовалась какая-то бестолочь и даже растерянность. На наше несчастье, стояли мы на якоре вдали от берегов, в очень широком проливе между двумя островами, и нигде поблизости не было даже телеграфной станции, при помощи которой мы могли бы сноситься с остальным миром. Хотя через несколько дней мы и переменили якорное место, и стали ближе к берегу, это не изменило в лучшую сторону нашего положения полной оторванности от культурных центров. Для сношений по телеграфу адмирал посылал буксирный пароход «Русь», который временами куда-то уходил и снова возвращался к эскадре.

Всякий раз с приходом «Руси» по эскадре распространялась новая волна вестей и слухов. В рассказах офицеров начали фигурировать новые, неведомые нам дотоле названия: Таматава, Тананарива, Диего-Суарец… Наконец, стало очень часто повторяться какое-то Nossi-Be, оказавшееся, в конце концов, местом пребывания отряда адмирала Фелькерзама. Кинулись к картам и отыскали в северо-западном углу Мадагаскара это таинственное Nossi-Be. После этого в кают-компании усиленно стал дебатироваться вопрос, пойдет ли гора к Магомету, или же Магомет к горе, иначе говоря, – пойдем ли мы на присоединение к Фелькерзаму, или же – он к нам.

Дурные вести с театра войны, полная неизвестность даже ближайшего будущего, непрерывная напряженная бдительность, просто физическая усталость от «полярно-тропического» расписания, усугубляемая парниковым воздухом Мадагаскара, – все эти обстоятельства сильно отражались на нервах личного состава, в особенности на командирах. Наш командир превратился в какой-то сплошной обнаженный нерв, малейшее прикосновение к которому вызывало сильное и подчас бурное раздражение. Так как в близком и непосредственном контакте с этим нервом по роду занимаемого им положения на борту броненосца находился Арамис, то на нем чаще всего и разражалась болезненная нервность командира. Бедный Арамис даже побледнел и осунулся. Мы, мелкая сошка, по мере возможности старались просто не попадаться на глаза командиру, хотя его настроение рикошетом, через Арамиса, отражалось и на нас: должен же был и Арамис отводить на ком-нибудь свою душу! Но это было еще с полбеды.

Однако от времени до времени доводилось и нам попадать непосредственно под гневную руку Юнга. Такой случай произошел со мной накануне сочельника 1904 года.

В этот день выяснилось, что Магомет не в состоянии идти к горе, ибо фелькерзамовская калечь стояла чуть ли не с разобранными машинами, зачинивая многочисленные поломки после длительного перехода, и гора решилась сама тронуться к Магомету: эскадре нашей приказано было готовиться к походу в Nossi-Be, в каковой поход мы должны были двинуться утром следующего дня.

К заходу солнца на нашем корабле все было готово к походу: все шлюпки были подняты и убраны на ростры, кроме дежурного минного катера, долженствующего идти на ночь в дозор. Ночная дозорная служба минных катеров была одной из мер предосторожности против внезапной ночной атаки эскадры неприятелем. С получением известия о проходе Малаккского пролива японскими крейсерами и о возможности существования японской базы на Сейшельских островах бдительность на эскадре была удвоена.

На все время нашего пребывания на Мадагаскаре был раз навсегда заведен следующий порядок: с момента захода солнца корабли прекращали сообщение не только с берегом, но и между собой. По пробитии тревоги корабль приготовлялся к отражению минной атаки: к орудиям подкатывались тележки со снарядами, орудия заряжались, усиливалась сигнальная служба, орудийная прислуга должна была спать у своих пушек, ставились сети Булливана.

Вместе с тем принимались и меры внешнего охранения, которая заключались в том, что на ночь посылался в море дозор из четырех минных катеров. Они крейсировали всю ночь, каждый – в отведенном ему районе у входа на рейд, на котором стояла эскадра, охраняя и наблюдая подходы к рейду с моря, и лишь со светом возвращались на свои корабли. Обязанность катеров была контролировать идущие с моря на рейд суда и, в случае появления неприятеля – атаковать его.

В инструкцию офицера, назначаемого командиром дозорного катера, входил, между прочим, пункт, согласно которому катер ни в коем случае и что бы ни случилось, не имел права, под страхом быть расстрелянным своими же, возвращаться ночью к эскадре. Этот параграф инструкции слегка нервировал нас (командирами катеров в ночные дозоры ходили, конечно, мы, многострадальные мичмана) – в особенности, когда погода была ненадежной, и можно было ждать свежего ветра. Крейсировать приходилось зачастую на открытом плесе, где на просторе ходила океанская зыбь, и сознание, что ты лишен права укрыться раньше света в бухте, даже в случае серьезной опасности быть поглощенным разъяренной стихией, – не могло не поднимать настроения.

Накануне нашего ухода в Nossi-Be выпала моя очередь идти в дозор. Незадолго до захода солнца катер мой был уже готов, покачиваясь у трапа, и я внизу заканчивал последние приготовления, запасаясь кое-какой провизией на ночь, когда меня вызвали наверх к командиру. Поднявшись на верхнюю палубу, я застал его совещавшимся о чем-то с Арамисом, и когда я подошел к нему, приложив руку к козырьку фуражки в ожидании приказаний, он обратился ко мне со следующими словами:

– Отправляйтесь сейчас же на дозорном катере на «Орел» (госпитальный) и привезите лейтенанта Гирса.

Я взглянул на совсем низко склонившееся над горизонтом солнце и увидел, что до его захода оставалось всего каких-нибудь 10 минут. «Орел» же стоял от нас дальше всех прочих кораблей эскадры, под самым берегом, и я ясно видел, что мне никак не успеть сходить туда и вернуться обратно раньше, чем солнце скроется за горизонтом, момент, когда я должен был уходить в дозор. Наш адмирал строго требовал, чтобы одновременно с командой «флаг и гюйс спустить» дозорные катера отваливали бы от своих кораблей и уходили по назначению.

Я хотел было обратить внимание командира на это обстоятельство и наверное так и сделал бы, несмотря на категорический тон полученного приказания и на риск быть оборванным обычной фразой раздражительных начальников – «Исполняйте полученное вами приказание и не рассуждайте», – если бы мы были одни с командиром. Но присутствие молчавшего Арамиса («Он-то видит, что мне не успеть до захода солнца дойти до «Орла» и вернуться обратно», – думал я) заставило меня прикусить язык и ответить лаконическим «есть».

– Мое дело маленькое, – мелькало у меня в голове, когда я сбегал по трапу в катер, – должен делать то, что приказано.

– Отваливай, на госпитальный «Орел»! – приказал я рулевому.

Высокий, худой и жилистый строевой унтер-офицер латыш Ляос коротким крюком оттолкнул корму катера от трапа и взялся за ручки штурвала.

– Вперед! Полный! – И мы побежали в глубину бухты. На сердце у меня было неспокойно, точно в предчувствии недоброго. Проходя мимо судов эскадры, я видел у левых трапов броненосцев стоявшие уже наготове дозорные катера и с беспокойством наблюдал за огромным багровым диском солнца, быстро опускающимся к горизонту.

Лейтенант Гирс, наш второй артиллерийский офицер, без которого командир не хотел уходить в море, в день нашего прихода на Мадагаскар сильно повредил себе чем-то руку и лечился на «Орле». Он находился на палубе госпитального судна, когда я с полного хода подошел к его трапу и, еще издали завидев его высокую, сухощавую фигуру, крикнул ему:

– Скорее, Александр Владимирович, собирайтесь! Завтра утром уходим в море и командир приказал вам возвращаться на броненосец.

Сборы Гирса были очень недолги. Это был настоящий морской офицер, не привыкший копаться никогда и ни в чем. Но если бы даже на его месте был наш увалень-ревизор Бурнашев, одной моей фразы – «командир приказал» – было бы достаточно, чтобы заставить его собраться с молниеносной быстротой.

Но, увы! Как ни торопился Гирс и как ни быстро спустился ко мне в катер, я был еще у трапа «Орла», когда красный диск солнца скрылся за горизонтом, послав нам свой прощальный зеленый луч, и на кораблях медленно и торжественно спустили флаги. Возвращаясь полным ходом на броненосец, я видел, как уходили в море дозорные катера. Гирс еще не совсем оправился, и рука его, незадолго перед тем оперированная, все еще была на перевязи. Будь он уже совершенно здоровым, я предложил бы ему разделить со мною ночь в дозоре и от «Орла» пошел бы прямо в море. Но как везти его с перевязанной рукой, с повышенной, как он мне говорил, температурой, в океан, где мой катер, на котором негде было даже прилечь, всю ночь будет швырять как щепку на океанской зыби? С другой стороны, ведь я же получил точное и определенное приказание привезти Гирса на броненосец.

Эти мысли роились в моей голове, когда я полным ходом возвращался на броненосец, с беспокойством взглядывая на быстро темнеющее небо. Зная, что с заходом солнца на корабле поставлены уже сети, я шел под корму броненосца, рассчитывая высадить Гирса на балкон командирского помещения. Но не тут-то было: когда мы были уже недалеко от броненосца, я увидел вдруг бегущего по полуюту к корме вахтенного начальника. Вот он подбежал к поручням и приставил к губам рупор:

– Идите в дозор! – донесся до меня его голос.

Я вопросительно посмотрел на Гирса.

– Не обращайте, пожалуйста, внимания и идите к броненосцу, – сказал он мне сердито. По-видимому, перспектива ночного дозора ему ни с какой стороны не улыбалась. Я продолжал идти к броненосцу. Вот до него остается какой-нибудь десяток-другой сажен, я уже собираюсь стопорить машину, как на спардеке появляется маленькая фигурка командира, который быстро сбегает по трапу, ведущему на ют, и бежит к корме, воздевая руки к небу. За ним поспешает грузная фигура Арамиса. Они оба что-то кричат мне, что – я не могу разобрать, так как их заглушает голос вахтенного начальника, не перестающего кричать в рупор свое неизменное – «идите в дозор!» Наконец, я различаю иступленный, резкий крик командира – «кто вам разрешил вернуться?»… и решаю, что дело Гирса окончательно проиграно. Я уже не смотрю на него вопросительно, а решительно командую рулевому: «Лево на борт, самый полный ход, в дозор!»

Проходя вдоль юта корабля, я все еще слышу иступленное трио – командира, Арамиса и вахтенного начальника. Этот почему-то раздражал меня более всего:

– Ты-то чего кричишь теперь, мерзавец? – думал я, приветствуя, при проходе мимо, орущее начальство почтительным отданием чести и стараясь уже не слышать, что именно кричало мне трио, вполне уверенный, что ничего приятного все равно не услышу. Слава Богу, ют остался позади, и трио стихло. Прохожу вдоль моей средней батареи; сейчас пройду бак, и корабль останется у меня за кормой, тогда могут себе кричать, сколько угодно. Вдруг новые вопли.

– Это еще что такое? – мелькает в моей голове недоуменная мысль, и в следующее затем мгновение я вижу высунувшееся в огромный иллюминатор лазаретной каюты исхудавшее лицо Титова, и вслед нам несется истошный крик сумасшедшего и безумный хохот:

– Поезжайте, господа, поезжайте! Ха-ха-ха-ха…

Только когда наш броненосец остался далеко позади, я решился взглянуть на бедного Гирса. Хотя совесть моя была совершенно спокойна, и я отнюдь не считал себя в чем-либо перед ним виновным, все же я испытывал чувство какой-то неловкости без вины виноватого человека. Гирс сидел, мрачно вперив взор в одну точку, и молчал. Чтобы нарушить это тягостное молчание и несколько отвлечь его мрачные мысли, я спросил его:

– Успели вы хоть поужинать-то?

– Кой черт успел! – с раздражением ответил он. – Мы как раз должны были садиться ужинать, когда вы пришли за мной.

– Ну, это не беда, – утешил его я, – у меня найдется кое-что закусить, а потом мы с Ляосом придумаем вам и ложе, чтобы вы могли поспать. Оно, конечно, здесь не так, чтобы уж очень было удобно, будет вам немножко коротко, – и наградил же Бог вас ростом! – ну, да как-нибудь скоротаем ночь. Погода, слава Богу, тихая и болтать будет не сильно.

Когда мы пришли на назначенное нам место, было уже совсем темно. Ляос сервировал нам наш незатейливый ужин, основу которого составляло «тело покойного бригадира»[81] и коробка сардин. На безоблачном небе взошла луна и по тихой поверхности моря до самого горизонта легла и заиграла лунная дорожка. Море спокойно дышало ровной и пологой зыбью, на которую легко всходил, почти не качаясь, мой маленький катер. Видимость была отличная, и все обещало тихую и спокойную ночь. Приказав рулевому ходить самым малым ходом и держаться ближе к берегу, чтобы укрываясь в его тени, катер не так был бы заметен с моря, я пригласил моего невольного спутника разделить со мною мою скромную трапезу.

Царившая вокруг нас глубокая тишина, нарушаемая лишь глухим монотонным постукиванием машины да тихой беседой моих матросов, и красота тропической ночи постепенно успокоили наши взбудораженные нервы. Густой и сочный бас Гирса звучал все спокойнее и спокойнее, нотки раздражения пропадали, содержание его речи, из совершенно непечатного вначале, становилось допустимым для ушей детей все более младшего возраста и, наконец, могло уже смело появиться на страницах «Родного слова» Ушинского.

Нам досаждала лишь страшная сырость. Все вокруг нас было не только влажно, но и мокро, точно только что смоченное водой. Вскоре после ужина Гирса начала трясти лихорадка, и я уговорил его лечь. С большим трудом устроили мы с Ляосом из подручного материала подобие горизонтальной плоскости по диагонали кормового помещения катера, но и диагональ оказалась короткой для длинноногого Гирса. Но это уже было непоправимо – не прорубать же было в борту дыру для его ног! A la guerre – comme a la guerre, и мой бедный пассажир, кряхтя и долго приспосабливая свое тощее и длинное тело и больную, на перевязи руку, кое как примостился, наконец, на своем прокрустовом ложе, после чего я укрыл его брезентовым пушечным чехлом, и больной задремал. Я же, взобравшись на машинный кожух неподалеку от рулевого, углубился в свои мысли, посматривая в даль, по направлению к морю, откуда мог появиться коварный враг.

Когда луна побледнела, как лицо Арамиса при вспышке командирского гнева, посерел восток, и одна за другой стали гаснуть звезды, я дал полный ход машине и направился к броненосцу. Коротки тропические сумерки: не успел я еще пристать к трапу, как из-за горизонта брызнули уже горячие лучи, и показалось солнце. Все корабли сильно дымили, и на них заметна была суета, обычная перед съемкой с якоря. Когда мы с Гирсом поднялись на палубу, нас встретил Арамис словами:

– Обождите спускаться. Сейчас выйдет командир. Он хочет с вами говорить.

Разговор оказался кратким и лаконическим. Когда, при появлении командира, мы подняли руки к козырькам фуражек, он быстрыми шагами подошел к нам и, не здороваясь с нами, проговорил, обращаясь к Гирсу:

– Объявляю вам строгий выговор за долгие сборы. – И затем, обернувшись ко мне:

– А вас я арестовываю… – и, резко повернувшись, пошел на мостик.

Мы молча пошли вниз; Гирс, мрачно насупившись, я – с трудом сдерживая… бурную радость. Во мне молчали все столь естественные в таком положении чувства: не было даже намека ни на раздражение, ни на чувство оскорбленного самолюбия, не было места даже простому недоумению – за что? В мозгу сидела лишь одна безумно радостная мысль: «Сейчас я лягу спать и буду спать сколько мне угодно, сутки, двое, трое суток!..»

Быстро спустившись к себе в каюту, я достал свою саблю и понес ее Арамису[82]. Он был у себя, когда я, постучавшись, вошел к нему в каюту. Увидев меня с саблей в руке, он выразил на своем лице глубочайшее изумление.

– Я арестован командиром, Константин Леопольдович, – сказал я, протягивая ему саблю.

Арамис еще более вытаращил на меня глаза и, лишь после долгой паузы и как-то нерешительно, проговорил:

– Хорошо-с. Поставьте саблю сюда, в угол, и отправляйтесь к себе в каюту.

Недоумение Арамиса мне было вполне понятно, ибо арест офицера в условиях нашего плавания был полнейшим абсурдом. Это было уже не наказанием, а скорее наградой. Обычно главная неприятность ареста, оставив в стороне чисто моральную сторону наказания, заключалась в лишении офицера возможности съезда на берег. В то время же мы берега и так не видели; зато арестованный освобождался от непрерывной и днем и ночью работы и вахтенной службы и мог отдыхать и спать сколько душе угодно.

Этот случай ареста офицера был первым на нашем корабле. Его абсурдность и полная беспричинность ясно говорили, что в психике переутомленного и до крайности изнервничавшегося командира не все обстояло благополучно. По-видимому, эти мысли и бродили в голове Арамиса, когда он с таким недоумением и как будто даже растерянностью принимал саблю. Я же сам в то время об этом мало задумывался.

В мгновение ока я был уже у себя в каюте, и, раздеваясь, чтобы лечь в койку, вел следующий разговор с моим сожителем, мичманом Шупинским:

– Ты что же это раздеваешься? – удивленно спросил он меня: – Ведь через полчаса съемка с якоря.

– Это ты будешь сниматься с якоря, а я буду спать.

– Что это значит? Ты с ума сошел?

– Кто то, по-видимому, сошел с ума действительно, только не я.

– Да объясни же, черт возьми, что все это значит?

– Это значит, что я арестован, вот и все.

Мой Андрей даже подскочил от изумления на своей койке, на которой он сидел, болтая ногами.

– Не может быть! С пикой?[83]

– Не знаю. Это меня совершенно не интересует.

– Но за что же все-таки тебя вонзили?

– А это я тоже не знаю, и в данный момент, откровенно тебе говоря, это меня также не интересует.

Андрей некоторое время молча смотрел на меня, как бы что-то соображая, и вдруг в сердцах сплюнул и громко выругался.

– То есть черт знает, как тебе везет! Недаром я всегда говорил, что ты феноменального счастья человек! Нет, как вам это понравится: мы будем стоять вахты, грузить уголь и прочую дрянь, ходить в дозоры, а ты будешь дрыхнуть.

– Да уж в этом не сомневайся, – сказал я, вытягиваясь с наслаждением на койке: – Скажи, голубчик, вестовому, чтобы разбудил меня в 11 часов и принес бы мне обедать в каюту. И – кланяйся там, на вахте, нашим…

Дальнейших гневных реплик моего сожителя я уже не слышал, так как спал уже сном младенца. В обеденный час меня с трудом добудился вестовой. На столе моей каюты был накрыт для меня прибор. Я вскочил с койки в самом благодушном настроении духа. Подойдя к иллюминатору, выглянул наружу. Мы были уже в открытом море, но эскадра стояла с застопоренными машинами. «Должно быть, у кого-нибудь произошла какая-нибудь поломка», – подумал я, увидев эту столь обычную на походе картину. В иллюминатор мне были видны некоторые из кораблей нашей эскадры с поднятыми под самые реи конусами[84]; у некоторых из предохранительных клапанов травился пар – видимо, эскадра только что перед тем застопорила машины.

Вдруг среди столь привычных силуэтов судов нашего отряда я увидел один, который не сразу смог распознать в том ракурсе, в котором корабль этот был к нам повернут; его медленно разворачивало течением, и наконец я увидел стройный силуэт красавицы «Светланы» – крейсера из отряда адмирала Фелькерзама. Зашедший в это время в каюту Шупинский сообщил мне, что мы только что встретились в море с высланными, по-видимому, нам навстречу адмиралом Фелькерзамом «Светланой» и двумя миноносцами.

– Чего же мы стоим?

– Транспорты берут миноносцы на буксир.

Наскоро пообедав, я снова принял горизонтальное положение, и прежде чем эскадра дала ход машинам, вновь спал глубоким сном. Когда я проснулся в следующий раз, было уже темно. Надо мной стоял вестовой и предлагал мне поужинать. Ужин занял еще меньше времени, нежели обед, и перерыв в моем непробудном сне оказался поэтому еще короче, нежели днем. Был снова яркий солнечный день, когда меня разбудил громкий стук в двери моей каюты.

– Войдите! – крикнул я весело, но лицо мое сразу же приняло серьезное выражение, когда в дверях каюты показалась фигура Арамиса. Усы его гневно шевелились и глаза метали молнии.

– Что это значит, – ледяным тоном спросил он меня: – почему вы не на вахте?

– Я не имею права выходить из каюты, Константин Леопольдович, ведь я же арестован.

– Все это ваши фантазии, – гневно перебил он меня, – никто и не думал вас арестовывать. Немедленно же извольте одеваться и вступить на вахту, – прибавил он и вышел, сердито хлопнув дверью.

Быстро одеваясь, – тропический туалет в море так несложен, – я понимал во всей этой истории только одно, что прошли веселые дни Аранжуэца, и даже не дни, а всего один, коротенький денек.

Командир был на мостике, когда я поднялся туда, чтобы сменить мичмана Бубнова. Завидев меня, Юнг подошел ко мне и, протягивая мне руку, сказал мягким тоном:

– Вы меня не поняли: я вас лишь предупредил, что за подобный проступок я вас арестую… в следующий раз. А вы взяли, да сами себя и арестовали. Ну, как же ж можно… – прибавил он укоризненным и вместе с тем ласковым тоном свою любимую фразу – «Ну, как же ж можно».

Пожав молча протянутую мне руку, я почел за лучшее не спрашивать его, какой именно поступок он имел в виду, и инцидент был исчерпан.

Опять потянулись для меня серые будни, хотя день этот отнюдь не был ни серым, ни будничным: календарь в кают-компании яркой красной цифрой показывал 25 декабря, а с безоблачного неба ослепительно сверкало жгучее африканское солнце, от жестоких лучей которого спасалось и укрывалось все живое.

К входу в Nossi-Be мы подошли лишь к вечеру следующего дня и, проведя ночь в море, чтобы не входить в темноте на незнакомый рейд, соединились с отрядом контр-адмирала Фелькерзама лишь утром 27 декабря. С этого дня началось наше долгое и изнурительное «носибейское стояние», продолжавшееся два с лишком месяца. Истинных причин столь долгого пребывания нашего в этом гиблом месте в то время никто, конечно, кроме самого адмирала Рожественского и нескольких лиц его штаба, не знал.

За это время эскадра несколько раз готовилась к походу: на корабли рассылались подробные диспозиции походного строя эскадры, порядок погрузки угля с транспортов в океане, корабли принимали полный запас провизии, воды и угля. Но затем дни шли за днями, а мы все еще продолжали оставаться в этом действительно горячем уголке земного шара.

В этом убийственном для европейца климате даже выносливость русского человека начинала сдавать. Появились случаи теплового удара, случаи, кончавшиеся обычно смертью. Редкий день проходил без того, чтобы в море не выходил дежурный миноносец с приспущенным флагом: мы хоронили своих покойников в море. Людей изнуряла не столько жара, сколько ужасающая влажность воздуха. Трудно было даже сказать, какие дни были хуже – солнечные или пасмурные, когда легкие вместо воздуха вбирали в себя буквально одни лишь водяные пары. Конечно, на эскадре сохранялось в полной силе «полярно-тропическое» расписание и работы и учения шли полным и непрерывным ходом.

От долгого ли пребывания на одном и том же месте, от монотонности ли рейдовой жизни, или же, наконец, от этого убийственного климата, но мадагаскарские воспоминания сохранились у меня в памяти какими-то отдельными обрывками, без какой-либо хронологической связи.

Одним из крупных событий на борту моего корабля, вскоре же после нашего прихода в Nossi-Be, была серьезная болезнь нашего командира и временное вступление в командование кораблем капитана 1-го ранга Клапье де Колонга.

Был один из тех, уже упомянутых мной периодов усиленного приготовления к походу. По приказанию адмирала были посланы команды с больших кораблей для перегрузки угля с тех германских пароходов, на которых его оставалось уже мало, на наши транспорты. Моему броненосцу досталась задача грузить пароход Добровольного флота «Киев», и я был командирован с нашей командой для производства этой операции, причем мне пришлось пробыть в отсутствии более суток. Когда я вернулся на свой корабль, то сразу же заметил, что за время моего отсутствия на броненосце произошло что-то серьезное: в кают-компании царило какое-то подавленное настроение, офицеры собирались к вечернему столу сумрачные и насупившиеся, пианино молчало.

– В чем дело? – спросил я Шупинского.

– Как, ты еще не знаешь? Да ведь час тому назад увезли на госпитальный «Орел» нашего командира. Представь себе, выскакивает он вдруг сегодня на палубу и начинает благим матом кричать на Арамиса и вахтенного начальника: «Что вы делаете! Ревет шторм, а у вас все шлюпки на воде! Ну как же можно! Да подымайте же их немедленно!» – Схватился затем за голову и давай биться ей об рубку. А кругом – мертвый штиль, тишь, гладь, да Божья благодать… Довел таки себя до галлюцинаций! Я уж и не знаю, как удалось Гавриле Андреевичу уговорить его пойти вниз, а час тому назад Македонтович[85] повез его в госпитальный «Орел».

– Когда же уберут наконец от нас Титова? Ведь от одних его криков можно сойти с ума! Помилуй Бог, скоро уж два месяца, как мы таскаем его с собой на броненосце, – сказал я.

– Мне говорил Македонтович, что командир наш ездил в штаб и так и заявил адмиралу, что если, мол, от нас не уберут Титова, то он не ручается, что на его корабле начнут сходить с ума другие. Ты не думай, что это не заразительно. Да, легко сказать: убрать. Куда его уберешь?

Но вскоре судьба сжалилась и над нами и над несчастным Титовым, которого действительно некуда было девать, так как пассажирские пароходы продолжали категорически отказываться брать такого пассажира для доставки его в Европу или хотя бы в ближайший крупный порт, где можно было найти больницу для душевнобольных. Во время нашей стоянки на Мадагаскаре адмирал решил отказаться от услуг причинявшего нам постоянно массу хлопот нашего калеки-транспорта «Малайя», приказал разгрузить ее, а ей самой приготовиться к возвращению в Россию. Когда транспорт был готов к уходу, адмирал приказал отправить на него всех подлежащих отправке на Родину, главным образом хронических и душевнобольных, которых на эскадре к тому времени набралось уже несколько человек. В их число был включен и наш беспокойный пассажир – прапорщик Титов. Отправляя его на «Малайю», наши бессердечные мичмана не без ехидства зубоскалили, что если на этом транспорте таких пассажиров наберется хотя бы с десяток, то командиру его, без сомнения, предстоит самое веселенькое плавание, которое только можно себе представить.

Что касается нашего командира, то врачи госпитального «Орла» определили сильнейшую неврастению на почве общего переутомления, предписав ему, одновременно с соответствующим лечением, полнейший покой и отдых. Н.В. Юнг остался на госпитальном судне, а на время его болезни временно командующим нашим броненосцем, приказом адмирала, назначен был начальник его штаба капитан 1-го ранга Клапье де Колонг.

Впрочем, нашего нового командира мы почти не видели. Пока корабль стоял на якоре, он у нас даже не показывался, предоставив распоряжаться всецело Арамису.

За этот период времени эскадра наша несколько раз выходила в море на практическую стрельбу. И вот когда нужно было сниматься с якоря и идти в море, у нас появлялся Клапье де Колонг, отправлявшийся к себе на «Суворов» немедленно же по возвращении нашем на рейд. Это был человек совершенно иного характера, нежели наш командир, в чем мы имели случай убедиться в первый же наш выход в море.

Одновременно со стрельбами адмирал пользовался нашими выходами, чтобы упражнять корабли в производстве эволюций. И вот, во время какого-то сложного перестроения, «Ослябя» едва-едва не протаранил нашу корму. Увидев несущийся большим ходом прямо нам в корму броненосец, когда у присутствующих на мостике захватило уже дух в ожидании казавшегося неизбежным столкновения, наш новый командир таким спокойным тоном, не повышая ни на йоту своего ровного голоса, скомандовал – «Лево на борт, самый полный вперед», – что сразу завоевал наши симпатии и восхищение.

Мы отнюдь не сомневались, что и наш Николай Викторович также с честью вышел бы из опасного положения, но это стоило бы и ему и его окружающим такой серьезной встряски нервов, что об этом у нас толковали бы целый день. Влетело бы всем: и вахтенному начальнику, не доложившему вовремя, что «Ослябя» идет быстро нам на сближение, и вахтенному офицеру, которому не вахту править, а ворон ловить, и рулевому – за то, что вяло кладет руля на борт, и даже вахтенному механику – за то, что машина не так быстро дала самый полный, как то следовало в такой момент.

Что касается нашей артиллерийской стрельбы, то сам Господь Бог избавил нашего первого больного командира от присутствия на этом зрелище. Это было бы таким жестоким испытанием для его больных нервов, что если бы до этого ему еще не было бы необходимости в лечении, то после первой же нашей стрельбы ему неминуемо потребовался бы госпиталь. Да и можно ли было ожидать иного? Корабль, укомплектованный в большинстве новобранцами и запасными, стрелял в первый раз в своей жизни! Мы себе ясно представляли, что должен был испытывать наш бедный адмирал, сам прекрасный артиллерист, бывший до войны начальником Учебно-артиллерийского отряда, при виде такого искусства в стрельбе эскадры, которую он вел в бой, и с кем же? С противником, неизмеримо сильнее его, натренированным в боях с нашей Первой эскадрой, которая по своей подготовке была не чета нашей; с противником, окрыленным победой и защищающим берега своей Родины!

После первой стрельбы вскоре последовала вторая, которая прошла уже значительно лучше первой, доказав воочию, как нам необходимы были эти практические стрельбы. Была ли у нас третья, я не помню, но зато с уверенностью могу сказать, что не было четвертой, и не потому, что нам не хватало на нее времени, – за мадагаскарское стояние мы успели бы сделать не только четвертую, но и десятую и двадцатую стрельбы. Причина к тому была более существенная: у нас иссякли снаряды для практических стрельб; тратить же наш боевой запас мы, естественно, не могли.

А в это время в далеком холодном Петербурге, в уютном кабинете, сидел солидный господин, в сюртуке морского офицера с блестящими погонами капитана 2-го ранга, и писал[86]. Большой мастер слова и пера, он писал горячие и красноречивые статьи, в которых убеждал русское общественное мнение в том, что несмотря на гибель Первой Тихоокеанской эскадры, у России имелось еще много шансов выйти победительницей на море. Статьи эти печатались в «Новом времени» и лили целительный бальзам на души страдавших за русский флот и за судьбу войны патриотов. Он не просто убеждал всем весом своего авторитета, как моряка и специалиста в вопросах морской тактики. Нет, он доказывал. Доказывал ясно, неоспоримо, с цифрами в руках, при помощи точнейшей из наук – математики. А что может быть красноречивее цифр и убедительнее четырех действий арифметики?! А он именно манипулировал цифрами и аргументировал сложением и вычитанием. Он изобрел точнейший способ определения боевой силы корабля при помощи коэффициентов, разобрав каждый корабль по косточкам и оценив коэффициентом каждую косточку. С уничтожающей силой логики он доказывал, что артиллерии в зависимости от количества пушек и их калибра принадлежит такой-то коэффициент, броне – такой-то, скорости хода – такой-то и т. д. Затем приводились подробные данные нашей несчастной эскадры и японского флота. Выписывались коэффициенты и ставились знаки плюс. Евтушевский, помоги! Ура, итоги подведены и вот уж можно сравнивать. Боже, как все было ясно и просто! Но ведь все гениальное всегда просто!

Но что это? Как будто у японцев получалась сумма коэффициентов, значительно превышающая нашу! Но читатель успокаивался сообщением, что в следующем номере «Нового времени» он узнает, как выйти из этого затруднения. На следующее утро российский патриот лихорадочно разворачивал пахнущий еще свежей типографской краской номер газеты и за стаканом горячего кофе с филипповским калачом, густо намазанным маслом, узнавал, что адмирал Рожественский забрал с собой далеко не все, что имелось в Балтийском море. Приводился подробный список старых калек, преступно оставленных нашим Адмиралтейством дома; снова – небольшое упражнение в арифметике. И… ура! Все сомнения и страхи разлетались как дым: россияне ясно видели, что стоит дослать Рожественскому несколько старых посудин (только бы дошли, черт бы их побрал!), чтобы сумма коэффициентов его армады почти не уступала японцам. Затем – легкое усилие хотя бы одного из святых покровителей русского флота, и… «Гром победы раздавайся, веселися храбрый росс!»

Так писал этот крупный авторитет в военно-морских вопросах, и эта страшная и подчас слепая сила, именуемая общественным мнением, заработала полным ходом. И вот мы на далеком юге, под палящими лучами мадагаскарскаго солнца, достреливая неопытными руками свой жалкий запас практических снарядов, узнаем, что во льдах Балтийского моря усиленным темпом готовятся идти нам вдогонку несколько плавучих калек, в возрасте почтенных родителей придумавшего эту посылку мудреца, – для того, чтобы, доставив адмиралу Рожественскому недостающие ему коэффициенты, обеспечить ему разгром японского флота.

Сейчас, четверть века спустя, когда Цусима отошла уже в далекое прошлое, когда русский флот блестяще выдержал в обоих своих морях – Балтийском и Черном – страшный экзамен мировой войны, доказав справедливость русской поговорки «за битого двух небитых дают», сейчас, когда я задумываюсь над этой удивительной страницей истории русского флота, мне кажется совершенно непостижимым одно обстоятельство: каким образом и чем удалось автору этой абсурдной ереси о коэффициентах замутить головы своих соотечественников и внушить им несбыточные надежды? Каким образом не нашлось не только ни одного морского офицера, но просто здравомыслящего человека, который написал бы ему немного, но уничтожающих слов? – «Послушайте, г-н К.: допуская, что ваши коэффициенты абсолютно точны в смысле оценки боевой силы корабля, они все же совершенно не пригодны для оценки боевой мощи двух эскадр, ибо вы упустили из виду самый важный – коэффициент моральный и степени подготовки личного состава[87], абсолютно не поддающийся какому бы то ни было предварительному математическому учету. Ваш способ прогноза был бы очень пригоден, если бы русская эскадра вдруг разделилась бы на две части, которые и вступили бы в бой друг с другом, или, если бы то же самое проделал японский флот. Тогда, с помощью ваших коэффициентов, можно было бы с огромной степенью достоверности предсказать победу той или иной части. Но сравнивать при помощи бездушных коэффициентов две столь разнородные в личном составе эскадры, как Вторая Тихоокеанская русская и японская, это, г-н К., абсурд, и абсурд в высшей степени вредный для вашей Родины!»

Но, увы! Таких отрезвляющих слов в то время в печати не появлялось. Критика «коэффициентов» появилась в печати уже после Цусимы, когда было уже поздно.

Газеты с этими знаменитыми статьями (послужившими главной причиной отправки нам вдогонку старых калек адмирала Небогатова, а это, в свою очередь, задержало нас более чем на два месяца в нашем движении вперед, что японцам, конечно, было только на руку) – были получены на эскадре во время стоянки ее на Мадагаскаре и вызвали целую бурю. Гипноз авторитета имени их автора был так велик, что даже среди части офицеров нашей эскадры нашлись горячие защитники его ереси. Впрочем, я должен оговориться, что защитниками коэффициентов являлись, большей частью, молодые офицеры. Старики же, в лучшем случае, задумчиво кусали ус, большинство же, по образному выражению мичманов, «крыли» их автора, не стесняясь крепостью выражений.

Можно себе ясно представить душевное состояние адмирала Рожественского при чтении этих статей – его гнев и бессильную ярость. Не в один ли из таких моментов получил он одно из самых своих популярных на эскадре прозвищ – «тигр в аксельбантах?»[88]

Эти недоброй памяти газеты доставил нам присоединившийся к нам на Мадагаскаре наш военный транспорт «Иртыш». Он же доставил нам и нашу первую из России почту, которой мы не получали три месяца[89].

Я ясно вспоминаю этот знаменательный день. Когда в кают-компании появились огромные, перевязанные бечевкой пакеты с корреспонденцией, с подписью «На броненосец “Орел”», на почтенное собрание господ офицеров нашло какое то безумие. Все, схватившись за пакеты, стали испускать дикий, нечеловеческий рев, какое-то бессмысленное «А-а-а-а», заставившее ринуться в кают-компанию офицеров даже из самых отдаленных кают, ибо рев этот был слышен во всех углах корабля. Вбегавший с встревоженным лицом офицер, узнав, в чем дело, присоединял свой радостный вопль к общему реву, который все разрастался по мере появления новых членов кают-компании, пока не появился прибежавший из какого-то угла корабля Арамис, разом прекративший безумие.

Придвинув к себе пакеты (на военном корабле почту разбирает всегда старший офицер), он, не спеша, методически, начал вскрывать их один за другим, медленно, точно дразня и испытывая терпение, читая адреса. Но он зачастую не успевал произносить фамилию, как столпившиеся вокруг него офицеры, следившие не отрываясь за появлявшимися в его руках конвертами, вырывали их у него из рук, узнавая с первого же взгляда написанное знакомым и дорогим почерком. В дверях кают-компании, не смея войти внутрь, уже сгрудилась команда, с не меньшим нетерпением ожидая получить весточку с далекой Родины. На газеты и журналы в первое время никто не обращал внимания, и они отшвыривались прочь, образуя на дальнем конце стола целую гору.

Но вот все пакеты разобраны, и кают-компания сразу же опустела. Каждый направился в свою каюту, сжимая в руках кучу писем. Каждому хотелось углубиться без помехи в оставленный далекий мир дорогих сердцу близких, откуда эти полученные клочки бумаги принесли вдруг целую волну любви, заботы, ласки и привета.

Nossi-Be, большая и удобная бухта, защищаемая от океанской зыби несколькими островами, самый большой из которых – высокий и лесистый остров Nossi-Comba. В самой глубине бухты расположен окруженный буйной тропической растительностью небольшой городок Hellville, скорее даже местечко, а не город, ибо, если я не ошибаюсь, он не был даже соединен с внешним миром телеграфом. Большинство его обитателей составляли туземцы, знаменитые мальгаши, прославившиеся своим мужеством и свирепостью, покорение которых в свое время стоило французам довольно дорого. Белое население городка состояло из нескольких десятков французов; это были представители административной власти, коммерческий мир и чиновники агентства французской пароходной компании «Messagerie Maritime».

Два-три жалких кафе, где собиралось местное общество по окончании трудового дня, когда спадала дьявольская жара, были единственными местами развлечения Хельвиля. Но как только выяснилось, что наша эскадра задерживается в Nossi-Be на неопределенное время, жизнь городка закипела, как в котле: почти ежедневно в городке открывались новые магазины, рестораны, кафе (одно из которых называлось даже гордо «кафе-шантаном»), игорные дома и т. п. Любители быстрой и легкой наживы торопились использовать редкий случай появления в этом глухом уголке земного шара такой массы людей, не знающих, куда девать деньги. Скаредные и расчетливые французы прямо-таки обезумели от щедрости и тароватости русских.

Впрочем, жажда быстрой и легкой наживы привлекла в Hellville не одних только французов. Вскоре же после нашего прихода в Nossi-Be, прогуливаясь по немногочисленным уличкам городка, я вдруг, к великому своему удивлению, увидел над одной из довольно жалких хижин огромную вывеску, на которой было выведено по-русски:

3 марта, после полудня эскадра начала сниматься с якоря. Для этой процедуры понадобилось немало времени, ибо русская эскадра, покидавшая столь опротивевшую всем Nossi-Be, состояла уже из 45 кораблей.

Когда все корабли вытянулись, наконец, из бухты и дали ход машинам, эскадра наша представляла незабываемую картину настоящего плавучего города. Но, увы! Среди этого множества кораблей самых разнообразных типов лишь очень немногие заслуживали названия действительно боевых кораблей! Большинство же этой громады составляли транспорты и прочие суда вспомогательного назначения, столь необходимые нам на нашем крестном пути. Если до Мадагаскара нам уже пришлось преодолеть столько препятствий, которые воздвигали нам все, кому только не лень, то что же мы могли ожидать впереди, по мере приближения нашего к театру военных действий!

По румбу, взятому эскадрой в первый же день нашего ухода из Мадагаскара, уже можно было догадаться о намерении адмирала вести эскадру к Зондскому архипелагу. На долгое время должно было лишь оставаться для нас загадкой – какой пролив изберет наш командующий для обхода Зондских островов – Малаккский или Зондский? Но это уже было для нас, для статистов разыгрывающейся драмы, и не так уж важно. Главное мы уже знали: курс норд-ост, навстречу врагу. Но до него было еще очень неблизко, и до встречи с ним нам предстояло победить другого врага – безграничный Индийский океан, протянувшийся перед нами на протяжении более трех тысяч миль.

Для этого огромного перехода никакого, даже самого сумасшедшего запаса угля, взятого на корабли, было бы недостаточно, и volens-nolens мы должны были приготовиться к тому, чтобы подгрузить топливо несколько раз на протяжении этого плавания. Но как и где? Только с наших же транспортов, в открытом океане. Выполнить же эту задачу было далеко не просто. Мы и мечтать не смели о том, что нам удастся швартоваться борт о борт с нашими транспортами, так как даже в самую благоприятную погоду, в мертвый штиль, океан не бывает спокоен и вечно дышит пологой мертвой зыбью, которая не позволяет швартоваться большим судам без риска причинить взаимно серьезные повреждения. Таким образом, нам не оставалось иного способа грузиться углем, как перевозя его с транспорта на корабль судовыми шлюпками. В предвидении этого идущие с эскадрой транспорты с углем были уже заранее распределены между кораблями. Для нашего броненосца предназначался транспорт «Китай».

На четвертый или пятый день по выходе нашем из Nossi-Be была произведена впервые погрузка угля этим способом.

Как только рассвело, на «Суворове» взвился сигнал: «Начать погрузку угля».

По этому сигналу эскадра застопорила машины, кроме вспомогательных крейсеров, у которых запас топлива был достаточен для перехода через весь океан. На них была возложена обязанность охраны эскадры на то время, пока длится погрузка угля. Как ни мала была вероятность встречи с неприятелем в обширном океане, эта мера предосторожности была совершенно необходима, ибо пока происходила погрузка, эскадра оставалась совершенно беззащитной: корабли перемешивались между собой без какого бы то ни было даже намека на строй и порядок, с орудиями, закрытыми чехлами, с большими партиями команд, отправленными на транспорты для погрузки угля в мешки, со шлюпками, спущенными на воду, и т. д., и т. д. Таким образом, в случае внезапной тревоги требовалось довольно продолжительное время для приведения эскадры в порядок вообще, а в боевой – в особенности.

Поэтому, с поднятием сигнала о начале погрузки угля, наши вспомогательные крейсера расходились по разным, заранее назначенным каждому, частям горизонта, чтобы иметь возможность вовремя предупредить эскадру о появлении чего бы то ни было подозрительного.

Застопорив машины, мы приступили к спуску на воду наших крупных шлюпок, т. е. баркасов и полубаркасов и одного парового катера, в то время как наш транспорт «Китай» направлялся к нам, чтобы стать возможно ближе. Как только были спущены шлюпки, туда попрыгала заранее назначенная команда, отправившаяся под командой офицера на транспорт. Задача этих людей была насыпать углем мешки, которые потом грузились в баркасы, а эти уже буксировались паровым катером к броненосцу.

Этот способ погрузки, естественно, не мог дать блестящих результатов в смысле быстроты приемки топлива, но в наших условиях плаванья у нас не было иного выбора.

В первый день погрузки нам удавалось грузить всего по 20–25 тонн в час, но в следующие разы цифра эта стала расти, достигнув вскоре до 40 и даже перевалив за нее после того, как мы натренировались в этой работе. Быстроте погрузки много содействовал также и дух соревнования между кораблями, поддерживаемый адмиралом, установившим денежные награды команде опередившего в погрузке своих однотипных кораблей судна. В нашей серии броненосцев первый приз почти постоянно доставался «Александру III», за которым никак не могли угнаться ни мы, ни «Суворов», ни «Бородино». Как ни гладко шла наша погрузка, как ни надрывалась команда, редкий час нам удавалось показать цифру большую показанной «Александром», а в общем итоге мы всегда оказывались позади.

– Где ж за ним угнаться! – с отчаянием в голосе говорили наши матросы: – разве ж на ём люди? То ж – лошади![94]

В дни погрузки угля в океане наша эскадра представляла очень живописную картину: разбросанные в беспорядке от горизонта до горизонта корабли и между этими громадами снующие по всем направлениям маленькие паровые катера с баркасами и шаландами на буксире.

На первой погрузке мне пришлось ходить на паровом катере, буксируя от транспорта к броненосцу и обратно наши баркасы и катера. Странное и слегка волнующее чувство испытывал я, очутившись впервые на маленькой скорлупке, какой представлялся мне мой паровой катер, на мощной груди океана, который спокойно дышал огромной пологой зыбью. Когда мой катер спускался в провал между двумя валами, вся эскадра скрывалась из моих глаз, так что я видел лишь голубое, бездонное небо над собой и два зеленоватых, прозрачных холма воды впереди и сзади. Но вот моя скорлупка ползет уже куда-то вверх, и вскоре я уже на самой вершине зыби, откуда мне видны, все до одного, столь хорошо знакомые силуэты кораблей нашей эскадры, повернутые носами в разные стороны горизонта, медленно поднимаемые и опускаемые мощным дыханием океана.

Но самым волнующим моментом было без сомнения приставание к борту броненосца, который с застопоренными машинами был обычно повернут лагом к зыби. В эти моменты надо было быть начеку, так как выступающая от борта броненосца решетка сетей Булливана представляла серьезную опасность: зыбь то подымала мой катер высоко над решеткой, то опускала его под нее, сама же решетка – то сильно вздымалась над водой, то уходила под воду. Зазевайся крючковые и не успей вовремя оттолкнуться от борта, и катастрофа неминуема, что и случилось в одну из первых же погрузок с паровым катером «Сысоя Великого». Зыбь взметнула катер кверху, крючковые не успели оттолкнуться, решетка легла на фальшборт катера, ушла вместе с ним под воду, катер хлюпнул, и… только его и видели. К счастью, обошлось без человеческих жертв, ибо команда его успела перескочить на броненосец, избежав двойной опасности – утонуть и попасть на зубы кровожадным акулам Индийского океана, изобиловавшим в проходимых нами широтах.

Солнце еще не скрылось за горизонтом, как адмирал приостановил погрузку угля. Нужно было засветло успеть привести все в порядок и разбросанным кораблям вновь занять свое место в походном строе. На все это нужно было немало времени.

Плавание наше по Индийскому океану протекало довольно гладко, без каких-либо крупных, выдающихся из ряда обычных, событий. Погода нам благоприятствовала. Нас задерживали лишь частые аварии в машинах то на том, то на другом корабле, что заставляло всю эскадру уменьшать ход, чтобы дать возможность произвести нужные исправления. От времени до времени лопался буксир какого-либо из миноносцев, которых для сохранения их хрупких машин вели на буксирах транспорты. Тогда вся эскадра вовсе стопорила машины, ожидая, пока вновь заведут буксиры.

Так шли дни за днями в однообразном плавании по безбрежному океану, и эскадра медленно, но верно приближалась к Зондскому архипелагу.

Во время одной из очередных погрузок угля я был назначен с командой на транспорт «Китай». Свободная от работы и вахты транспортная команда развлекалась ловлей акулы. На солидный крюк был нацеплен большой кусок солонины и на длинном крепком конце вытравлен за борт далеко за корму. Через несколько минут томительного ожидания конец несколько раз сильно дернулся и, наконец, натянулся и задрожал как струна. Послышались радостные, возбужденные голоса:

– Готово! Пошел на лебедке! Выбирай!

На сцене появился, приняв на себя руководительство работой, пароходный боцман, уже пожилой, дюжий мужчина с мускулистыми руками и кулачищами с добрую детскую голову. Лебедка, на которую был взят конец, начала выбирать его малым ходом. Вскоре, за кормой, по тому направлению, куда уходил конец с крюком, в прозрачной зеленоватой глубине показалось огромное серое пятно. Это была медленно подтягиваемая к борту акула. Конец то ослабевал, то вдруг дергался со страшной силой и вытягивался в струнку. Когда акула была подтянута к самому борту, боцман остановил лебедку и не раньше пустил ее вновь в ход, как заметил по силе и частоте натяжения конца, что акула в достаточной степени ослабела. Наконец из воды показалась огромная плоская голова акулы.

– Топор! – коротко бросил боцман, и когда ему подали топор, приказал: – Отойди немного, ребята. – Вот голова акулы подошла уже почти вровень с фальшбортом.

– Стоп на лебедке! – крикнул боцман и, подняв топор, нанес один за другим несколько страшных ударов по голове чудовища. Акула бешено задергалась на крепко державшем ее конце. По мере того, как боцман наносил ей удары, движения акулы делались все слабее и, наконец, замерли совершенно; акула повисла безжизненным, огромным телом вдоль пароходного борта.

– Вот теперь вира, полный ход! – крикнул боцман. Лебедка весело заработала, тело акулы поднялось над фальшбортом, стрела повернулась и опустила акулу на палубу. Это был отличный экземпляр этого морского хищника, не менее пяти метров длины. Как только акула очутилась на палубе, к ней сразу хлынули матросы, чтобы рассмотреть ее поближе, но были остановлены предостерегающим возгласом боцмана:

– Поберегись, ребята, очень близко-то подходить; может, она и жива еще! – И точно в подтверждение его слов, акула вдруг дернулась и с такой страшной силой ударила несколько раз хвостом по палубе, что все любопытные сразу же шарахнулись от нее на почтительное расстояние.

– Ах ты, дьявол, не хочешь подыхать?! – рассвирепел боцман и, подскочив к акуле, нанес ей такой страшный удар, на этот раз уже острием топора, что акула дернулась в последний раз и замерла уже навеки.

– Теперь вали, ребята, делай с ней, что хочешь, – сказал боцман отдуваясь. Но «ребята» на этот раз подходили уже с большой опаской и долго еще недоверчиво посматривали на могучий акулий хвост, хотя уже не могло быть никаких сомнений в смерти чудовища.

Наслышавшись и начитавшись легенд о невероятной прожорливости акулы и о самых неожиданных и даже невероятных находках в её брюхе, меня интересовало лишь содержание ее желудка. Но, увы, меня ожидало жестокое разочарование: из всего того, что удалось извлечь из брюха акулы, самым интересным было довольно большое количество грязной пакли, пропитанной машинным маслом, выбрасываемой в изобилии машинистами с кораблей. Бедная акула! Это было все, чем удалось ей попользоваться, сопровождая эскадру из 45 кораблей; когда же в прозрачной океанской воде появилось нечто более соблазнительное, в виде солидного куска доброй матросской солонины, то в нем оказался предательски скрыт смертоносный крюк, который безжалостно вытащил ее из родной стихии на палубу русского транспорта «Китай».

Несколько дней спустя, на следующей погрузке угля, мне вновь пришлось ходить на паровом катере, буксируя наши баркасы между транспортом и броненосцем. Погода была прекрасная. Команда, уже натренированная, быстро и споро работала, и катер мой без передышки циркулировал между обоими кораблями, едва успевая справляться со своей работой.

В один из моих рейсов к транспорту, когда я подходил к нему с порожним баркасом на буксире, то еще издали, к большому моему удивлению, заметил, что на шлюпке, стоявшей у борта «Китая», вместо горы мешков с углем, сгрудилась на досках, настланных поверх банок, кучка матросов. Люди усиленно жестикулировали, что-то горячо обсуждая, видимо чем-то сильно взволнованные. Подойдя поближе, откуда мог быть слышен мой голос, я крикнул:

– В чем дело? Почему приостановили погрузку?

– Так что, Захарова убило! – ответило мне сразу несколько голосов.

– Как убило? Каким образом?

– Мешок сорвался со шкентеля и упал в аккурат на Захарова!..

Подойдя к баркасу, я прыгнул на доски, где лежало всего несколько подъемов. Команда расступилась и пропустила меня вперед. Одна из досок, служивших настилом на банках баркаса, была сломана; на дне шлюпки лежал матрос, с ног до головы покрытый угольной пылью; под ним – черная лужица, не то крови, не то воды – разобрать было нельзя, ибо все было черно от угля. Матрос еще дышал, но был без сознания.

– Чего же вы, болваны, кричали «убило», когда он дышит? – рассердился я.

– Так мы ж не говорили, что он уж помер. Опять же, все одно скоро помрет, уж больно здорово его кокнуло. Мешок сорвался аж из-под самого нока стрелы…

– Куда его ударило?

– В аккурат по голове. – Действительно, лицо Захарова было залито кровью.

– Ладно, давайте его мне на катер. Подходи, ребята, живо. Осторожно голову… Бери его за руки и за ноги…

Когда, следуя моим указаниям, матросы подняли Захарова со дна баркаса, я взял на себя оберегать его раненую голову и, поддерживая ее осторожно, пачкая руки в крови и угле, помог перенести его на паровой катер и, уложив его на дне кормового помещения, полным ходом пошел к броненосцу. Подходя к кораблю, я встал на машинный кожух и, взяв семафорные флажки, просемафорил на броненосец: «Везу тяжелораненого. Прошу доктора принять его с командирского балкона».

Еще раньше, нежели мне успели подать бакштов, на командирском балконе показался Гаврила Андреевич в сопровождении фельдшера и двух санитаров с носилками.

– Что случилось? – крикнул мне доктор. – Кто и куда ранен?

– Матрос Захаров, в голову, сорвавшимся со шкентеля мешком с углем. Он без сознания.

Хотя и пологая, но крупная зыбь сильно затрудняла операцию выгрузки раненого, тем более, что он продолжал быть в обморочном состоянии. С большим трудом, тщательно оберегая его голову от толчков, нам удалось, наконец, передать безжизненное тело незадачливого матроса на броненосец, после чего я, со вздохом облегчения и с чувством удовлетворения от сознания исполненного долга и проявленной мною распорядительности, пошел к транспорту за очередной партией угля.

В тот же вечер, в кают-компании, садясь за ужин, я обратился к Гавриле Андреевичу:

– Ну что, Гаврила Андреевич, как наш Захаров?

– Ничего-с, – ответил доктор сухо и смотря на меня злыми глазами, – благодаря вам состояние его довольно неважное и, можно даже сказать, очень неважное…

Менее всего на свете я ожидал такого ответа. Даже больше того: я уже приготовился скромно отклонить восторженный панегирик доктора по своему адресу за проявленные мной быстроту действий и распорядительность. И вдруг – я же оказываюсь в чем-то виноватым.

– Я ничего не понимаю, Гаврила Андреевич. Объясните мне, Бога ради, в чем вы считаете меня виновным? Ведь его ударило мешком в мое отсутствие, а я им тысячу раз говорил не стоять под подъемом, когда выбирают шкентель…

– Дело совсем не в том, – с сильным раздражением в голосе перебил меня доктор. – Скажите мне, пожалуйста, какой идиот сказал вам, что у Захарова ранена голова? Ну, так знайте, что голова у него цела и здорова, не считая пустяковой царапины, но зато в двух местах сломана нога. А вы его таскали за ноги, и тщательно оберегали целую голову! Объясните, пожалуйста, теперь вы мне: как это вы, таская его за ноги, не почувствовали, что одна нога у него сломана, да еще в двух местах?

– Но клянусь вам, Гаврила Андреевич, что я ни разу даже и не дотронулся до его рук и ног и поддерживал только его голову! А мои дураки, по-видимому, считали вполне нормальным, что человеческая нога может сгибаться в трех местах вместо одного!..

– А мне кажется, что обязанность офицера в таких серьезных случаях, как случай с Захаровым, не принимать на веру того, что говорят глупые и ничего не смыслящие матросы, а лично исследовать дело и сообразно с этим и поступать. Да-с. И вот теперь, когда у Захарова одна нога окажется на несколько вершков короче другой, он будет благодарить только вас и никого больше…

Произнеся эту тираду, Гаврила Андреевич с шумом придвинул свой стул к столу и, продолжая ворчать что-то себе под нос, занял свое место подле Арамиса, я же направился на мичманский конец стола, «на бак», совершенно уничтоженный и сокрушенный донельзя. Мне редко приходилось видеть нашего всегда добродушного старшего доктора в таком раздражении. Что касается меня, то меня мучили сильные угрызения совести всякий раз, как я вспоминал, с какой бесцеремонностью таскали мы несчастного Захарова за его сломанную ногу.

В моей памяти не сохранилась дальнейшая судьба матроса Захарова. Кажется, он был переправлен на госпитальный «Орел» и так и не успел вернуться к нам на броненосец до конца нашей эскадры.

Около трех недель переплывали мы океан, к концу этого периода вновь пересекли экватор, вернувшись на родное Северное полушарие, и, наконец, подошли к Малаккскому проливу. Наш вход в пролив, хотя и очень широкий со стороны Индийского океана, сразу же почувствовался нами, ибо благодаря близости земли, раскаленной тропическим солнцем, температура воздуха заметно скакнула на повышение. Изменился и цвет воды: кристально чистая лазурь бездонного океана сменилась желтизной не очень глубоких вод.

В продолжение всего нашего долгого плавания океаном мы ни разу не видели ни паруса, ни дымка встречных судов, но с первого же дня, как наши неугомонные и неутомимые винты начали буравить воды Малаккского пролива, этой большой дороги с Дальнего Востока в Европу, мы начали встречать и обгонять, а то нас самих обгоняли, суда всех видов, величин и национальностей. Необходимо было принять самые серьезные меры предосторожности на все время плавания проливом, в котором условия для минной атаки были более чем благоприятными.

Пролив, все съеживавшийся по мере удаления от Индийского океана и приближения к выходу в Китайское море, тянулся на много миль, пробежать которые наша эскадра могла лишь в три или четыре дня; в него вливалось множество других глубоких проливов, чрезвычайно удобных для засад атакующих судов.

Поэтому, войдя в пролив, эскадра изменила свой строй и порядок: транспорты были взяты внутрь эскадры под охрану военных судов. Чтобы дать им большую свободу маневрирования и не задерживать эскадру долгими заводами часто лопающихся буксиров, миноносцы пошли в проливе под своими собственными машинами; крейсера шли в авангарде и арьергарде эскадры.

В последний день плавания по проливу мы проходили в виду Сингапура, вернее даже, по его рейду, ибо пролив в том месте так узок, что во всю его ширину может считаться рейдом Сингапура. Простым глазом был виден большой город, раскинутый на низком желтом берегу, под ним – целый лес мачт судов всех видов, между которыми в бинокль можно было различить несколько английских военных кораблей.

У нас на корабле и офицеры, и команда на верхней палубе и мостиках не отрывают взоров от далекого города. Общее настроение – радостное и гордо-хвастливое; на лице каждого и офицера и матроса написан гордый вызов англичанам: «Любуйся и знай наших!»

А похвастаться действительно было чем: позади нас уже было более четырех тысяч миль безбрежного и свирепого Индийского океана, пройденных огромной эскадрой с мелкими судами, без единой стоянки в пути, не потеряв ни одного судна, не оставив ни одного отставшего! Пройден и страшный, бесконечно длинный Малаккский пролив, где нас так легко могли «ущучить» японские миноносцы. Теперь, когда мы были уже в виду Сингапура, он нам был уже не страшен: не успеет зайти солнце, как мы будем уже на просторе Китайского моря.

Проходя траверз Сингапура, мы увидели небольшой пароходик, идущий от города на пересечку нашего курса. На его мачте развевался огромный флаг российского консула. С нашей стороны отделился один из миноносцев и пошел ему навстречу. Видно было, как с пароходика, когда к его борту подошел миноносец, что-то передали ему на борт, после чего они разошлись, а пароходик, догнав «Суворова», некоторое время шел рядом с ним, после чего вновь повернул и пошел по направлению к Сингапуру.

В скором после этого времени наши сигнальщики приняли от переднего мателота следующее известие, переданное по семафору:

«С “Суворова”, передать по линии: несколько дней тому назад в Сингапур приходили японские крейсера. Весьма возможно, что неприятельская эскадра находится у северного берега острова Борнео».

Весть эта еще более оживила и порадовала нас. Наши старики в кают-компании весело потирали руки и приговаривали:

– Прозевали, голубчики… Ищи, свищи, теперь ветра в поле, а нас – в Китайском море…

У всех было ощущение одержанного крупного успеха. Этот день, день выхода эскадры из Малаккского пролива в Китайское море, был одним из самых бодрых и радостных дней за все время нашего долгого похода. Такого высокого подъема духа не приходилось наблюдать ни до, и увы, ни после, до самой уже гибели эскадры…

По выходе на простор Южно-Китайского моря в нашей кают-компании вновь стал обсуждаться давно уже не дебатированный вопрос – «куда идем», вернее – «как идем?» Натренировав нас в Индийском океане на погрузке угля в открытом море, не поведет ли нас адмирал прямо во Владивосток, никуда уже не заходя? Должен сказать, что эта идея встречала у большинства самое горячее одобрение.

– К черту якорные стоянки и иностранные порты! Обойдемся и без них! Вот это будет номер: одним духом махнуть с Мадагаскара во Владивосток, без единой якорной стоянки, с транспортами и миноносцами! Что-то ты скажешь тогда, владычица морей, гордый Альбион, чтоб тебе ни дна, ни покрышки!

Столь бодрые восклицания можно было слышать в нашей кают-компании в этот знаменательный день при обсуждении вопроса о нашем дальнейшем движении вперед. День проходил за днем, мы плыли уже вдоль берегов Индокитая, поднимаясь на север, ничто не предвещало близкой якорной стоянки, все, казалось, подтверждало наши смелые предположения.

Наконец наступил момент, когда предположения эти превратились уже в уверенность, когда на третий или четвертый день по выходе нашем в китайские воды, на рассвете, адмирал поднял сигнал: «Начать погрузку угля». Сомнений не оставалось уже ни у кого, даже у самых злостных скептиков. Ясно, что адмирал идет вперед и вперед, не думая пока о якорной стоянке, иначе – зачем грузиться углем в открытом море?

С давно не виданной энергией и жаром приступили к погрузке угля. В разгаре погрузки, среди дня, адмирал приказал вдруг сигналом: «Кораблям показать точное количество имеемого запаса топлива». Приблизительное количество адмирал знал, ибо корабли ежедневно, перед подъемом флага, показывали сигналом в числе прочих, даваемых ежедневно сведений, и количество остающегося топлива. Во время же погрузки корабли показывали количество принимаемого угля ежечасно. В чем же дело? Почему ему теперь понадобилась точная цифра имеемого на судах запаса? Вопрос этот заинтересовал всех в высшей степени. Одно было ясно: адмирал, по-видимому, принимал какое-то важное решение, которое зависело главным образом от имеемого на кораблях запаса угля. Он прекрасно знал, что показываемая в утренних рапортах цифра всегда грешит в сторону уменьшения действительного запаса угля, и теперь ему для чего-то понадобилось знать точную и верную цифру.

Наш старший механик высчитал точное количество имеемого у нас запаса по обмеру угольных ям, и через некоторое время сигнал под ноком рея указывал цифру, на добрую сотню тонн большую той, которая получалась от сложения показанной в утреннем рапорте с принятым уже за день новым запасом. Тот же результат дали все прочие корабли эскадры, кроме одного: любимец адмирала Рожественского, броненосец «Император Александр III», неоспоримый чемпион эскадры по быстроте погрузки угля, долгое время не поднимал своего сигнала. Когда же наконец и на его мачте затрепыхались сигнальные флаги, показанная им цифра оказалась на несколько сот тонн меньше, нежели на всех прочих однотипных с ним кораблях.

– Так вот в чем секрет твоих постоянных рекордов и первых призов в состязаниях по погрузке! – раздавались у нас негодующие голоса, – а мы-то ломали голову, – почему это за тобой не угнаться, сколько ни надрывайся! Этак не штука быть чемпионом! Мы все, как дураки, показывали постоянно меньше принимаемого, а ты – прибавлял да и прибавлял себе понемножку!..

Результат этой проверки оказался довольно неожиданным – адмирал приказал приостановить погрузку и, приведя себя в порядок, эскадра вновь дала ход. На следующий, двадцать девятый день по уходе из Nossi-Be, эскадра вошла в глубокую бухту Камранг и стала на якорь.

Много времени спустя мы узнали, что действительно погрузка угля в открытом море накануне нашего прихода в Камранг была вызвана решением адмирала вести эскадру вперед, не заходя уже ни в какие порты, и лишь случай с «Александром III», обнаруженная на нем огромная и столь неожиданная нехватка топлива нарушила все расчеты адмирала и заставила его принять решение войти в Камранг.

Войдя в нейтральный порт, Рожественский уже не мог не известить об этом свое правительство. Когда же в Петербурге вошли в телеграфный контакт с адмиралом, ему было приказано не двигаться дальше и ожидать присоединения к его эскадре недостающих ему «коэффициентов», которые форсированным маршем вел уже к нему контр-адмирал Небогатов.

Насколько легче было воевать в былые времена, когда не существовало еще телеграфа и кабинетные мудрецы не имели возможности управлять армиями и флотами за тысячу верст, из своих кабинетов! И не прав ли был отчасти дядя Ваня, питая ненависть и отвращение к завоеваниям цивилизации?!

Обширная и глубокая бухта Камранг могла бы дать убежище флоту еще более многочисленному, нежели наш. Ее высокие лесистые берега удивительно живописны; в особенности красивы и поэтичны многочисленные бухточки, в тихих водах которых, как в зеркале, отражаются группы пальм самых разнообразных пород, сбегающих по береговым склонам к самой воде. В глубине бухты, на ее северном берегу, невидимая с моря за складкой местности, расположилась небольшая аннамитская деревушка, в которой оказалась даже почтово-телеграфная контора, ибо через Камранг проходила Кохинхинская дорога в Сайгон, и небольшая лавочка, в которой можно было достать все, что может понадобиться аннамиту, и очень мало из того, что нужно европейцу.

За долгое плавание океаном мы успели поотвыкнуть от береговой жары, и, став на якоре между двумя высокими берегами бухты, которые защищали нас от освежающего морского ветерка, мы вновь начали испытывать муки грешников, ввергнутых в чистилище, ничуть не менее, нежели в памятные дни мадагаскарского стояния.

В первую же мою поездку на берег мне довелось быть свидетелем любопытной сценки, разыгравшейся на почве дьявольской индокитайской жары. Пристав на гребной шлюпке к небольшой деревянной пристани у поселка, я поднялся на берег, чтобы сделать в лавочке кое-какие покупки, взяв с собой двух гребцов со шлюпки. На корабле и на шлюпках команда наша ходила обычно босиком; босы были и оба сопровождавших меня матроса.

Войдя в лавочку, я застал крошечное ее помещение набитым покупателями, исключительно почти офицерами с эскадры. Я сейчас же вернулся к выходу и, обратившись к моим матросам, сказал им:

– Знаете что, ребята, вы уж лучше в лавку не лезьте, – там и так народу столько, что не протолкаться. А вы побудьте здесь у входа, я вам вынесу свои покупки, и вы понесете их на шлюпку.

Получив в ответ дружное традиционное «есть», я повернулся, чтобы вновь войти в лавочку, как вдруг заметил, что оба мои молодца вприпрыжку побежали куда-то в сторону.

– Куда же вы бежите, черт возьми? – рассердился я, – я же вам сказал ожидать меня здесь.

– Так что, не извольте беспокоиться, – ответил один из них, танцуя на месте. – Мы далеко не убежим, а только стоять на месте никак невозможно, – уж больно песок жжется. Вы себе покупайте, что вам надо, и позычьте нас, как выйдете, а мы здесь пока что побегаем.

Я махнул рукой и направился в лавку, а оба молодца вприпрыжку побежали дальше. Они были правы: даже я, сквозь толстую подошву башмака, чувствовал жар раскаленного песка, который не мог не пронять даже грубую матросскую пятку. На их несчастье, было около полудня, солнце бросало свои каленые стрелы с самого зенита, и нигде на улице не было и намека на тень.

Впрочем, я не заставил долго страдать моих молодцов, бегая по горячей улице Камранга: единственная лавочка поселка оказалась таким убожеством, что я мог отлично обойтись без специальных носильщиков моих покупок, и, выйдя быстро из лавки, я крикнул бегунов и направился с ними обратно на шлюпку. По пути нам изредка попадались туземцы-аннамиты, с любопытством разглядывавшие нас из-под своих огромных конических шляп, сплетенных из грубой соломы.

Всякий раз при встрече с аннамитом я замечал, что между идущими сзади меня двумя матросами поднимался о чем-то, вполголоса, горячий спор.

– О чем вы спорите? – не удержался я наконец, чтобы не спросить их.

– А мы-то спорим, – смеясь ответил один из них, – чи то баба, чи мужик? Потому никак невозможно отличить одну от другого. Все они на один лад: у мужика – ни тебе усов, ни бороды, бабы – опять же в штанах, у всех – косы. Как их тут разберешь, ваше благородие?

– Да, может быть, мы еще ни одной бабы-то не встретили, а все видим лишь мужиков? – заметил я.

– Э, нет, ваше благородие, – засмеялся другой, – пока вы были в лавке, так мы в одной хате – дверь-то была открыта – видели, как мальчонка у такого мужика грудь сосал…

Матросы были правы: все виденные нами аннамиты принадлежали, казалось, к одному неопределенному полу – не то женскому, не то мужскому. И по фигуре, и по костюму, и по лицу – все были на один лад.

Возвращаясь на броненосец, я думал о том, что наш матрос зачастую бывает гораздо наблюдательнее офицера.

Во время нашего пребывания в Камранге меры предосторожности от внезапных атак, особенно ночью, были удвоены, ввиду получения известия о присутствии японских военных судов в китайских водах.

Кроме обычных мер, уже описанных в предыдущих главах, адмирал приказал усилить сторожевую ночную службу, высылая в ночной дозор уже не только минные катера, но и миноносцы. С заходом солнца дежурные миноносцы выходили в море в крейсерство, каждый в своем районе охраняя подступы к Камрангу, и возвращались с рассветом на рейд. Вначале высылалось на ночь по четыре миноносца, но затем, когда стоянка наша в Индокитае затянулась, и хрупкие механизмы миноносцев стали пошаливать от напряженной работы, число это было сокращено до двух.

Кроме миноносцев, у входа в бухту ставились на якорь два крейсера: один – под северным, другой – под южным берегами бухты. Они всю ночь светили прожекторами, образуя световую завесу, сквозь которую должен был проходить атакующий.

Ввиду усиленной службы миноносцев, для усиления его ограниченного офицерского состава, броненосцам было приказано наряжать по одному офицеру на каждый уходящий в дозор миноносец. Конечно, для этого мог годиться только все тот же мученик-мичман.

Мои товарищи по несчастью, собираясь иногда у меня в каюте, глухо ворчали.

– По-видимому, нас собираются совершенно уже отучить от привычки ложиться спать, – говорил один.

– Да, но я очень опасаюсь, – заявлял другой, – что нас ожидает та же участь, которая постигла знаменитого осла, которого его хозяин решил приучить обходиться без пищи, уменьшая ему ежедневно его порцию сена, и который сдох, когда ему оставалось уже совсем мало, чтобы приучиться обходиться вовсе без пищи.

– А известно ли вам, господа, – вставлял свое слово третий, – что Наполеон во время походов спал всего по два часа в сутки, и, принимая во внимание, что почти вся его жизнь прошла в походах…

– К черту твоего Наполеона и тебя вместе с ним! – прерывали его возмущенные голоса, и митинг продолжался в том же стиле, но редко доходил до естественного конца.

Обычно, в самый разгар его, приоткрыв дверь, в нее просовывалась голова Арамиса и слышался его сердитый голос:

– Ах, черт возьми! Я-то их ищу по всему кораблю и не могу найти ни одного мичмана, а они, оказывается, изволят здесь приятно проводить время в светских беседах, когда на корабле столько дела!

И после этого обычного вступления следовало немедленное распределение мучеников по самым разнообразным пунктам назначения.

Пришла своевременно моя очередь отправиться на дозорный миноносец. Я получил приказание явиться перед заходом солнца на миноносец «Буйный», тот самый знаменитый «Буйный», который месяц спустя совершил трудный подвиг, пристав под огнем неприятеля, на зыби, к изуродованному борту горящего как жаровня агонизирующего «Суворова» и сняв с него тяжелораненого адмирала Рожественского и уцелевшие остатки его штаба.

В назначенный час я явился на миноносец и представился его командиру – капитану 2-го ранга Н.Н. Коломейцеву, известному во флоте сподвижнику и участнику арктической экспедиции несчастного барона Толля.

С заходом солнца снялись с якоря и вышли в море с тремя другими миноносцами, назначенными в ночной дозор. Придя на назначенное нам место, уменьшили ход и стали бродить взад и вперед в назначенном нам секторе. Мне, конечно, пришлось стоять «собаку»[95]. Впрочем, на этот раз вахта выдалась не такой уж тяжелой и неприятной: во-первых, режим на миноносце далеко не был таким суровым, как на нашем корабле, и вахтенный начальник имел право даже курить – о, роскошь! – на вахте, а, во-вторых, мое одиночество делил такой интересный собеседник, как командир миноносца – капитан 2-го ранга Коломейцев; ночь к тому же была очень светлая, тихая, видимость отличная.

Н.Н. Коломейцев, бывший командир «Зари»[96], рассказывал мне о своих приключениях после того, как судно это потерпело крушение в Ледовитом океане.

Когда выяснилось тяжелое положение корабля и неизбежность зимовки, в том самом месте, где судно было затерто льдами, решено было попытаться добраться до ближайшего поселения, откуда можно было бы дать знать о тяжелом положении экспедиции и просить помощи. Тогда возник горячий спор между начальником экспедиции – бароном Толлем и командиром судна относительно того маршрута, который следовало избрать экспедиции, посылаемой с этой целью. Коломейцев предлагал идти вдоль берега океана и, дойдя до устья реки, подниматься по льду ее вверх по течению до ближайшего на реке поселка. Барон Толль настаивал на том, чтобы экспедиция шла напрямик через тундру. Ни тому, ни другому не удалось убедить противную сторону стать на свою точку зрения, и дело кончилось открытым разрывом между начальником экспедиции и командиром его корабля. В результате – оба тронулись в путь, каждый по избранному им маршруту.

Коломейцев пустился в путь в сопровождении одного лишь казака, погрузив на сани, везомые собаками, инструменты и провизию. После невероятных трудов и приключений в стиле романов Джека Лондона, на сороковой день после того, как он покинул «Зарю», Коломейцев благополучно добрался до ближайшего населенного пункта. Что же касается барона Толля, то этот исчез бесследно в необозримых тундрах. Несколько экспедиций, отправленных на поиски несчастного путешественника, вернулись ни с чем, не найдя никаких следов его.

С первыми лучами солнца миноносец вернулся в Камранг, и я перебрался к себе на корабль.

В одну из следующих ночей мне пришлось идти в ночной дозор уже на нашем минном катере. Задача катеров в Камранге не ограничивалась одним лишь дозором в заранее отведенном месте при входе в бухту; прежде чем стать на сторожевой пост, катера должны были обойти и тщательно обследовать многочисленные бухточки, которыми были изрезаны берега большой бухты.

Дозорная ночь в Камранге запечатлелась у меня в памяти благодаря одному любопытному происшествию, которое заслуживает быть отмеченным.

Мы совершали обычный обход береговых бухточек, торопясь дойти до назначенного нам места у выхода из бухты до наступления полной темноты, чтобы успеть засветло ориентироваться и осмотреться. Следом за нами бежал минный катер с «Бородино».

Наступили уже короткие тропические сумерки, когда мы, закончив осмотр последней глубокой бухты, вышли оттуда и направились уже прямо к выходу в море.

Идущий за нами бородинский катер в это время входил в ту же бухту и вскоре скрылся за прикрывшим его высоким лесистым мыском.

В отличие от прежних дозоров, ввиду серьезности положения и близости неприятеля, в Камранге в ночные дозоры на катерах ходило по два офицера. На этот раз со мной был мичман Бубнов. Мы сидели с ним на машинном кожухе, любуясь красотой тропического вечера и экзотическими пейзажами, открывавшимися перед нашими взорами, точно на кинематографическом экране. Мы уже довольно далеко отошли от последней бухточки, как вдруг Бубнов насторожился и, мгновение спустя, спросил меня:

– Ты слышал выстрел?

Я ответил, что не слышал никакого выстрела, но Бубнов продолжал настаивать, что он отчетливо слышал выстрел.

– Но откуда, по какому направлению? – спросил я.

– Как раз позади, по тому направлению, где осталась бухточка и где должен быть бородинский катер.

– В таком случае, не случилось ли чего с бородинцами? Что они там делают до сих пор? Ведь они давно уже должны были выйти из бухточки!

– Надо вернуться, – решительно сказал Бубнов и, не ожидая моего на то согласия, будучи старше меня, отдал приказание рулевому, и мы побежали обратно.

Когда мы вновь вошли в незадолго перед тем покинутую бухту, то увидели в сумерках догоравшего дня бородинский катер крепко усевшимся на мели и разбивающуюся о его корму волну прибоя. Голая команда работала в воде, кто по грудь, кто по горло, стараясь стащить катер с мели.

Осторожно, чтобы не сесть самим, мы подошли к нему, насколько нам позволяла глубина, после чего один из бородинских матросов вплавь доставил нам конец со своего катера. Получив буксир, мы закрепили его у себя за кормой и, развивая постепенно ход до полного, стащили их на чистую воду при громких криках «ура» бородинской и нашей команд.

Став борт о борт с бородинским катером, мы ожидали, пока он приведет все у себя в порядок, и слушали рассказ его командира о том, каким образом он уселся так плотно на мели.

– Спасибо вам за вашу помощь, – заключил он свой рассказ, – не приди вы, я уж и не знаю, как и выцарапался бы из беды. Что я ни предпринимал, ничего не помогало; а на несчастье, начался и отлив. Пришлось бы до завтрашнего дня лежать на песке…

– Хорошо, что я услышал ваш выстрел, – заметил Бубнов, – ведь мы уже были далеко от вас, когда повернули.

– Какой выстрел? – удивился бородинский офицер.

– Как какой? Да ваш же.

– Да мы и не думали стрелять. Когда я убедился, что своими средствами мне с мели не сойти, я считал вас уже так далеко, что мне и в голову не приходило, что вы могли услышать наши выстрелы…

– И тем не менее я отчетливо слышал ружейный выстрел, правда, лишь я один, и как раз по направлению этой проклятой бухты. Таким образом, это было внушением на расстоянии и на расстоянии довольно длинном. А теперь до свидания и счастливого плавания. Надо торопиться идти на место, а то совсем уже темно становится, – и, дав полный ход, мы понеслись к выходу из бухты.

Это приключение дало нам превосходную тему для беседы, что было как нельзя более кстати, ибо нам предстояла длинная, бессонная ночь.

В один из последних дней нашего пребывания в Камранге в нашей кают-компании произошло событие, полное глубочайшего трагизма для одного из ее членов и разбившее в несколько мгновений сладкие иллюзии у остальных.

Не помню уже, при каких обстоятельствах среди наших транспортов оказался пароход «Эридан», груженный провизией, от услуг которого адмирал решил отказаться в Камранге же, приказав в кратчайший срок разгрузить его от его запасов, распределив их по судам эскадры. Приказ этот произвел у нас настоящую сенсацию, ибо мы знали, что обширные трюмы «Эридана», что называется, ломились от запасов съестного и напитков. Эти последние, впрочем, интересовали нас мало; зато, когда наш ревизор – Степа Бурнашев, большой гурман – передавал нам Бог весть откуда добытые им точные сведения, что среди эридановских запасов можно было найти целые ящики даже консервированной дичи, то у насидевшихся на сомнительного уже качества отечественной солонине офицеров в буквальном смысле текли слюнки.

Сенсационное известие о распределении груза «Эридана» между судами эскадры, распространившееся сначала в виде слуха, вскоре получило подтверждение в виде приказа адмирала, в котором предписывалось в определенный час прислать шлюпки с командами для разгрузки парохода в наикратчайший срок.

К назначенному часу от нашего корабля отвалил баркас со штурмовой колонной под начальством нашей «мамаши»[97] – прапорщика по морской части Андреева-Калмыкова. Точно, минута в минуту, начался штурм «Эридана» облепившими его шлюпками со всех судов эскадры.

Пока баркасы, катера и шестерки, стоявшие у борта «Эридана», принимали в себя со всех стрел парохода мешки и ящики всех сортов и величин, в нашей кают-компании царило радостное и нетерпеливое возбуждение. Говорили только о том, что нам привезет «мамаша». В мечтах проголодавшейся и расфантазировавшейся молодежи наш баркас рисовался в виде гастрономического магазина Елисеева, идущего к нам под дружными ударами двенадцати пар весел. От времени до времени кто-нибудь из особенно нетерпеливых выбегал наверх и направлял бинокль на далекий силуэт «Эридана», облепленный шлюпками, чтобы удостовериться – там ли еще наш баркас.

Наконец в кают-компании раздался столь нетерпеливо ожидаемый доклад вахтенного, доложившего Арамису:

– Ваше Высокоблагородие, баркас возвращается.

Все бросились наверх и, вооружившись биноклями и трубами, вперили взоры по тому направлению, откуда под мало дружными ударами весел (известно ведь, что самые скверные гребцы – это баркасные) медленно подвигался в нашу сторону тяжело груженный баркас.

Когда он подошел поближе, у большинства наблюдавших за ним офицеров сердце захолонуло от радости: он был загружен буквально чуть не до буртиков; гора ящиков возвышалась даже над банками, и на этой горе, гордо подбоченившись, шевеля своими черными усами и строго поглядывая на нас, сидела «мамаша».

Как только баркас пристал к трапу, Арамис распорядился снести ящики в кают-компанию и послать туда плотника с инструментами. Как только появился этот последний, немедленно же было приступлено к вскрытию ящиков. Вот, наконец, вскрыт первый ящик. Взоры офицеров с напряженным любопытством впились в его содержимое, задние поднимались на носки и заглядывали через плечи впереди стоящих. В ящике, в безукоризненном порядке, каждая в соломенном чехле, был уложен ряд бутылок. В бутылках оказался «amer picon»[98]. На лицах офицеров показались недовольные гримасы и кто то заметил:

– Целый ящик amer picon. Г-м. Многовато и неинтересно. Открывай следующий.

Вот вскрыт следующий. В безукоризненном порядке, каждая в соломенном чехле, ряд бутылок. В них тоже оказался amer picon. Восклицания становятся энергичнее:

– Два ящика с amer picon! Это уже слишком! Что за черт! Открывай дальше!

Вскрыт третий ящик: в безукоризненном порядке, и т. д. (см. выше).

– Опять?! К черту amer picon! Мамаша, что это значит? Вы что же это, издеваетесь над нами?

На лице «мамаши» попеременно отражается ряд самых разнообразных чувств: изумления, ужаса, растерянности, конфуза…

– Господа, – бормочет она, – я не виноват… Если бы вы видели, что творилось в трюме «Эридана»… Это был настоящий ад! Разве можно было там выбирать ящики? Каждый хватал, что попадалось ему под руки… По-видимому, в том углу, которым мы завладели, и, верьте, с огромным трудом, – был погружен этот проклятый amer picon…

– Да ладно уж! Чего там оправдываться, – перебивают его возмущенные голоса, – а еще «мамаша»! Нашли тоже, кого послать! А ты чего стоишь, разиня рот? – попадает сгоряча ни в чем неповинному плотнику, – открывай дальше!

Но, увы! С каждым вновь вскрываемым ящиком возмущение офицеров шло, все нарастая, и достигло своего апогея с последним вскрытым ящиком, в котором нашим возмущенным взорам представилась та же картина: в безукоризненном порядке, в соломенных колпачках, ряд бутылок с amer picon…

Чувство элементарной скромности заставляет меня опустить занавес и скрыть от читателей те реплики, которые пришлось услышать нашей бедной «мамаше». С моей стороны отнюдь не будет преувеличением сказать, что она была близка к самоубийству.

И действительно, было от чего прийти в отчаяние: этого никчемушного напитка у нас оказалось столько, что мы могли снабжать им все 45 кораблей нашей эскадры в течение целого года, оставив достаточный запас для идущей к нам на присоединение эскадры адмирала Небогатова. Во всяком случае, можно было с уверенностью сказать, что у самого Елисеева, в его огромном гастрономическом магазине в Петербурге, никогда не было такого запаса amer picon, как на эскадренном броненосце «Орел» в апреле месяце 1905 года.

Слабая надежда произвести товарообмен с прочими кораблями эскадры рассеялась как дым, ибо эскадра на следующий после этого памятного происшествия день снялась с якоря и вышла в море.

На следующий же день по прибытии нашем на камрангский рейд в бухту вошел французский крейсер под контр-адмиральским флагом. На нем прибыл командующий французской эскадрой в индокитайских водах – контр-адмирал de Jonqieres. Обменявшись визитами с нашим адмиралом, французский адмирал снялся с якоря и оставил нас в покое. Мы и не ожидали иного, зная, что в лице контр-адмирала de Jonqieres мы имели верного друга России и русских.

Впрочем, наш покой на этот раз был непродолжителен. Как на нашего бедного Зиновия давил, несмотря на дальность отделяющего нас расстояния, С.-Петербург, так, по-видимому, на de Jonqieres давил его Париж. Хотя пустынная бухта Kam-Rahn мало чем отличалась от мадагаскарской бухты Nossi-be, японцы относились к стоянке нашей в первой далеко уже не с таким благодушием и индифферентностью, как во второй. Поддержанные своими верными союзниками – англичанами, японцы заявили протест перед французским правительством против нарушения нами международного права, оставаясь на якоре во французских территориальных водах более 24 часов. Парижу не оставалось ничего другого сделать, как приказать своему адмиралу в Кохинхине предложить своим бедным союзникам покинуть Камранг.

С этим-то неприятным поручением адмирал de Jonqieres вторично появился на своем крейсере в Камранге. Нам, в свою очередь, оставалось только подчиниться законному требованию хозяина, «честью» просящего своих гостей удалиться.

С другой стороны, у адмирала Рожественского было категорическое приказание из Петербурга ожидать присоединения к нему эскадры Небогатова. Положение бедного Зиновия оказалось более чем затруднительным: с одной стороны – нельзя оставаться, не нарушая нейтралитета Франции, с другой стороны – нельзя идти вперед, не дождавшись прихода Небогатова. Наш адмирал вышел из этого положения следующим образом: оставив транспорты в бухте, он вывел все боевые суда в море, и мы принялись «утюжить» малым ходом китайские воды вне территориальных вод Франции, но и неподалеку от бухты, прикрывая собою наши транспорты. Этим, вместе с тем, достигалась и некоторая экономия в расходовании драгоценного угля, ибо хотя транспорты-то не тратили его в бесцельном бродяжничестве взад и вперед в открытом море.

Чтобы еще более сократить расход топлива, эскадра днем обычно стояла с застопоренными машинами и лишь ночью принималась бродить самым малым ходом.

День за днем томительно текло время, а об отряде адмирала Небогатова не было ни слуху ни духу.

Как ни был, благодаря всем описанным мероприятиям, доведен до минимума расход угля, мы все же тратили его неизмеримо больше, нежели оставаясь на якоре, так как в открытом море, ввиду возможной встречи с неприятелем, мы обязаны были держать под парами полное число котлов.

Таким образом, наступил момент, когда необходимо было подумать о возобновлении запаса топлива на судах эскадры, превратившихся в летучих голландцев.

Адмирал почему-то не пожелал на этот раз грузиться углем в море и повел эскадру в одну из соседних с Камрангом бухт, в совершенно уже пустынную бухту Ван-Фонг, без каких бы то ни было населенных пунктов, и, следовательно, без этого ненавистного нам телеграфа, который причинял нам столько хлопот и неприятностей, заставляя думать, что поговорка – «нет худа без добра» может быть справедлива и в перевернутом виде: «нет добра без худа».

Но судьба, по-видимому, решила категорически быть мачехой злосчастной русской эскадре: на второй же или третий день после того, как мы втянулись в довольно неудобную, надо отдать ей справедливость, бухту Ван-Фонг, по какой то глупой случайности, нас открыл в ней адмирал de Jonqieres и очень вежливо попросил нас о выходе.

Мы так же вежливо и покорно удалились, но едва только дым французского крейсера скрылся на горизонте, по направлению к Сайгону, как мы немедленно же вернулись обратно.

Эта комедия повторялась несколько раз, с той только разницей, что мы не ожидали просьб о выходе, а с глубокой покорностью судьбе сами снимались с якоря, как только на горизонте появлялся «Guichen» или «Descartes» (адмирал de Jonqieres приходил на одном из этих крейсеров). Он обычно не спешил и шел небольшим ходом, как бы умышленно давая нам время убраться из бухты до его туда прихода, что, впрочем, не всегда нам удавалось сделать – очень уж нас было много, – и несколько раз случалось, что французский крейсер уже входил в бухту в то время, как из нее выходили еще наши задние корабли.

Бедный de Jonqieres! Я глубоко уверен, что он искренно жалел, что был зряч на оба глаза и не мог повторить исторического жеста Нельсона в Копенгагенском сражении[99], чтобы иметь право сообщить в Париж, что он не видел русской эскадры в Ван-Фонге.

Это время нашего шатания у берегов Аннама может быть охарактеризовано периодом угасания духа. Даже удивительная энергия и железная сила воли адмирала Рожественского были уже бессильны что-либо сделать, чтобы поднять настроение подчиненных ему людей, которое неуклонно падало с каждым днем. Силы человеческие, и физические и нравственные, имеют свои пределы, к которым мы подошли вплотную у берегов Кохинхины.

Но всему приходит конец. Пришел конец и нашему душу выматывающему блужданию вокруг да около недоброй памяти бухты Ван-Фонг. В один прекрасный день по кораблям эскадры пронесся слух, что получено известие о проходе адмиралом Небогатовым Малаккского пролива, о выходе его отряда в Китайское море и о том, что в самое ближайшее время, измеряемое уже не днями, а часами, можно ожидать присоединения его к нам.

Мы находились в открытом море после только что полученной очередной мольбы de Jonqieres убираться вон из Ван-Фонга, когда адмирал наш отрядил две пары крейсеров и послал их с поручением попытаться перехватить отряд адмирала Небогатова и направить его на присоединение к нам. В тот же самый день нам удалось установить контакт с небогатовским отрядом по радиотелеграфу, а вечером, наконец, состоялось и соединение эскадр.

Одного лишь взгляда на старые посудины пришедшего отряда было бы достаточно даже не моряку, чтобы оценить по достоинству подкрепление, полученное адмиралом Рожественским, и убедиться в том, что один лишь поход, сделанный ими форсированным маршем от Либавы до Аннама, при демонстративном негостеприимстве нейтральных держав и отсутствии своих собственных баз по пути, был уже выдающимся для них подвигом.

В голове отряда, под флагом его командующего, контр-адмирала Небогатова, шел ветеран русского флота – эскадренный броненосец «Император Николай I», с такими смешными, старыми, короткими пушками. За ним поспешали, попыхивая из своих тонких труб, маленькие, еле возвышающиеся над водой броненосцы береговой обороны – «Апраксин», «Сенявин» и «Ушаков». Их сопровождал крейсер «Владимир Мономах», корабль еще старее броненосца «Николай I», постройки восьмидесятых годов, некогда – самый сильный корабль в мире и гордость русского флота, вызывавший завистливую ревность «владычицы морей» – Англии[100], но, увы, во времена весьма отдаленные.

Когда эти старики и ветераны проходили мимо кораблей нашей эскадры, наши команды приветствовали их громким «ура», но это «ура» выражало скорее привет старым знакомым, нежели радость от полученного подкрепления.

Эскадра наша, как обычно, днем стояла с застопоренными машинами, и лишь отдельные корабли от времени до времени приходили в движение, чтобы сохранить свое место в строю. Отряд Небогатова, обогнув хвост эскадры, вновь прошел вдоль кильватерной колонны броненосцев и, дойдя на своем «Николае» до траверза «Суворова», также застопорил машины. Затем мы увидели отвалившую от его борта шлюпку, направившуюся к «Суворову»: это адмирал Небогатов являлся адмиралу Рожественскому. Визит продолжался недолго. Шлюпка с «Николая» вернулась вскоре обратно, после чего вновь пришедшие корабли отделились от нас и пошли в указанную им бухту, еще несколько к северу от Ван-Фонга, чтобы погрузиться углем и провизией и привести себя насколько возможно в порядок после долгого форсированного марша и в предвидении дальнейшего, все еще длинного похода.

На этот раз судьба нам благоприятствовала. Верный страж и охранитель французского нейтралитета – адмирал de Jonqieres – оставался в Сайгоне и не показывался на нашем горизонте, дав возможность вновь пришедшим кораблям привести себя в порядок.

В продолжение тех нескольких дней, которые понадобились небогатовским судам, чтобы приготовиться к походу, мы оставались в море.

Прошли и эти томительные дни, небогатовские «самотопы» выплыли из своего убежища и, соединившись уже окончательно с нами, образовали «третий дивизион броненосцев». Теперь ничто уже нас не задерживало. Ждать больше уже было некого и нечего.

И – Вторая тихоокеанская эскадра тронулась в последний путь. В книге судеб ее перевернулась еще одна страница и открылась новая, жуткая и последняя…

Еще во время нашего долгого бродяжничества вдоль берегов Аннама адмирал начал отсылать часть сопровождавших нас до того транспортов, по мере их разгрузки, в Сайгон, поручая их на переходы от Камранга до Сайгона охране крейсеров. Таким образом, к моменту нашего ухода из Кохинхины мы отчасти освободились от этих очень полезных на длинных походах, но весьма обременительных и никчемушных при встрече с неприятелем спутников, оставив при эскадре лишь самое необходимое на предстоящий нам довольно еще длинный, последний переход число транспортов. Я имею, конечно, в виду транспорты чисто коммерческие, ибо военные, как «Анадырь», «Иртыш» или транспорт-мастерская «Камчатка», были неразрывно связаны с эскадрой и должны были сопровождать ее до самого Владивостока. Кроме своего главного назначения – снабжать нас углем, транспорты оказывали нам неоценимую услугу, буксируя на длинных переходах наши миноносцы.

Последнее плавание от берегов Кохинхины до неприятельских вод ничем не отличалось от нашего перехода через Индийский океан: те же частые остановки вследствие поломок механизмов на том или ином корабле, те же погрузки угля в открытом море с баркасов и шаланд, погрузки, во время которых сильно отставал от нас отряд адмирала Небогатова, значительно менее нас натренированный в работах этого рода.

Как бы там ни было, мы приближались медленно, но верно к заветной цели нашего томительного пути.

Однажды ранним утром, не успел я как следует разоспаться после «собаки», как был разбужен вестовым, доложившим мне, что меня требует наверх Арамис.

– В чем дело? – спросил я, торопливо одеваясь.

– Не могу знать, а только вся эскадра стоит…

Действительно, вместо размеренного стука машины сверху доносился характерный шум и суета, обычные при спуске одной из наших крупных шлюпок. Через несколько минут я уже поднимался на кормовой мостик, откуда Арамис самолично распоряжался спуском на воду баркаса.

– Приготовьтесь отправиться с командой, которую я вам дам, на вот тот английский пароход. По прибытии туда явитесь в распоряжение старшего из офицеров, которого там найдете, – приказал мне Арамис.

Взглянув по направлению, куда указал рукой Арамис, я увидел довольно большой, грязный, с пятнистым бортом, сильно груженный пароход, на кормовом флагштоке которого развевался английский коммерческий флаг.

Еще несколько минут спустя я уже шел на баркасе к задержанному пароходу. Проходя у него под кормовым подзором, я прочел крупную надпись полукругом – «Oldhamia» и ниже один из английских портов приписки.

Поднявшись на палубу парохода, я нашел на нем много наших людей, прибывших ранее меня с других кораблей эскадры. Открывались трюмы, прогревались лебедки – пароход, казалось, готовился к разгрузке. Между нашими командами в белом рабочем платье темным пятном выделялась группа столпившихся на спардеке людей, одетых в самое разнообразное рванье. Это была команда парохода, которая вскоре же после моего прибытия была отправлена на одно из наших судов.

Кто-то из офицеров, прибывших, как и я, на «Oldhamia», высказал свое глубокое убеждение, что пароход гружен не только ящиками с керосином, как гласили его документы, но и кое-чем посерьезнее и значительно тяжелее. Пароход шел в Японию, и, по всей вероятности, в его трюмах, на самом дне, уложены снаряды, а может быть, и пушки.

– Помилуйте, – волновался солидный прапорщик из коммерческих моряков, – уж я-то знаю, о чем говорю! Ушел, подлец, в воду ниже ллойдовской марки, а говорит, что в его трюмах, кроме ящиков с керосином, ничего больше нет! Да и трюмы, к тому же неполные! Да наполни он все трюмы этим грузом, ллойдовская марка всегда будет видна и не уйдет под воду. У него обязательно должно быть на дне трюмов что-нибудь тяжелое…

Наше любопытство разгорелось еще больше, когда отправлявший пароходную команду офицер сказал нам, что один из английских матросов, перед тем, как сесть в шлюпку, шепнул ему: «Поищите-ка в кормовом трюме».

С него мы и начали. Выгружаемые ящики складывались на палубе же, один над другим. Впрочем, разгрузка продолжалась недолго: вся палуба уже была загружена ящиками, а мы не добрались еще и до половины трюма. Больше складывать уже было некуда. Адмирал приказал убрать обратно в трюм выгруженные ящики, назначить на пароход призовую команду, погрузить его углем и послать во Владивосток, где уже призовой суд должен был разобраться в тайне парохода «Oldhamia».

Капитаном парохода назначен был прапорщик Трегубов, немолодой уже офицер из коммерческих моряков. Призовую команду отрядили от себя по нескольку человек большие корабли. После того, как воздвигнутые на его палубе горы ящиков с керосином были убраны снова в трюм и на пароходе все снова было приведено в порядок, с ним ошвартовался борт о борт один из наших транспортов-угольщиков, чтобы снабдить его достаточным запасом угля, так как его новый капитан решил, для безопасности, вести пароход кружным путем, огибая Японию с востока, что значительно удлиняло путь, тогда как у «Oldhamia» имелся запас угля всего лишь до Нагасаки.

Погода была тихая, море спокойно, и оба ошвартовленные парохода могли дать ход и идти вместе с эскадрой, пока продолжалась погрузка угля, после чего «Oldhamia» отделилась и, напутствуемая пожеланиями счастливого пути, в виде сигнала, поднятого на мачте «Суворова», пошла своей дорогой[101].

На параллели Шанхая адмирал распрощался с остававшимися еще с нами транспортами под коммерческим флагом и послал их в этот порт, где они должны были ожидать дальнейшего хода событий и в зависимости от этого распоряжений адмирала уже из Владивостока.

С этого момента при эскадре осталось всего пять кораблей, не несших военного флага, которые должны были разделить участь эскадры, сопровождая ее до самого Владивостока. Это были: огромный транспорт «Корея», имевший в числе прочего груза много запасных частей для судов эскадры, затем – два госпитальных судна – «Орел» и «Кострома», пришедшая с отрядом Небогатова, и, наконец, два сильных буксира и вместе с тем спасательных парохода с могучими водоотливными средствами – «Русь» и «Свирь».

Приблизительно на параллели Шанхая же распрощались мы и с четырьмя нашими вспомогательными крейсерами: «Кубань», «Терек», «Днепр» и «Рион»[102]. Их миссия заключалась в крейсерстве в Тихом океане, по восточную сторону Японии, с тем, чтобы, действуя на путях Япония – Америка и уничтожая военную контрабанду, привлечь вместе с тем на себя внимание и заставить предположить японское командование, что русская эскадра избрала путь, огибая Японию с востока.

После ухода от нас этих крейсеров с нами остался всего один лишь вспомогательный крейсер «Урал», необходимый нам тем, что на нем был самый могучий и самый исправный аппарат беспроволочного телеграфа.

Облегчив, таким образом, свою эскадру, адмирал Рожественский решительно направился в Корейский пролив.

На одной из последних остановок эскадры для погрузки угля по кораблям был развезен приказ адмирала с последними инструкциями о бое, которого уже можно было ожидать со дня на день.

Моя батарея, превратившаяся на последнем переходе, как то бывало неоднократно и раньше, в угольную яму, была уже очищена от угля, все было приведено в порядок, и мои шесть 75-миллиметровых пушек могли в любой момент вступить в разговор, когда 13 мая эскадра подходила к проливу.

Погода пасмурная и, несмотря на довольно свежий ветер, туманная. На ночь мы приняли все меры предосторожности против минных атак, ибо входили уже в пролив между островом Цусима и Японией: вся орудийная прислуга, разумеется, на своих местах у пушек, половина экипажа бодрствует.

Прошла спокойно и эта ночь, не принесшая нам ничего нового, кроме многочисленных, явно японского происхождения, телеграмм, принимаемых нашими телеграфными аппаратами. Наступил туманный рассвет памятного дня 14 мая.

В этот день моя вахта приходилась от 4 до 8 часов утра. Было около 7 часов, когда мы увидели идущий нам навстречу полным ходом вспомогательный крейсер «Урал», один из наших разведчиков, место которого в походном строю эскадры было впереди нее. На его мачте развевался сигнал «Вижу неприятеля».

Почти в то же время наши сигнальщики тоже рассмотрели неприятельский корабль: на правом крамболе, в расстоянии каких-нибудь 60 кабельтовых, из мглы, покрывавшей горизонт, вдруг обрисовался красивый силуэт двухтрубного японского крейсера, в котором мы без труда признали легкий крейсер «Идзуми». Это был, очевидно, один из разведчиков японского флота.

Я смотрел, не отрывая бинокля от глаз, на этот далекий силуэт, не будучи в состоянии отвести взора и чувствуя страшное волнение, вернее, целую гамму чувств из любопытства, радости, смущения и даже недоумения.

– Неприятель! Я вижу неприятеля, – мелькало у меня в голове, и мне казалось странным до абсурда, что вот, потому только, что на гафеле этого корабля развевается такой же белый флаг, как и у нас, но на нем вместо синего Андреевского креста красное солнце с расходящимися лучами, поэтому только я уже имею право стрелять в него, убивать находящихся на нем людей, и это не только мое право, но и мой долг.

«Идзуми» некоторое, довольно продолжительное время смело шел курсом, параллельным нашему, на расстоянии, досягаемом не только нашей крупной, но и средней артиллерией. Соблазн и искушение послать ему доброе приветствие испытывали в одинаковой степени все наши корабли, ибо мы видели, как впереди и сзади нас, на наших соседях, при появлении «Идзуми» угрожающе зашевелились башни и пушки правого борта, грозно приподнявшись, направились в сторону не в меру любопытного и дерзкого японца. Но «Суворов» упорно молчал, а без сигнала адмирала никто не смел открывать огня.

С «Идзуми» должны были прекрасно видеть направленные против него многочисленные орудия, и там, по-видимому, сочли за благо не искушать нас более, ибо японский крейсер вскоре изменил свой курс и скрылся на горизонте в тумане.

В 8 часов я сменился с вахты и спустился в кают-компанию. Завтрак проходил при общем приподнятом настроении, все чувствовали и знали, что решительный момент приближается. Мы еще сидели за столом, обсуждая самым живейшим образом нашу грядущую встречу с главными силами японского флота, как сверху донеслись звуки боевой тревоги.

– Уже, идут! – думал я, направляясь бегом к себе в батарею. Но это еще не были главные силы японского флота. Решительный час еще не наступил. Пока это был отряд старых японских крейсеров типа «Итсукушима», ветеранов японо-китайской войны. Отряд этот появился из тумана по левому борту от нас и, помаячив короткое время у нас на виду, вновь спрятался за стеной тумана. Видимость в тот день не превышала каких-нибудь пяти или шести миль, так что корабли, появлявшиеся в поле нашего зрения, сразу же оказывались в сфере досягаемости нашей крупной и средней артиллерии. Но «Суворов» упорно молчал: адмирал не желал тратить по мелочам драгоценные снаряды в ожидании приближающегося момента решительного боя.

Но искушение послать привет наглецам – японским разведчикам, столь дерзко наблюдающим за нами, было так велико, что когда, около 11 часов утра, по тому же направлению, по которому появились и скрылись крейсера типа «Итсукушима», вдруг вышли из тумана четыре новых крейсера, из нашей средней левой 6-дюймовой башни произошел нечаянный выстрел и сразу же по всей линии наших броненосцев заблистали огни и загремели выстрелы.

Японцы – это был отряд новых легких крейсеров, так называемые «собачки», прозвище, данное им нашей Первой Тихоокеанской эскадрой, потому что их появление обычно предшествовало появлению главных неприятельских сил, – сразу же повернули «все вдруг» на 90° и, отстреливаясь из кормовых орудий, стали уходить. Но прежде чем они успели укрыться за стеной тумана, огонь с нашей стороны прекратился по лаконическому сигналу адмирала, поднятому на «Суворове»: «Не тратить снарядов».

На баке пробило 6 склянок (11 часов), и мы пошли завтракать.

Странная подробность: наряду с мельчайшими деталями, запечатленными с точностью фотографического аппарата моей памятью, из впечатлений первой половины этого памятного дня, наш последний общий завтрак – вдвойне торжественный, так как, кроме знаменательности по своей встрече с неприятелем, день 14 мая был праздничным днем Коронования Их Величеств, – не оставил в памяти моей ни малейших следов.

Я крепко спал у себя в каюте (вот она, сила привычки: несмотря на ожидавшуюся с минуты на минуту встречу с главными силами неприятеля и решительный бой, мы не могли не использовать остающееся время, чтобы, как говорили мичмана, не «придавить подушки»), когда был разбужен резкими звуками горна, игравшего боевую тревогу. Открыв глаза, я взглянул на часы и, весь еще во власти сна, не отдавая себе отчета в действительности, с удивлением подумал, увидев, что часы показывают начало второго часа:

– Что за чертовщина?! Нашли время устраивать артиллерийское учение… – но сейчас же подскочил как на пружинах, осознав действительное значение услышанного сигнала.

– Да ведь это же бой, – мелькало у меня в голове, когда я торопливо влезал сразу обеими руками в рукава кителя. За стенкой каюты слышался топот бегущих по трапам ног, щелканье каютных дверей, весь тот характерный шум короткой, быстро проходящей суматохи, происходящей в первые моменты по пробитии тревоги на военном корабле. Когда я прибежал к себе на батарею, там все уже было готово: все люди были на своих местах, пушечные порта открыты, у каждого орудия висело по нескольку тележек со снарядами. В обеих батареях правого и левого борта царило глубокое молчание, какая-то зловещая тишина, нарушаемая лишь характерным тиканьем стрелок электрических указателей прицела и целика.

Между двумя центральными башнями 6-дюймовых орудий я встретил командира батареи, симметричной моей, но правого борта, – мичмана Сакеллари. Я лишь взглянул на него вопросительно, не произнося ни слова. В моменты сильнейшего нервного напряжения люди умеют понимать друг друга без слов.

– Отсюда еще ничего не видно, – ответил он, – должно быть «их» видно с мостика.

Что «их» было видно с мостика, в этом не было никакого сомнения, ибо стрелка указателя дистанции торопливо двигалась по циферблату, указывая быстрое сближение с целью.

Так прошло несколько томительных минут или секунд – в такие моменты оценка текущего времени на глаз вещь совершенно невозможная, – когда вдруг послышался голос Сакеллари:

– Вот! Вон они! Все! – И я увидел моего приятеля высунувшимся в один из портов своей батареи и смотрящим куда-то вперед.

– Тебе, значит, начинать, – сказал я, присоединяясь к нему и высовываясь тоже наружу, чтобы рассмотреть, что творится в море.

Но с первого же взгляда я убедился, что, хотя неприятельская эскадра и появилась с правого борта, но начинать придется мне, а не Сакеллари: на нашем правом крамболе были видны, хотя и в тумане, но уже довольно ясно, японские броненосцы и броненосные крейсера. В безукоризненной кильватерной колонне, с короткими между кораблями интервалами, большим ходом, судя по бурунам под форштевнями, японские корабли шли на пересеку нашего курса, с явным намерением выйти нам на левую сторону. На их мачтах развевались стеньговые флаги огромной величины; несмотря на туманную дымку, были отчетливо видны на белом фоне ярко красные круги с широкими, расходящимися во все стороны лучами.

Я вернулся к себе в батарею как раз в тот момент, когда далеко впереди громыхнул первый выстрел «Суворова» и почти следом за ним задрожал и наш «Орел» от своего первого залпа. С этого момента вакханалия орудийной стрельбы не прекращалась уже ни на одно мгновение.

Я выглянул в один из портов батареи: вся японская кильватерная колонна уже была у нас с левого борта и поворачивала последовательно на параллельный нам курс. Головные корабли уже закончили поворот и отвечали на наш огонь; вспышки выстрелов часто опоясывали красивые силуэты японских броненосцев. Вдруг я увидел какой-то черный, огромный, продолговатый предмет, летящий в нашу сторону, смешно кувыркаясь в воздухе. Не долетев немного до нас, он упал в море, подняв огромный столб воды и дыма.

– Знаменитые чемоданы[103], – подумал я, отпрянув инстинктивно от порта. Взглянув на циферблат указателя дистанции, я увидел, что стрелка его быстро приближается к цифре 30, т. е. 30 кабельтовых, расстояние, с которого могли начать разговаривать и мои маленькие шесть пушек. Мои комендоры, припав к прикладам, тоже не отрываясь смотрят на стрелки циферблатов. Вот они показывают «тридцать».

– Огонь! – Но я даже не услышал залпа своих орудий. Одновременно с шестью зеленовато-желтыми вспышками, блеснувшими из дул моих пушек, раздался страшный взрыв, потрясший до основания весь броненосец, и вслед за тем на протяжении обеих батарей правого и левого бортов от потолка отделилась густая, черная туча и медленно стала опускаться на наши головы. Я с ужасом смотрел на эту тучу, не понимая, что это могло быть.

Не успела туча опуститься нам на головы, как наверху раздался второй такой же оглушительный взрыв, и вслед за первой тучей стала опускаться вторая.

– Черт возьми, да это же уголь! – сообразил я наконец секрет этого странного явления.

Действительно, это было не что иное, как мельчайшая угольная пыль. Моя батарея всего за несколько дней перед тем освободилась от угля, которым была завалена в продолжении всего нашего последнего перехода. Когда убрали из нее весь уголь и приводили батарею в порядок, как ни тщательно ее мыли, смыть все без остатка не было возможности и во многих местах, недоступных ни швабре, ни струям воды, главным образом в зазорах на бимсах, осталось много мельчайшей угольной пыли. Теперь при каждом попадании в броненосец крупного неприятельского снаряда, взрыв которого сотрясал корабль до основания, эта тонкая пыль стряхивалась сверху и опускалась нам на головы в виде густой черной тучи.

В скором времени моя батарея стала представлять жуткую картину: дневной свет с трудом проникал сквозь сильно погустевший от черной угольной пыли воздух, погустевший до такой степени, что даже ослепительно яркие обычно вспышки орудийных выстрелов казались тусклыми. Находясь посередине батареи, я с трудом различал крайние ее пушки; электрические лампочки были уже совершенно бесполезны, ибо свет их представлялся какими-то мутными, красноватыми пятнами.

Вскоре положение вещей ухудшилось еще более: неподалеку от батареи от взрыва неприятельского снаряда вспыхнул пожар, и к густым тучам угольной пыли присоединились облака дыма. В этой едкой и густой атмосфере не было никакой возможности читать таблицы стрельбы, и не только из за недостатка света, но главным образом потому, что в самом непродолжительном времени моя табличка покрылась густым слоем черной пыли, точно ее окунули в мешок с сажей. Да в ней, впрочем, и не было никакой необходимости, ибо я и с таблицами в руках был бы не в состоянии корректировать стрельбу моих пушек: вокруг броненосца «Шикишима», по которому стрелял наш корабль, а возможно, что и кто-нибудь еще из наших ближайших соседей, взрывались по всем направлениям – и спереди, и сзади, и справа, и слева – огромные столбы воды, подымаемые падением крупных снарядов, и в этом обилии больших фонтанов, при довольно крупной при том же зыби, не было никакой возможности различить всплески снарядов моих маленьких пушек, несмотря на их бешеную скорострельность.

Что же мне оставалось делать? Приостановить стрельбу, выжидая более благоприятных обстоятельств? Такая мысль пришла было на мгновение мне в голову, но я ее сейчас же отбросил, ибо мне показалось чудовищно жестоко обрекать на бездействие моих людей. Да и еще вопрос: удалось ли бы мне оторвать от пушек моих бравых комендоров!

Таким образом, силой обстоятельств на полное бездействие был обречен на первое время лишь я сам. Мне не оставалось ничего иного, как переходить от пушки к пушке, бросая людям короткие фразы, вроде: «Целься лучше, не спеши, проверь прицел», и посматривать на стрелки указателей дистанции, которые все продолжали двигаться в сторону сближения, хотя не с такой уже быстротой, как в начале, приближаясь к цифре 20.

Японцы в буквальном смысле засыпали нас снарядами; взрывы их чемоданов слышались поминутно то вверху, то справа, то слева, даже снаружи, из-за борта, так как они взрывались даже при ударе об воду. Прошло уже более часа с момента попадания в нас первого неприятельского снаряда, а моя батарея была цела, и прислуга не понесла ни одной потери. Хотя и тонкая, всего в 3 дюйма, броня, защищавшая мою батарею, прекрасно сопротивлялась фугасному действию даже японских чемоданов и нигде не была пробита. Разрывы снарядов доносились главным образом сверху, где над верхней палубой борта не имели броневой защиты и легко пронизывались неприятельскими снарядами.

Но были и у меня уязвимые места, и было их целых шесть. Это были довольно широкие порта, куда смотрели мои пушки, и рано или поздно сквозь эти порта и моя батарея должна была принести кровавую дань потерь и разрушений. Наступил, наконец, и этот страшный момент, видеть который, однако, мне не пришлось, так как среди первых жертв средней 75-мм батареи нашего броненосца фигурировал ее командир.

Было около половины третьего, когда я, посмотрев в оптический прицел моей средней пушки № 6, и, к слову сказать, ничего в него не увидев, так как он был запорошен мелкой угольной пылью, отошел от нее, направляясь к следующему орудию. Я успел сделать всего несколько шагов, как услышал за спиной оглушительный взрыв и одновременно с ним страшный удар в спину, от которого потерял сознание…[104]

С этого момента теряется непрерывность нити моих воспоминаний.

Я не собираюсь описывать здесь подробно Цусимского боя. Эта грандиозная трагедия и катастрофа русского флота столько раз уже была описана талантливыми мастерами пера и самими участниками боя, что мой слабый рассказ, слабый тем более, что, как увидит читатель, мне пришлось бы базироваться не на личных наблюдениях, а на документах и рассказах других участников трагедии, мой слабый рассказ, повторяю, не дал бы ничего нового.

– Поднимите его, – послышался голос Гаврилы Андреевича. – Куда вы ранены? – спросил он меня, пока санитары приподымали меня с палубы.

– Спина, – произнес я первое после ранения слово, вернее, прошептал, так как от сильного удара в спину я все еще не мог вобрать в легкие достаточно воздуха, чтобы говорить громко.

– На живот, – скомандовал доктор, – снимите с него китель. Так… Прекрасно… Ничего серьезного, мой дорогой… Много дыр, но ни одной серьезной… Большая потеря крови и ничего особенного, – приговаривал Гаврила Андреевич, копаясь зондом то справа, то слева моей спины, то у поясницы, то у плеча.

– Вот, получите на память, – вдруг произнес он и сунул мне в руку несколько бесформенных осколков, только что вынутых им из моей спины. – У вас еще остается их несколько штук, но это уже мелочь. Мы их успеем повытащить все в более подходящий момент, а теперь нужно освобождать место для других; вон их сколько ждут своей очереди…

Меня быстро забинтовали и положили у одной из переборок перевязочного пункта.

– А, и ты здесь! – услышал я подле себя знакомый голос, в котором признал голос мичмана Щербачева, Я посмотрел в ту сторону и увидел тощую, полураздетую человеческую фигуру с забинтованной головой.

– Как видишь. (Пока я лежал на столе, санитары обмыли мне лицо и руки.) А ты? Ты тоже ранен? Куда?

– В голову, и один глаз к черту! А тебя куда?

– А меня – в спину, – прошептал я и с наслаждением закрыл глаза.

На этом кончаются мои ясные и отчетливые впечатления этого дня; все происходившее после выступает в моей памяти бессвязно, отдельными обрывками, как после какого-то кошмара. Вследствие, по-видимому, большой потери крови, я пребывал в полусонливом, в полуобморочном состоянии, лишь от времени до времени, на короткие сроки приходя в полное сознание, и тогда виденное отчетливо запечатлевалось у меня в мозгу.

Помню суматоху в операционном пункте. Открыв глаза, я увидел, что из трубы вдувного электрического вентилятора к нам в помещение выбрасывается дым и даже пламя. Один из докторов бросается к выключателю и останавливает работу вентилятора[105].

Я обвожу взглядом операционный пункт и с удивлением замечаю, что помещение полно уже до отказу лежащими и сидящими человеческими фигурами, частью – полураздетыми, частью – раздетыми вовсе, с белевшими на разных частях тела повязками.

– Откуда их набралось столько? – лениво шевелится у меня в мозгу. – Да ведь бой-то продолжается, – отвечаю я сам себе, и закрываю опять глаза.

Сверху доносится непрерывный гром орудийной стрельбы…

В один из последующих моментов сознания я открываю глаза и вижу, как один за другим в дверях операционного пункта появляются четыре призрака; они совершенно голы, с белыми, как мел лицами, с несоразмерно открытыми, вылезающими из орбит глазами; кожа на их телах свисает какими-то мелкими, серыми лохмотьями; они дрожат быстрой, мелкой дрожью и, не произнося ни слова, ни стона, подходят и останавливаются перед нашими докторами.

– Обваренные паром, – слышу я голос Гаврилы Андреевича. – Простыни!

Призраков заворачивают в простыни, в моем углу очищают место и кладут их рядышком, одного подле другого, неподалеку от меня.

Я закрываю глаза и вновь погружаюсь в небытие.

Когда я очнулся снова и взглянул туда, где лежали призраки, то их там уже не было. На их месте сидели и лежали другие фигуры с перевязанными головами, руками и ногами.

– А где обваренные? – спросил я тихо своего соседа.

– Да давно уж померли. Господин доктор приказали убрать их, бо тут и живым уж места нема, – сердито ответил мне сосед.

Сверху слышался непрерывный гул орудий…

– Алешка, Алешка, Алешка, Алешка-а-а…

Я вновь открываю глаза. Неподалеку от меня лежит ничком молодой красивый ординарец командира. У него приподнята сзади черепная коробка и видны мозги. Он даже не перевязан, по-видимому, в забытьи, и непрерывно, зычным голосом зовет какого-то Алешку…

Я открываю глаза и не узнаю места, где нахожусь. Это уже не операционный пункт, а какой-то коридор, длинный и узкий, слабо освещенный электричеством. Руки и ноги у меня страшно затекли в моей неудобной позе, на животе. Я делаю движение, чтобы переменить позу, и касаюсь ногами чего-то лежащего позади меня. Оттуда раздался слабый, жалобный стон.

– Осторожно, черт возьми! Сзади тебя командир лежит, – слышу я голос мичмана Бубнова.

Я с трудом поворачиваю голову и вижу маленькую фигурку командира, лежащую скрючившись, на тонком матросском матрасике у меня в ногах. Одновременно я узнаю и место, где мы находимся: это – коридор, прилегающий к операционному пункту, куда нас перенесли, чтобы разгрузить перевязочный пункт. Рядом со мной сидел мичман Бубнов, вытянув свою раненую ногу. Он был первым, сообщившим мне печальные вести о нашей эскадре.

На мой вопрос, который час и почему не слышно больше стрельбы, он сообщил мне, что уже ночь, что дневной бой кончился с заходом солнца, поэтому в данный момент нет стрельбы, но что я ее опять скоро услышу, потому что нас непрерывно атакуют миноносцы. Сообщил он мне, что эскадра наша совершенно разбита, масса кораблей потоплена. Первым пошел ко дну «Ослябя» – наш сосед по корме, потопленный через 45 минут после начала боя.

– А наш первый дивизион: «Суворов», «Александр III», «Бородино»? – спросил я.

– Что с «Суворовым» – не знаю. Наверное, погиб. «Александр III» и «Бородино» перевернулись. Мы единственные уцелели от первого дивизиона.

– А что с адмиралом? Где он?

– Неизвестно. В командование вступил адмирал Небогатов, и мы идем в кильватер «Николаю».

– А куда идем?

– Все тот же курс – NO 23°, во Владивосток.

Я задавал все эти вопросы машинально, и смысл получаемых ответов как-то не доходил до моего сознания, не производя на меня никакого впечатления. Все мои чувства притупились и одеревенели. С тем же чувством тупой и деревянной апатии узнал я о судьбе моих друзей и соплавателей: мой друг Андрей Шупинский, с которым мы прожили душа в душу 10 месяцев в одной каюте, пал одним из первых, убитый наповал осколком снаряда в голову. Нашу «мамашу» – Андреева-Калмыкова – буквально разорвало на части: от него нашли только кусок плеча с погоном. Командир был сначала ранен лишь в шею; когда его несли на носилках на перевязочный пункт, неподалеку разорвался снаряд, и его ранило вторично и уже смертельно – большой осколок снаряда попал в спину и прошел затем сквозь легкое и желудок. Тяжело ранены – Гирс[106], оба «Серафима», лейтенант Славинский, потерявший один глаз, младший штурман Ларионов. Арамис, раненный в голову и шею, после перевязки вернулся в строй и вступил в командование кораблем. Большинство остальных офицеров также были кто ранен, кто контужен, но оставались в строю. Среди команды убитые насчитывались десятками.

О состоянии нашего корабля я даже и не расспрашивал. Много позже, уже в плену, в Японии, мне довелось прочесть описание боя одним японским офицером. Его слова о нашем броненосце сохранились у меня до сих пор дословно в памяти: «Когда мы взошли на броненосец “Орел”, мы сами пришли в ужас от результатов нашей же стрельбы».

Эта ночь, проведенная в коридоре, прилегающем к операционному пункту, была бы настоящим кошмаром, от которого седеют люди, если бы не глубочайшая апатия и одеревенелость чувств, овладевшие мной и как бы забронировавшие меня от внешних впечатлений. Распростертый прямо на стальной палубе в неудобной позе, неизменно на животе, я не мог пошевелиться, чтобы не задевать своих страдальцев-соседей и особенно умиравшего у меня в ногах командира. Сжалившись надо мной, Бубнов снял с себя тужурку и подложил мне ее под грудь, но, видя жестокие страдания командира и его неудобное положение без подушки, я попросил подложить ее ему под голову.

Со всех сторон раздавались стоны, то громкие, то тихие и жалобные, исковерканных и изуродованных людей, и от времени до времени сверху, сквозь открытый люк, звуки горна, игравшего сигнал «Отражение минной атаки», и вслед за ним редкие выстрелы немногих оставшихся у нас целыми пушек…

Трубка моя догорает, и мне остается сказать уже немного. Более того: я даже могу возложить на другого печальную обязанность описать последние часы 2-й Тихоокеанской эскадры, вернее – ее жалких остатков после дневного боя 14 мая и ожесточенных минных атак наступившей за ним ночи.

Будучи участником, я вместе с тем не был свидетелем этих полных трагизма моментов, которых не дай Бог переживать никому из моряков, и поэтому, описывая их, я должен был бы говорить со слов других или базироваться на документах. Пусть же это сделает за меня другой!

Кому же передать свое перо? Есть столько описаний страшной трагедии 14–15 мая 1905 года, что в данном случае вполне применимо французское выражение embarras de richesse.

Есть, впрочем, флот, к которому я питаю какую-то странную нежную симпатию. В чем секрет этой симпатии? Не знаю. Вернее всего в том, что это один из древнейших флотов мира, и в том еще, что незадолго до трагедии, пережитой русским флотом, он также выпил до дна горькую чашу поражения. Флот этот – испанский. Пусть же представитель его поможет мне закончить мою грустную повесть.

Он имеет тем большее право сделать это, что не может быть заподозрен в пристрастии ни к одной, ни к другой из сторон: ни к России, ни к Японии[107].

«На востоке загорелась заря, освещая своим нежным светом воды Японского моря. Этот день, после кровавого кануна, рождался светлым и ясным. На чистом горизонте – ни облачка.

К назначенному накануне вечером адмиралом Того пункту с различных сторон направились отряды разведчиков и флотилии истребителей.

На месте встречи находились уже эскадры броненосцев и броненосных крейсеров. Адмирал отдавал необходимые распоряжения, чтобы приступить к заключительному акту трагедии, который вместе с предыдущим, разыгранным накануне, составил бы одно целое: великую битву с русским флотом.

Японская эскадра должна была развернуться в одну длинную линию с востока на запад, к югу от Матсушимы, с тем, чтобы пресечь всякую возможность врагу проскочить во Владивосток.

Радиограмма, отправленная адмиралом Катаока, находившимся в 60 милях в тылу, уведомляет Того, что к востоку видны дымы нескольких судов. Действительно, это были остатки того, что было эскадрой Рожественского, которые, под командой Небогатова, упорно продолжали свой путь к желанному убежищу.

Увидев эскадру крейсеров, русский адмирал попытался было атаковать их, но состояние его судов заставило его продолжать свой путь на NО.

Эскадры японских броненосцев и броненосных крейсеров бросились на восток, чтобы преградить путь русским кораблям, тогда как дивизионы Уриу и капитана 1-го ранга Того с эскадрами крейсеров стали заходить сзади. К полудню адмирал Небогатов на “Николае I”, во главе, “Орла”, “Апраксина” и “Сенявина”, имея с левого борта от себя крейсер “Изумруд”, оказался окруженным 27-ю японскими кораблями, не считая миноносцев.

Японцы открыли огонь, дав накрытие по “Николаю” с дистанции, недосягаемой для артиллерии русских, и тщательно сохраняя ее, когда русский адмирал попытался уменьшить ее. При этих условиях, – бессильный причинить вред неприятелю, неуязвимому для него, так как тот был хозяином дистанции, с выведенной из строя тяжелой артиллерией, с израсходованными снарядами, насчитывая на своих судах многочисленные аварии, окруженный подавляющими силами неприятеля, с выдохшимися физически экипажами, сражавшимися в продолжении многих часов, с подавленной к тому же психикой, – сопротивление для него было уже невозможно. И Небогатов к горечи поражения присоединил унижение сдачи, сдавшись со своими кораблями, кроме “Изумруда”, который смело прорвал кольцо неприятеля, что удалось ему, благодаря его большому ходу».

Трубка моя хрипит, догорают последние табачинки, и вместо ароматного табачного дыма я ощущаю лишь едкую горечь…

Прошло два дня.

17 мая 1905 года, день в день ровно через год после того памятного дня, когда под грохот молотов и пневматических зубил я впервые вступил на палубу «Орла» в кронштадтской гавани, меня снесли с него на носилках японские санитары в японском порту Майдзуру.

Так же ослепительно сверкало солнце, но уже не для нас; так же весело, как тогда, в кронштадтском сквере, щебетали птицы, но уже не наши; так же ярко цвела зелень, но тоже чужая и не похожая на нашу.

Длинной вереницей вытянулась от пристани печальная процессия раненых, направляясь по узкой, крутой дорожке к двухэтажному деревянному зданию, приспособленному под госпиталь для пленных. В изорванных, окровавленных кителях и тужурках раненые медленно поднимались в гору, кто – ковыляя сам, кто – несомый на носилках. Никто не оборачивался назад. Там, неподалеку, на рейде, стоял накренившись, с избитыми бортами, зияя огромными пробоинами, с разбитыми шлюпками, продырявленными трубами, с перекосившимися на перебитых топенантах реями – наш «Орел», и под его уцелевшим гафелем развевался флаг Восходящего солнца…

Огромный зал кают-компании флотских экипажей в Петербурге, на Благовещенской площади, залит электричеством. За большим столом, покрытым зеленым сукном, на возвышении, группа старых суровых адмиралов в мундирах, эполетах, орденах и звездах. Внизу, немного отступя от возвышения, на котором заседает синклит адмиралов, на скамьях, – большая группа морских офицеров. Среди них – много твоих знакомых, читатель, во главе с низко опустившим голову и заметно постаревшим Арамисом. Это – скамьи подсудимых. За ними, в черных фраках, сверкая снежной белизной крахмальных рубашек, – адвокаты. Еще дальше, за решеткой – компактная масса публики.

Это – военно-морской суд. Он длится много дней кряду. Ведь подсудимых так много!

Услужливая память отчетливо сохраняет два волнующих момента, пережитых мной на этом суде. Я – свидетель, задержанный, несмотря на скудость данных мной показаний, по просьбе одного из защитников, для могущих, быть может, последовать с его стороны дополнительных вопросов. С того места, куда меня посадили, мне чудесно все видно и слышно.

– Пригласите войти свидетеля, вице-адмирала в отставке Зиновия Петровича Рожественского, – обращается председатель к дежурному офицеру.

Сразу же в зале наступает мертвая тишина. Все в настороженном ожидании смотрят на двери, откуда должен появиться вызванный свидетель. Проходит несколько томительных мгновений. Но вот наконец двери широко раскрываются, и на пороге появляется высокая, стройная фигура нашего адмирала. Он в черном штатском сюртуке, с черной же повязкой на не зажившей еще от полученных ранений голове. Ни на кого не глядя, он твердой, неторопливой походкой направляется к судейскому столу. Публика, подсудимые, защитники, все, как один, встают со своих мест. Остаются сидеть только судьи…

Судебное следствие кончено. Начинаются речи сторон. После длинной речи прокурора один за другим говорят защитники. Вот поднимается Карабчевский – защитник группы офицеров «Орла». В зале воцаряется глубокая тишина. Я не отрываясь смотрю на красивую львиную голову знаменитого русского адвоката, и по мере того, как льется его горячая речь, чувствую, как наэлектризовываюсь я сам, а со мною и весь зал. Я с удивлением замечаю, как волнуется сам автор пламенной речи, как на его щеках выступают яркие пятна, а тугой воротничок его крахмальной рубашки делается постепенно мягким и теряет свою безукоризненную форму. Вот он кончил и тяжело опускается на стул. Из рядов публики слышен женский плач.

Решением суда, на основании статьи 354 Военно-морского устава, офицеры эскадренного броненосца «Орел» признаны невиновными в сдаче корабля неприятелю.

Лейтенант Александр Владимирович Гирс, второй артиллерийский офицер эскадренного броненосца «Орел», умирал трудно и тяжело. Здоровый молодой организм не хотел сдаваться, но легкие, сожженные пожаром орудийных зарядов в башне, которой он командовал, давали все меньше и меньше воздуха, и старший врач нашего импровизированного из казармы бывшей минной роты госпиталя после очередного обхода, упоминая о Гирсе, с каждым разом все более зловеще произносил, втягивая воздух и с сильным японским акцентом:

– Швах, зер швах…

Дня за два до смерти умирающий почти перестал приходить в сознание. Быстро и часто дыша, он бредил и в бреду неизменно звал какую-то Магдалину Дмитриевну:

– Магдалина Дмитриевна, войдите… Войдите, Магдалина Дмитриевна…

Но вот стал затихать и бред, и слышно было лишь частое прерывистое дыхание. Ранним утром ликующего майского дня, когда над кудрявыми холмами, окружающими извилистую бухту военного порта Майдзуру всходило солнце, длинное, худое тело Гирса вытянулось еще больше и застыло в вечном покое.

Начальник гарнизона, он же и командир порта Майдзуру – контр-адмирал Хидака, узнав о смерти русского офицера, прислал к нам своего адъютанта договориться о погребальной церемонии.

– Адмирал Хидака приказал мне передать вам, – сказал офицер, – что скончавшийся русский лейтенант будет погребен со всеми воинскими почестями, полагающимися японскому офицеру его чина. Вот только он не знает, как быть по части религиозного обряда. Во всем Майдзуру нет ни одного христианского священника. Поэтому адмирал предлагает, если русские офицеры ничего против этого не имеют, то погребальные моления совершит японский бонза по буддийскому обряду.

Обсудив это предложение, мы пришли к заключению, что нашему бедному Александру Владимировичу от этого не убудет, похороны же выйдут торжественнее и какие ни на есть моления за упокой его души вознесены будут.

Мы изъявили свое согласие на буддийский обряд.

Похороны состоялись на следующий день. К назначенному часу прибыла и выстроилась у нашего госпиталя рота матросов с хором музыки и лафетом от десантной пушки, в который были впряжены шесть моряков. Прибыл и командир порта адмирал Хидака с группой морских офицеров. Это был пожилой моряк, высокий и красивый, насколько может быть высоким и красивым японец. Из наших офицеров в то время были на ногах и могли сопровождать покойника к месту его последнего упокоения только я и наш старший минный офицер, лейтенант Иван Владимирович Никонов.

Гроб был вынесен на руках офицеров. Когда он показался перед выстроившейся ротой, раздалась команда, звякнули винтовки, рота взяла «на караул». Забыв о том, где я нахожусь, я приготовился услышать торжественные звуки «Коль Славен», исполняемый в этот момент военными оркестрами в России. Оркестр грянул, но я услышал не «Коль славен», а нечто не только не похожее на этот гимн-молитву, а прямо ему противоположное: по ритму и по бравурности это была какая-то плясовая. Веселый мотивчик гремел в тихом майском воздухе все время, пока устанавливали и крепили гроб на лафете.

– Если они все время будут играть такие вещи, – сказал я тихо стоявшему рядом со мною Никонову, – то лучше бы было, если бы никакого оркестра не присылали бы вовсе.

Никонов лишь пожал плечами, как бы говоря: «Наше дело маленькое; надо терпеть».

Но вот гроб установлен на лафете. Оркестр замолк. Рота взяла «к ноге», затем – «на плечо», и построилась по направлению движения. Впряженные в лафет матросы натянули лямки, и процессия тронулась. За гробом зашагал откуда-то вдруг появившийся крупный, хорошо упитанный бонза, с бритыми лицом и головой, в живописном одеянии; за ним, кучкой, адмирал Хидака со своими офицерами и я с Никоновым. Шествие замыкала рота во взводных колоннах, с оркестром музыки во главе. Я, не без некоторого страха, ожидал нового выступления оркестра. Вот раздались первые аккорды, и… я услышал бессмертный мотив похоронного марша Шопена, столь часто слышанный мною, когда я шагал по Невскому проспекту по направлению к Александро-Невской лавре, неся на плече тяжелое древко с вице- или контр-адмиральским флагом, или подушку с орденом Св. Владимира или Станиславской звездой.

Весь довольно долгий путь и притом непрерывно в гору, под сильно палящими уже лучами майского солнца, от нашего госпиталя до кладбища, маленькие японские музыканты непрерывно играли трогательный шопеновский марш.

Но вот и кладбище. Гроб снят с лафета и поставлен на краю вырытой глубокой могилы. Выступил бонза. Воскуривая какой то фимиам, голосом чревовещателя, откуда-то из глубины живота, позванивая в колокольчик, он погребал русского пленника. Дымок какого-то японского курева тонкой струйкой поднимался в тихом воздухе майского дня к голубому небу, где уже должна была витать душа русского лейтенанта, отдавшего жизнь за Веру, Царя и Отечество…

Когда окончилась буддийская церемония, Никонов и я подошли к гробу. У Никонова был русский молитвенник, по которому он прочел несколько соответствующих моменту молитв. Вот окончилась и эта церемония, гроб опущен в могилу и комья японской земли застучали о крышку гроба русского офицера.

Мог ли я думать тогда, возвращаясь в японский госпиталь, что я простился с останками своего соплавателя и боевого товарища не навсегда? А вот подите же: мне еще пришлось с ними встретиться, и даже не единожды, а дважды.

Родные лейтенанта Гирса, уведомленные нами о подробностях его последних дней и кончине, принялись хлопотать через французское посольство о перевозке его тела в Россию. К декабрю месяцу, уже после заключения мира, но когда я еще не был эвакуирован, все формальности были закончены, тело вырыто из могилы на майдзурском кладбище, соответствующим образом упаковано и доставлено в Кобе, для отправки его на пароходе в Европу. Хлопоты по отправке тела на пароходе взяли мы на себя и, так как тогда могли уже свободно путешествовать по Японии, приехали в Кобе. Груз был сдан на французский грузовой пароход, отходивший в Марсель.

Вскоре после этого я был эвакуирован, и в один из последних дней января 1906 года был уже в Петербурге.

В первый же день приезда я, развернув давно не виданный мною свежий номер «Нового времени» и пробегая глазами по старой привычке прежде всего колонну имен в траурных рамках на первой странице, прочел извещение о прибытии в тот же день в Петербург тела скончавшегося от ран, полученных в Цусимском бою, лейтенанта Александра Владимировича Гирса. Вынос тела с Варшавского вокзала для погребения в Александро-Невской лавре – в таком-то часу…

В числе выносивших гроб, конечно, был и я. Наряд был от Гвардейского экипажа, и на этот раз оркестр, когда мы выносили гроб, играл «Коль славен».

Контраст этого вторичного погребения лейтенанта Гирса с первым был не только между гимном «Коль славен» и японской плясовой. Контраст был во всем: там, в Японии, – горячее солнце и яркие краски майского дня, здесь – нахлобученное тучами, зимнее, серое петербургское небо. Там – маленькие, точно игрушечные, деревянные домики, здесь – серые каменные громады петербургских домов. Там – маленькие, тоже точно игрушечные матросики, здесь – гиганты Гвардейского экипажа…

Но было нечто и общее: это был тот же, за душу хватающий погребальный марш Шопена…

1. Командир капитан 1-го ранга Юнг Николай Викторович (умер от ран 16.05.1905; погребен в море).

2. Старший офицер капитан 2-го ранга Шведе Константин Леопольдович (ранен, контужен).

3. Старший артиллерийский офицер лейтенант Шамшев Федор Петрович (ранен).

4. Младший артиллерийский офицер лейтенант Рюмин Георгий Митрофанович (контужен).

5. Младший артиллерийский офицер лейтенант Гирс Александр Владимирович (умер от ран в плену 26.05.1905).

6. Старший минный офицер лейтенант Никанов Иван Владимирович (ранен).

7. Младший минный офицер лейтенант Модзалевский Всеволод Львович.

8. Ревизор лейтенант Бурнашев Степан Николаевич.

9. Старший штурманский офицер Саткевич Владимир Александрович (ранен, контужен).

10. Младший штурманский офицер лейтенант Ларионов Леонид Васильевич (ранен).

11. Вахтенный начальник лейтенант Славинский Константин Петрович (ранен).

12. Вахтенный начальник лейтенант Павлинов Сергей Яковлевич (контужен).

13. Вахтенный офицер мичман Шупинский Андрей Павлович (погиб).

14. Вахтенный офицер мичман Бубнов Александр Дмитриевич (ранен).

15. Вахтенный офицер мичман Карпов Дмитрий Ростиславович.

16. Вахтенный офицер мичман Туманов Язон Константинович (ранен).

17. Вахтенный офицер мичман Щербачев Олег Александрович (ранен).

18. Вахтенный офицер мичман Сакеллари Николай Александрович (ранен).

19. Вахтенный офицер прапорщик по морской части Андреев-Калмыков Георгий Ахиллесович (ранен, пропал без вести – предположительно выбросился за борт).

20. Старший судовой механик полковник Корпуса инженер-механиков Парфенов Иван Иванович.

21. Помощник старшего судового механика, трюмный механик штабс-капитан Корпуса инженер-механиков Скляревский Константин Автономович.

22. Трюмный механик штабс-капитан Корпуса инженер-механиков Румс Николай Михайлович.

23. Младший судовой механик (минный механик) поручик Корпуса инженер-механиков Можжухин Павел Александрович.

24. Младший судовой механик поручик Корпуса инженер-механиков Русанов Николай Гаврилович.

25. Младший судовой механик (минный механик) поручик Корпуса инженер-механиков Леончуков Георгий Яковлевич.

26. Младший судовой механик прапорщик по механической части Антипин Василий Иванович.

27. Младший судовой механик прапорщик по механической части Иванов Николай Георгиевич.

28. Судовой инженер младший помощник судостроителя (Корпус корабельных инженеров) Костенко Владимир Полиевктович.

29. Старший судовой врач надворный советник Макаров Гавриил Андреевич.

30. Младший судовой врач лекарь Авроров Алексей Петрович.

31. Судовой священник иеромонах отец Паисий.

Офицеры, служившие на броненосце «Орел», но не участвовавшие в Цусимском сражении

1. Командир капитан 1-го ранга Григорьев Сергей Иванович. Сдал командование Н.В. Юнгу 19.04.1904.

2. Вахтенный офицер мичман Зубов Николай Николаевич. В августе 1904 г. переведен на «Блестящий».

3. Вахтенный офицер мичман Бибиков Илларион Илларионович. В конце 1904 г. списан с корабля по болезни.

4. Вахтенный офицер прапорщик по морской части Титов Сергей Владимирович. В феврале 1905 г. списан в Россию по психическому заболеванию.

5. Помощник старшего инженер-механика капитан Корпуса инженер-механиков Лавров Сергей Флегонтович. В марте 1905 г. переведен на «Анадырь».

6. Младший судовой врач коллежский асессор Марков Николай Македонович. В апреле 1905 г. списан на госпитальное судно «Кострома» по болезни.

В конце октября 1907-го года, когда ударили уже первые морозы, и Государь Император, проведши все лето в Петергофе, переехал в Царское Село, суда Петергофской морской охраны втянулись в Петербург кончать кампанию. Едва успел я сдать к порту свой охранный катер, как получил приказ о назначении меня на эскадренный миноносец «Уссуриец». Приказ был получен под вечер, но он был срочным, и поэтому в тот же день, или, вернее, в ту же ночь я подгреб на ялике к миноносцу, стоявшему на якоре посреди Невы, против Морского корпуса. По Неве уже шло сало, и миноносец спешил уходить.

Когда я явился командиру (кап. 2 р. Стронский), он заявил мне, что назначает меня штурманским офицером, и приказал мне немедленно принять штурманскую часть от старшего штурмана, который оставался в Петербурге. На мое заявление, что я никогда до того времени нигде штурманских обязанностей не нес, я получил ответ: «Ничего, как-нибудь справимся».

Моим предшественником был лейтенант (я был еще мичманом), уже штатный штурман со значком. Принимая от него штурманскую часть, я спросил его, когда определялась девиация компасов, на что получил ответ, только что перед тем они определили девиацию в Кронштадте после стоянки миноносца в доке.

В ту же ночь мы снялись с якоря и пошли в море, направляясь в Либаву на соединение с дивизионом и всей минной дивизией, которой командовал незабвенный Н.О. Эссен. Поход был совершен мелкими переходами, когда компасом приходилось пользоваться очень мало, и я не заметил ничего ненормального. Контролируемый командиром, я благополучно довел миноносец до Либавы, где мы вступили в вооруженный резерв.

Вскоре по приходе в Либаву на «Уссурийце» произошла смена командиров. Вместо нервного и раздражительного кап. 2 р. Стронского был назначен полная противоположность ему по характеру кап. 2 р. барон Александр Карлович Каульбарс. Большой сибарит, жуир, с большим запасом добродушия и еще большим – хладнокровия. Офицеры «Уссурийца» остались чрезвычайно довольны переменой начальства.

В конце ноября мы были извещены штабом командующего дивизией, что адмирал, направляясь в Петербург на Георгиевский праздник 26 ноября, пойдет на «Уссурийце» до Ревеля, откуда поедет в столицу по железной дороге, и что миноносцу надлежит приготовиться к походу к 23-му числу, чтобы 24-го адмирал мог быть уже в Ревеле.

Из десяти адмиралов девять, наверное, просто сели бы в комфортабельное купе 1-го класса поезда в самой Либаве и доехали бы до Петербурга вдвое скорее и вчетверо удобнее. Но не таков был адмирал Эссен: он пользовался всяким удобным и неудобным случаем, чтобы тренировать офицеров и команды своей дивизии в плавании в любое время года.

23 ноября, под вечер, адмирал прибыл к нам в сопровождении своего флаг-офицера, и поднявшись на мостик, приказал сниматься с якоря.

Погода тихая, почти штиль. Небо и море – свинцовые. С неба временами то сыплет какой-то крупой, то побрызгивает дождиком. Первое мое определение, уже в темноте, по маяку Бакгофен не возбудило во мне никаких подозрений. Получив место, я лег на длинный курс, проложив его на плавучий маяк Сарычев. Глухой ночью, стоя на мостике, я вожу по горизонту своим ночным биноклем в поисках сарычевского огня. Я уже не помню, каков должен был быть этот огонь; если мне не изменяет память, у Сарычева были проблески – белый и красный. Вот сверкнули в бинокль эти долгожданные огни, но к моему большому изумлению, они блистали совсем не там, где я их ожидал.

– Александр Карлович, ведь это Сарычев, – обратился я к стоявшему на мостике командиру.

– Прекрасно и очень мило, если это Сарычев, – ответил добродушно барон.

– Да, но я должен вам доложить, что по проложенному мною курсу он должен был открыться градусов на 15 вправо, а он открылся на столько же приблизительно градусов влево.

– Так вы же открыли его, чего же вам больше? – последовал спокойный ответ: – Перемените курс, и все будет обстоять благополучно…

Курс, конечно, был изменен. Обогнув плавучий Сарычев почти вплотную, я получил такое точное свое место, точнее которого трудно было бы и мечтать. С Оденсхольмом произошла совершенно та же история, что и с Сарычевым: вместо того чтобы открыться правее курса, он открылся левее. На моего невозмутимого командира это тоже не произвело особенно сильного впечатления. Но не могу сказать того же про себя: я совершенно ясно видел, что мы входим в Финский залив, как говорится, при очень плохих аусписиях…

Появление Пакерорта я ожидал с замиранием сердца. Вот слабо блеснул в моем бинокле огонь Пакерорта; он честно открылся вправо, а не влево; если бы он открылся влево, то это была бы уже катастрофа. Я приготовился определиться по крюйс-пеленгу по всем правилам искусства, преподанного нам в Морском корпусе «Шишкой» – Загнером, и взял слезящимися от холода и усталости бессонной ночи глазами первый пеленг Пакерорта. Записав пеленг и время в свою «колдовку», я приткнулся тут же на мостике и заклевал носом, вздрагивая от времени до времени и хватаясь за часы, чтобы не прозевать времени второго пеленга для засечки. Вот подошло это время, но… Пакерорта я больше не видел; он точно провалился то ли сквозь землю, то ли сквозь воду.

От страха совершенно пропала сонливость. Голова начала лихорадочно работать. Был уже 7-й час утра, но мрак такой же, как в глухую полночь. В это время года в этих широтах до света еще далеко, а мы шли довольно большим ходом в предательскую щель между островом Нарген и материком. Лихорадочно работавший мозг подсказал мне прибегнуть к хитрости. Рассказав прикорнувшему тут же на мостике командиру все свои страхи и сомнения, я упросил его послать спросить адмирала, как он прикажет идти – Суропским ли проходом, или обогнув Нарген с севера. У меня была надежда, что адмирал предоставит решение этого вопроса на усмотрение командира; этот, конечно, согласился бы с моими доводами, и огибая Нарген с севера, мы бы дождались рассвета и благополучно довели бы миноносец до Ревеля. Разочарование не замедлило последовать: ответ адмирала был идти Суропским проходом: так, мол, будет скорее.

Хотя немного правее курса уже ярко светил Нижне-Суропский маяк, я почти не сомневался, что беды не избежать. С тоской глядя на не желающее светлеть небо, я упросил командира уменьшить ход. Командир согласился. Пошли малым ходом, и я вошел в штурманскую рубку, где принялся по карте изучать утыканный вехами узкий Суропский проход. Изучение помогло мало, и я опять вышел на мостик, где окружающая нас тьма после светлой рубки показалась мне еще более кромешной.

На вахте стоял наш старший офицер, лейтенант Беклемишев. Я смутно видел во мгле его фигуру, стоявшую у машинного телеграфа и нагнув голову вглядывавшегося куда-то вперед. Двинулся к нему, чтобы спросить, что он видит, но не успел задать ему вопрос, как увидел, что он молча поставил ручки машинного телеграфа вертикально вверх – «Стоп машине».

– Что вы види… – не успел я его спросить, как послышалось зловещее характерное шуршание под днищем миноносца, затем толчок, и миноносец остановился.

Одним рывком командир из своего угла бросился к машинному телеграфу и переложил ручки на полный назад. Заработали обе машины, миноносец затрясся, но не двигался с места. Выждав минуту-другую, командир остановил машину, и когда наступила тишина, послышался тоже очень характерный шум от набегающей на берег и камни волны.

– Откройте прожектор, – приказал командир Беклемишеву. Ослепительно яркий свет открытого прожектора осветил саженях в двух-трех по носу миноносца огромный камень, такой же справа, такой же – слева, и даже где-то позади. Надо было удивляться, как это миноносец прошел мимо стольких камней, не ткнувшись ни в один из них.

– Спустите шлюпку и пошлите сделать обмер вокруг миноносца, – послышался спокойный голос адмирала Эссена. Он уж был на мостике, и его маленькая, слегка сутуловатая фигура вырисовывалась на фоне начавшего уже сереть неба.

Никаких криков, никаких вопросов, никаких разносов, одни только короткие спокойные приказания. Таким был этот моряк милостью Божией.

Обмер показал, что миноносец плотно уселся чуть ли не половиной корпуса на каком-то плоском камне. Осмотр трюмов успокоил отсутствием пробоины и очень незначительной течью, по-видимому, от разошедшихся стыков при вмятине днища.

Послали на Суропский маяк дать знать по телефону в Ревель и потребовать присылки оттуда спасательных средств. В ожидании же прибытия помощи начали перегрузку тяжестей из носовой части в кормовую, бывшую на плаву, чтобы облегчить сидевший на камне нос. При полном уже дневном свете появился идущий из Ревеля полным ходом спасательный пароход одного из частных спасательных обществ. Став на якорь в возможной близости от «Уссурийца», пароход спустил шлюпку, и командир его прибыл на миноносец предложить свои услуги.

Тут же на палубе миноносца сам адмирал Эссен вступил с ним в переговоры. Но командир парохода потребовал такую чудовищную плату за спасение миноносца и привод его в Ревель, что адмирал немедленно же предложил ему сесть в шлюпку и убираться вон. Со слов командира спасательного парохода выяснилось, что плата за спасение судна, кроме степени его аварии, устанавливается спасательной компанией в зависимости от близости к берегу, у которого сидит судно. «Уссуриец» же сидел так близко от берега, что можно было переговариваться с ним оттуда, не возвышая голоса; еще немного, и у борта миноносца могли бы пастись коровы.

Такую идиллическую картину мне действительно как-то пришлось наблюдать. Впрочем, это было не на море, а на реке Волге. Спускаясь от Нижнего к Астрахани, я на каком-то перегоне увидел вдруг на луговом берегу реки, в расстоянии не менее версты от воды, стоявший среди зеленого поля огромный белый пассажирский пароход, вокруг которого мирно паслось стадо коров. Старик-лоцман объяснил мне, что произошло это весьма просто: во время весеннего разлива, когда Волга разливается на много верст вширь, пароход уселся на мель, и его не успели снять. Вода быстро спала, и пароход был обречен на стоянку среди поля до следующего половодья.

Но вернемся к «Уссурийцу».

Возвратившись к себе на пароход, командир его не спешил уходить. Его надежды зиждились, по-видимому, на том самом обстоятельстве, которое нас больше всего озабочивало, – не задует ли свеженький ветерок. Задуй свежий ветер, и миноносец будет разбит о камни разведенной волной в самый короткий срок, и, конечно, если бы вдруг стало задувать, адмирал сразу же сделался бы сговорчивее.

На наше счастье, было так же тихо, хотя и сумрачно, как и накануне. Мы лихорадочно продолжали разгружать носовой бомбовый погреб и переносить патроны на корму.

Вот в Суропском проходе показался еще дымок, и вскоре из-за ближайшего мыса показался сначала нос, а потом и корпус судна, направившегося к нам на сближение. Это было уже казенное спасательное судно «Могучий». Мы вздохнули с облегчением. Он бросил якорь так близко от нас, как только позволяла глубина. Приехавший командир его, ознакомившись с состоянием миноносца, приступил, не теряя времени, к действию. На спущенном с парохода боте был привезен чудовищной толщины стальной перлинь, который был обнесен вокруг платформы кормового минного аппарата и закреплен на корме «Могучего». Когда всё это было готово, «Могучий» снялся с якоря и, развернувшись носом к морю, дал ход машинам. Стоя на мостике, я с замиранием сердца смотрел, как вытягивался в струну чудовищный стальной перлинь, как все сильнее бурлила вода за кормой «Могучего», который постепенно увеличивал ход…

– Если он нас не стащит, – тихо сказал мне стоявший подле меня Беклемишев, – то этот «Могучий» разорвет нас пополам.

Не успел я ему ответить, как «Уссуриец» сделал какое-то неуловимое движение и с тихим шуршанием пополз с камня на чистую воду.

Прозвучавшее у нас «ура», наверное, весьма грустно отозвалось в ушах командира частного спасательного судна. Приведя, насколько можно, себя в порядок, «Уссуриец», конвоируемый «Могучим», пошел собственными машинами в Ревель.

Съезжая на берег, адмирал Эссен простился с нами, как будто ровно ничего не случилось. Единственно, что он сказал командиру, прощаясь с ним, это что будет назначена следствённая комиссия, которая разберется в причинах аварии, а пока что – чтобы «Уссуриец» вошел в док для осмотра подводной части и починки помятых листов обшивки.

Через несколько дней на миноносец прибыла следственная комиссия. Я предъявил ей карты с проложенными курсами, показал ей свою «колдовку» с записанными маячными румбами и вахтенный журнал. Предъявил ей и таблицу девиации компасов, с указанием времени ее определения. Члены комиссии качали головами, о чем-то тихо переговаривались, склонившись головами друг к другу и, видимо, так же мало понимали во всей этой истории, как и я.

Я не знаю, что именно написали они в своем докладе, но вскоре командир и я узнали со вздохом облегчения, что случай с «Уссурийцем» был отнесен к «неизбежной в море случайности», и расходы по ремонту аварии были приняты на счет казны.

В Высочайшем приказе по Морскому ведомству от 6 декабря того же года я прочел свою фамилию в очередном производстве мичманов, выслуживших свой срок, в лейтенанты, и с большим чувством собственного достоинства снял погоны с одной звездочкой, чтобы заменить их погонами с тремя, и после первого после того дежурства по миноносцу с большим удовольствием расписался в вахтенном журнале – «Лейтенант имярек». Это выглядело гораздо красивее, нежели предшествовавшее четыре года моей фамилии надоевшее мне слово – мичман.

Эта история спустя несколько месяцев имела свой эпилог.

Продолжая плавать на том же «Уссурийце», летом следующего 1908 года я встретился в какой-то интимной обстановке, кажется в Ревельском летнем морском собрании, со сдавшим мне штурманскую часть миноносца моим предшественником. Он плавал в то время штурманом на крейсере «Россия».

– А ну-ка, расскажите мне, как это угораздило вас посадить «Уссурийца» на камни? – весело спросил он меня.

Я подробно рассказал ему все перипетии этой памятной мне ночи. Выслушав мою историю, он рассмеялся еще веселее.

– А знаете, что во всей этой истории виноват я? – сказал он. – Теперь я вам расскажу, почему все это вышло. Помните, вы меня спросили, принимая от меня штурманскую часть, когда мною последний раз определялась девиация. Я вам сказал, что сейчас же после нашего выхода из дока. На самом же деле вышло так: мы действительно пошли на определение девиации, и вот, когда мы проделами всю эту долгую процедуру с трубой пароходного завода, вернувшись в гавань, я потребовал от поставленного записывать румбы унтер-офицера его записи, то оказалось, что он так там все напутал, и что всю историю надо было начинать сначала. Ну, вы сами знаете Стронского; если бы я ему это сказал, то сначала его хватил бы апоплексический удар, потом, оправившись, он съел бы меня живьем, а что бы сделал с этим дураком унтер-офицером, это даже и представить себе нельзя. Я решил никому ничего не говорить, а попросту переписал старую табличку девиации, никак не предполагая, чтобы короткая наша стоянка в доке могла бы так изуродовать наши компасы…

Джек был чистокровным пуделем, остриженным, как и подобает всякому хорошему пуделю, львом, с усами и бакенбардами, с густо нависшими бровями над умными и живыми глазами, с гривой, с кисточками на ногах и хвосте. В противоположность обычным офицерским псам, – а Джек был псом кают-компанейским, а не баковым, – он не чуждался команды, и его можно было видеть также часто на баке, играющим с матросом 2-й статьи разряда штрафованных Иваном Гулькиным, как и на юте, прыгающим через тросточку лейтенанта Лютера, разговаривающего с ним не иначе, как по-французски.

Кто был его первым хозяином, – я не знаю. Когда я прибыл на канонерскую лодку «Хивинец», плававшую уже третий год в Средиземном море, стационером на Крите, у Джека уже не было единоличного хозяина, и был он, в буквальном смысле, судовой собакой.

Ума он был совершенно исключительного, и то, что он понимал человеческий язык, в этом не было никакого сомнения. Как иначе можно было бы объяснить тот факт, что он исполнял такие, например, приказания, как – «Джек, принеси мне фуражку!» Он бежал вниз, в помещение офицерских кают, и приносил в зубах фуражку. Правда, это не всегда бывала фуражка того, кто послал за ней, и бывало так, что вместо маленькой, изящной фуражки минного офицера Чайковского он приносил огромный, с большими форменными полями и огромным козырем головной убор ротного командира, старшего лейтенанта Вещицкого. Но в этом его особенно винить было нельзя, ибо вполне возможно, что собачье представление о праве собственности несколько рознится от человечьего, или же, что каюта пославшего лейтенанта Чайковского была заперта, но зато открыта гостеприимно дверь каюты Вещицкого, и он бывал донельзя сконфужен, когда Вещицкий, строго глядя на него и пугая неподвижным стеклянным глазом, вставленным вместо потерянного в Порт-Артуре ока, читал ему нотацию за то, что он взял чужую фуражку.

Что Джек знал, знал безукоризненно хорошо, так это были сигналы горном.

Его любимым сигналом было «движение вперед». Это был сигнал, по которому команде, приготовившейся купаться, надлежало кидаться в воду.

Купанье было любимым развлечением Джека. Тут удовольствие заключалось не только в барахтанье в тихих водах Судской бухты, где вода была так чиста и прозрачна, что когда ветер не рябил ее поверхность, можно было видеть с нижней площадки трапа, как ползали по дну лакомые для греков осьминоги, и как тускло поблескивала пустая сардиночная коробка, выброшенная за борт буфетчиком из буфетного иллюминатора. Главное удовольствие купанья заключалось в том, что Джеку разрешалось принимать участие в игре в водное поло. В сущности говоря, это никакое не было поло, а простое гоняние по воде большого футбольного мяча, но и это было чертовски весело и интересно.

По окончании судовых работ, перед обедом и ужином, раздавалась команда вахтенного начальника:

– Команде приготовиться купаться! На шестерку!

Четверо гребцов из вахтенного отделения шли на шестерку, которая, отвалив от корабля, держалась на веслах на левом траверзе канонерки; травился левый выстрел – топенант, пока нок выстрела не касался воды; за борт на всякий случай бросалось несколько спасательных кругов. Пока делались все эти приготовления, команда раздевалась. Джек отлично понимал, что означала вся эта процедура. Он сидел уже на верхней площадке левого трапа и, если вахтенный начальник не спешил приказывать горнисту играть «движение вперед», начинал повизгивать от нетерпения.

Но вот звучит знакомый сигнал.

Тут уже зевать нельзя. С первыми звуками трубы вахтенный начальник бросает в воду большой футбольный мяч, стараясь закинуть его как можно дальше, и одновременно с мячом летят в воду, поднимая фонтаны алмазных брызг, здоровые мускулистые тела. Точно лягушки, потревоженные на берегу пруда, матросы кидаются в воду головой вниз, кто – с верхней площадки трапа, кто – с коечных сеток, кто – с полубака, а там, смотришь, какой-нибудь хороший пловец и ныряла, взобравшись на крыло ходового мостика, перешагнет через поручень, постоит мгновение, точно в нерешительности, и потом, перекрестившись, поднимет руки над головой; вот спина его медленно отделяется от поручня, но ноги еще стоят на краю мостика, тело медленно клонится вперед, прямое, как стрела; вот уже и ноги отделились от упора, и пловец, сдвинув руки и ноги в одну прямую линию, красиво летит головой вниз с тридцатифутовой высоты. Не умеющие плавать – их всего несколько человек – вооружившись пробковыми нагрудниками, нерешительно спускаются, держась за леер, в воду по выстрелу.

В воде – столпотворение вавилонское: плеск, визги, смех и покрывающий весь этот гомон звонкий лай Джека. Он в воде уже с первых же нот сигнала «движение вперед», кинувшись в воду вслед за мячом с нижней площадки трапа. Плавает он как рыба. Быстро работая своими лапами с кисточками и, высунув из воды лишь черную усатую морду, гоняется он за мячом, громким лаем выражая свою не то радость, не то досаду, когда какой-нибудь шустрый пловец раньше его доплывает до мяча и отшвыривает его куда-нибудь подальше, в сторону. Джек круто кладет лево или право на борт, и вот его лапки снова быстро-быстро работают в воде, точно плицы колесного парохода, давшего полный ход. Вот он доплывает до мяча и начинает тыкать в него мордой, стараясь ухватить его зубами. Но не тут-то было: большой, надутый, круглый шар отскакиваешь от джекиного черного носа, а ухватить его не за что. Джек упорно гонит его вперед, пока новый соперник не отшвырнет его далеко в сторону. Громким лаем выражает Джек свое одобрение, и вновь поворачивает за мячом.

Да, это вот игра, а не то что прыганье через лютеровскую палочку или таскание чужих фуражек!

Вылезает он из воды последним. В сущности говоря, он не вылезает, а его вытаскивают за шиворот, ибо нижняя площадка трапа настолько высока, что вылезти на нее без посторонней помощи он не может. Когда он медленно поднимается по ступенькам трапа, с него потоками течет вода, но он не спешит отряхиваться; он это делает, разбрасывая вокруг себя на далекое расстояние мелкие брызги, не иначе как на шканцах. Если в эго время поблизости оказывается вахтенный начальник, Джек обрызгивает его безукоризненно выглаженный белый костюм, как из пульверизатора.

– Джек, мерзавец! – кричит вахтенный начальник и кидается к нему, чтобы дать ему пинка, но слово «мерзавец» Джеку тоже хорошо известно, и зная, что оно обычно служит прелюдией перед пинком, он спасается бегством на бак или в кают-компанию, смотря по тому, куда открыт путь к отступлению.

А что за аппетит разыгрывается после купанья!

И, точно нарочно, чтобы подразнить бедную собаку, в камбузе в это время режется мясо на пайки, и оттуда несутся такие запахи, что так бы и вскочил на горячую плиту и заглянул бы в стоящие на ней кастрюли.

Но вот горнист играет – «к вину и обедать!»

Джек, еще влажный после купанья, бежит в кают-компанию. Боже, что за запахи обоняет его черный носик!

Самый добрый из всех, это – старший механик Лилеев, которого все называют чифом. Джек садится на задние лапы и, умильно глядя на своего друга, машет обеими передними лапами.

– Проси голосом! – приказывает Чиф.

– Гам, – немедленно отвечает Джек.

– Громче, не слышу!

– Гам, гам…

– Еще громче!

Джек начинает оглушительно лаять, дрожа от нетерпения. И что это за манера издеваться над бедной и голодной собакой!

Наконец Чиф слышит собачью просьбу, и в пасть Джеку летит вкусный кусочек, который он ловко ловит на лету. Пустое собачье брюхо так настойчиво просит еды, что Джек посылает туда полученный кусок, даже не разжевывая его, и вновь машет перед Чифом передними лапами и, уже не ожидая приказания, просит голосом. Чиф бросает ему еще несколько кусочков, но затем гонит его от себя:

– Ну, хватит с тебя… Иди теперь к Шнакенбургу.

К артиллерийскому офицеру Шнакенбургу Джеку идти не хочется, ибо он отлично знает, что этот заставит его просить голосом до хрипоты, а потом начнет кормить одними хлебными шариками. Поэтому, отойдя от Чифа, он предпочитает задержаться перед доктором Меркушевым. С доктором у него особенно интимные отношения. Нежные к нему чувства Джека объясняются не только тем, что доктор берет его с собой, когда идет пешком в Канею или, взгромоздившись на осла, отправляется в горную экскурсию на Малаксу. Их дружба зародилась на почве профессиональной деятельности доктора, с которой Джеку как-то пришлось познакомиться близко.

Дело было так.

В одно чудесное весеннее утро, когда не знаешь, чем больше любоваться – бездонной ли голубизной безоблачного неба, или густой синевой тихого моря; когда воздух чист и прозрачен, так что на самой вершине горы Малакса, стеной поднимающейся над Судской бухтой, можно видеть человечков, а на далеком островке при входе в бухту различить поднятые над старой крепостцой флаги держав покровительниц острова Крита, когда легкий и прохладный береговой бриз доносит опьяняющие ароматы цветущих деревьев; когда хрустальность воздуха такова, что полный страстной неги крик осла в турецкой деревушке Тузла, в трех верстах от Суды, слышен на юте «Хивинца» так, точно осел кричит на баке, а в кают-компании можно слышать, как на английском крейсере «Диана» кого-то звучно ругает старший офицер Кенди, – в такое именно утро ревизор собрался ехать в Канею. Нужно было в афинском банке снять с аккредитива некую сумму для уплаты господам офицерам морского довольствия.

Офицеры «Хивинца» по издавна заведенной традиции почти не пользовались судовыми шлюпками, а нанимали помесячно «калимерку» – мореходную греческую шлюпку, с большим косым парусом, которой с неподражаемым искусством управлял ее хозяин, грек Ставро. Шлюпка стояла у нашей пристани, и если кому-нибудь из офицеров нужно было ехать на берег, то на ноке реи канонерки поднимался условный флажок – «глаголь». Ставро поднимал свой парус или, если был штиль, садился на весла и шел к кораблю.

Так и в описываемое утро ревизор приказал вызвать калимерку. Садясь через несколько минут в пришедшую шлюпку, он увидел, что еще раньше него туда забрался Джек и уселся на свое обычное место, на баке.

– Ну вот и отлично, – сказал ревизор, – пойдем с тобой, Джекуля, в Канею, а оттуда приедем на извозчике. Отваливай, Ставро!

Он взял у грека румпель. Шлюпочник оттолкнул нос шлюпки и сел на шкот. Огромный, косой парус набрал ветра, и, красиво вздувшись, чуть накренил шлюпку. За кормой зажурчала вода, и калимерка направилась к берегу.

Джек сидел на полубаке, не отрывая взора от берега и жадно втягивая носом береговые ароматы. По мере приближения к берегу нетерпение его возрастало. Сажен за пятьдесят он начал уже повизгивать, а еще немного, и, не выдержав, он прыгнул за борт и поплыл. Это он делал всегда, когда шлюпка двигалась медленно, идя на веслах, или под парусом при слабом ветре. На берег он вышел раньше ревизора, и, пока тот приставал к пристани, успел трижды поднять ножку на прибрежные деревья и обнюхать немало интересных предметов.

Ревизор свистнул Джека и зашагал по единственной судской улице, она же и шоссе, ведущей в Канею. Джек бежал впереди, заглядывая в калитки попутных домишек, и от времени до времени оставляя на заборах свои собачьи визитные карточки. На разветвлении дорог, где от шоссе, вправо, отходила дорога в деревню Тузла, им попалась по пути большая процессия; это была пышная собачья свадьба. За маленькой, с облезшей шерстью неопределенного цвета собачонкой, семенившей с уныло-печальным видом кроткой жертвы, короткими лапками, бежали, высунув языки, женихи и гости, самых разнообразных величин, мастей и пород. Появление на свадьбе без приглашения отнюдь не противоречит хорошему собачьему тону, и Джек немедленно пристал к веселому обществу.

– Джек, назад, там тебе морду набьют! – крикнул ему ревизор.

Но напрасно. Соблазн был слишком велик, и Джек не обратил внимания на дружественное предупреждение ревизора, который увидел, как он затесался в самую гущу женихов, и процессия скрылась за поворотом дороги.

Ревизор продолжал путь в одиночестве.

В тот день Джек пропадал до самого вечера. Когда солнце опускалось за лилово-багровым облаком, вытянувшемся на далеком горизонте, в ущельях Малаксы закурились туманы, и муэдзин с минарета крошечной мечети деревушки Тузла кричал в затихшем воздухе монотонным голосом – «Ля илляхи, иль Аллах…» – призывая правоверных к вечерней молитве, Ставро привез с берега Джека. Но, Боже, в каком виде! Ему в Тузле не только набили морду, как предсказывал ревизор, но буквально не оставили на его теле живого места: шерсть во многих местах висела клоками, уши, с запекшейся на них кровью, были прокушены в нескольких местах; поднимаясь по трапу, он сильно прихрамывал на левую переднюю лапку.

Вот при каких обстоятельствах попал Джек впервые в лазарет и близко познакомился с профессией Валерия Аполлинариевича Меркушева. Там были обмыты его многочисленные раны и смазаны чем-то жгучим и пахучим. Джек перенес операцию покорно и стоически.

– Придешь завтра утром на амбулаторный прием, на перевязку, негодяй и бродяга, – строго сказал ему доктор, отпуская его спать.

Этих слов он не понял, и поэтому когда на другой день в 7 часов утра раздался какой-то неведомый ему сигнал, он не обратил на него никакого внимания. Но вскоре после сигнала, откуда-то из-под полубака, крикнули:

– Джек, в лазарет, к доктору! Джек, сюда!

Джек поднялся и заковылял на зов, недоумевая, зачем его зовут. Обходя лужи и избегая попасть под струю забортной воды из брандспойта, ибо утренняя приборка была в полном разгаре, он пошел за звавшим его санитаром и вновь очутился в лазарете. Там его снова осмотрел доктор, а фельдшер, вооружившись ножницами, обстриг шерсть вокруг его ран и вновь смазал вонючей, щипающей жидкостью. Это он прекрасно придумал – обстричь на болячках шерсть, ибо после этого их гораздо легче стало зализывать языком. Джек в благодарность лизнул фельдшерскую руку.

На второй день Джека пришлось звать снова на перевязку, но на третий он, услышав знакомый ему уже сигнал, сам поплелся в лазарет, не ожидая приглашения.

Так продолжалось с неделю.

Собачьи болячки, особенно при хорошем и обильном харче, заживают быстро. Стали быстро заживать и болячки Джека, то ли от вонючей жидкости, которой их смазывал фельдшер, то ли от усердного зализывания языком. И вот в одно прекрасное утро, услышав знакомый сигнал, Джек, вместо того чтобы идти в лазарет, пошел в обратную сторону и, спустившись в помещение офицерских кают, забился в укромный уголок и проспал там спокойно до самого обеда.

За обедом, когда он, как ни в чем не бывало, подошел к доктору, Валерий Аполлинариевич не только ничего ему не дал, но еще и выругал:

– Ты отчего это сегодня на перевязку не пришел, а? Гадкая собака!

Это было сказано тоном, которого терпеть не мог Джек. Когда с ним говорили таким тоном, он обычно поджимал хвост и сильно конфузился. Так и теперь, поджав хвост, он отошел от доктора и, подойдя к Шнакенбургу, стал служить и просить голосом. Хлебные шарики все-таки лучше, чем нотация и жалкие слова.

Как обычно у всех пуделей, у Джека был в высшей степени добродушный характер. Съезжая на берег и встречаясь со своими коллегами, будь то фокс с английского станционера «Диана» или пес совершенно неопределенной породы с французского крейсера «Amiral Charner», он отнюдь не задевал их и не лез в драку, как это проделывали обычно матросы с этих кораблей, насосавшись дузики или сногсшибательного греческого коньяка. Понюхав вежливо и деликатно, где полагается по хорошему собачьему тону, у коллеги, он приглашал его поиграть, а то и просто побегать по пыльной Судской улице.

За трехлетнее мое плаванье на одном корабле с Джеком мне лишь один раз довелось увидеть и убедиться, что он умеет не только любить, но и ненавидеть, и ненавидеть страстно и безгранично. Предметом его лютой ненависти оказался судовой пес канонерской лодки «Донец», пришедшей из Черного моря сменить «Хивинца», который получил разрешительный фирман турецкого султана на проход Дарданеллами и Босфором, чтобы идти в Севастополь, в капитальный ремонт.

Между офицерами балтийцами и черноморцами всегда существовал некоторый антагонизм, довольно, впрочем, добродушный, и вместе с тем смешной и непонятный, по существу, ибо и те и другие были птенцами одних и тех же гнезд – единственного на всю Россию Морского корпуса и единственного Морского инженерного училища. Балтийцы задирали носы и сочиняли анекдоты про черноморов, как офицеры блестящего полка со стоянкой в Петербурге или Москве подшучивали над своими же товарищами по училищу, тянущими лямку в захудалом полку, стоящем в Картуз-Березе.

Конечно, ненависть балтийца Джека к своему черноморскому коллеге не может объясняться этим антагонизмом, тем более, что офицеры обоих кораблей – и «Хивинца» и «Донца» – встретились самым дружеским образом, и, даже между командами, за все время совместной стоянки в Судской бухте, пока «Хивинец» готовился к походу, не произошло ни одной драки. По-видимому, у собак, как и у людей, бывают совершенно необъяснимые симпатии и антипатии друг к другу, с первой же встречи и с первого же взгляда

Донецкий пес был потомственным дворянином, светло-желтой гладкой шерсти, с добродушной мордой, с несуразно длинным туловищем на крепких коротких ногах. Он был значительно длиннее Джека, но ниже его. Когда они впервые встретились на берегу, у обоих хвосты поднялись вверх, как палки, и кисточка на джекином хвосте начала подрагивать нервной дрожью. Медленно, на напружинившихся ногах, он подошел к донцу, обнюхал его, и в следующее за тем мгновение они оба уже кубарем катались на прибрежном песке, причем это произошло с такой молниеносной быстротой, что нельзя было заметить – кто из них был зачинщиком драки. Их удалось разнять с большим трудом, и, когда их растащили в разные стороны, схватив за ошейники, оба продолжали рваться друг к другу, задыхаясь от ярости и от сжимающих их глотки ошейников, и ругаясь площадными словами на своем собачьем языке. Когда Джека везли на корабль, он мрачно лежал на баке калимерки, зализывая прокушенную лапу, и ворчал наподобие отдаленного грома.

Весь вечер того дня Джек пребывал в отвратительном настроении духа, а на другой день мне довелось быть свидетелем совершенно невероятного происшествия. В нем Джек показал свойство своего характера, которое менее всего можно было в нем заподозрить, – злопамятность. Собачья душа – такие же потемки, как и человечья.

Лодка «Донец» стояла на якоре неподалеку от нас, в каком-нибудь полукабельтове расстояния. При вестовом ветре, обычном в Судской бухте, черноморская лодка оказывалась у нас на правую раковину[108]. Каким образом Джек узнал, что его враг живет на «Донце», – я не знаю. Должно быть, увидел его там случайно с нашего высокого полуюта, а может быть услышал его лай. И вот в описываемый мною день я увидел следующую картину:

Джек выходит на верхнюю площадку правого трапа, откуда хорошо виден «Донец», и начинает лаять в его сторону. Через некоторое время с «Донца» слышится ответный лай. Я поднимаюсь на полуют и вижу донецкого пса, стоящего на верхней площадке левого трапа и лающего в нашу сторону. При виде своего врага Джек начинает лаять громче и ожесточеннее, и медленно, не спуская с него глаз, спускается на нижнюю площадку. Его враг делает то же самое. В голосе Джека начинают слышаться истерические нотки, и вдруг я вижу обоих псов, почти одновременно кидающихся в воду и плывущих навстречу друг к другу. Они встретились на полпути между обоими кораблями, и поднимая каскады брызг и пеня воду, вступили в смертельный бой.

– На шестерку! Проворнее! – раздались одновременные команды на «Хивинце» и «Донце».

Это скомандовал я и вахтенный начальник «Донца». Так же одновременно отвалили наши шлюпки и пошли к месту боя. Как и накануне на берегу, псов разняли с большим трудом. Пока наша шестерка гребла к кораблю, Джека пришлось держать за ошейник. Мокрый, искусанный, он захлебывался от ярости и порывался выпрыгнуть за борт, чтобы плыть вновь к своему врагу.

На следующий день мы уходили с Крита.

Подняв якорь и развернувшись носом к выходу, «Хивинец» малым ходом тронулся вперед. Мы проходили близко вдоль борта «Донца». Горнист сыграл «захождение». На «Донце» ответили тем же. На краю мостика, обращенном к черноморской лодке, стоял наш командир, подняв руку к козырьку фуражки; сзади него вытянулся наш штурман, в той же торжественной позе. На обеих лодках команды стояли «смирно», повернувшись лицом друг к другу, и торжественная тишина нарушалась лишь журчанием воды, льющейся из помпы в клюз на облепленный грязью якорь, ритмическим стуком нашей машины и яростным лаем двух псов, нашего – с полуюта и донецкого – с полубака. Обоих держали за ошейники матросы, чтобы они не бросились за борт…

Мы долго чинились в Севастополе, где Джек почти ежедневно бывал на берегу. Там он увидел немало черноморских собак и близко с ними познакомился. Были у него серьезные романы и мимолетные интрижки, кончавшиеся легкими потасовками. Но он ни разу не проявлял такой лютой ярости, какую возбудил в нем первый встреченный им черноморский пес.

Вспыхнула Балканская война. «Хивинец», закончивший к тому времени свой ремонт и готовившийся возвратиться на свою стоянку на Крит, получил внезапно приказание идти стационером в Зунгулдак. Французская компания, разрабатывавшая там турецкие угольные копи, перепуганная слухами о священной войне против христиан, просила через свое правительство у России прислать к ним на всякий пожарный случай военный корабль. Пожарного случая не произошло, и французские глотки не были перерезаны турецкими ятаганами, но «Хивинец» простоял в Зунгулдаке больше месяца, пока совершенно не успокоились французские нервы.

Джек отлично уживался и с турецкими собаками. Круг зунгулдакских знакомых был у него чрезвычайно велик, чему не надо удивляться, если принять во внимание, что в любом турецком городе число собак обычно значительно превышает число двуногих обитателей.

Из Зунгулдака «Хивинец» вернулся на Крит, но ненадолго. В результате Балканской войны и турецкого в вей поражения Крит перешел к Греции, и миссия держав покровительниц христианского населения турецкого острова окончилась. Первыми ушли итальянцы; почти одновременно с ними – французы, и некоторое время оставались только англичане и русские. Вот ушел и английский крейсер «Диана», и «Хивинец» остался один. Наконец, пришла и его очередь покинуть теплые воды Крита и идти бороздить давно не лизавшую его борта холодную и мутную балтическую волну.

Что это за интересное было плаванье! Джек многое мог порассказать своим землякам, либавским собакам, которые ничего на своем веку не видели, кроме порта Императора Александра III.

В Патросе у Джека был легкий мимолетный роман с прехорошенькой греческой сученкой. В Отрантском проливе, где нас изрядно трепануло, Джек, старый уже морской волк, с презрением смотрел, как укачивался Бобик, такса старшего офицера с незаурядно длинным туловищем на коротышках-ногах, с гладкой шерстью, с желтыми пятнами над грустными глазами. В Бриндизи и Палермо он голосом просил дать ему отведать настоящие итальянские спагетти, которые были совсем неплохи, если были посыпаны тертым пармезаном. Прогулка во Алжиру была бы недурна, если бы не раздражал постоянно несущийся отовсюду запах морской баранины[109].

Кадис Джеку не понравился. Испанские собаки оказались скверно воспитанными и такими забияками, что если бы не близость баталера, отогнавшего драчунов, то едва ли Джеку удалось бы отделаться одним только клоком шерсти, выдранным из его бока. Сравнить испанских собак с португальскими Джеку не удалось, ибо в Лейшиосе все время, пока там стоял «Хивинец», была такая погода, когда добрые хозяева не выгоняют собак на улицу. A уж у Джека ли были не добрые хозяева!

А что за зыбина в Бискайке! Иной раз бедной собаке казалось, что на лодку надвигается какая-то водяная Малакса. Плавать по такому взбаламученному морю не доставляет никакого удовольствия. Даже смотреть на море неприятно, не лучше ли уйти с верхней палубы в кают-компанию? Хотя Джека и не укачало так, как Бобика, во что-то такое неприятное подсасывало под ложечкой, не было никакого аппетита, а временами так просто было страшно, когда кают-компания, вместе с забившимся в угол дивана Джеком, поднималась куда-то ввысь, и под ней слышался какой-то страшный грохот, причем сотрясался весь корпус корабля.

Вот появляется в кают-компании штурман Лютер. На нем – мокрый дождевик, фуражка нахлобучена на самые уши, ремень спущен под подбородок, ноги – в высоких резиновых сапогах. На шее висит на ремешке цейссовский бинокль. Он потирает озябшие руки и бухается в привинченное у обеденного стола кресло.

– Вестовые, чаю! – кричит он.

Через некоторое время появляется вестовой Гусев, с бледно-зеленым лицом. В одной руке он держит стакан, завернутый в салфетку, другой – хватается за попадающиеся по пути пиллерсы и, широко расставив ноги, балансируя, несет чай Лютеру.

– Что, Джекуля, укачался? – спрашивает Лютер Джека, грустно смотрящего на него из угла дивана, на котором он лежит. Джек дважды хлопает хвостом по кожаной диванной обивке.

– Да, брат, собачья, можно сказать, погода, – говорит Лютер, отхлебывая чай из стакана, который он держит обеими руками, наваливаясь грудью на стол.

Джек совершенно не согласен с эпитетом, который употребил штурман для характеристики погоды. Почему такую отвратительную погоду люди называют собачьей? Этого даже такой умный пес, как Джек, понять не может…

Погода перестает быть собачьей, когда «Хивинец» подходит к Плимуту.

В Девонпорте стоял и разоружался старый приятель «Хивинца» – английский крейсер «Диана». Его старший офицер Кенди и pay-master Браун приехали на «Хивинец» обедать, и первым, кто их встретил у трапа, был их старый знакомец – Джек.

– How do you do, Джек? – приветствовал его радостно Кенди, и Джек ответил ему таким жизнерадостным лаем, который лучше всяких слов говорил: «Thank you, very, very well». Помахивая кисточкой своего хвоста, он побежал вперед, указывая приехавшим дорогу в кают-компанию, которую они и без джекиной указки очень хорошо звали.

Побывал он в Плимуте и на берегу.

На одной из плимутских улиц он встретил урода с приплюснутой мордой, с вылезающими наружу клыками и полувысунутым языком, с могучей выпученной грудью, на крепких коротких ногах. Урода вел на цепочке какой-то английский дядя. Когда Джек, по принятому хорошему собачьему тону, подбежал к нему, чтобы его обнюхать и познакомиться поближе, собачий урод так грозно на него зарычал и показал ему такие страшные зубы, что Джек в ужасе шарахнулся в сторону, под защиту взявшего его с собой ревизора, и долго с недоумением оборачивался и глядел вслед уроду. Ему еще ни разу не приходилось встречаться с чистокровными бульдогами.

В Шербуре у Джека был последний заграничный роман, с легкой потасовкой с французскими кобелями.

Когда «Хивинец» проходил Кильским каналом, из Брунсбютеля в Киль, Джек развлекался тем, что переругивался с борта корабля с немецкими собаками, которых он замечал на берегах канала. Он предчувствовал, что в недалеком уже будущем все немецкое станет врагом русского.

Но вот, наконец, и Либава. Кончился длинный путь. В далеких и таких приятных воспоминаниях остались и теплый Крит, и крутая гора Малакса, и пыльное шоссе в Канею, и мимолетная жена в маленькой турецкой деревушке – Тузле. Либаву он не помнит совершенно, покинув ее шесть лет тому назад глупым неуклюжим щенком с мутными глазами. А ведь шесть лет, это – пол собачьей жизни!

Улицы старой Либавы также узки и извилисты, как в Канее, но там не было этого чудовища трамвая, который занимает по ширине чуть ли не пол-улицы, и когда катится, то гремит так, как не гремят десять тысяч ослов, груженых оливками. А какая масса здесь дядей, так же одетых, как и подшкипер Рулик, с которым он идет по Песочной улице! И Рулик через каждые десять шагов останавливается, здоровается за руку со встречным дядей и подолгу о чем-то с ним беседует. Все было бы хорошо, если бы не эти противные трамваи.

Вот снова, с грохотом и звоном, мчится это чудовище. Джек пугливо жмется к ногам Рулика. Но что это? He Чиф ли это сидит там, внутри? Ну, конечно же, Чиф! Джек сразу же перестает бояться грохочущего чудовища, и с громким и радостным лаем кидается вдогонку.

Откуда было знать бедной собаке, не умеющей читать, что внутри этого гремящего и звенящего вагона вывешены плакаты, на которых четко написано крупными красными буквами:

Уже с вечера барометр начал сильно падать. Да и немудрено, ибо это было в феврале месяце, когда в Северном Атлантическом океане, у испанских и португальских берегов, бывает обычно неуютно и менее всего на свете можно ожидать и требовать от Господа Бога благорастворения воздухов.

К утру были уже налицо все признаки надвигающегося шторма: небо нахлобучилось низкими, свинцового цвета, тучами, горизонт скрывался в тумане и от норд-веста шла крупная зыбь, на которую нехотя всползал туповатый нос «Хивинца», чтобы бухнуться затем в пропасть, уйдя в воду по самые клюзы.

После подъема флага, когда начались уже перебои и вылезающие наружу винты сотрясали в быстром вращении весь корпус корабля, командир зашел в штурманскую рубку и, подойдя к висевшему на стене барометру-анероиду, стукнул по нему костяшкой среднего пальца. Стрелка дернулась и чуть передвинулась еще ближе к слову «шторм» – она и так была уже недалеко от него. Тут же в рубке находился и штурман Лютер, что-то колдовавший, склонившись над картой.

– Мне барометр сегодня определенно не нравится, Виктор Васильевич, – сказал командир простуженным голосом своему штурману.

– Он мне перестал нравиться уже со вчерашнего дня, Александр Александрович, – ответил штурман, не поднимая головы и продолжая что-то метить циркулем на карте.

– По-видимому, готовится серьезная завируха.

– Да уж, мордотык будет форменный; зыбина-то идет от норд-веста. И ветра еще нет, а вот она уже какая!

Точно в подтверждение этих слов, лодку сильно положило на правый борт, затем палуба под ногами беседовавших, сделав какое-то круговое движение, наклонилась на нос, и корпус корабля затрясся от перебоев винтов. Было слышно, как в камбузе, под мостиком, что-то сорвалось и покатилось, громыхая, по палубе.

Командир подошел к штурману и вместе с ним наклонился над картой.

– Где наше место? – спросил он.

Штурман поставил точку на тонкой прямой линии, изображающей на карте курс корабля.

– Это – Лейшиос? – ткнул пальцем командир в карту, в береговую черту, против показанного ему места лодки.

– Лейшиос.

– А ну-ка смерьте, сколько до него миль?

Штурман раздвинул ножки циркуля и, положив линейку, стал отмеривать вдоль ее края.

– Пятнадцать.

– Ворочайте на Лейшиос; там переждем шторм. Тише едешь, – дальше будешь, – сказал командир и, открыв дверь, вышел из рубки на мостик. Следом за ним через некоторое время вышел и штурман и, держа в руке свою «колдовку» с записанным в ней новым курсом, полез на площадку главного компаса. Там его обдал первый свежий порыв ветра, чуть не сорвав с него фуражку. Он опустил подбородочный ремень и, нахлобучив фуражку по самые уши, нагнулся над компасом.

– Право! – крикнул он сверху рулевому.

– Есть, право, – ответил под ним, с мостика, голос.

Застучала рулевая машинка, но нос канонерки не сразу покатился вправо, точно не желая сворачивать с налаженного еще с вечера накануне курса. Но вот с последним стуком рулевой машинки картушка компаса, на которую смотрел штурман, тронулась влево, сначала медленно и как бы нехотя, а затем все быстрее и быстрее.

– Отводи! – закричал штурман, смотря в компасный визир и видя, как мимо черты диаметральной плоскости мелькали градусы картушки.

– Есть, отводи.

– Так держать!

– Есть, так держать. Сто пятнадцать! – ответил рулевой, сообщая показание путевого компаса.

Вынув часы, штурман заметил время и что-то записал в свою «колдовку», после чего, приложив к глазам висевший у него на шее, на ремешке, цейссовский бинокль, стал смотреть вперед.

Впереди, на расстоянии каких-нибудь трех миль, свинцовое небо уже сливалось с такого же цвета морем. Ветер все свежел, и на зыби появились там и сям пнистые гребешки. Штурман спустился на ходовой мостик.

– Хорошенько вперед смотреть, идем в берег, – сказал он стоявшему на крыле мостика сигнальщику.

– Есть, хорошенько вперед смотреть, – солидно ответил сигнальный унтер-офицер тоном, точно хотел добавить: и без тебя знаем, что надо хорошенько вперед смотреть.

– Ну-с, я пойду теперь, попью чайку, – сказал штурман ревизору, стоявшему на вахте, и пошел вниз.

Через полчаса он снова был на мостике. Погода портилась с каждой минутой. Несмотря на очень свежий ветер, туман не рассеивался, и горизонт сузился еще больше. Командир, штурман, вахтенный начальник и сигнальщик, не отрывая от глаз биноклей, смотрели вперед по курсу, где должен был открыться берег.

Прошло еще около получаса.

Вот влево, в штормовой мгле появился силуэт купеческого парохода, через некоторое время – другого, и, сейчас же, следом за ним – третьего.

– Что это, сколько их идет в море в такую погоду? – с недоумением сказал ревизор, разглядывая силуэты купцов, с носами, направленными в сторону океана.

– Да никуда они не идут, а стоят на якоре, – ответил штурман, глядя туда же, – мы подходим к устью реки Дуро. Они, очевидно, ждут лоцманов для проводки их через бар реки, в Опорто.

Ревизор отвел бинокль от пароходов и, взглянув вперед, сейчас же крикнул тревожным голосом:

– Буруны по курсу!

– Лево на борт! – почти одновременно с возгласом ревизора скомандовал командир.

«Хивинец» покатился влево. Вправо, в туманной дымке, неясно белела длинная полоса бурунов. Нос «Хивинца» еще катился влево, как туманная завеса на мгновение приподнялась и показала, прямо по носу лодки, в какой-нибудь полумиле расстояния, серый мол гавани. Это был Лейшиос.

Через четверть часа лодка уже стояла на якоре, на тихой воде, за молами Лейшиоса.

– Теперь пусть себе свищет, сколько влезет, – сказал весело штурман, спускаясь с мостика.

Гавань Лейшиоса в этот ненастный февральский день была полупустынна. Ошвартовавшись у каменных молов, стояли три грузовых парохода под английскими флагами, судя по неопрятному виду, – угольщики, да неподалеку от «Хивинца», на якоре, кормой к молу, подав на него кормовые швартовы, какая-то уродливая канонерская лодка под португальским флагом.

Когда в «Хивинце» просвистали «подвахтенные вниз», оставшийся на вахте минер, шагая по палубе, услышал, как на португальской лодке заиграли какой-то сигнал, и через некоторое время из-за носа ее показался пятивесельный вельбот с распашными веслами. На носу вельбота развевался длинный узкий вымпел. На корме, сильно откинувшись назад, сидела, правя рулем, фигура в треуголке. Развернувшись, вельбот, медленно гребя, парадной греблей, с длинными между гребками паузами, направился к «Хивинцу».

Вахтенный начальник вышел на площадку трапа и, приложив бинокль к глазам, рассмотрел на рукавах офицера, правящего вельботом, два широких и между ними один узкий галуны.

– Что за чертовщина, – удивился минер, – никак сам командир канонерки идет поздравить с приходом.

На то, что это был командир, указывал и вымпел, развевавшийся на носу вельбота.

– Караул наверх, четверо фалрепных на правую! – скомандовал минер. – Вахтенный! Доложи старшему офицеру и командиру, что едет с визитом командир португальской лодки.

Встретить визитера вышел старший офицер.

Из приставшего к трапу вельбота вышел высокий, худой моряк в чине капитан-лейтенанта. На гладко выбритом, смуглом, с оливковым оттенком лице с крупным носом блестели под густыми бровями умные черные глаза. На груди вицмундира висела пара каких-то экзотических орденов.

Вступив на шканцы, он приложил руку в белой перчатке к треуголке и, на довольно чистом французском языке, сбиваясь лишь на звук «ша» там, где нужно было произносить «эс», он произнес стереотипную фразу поздравления с благополучным прибытием.

– Мой командир просит извинить его, – ответил старший офицер, выслушав прибывшего и пожимая его руку, – что не вышел вас встретить и лишен возможности вас принять. Он сильно простудился на походе и чувствует себя нездоровым. Не пройдете ли вы в кают-компанию?

Португалец молча и церемонно поклонился и, предшествуемый старшим офицером, направился в кают-компанию, держа руку у треуголки, когда проходил мимо караула, отдававшего честь.

В кают-компании были в сборе все офицеры, готовясь садиться за стол, к завтраку. Старший офицер представил португальцу офицеров русской лодки, и с простотою привыкшего к обращению с иностранцами человека сказал:

– Вместо того, чтобы приветствовать вас традиционным бокалом шампанского, я предлагаю вам, капитан, попросту остаться с нами позавтракать, извинив нас за скромность нашего стола. Мы – четвертый день в море. Ведь вы, наверное, еще не завтракали?

– С превеликим удовольствием, – ответил португалец, показывая в широкой улыбке ряд ослепительно белых зубов. – Для меня, в моем здесь тоскливом одиночестве, ваш приход – большая радость.

– Ну, вот и прекрасно, – радушно заметил старший офицер, – вестовые, лишний прибор! А вельботу вашему, может быть, вы прикажете возвращаться к себе. Когда вам надоест наше общество, мы вас доставим на ваш корабль, или куда вы пожелаете, на своей шлюпке.

– Это очень любезно с вашей стороны и лишний раз подтверждает славу русских моряков, как самых гостеприимных людей в мире, – заметил португалец, и знакомой ему уже дорогой вышел из кают-компании, чтобы распорядиться своим вельботом.

– Валериан Иванович, – обратился к старшему офицеру заведующей столом кают-компании артиллерийский офицер Иванов, – не посадить ли рядом с португальцем Виктора Васильевича?

– Не стоит. Его и Валерий Аполлинариевич накачает. Много ли португальцу нужно? Две, три рюмки водки, стакан вина, да рюмка коньяку за кофе, и будет готов; можно грузить на шлюпку. Португальцы – это не шведы.

Когда гость вернулся в кают-компанию, потирая руки, не то застудив их на палубе, не то предвкушая вкусно позавтракать, на столе, по правую сторону от старшего офицера, уже стоял для него прибор, а заведующий столом успел распорядиться о добавочной закуске к водке.

В те, далекие уже времена, к которым относится наш правдивый рассказ, коктейли только еще начинали входить в моду, да и то лишь в качестве дополнительной нагрузки, в неурочное для еды время, но не как аперитив. На русских кораблях, садясь за стол, сразу приступали к графинчику с отечественной водкой, и даже на кораблях Его Величества британского короля перед едой подавался традиционный портвейн.

– Прошу, господа, к столу, – сказал старший офицер, указывая гостю место рядом с собой. По другую сторону португальца сел доктор.

– Вы знакомы с этим напитком? – спросил Валериан Иванович португальца, наливая ему рюмку водки.

– О да, – улыбнулся гость, – это, если не ошибаюсь, водка. Я познакомился с этим чудесным напитком, еще будучи молодым офицером. Хотя это было уже давно, но я едва ли когда-нибудь забуду приход к нам, в Лиссабон, вашего корвета «Рында». После моего незабвенного визита на этот корабль я был нездоров целую неделю. О, это была серьезная и симпатичнейшая публика, на вашей «Рынде»…

Гость, ловко опрокинув рюмку водки в рот, доказав по своей манере пить, что урок, полученный на «Рынде» много лет тому назад, им хорошо заучен и не забыт.

– А это вот русский анчоус, – пояснил доктор, предлагая гостю закусить зернсеновской килькой.

– Ваша лодка, если не ошибаюсь, называется «Лимпопо»? – спросил сидящий против гостя ревизор, вновь наполняя его рюмку и, чокаясь с ним.

– Да, так зовут мою старушку, – ответил португалец, выпивая с ревизором.

– Я уже не в первый раз встречаюсь с ней, – заметил ревизор, закусывая каламатской маслиной.

– Неужели? – удивился гость, скосив глаз влево и следя, как наливал его рюмку старший офицер. – Где же вы с ней встречались? Она только недавно вернулась из наших колоний в юго-западной Африке и давно уже не плавала в европейских водах.

– Вот именно там-то я ее и видел. Это тоже уже старая история. Во время нашей войны с Японией я шел на одном из кораблей эскадры адмирала Рожественского. И вот заходим мы, огибая западные берега Африки, в вашу бухту Great Fish Bay, чтобы погрузиться там углем… Ваше здоровье… Попробуйте теперь этих маслин, они много выше испанских; мы их имеем прямо с их родины, с острова Каламата… Ну-с, так вот, не успели еще подойти к нам наши угольщики, как откуда ни возьмись, появляется ваша старушка, впрочем, тогда она была помоложе, и командир ее едет к адмиралу Рожественскому и просить его убираться вон из ваших вод и не нарушать нейтралитета Португалии…

– Обождите, ревизор, у нас водка стынет, – прервал его сидящий рядом с ним штурман. Он потянулся через стол и чокнулся с гостем. Гость выпил со штурманом и закусил шпротом.

– Какая вкусная рыбка, гораздо вкуснее сардинки, – сказал он, придвигая свою пустую рюмку к доктору, который[110] с графинчиком. – Ну, и что же дальше? – обратился он к ревизору, явно заинтересованный его рассказом.

– А дальше? Дальше, пришлось нам нарушить ваш нейтралитет, и мы простояли в Great Fish Bay столько, сколько нам было нужно, и погрузились углем. A la guerre comme a la guerre… Ваше здоровье!

Гость, смеясь, чокнулся и выпил с ревизором.

– И отлично сделали, – сказал он. – Я не сомневаюсь, что мой далекий предшественник, так недружелюбно принявши вас в Great Fish Bay, лишь исполнял свой долг, и что если бы это зависело от него, то он предложил бы вам оставаться в нашей бухте хоть целый год и даже поделился бы с вами своим углем. Я отлично помню это время, время вашей войны с Японией, и смею вас уверить, что после неджентльменского нападения японцев на вашу Портартурскую эскадру, без объявления войны, все симпатии наших моряков были на вашей стороне.

Объемистый графин водки, быстро усыхая, усох до последней капли. Хозяева смотрели на гостя со смешанным чувством удивления, восхищения и даже некоторого страха.

– Вот тебе и португалец! – тихо сказал артиллерист своему соседу по столу лейтенанту Чирикову. Подозвав буфетчика, он распорядился подать марсалу.

– Как вы находите эту марсалу? – спросил старший офицер гостя, наливая ему, после первого блюда, объемистую рюмку. – Меняочень интересует ваше компетентное мнение, потому что мы везем с собой большой запас этой марки.

Гость, с видом знатока, посмотрел сначала на свет, как искрится сквозь кристалл темное, с золотистым оттенком, вино, затем медленно отхлебнул глоток и задумчиво посмотрел куда-то вдаль.

– Марсала решительно недурна, – произнес, наконец, португалец, строго и трезво смотря на уже покрасневшее от водки со слегка затуманившимся взором лицо старшего офицера, – в прошлом году мне довелось пить точно такую марсалу в Неаполе, на итальянском крейсере «Варезе».

Гость допил свой бокал.

– Да, я с удовольствием выпью еще стаканчик этого славного вина, – сказал он, пододвигая свой бокал доктору, потянувшемуся к нему с бутылкой.

Когда подали американскую солонину с отварным картофелем и хреном, с марсалой было уже покончено. Артиллерист, подозвав буфетчика, сказал ему сердитым голосом:

– Тащи две бутылки красного бордо!

Когда португальцу налили в бокал красного вина, он долго любовался рубиновым цветом напитка и сказал, слегка прищурив свои темные глаза, ревизору:

– Какая прелестная комбинация этой солонины с этим красным вином! Вы не находите?

– О да, вы правы, – охотно согласился ревизор, ибо эта солонина была его гордостью. С тонким слоем золотистого жира, она по нежности и сочности не уступала филейной вырезке и, хотя обходилась дороже свежего мяса, отпускалась в командный котел наравне со свежим мясом. «Хивинец», накопивший за долгое заграничное плавание солидные экономические суммы, мог позволить себе эту роскошь.

– Ах, черт, ведь говорил я, что надо посадить рядом с португальцем Лютера, – заметил артиллерист своему соседу Чирикову, – а Валериан Иванович мне говорит – много ли португальцу нужно, с ним и доктор справится! Вот тебе и справился! Этак мы все насвищемся раньше гостя. Посмотрите на ревизора: он красен как бурак, а доктор начинает уже икать.

Кофе перешли пить, встав из-за стола, к бутафорскому камину, у которого стояли уютные глубокие кресла.

Ревизор щелкнул выключателем, и в камине вспыхнули красные электрические лампочки, давая иллюзию горящих углей. Уютность этого уголка ощущалась еще отчетливее при взгляде в большие, наглухо задраенные иллюминаторы кают-компании. Там, снаружи, все было подернуто безнадежно серыми тонами. По низкому, насупившемуся небу штормовой ветер гнал серые клочковатые тучи; море имело такой же грязно-серый оттенок, темнея там, где пробегали шквалистые порывы; по толстому стеклу иллюминаторов струйками бежала дождевая вода.

У камина, на круглом ликерном столике, стоял уже ассортимент бутылок самых разнообразных форм, начиная от низкой и пузатой бутылки бенедиктина, и кончая высоким глиняным сосудом с коротким горлышком, кюрасо. Рядом с ним искрились при свете камина желтыми и бледно-зелеными искрами бутылки шартреза, и немного в стороне, точно скромная сандрильона, конфузившаяся столь блестящего общества, боком, показывал свою этикетку мараскин. Еще дальше, конкурируя с ним в скромности, притаилась шустовская запеканка Спотыкач. В противоположность им, шерри-бренди, как истый бритт, привыкший в международном обществе играть первую роль, стоял впереди всех. Тесно прижавшись к нему, выпирал тоже вперед, с французской бесцеремонностью, коньяк бискви-дюбуше, точно хотел сказать: «Ну, уж вы меня извините, господа, но я не позволю, чтобы меня затирали, как какой-нибудь Мартель – три звездочки». Он совершенно закрыл собой белую этикетку виски «Black and White», и может быть именно поэтому, когда гостю подали дымящуюся чашку кофе и очутившийся в кресле рядом с ним штурман Лютер спросил португальца, какой ликер он предпочитает, этот, взглянув на ликерный столик, не стал разбираться в международном обществе бутылок и остановил свой выбор на коньяке.

Выпив свою чашку кофе, старший офицер поднялся и, моргнув незаметно для гостя глазом штурману, обратился к португальцу:

– Вы меня извините, если я вас оставлю на попечение мсье Лютера, – мне нужно сделать кое-какие распоряжения по службе и навестить моего больного капитана.

– О, Бога ради, не стесняйтесь моим присутствием, – любезно ответил гость, – мне так приятно у вас сидеть, но я могу позволить себе злоупотреблять вашим гостеприимством только в том случае, если вы не станете со мною церемониться. Прошу вас передать мое почтение вашему капитану, пожелание скорого выздоровления и мое глубокое сожаление, что я не имел чести и удовольствия с ним познакомиться.

Старший офицер не совсем твердыми шагами вышел из кают-компании и прямехонько направился в свою каюту. Сняв ботинки и китель, он бухнулся в койку и подмял под голову думку.

– Ах, пес тебя задави, вот так португалец! – подумал он, чувствуя легкое головокружение. Через минуту он мирно посапывал носом.

Его примеру, один за другим, последовало большинство офицеров, оставив гостя в обществе штурмана и доктора

В половине первого сменившийся с вахты минер Шестакович застал гостя уютно развалившимся в глубоком кресле, прихлебывая из высокой узкой рюмочки коньяк и запивая его душистым кофе, который он сам подливал в свою чашку из стоявшего тут же на камине электрического кофейника. Против него сидел Лютер с красными глазами и лениво возражал гостю:

– Наш Петербург, конечно, много моложе вашего Лиссабона, но уверяю вас, что он не уступит ему по красоте, а река Нева неизмеримо величественнее вашего Таго…

За пианино сидел доктор и наигрывал что-то меланхолическое.

Сменившемуся вахтенному начальнику был накрыт на конце обеденного стола прибор.

– Что, скверно там, наверху? – спросил гость минера, улыбаясь ему из своего уютного уголка. Шестакович уже сидел за столом и наливал себе озябшей рукой рюмку водки.

– Да, хуже погоду трудно и придумать, – ответил минер. – Не составите ли вы мне компанию? – добавил он, указывая на графинчик с водкой.

– Гм, водка? Пожалуй, – сказал гость, к великому удивлению самого Шестаковича и к ужасу широко раскрывшего глаза штурмана. Извинившись перед Лютером, гость пересел к новому собутыльнику.

– Нет-нет, есть я ничего не могу, – запротестовал португалец, увидев, что вестовой ставит перед ним прибор. – Если позволите, я выпью с вами водку с кофе.

В 2 часа появившийся вновь в кают-компании старший офицер застал гостя, играющим с Шестаковичем в трик-трак. На столе подле них стояли две бутылки с пивом. У Шестаковича заплетался язык, и он непрерывно сбивался с французского языка на русский. Гость был свеж, как поцелуй младенца.

– Я вам еще не надоел своим присутствием? – спросил он, обращаясь к вошедшему в кают-компанию старшему офицеру, – мне, право, как-то становится уже неловко, что я так у вас засиделся.

– Что вы, что вы, помилуйте, нам так приятно, – поспешил успокоить его Валериан Иванович.

В четыре часа сменившийся с вахты лейтенант Чириков нашел португальца играющим в шахматы с Чифом. Они дымили сигарами и отхлебывали из стоявших подле них больших фужеров виски с содой. Чиф, только что сделавший ход пешкой, ласково смотрел на своего партнера осовелыми глазами и говорил:

– Самый опасный народ в смысле уменья выпить – это норвежцы и, вообще, скандинавы. С ними вам, романской расе, лучше не встречаться.

– О да, вы совершенно правы, – любезно согласился португалец, двигая королеву. – Мне, во время моих плаваний приходилось встречаться со шведами.

Увидев вошедшего в кают-компанию озябшего на вахте Чирикова, он улыбнулся ему ласковой улыбкой и сказал:

– Отличное у вас виски, лейтенант. Советую вам хлебнуть глоток, в чистом виде, без соды. Это – лучшее средство чтобы согреться.

– О, yes, – ответил Чириков, догадавшийся, что гость сказал ему что-то приятное. По-французски он не говорил.

– Впрочем, у вас не одно только виски превосходного качества, – заметил гость, переходя на английский язык.

– О yes, – так же кратко ответил Чириков, ибо по-английски он тоже не говорил.

Когда к шести часам вестовые начали накрывать на стол к обеду, гость, только что сделавший Чифу мат, поднялся и, подойдя к старшему офицеру, начал откланиваться и попросил у него шлюпку, чтобы вернуться на свой корабль.

Валериан Иванович решительно запротестовал.

– Да что вы, помилуйте, мы никак не можем отпустить вас без обеда.

– Но право же, мне неловко, что я так злоупотребляю вашим гостеприимством…

– Какие могут быть разговоры о злоупотреблении? Уверяю вас, ваше присутствие всем доставляет искреннее удовольствие!

– Ваши любезность и радушие меня трогают выше всякой меры. Я редко встречал столь очаровательную кают-компанию…

Они долго обменивались любезными фразами и взаимными комплиментами.

Когда в кают-компанию глухо донеслись четыре удара бакового колокола, старший офицер взял гостя под руку и бережно и любовно повел его к столу. На этот раз по другую сторону португальца сел штурман. Доктор, бывший его соседом за завтраком, отодвинулся на два человека дальше. Когда гость опрокинул в рот первую рюмку водки и закусил маслиной, доктор нагнулся к своему соседу артиллеристу и сказал:

– Это уже нечто патологическое. Профессора венской, да и нашей петербургской клиники, я думаю, дорого бы дали, чтобы получить его объектом для своих наблюдений.

– А не может быть у него, доктор, какой-нибудь дырки в голове, как у барона Мюнхгаузена, сквозь которую он выпускает винные пары? – засмеялся артиллерист.

– Вы смеетесь, а я самым серьезным образом начинаю интересоваться этим типом.

Отдохнувший и освеживший себя двухчасовым сном и бутылкой содовой воды, выпитой в каюте, Лютер налег на гостя, хлопая с ним водку рюмку за рюмкой с таким видом, точно хотел сказать: «Сам лягу костьми, а тебя доконаю!» У доктора пропал даже аппетит, и он ел рассеянно, наблюдая со все возрастающим интересом за гостем.

Одновременно с супом вновь появилась марсала, и старший офицер нагнулся с бутылкой над рюмкой гостя, но этот вдруг решительно отставил ее в сторону и положил на нее свою ладонь.

Старший офицер в первый момент даже не понял этого жеста.

– Да ведь это же марсала, которая вам так понравилась за завтраком, – сказал он.

– Да, я вижу и вновь подтверждаю, что марсала у вас прекрасная, но пить ее уже не смогу.

– Ну, так может быть красного?

– Благодарю вас, и от красного, если позволите, откажусь.

– Может быть, белого? У нас есть чудесное, легкое, белое вино…

– И не белого.

– Но какого же вина можно вам предложить? Ведь нельзя же обедать без вина!

Португалец серьезно и строго посмотрел на старшего офицера, потом, точно спохватившись, вдруг улыбнулся и сказал:

– После такого количества водки, которое мы выпили с моим очаровательным соседом, – он слегка поклонился в сторону Лютера, – уверяю вас, можно обедать без вина.

– Ну, может быть, пива?

– И без пива.

Все усилия старшего офицера и штурмана заставить гостя выпить хотя бы еще один стаканчик чего бы то ни было не привели ни к чему. Гость оставался непоколебимым.

– Должно быть, клапан у португальца закрылся, – сказал, смеясь, артиллерист доктору.

– Да, – ответил доктор, – но он все же трезв как стеклышко, а наш Лютер снова уже в полсвиста.

Обед закончился в меланхолическом настроении. И гость, и хозяева явно были утомлены друг другом.

После обеда португалец из приличия посидел еще с четверть часа и начал прощаться. Его больше не задерживали.

Старший офицер распорядился подать к трапу капитанский вельбот «Хивинца». Офицеры вышли провожать гостя, который сердечно со всеми простился, подолгу пожимая каждому руку. Когда он жал маленькую, тонкую, точно женскую руку Чифа, он сверкнул в темноте своими белыми зубами и сказал:

– Так вы советуете мне опасаться норвежцев?

– О нет, – живо ответил ему Чиф, – теперь я норвежцам буду советовать опасаться вас…

Канонерская лодка «Хивинец»[111], возвращаясь в родные воды Балтики после довольно бурного перехода через Бискайку, бросила якорь на гостеприимном шербурском рейде.

Еще не улеглась обычная суматоха, сопровождавшая постановку на якорь и переход от походного положения на якорное, еще посвистывала дудка боцмана и к стойкам только что поставленных трапов навинчивали поручни, как к левому борту пристала небольшая шлюпка, из которой вышел и стал подниматься на борт маленький старичок в безукоризненно сшитом сером костюме, с небольшим, хорошей мелкой кожи, чемоданчиком в руках. Когда он появился на палубе, мимо него проходил только что спустившийся с мостика штурманский офицер, несший в руках мореходные карты и штурманские инструменты. Увидев старика, штурман радостно его приветствовал:

– А, мсье Феордан! Как всегда – первый, – штурман крепко пожал руку старика. – Проходите в кают-компанию. Дорогу, наверное, вы еще не забыли.

– О, еще бы, – улыбаясь ответил старик. – Я думаю, что немного найдется русских военных кораблей, на которых старик Феордан не знал бы дороги в кают-компанию…

– Кто это такой? – спросил лейтенант Чириков, впервые попавший в Шербур, обращаясь к старшему механику, или чифу, как его по-английски звали на корабле.

– А это – знаменитый мсье Феордан, представитель лучших французских парфюмерных фабрик. Вы у него приобретете любую парфюмерию без всяких хлопот и дешевле, чем в магазинах.

– Ну, мсье Феордан, раскройте ваш сундук и показывайте, что у вас есть нового и интересного. Какой сейчас последний крик моды в Париже по части парфюмерии, – говорили офицеры, обступив старика, в то время как он не спеша, поставив на стол свой саквояж и раскрыв его, доставал оттуда и выкладывал флакончики, баночки и коробочки.

– Вы ставите меня, господа, своим вопросом в чрезвычайно затруднительное положение, – ответил он. – Старый Феордан никогда и никого не обманывал, а своих друзей, русских моряков, и подавно. Ведь он ваших нынешних адмиралов знал еще молодыми лейтенантами! Так вот, если он вам скажет, – а он, конечно, вам честно скажет, – какой сейчас dernier cri2 в Париже, то вы у него ничего не купите.

– Как так? Что это значит? – раздались удивленные голоса. – Вы перестали быть представителем лучших фабрик?

– О нет, – улыбаясь ответил Феордан, – но я лишь представитель французских фабрик, а сейчас в Париже самая модная парфюмерия – ваша русская. Это ваши цветочные одеколоны Брокара[112].

Кое-где раздался смешок.

– Да вы шутите, мсье Феордан!

– Отнюдь не шучу, господа, я говорю вам чистую правду: сейчас Париж сходит с ума по цветочному одеколону Брокара.

– Ну, это – дудки! – решительно заявил минер. – Чтобы я, вернувшись из заграничного плавания, послал бы Ниночке на Арбат флакон одеколона Брокара, так после этого я не то что на Арбате, а и в Москве не смогу показаться!

– Ну, хорошо, – заметил старший офицер. – Оставим нашего Брокара в покое, он от нас не уйдет и в России, и посмотрим все-таки, что есть интересного в вашем чемоданчике.

– Вот, господа, могу вам рекомендовать эти духи. Это – «Rose» фабрики Coty. Это слово – Coty говорит само за себя. А вот – «Violet de Parme». Если вы найдете где-нибудь более натуральный и свежий запах фиалки, то можете говорить всюду, что старый Феордан ровно ничего не понимает в парфюмерии. Конечно, к каждому из этих духов есть соответствующие ему по запаху мыло и пудра…

Один за другим вынимались и демонстрировались самых неожиданных форм флакончики из хрусталя, в которых переливалась душистая жидкость то светло-зеленого, то желтого, то сиреневого цветов. Из маленьких пробных флакончиков Феордан щедро капал на подставляемые руки духами: офицеры усиленно растирали ладони и подносили их затем к носу. По кают-компании разлился смешанный аромат самых разнообразных духов. Когда все было внимательно осмотрено и перенюхано, Феордан уселся за стол и, вынув записную книжечку, стал записывать заказы. Покончив с кают-компанией, он спросил:

– Могу ли я, господа, теперь посетить командира?

– Подождите с командиром. Он, наверное, еще плещется в ванне. Ведь он, бедняга, трое суток не сходил с мостика, – ответил ревизор. – А вы лучше расскажите нам, что есть интересного в городе. Есть ли опера или хотя бы оперетка.

– Увы, сейчас нет ни оперы, ни оперетки. В нашей дыре и то и другое бывает редко. Сейчас единственное развлечение в городе – это цирк.

– Ну что же, цирк так цирк, – послышались веселые голоса, – а цирк-то здешний хороший?

– Кое-что интересное есть, особенно для молодежи, – подмигнул Феордан глазом. – Есть недурненькие наездницы. Но гвоздь программы этого сезона – международный чемпионат по борьбе. Если среди вас есть любители этого рода зрелищ, они останутся довольны. Что касается меня, то я, откровенно говоря, ничего в этом не понимаю и, несмотря на свой возраст, предпочитаю наездниц…

В это время в кают-компанию вошел командирский вестовой и, остановившись в дверях, доложил:

– Командир просит к себе ревизора.

– Ну вот, командир закончил купаться. Идемте со мной, мсье Феордан, – обратился ревизор к старику.

Феордан быстро уложил все вынутые флакончики и коробочки в свой саквояж и, захватив его с собой, пошел следом за ревизором к командиру.

В цирке пахло лошадиным потом, конюшней и еще чем-то кислым. В антрактах между выступлениями нестройного духового оркестра, когда наступала относительная тишина, было слышно, как шипели большие дуговые фонари.

Ближайшая к выходу ложа была занята группой русских морских офицеров. Засидевшись за ужином в ресторане, они опоздали в цирк и попали в него во время исполнения последнего номера программы первого отделения, которым был выезд наездницы Нитуш.

По цирковому кругу тяжелым ленивым галопом скакала крупная белая лошадь с огромным задом и притянутой к самой груди мордой, отчего ее шея круто выгибалась дугой. Нитуш, в коротенькой розового тюля юбочке, с мускулистыми ногами, обтянутыми телесного цвета трико, блондинка с коротко стриженной в завитушках головой, с наивными голубыми глазами и ярко накрашенными губами бантиком, балансировала на одной ножке на спине галопирующей лошади, размахивая маленьким раскрытым японского фасона зонтиком. Соскакивая на арену и вновь вскакивая на спину лошади, она кричала: «Ап» и, когда зрители награждали ее аплодисментами, щедро посылала во все стороны воздушные поцелуи. Посреди круга стоял, щелкая длинным бичом, клоун с лицом, густо вымазанным мелом, веселивший публику во время роздыхов, когда лошадь шла шагом, тяжеловесными остротами, а наездница отдыхала, сидя на спине лошади, расправив веером юбочку, и кокетливо играла ножками. Но вот музыка заиграла галоп, клоун пустил лошадь вскачь, сняв с нее предварительно узду, непрерывно хлопая бичом, и Нитуш уже не переставая кричала: «Ап», то соскакивая, то вскакивая на спину скачущей с развевающейся гривой лошади. Сделав три или четыре тура, наездница под гром аплодисментов ускакала за кулисы.

Вторым отделением программы был международный чемпионат по французской борьбе, а в промежутке, пока готовили арену для борьбы и настилали ее большим ковром, в том месте, где сидел оркестр, был спущен и развернут экран и при потушенном свете был проделан, для развлечения публики, короткий сеанс кинематографа. Это было Actualité[113], причем исключительно из французской жизни: сбор винограда в Бургундии, открытие какой-то выставки в Париже, приезд во Францию марокканского султана и тому подобная, мало интересная для русских моряков чепуха. Монотонность этого скучного сеанса только раз была нарушена громким возгласом какого-то малыша, узнавшего в изображенной на экране парижской толпе, перед проездом марокканского султана, собственного папашу:

– Tiens, tiens… Papa, avec une cocotte!..[114]

Вслед за чтим возгласом, полным радостного изумления, отчетливо по слышалось сдавленное шипение сидящей рядом с малышом дамы, по-видимому, его благоверной мамаши:

– Tait-toi, idiot!..[115]

Но вот вновь зажегся свет, экран был свернут и убран, и публика насторожилась в ожидании интересного зрелища.

Выход борцов был обставлен самым торжественным образом. Лакеи и свободные артисты в форме коричневых гусар выстроились шпалерами и два ряда у выхода из кулис. Откуда-то сзади и сверху на середину арены был направлен луч прожектора. Музыка заиграла марш, и под предводительством директора цирка, шествовавшего во фраке и блестящем цилиндре, показался длинный ряд борцов.

Выйдя на арену, борцы обошли ее вереницей под звуки бравурного марша и выстроились в ряд под лучом прожектора, лицом к публике. Выступивший вперед арбитр стал вызывать по одному борцов и представлять их публике. Вызываемый выходил вперед на два шага, кланялся и возвращался на свое место. Тут были – два француза, немец, турок Али-баба, затем шел маленький, смуглый, весь точно на стальных пружинах японец Саракики, огромный болгарин Колчев, точно для контраста поставленный рядом с маленьким японцем. Каждого из них публика награждала сдержанными аплодисментами, по которым еще трудно было судить о ее симпатиях и антипатиях.

Но вот арбитр назвал какое-то несуразное имя, на которое отозвался и выступил борец роста выше среднего, с невероятной ширины плечами, на которые прямо без шеи была посажена маленькая коротко стриженная голова. У борца были длинные, до колен, руки, которые он держал колесом, ибо горы мускулов не позволяли рукам лечь прямо вдоль тела.

Выкрикивая имена борцов, арбитр обычно называл и страну, которую представлял атлет:

– Турция, Франция, Болгария…

Когда описанный борец, выступив вперед, неловко всем телом, за неимением шеи, поклонился публике, арбитр торжественно произнес:

– Эскимос.

По рядам публики пронеслось удивленное – «а-а-а», а чей-то явно пьяный голос на галерке восторженно закричал: «Браво!»

Сидевшая под ложей русских моряков, в партере, молодая несколько кричаще одетая женщина, на которую плотоядно поглядывал артиллерист Иванов, прижалась, как бы в испуге, к своему соседу, почтенному буржуа с толстым брюшком и в золотых очках, и проговорила:

– Tiens, tiens… Qu’est ce que c’est que sa-esquimo?[116]

– A это такой северный народ, который живет где-то там, на полюсе, – ответил буржуа, видимо, сам не очень сильный в этнографии.

По окончании церемонии представления арбитр скомандовал – «парад алле», – и борцы под звуки марша вновь прошли вокруг арены и удалились за кулисы. Вышедший после этого на середину цирка арбитр объявил о программе борьбы на этот вечер: должны были бороться три пары, из которых самой интересной была француз Понс – Эскимос, оба кандидата на первое место, как расслышали русские моряки из объяснений буржуа в золотых очках своей даме.

Борьба первой пары, болгарина Колчева с турком Али-бабой, закончилась на втором раунде легкой победой гиганта болгарина. На аплодисменты публики победитель ответил поклоном, полным достоинства, а побежденный – конфузливой улыбкой.

Но вот выступили на арену Понс, крупный мужчина, хорошо и пропорционально сложенный, уже далеко не юный, с заметной лысинкой, и чудовище Эскимос.

Борцы, пожав друг другу руки, стали в позицию боевых петухов перед боем, и арбитр дал короткий свисток. Началась борьба стремительными атаками француза и явно защитной техникой эскимоса. Весь первый круг прошел на ногах, и, когда арбитр дал свисток для минутного перерыва, тело француза блестело, как лакированное, тогда как громадина Эскимос был сух и свеж.

Во втором туре бешеной атакой французу удалось сразу же перевести борьбу в партер. Эскимос оказался лежащим на животе, широко раскинув ноги и положив маленькую круглую голову на руки; он казался каменной глыбой, вокруг которой возился Понс, стараясь перевернуть своего противника на спину. В этих бесплодных стараниях прошел весь второй тур.

Когда арбитр свистнул для начала третьего тура, Эскимос улегся в ту же самую позу, в которой застал его свисток, заканчивающий второй. На этот раз французу удалось, несмотря на полное отсутствие шеи у своего противника, заложить ему «нельсон», и эта невероятная тяжесть начала медленно переворачиваться. У русских моряков, симпатии которых были на стороне Эскимоса, захватило дух в ожидании близости поражения своего любимца. В цирке наступила напряженная тишина, нарушаемая лишь шипением дуговых фонарей, да тяжелым сопением Понса, напрягавшего все усилия, чтобы перевернуть своего противника на спину. Вот уже одно плечо эскимоса коснулось земли; еще одно усилие, и он будет лежать на обеих лопатках, как вдруг Эскимос, проделав какое-то неуловимое движение, в одно мгновение сделал то, что на языке профессионалов называется «мостом»; ноги его крепко упирались подошвами в землю, согнув колени под прямым углом, могучие руки поддерживали, на той же высоте, тело, а голова откинулась назад и вниз. Понс яростно принялся ломать мост и, судя по выражению его лица, начал терять самообладание; он подскакивал то с одной, то с другой стороны, налегая всей тяжестью своего тела на выпяченную грудь противника.

И вдруг произошло нечто, чего никто из зрителей не ожидал: с живостью, которую нельзя было даже подозревать в казавшемся столь неуклюжим Эскимосе, он, воспользовавшись моментом, когда Понс перебегал с одной стороны на другую, вдруг выпрямился, как пружина, обхватил своими могучими руками француза, обернувшись к нему спиной, за шею и швырнул его через свою голову о землю. Понс упал боком, коснувшись правым плечом земли: Эскимос всей своей чудовищной тяжестью навалился на своего противника, и в следующее мгновение левая лопатка Понса также лежала на земле. Арбитр перебежал на ту же сторону, нагнувшись удостоверился, что обе лопатки француза прижаты к земле и, приложив свисток к губам, дал сигнал об окончании борьбы и победе Эскимоса.

Несмотря на явную симпатию публики к своему соотечественнику – французу, победитель был награжден бурными аплодисментами. Только тот же нетрезвый голос с галерки, который приветствовал Эскимоса криком «браво», теперь кричал

– К черту! Я не согласен…

Русская ложа горячо аплодировала победителю. Сидевшая под ложей русских моряков дама вновь прижалась к своему соседу и сказала разочарованным голосом:

– Бедный Понс. Мне так хотелось, чтобы победил он…

– Что же ты хочешь, моя крошка, – отвечал ее спутник. – Этот Эскимос, это же не человек, а животное. Он привык там, у себя на родине, бороться с белыми медведями, – и чтобы утешить свою спутницу, он положил ей на колено свою пухлую ладонь, чем привел в ярость не перестававшего наблюдать за ними нашего артиллериста.

– Вот мерзавец, – процедил он сквозь зубы.

– Кого это ты кроешь? – спросил чиф.

– Да этого, как его… Эскимоса… Силища-то какая.

На следующий день ревизор стоял вахту от полудня до четырех. Был час отдыха, и вахтенный начальник лениво шагал по палубе, заложив назад руки, и мечтал о том, как он проведет 28-дневный отпуск по возвращении в Россию. Эти сладкие мечты были прерваны голосом вахтенного сигнальщика, крикнувшего с мостика:

– Шлюпка с вольным подходит.

Ревизор вышел на площадку левого трапа и увидел ялик, гребущий к кораблю. Яличник греб стоя, обернувшись лицом к носу шлюпки, а на кормовом сидении восседала массивная фигура, показавшаяся ревизору знакомой. Когда ялик пристал к трапу, и фигура подняла маленькую круглую голову, ревизор узнал борца Эскимоса, победившего накануне француза Понса.

Эскимос конфузливо улыбнулся офицеру и спросил по-русски:

– Можно?

– Можно, можно, входите, – ответил ревизор, удивленный слышать русское слово из уст Эскимоса.

Когда приехавший поднимался по трапу, ступеньки поскрипывали под огромной тяжестью борца.

– Вы говорите по-русски? – спросил его ревизор, когда Эскимос, поднявшись на палубу, остановился перед ним, сняв шляпу.

– Та, я говору по руски, – ответил, все с той же тихой и добродушной улыбкой, борец.

– Так, значит, вы не эскимос?

– Нет, зачем эскимос… Я – эстонец из Нарва, из город Нарва, – повторил он с важностью.

– Так чего же вы сделали из себя эскимоса, раз вы эстонец?

– Зачем я делал? Я ничего не делал, это директор делал. Он говорит – ты будешь эскимос и я за это буду платить тебе на десять франков за выход больше. А мне что. Десять франков – деньги, пускай платит.

– А здорово вы вчера цокнули француза об землю. Мы одно время думали, что он вас положит.

Эскимос презрительно усмехнулся.

– Я и не такой борец клал, как Понс. А меня… Меня не можно положить, если я не хочу.

– Как так, не хочу? – удивился ревизор. – Почему же вы можете хотеть, чтобы вас положили?

– Если мне платить хороши деньги, тогда меня можно положить, – простодушно ответил Эскимос, улыбаясь доверчивой и конфузливой улыбкой.

– Значит, Понс не хотел вам платить, поэтому вы его так бабахнули? – спросил, смеясь, ревизор.

– Француз не любит платить деньги. Француз любит получать деньги, – пояснил эскимос.

– А что вас привело к нам? Ищете, наверное, земляков?

– Та, я приехал спросить, не говорит ли здесь кто-нибудь по-эстонски.

– Гм… По-эстонски… Дайте подумать… Вахтенный, какой губернии наш трюмный Ляос?

– Курляндской, ваше благородие, – ответил вахтенный.

– Не подходит. А рулевой Мягги?

– Эстляндской.

– Ну вот, и у нас нашелся эскимос, – засмеялся ревизор. – Проводи господина Эскимоса на бак, обратился он к вахтенному, – и вызови к нему нашего эскимоса Мягги.

Через несколько минут на баке русской канонерской лодки на Шербурском рейде сидели рядышком, покуривая крепкий и вонючий французский капораль[117], два эскимоса и оживленно беседовали на чистом эстонском языке.

В этот душный июльский вечер в тесной пирейской гавани было, что называется, не продохнуть. В застывшем в жаркой истоме воздухе, где-то за Саламином, багрово-красным шаром медленно спускалось в море солнце. Поднимаемые подводами над булыжной мостовой набережной облака пыли подолгу висели в неподвижном воздухе, пропитанном ароматами греческого порта – сложной смеси из каменноугольного дыма, стоячей воды, гнилой рыбы и горелого оливкового масла.

Канонерская лодка «Хивинец» стояла кормой к берегу, заведя кормовые швартовы и перекинув с полуюта на набережную сходни, крайней в ряду нескольких военных судов, имея соседом слева несуразной конструкции уродливый греческий броненосец «Псара», а справа – какой-то обшарпанный пароход под тем же бело-голубым в полоску флагом, разгружавший на набережную, с невероятным лязгом лебедок, содержимое своих трюмов. Сквозь грохот разгружающегося парохода отчетливо слышались пронзительные голоса мальчишек – продавцов газет, орущих свое – «Эфемеридес, Астрапи, Эстия!..»

Под белоснежным тентом, протянутым над полуютом канонерки, небольшая группа офицеров совершала свое dolce far niente, после трудового корабельного дня; впрочем, трудового весьма относительно, ибо командир лодки не обременял свой экипаж непосильным трудом, заботясь не столько о боевой готовности своего корабля, сколько о внешнем его лоске и умопомрачительной чистоте, на зависть всем этим «Псарам», «Гидрам» и прочим мафусаилам греческого флота. Конечно, умопомрачительную чистоту русского корабля не нужно объяснять одним только чувством соревнования с греками, но в такой же степени обычной традицией русских моряков, будь то в душистой и тесной пирейской гавани, будь то на обширном тулонском рейде, или в английском Девонпорте – безразлично.

В тот жаркий вечер, о котором идет наш разговор, на полуюте канонерки, развалившись в шезлонгах, полулежали артиллерист, ревизор и второй механик; сбегавший только что по сходне на берег, в ближайшее кафе, вестовой подал каждому из них по пузатой запотелой кружке с пивом.

– Ну и пекло, – сказал артиллерист Иванов, крупный и очень полнокровный блондин, с рыжими, отдающими в красное, волосами, высасывая одним духом более половины содержимого объемистой кружки и слизывая языком с усов пивную пену, – солнце уже на закате, а печет хуже, чем днем.

– Какое же это пекло! – подал реплику сухой и тощий ревизор. – Побывали бы вы на Мадагаскаре, вот там пожарились бы! А это что – детские игрушки!..

– Да зачем так далеко ходить? – отозвался механик Вишняков. – У нас, в Курской губернии, иной раз в июле или в начале августа завернет такая жара, что и мадагаскарец попотел бы.

В это время по трапу, ведущему на полуют, поднялась новая фигура и, подойдя к беседующим, присела на ближайший кнехт, медная облицовка которого блестела в косых лучах заходящего солнца как червонное золото. Это был незадолго перед тем назначенный на корабль и прибывший из России лейтенант Чириков.

– Уф, ну и жара, – сказал он, вытирая влажный лоб, – ни в каюте, ни в кают-компании просто невозможно сидеть…

Не получая ниоткуда отклика на свое замечание, ибо тема явно была исчерпана, он стал задумчиво смотреть на берег. Неподалеку, слева за кормой, видно было на набережной большое кафе. Под широким навесом из полосатой материи, во всю ширину тротуара, перед кафе стояли небольшие, круглые, мраморные столики. Посетители, скинув бесцеремонно пиджаки и накинув их на спинки своих стульев, пили пиво, тянули через соломинку какие-то напитки и что-то ели из маленьких вазочек.

– Что это грекосы лопают из этих вазочек? – спросил Чириков, указывая на террасу кафе.

Ревизор обернулся вполоборота и, взглянув по тому направлению, куда указывал Чириков, ответил:

– Самое обыкновенное мороженое.

Чириков облизал пересохшие губы.

– А недурно было бы, пожалуй, съесть сейчас мороженого, – сказал он.

– Кто же вам мешает! – заметил артиллерист: – Пошлите вестового, и он вам принесет сколько хотите.

– Да нет, пожалуй, лучше будет сходить самому, – нерешительно сказал Чириков, – а то, пока вестовой его донесет, оно наполовину растает, да и пыли много на улице. Кстати, как по-гречески будет мороженое?

– Мороженое по-гречески будет – мунома, – лениво бросил артиллерист. – Я вам советую записать на бумаге, а то забудете.

– Пожалуй, действительно лучше будет записать, – согласился Чириков: – слово-то какое трудное и несуразное. Как вы говорите? Мунома? – И, вынув записную книжку, он старательно вывел русскими буквами сказанное ему слово.

Спустившись в кают-компанию, Чириков подошел к старшему офицеру, игравшему с судовым врачом в трик-трак.

– Разрешите на берег, Валериан Иванович.

– Куда это вы собрались в такое пекло? Неужели в Афины? – спросил, вынув изо рта сигару, старший офицер.

– Да нет, я ненадолго, в ближайшее кафе. Захотелось поесть мороженого.

– А, ну это дело другое. Валяйте с Богом. – И старший офицер вновь сунул сигару в рот и кинул кости.

Чириков отправился вниз, в каюту, чтобы заменить военный китель штатским пиджаком, и через несколько минут уже спускался по сходне на берег, постукивая по настилу тросточкой.

На террасе кафе он занял ближайший к краю столик, и, почтительно наклонившемуся перед ним лакею, узнавшему в нем русского офицера, коротко бросил:

– Munoma.

На лбу слуги приподнялись удивленно брови, и он, отойдя от Чирикова, подошел к соседнему столику, где, получив заказ, стремительно кинулся внутрь кафе, оттуда появился через некоторое время, неся на подносе ассортимент прохладительных напитков. Никакого мороженого на подносе не было, и слуга прошел мимо Чирикова, не удостоив его даже взглядом. Вошел еще один посетитель, с мальчишкой лет десяти, и занял столик неподалеку от Чирикова, он заказал что-то подошедшему к нему тому же лакею, и через некоторое время тот увидел, как перед только что пришедшим посетителем была поставлена пузатая кружка пива, а перед мальчиком – вазочка с двумя аппетитными горками мороженого: одно было розового цвета, другое – шоколадного.

Чириков сердито постучал тросточкой по мрамору столика и вновь подбежавшему тому же самому лакею сказал внушительно и строго:

– Munoma!

Лакей, пожав плечами, спросил его о чем-то по-гречески, и, услышав вновь неизменное «Munoma», отошел.

Чириков, вооружившись терпением, прождал еще минуть десять, но когда все тот же слуга принес соседнему мальчику вторую вазочку с мороженым, а сопровождавшему его господину вторую кружка пива, терпение его лопнуло и он так сильно застучал тросточкой по столику, что посетители, сидевшие в кафе, повернули с удивлением головы в его сторону. Подходивший к нему уже дважды слуга на этот раз, вместо того чтобы направиться к нему, повернул обратно, во внутрь кафе. Это взбесило Чирикова окончательно. Он громко и не стесняясь выругался по-русски и принялся стучать по столику еще оглушительнее.

Вскоре из внутреннего помещения кафе появился все тот же слуга в сопровождении какого-то солидного и прилично одетого господина, и, на этот раз направился уже прямо к Чирикову. Подойдя к нему, он пропустил вперед сопровождавшего его господина, сказав ему что-то по-гречески.

– Вы чем-то недовольны, господин офицер? – спросил довольно чистым русским языком солидный господин.

– Совершенно верно. – Чириков обрадовался, что может излить перед кем-то свое негодование. – Трудно быть довольным, когда приходишь в кафе и в течении получаса не можешь получить заказанного, тогда как видишь, что все другие посетители немедленно получают все, что требуют.

– Что же вы потребовали?

– А вы спросите этого слугу. – Чириков показал на стоявшего тут же лакея, с удивлением и даже некоторым страхом глазеющего на рассвирепевшего клиента. Переводчик спросил что-то, по-гречески, лакея, в ответе которого Чириков расслышал хорошо знакомое ему слово «munoma».

– Ho лакей говорит, что вы ему ничего не заказывали, – повернулся вновь к нему переводчик.

Начавший было успокаиваться Чириков вновь вскипел негодованием.

– Ну, это же верх наглости! – вскочил он: – Скажите ему, что он лжец и обманщик! Я же не один раз, а дважды заказывал ему мороженое!

Лицо посредника выразило глубочайшее недоумение. На соседних столиках посетители с интересом наблюдали происходящее, и кое-кто дажеподошел к спорящим. Переводчик вновь обратился с каким-то вопросом к лакею, и, в ответ этого, Чириков снова услышал знакомое слово – munoma.

– Да вот же, он сам говорит, что я ему заказывал munoma!

– Ах, так вы ему заказывали munoma?

– Ну, ясно, я же вам говорил, что я ему заказывал мороженное!

– А вы знаете, что значит по-гречески – munoma?

– Ну, конечно: munoma, это – мороженное.

– Нет, сударь, munoma – это по-гречески – ничего. Очевидно, кто-то над вами подшутил, сказав, что мороженное по-гречески – munoma, и вы напрасно сердитесь на ни в чем не повинного лакея. Он дважды подходил к вам, и на его вопрос – что вам угодно, вы ему ответили, оба раза, – ничего.

Чириков слушал его с растерянным видом, и, когда тот кончил свою реплику, продолжал молча смотреть то на него, то на лакея, не зная что сказать. Кто-то из сгрудившихся вокруг них посетителей, ничего не понимавших из их разговора по-русски, обратился к переводчику, прося рассказать, в чем дело, и, к великому ужасу Чирикова, тот начал подробно излагать происшедшее. Когда он кончил, вокруг бедного Чирикова поднялся хохот. Смеялся лакей, смеялся любезный переводчик, смеялся даже мальчик, успевший съесть две порции мороженого. Красный как рак Чириков поднялся и стал рыться в кошельке, чтобы дать на чай напрасно обиженному лакею.

Увидя, что русский офицер поднялся, чтобы уходить, говоривший по-русски грек сказал ему:

– Какого вам угодно мороженого? Скажите мне, я закажу, и вам немедленно его подадут.

– Нет, благодарю вас, мне уже некогда, – сказал Чириков, и сунув в руку лакея мелочь, быстрыми шагами направился к выходу.

Выйдя на набережную, он направился было к кораблю, но, сделав несколько шагов, остановился, постоял некоторое время в нерешительности, а затем повернул в обратную сторону. Быстро пройдя по противоположной стороне набережной, мимо того кафе, из которого он незадолго перед тем вышел, Чириков зашагал дальше. На следующем квартале ему по пути попалось другое кафе. Заняв столик, он пальцем указал подошедшему слуге на пустую кружку из-под пива, стоявшую на соседнем столике, и, когда лакей принес ему полную, осушил ее одним духом, и также мимикой потребовал другую.

В глубокой раздумчивости долго сидел Чириков в этом кафе, печально глядя в бархатную черноту давно уже наступившей южной теплой ночи. Вот на кораблях вразнобой пробили восемь склянок. Издалека с той стороны, где стояла русская канонерка, донеслись звуки горна; горнист играл «на молитву». Через некоторое время послышалось далекое хоровое пение – команда пела «Отче наш» и «Богородицу». Короткий сигнал, и вновь наступила тишина. Вот пробили одну, затем – две склянки. На террасе кафе, кроме Чирикова, оставался занятым двумя греками всего один только столик. Вот поднялись и они, и Чириков остался один. Глубоко вздохнув, он допил свою четвертую кружку пива и подозвал пальцем лакея, чтобы расплатиться.

Был уже десятый час, когда он медленно возвращался на корабль. Большие открытые иллюминаторы кают-компании были ярко освещены и бросали на темную спокойную воду гавани яркие блики.

– Кто идет? – раздался оклик часового у сходни.

– Офицер, – тихо ответил Чириков и стал медленно подниматься по сходне.

Встреченный вахтенным унтер-офицером, Чириков прошел по пустому в этот час полуюту и стал спускаться вниз. Из кают-компании доносились голоса офицеров и звуки кидаемых костей на трик-траке. Кто-то наигрывал на пианино…

Не заходя в кают-компанию, Чириков тихо спустился вниз, и, войдя в свою крошечную каюту, не зажигая огня, начал раздеваться. Когда он снимал ботинок, взглянул на переборку соседней каюты, на мгновение задумался, затем сильно дернул ногой и швырнул ботинком в эту переборку. За ней была каюта артиллериста Иванова…

Одесса пережила тоже немало страдных дней за время первого большевизма и по количеству пролитой крови не уступала Севастополю. В Одессе «краса и гордость революции» была представлена экипажами двух кораблей – «Синопа» и «Алмаза», причем пальма первенства в углублении революции и в душу леденящих зверствах, учиняемых над офицерами и буржуями, принадлежала, бесспорно, второму из этих двух кораблей. Это объяснялось тем, что «Синоп», простоявший большую часть войны в Одессе, успел пустить там глубокие корни и, как мне передавали, большинство матросов этого корабля поступило на содержание к крупной еврейской буржуазии города, которую, за солидное, конечно, вознаграждение, охраняло от эксцессов. «Алмаз» же был там недавним пришельцем и сделался самым страшным застенком большевистских палачей, удостоившись чести быть воспетым в знаменитой революционной частушке «Яблочко», где одна из строф этой каторжной песенки заканчивалась словами:

«На “Алмаз” попадешь – не воротишься».

Идучи в штаб Украинского флота, я приготовился увидеть что-нибудь специфически хохлацкое, вроде каких-нибудь чубов, жупанов, и слышать на каждом шагу мудреные выражения, вроде – «ой, лыхо, не Петрусь» (мои познания в малороссийском языке были довольно слабы), или что-нибудь в этом стиле. Каково же было мое удивление и радость, когда я очутился в типичнейшем, какой только можно было себе представить, русском штабе: никакими Петрусями, Тарасами и Остапами там и не пахло. За столами сидели, щелкая на машинках, ожидая в приемной, самые обыкновенные Иваны Ивановичи и Михаилы Михайловичи, без всякого намека на чубы, и не в жупанах и шароварах шириной с Черное море, а в обычных флотских тужурках и кителях и в самых обыкновенных, черных, хорошо разглаженных брюках. Беседы велись и приказания отдавались также на чистейшем русском языке. Лишь приказы в письменной форме писались по-украински, для чего имелся при штабе специальный переводчик.

«Ну, в таком украинском флоте служить можно», – было моей первой мыслью.

Контр-адмирал В.[119] – начальник штаба – принял меня по-родственному. Расспросив о моих мытарствах и осведомившись, что я хотел бы устроиться здесь, в Одессе, он, подумав, предложил мне место штаб-офицера при нем для поручений. Ничего более подходящего по обстоятельствам момента я бы и сам не мог придумать и, не колеблясь, изъявил свое согласие, данное с тем большей охотой, что я очень любил милейшего и добродушнейшего контр-адмирала В.

Выйдя из его кабинета и пройдя приемную, где несколько офицеров ожидали очереди быть принятыми начальником штаба, я столкнулся нос к носу с капитаном 2-го ранга К.[120], старым моим другом и товарищем по выпуску из Морского корпуса. Мы обнялись.

– Какими судьбами?

– А ты что здесь делаешь?

– Я командую канонерской лодкой «Кубанец».

– Ну, вот как хорошо! Значит, ты в некотором роде уже одесский абориген. Посоветуй, поэтому, мне, прежде всего, куда мне приткнуть свою голову. Я сегодня только приехал и устроился здесь на службу штаб-офицером для поручений при штабе. Только имей в виду, что я небогат, и о гостинице не могу и мечтать.

К. подумал с минуту.

– Да поселяйся у меня, на «Кубанце». Каюта для тебя у меня найдется, а стол у нас недорогой, и я сам столуюсь в кают-компании. Плавать мы никуда не ходим, так как должны идти в капитальный ремонт, так что лучшей квартиры тебе и не найти.

Я, конечно, с радостью принял это предложение, и в тот же вечер сидел в небольшой уютной кают-компании старика «Кубанца», ощущая давно уже не испытываемое блаженство кают-компанейского уюта, понятное лишь старым, много плававшим морякам.

Служба моя оказалась не очень обременительной. Сама Одесса, переполненная «недорезанными буржуями», бегущими со всех концов большевистской России на Украину, под защиту германских и австрийских штыков, меня интересовала мало. Город жил какой-то лихорадочной жизнью, напоминающей пир во время чумы. Чума эта не ощущалась днем, когда Одесса напоминала обычную «Одессу-маму», со своей бурно кипящей жизнью, нарядными улицами, магазинами и ресторанами, заполненными колоритной южной толпой, кишащими народом своими знаменитыми кондитерскими-биржами Фанкони и Робина, где чистый русский язык можно было услышать реже, чем на стамбульском базаре, со своей Лондонской гостиницей, густо набитой буржуями со всех концов необъятной России.

Больное время, переживаемое Одессой, давало о себе знать лишь с наступлением темноты. Одновременно с тем, как ярко вспыхивали матовые шары уличного электрического освещения, в разных концах города, сначала робко, где-то на окраинах, начинали постреливать ружья и револьверы. Чем глуше становилась ночь, тем сильнее разгоралась стрельба, переходя постепенно от периферии к центру. После полуночи ружейная и револьверная перестрелка вспыхивала уже на самых центральных улицах города. Иногда вперемежку с ружейными и револьверными выстрелами слышались более громкие взрывы, это взрывались ручные гранаты. Временами раздавалось даже стрекотанье пулемета, и перестрелка принимала уже характер происходящего где-то настоящего боя. И так продолжалось всю ночь, стихая постепенно к рассвету и прекращаясь совершенно с первыми лучами южного, ласкового даже в поздние осенние месяцы, солнышка.

Как известно, первым завоеванием Октябрьской революции было открытие всех тюрем и приобретение гражданских прав всем уголовным и преступным миром России. Вот этот-то, вооруженный в те времена последним словом техники мир с наступлением темноты выходил на свою ночную работу.

Одесса-мама, как всякий большой и притом портовый город, всегда славилась количеством и качеством своего уголовного элемента. По словам последнего одесского градоначальника, большевистская революция выпустила из одесских тюрем на Божий свет несколько тысяч воров, грабителей и убийц, которые, конечно, не пожелали покинуть знакомое поле своей былой деятельности, да еще в такое золотое время, когда старая опытная полиция, уничтоженная умницей-Керенским, сменилась импровизированной милицией, набираемой с бору да с сосенки, большей частью из неопытных юнцов, не умеющих зачастую даже обращаться как следует с оружием. Самыми золотыми днями для одесских бандитов было первое время большевизма, когда они, вкупе с остервенелыми от революционных лозунгов матросами, сделались хозяевами положения. Они поджали хвосты лишь с оккупацией Одессы австрийскими войсками.

Когда я приехал в Одессу, австрийцы доживали там свои последние дни, почти не вмешиваясь во внутренние распорядки города, и бандиты вновь подняли голову. Одесса того времени сильно отличалась и от Севастополя, и даже Тифлиса, и трудно было поверить, что это – город, оккупированный неприятельской армией. Австрийцев на улицах почти не было видно. Единственное, что мне напоминало об их присутствии, это звуки сигнальной трубы, доносившиеся от времени до времени до палубы «Кубанца» из какого-то портового здания, в котором расположилась одна из военных австрийских частей.

Ночные грабители, налеты, ружейная стрельба и взрывы гранат не мешали Одессе веселиться как никогда. Театры, рестораны, кабаки, кафе-шантаны, игорные дома и притоны всех разрядов ломились от публики, швырявшей деньгами, которым, казалось, перестали придавать какую-либо ценность, спеша насладиться жизнью или же, быть может, забыться от ужасов этой самой жизни. И – странная вещь – наружно, вместе с тем казалось, что в городе с наступлением темноты жизнь совершенно замирала: витрины и двери магазинов забронировывались железными ставнями, улицы пустели и, лишь временами, на самое короткое время, оживлялись торопливым разъездом из какого-нибудь театра или кинематографа, после чего даже такие центральные улицы, как Дерибасовская или Пушкинская, вновь представляли пустынный вид какого-то сказочного, вымершего города без жителей и прохожих.

Во всей Одессе у меня было всего лишь два знакомых семейных дома: моего начальника, контр-адмирала В., и капитана 2-го ранга П.[121], у которого я зачастую проводил вечера за скромным бриджем «по маленькой» и обычно около полуночи возвращался к себе в порт на «Кубанец».

Любопытны были эти ночные прогулки.

У одесситов того времени выработалась своеобразная тактика ночных путешествий пешком по городу. Извозчика ночью в то время достать было нелегко; они группировались обычно у театров, пока те функционировали, или же у фешенебельных кабаков и притонов, и драли с седоков умопомрачительные цены. В эту тактику ночного хождения по одесским улицам я был посвящен моими друзьями, одесскими старожилами, и неизменно ее придерживался. Первое, что главным образом рекомендовалось, это придерживаться неизменной splendid isolation[122]. Завидев на пустынном тротуаре идущую навстречу фигуру и, в особенности, пару или тройку, тактика требовала немедленного перехода на другую сторону улицы и перевода предохранителя револьвера с «Sur» на «Feu»[123]. В случае, если встречная фигура или фигуры переходили также на ту же сторону и шли навстречу, рекомендовалось, не ожидая столкновения с ними нос к носу, открывать огонь заранее и без предупреждения. Настоятельно советовалось также держаться крайней обочины тротуара, избегая проходить вплотную к глубоким нишам подъездов или ворот, и внимательно туда вглядываться, когда таковые попадались по пути.

Я неизменно придерживался этих правил и неизменно благополучно добирался до своего «Кубанца». Сплошь и рядом, заметив впереди себя одинокую фигуру, шествующую мне навстречу, я готовился было уже переходить на другую сторону, как вдруг видел, как эта фигура сама шарахалась на противоположный тротуар, до того как я успевал проделать этот маневр. Тогда я продолжал идти, не меняя старого курса, и, поравнявшись со встречным, неизменно видел его проходящим с правой рукой, опущенной в карман пальто, и чувствовал на себе зоркий, настороженный взгляд прохожего.

Контр-адмирал В. жил довольно далеко от порта, и путь мой домой был долог, а иногда еще более удлинялся неожиданно выраставшим на моем пути препятствием, которое нужно было обходить. Это случалось тогда, когда прямо на моем пути слышалась стрельба, указывающая, что рыцари Мишки Япончика работают или на самом моем пути, или же вблизи его. Но самой жуткой частью моего пути была заключительная его часть, когда я спускался в скудно освещенный редкими фонарями, загроможденный на железнодорожных путях длиннейшими составами пустых вагонов район порта. Эту часть я старался пройти как можно скорее, крепко сжимая опущенной в карман рукой рукоятку револьвера и отпуская ее лишь тогда, когда слышал, наконец, оклик часового у сходней «Кубанца»: «Кто идет?»

Ноябрь месяц этого, 1918 года был чреват крупными историческими событиями, которые быстро отражались в Одессе, меняя ее физиономию как в калейдоскопе. Рухнули обе союзные Центральные монархии, как-то неожиданно быстро заключено было перемирие, и в один прекрасный день Одесса увидела спешно и беспорядочно эвакуирующиеся австрийские части. Еще можно было встретить на улицах Одессы громыхающую по булыжной мостовой окованными колесами обозную австрийскую телегу, увозящую на вокзал военное австрийское имущество, как появились неведомо откуда взявшиеся какие-то польские солдаты, патрулирующие по улицам этого несчастного русского города, и одновременно местные газеты оповестили одесситов, что союзная эскадра уже в Константинополе и не сегодня-завтра можно уже ждать появления союзных кораблей перед Одессой. Сенсация следовала за сенсацией, и самой радостной из них, отозвавшейся пасхальным звоном в душах отвыкших от радости русских людей, было известие о решении союзников, покончив с Германией, порешить и с ее детищем – большевиками, и вновь вернуть радость бытия своей верной союзнице – России.

И это не было слухом, рожденным в недрах Фанкони и Робина, а самой настоящей действительностью, в чем убедились одесситы, увидав в один прекрасный день в порту стройный силуэт английского миноносца, а на своих улицах – английских моряков.

В один из этих дней буйной, ликующей радости меня вызвал к себе начальник штаба и сказал мне, что я назначаюсь для связи между французским морским командованием и нашим штабом, что ожидается прибытие французского крейсера «Jules Michelet», к командиру которого я и должен явиться, как только он встанет на якорь на одесском рейде.

В то время я жил уже не на «Кубанце», уведенном в какой-то отдаленный угол порта для капитального ремонта, а на одном из стареньких пассажирских пароходов, где меня приютил капитан 2-го ранга И.[124], начальник бригады траления, где помещался его довольно обширный штаб.

В тот же день вечером далеко на рейде, в море, уже маячил зеленовато-серый силуэт ставшего там на якорь французского крейсера, и я уже шел к нему, ныряя в волнах на стареньком портовом паровом катере.

«Jules Michelet» не был первым союзным военным кораблем, который увидели у себя в гостях одесситы. Первым в Одессу пришел английский миноносец, вошедший в гавань и ошвартовавшийся у ее стенки. Посланный в распоряжение командира миноносца русский морской офицер, хорошо владевший английским языком, рассказывал мне про любопытный разговор, который произошел с офицерами миноносца. Англичанин пришел в Одессу, как и «Jules Michelet»‚ перед заходом солнца. Представившись командиру миноносца сейчас же после его прихода, русский офицер вскоре покинул его, так как вечером и ночью делать ему было нечего, обещав наведаться на другой же день, к подъему флага. Прибыв туда в назначенный час, он был окружен офицерами миноносца, которые закидали его вопросами:

– Что такое у вас было ночью?

– У вас было восстание?

– Произошел какой-нибудь переворот?

Русский офицер широко открыл глаза.

– Никакого восстания, никакого переворота. Все, слава Богу, спокойно, откуда вы взяли, и кто вам сказал, что было какое-то восстание? – в свою очередь задал он им вопрос.

– Никто нам ничего не говорил. Но с 9 вечера в городе началась такая стрельба, точно его берут штурмом, и продолжалась почти без перерыва всю ночь. Мы подняли пары, пробили боевую тревогу и всю ночь были начеку…

Тут только русский моряк догадался, в чем дело, и весело рассмеялся.

– Ну, господа, – сказал он, – если вы из-за этой ночной стрельбы будете устраивать боевые тревоги и не спать по ночам, то я боюсь, что вы долго у нас не выдержите. Я должен вас предупредить, что это самая обычная, нормальная одесская ночь, и эта стрельба есть не что иное, как налеты одесских бандитов и их бои с патрулями и милицией.

Англичане отказывались верить в справедливость сказанного, и лишь последующие ночи убедили их в этом.

Пристав к борту «Jules Michelet» и поднявшись на его палубу, я был встречен старшим офицером, который немедля провел меня к капитану. Войдя в уютное командирское помещение, я был любезно принят высоким стариком с седыми шевелюрой и бородкой, с открытым и мужественным, бронзовым от загара лицом. Произнося обычную фразу представления, я доложил, что прислан в его распоряжение штабом флота и спросил его – не имеет ли он в чем-нибудь нужду.

Старик капитан усадил меня в комфортабельное кресло и сказал, что он ни в чем не нуждается, кроме пресной воды, которую просил прислать ему на следующий же день утром. Затем спросил меня, не желаю ли я поселиться у него на крейсере. Я ответил, что если он не находит это совершенно необходимым, то я предпочел бы оставаться жить на своем пароходе в гавани, где он в любой момент может меня найти, и что я буду являться к нему каждое утро для получения инструкций на день. Он сразу же и, как мне казалось, очень охотно согласился на такую комбинацию, после чего разговор перешел уже на общие темы.

Каждое утро, к подъему флага, я приезжал на крейсер, осведомлялся о его нуждах и возвращался к себе. Французы были неизменно любезны, но… и только. Странное дело: у меня как-то сразу исчезло то пасхальное настроение, которым я был переполнен после первого известия о приходе союзников. Я не мог пожаловаться ни на что, но… я не чувствовал в них союзников. Это чувство какого-то отчуждения, зародившееся при первой же встрече с союзниками, не только не проходило, но с каждым днем лишь увеличивалось, и дошло до того, что я, в конце концов, стал даже тяготиться своей очень необременительной ролью офицера связи.

Между тем события развивались быстрым темпом, преподнося нам одну за другой сенсации, которые на этот раз отнюдь не могли быть относимы к разряду отрадных. Если крушение Центральных держав принесло бурную радость Одессе, нельзя было того же сказать про многострадальный Киев. Еще до ухода из Киева германских войск на Украине появился у гетмана соперник на власть, какой-то мало кому известный Петлюра. Личность эта была выброшена на поверхность самим ходом событий, и не появись Петлюра, появился бы кто-нибудь другой, чтобы объединить недовольных украинских мужиков и наловить рыбки в мутной воде. Вкусившие уже сладость безудержных свобод, мужики вдруг попали в ежовые рукавицы нуждавшихся в хлебе германцев и, естественно, возненавидели их лютой ненавистью. Поражение Германии и как следствие его – развал германской армии и молниеносная эвакуация Киева – и гетманская Украина «приказала долго жить». И вот на киевских улицах появились уже настоящие чубы и жупаны, и брошенный на произвол судьбы единственный верный оплот гетмана, слабый офицерский отряд генерала К-ва[125], после безнадежной, отчаянной обороны Киева бросает оружие и, загнанный в Киевский музей, ожидает решения своей участи. А отдельные мелкие группы этого отряда, гонимые озлобленным врагом, рассеиваются по громадному городу, вылавливаются всадниками в какой-то доисторической форме, говорящими на полурусском языке, и зарубливаются тут же на месте кривыми гайдамацкими саблями.

Вскоре и мне довелось увидеть чубы и жупаны на улицах Одессы: петлюровцы, взяв Киев, пошли на Одессу и в начале декабря вошли в город.

Что в это время творилось в городе и крае – я решительно отказываюсь понимать. В городе, для его защиты от мало чем отличавшихся от большевиков петлюровцев, кроме упомянутой уже какой-то польской части, организовались офицерские отряды. Наскоро сколоченные немногочисленные офицерские части, конечно, не могли удержать город до обещанного прихода французских войск и под нажимом петлюровских куреней отходили все дальше в глубь города, поливая его улицы своей кровью, и, наконец, оказались прижатыми почти к самому порту.

В это время на рейде уже стояла довольно внушительная сила французских военных кораблей, которые свезли на берег кое-какой десант. Но этот десант получил лишь задание – охранять территорию порта.

На том пароходе, на котором я жил, ошвартованном у самого основания мола, расположился один из отрядов французских моряков. Он вырыл тут же на улице, неподалеку от места стоянки парохода, окопчик и, связавшись с кем-то телефоном, от времени до времени, когда в городе, поблизости от порта, усиливался ружейный и пулеметный огонь, выскакивал по тревоге и занимал этот окопчик.

Так продолжалось целый день, пока, наконец, не получено было известие, что с петлюровским командованием заключено перемирие, согласно которому проведена демаркационная линия, если не ошибаюсь, по Дерибасовской улице. Район к порту от этой линии и вся территория порта стали зоной союзнической, петлюровцы же заняли остальную часть города. Вдоль этой линии и на перекрестках улиц, ведущих в порт, стали пикеты обеих воюющих сторон, т. е. петлюровцев и русского офицерского отряда, в некоторых местах даже с пулеметами.

Когда мы получили об этом известие, я отправился посмотреть вблизи на этот новый продукт революции – петлюровцев. Наконец-то, я увидел воочию все малороссийские атрибуты – жупаны, высокие смушковые шапки, кривые сабли (и откуда только они их раздобыли?) и т. д. Чисто опереточный вид этих молодцов портили лишь навешанные на многих из них пулеметные ленты, да современные винтовки в их руках.

В это-то смутное время Одесса вдруг заговорила о каком-то Эно, якобы французском консуле, снабженном союзным командованием огромными полномочиями. Молва передавала, что он ведет переговоры с самим Петлюрой о разграничении зон – петлюровской и союзнической, что демаркационная линия пройдет через какую-то железнодорожную станцию между Киевом и Одессой, и, наконец, что этот самый Эно якобы выехал для переговоров в Киев: французам нужен был плацдарм для развертывания ожидающихся со дня на день прибытия союзнических войск для занятия их, затем, похода на большевиков[126].

В этот же период времени я впервые увидел добровольца Деникинской армии. Это был лейтенант Т.[127], пришедший в Одессу из Новороссийска на маленьком и стареньком транспорте за каким-то снаряжением. С лицом, заросшим бородой, с углом из национальных цветов ленточек на рукаве матросской фланелевки, на плечах которой были нашиты старые лейтенантские погоны, он показался мне человеком из какого-то другого мира.

Я впервые услышал от живого свидетеля о том, что творилось и творится на Кубани и в другом углу Черного моря, и меня неудержимо потянуло прочь от спекулянтско-союзнической Одессы, от жовто-блакитных флагов, от жупанов и украинской мовы. Добровольческая армия переживала в то время еще свой первый, романтический период своего существования, когда Белое движение было действительно безукоризненно белым и жертвенным в самом прямом и красивом значении этого слова.

Колебания мои были недолги, и, явившись к контр-адмиралу В., я просил отпустить мою душу на покаяние. Милейший В. не стал меня удерживать, и с первым же ушедшим из Одессы пароходом я плыл уже в обратном направлении. Мой план был тронуться на Кубань или Дон, в зависимости от того, как сложатся обстоятельства.

Пробыв несколько месяцев в Екатеринодаре и в Новороссийске, кап. 2 р. князь Туманов возвратился в Севастополь[128]. Он вспоминает:

К моменту моего приезда в Севастополь, в штабе Командующего флотом шла лихорадочная работа по организации двух речных флотилий: 1-й для Дона и 2-й для Днепра, Буга и Днестра. Мое внимание и было направлено, главным образом, на эти формирования. По пословице «На ловца и зверь бежит», судьба столкнула меня на первых же порах моего пребывания в Севастополе с кап. 2 р. В.[129] Он только что был назначен начальником 2-го речного отряда и приступал к набору ядра своей флотилии. Когда он спросил меня, не захотел бы я пойти к нему флаг-капитаном, я колебался недолго и охотно принял это предложение.

– Команды мы будем набирать в Одессе, – говорил мне В. – там же будет наша штаб-квартира, а здесь я уже набрал несколько офицеров, народ испытанный, большинство мои же подводники. Плавучих средств, по нашим сведениям, в Одессе более чем достаточно.

В скором времени приказом по флоту я был назначен флаг-капитаном флотилии. Работа у нас закипела дружно и в полном согласии. Мы совершенно одинаково смотрели на вещи и понимали друг друга с полуслова.

Формирование основного кадра флотилии шло у нас быстро и без особенных затруднений, ибо безработных офицеров во флоте в то время было немало. Одно время нам встретилось лишь затруднение в подыскании подходящего лица для занятия должности помощника начальника флотилии по хозяйственной части. Должность эта требовала большого доку в хозяйственных делах, ибо флотилия должна была представлять целый маленький флот с очень сложным и немалоценным хозяйством. Но и этот вопрос разрешился в конце концов как нельзя лучше, после того как В. удалось уговорить принять эту должность бывшего помощника капитана над Севастопольским портом, капитана 1-го ранга Д.[130] – большого мастера по части хозяйственной, всякого рода отчетности и бухгалтерских тонкостей. Он был старый моряк, с белой как снег головой и несколько ворчливым и раздражительным характером.

Наконец, в Севастополе все дела были покончены и в начале марта мы переехали в Одессу.

Одесса, с виду, мало изменилась за три месяца моего отсутствия. Исчезли лишь жовто-блаткитные флаги, как будто еще более прибавилось народа в Лондонской гостинице, у Фанкони и Робина, да чуть поспокойнее стало по ночам, и хотя в глухую ночь все еще пощелкивали выстрелы то тут, то там, но больше по окраинам, молодцы Мишки Япончика, видимо, временно присмирели и не рисковали соваться в центр.

Во главе русских военных формирований и вообще возглавителем русской власти в Одессе был известный генерал Шварц[131], прославившийся во время войны талантливой обороной Ивангорода. Несмотря, однако, на престиж его имени и на личное уважение, которым он пользовался у союзников, фактическая власть в крае и городе принадлежала всецело французскому военному командованию, возглавляемому генералом Д’Ансельмом, начальником штаба у которого был полковник Фрейденберг.

В том, что в городе хозяйничали не мы, а французы, мы убедились в первый же день нашего туда приезда, по отведенному нашему отряду помещению – тесному и лишенному примитивных удобств, причем мы были предупреждены, что и это помещение нам дается лишь временно и что мы должны будем озаботиться приисканием себе другого, так как и то, что мы получили, у нас будет отобрано.

В то время мы охотно мирились с подобным положением вещей и, по долгу гостеприимства, ничего не имели против того, чтобы французские части располагались более комфортабельно, нежели мы сами, памятуя главное: что они пришли бороться плечом к плечу с нами против большевиков, и спасти свою верную союзницу и спасительницу – Россию из цепких лап оседлавших ее немецких наймитов. За твердое решение французов довести это святое дело до конца говорило обилие уже высаженных и продолжавших высаживаться французских и греческих войск, снабженных последним словом военной техники; за это же, наконец, говорило громкое имя главнокомандующего всеми союзными войсками на Юге России маршала Франции – Франше Д’Эсперэ.

Если бы нам в то время кто-нибудь сказал, что не пройдет и месяца, как эти блестяще экипированные войска, овеянные славой побед над лучшей в мире германской армией, снабженные чудесами техники, поддержанные могучим флотом, предводимые талантливейшим маршалом Франции, отступят перед оборванной и полуголодной сволочью, предводимой каким-то никому дотоле неведомым проходимцем Григорьевым, бросая огромные запасы уже выгруженного снаряжения, в три дня погрузятся на транспорты и бросят на разграбление этой сволочи весь юг России, – если бы нам это предсказала сама M-me de Teb[132], мы бы, конечно, только рассмеялись ей в лицо.

Я, как и в первый приезд в этот город, нашел приют на том же гостеприимном «Кубанце», на кормовом флагштоке которого на этот раз развевался уже вместо желто-голубого наш старый, славный Андреевский флаг. «Кубанец» все еще находился в ремонте и стоял довольно далеко, у какого-то завода. На этот раз это не представляло для меня большого неудобства, ибо я целые дни проводил в отряде, возвращаясь на «Кубанец» только чтобы провести ночь.

Работа по формированию отряда закипела у нас полным ходом. В., лично знавший генерала Шварца, неизменно встречал у него полное содействие во всех своих начинаниях, как в вопросах комплектования отряда личным составом, так и в снабжении его материальной частью и денежными средствами.

Самым трудным делом было разрешение вопроса о помещении. Нас все время торопили с очищением данного нам временно дома, а другого все не подыскивалось, несмотря на то, что несколько расторопных офицеров отряда рыскали с утра до ночи по городу и стучались во всевозможные учреждения, ведающие реквизиционными вопросами и расквартированием войск.

Наконец, в один прекрасный день один из наших посланцев явился с радостным известием, что помещение найдено, свободно и в любой момент может быть нами занято. Приисканное им помещение оказалось… «семейными» банями Макаревича, занимавшими целое двух- или даже трехэтажное здание, почему-то в то время бездействовавшими. Осмотрев этот дом, мы, после недолгих колебаний, санкционировали переход отряда в это оригинальное для воинской части помещение.

Они имели даже два крупных преимущества: находились внизу, у самого порта, и, заняв их, мы могли быть спокойными, что нас там никто не потревожит и на них не позарится ни одна, даже самая захудалая, французская часть.

В нижнем этаже, где некогда помещались раздевалки и общие бани, разместился отряд. Этажом выше, в отдельных кабинах уже чисто «семейного» отделения бань, разместилось начальство и хозяйственная часть флотилии. В этих «семейных» номерах все стены были расписаны масляными красками каким-то доморощенным художником, причем темы этой росписи были более чем фривольные. Лейтмотивом, конечно, была голая женщина с такими пышными и закругленными формами, что можно было подумать, что изображавший их художник полагал, что главным инструментом живописца является не столько кисть, сколько циркуль.

Зато в этих кабинках было одно незаменимое удобство: высокие мраморные ванны заменили нам столы. Поверх ванн клялись гладко соструганные доски – и стол был готов. Правда, некуда было просунуть ноги, и писать приходилось боком, но это было уже полбеды.

Работа в банях Макаревича пошла уже без всякой помехи. В порту спешно ремонтировались быстроходные катера и иные плавучие средства для нашей флотилии, и первый отряд ее готовился не сегодня-завтра идти в Днепр, как в Одессе вдруг грянул гром среди ясного неба.

В один прескверный вечер по городу с быстротой пантофельной почты[133] разнесся слух – «союзники уходят». Начальник отряда немедленно отправился в штаб генерала Шварца и, вернувшись оттуда привез подтверждение этого сенсационного известия и приказание нашему отряду – выслать к Очакову наши боеспособные суда, чтобы поддержать правый фланг греков, разбитых большевиками и в беспорядке отходивших к Одессе. Начальник одного из сформированных уже отрядов нашей флотилии, лихой старший лейтенант Х., на рассвете следующего дня вышел по назначению. Самому отряду приказано было готовиться оставить Одессу, причем французы на эвакуацию давали нам всего три дня сроку.

Одесса сразу стала походить на потревоженный муравейник. Заметались в панике буржуи, запасаясь валютой, паспортами и разрешениями на выезд на том или другом пароходе. Бесконечной вереницей потянулись по городу к порту великолепно экипированные французские войска, и погружались на огромные транспорты, которые один за другим покидали порт, уступая место приходившим им на смену новым гигантам. Подняли вновь головы Мишки-Япончики, и по ночам вновь загремели выстрелы. Уже на второй день по объявлении эвакуации офицерам стало уже небезопасно показываться на улицах даже в центре города. В центральных частях города, то тут, то там, в особенности по вечерам, стали появляться кучки весьма подозрительных фигур в отрепьях и кепках, что-то живо между собой обсуждавших, но неизменно смолкавших при проходе мимо них офицера, которых они провожали злобным взглядом, лучше всяких слов говорившим о клокотавших в их груди чувствах к этим «врагам народа» и «золотопогонникам».

Генералом Шварцем было отдано распоряжение об истребовании из казначейства воинскими частями, эвакуировавшимися из Одессы, эвакуационного пособия в размере шестимесячного оклада содержания чинов. Когда вооруженные до зубов чины отряда привезли из казначейства в нескольких мешках это богатство и внесли его в роскошный кабинет нашего казначея, он прямо утонул в карбованцах. В его кабинете творилось столпотворение вавилонское: писаря запаковывали в ящики и матросские чемоданы дела, отчетности и кучу всякого, никому не нужного бумажного хлама; казначей, с взъерошенными седыми волосами, сидел над ванной, покрытой досками, и шелестел серо-голубыми хрустящими новенькими карбованцами, отсчитывая тысячами щедрое эвакуационное пособие и крича от времени до времени истошным криком на напиравших на него чинов отряда:

– Прошу соблюдать порядок и очередь! Господа, так нельзя! Если вы будете напирать, я прекращу выдачу! Прошу осадить назад и лишним выйти!..

Последнюю ночь перед эвакуацией я провел в отряде. Надо было быть начеку, ибо положение в городе сильно напоминало таковое четыре месяца тому назад, при наступлении петлюровских молодцов. Чернь наглела с каждой минутой и открыто нападала на одиночных офицеров даже в центре города.

Рано утром я отправился на «Кубанец», чтобы собрать свои вещи, так как подходил час погрузки на назначенный нам французский пароход «Caucase». На «Кубанце» я застал также предотъездную суету, хотя и более спокойную, нежели у нас в отряде. На палубе, в кают-компании, в коридорах – повсюду были навалены сундуки, ящики, корзины, провизия. Машины его были еще неисправны, и он ожидал прихода буксира, который должен был вывести его на рейд.

Сборы мои были недолги. Быстро собрав свои вещи, я переоделся в штатский костюм и, простившись с гостеприимными хозяевами, тронулся в обратный путь, в сопровождении вестового, несшего мой багаж. Но вот, слава Богу, я снова у себя в отряде. Последний, прощальный взгляд на толстозадых красавиц, равнодушно взиравших с банных стен на наш исход, и мы тронулись. У ближайшего мола пыхтел небольшой портовый буксир-ледокол с нежным названием «Ледокольчик», укомплектованный нашей же командой. На набережной – густая толпа несчастных одесситов, бегущих от грядущего, жадного на кровь и чужое добро хама, и жаждущих попасть на один из отходивших пароходов. Мы с трудом протискиваемся сквозь кашу из мужчин, женщин, детей, сундуков, чемоданов, корзин, ящиков и баулов, и под взорами сотен направленных на нас глаз начинаем грузиться на «Ледокольчик». Как не похожи были эти взоры на те, под которыми я проходил каких-нибудь полчаса назад! Там – ненависть, злоба, торжество победителя, здесь – горечь побежденного, растерянность, мольба‚ зависть и животный страх. Увидав, что отряд наш садится на пароходик, стоявшая до этого молча толпа вдруг ринулась вслед за нами и одновременно с разных сторон послышались голоса:

– Позвольте и нам!.. Разрешите… У меня есть пропуск от французского командования… умоляю! …

Несколько шустрых мужчин в котелках спрыгнули на палубу «Ледокольчика». Отовсюду тянулись руки, протягивались какие-то удостоверения…

В. приказал «котелкам» немедленно вылезти обратно и, после того как они весьма неохотно, бормоча что-то себе под нос о насилии, эгоизме и бесчеловечности, оставили палубу «Ледокольчика», В. обратился к толпе и громкими голосом, чтобы его могло слышать большинство из толпившейся публики, сказал:

– Я не имею права взять с собой сейчас никого, потому что мы грузимся не на русский, а на французский корабль. Но там я увижу генерала Шварца и обещаю вам доложить ему, что вы здесь ожидаете, и я уверен, он примет все меры к тому, чтобы вы здесь не остались. Поэтому не волнуйтесь и спокойно ждите.

Слова эти, впрочем, мало кого успокоили, и толпа продолжала напирать, мешая нашей погрузке. Пришлось поставить вдоль набережной цепь, и только после этого нам удалось погрузиться без помехи. Маленький «Ледокольчик» не мог забрать сразу всего нашего отряда с его имуществом, и часть его пришлось оставить на берегу, чтобы прийти за ним вторично.

Наконец, мы оторвались от берега и пошли на рейд, где стояла на якорях разнообразнейшая флотилия русских и иностранных кораблей. Среди этих последних выделялся своими размерами огромный транспорт под французским флагом – «Caucase». Он был уже наполовину заполнен разнокалиберным людом, когда начали грузиться на него и мы. Нам отвели место в носовом трюме, который, как остальные этого парохода, приспособленного для перевозки войск, был крыт досками и оборудован нарами в два этажа на каждой палубе. Выгрузив нашу партию, «Ледокольчик» пошел за оставшимися на берегу, и затем весь день, непрерывно, перевозил уже частную публику, заручившуюся пропуском на этот пароход. Чины нашего отряда работали до глубокой ночи, перевозя людей, таская вещи, перенося детей, помогая женщинам, распределяя места в трюмах. Французы ограничились лишь тем, что выставили к трапу двух своих людей, проверявших пропуски.

Перед вечером я видел, как буксиры выводили из гавани «Кубанца», отдавшего затем на рейде якорь, неподалеку от маленькой изящной яхты «Лукулл», на которой находились высшие русские морские чины.

Когда стемнело, на рейде зажглись многочисленные огни стоявшей эскадры разнокалиберных кораблей.

Этой ночью я долго стоял на палубе и смотрел на город, стараясь представить себе, что там в этот момент творилось. Он был погружен во мрак: электрическая станция не работала. Громада темного города неясно вырисовывалась на фоне усеянного звездами бархатного ночного неба. Какие-то военные суда, ближе нас стоявшие к городу, водили прожекторами, выхватывая из мрака то строения набережной, то знаменитую Одесскую лестницу, то ущелье ведущей вверх из порта улицы. В затихшем ночном воздухе глухо доносились из города звуки выстрелов.

Поздней ночью «Caucase» снялся с якоря и лег курсом на Босфор.

Утром рано, после суточного спокойного плавания, мы подходили к Босфору. Сколько воспоминаний, о таком еще недавнем и таких еще свежих, нахлынули на меня, когда по носу «Caucase»’а открылся между высокими берегами заветный проход, и из них одно, особенно яркое, незабываемое: я – на мостике моего «Живучего», идущего головным небольшого отряда судов Черноморского флота. За мной – четыре пары тральщиков, а за ними утюжат море два старика-ветерана, броненосцы «Три Святителя» и «Пантелеймон». Далеко сзади, в море, по корме, маячат на горизонте, оберегая нас от наскока могучего «Гебена», трое других славных стариков-черноморов, бивших уже этого гиганта – «Евстафий», «Златоуст» и «Ростислав». Тихое, ясное утро. По носу – вырисовываются в туманной дымке высокие вражеские берега. Вот они в одном месте расступаются и открывают ведущий в заветную и таинственную даль проход. Перед этим проходом что-то дымит. Впиваемся в бинокли – турецкий сторожевой миноносец типа «Меллет». Идем прямо на него. Бравый Салюк – комендор носовой пушки – уже зарядил ее и, задрав высоко к небу дуло, насколько только позволяют механизмы станка, смотрит не отрываясь в трубу оптического прицела, ожидая, когда расстояние позволит его командиру бросить ему короткое и лаконическое «огонь», а ему – спустить курок и послать турку русский гостинец. Но ему не пришлось дождаться этой желанной команды: где-то сзади громыхнул залп, и, содрогая воздух над нашей головой, прогудели два тяжелых снаряда, пущенные из носовой башни «Пантелеймона». «Меллет» сильно задымил и поспешил убраться в Босфор, послав нам несколько раз привет из своей кормовой пушки.

Проход – все шире и шире; уже в бинокль ясно видны очертания берегов первого колена Босфора. Дальномер показывает 60 кабельтовых. Над головой, высоко в небе, пролетают наши гидропланы, спущенные с остановившегося далеко позади нас гидрокрейсера «Николай I» и направляющиеся к турецкой столице. Мы поворачиваем на курс, параллельный берегу. За нами, описывая широкую циркуляцию, ложатся на новый курс тральщики. Вот к точке поворота подошли и броненосцы, и через некоторое время мы все лежим на новом, уже боевом курсе. На броненосцах медленно, как бы нехотя, повернулись башни с высоко задранными пушками. На «Святителях» взвился какой-то сигнал, и вслед за тем из обоих дул видимых от нас носовых 12-дюймовых орудий точно выплеснуло ярким – даже днем – пламенем, и через короткий промежуток времени воздух дрогнул от русского залпа по босфорским укреплениям.

Картина этого яркого апрельского утра как живая встала у меня в памяти в это яркое и тоже апрельское утро, когда я вылез из трюма французского парохода и далеко впереди по носу увидел заветный проход.

Босфор! Три года войны к нему неизменно были направлены все наши помыслы. В нем и только в нем мы видели весь смысл нашей тяжелой боевой работы‚ самого нашего существования… И как близки были мы к осуществлению этой мечты! В Одессе готовились уже транспорты и особые баржи для предстоящей десантной операции; формировался и концентрировался уже десантный корпус; в штабе флота разрабатывались уже детали совместной операции флота и армии; турецкий флот, закупоренный окончательно в Босфоре, не смел уже высовывать носа в Черное море. Турция агонизировала…

Но вот пришла «светлая и бескровная», со своим миром без аннексий и контрибуций, с Керенскими, Черновыми, Чхеидзе и целыми вагонами человеческого отребья, клейменного как каиновой печатью германской пломбой, и – судовая радиостанция, вместо боевых диспозиций и приказов, вместо даваемых к пушкам расстояний до Каваков, до Анатоли Хиссар, Румели Фанар и Стении[134], стали принимать истерические вопли: «Всем, всем, всем… граждане, спасайте революцию, революция в опасности!..»

«Caucase» вошел в темно-синие воды Босфора и стал на якорь у Кавака. Карантин. Пассажиров, как послушное стадо баранов, трюм за трюмом, стали выгружать в подходившие баржи и отправлять на берег, где они должны были брать душ и дезинфицировать свое белье и платье. На берегу выстраивались длинные очереди в ожидании, когда ранее прибывшие проделают все необходимые операции и освободят место. От этих операций не был освобожден никто – ни стар ни млад.

«Caucase» простоял в Каваке несколько дней. На второй или третий день с моря пришел русский транспорт и стал недалеко от нас на якорь. Расстояние между пароходами позволяло переговариваться, и между обоими судами сейчас же началось общение. Пароход этот принес нам печальную весть: Крым также оставлен союзниками и занят большевиками. Транспорт этот был из Севастополя.

Наконец «Caucase» поднял якорь и пошел в глубь Босфора. Мы уже знали, что в Константинополе нам высадиться не разрешат, и что высадка беженцев будет произведена на одном из Принцевых островов, где союзники оборудовали для них лагеря. Меня этот вопрос интересовал очень мало, ибо я отнюдь не собирался поступать на иждивение союзников и твердо решил при первой же возможности вернуться на тот клочок земли, где еще дралась Добровольческая армия.

Вот «Caucase» прошел уже Босфор и, не замедляя хода, стал склоняться влево, огибая Хайдар-Пашу и Кадыкей. Справа промелькнули острова Проти, Антигона, Халки и Принкипо. «Куда же нас везут?» – недоумевал я. Но вот пароход стал склоняться влево, к берегу, и у одного местечка отдал наконец якорь.

Местечко оказалось Тузлой. Там был второй карантин, где над нами проделали ту же операцию, что и несколько дней назад в Каваке. Мы безропотно подчинились этой прихоти наших благодетелей. После этого, уже вторичного купания и дезинфекции, пароход на другой день снялся с якоря и на этот раз стал у острова Халки. Трюмная жизнь кончилась.

На берегу нам предоставлена была относительная свобода. Желающие могли нанимать себе, если у них на то были средства, собственные помещения и селиться где угодно на этом острове. Нашему отряду был отведен какой-то полуразрушенный турецкий дом, где наша холостая молодежь и разместилась с грехом пополам. Мы с В. подыскали неподалеку от отряда небольшую квартиру в греческом доме. Питались мы обычно в отряде, который получал, как и все беженцы, от союзников прекрасную и обильную провизию натурой, из которой, при отряде же, готовился обед и ужин.

Как-то незаметно подошли пасхальные праздники. Беженцы отслушали Светлую Заутреню в Халкинской греческой семинарии и разговелись чем Бог послал.

На Святой штаб генерала Шварца, служивший исполнительным органом союзного командования и передатчиком распоряжений, касающихся беженцев‚ уведомил, что желающие вернуться в Россию должны приготовиться к известному дню для посадки на пароход «La Navarre», идущий в Новороссийск. Желающих оказалось немного. В большинстве это были одиночные офицеры; частную же публику, вырвавшуюся из красного ада под благословенное небо Принцевых островов, в это время нельзя было бы заманить туда обратно никакими калачами. В защиту их нужно сказать, что им действительно нечего было делать на том, вновь небольшом клочке земли, где дралась Добровольческая армия.

В назначенный день против острова Халки стал на якорь огромнейший «La Navarre». Я простился с моими спутниками и сослуживцами и направился к порту.

Условия нашего плавания на «La Navarre» существенно отличались от таковых на «Caucase». Там были беженцы, бегущие без оглядки неизвестно куда и неизвестно на что; здесь – мы были пассажирами, и даже офицерами; там – нас запихивали в трюм, здесь нам были отведены каюты; там – на нарах, в трюмах, вперемешку с подозрительными фигурами, говорящими на анекдотическом русском языке о купле и продаже, располагались русские старики-генералы и тайные советники, становившиеся в очередь с миской или банкой от консервов для получения похлебки из бобов и корн-бифа; здесь, когда в числе пассажиров прибыл возвращающийся из командировки в Париж контр-адмирал Б.[135], его встретил капитан парохода и, отведя ему одну из лучших кают, величал его «mon amiral».

Кроме адмирала Б., с которым неожиданно свела меня судьба, на пароходе «La Navarre» я встретил несколько знакомых мне лиц. Весь путь до самого Новороссийска, я, полковник А. и еще два или три пассажира развлекались игрой в бридж.

В одно сверкающее весеннее утро пароход «La Navarre» вошел в Новороссийский порт…

10 декабря 1928 г.

– Благодарю вас, мадам Фанкони. На этот раз, с вашего разрешения, мы попросим дать нам чего-нибудь более освежительного, ну, хотя бы виски с содой. Ваше кофе «по-турецки» совершенно заслуженно славится не только по всей Одессе, но, смею вас уверить, по всем портам Черного и Азовского морей; но в эту жару оно должно уступить свое место виски. К тому же нам придется здесь, у вас, задержаться. А посему, будьте добры приказать подать нам соответственную бутылочку и парочку сифончиков с содой… Да, пожалуйста, похолоднее…

– Итак, вы, достопочтеннейший, продолжаете утверждать, что все недоразумения должны разъясняться, и, чем скорее, тем лучше? Позвольте с вами не согласиться и заявить вам мое скромное мнение, что зачастую бывает, когда разъяснение недоразумения отнюдь не рекомендуется, ибо таковое может вызвать весьма печальные последствия. Пояснить вам примером? Извольте-с. А вот, кстати, и наше виски, чтобы промочить горло перед рассказом! Сюда, сюда, почтеннейший! Плесни-ка нам, братец, этого зелья… Стоп! Теперь нацеди соды… Стой, стой, куда ты столько?! Что ты думаешь, мы сюда на водопой пришли, что ли? Ладно. Оставь теперь нам эту бутылочку и сифончики и иди себе с Богом.

– Ваше здоровье… Г-м… Дайте-ка взглянуть на этикеточку… Scotch Whisky… Old… Г-мм… Я думаю, что этот самый Scotch не иначе как обретается неподалеку отсюда, где-нибудь на Дерибасовской или Ришельевской. Конечно, виски должен слегка отдавать давленным клопом, но чтобы от него так разило бы клопами, как от этого, мне еще встречать не приходилось. Недаром и марка-то какая-то мне незнакомая. Ну, да ничего, Бог даст, принюхаемся. К чему человек не привыкает!

– Ну-с, так, значит, вам пояснить примером? Я бы мог вам этих примеров набрать, как говорится, сколько хотите и еще два, но думаю, что и одного будет достаточно. Прошу выслушать.

– Было это, дай Бог памяти, вот в точности не припомню в каком году. Ну, да это и неважно, и дела не меняет. Командовал я тогда пароходом «Потемкин». Теперь это – старая калоша, а тогда, когда я водил его по Анатолийской линии, было судно хоть куда. Изволите знать, что такое Анатолийская линия? Прескучнейшая, доложу я вам, для пассажирского парохода линия! Конечные пункты ее – Батум и Константинополь, с заходом во все промежуточные порта анатолийского берега. Вот вы и посудите, кто по этим портам ездит? Турки да греки. Иной раз сядет какой-нибудь захудалый русский вице-консул из какого-нибудь Самсуна или Керасунда, обычно тоже из греков, который и по-русски то еле-еле лопочет. Насчет женского пола – совсем уж швах! К какой-нибудь турчанке, закутанной в чадру, и не подступись, а уж чтобы позволить себе что-нибудь этакое, вольно-поэтическое, так и думать нечего! Мои молодые помощники, особенно из тех, кто побывал на Крымско-Кавказской линии, ворчали, как гусар у Пушкина, в известном его стихотворении. Помните, как это он говорит:

– Такая точно разница была по части женского пола между линиями Крымско-Кавказской и Анатолийской: там – умирать не надо, здесь – ложись и умирай. А поэзии, красот природы и благорастворения воздухов, всех этих атрибутов, располагающих, так сказать, к томлению духа, тут было не меньше, чем там. Меня самого это обстоятельство не так уже смущало, ибо в Батуме у меня проживала законная моя половина, да и годами был я уже далеко не юноша. Но ругался и я на этой линии немало, но уже совсем по другой причине. Эти анатолийские порта, чтоб им ни дна ни покрышки, все, как на подбор, открытые рейды. Зимой или осенью, когда свищут свирепые нордовые ветры и зыбину гонит к анатолийскому берегу со всего простора Черного моря, в них лучше и не соваться, – никакой якорь не удержит, а если и удержит, то все равно ни грузить, ни выгружать ничего нельзя на этакой зыби. Так и идешь: Трапезунд – мимо, Орду – мимо, Керасунд, Самсун – мимо. Разве что заглянешь в Синоп. Ну да это – портишко дрянной: иной раз весь груз – два-три мешка орехов; только зрящая потеря времени.

Вот, на этой самой линии, было это ранним летом, прихожу я однажды, на пути в Константинополь, в Трапезунд. Еще не успел отдать якоря, как вижу, гребет ко мне шлюпка с нашим агентом. Ну, думаю, должно быть грузу много, коли сам агент жалует. Отдал якорь, спустил трап, иду встречать его. Поднялся он на палубу, поздоровался и спрашивает: «Как у вас в первом классе?» – «Как обычно, – говорю, – хоть шаром покати, пусто». – «Ну, вот и отлично, – говорит, – потому, я вам здесь дам редких пассажиров, которых особенно рекомендую вашему вниманию». – «Кого же это?» – спрашиваю, удивленный, каких это таких редких пассажиров может дать мне в Трапезунде наш агент. – «А это, – говорит, – курдские вожди, и каждый со своей свитой. Едут в Константинополь, на какой-то султанский не то юбилей, не то просто праздник. Народ с мошной. Агент австрийского Ллойда локти себе кусает, что я отбил у него таких выгодных пассажиров».

Спустились мы с ним в помещение первого класса, проверить, все ли в полном порядке. Все, конечно, оказалось на месте; чистота – умопомрачительная; у меня на этот счет всегда было строго. Осмотрел агент все внимательно, даже в ночные столики заглянул и полюбовался ночными горшочками; незадолго перед тем получили новенькие из одесских складов, расписные, с цветочками; только музыки не хватает, – есть ведь и такие, что вы думаете!..

Поднялись на палубу, и агент говорит мне: «Так вы уж постарайтесь, чтобы остались довольны, тогда вы же и обратно их привезете». – «Да уж будьте, – говорю, – спокойны: мне и не таких пассажиров на своем веку перевозить приходилось! Всегда, все оставались довольны. Вот вы мне только посоветуйте, чем их кормить. Потому, как других пассажиров 1-го класса у меня нет, да и едва ли будут по пути, то можно приказать повару специально готовить по их вкусу». – «А это, – говорит, – вы не беспокойтесь: с ними свои повара едут, да еще и со своей провизией. Вы отдайте в их распоряжение часть кухни и ни о чем больше не беспокойтесь. Это, – говорит, – такие фанатики-мусульмане, что не станут ничего есть, приготовленное христианскими руками». – «Чего уж лучше?! Давайте, – говорю, – тогда ваших вождей и все будет all right».

Агент сел в шлюпку и уехал, а через полчаса начали прибывать мои пассажиры. Сначала пришли две фелюги с челядью, багажом и провизией. Чего тут только не было! Целые мешки с рисом, банки с маслом, цибики чаю, даже живые бараны. Только успели разгрузить все, гляжу, а уж едут и сами вожди, в сопровождении агента. Выхожу к трапу встречать их. Вот, это, знаете, были типы, так типы! И красота и жуть: высоченного роста, статные и широкоплечие, сверкают глазищами, черные усы кольцами завиты; куртки – расшиты золотом; сзади, на штанах, мотня такая, что в каждую из них можно по теленку положить; оружия понавешано – смотреть страшно, точно они не в мирное путешествие, в гости к султану собрались, а на завоевание Константинополя.

Агент представляет меня и что-то говорит им по-турецки. Сверкают белыми зубами под своими усищами, тянут мне свои лапы, такой величины, что моя рука, тоже, как видите, не очень миниатюрная, тонет в них, как лапка ребенка. Разводим их с агентом по каютам. По рожам судя, остаются довольны; пробуют пружины на кроватях и щелкают языком. – «Передавят ваши гиганты мои пружины», – говорю тихо агенту. А этот смеется: «Ничего, – говорит, – коли раздавят, заплатят; у них денег – куры не клюют».

Покончив с расселением, агент простился с курдами и пошел садиться в шлюпку. – «Можете, – говорит, – сниматься, потому что груза сегодня я вам не дам». Сел в шлюпку и уехал.

Снялись с якоря и тронулись в путь. Погода – ну, прямо, райская. Море – не шелохнет. От хода легкий ветерок продувает под тентами. Идем вдоль берега; виды – красоты неописуемой. Приходилось ли вам плыть у анатолийских берегов в хороший солнечный день? Не приходилось? Ни в хороший, ни в плохой? Что в плохой не приходилось, это не жаль, а вот, что в хороший, это жаль действительно. Это, государь мой, тот же южный берег Крыма; только контуры гор много мягче и больше зелени. Море у берега – что твой сапфир, а дальше, у горизонта – бирюза. Меня, знаете, красотами природы не удивишь, повидал я их на своем веку, но и я, иной раз, подолгу не мог глаз оторвать от иной картины.

Только успели отойти от Трапезунда, вижу с мостика, курдские повара уже режут кинжалом глотку одному барану. Вожди повылазили из кают на палубу и прогуливаются. Поснимали с себя свои доспехи и разгуливают, извините, в одних подштанниках, да в туфлях на босу ногу; белые рубашки на груди расстегнуты, чешут волосатые груди. К счастью, дам у меня на пароходе не было; женского пола только и было, что одна горничная; ну, да эту подштанниками да волосатой грудью смутить было трудно.

При этаком благорастворении воздухов подошло обеденное время. Шагаю это я себе, знаете, в задумчивости по мостику, и, вдруг замечаю, что мой вахтенный помощник как-то странно себя ведет: поглядывает куда-то назад, на корму и прыскает со смеху. – «Чего это вы?» – спрашиваю. А он уже говорить не может от хохота, зажимает себе рот и только рукой показывает на корму. Перегнулся я через поручни взглянуть по указанному им направлению, чтобы увидеть, что это так его рассмешило, и увидел картину, от которой, поверите ли, волосы дыбом стали у меня на голове. А узрел я, государь мой, следующее: мои вожди расселись на разостланном для них на палубе ковре, у каждого в руке по ночному, извините горшку, валит оттуда пар, запускают они туда свои лапы и отправляют себе что-то в рот… Одним словом – обедают.

В первый момент у меня даже язык прилип к гортани, а спохватившись, цыкнул я на помощника: «Перестаньте, – говорю, – сейчас же смеяться! Неужели – говорю, – вы не понимаете, что если они узнают, из какой посуды обедают, то немедленно же сделают нам с вами секим-башка?! Вызовите, – говорю, – мне, сейчас же, старшего помощника и боцмана». Эти вскоре поднимаются на мостик и тоже оба говорить не могут, – давятся от смеха. Цыкнул я и на них и говорю: «Сейчас же предупредить всю команду, чтобы держали язык за зубами, и, что если кто-нибудь из них выдаст, из какой посуды обедают курды, то я его, прежде чем меня зарежут, прикажу выбросить за борт».

Представляю вам самому судить о состоянии моего духа в продолжение тех трех дней, что эти симпатичные пассажиры пребывали у меня на пароходе. Верите ли, ночей не спал! Хожу по мостику и все поглядываю на корму – не идут ли мои пассажиры резать мне глотку, как своим баранам. В часы обеда и ужина, когда они вылезали со своими горшками на палубу и начинали закусывать, мною строжайше было запрещено появляться на палубе кому бы то ни было из экипажа. Я опасался, чтобы какой-нибудь болван, не удержавшись, не начал бы хохотать, как идиот, и не возбудил бы подозрения своим хохотом.

Когда в самый жестокий шторм входил я в спасительный Босфор, то так не радовался, как в тот раз, когда вез моих курдов. Но совершенно успокоился я лишь тогда, когда, стоя, ошвартовавшись у набережной Галаты, прощался с курдами. Как при посадке на пароход в Трапезунде, они ломали мне пальцы в своих лапищах в крепком рукопожатии и рассыпались в благодарностях за все те удобства, которыми я их окружил на пароходе.

На этот раз переводчиком служил мне наш константинопольский агент. В благодарственной речи одного из вождей, которую он мне переводил, была подчеркнута особая благодарность за то, что я, зная, по-видимому, обычаи правоверных мусульман не есть из общей посуды с неверными, озаботился поставить каждому в столик, около кровати, специальную посуду для плова.

– За какую это особую посуду для плова благодарили вас курды? – спросил меня агент после отъезда пассажиров.

– За ночные горшки-с, государь мой.

Агент вытаращил на меня в изумлении глаза:

– Как? Всю дорогу они ели из ночных горшков?

– Ну, конечно, всю дорогу.

– Ну, знаете, – сказал он, – я бы не желал бы быть на вашем месте, если бы это недоразумение разъяснилось.

– Это я понимал не хуже вас, и поэтому принял все меры, чтобы недоразумение это не разъяснилось ни в пути, ни даже после прихода в Константинополь, потому что боюсь, что мне придется везти обратно эту симпатичную публику…

От автора. Событие, послужившее фабулой настоящего рассказа, – факт исторический, имевший место в Одессе в царствование царя-мученика Николая II в начале текущего столетия. Имена действующих лиц вымышленные.

– Я вполне рассчитываю на вас, адмирал, что вы приведете в порядок этот город. Эта Южная Пальмира, как любят у нас называть Одессу, начинает себя плохо вести и нуждается в более строгом и энергичном правителе, нежели ваш предшественник. Я решил остановить свой выбор на вас, ибо, как мне хорошо известно, вы в полной мере обладаете всеми качествами для наведения в кратчайший срок порядка в этом важном пункте империи.

– Постараюсь оправдать доверие Вашего Величества, – проговорил адмирал Грин слегка осипшим голосом старого моряка, наклонив почтительно седую, коротко стриженную голову; длинный ряд тесно насаженных на колодку орденов и медалей качнулся и чуть слышно звякнул у него на груди.

– Я уже говорил о вас с министром внутренних дел, – продолжал государь. – Сегодня вечером он привезет мне на подпись указ о вашем назначении. Как скоро можете вы выехать?

– По первому приказанию Вашего Величества. Сборы моряка недолги, даже такого старого, как я.

– Ну что вы, адмирал, вам ли говорить о старости! – любезно улыбнулся государь. – Кончайте ваши дела в столице, и о дне выезда сговоритесь с министром внутренних дел. От него же получите необходимую информацию и инструкции.

Легким наклоном головы государь дал понять, что аудиенция кончилась, и, когда адмирал Грин поднялся с кресла, протянул ему руку, которую старик почтительно пожал и, отвесив глубокий поклон, вышел из кабинета.

В обширной комнате, смежной с кабинетом императора, он увидел сидевшую в кресле в выжидательной позе маленькую худощавую фигурку морского министра с объемистым портфелем на коленях. Он что-то говорил вполголоса почтительно склонившемуся перед ним дежурному флигель-адъютанту, очень моложавому красивому полковнику Кавалергардского полка. Увидев выходящего из государева кабинета адмирала Грина, министр с удивлением поднял на него глаза и, поднявшись с кресла, сделал ему навстречу несколько шагов, в то время как флигель-адъютант, мягко позвякивая шпорами, торопливо направился в кабинет императора.

– В чем дело, Иван Александрович? – полушепотом спросил министр, подходя к Грину и протягивая ему руку. В голосе министра Грину послышалась тревожная нотка. «Уже боишься, не кандидат ли я на твой пост?» – подумал он насмешливо.

– В Одессу, ваше высокопревосходительство, градоначальником, – лаконично ответил Грин.

– Наводить порядки? – улыбнулся успокоенный министр и хитро подмигнул глазом.

Грин не успел ему ответить, как дверь кабинета снова открылась, и появившийся оттуда флигель-адъютант громко сказал:

– Его Величество просит морского министра.

Лицо министра сразу приняло серьезное выражение, и он, махнув рукой Грину, быстро зашагал к кабинету, отстегивая на ходу застежки своего портфеля. Грин тронулся дальше.

У подъезда дворца его ожидала маленькая придворная карета, запряженная парой выхоленных вороных коней в английской сбруе, с подрезанными как у фокстерьеров, под самый корешок, хвостами. На высоких козлах, вытянув вперед ноги, затянутые в гетры, сидел кучер в алой ливрее с пелеринкой, обшитой широким золотым басоном с черными орлами, в сильно скошенной на правый бок, надетой по-наполеоновски треуголке, удерживаемой на голове подбородочным ремнем. Пожилой, толстый, с бритым лицом швейцар открыл дверцу кареты, почтительно подсадил адмирала, быстрым и ловким профессиональным движением перехватил свободной рукой скомканную трехрублевую бумажку, сунутую ему Грином, и, захлопнув дверцу, бросил кучеру густым басом: «Трогай!» Резвые кони с места взяли крупной рысью и шутя повезли легкую каретку к настежь раскрытым широким воротам дворца, где стояли выкрашенные косыми бело-желто-черными полосами будки часовых. Два огромных кирасира в длинных, до пят, шинелях, перетянутых белыми ремнями, в блестящих касках, выбросили одновременно вперед правые руки с обнаженными палашами, беря «на караул». Грин поднял к треуголке руку в белой перчатке, и карета выехала из дворцовых ворот.

Адмирал Грин был не в духе. Принятые им быстрые и энергичные меры для прекращения забастовки на большом механическом и судостроительном заводе Кроне и К°. – арест и высылка забастовочного комитета – не только не привели к желанному результату, но вызвали, в свою очередь, забастовку на соседнем заводе Руссуд и, в довершение всего, по полученным в это утро в градоначальстве сведениям, нависла серьезная угроза прекращения работ портовыми грузчиками.

Градоначальник только что отпустил бледного и взволнованного управляющего заводом Руссуд, приехавшего к нему с докладом об утренних происшествиях на его заводе, и сидел один в своем обширном кабинете за огромным письменным столом, в глубокой задумчивости постукивая карандашом по лежащей перед ним кипе бумаг. Яркое южное солнце заливало потоками света кабинет градоначальника, отражаясь в натертом паркете и блестящей полировке письменного стола. В высокие окна открывался вид на кипучую жизнь порта; а дальше, за низким и длинным молом, искрилось под горячими лучами солнца безбрежное море с тонко очерченной линией горизонта, из одной точки которого отчетливым завитком стлался дымок парохода. Адмирал задумчиво следил некоторое время за причудливыми завитками далекого дыма, затем, точно с трудом, отвел взор от этой мирной картины и, насупив сердито брови, нажал кнопку электрического звонка.

В дверь просунулась голова курьера.

– Правителя канцелярии! – сказал адмирал и принялся просматривать лежащие перед ним бумаги, делая пометки на полях крупным размашистым почерком, жирно надавливая синим карандашом. Через несколько минут дверь раскрылась вновь и пропустила человека средних лет в изящно сшитом штатском костюме. В руках его была папка с бумагами. Это был правитель канцелярии градоначальника. Неслышно ступая по ковровой дорожке, он быстро направился к письменному столу адмирала.

– Опять у вас куча бумаг, – сердито сказал адмирал, увидев в руках вошедшего объемистую папку. – Да вы меня утопить в них хотите, что ли?

– В нашем деле, к сожалению, без этого не обойтись, ваше превосходительство, – мягко, слегка картавя, ответил чиновник и, подойдя к столу, остановился в выжидательной позе, слегка склонив набок голову.

– Ну, давайте, что там у вас есть, да только поскорее, потому что мне нужно ехать на завод Руссуда.

Правитель канцелярии испуганно посмотрел на адмирала.

– На завод Руссуда? – переспросил он. – Вы бы поостереглись, ваше превосходительство, на этом заводе, говорят, сегодня очень неспокойно. По имеющимся у нас сведениям, рабочие там очень возбуждены…

– Вот потому-то я туда и еду, – ответил адмирал. – Их директора и управляющие слишком слабонервны, чтобы спокойно разговаривать с рабочими, когда у этих вожжа под хвостом.

– Не смею вас отговаривать, ваше превосходительство, но все же позволю себе посоветовать вам взять с собой надежную охрану.

– Никакой охраны-с! – отрезал адмирал. – Я еду один и прошу вас распорядиться подать мне через полчаса экипаж, Ну, что у вас есть срочного? Как в городе?

– Особенно срочного ничего. Если вы спешите, с этими бумагами можно подождать до моего вечернего доклада. А в городе опять большой скандал: сегодня на рассвете в меблированных комнатах «Черная роза» обнаружен труп молодого Губина, сына крупного одесского купца, с огнестрельной раной в голове. По всем признакам – самоубийство…

– Опять эта «Черная роза», – стукнул адмирал кулаком по столу. – Это уже третий скандал в этой гостинице за мое короткое пребывание. Это не гостиница, а вертеп какой-то!

– Именно, ваше превосходительство: это, в сущности, вовсе не меблированные комнаты, а всем известный в Одессе дом свиданий, содержимый некой мадам Блохман. Говорят, она на этом деле составила крупненький капиталец. Ваш предшественник неоднократно грозил прикрыть это заведение.

– Ах, он уже грозил? Ну а я прикрою сразу и без предварительных угроз. Вызовите ко мне хозяйку этого учреждения!

– Когда прикажете?

– Сегодня же к трем часам дня.

Правитель канцелярии молча наклонил гладко причесанную, с заметной лысинкой голову.

Адмирал Грин ходил в глубокой задумчивости по диагонали своего обширного кабинета, несколько расставляя, по старой морской привычке, ноги и заложив руки в карманы черной форменной тужурки, на плечах которой тускло поблескивали широкие погоны с черными вице-адмиральскими орлами. Адмирал обдумывал речь, которую он произнесет на созванном им на этот вечер совещании крупных одесских заводчиков и фабрикантов.

Дверь неслышно раскрылась, и в образовавшемся высоком четырехугольнике появилась фигура дежурного чиновника. Фигура молча остановилась в дверях, ожидая, когда градоначальник обратит на нее внимание. Вот адмирал круто повернул налево кругом и заметил стоящего у дверей человека.

– Что скажете? – спросил он недовольным тоном, досадуя, что прервали ход его мыслей.

– В приемной ожидает и просит ваше превосходительство принять…

– Дама, – нетерпеливо перебил градоначальник и, вынув из жилетного кармана полухронометр, взглянул на циферблат. Часы показывали без 10 минут три.

– Так точно.

– Знаю. Пусть войдет.

Адмирал глубже засунул руки в карманы и, насупив брови, остался стоять в выжидательной позе у своего письменного стола. Через минуту дверь в кабинет раскрылась и пропустила женскую фигуру. Вошедшая была средних лет хорошо сохранившейся женщиной, с большим вкусом одетой. Темно-коричневый безукоризненно сшитый tailleur облегал фигуру, стройности которой могла бы позавидовать молодая девушка, в меру короткая юбка позволяла видеть маленькие изящные ножки, обутые в темно-коричневые же ботинки; такого же цвета небольшая шляпа не прикрывала высокого белого лба; на слегка тронутом пудрой лице под ровными линиями бровей блестели темные, немного прищуренные близорукие глаза.

Пока вошедшая неторопливыми шагами направлялась от дверей кабинета к столу, у которого стоял адмирал, тот успел осмотреть ее с ног до головы и даже заметить на вошедшей отсутствие драгоценных украшений, кроме небольших жемчужин в ушах. Вместе с вошедшей по кабинету разлился тонкий запах дорогих духов.

– Ишь, подлюга, – подумал адмирал, несколько обескураженный внешностью появившейся перед ним дамы – он совершенно иначе представлял себе мадам Блохман. – Как одеваться-то научилась! Ну, да меня не проведешь! – прибавил он мысленно и, сурово нахмурив брови, вынул руки из карманов тужурки и засунул их в карманы брюк.

– Извините, адмирал, что я вас беспокою, – заговорила вошедшая, направляясь к нему и нерешительно улыбаясь при виде враждебной позиции градоначальника.

Адмирал медленно вынул левую руку из кармана и, прежде чем дама успела подойти к нему, молча указал ей на одно из кресел у письменного стола, не спуская с нее пытливого взгляда из-под насупленных бровей. Вошедшая подняла удивленно брови и нерешительно опустилась в указанное ей кресло.

– Я приехала к вам, адмирал, просить вас за моих девочек, – проговорила она, заметно робея и боязливо глядя из-под удивленно приподнятых бровей на сурового моряка.

– За девочек? – презрительно усмехнулся из-под седых усов адмирал. – Просить? Поздно-с. Ибо я вас, сударыня, и ваших девочек вместе с вами решил выслать отсюда в 24 часа, а ваш грязный притон приказал разнести по камешкам…

– Адмирал, опомнитесь, что вы говорите?! – дама поднялась с кресла, в которое только что села, и стояла теперь выпрямившись, схватившись одной рукой за край стола, а другую положив к сердцу, и с сильно побледневшим лицом смотрела на градоначальника широко раскрытыми глазами. – Адмирал, я не понимаю…

– Да что вы все: «адмирал» да «адмирал»! Я шестнадцать лет уже адмирал моему государю и приехал сюда по его поручению, чтобы очистить Одессу от осиных гнезд вроде ваших!

– Адмирал, я еще раз прошу вас выбирать ваши выражения! – В голосе дамы послышались истерические нотки, лицо было мертвенно-бледно.

– Прошу вас помолчать, когда говорит градоначальник! – повысил голос адмирал. – Думаете, я не знаю, что представляет собой ваш притон? Дня не проходит, чтобы в нем не разыгрался бы скандал! Завлекаете молодых девушек! Развращаете молодежь! Доводите ее до самоубийства! А сами наживаете капиталы!..

– Да как вы смеете говорить мне это? – крикнула истерическим голосом дама. – Я… я… я сегодня же пошлю на вас жалобу! Да, сегодня же… и… и не думайте, что я не найду на вас управы! И в 24 часа выедете отсюда вы, а не я! – Мертвенно-бледная, она вся дрожала мелкой дрожью.

– Что-с? Жалобу? На меня? Вы, я вижу, сударыня, не просто преступница, а к тому же еще и наглая преступница!.. Уходите сейчас же! – адмирал указал ей на дверь. – В 24 часа! Приготовьтесь в 24 часа покинуть город! – крикнул он ей вслед, когда она торопливо, почти бегом направлялась к выходу из кабинета.

Дверь хлопнула, и адмирал остался один.

– Какова штучка-то! – думал градоначальник, вновь быстро шагая по кабинету. – А вид такой, что хоть сейчас на великосветский раут! И она же собирается на меня жаловаться! Вот я тебе пропишу сейчас, и тебе, и твоим девушкам, и твоей «Черной розе» жалобу! – и старик решительно направился к письменному столу.

Дверь кабинета снова раскрылась, и в нее просунулась голова дежурного чиновника.

– Ваше превосходительство, – сказал он. – Там в приемной ожидает аудиенции еще одна дама.

– Кто там еще и зачем? – спросил адмирал. – Нельзя ли ее направить к правителю канцелярии? Я очень занят.

– Она говорит, что вы ее сами вызвали сегодня, к трем часам дня. Это какая-то госпожа Блохман.

– Что-о? – адмирал широко раскрыл глаза. – Как так госпожа Блохман?

– Так точно, Ваше превосходительство. Вот ее визитная карточка: Сара Давидовна Блохман.

– Ничего не понимаю! – изумился адмирал. – Кто же в таком случае был у меня только что в кабинете?

– Как, ваше превосходительство? Разве вы ее не знаете? Ведь это же была начальница Одесского института княгиня Нарышкина.

На этот раз даже бронзовое от никогда не сходящего загара лицо адмирала умудрилось побледнеть.

– Какого же черта вы не предупредили меня, что это – княгиня Нарышкина, когда докладывали о ее приходе? – закричал в бешенстве он.

– Да вы же сами меня прервали, – обиженным тоном заявил чиновник, – и, когда я начал вам докладывать, сказали, что знаете, приказав пропустить ее к вам.

– Да, вы правы… – упавшим голосом проговорил старик и после короткой паузы прибавил: – Пошлите скорее ко мне наверх курьера сказать моему человеку, чтобы приготовил мундир, эполеты, ордена, одним словом – полную парадную форму. Я сейчас поднимусь.

– А как же быть с госпожой Блохман?

– С Блохман? К черту! Гоните ее в шею!

Чиновник повернулся, чтобы уйти.

– Слышите? Гоните ее в шею! – закричал градоначальник с новым приливом бешенства, хотя чиновника уже не были в кабинете.

Через полчаса адмирал Грин в полной парадной форме, с лентой через плечо, сияя золотом эполет и эмалью орденом, подъезжал к высокому старинному, с колоннадою зданию института. Выбежавшему из подъезда представительному, похожему на важного чиновника швейцару он передал свою визитную карточку для передачи начальнице института и с волнением стал ожидать приглашения войти.

Но беспокойство его оказалось напрасным: вернувшийся через минуту швейцар почтительно доложил, что княгиня Нарышкина нездорова и принять адмирала не может…

Министр двора, высокий сухой старик с породистым лицом, с длинными пушистыми усами, в генерал-адъютантском сюртуке доканчивал свой доклад императору.

– Есть у вас еще что-нибудь, граф? – спросил государь, когда министр, получив резолюцию на последней поданной бумаге, укладывал ее в свой портфель.

– Не знаю, Ваше Величество, как и доложить вам об одном чрезвычайно странном происшествии, о котором меня уведомили сегодня из Ведомства учреждений Императрицы Марии. Дело касается нашего одесского градоначальника адмирала Грина.

– В чем же дело-то? – заинтересовался государь.

– Происшествие, Ваше Величество, такое странное, что я склонен думать, что старик Грин в Одессе серьезно заболел умственным расстройством. В Ведомстве учреждений Императрицы Марии получено донесение начальницы одесского института княгини Нарышкиной, в котором она жалуется, что адмирал Грин угрожает выслать в 24 часа из Одессы ее, всех ее институток, а самый институт разнести по камешкам.

– Что за чепуха! – воскликнул государь. – Не сошла ли с ума сама княгиня Нарышкина? Не дальше, как вчера, у меня на докладе министр внутренних дел не мог нахвалиться одесским градоначальником за то умение, быстроту и такт, с которыми ему удалось ликвидировать там забастовку рабочих! Я не сомневаюсь, что тут кроется какое-то чудовищное недоразумение.

– Но как быть с княгиней, Ваше Величество? Она грозит прошением об отставке, если адмирал Грин будет продолжать градоначальствовать в Одессе.

– Подождите немного, – сказал государь, – я сейчас переговорю с министром внутренних дел.

Через минуту император держал у уха телефонную трубку:

– Я ни минуты не сомневался, что тут какое-то чудовищное и глупое недоразумение, – сказал он в трубку. – Благодарю вас, Петр Аркадьевич. Я думаю, что нам не будет стоить большого труда уладить этот конфликт. До свидания.

Государь повесил трубку.

– Ну вот, – повернулся он к министру двора, – как я и думал, тут произошло глупейшее недоразумение. Министр внутренних дел только что получил от самого Грина письмо, в котором он подробно излагает всю эту историю. Оказывается, адмирал, не зная в лицо княгиню Нарышкину, принял ее за какую-то Блохман, содержательницу тамошнего притона, которую он вызвал к себе специально для разноса за очередной скандал, и по ошибке вместо этой самой Блохман разнес княгиню. Ну, вы нашего адмирала знаете и можете, конечно, себе представить, что он там наговорил бедной княгине. – Государь снова весело рассмеялся. – Хуже всего в этой истории то, что княгиня так обиделась, что когда после ее отъезда недоразумение разъяснилось, и адмирал поспешил к ней, чтобы объясниться и принести свои извинения, то она не пожелала его принять. Но мы это поправим. Я совсем не желаю из-за какой-то там Блохман лишаться такого градоначальника, как адмирал Грин, или такой начальницы, как княгиня Нарышкина.

Государь на некоторое время задумался и, нахмурившись, уставился в одну точку стола. Но вскоре лицо его вновь просветлело, и он прибавил:

– Вот что, граф: напишите адмиралу письмо и попросите его еще раз съездить к княгине с извинениями, прибавив, что вы уверены, что теперь она, наверное, его примет. Одновременно напишите и княгине и скажите ей, что мне известна вся эта печальная история, что я выражаю ей свое сочувствие и прошу ее принять адмирала, выслушать его объяснения и, поняв старика, простить его.

Висели эти черные мраморные доски в старой церкви Морского корпуса в память Павла Исповедника, с лаконическими надписями даты, имени и фамилии бывшего питомца этого гнезда Петрова и обстоятельства, при котором он отдал жизнь за веру, царя и отечество.

Много их накопилось, этих досок, за более чем двухвековую жизнь этого гнезда. Все стены церкви были ими увешены. Тускло поблескивали золотом при мерцающем свете неугасимых лампад эти надписи, и за лаконизмом каждой из них скрывались драма и когда-то обильно пролитые человеческие слезы. Были имена, по которым некогда плакала вся Россия, как Нахимов, Корнилов, Истомин, но большинство – мало кому ведомые Петровы и Ивановы, по которым плакали в глухих дворянских гнездах где-нибудь в Тамбовской или в Тульской губерниях, или в скромных домиках Васильевского острова и Петербургской стороны. Косточки их давно начисто обглоданы лакомыми до человеческого мяса обитателями морских глубин всех широт и долгот, закрылись навсегда и плакавшие когда-то по ним глаза, и лишь черные доски на стенах церкви Морского корпуса напоминали о тех, кто душу свою отдал за други своя.

Где только и при каких только обстоятельствах не гибли русские моряки! То в одиночку, то группами, а то и целыми кораблями, то в сражениях, в громах войны, то в мирное время, на не менее страшных, нежели неприятельские пушки, рифах и отмелях.

Вот список всего офицерского состава клипера, без вести пропавшего в Индийском океане. Вот, тоже, линейного корабля, взлетевшего на воздух от удара молнии па Кронштадтском рейде. А там, дальше, другой корабль, разбитый в ненастную осеннюю ночь бурунами на страшных отмелях Скагеррака. Вот единственный офицер, он же и командир тендера «Струя», пошедшего ко дну на новороссийском рейде, в страшную зимнюю пору, под тяжестью нараставшего на нем льда, после отчаянной борьбы за спасение человеческих жизней и корабля.

Это была страшная и трогательная гибель!

В глуши тамбовского имения недолго после этого происшествия смеялись глаза на милых лицах женщин в чепцах и ребронах, ибо скоро, по тогдашнему времени, дошла туда страшная весть о гибели «Струи» со всем своим экипажем: тендер был поднят со дна неглубокой бухты сейчас же, как только стихла буря. На его палубе лежала небольшая группа примерзших друг к другу тел. Кое у кого в руках были топоры и ломы, которыми они обрубали и скалывали лед. В этой группе, на самом низу, лежало тело командира; на нем лежал матрос, видимо, желавший прикрыть своим телом от ледяного дыхания боры и согреть упавшего в изнеможении и коченеющего от невыносимого холода своего капитана.

Мне нигде не приходилось встречать имени этого серого героя. Оно не поблескивает золотом ни на какой доске, ибо на этих незаметных героев старой Христолюбивой России было бы не напастись ни мраморных досок, ни свободных мест на стенах церквей. Но они записаны там, где нет ни болезней, ни печалей, ни воздыханий, у Того, кто сказал – «больше сея любви никто же имат, да кто душу свою положит за други своя…»

А вот, страшная своей лаконической простотой надпись на 5-й доске: «На шлюпе “Кроткий” 1826 г. 16-го Апреля Мичман Адольф фон-Дейбнер убит и съеден дикими на острове Нукагива».

И рука, сама, поднимается для крестного знамения при чтении этой короткой надписи.

Когда я прочел ее впервые, то долго стоял перед этой доской, перечитывая ее как бы в оцепенении, забыв и «Фершампенуаза», и «Александра Невского», и «Пластуна», и даже тендер «Струя»… И долго в ту ночь ворочался я на жесткой кадетской койке, думая о мичмане Адольфе фон Дейбнере и рисуя себе во всех подробностях страшное происшествие на острове Нукагива в 1826 году…

В небольшом деревянном доме, с палисадником, на углу Среднего проспекта и 17-й линии Васильевского острова, занимаемом отставным капитаном 1-го ранга фон Дейбнером, в крошечной, уютной гостиной, с низкими потолками, в глубоком кресле, сидит пожилая женщина в темном платье, с чепцом на голове, из-под которого свисают по обе стороны лица букли темных волос с просвечивающими в них серебряными нитями. Подле нее на низкой скамеечке сидит молодой моряк, на верхней губе которого чуть пробивается рыжеватый пушок. Светлые волосы на голове зачесаны по моде двадцатых годов прошлого века, с высоко взбитым коком надо лбом и с зачесом на виски. На макушке по-мальчишески торчит непокорная прядь, а сзади за невысокий воротник уходит вниз еще детская косичка. Моряк держит на растопыренных пальцах, широко расставив руки, моток шерсти, с которого пожилая дама наматывает клубок. В переплет низких окон сквозь тюлевые занавески проникают лучи невысокого солнца петербургской ранней весны и бросают яркие блики на блещущий чистотой крашеный деревянный пол гостиной. Дверь в соседнюю комнату открыта, и виден стол, покрытый чистой белой скатертью, на котором установлены три обеденных прибора. Оттуда доносится веселое чириканье канарейки.

– Что это, твой родитель нонче как запаздывает, – говорит дама, распутывая захлестнувшую на клубке петлю, – у Феклуши, поди, на кухне, все уже пережарилось да перепарилось.

– Да, пора бы, маменька, и за стол. У меня, признаться, аппетит такой уже, что быка бы целого съел!

– Не иначе как твой родитель встретил опять какого-нибудь старого друга-приятеля, зашли в ресторацию, да и пошли вспоминать свою эскадру сенявинскую, да всякие там Дарданеллы да Афоны. Сколько уж тому лет прошло, а все забыть не может. А то, что дома жена и дитя голодные сидят, о том он не подумает.

– Ах, маменька, как вы это можете говорить, чтобы забыть такие дела, коим папенька не токмо были свидетелем, но и прямой участник. Коли бы мне довелось увидеть то, что повидали папенька, то поколику бы я себя счастливым считал, что и сказать вам не могу!

– Не спеши. Куда спешишь-то? Давно ли из коротких штанишек вылез, а туда же, в баталии стремишься, – сердито ответила мать.

– Какие уж теперь, маменька, баталии, – с грустью возразил моряк, – у нас, поди, и кораблей-то не осталось! Коли что построят, то и эти держат в Кронштадте, на привязи, пока не сгниют. Не то что сражаться, а и плавать не на чем! Разве нынче похоже на то, что было при императоре Павле Петровиче, а уж про царицу Екатерину Великую я уж и не говорю. Нынче мы не плаваем на кораблях, а кораблями торгуем. Почто мы испанцам десять фрегатов продали? Папенька говорили, что таких фрегатов в мире больше не найти было!

– Коли продали, то, значит, и нужно было продать. Не тебе государя учить, как ему поступать, да что делать, – возразила мать.

– Я и не учу, маменька, а сожалею. А могу ли я, примерно, не сожалеть адмирала нашего Дмитрия Николаевича Сенявина? Вы знаете, что мне давеча говорил Баратынский?

– Какой такой Баратынский?

– А есть у меня товарищ такой, одного выпуска из корпуса.

– Что же он такое говорил тебе?

– А говорил он мне, что своими глазами видел Дмитрия Николаевича, как тот шел по 8-й линии, в рваном госпитальном халате, бичевой подпоясанном, да как подошел к нему какой-то чиновник, должно быть из портовых, да и сунул ему в руку некую ассигнацию. Ведь это что же? Ведь это же выходит, что наш знатный адмирал, победитель турок и французов, подаянием побирается?

– А ты бы о таких вещах помалкивали бы. Сходи-ка лучше, да погляди на улицу, не идет ли родитель? И, коли не видно, то поди на кухню, да скажи Феклуше, чтобы дала тебе чего-нибудь перекусить, чтобы червячка заморить. Не то ты у меня и вовсе отощаешь.

Моряк положил на колени матери моток шерсти, поднялся, расправляя спину и потягиваясь всем своим стройным станом, и, лениво зашагал к передней. Через минуту, послышался его радостный голос:

– А вот и папенька идут, да еще как поспешают!

– Феклуша, сейчас будем обедать, барин идут! – крикнула дама, подымаясь с кресла и убирая мотки шерсти.

В передней хлопнула дверь, и до слуха госпожи Дейбнер донесся густой бас мужа, что-то рассказывающего сыну, и радостный возглас молодого Дейбнера:

– Да неужто же, папенька? Вот счастье то!

– Чем это ты порадовал сына? – спросила госпожа Дейбнер мужа, когда он вошел в гостиную, потирая покрасневшие на свежем воздухе руки. На старике Дейбнере был надет флотский сюртук с широкими отворотами. Чисто пробритый подбородок, обрамляемый седыми бакенбардами, подпирался крахмальным воротником, который почти закрывал подвязанный замысловатым узлом широкий черный галстук.

– А тем, мать моя, я его порадовал, что удалось-таки мне устроить его в заграничный вояж и будет сын наш плавать не на ялике по Мойке да Фонтанке, а на корабле Его Величества по морям да окиянам.

На лице матери не отразилось никакой радости. Она печально посмотрела на оживленное и веселое лицо выглядывавшего из-за спины отца сына и глубоко вздохнула.

– Нашел, чему радоваться, – проговорила она после короткой паузы, – родного сына из дому выгоняет.

– Да ты в своем ли уме, мать моя? На кой черт, скажи на милость, сын наш Морской корпус кончал? Чтобы у твоей юбки сидеть, что ли?

– Да куда спешишь-то? Аде нашему только-только осьмнадцать годков стукнуло. Что ж ты думаешь, что не успеет он по твоим окиянам наплаваться?

– Э, матушка, брось ты эти бредни, сделай милость! Предки мои, а значит, и предки сына нашего, были викингами, и негоже потомку викингов у женской юбки сидеть, хотя бы и материнской. Это твои предки с испокон веку в Тамбовской губернии свиней разводили да цветочки сажали, вот ты и не любишь моря. И, Богом тебя прошу, не отравляй ты нашей радости. Ну а ты доволен? – обернулся он к сыну.

– Уж так доволен, папенька, что и сказать вам не могу, – отозвался мичман, и, вдруг, взглянув в полные слез глаза матери, сконфузился и покраснел. – Конечно, мне очень грустно видеть сокрушение маменьки…

– Это уж, брат, ничего не поделаешь. Маменьки, они без сокрушений жить не могут. Такова уж их горькая доля, – засмеялся старик.

– Ну, будет, – обнял ее старик. – Я, ведь это так, пошутил. Что ж ты думаешь, мне не грустно будет с сыном расставаться? Да ничего, мать, не поделаешь. Подрос птенец, все равно в гнезде не удержишь. Идем-ка лучше обедать, я страсть как проголодался, по штабам да министерству бегая в поисках Беллинсгаузена.

На скромно убранном обеденном столе из поданной Феклушей суповой миски столбом валил вкусный пар от горячих щей. Старик налил себе большую серебряную стопку водки и, пока жена разливала по тарелкам щи, медленно выцедил ее и не спеша закусил соленым рыжиком из стоявшего на столе глиняного горшочка.

– Что же ты ничего не рассказываешь? – обратилась к нему жена. – Куда, на чем и когда пойдет плавать Адя?

– Погоди, дай сначала червячка заморить. Все расскажу по порядку.

Он принялся за щи и, покончив с ними, вытер салфеткой усы и начал рассказывать:

– Иду, это, значит, я сегодня утром по Невской перспективе и вдруг нос к носу встречаюсь с Матюшиным. Помнишь его? Мы с ним вместе под Афоном турецкий порох нюхали. Ну, то да се, давно ведь не видались. Разспрашивает меня, как поживаю. Я и говорю, все, мол, хорошо, живу себе, Бога не гневаю, здоровьем Бог не обидел, хоть опять на палубу. Да где, говорю, нам о палубах думать, когда нынче и молодежи-то плавать не на чем. Вот, говорго, сын из корпуса вышел, а плавает на Фонтанке. Хоть гусей посылай пасти. А он мне и говорит: А почто ты Беллинсгаузена не попросишь? У какого, говорю, Беллинсгаузена, не нашего же? Его самого, говорит. А был у нас такой офицер, плавал он у нас на «Твердом», в пятом году, у меня же под вахтой. А что, говорю, он может сделать? Как, говорит, что? Да он теперь шишка, назначен начальником экспедиции и в кругосветный вояж готовится. Да что ты, говорю, да где мне его поймать? И вот, узнав от Матюшина, что Беллинсгаузен в Питере и не иначе, как болтается в министерстве, кинулся я туда. Ну, его не так-то легко было достукаться! Битых два часа ожидал его, пока дождался. Все у министра сидел. Ну, тут я его за жабры. Признаться, побаивался, – не возгордился ли часом? Помилуй Бог, начальник экспедиции! С министрами совещается! Поди, со своим бывшим вахтенным начальником и разговаривать не пожелает. Ну, и ничего подобного. Встретил, как родного. Афонский-то порох не забывается, да и сенявинская спайка тоже чего-нибудь да стоит! Я ему и говорю: – Слышал, что ты в большой вояж собираешься, начальником экспедиции. А у меня, говорю, сын, молодой моряк, да вот беда, что по Фонтанке плавает. Нет ли говорю, у тебя какой, хоть завалящей вакансии? Парень, говорю, он хороший и в Корпусе учился знатно и поведения был отменного. А он мне и говорит: – Как же это может быть, чтобы для твоего сына у меня да и вакансии бы не нашлось? Как раз, говорит, заболел у меня мичманок на шлюпе «Кроткий», и пришлось списать его. Вот и давай, говорит, мне, сына твоего на его место.

– А как скоро ему являться-то надо? – спросила тихим голосом мать, и глаза ее снова наполнились слезами.

– Торопит. Только и дал неделю сроку на сборы. Да оно и лучше, долгие проводы – лишние слезы.

Шлюп «Кроткий» второй уже год бороздит моря и океаны.

Мичман Адольф фон Дейбнер, оставаясь самым младшим офицером корабля, уже давно перестал быть желторотым птенцом. Он многое уже повидал и не менее того испытал. Его лицо, на котором упорно не желают расти усы и борода, и которое все еще покрыто юношеским пухом, сильно загорелое в тропиках, уже не принимает бледно-зеленого оттенка, а содержимое желудка не вытравливается за борт, когда шлюп, со спущенными брам-стеньгами, под глухо зарифленными марселями, сильно накренившись и отряхиваясь как утка от вкатывающих на его палубу верхушек волн, скрипит всеми своими скрепами, переваливаясь на бегущих бесконечной чередой валах, гонимых свирепым ветром. Заунывная песня в снастях, заводимая тем же неугомонным ветром, уже не наводит на него в темные ночи смертельную тоску, когда, казалось бы, отдал полжизни, чтобы очутиться рядом с высокой женщиной с седеющими буклями на красивом лице, закутанной в теплый оренбургский платок, сидящей у поющего совсем другую песенку самовара, в уютной столовой деревянного домика, на углу 17-й линии и Среднего проспекта Васильевского острова.

У него уже не уходит душа в пятки, когда в свежую погоду командир шлюпа, расставив фертом ноги, заложив руки в карманы полупальто и глядя куда-то вверх, задрав голову, кричит:

– Мичман Дейбнер, живо, на фор-марс! Посмотрите, чего это там марсовые копаются, как вши на мокром пузе?!

И мичман Дейбнер, взобравшись на фор-руслени, идет по уходящим из-под ног выбленкам на фор-марс, поминая мысленно царя Давида и всю кротость его.

Все эти страхи уже позади, как давно осталась позади страшная Бискайка, в которой впервые шлюп «Кроткий» выдержал жестокую трепку: когда маленький деревянный кораблик под одним стакселем и штормовой бизанью в течение пяти суток боролся с разъяренной стихией на виду все того же маяка Финистерре, точно не будучи в состоянии от него оторваться; когда от страшных ударов волн корпус «Кроткого» скрипел жалобно, точно умоляя не бить его так жестоко: когда по палубе ходила вода, не успевавшая выливаться через шпигаты, и грозила смыть за борт всякого, упустившего из рук протянутый штормовой леер; когда и команда и офицеры питались лишь ржаным сухарем, размоченным в воде, чтобы его могли раскусить даже молодые зубы[181].

Остался позади и сказочно красивый, солнечный остров Мадера, с водой такой синевы, точно в море кто-то напустил синьки, и такими голубыми небесами, точно смотришь на них не в натуре, а на картинке, точь-в-точь такой, какая висит у папеньки в кабинете и на которой изображен корабль «Твердый» на рейде острова Корфу. Там, на Мадере, впервые мичман Дейбнер уж показал себя бравым моряком при приставании к берегу на шлюпке в бурунах. Проделал он все в точности, как было написано в учебнике морской практики. Было немного жутко, но все сошло отменно хорошо.

Позади ласковый, ровный и теплый пассат, подгонявший шлюп, который бежал, как резвая лошадка по накатанной дороге, когда на вахте только и было дела, что погуливать по палубе, да поглядывать на красиво вздувшиеся паруса, любоваться синими небесами, на которых, как клочки ваты, белели пятнами высокие облачка, слушать урчание воды в кормовой струе и любоваться стайками летучих рыбок, веером выскакивающих из-под форштевня «Кроткого», или следить за эволюциями дельфинов, плывущих с кораблем наперегонки и выскакивающих от времени до времени из воды, точно желая посмотреть, не отстает ли это удивительное сооружение рук человеческих.

Позади, в далеких уже воспоминаниях, остался и оживленный Кейптаун, где с утра и до вечера на набережной, где неподалеку стоял на якоре «Кроткий», толпился народ, приходивший поглазеть на щегольской кораблик под странным белым флагом с синими, накрест, полосами, с экипажем, говорящем на неведомом языке, в котором не услышишь ни одного слова ни английского, ни голландского. Там, среди рыжеволосых англичан и флегматичных голландцев в широкополых шляпах и с глиняными трубками в зубах, шныряли зулусы и бушмены, от вида которых у кухарки Феклуши, без сомнения, приключился бы родимчик. В Кейптауне, на парадном обеде, данном губернатором в честь русских моряков, свежая как роза, красивая как ангел, в белом платье, с высокой талией, подпоясанной под самой едва обрисовывающейся грудью широкой розовой лентой, в красиво обрамляющих юное лицо белокурых буклях, губернаторская дочка ласково смотрела на пригожего русского мичмана и звонко хохотала над грубыми ошибками его английского языка.

У мыса Доброй Надежды, в лунную ночь, стоя на вахте, мичман фон Дейбнер не без опаски посматривал вдаль, в ту сторону, откуда тянулась лунная дорожка, не появится ли там, вдали, в нежном полусумраке, высокий рангоут летучего голландца. Он знал, что летучий голландец облюбовал эти воды и обычно показывался морякам именно здесь, у мыса Доброй Надежды.

Далее был бесконечно долгий переход через всю ширь Индийского океана, когда, в конце концов, мичману Дейбнеру стало казаться, что земная твердь провалилась куда-то в тартарары, на земном шаре осталась только морская гладь, а шлюп «Кроткий» превратился в летучего голландца, обреченного блуждать по океанам до Страшного суда.

О красотах Батавии он рассказал своей маменьке в длиннейшем письме, отправленном с голландским барком, поднявшим якорь для следования в Европу вскоре после прихода «Кроткого» на Яву.

Там долго стоял русский корабль, обтягивая ослабевший за долгий переход такелаж и конопатя палубу, рассохшуюся под горячими лучами тропического солнца.

А вот уже воды третьего океана омывают борта «Кроткого», таинственного Тихого океана, хранящего у себя еще много не разгаданных белым человеком чудес. В разгадке этих загадок и заключалась цель экспедиции Беллинсгаузена. Когда шлюп «Кроткий» вернется в родные воды, к прославленным уже именам русских моряков Дежнева, Беринга, Чирикова, Крузенштерна, Коцебу, Лисянского прибавится имя Беллинсгаузена, на карте Великого океана появятся новые, открытые им острова и запестреют их очертаниями белые до него места на географических картах, а цивилизованный мир еще раз узнает, что на Божьем свете есть не только Магелланы, Куки и Лаперузы, но и русские моряки.

Багровое солнце огромным раскаленным шаром склонялось к закату. Еле заметный бриз слабо наполнял тяжелую парусину «Кроткого», подвигающегося трехузловым ходом, больше с помощью попутного течения, нежели ветра. Временами бриз стихал совсем, и тогда паруса обвисали безжизненными складками, и шлюп беспомощно переваливался на пологой мертвой зыби, подвигаемый одним течением. Впереди, прямо по носу, желтела узкая полоска земли, за ней вздымала к небу свою вершину казавшаяся фиолетовой гора, и на фоне ее в подзорную трубу можно было видеть разбросанные там и сям кущи пальм.

На шлюпе с вожделением смотрели на медленно приближающуюся землю. На корабле вот уже вторую неделю ощущалась настоятельная необходимость в свежей воде. Вода, остававшаяся от последнего налива, была на исходе, издавала уже скверный запах, и на шлюпе начались желудочные заболевания, которые не на шутку стали тревожить капитана.

Солнце уже село, а шлюп еще был далеко от берега, и кидаемый лот не достигал грунта. Корабль после наступления темноты лег в дрейф и пролежал в нем целую ночь.

Как только после коротких утренних сумерек из-за горизонта брызнули горячие лучи солнца, «Кроткий» обрасопил реи и, наполнив паруса свежим утренним бризом, побежал вдоль недалекого уже берега, опоясанного белой пеной бурунов. Командир и штурман не отрывались от подзорных труб, высматривая удобное место для постановки на якорь. Вот показалась вдающаяся в глубь берега небольшая круглая бухта и, что совсем уже было хорошо, – от нее в глубь острова уходила зигзагом серебристая ленточка впадающей в бухту речки с берегами, окаймленными, точно опахалами, кущами пальм.

Шлюп, уменьшив парусность, направился в открытую им бухту, нащупывая лотом глубину. На палубе готовили к спуску баркас. Из трюма доставали пустые анкерки и бочонки и грузили их в шлюпку. Зорко вглядываясь вперед по курсу, – в этих водах так легко наскочить на предательский коралловый риф, – командир вводит корабль в бухту и, когда лотовый дает ему нужную глубину и кричит, что грунт – песок, дает знак старшему офицеру, и этот звонким голосом командует:

– Марсо-фалы отдай! Из бухты вон, отдать якорь!

Подняв столб алмазных брызг и смертельно напугав проплывавшую мимо акулу, бухает в воду якорь «Кроткого», громыхает якорная цепь, высучиваясь из клюза в легком облачке ржавой пыли, весело бегут по вантам лихие марсовые и, разбежавшись по реям, быстро и скоро крепят сезнями паруса.

Еще длится аврал, а уже с юта кричат:

– Мичман Дейбнер, к командиру!

Мичман Дейбнер бежит на ют от фок-мачты, где его место по авральному расписанию, и, подойдя к командиру, снимает фуражку.

– Извольте, сударь, отправиться на берег за водой, – говорит ему командир. – Паче всего, надлежит вам быть осторожному на баре реки, где бурун всегда особливо силен. Войдя в реку, не прежде того наливайтесь водою, как попробовавши ее, дабы не была она солона, поелику в сих местах прилив бывает зело высок и вода с моря входит далеко в реку. Наливаясь водою, отнюдь не дозволяйте людям отлучаться от шлюпки. Остров сей, Нукагивой именуемый, не так давно открытый, населен, как о сем упоминается в лоции, племенами дикими и нрава весьма свирепого. Посему надлежит вам соблюдать сугубую осторожность, буде встретитесь с туземцами. На случай нападения погрузите в баркас мушкеты с должным количеством свинца и пороха, но не ранее того начинайте палить, как туземцы первые проявят агрессию. Ваша пальба будет слышна на шлюпе, и незамедлительно вам будет послана помощь. Ну-с, вот и все-с. Извольте, сударь, отправляться, не мешкая.

Пока старший офицер спускал баркас, мичман Дейбнер успел сбегать в каюту, где вооружился пистолетом и, сунув в карман пару больших ржаных сухарей, вышел на палубу. Шлюпка уже качалась у борта. Перемахнув через фальшборт, мичман спустился в нее по штормтрапу и приказал отваливать. Восемь гребцов взяли на воду, и баркас направился к берегу, правя туда, где на баре реки отчетливо белели пеной несколько параллельных полос буруна. Когда шлюпка была уже недалеко от первого вала, мичман увидел, что бурун был гораздо выше и грознее, нежели это казалось издали и с борта «Кроткого». Прекрасный пловец, он не боялся бы перевернуться и очутиться в воде, если бы в изумрудных глубинах кристально-чистой воды, не мелькали то там, то тут темные пятна. Одно такое пятно проплыло совсем недалеко от шлюпки, и мичман отчетливо рассмотрел огромную акулу. Плавать в обществе акул мичману совсем не хотелось, и поэтому, подходя к бурунам, он принял все меры предосторожности, чтобы не быть опрокинутым. Он повернул шлюпку кормой к берегу и стал переходить полосу бурунов по всем правилам искусства. Грохот разбивающихся об отмель валов совсем близко; вот уже пенистая верхушка задирает корму баркаса, который медленно продвигается к берегу, табаня, – самый опасный момент, когда падающая масса воды стремится поставить шлюпку лагом.

Сведения о первых публикациях произведений Я.К. Туманова, вошедших в эту книгу

Мичмана на войне. Прага: Издание «Морского журнала», 1930.

В японском плену // Морские записки. 1944. № 2. С. 92–95.

Как русский морской офицер помогал Парагваю воевать с Боливией // Морские записки. 1953. № 3. С. 59–64; 1954. № 1. С. 42–50; 1954. № 2. С. 51–57.

На «Уссурийце» // Морские записки. 1949. № 3–4. С. 29–35.

Контрабандисты // Морские записки. 1945. № 2. С. 75–95.

Джек // Морские записки. 1945. № 1. С. 34–46.

По Адриатике // Морские записки. 1946. № 1. С. 27–49; 1946. № 2 С. 54–68.

Португалец // Морские записки. 1947. № 1. С. 37–49.

Эскимос // Морские записки. 1948. № 3–4. С. 36–43.

«Munoma» // Морские записки. 1950. № 2. С. 66–71.

Одесса в 1918—19 гг. // Морские записки. 1965. № 1. С. 65–90.

Недоразумение // Морские записки. 1947. № 1. С. 48–53.

Адмирал Грин // Морские записки. 1945. № 3. С. 144–152.

Происшествие на острове Нукагива // Морские записки. 1946. № 3–4. С. 126–144.