Эта книга появилась на русском языке как естественная реакция на то горе, каким стал внезапный уход Ксении Яковлевны Старосельской для знавшего ее — кто-то дольше, кто-то совсем коротко — и любившего младшего поколения переводчиков польской литературы.

Сделать книгу в память о Ксении Яковлевне участники ее семинара, работавшего на протяжении почти восемнадцати лет (состав его в разные годы частично менялся), решили почти сразу. Когда выбор пал на сборник рассказов Иды Финк, оказалось, что в свое время Ксения Старосельская перевела из него три рассказа для журнала «Лехаим». Ученики сочли это хорошим знаком — таким образом и она сама тоже будет присутствовать рядом с ними в этой книге. Добавим также, что два рассказа в переводе Юлии Винер были опубликованы в сборнике «Опечатанный вагон: Рассказы и стихи о Катастрофе» (М.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 2005).

Я не была участником семинара — к тому моменту, когда он возник, я уже несколько лет занималась переводческой работой, и Ксения Яковлевна сочла, что в этом нет необходимости. Моим семинаром была двадцатилетняя дружба с ней. И я благодарна за возможность участвовать в книге в качестве редактора — эта работа (как и завершение не законченного Ксенией Яковлевной перевода книги Ханны Кралль) дала иллюзию (а может, и не такую уж иллюзию?) продолжения оборвавшегося разговора…

Несколько слов о книге «Уплывающий сад». Большую часть своей жизни Ида Финк (1921–2011) провела в Израиле, уехав из Польши в 1957 году. Холокост — собственный опыт Финк, и вся ее проза непосредственно связана с ним. Очень короткие истории, разные ситуации, разные чувства и разные герои (в том числе эсэсовец и его семья), разные годы и страны, разные ракурсы, границы в пространстве и во времени, в сознании, памяти и языке, пересекающиеся судьбы, перекликающиеся, продолжающие или поясняющие друг друга эпизоды, негромкое, но каждый раз — в каждом лаконичном тексте — буквально сбивающее читателя с ног повествование о конце света.

Они всё не уходили с балкона, хотя стояла уже глубокая ночь и всего несколько часов отделяло их от рассвета. Внизу бежала темная, пустынная улица, деревья в сквере напоминали черные взъерошенные головы. Снова было тихо, слишком тихо после того. Время от времени громыхал, проезжая через центр, ночной трамвай, мягко проскальзывал автомобиль. Ночь выдалась душная, одна из тех летних ночей, когда лист не дрогнет, а разогретый за день асфальт обдает теплым дыханием.

Он провел ладонью по железным балконным перилам, дотронулся до руки девушки. Ее ладонь была холодной; с силой стиснув пальцы, она как будто защищала свой мир.

— Видишь, — сказал он, — ничего не случилось.

Она смотрела не на него, а поверх городских крыш в густую тьму, но знала, что он тоже прислушивается. Говорит: «Ничего не случилось», а сам слушает.

— Не бойся, можно спокойно ложиться спать.

Он повторил:

— Ничего не случилось.

— Я и не боюсь, — ответила она громко, зло, но слова укатились вниз по улице, будто мелкие торопливые шаги. — И я тебе не ребенок, не говори со мной, как с младенцем. И не ври. Я вижу — ты прислушиваешься.

— Да ты же в самом деле ребенок, — рассмеялся он, — мой любимый малыш…

— Зачем ты выводишь меня из себя? Я и так… — Она осеклась.

До них донесся гул — сперва далекий и неясный, потом явно различимый и совсем близкий. Но то был только грузовик.

— Ты помнишь, как это[1] началось? — спросила она, когда снова стало тихо.

У нее был чистый и высокий голос. Юноша закрыл глаза, подумал: я люблю ее и не хочу, чтобы она боялась.

— Скажи, — настаивала она, — ты помнишь?

— Помню. Могу даже пропеть тот момент, но ты же знаешь, какой из меня певец.

— Не шути. Это важная ночь.

Он обнял ее, почувствовал, что она дрожит.

— Родная, ночь важная, потому что она — наша…

В темноте он встретил колючий взгляд. Она не могла шутить, отталкивала нежность.

— Помню, — поспешно согласился юноша, и тот момент немедленно отозвался музыкой.

Он помнил каждую деталь: смычковые, проложив путь солисту, сошли на piano — первые такты larghetto, которое он так любил. Именно тогда он уловил слабый гул, доносившийся со стороны города. Будто надвигалась саранча. Может, даже не саранча, а плотное тремоло смычков, перерастающее в forte, приближалось, предвещая грозу. Оркестр, подхватив тему рояля, заговорил приглушенным голосом, а по толпе слушателей словно пролетел порыв ветра — все обернулись туда, откуда подступала теперь уже мощная и тяжелая рокочущая волна. Он почувствовал нерешительность пианиста, увидел, как его руки набросились на онемевшие клавиши. Не слышно было ни инструмента, ни оркестра. Улицу, прилегавшую к парку, сотрясал грохот танков и скрежет гусениц. Гроза прокатилась, смолкла, ушла. Снова стало тихо, и звучный шепот рояля достиг их последнего ряда.

— Помню, — повторил он. — Придумали тоже — устраивать концерты в парке! Что за бредовая идея…

— Петр, — прошептала девушка (она никогда не называла его «Петр», только ласково — «Пётрусь»), — Петр, подумай… три месяца счастья… так мало…

Он не сразу понял, что она говорит о них, а когда понял и хотел ответить, слова застряли в горле.

— А ты еще… Ничего не случилось! Зачем? Голову в песок прятать? Последние недели все только и спрашивают друг друга: будет? Каждый знает, что будет, что уже вот-вот…

Он сумел сохранить спокойствие:

— Малыш, глупости это все, ты расстроена. Посмотри, город спит, ни одно окно не светится. Спящий город — лучшее доказательство, что ничего не случилось…

Тьма, опровергая его слова, откликнулась глухим ревом. Они подняли головы и слушали. Та зловещая музыка, которая в парке беспощадно сразила Шопена. По улицам двигалась артиллерия. В окнах загорался свет, гудели голоса. Девушка посмотрела в глаза юноше.

— Идем, — сказала она.

Вошла в комнату и старательно закрыла балконную дверь, будто та могла оградить их от всего зла этой ночи.

— Ты помнишь, как я пришла сюда первый раз? — быстро спросила она и стала посреди комнаты, озираясь по сторонам. Петр почувствовал холод во всем теле. Неужели она невольно повторяла тот вечер? Тогда она тоже вбежала мелкими шажками, остановилась, оглядывая углы… — Помнишь? Был март, мокрый март, снег уже таял. Ты писал только в зеленых тонах, казалось, комната заросла травой.

Она вспоминала! Возвращалась в прошлое! Он хотел остановить ее: «Не говори — „казалось“, не говори — „писал“. Говори — „кажется“, „пишешь“».

— А ты играла Баха, — сказал он.

— А я играла Баха, — повторила она. И добавила: — Как жалко, что уже конец.

— Перестань! — закричал он. — Как ты можешь! Ничего не заканчивается, мы вместе, будем вместе. Всегда. Успокойся, малыш. Я сейчас сварю кофе.

У него тряслись руки. В зеркале отражалось бледное, чужое лицо.

Девушка проговорила:

— Врать-то зачем? Это конец. Все закончилось: молодость, любовь, твои картины, моя музыка. Мы были очень счастливы, но врать бессмысленно. Не лучше ли сказать себе: у нас было всего три месяца настоящего счастья? Правда?

Она посмотрела ему в глаза, прочитала ответ. Его лицо, белое как мел, исказила боль.

Я хочу рассказать обрывок времени, исчисляемого не месяцами, я давно хотела рассказать это время и не так, как сделаю сейчас, не один лишь его обрывок. Я хотела, но не могла, не умела и боялась, что то, другое время, которое исчислялось уже месяцами и годами, накрывшее слоем лет первое, сдавило и уничтожило его во мне — но нет, когда сегодня я копалась в руинах памяти, то нашла его свежим, не тронутым забвением. Время, исчисляемое не месяцами, а словом — кто стал бы говорить: «С приходом чудных майских дней», im wunderschönen Monat Mai — говорили: «Это было после первой акции», или после второй, или перед третьей, иные у нас были меры времени, у нас иных, всегда иных, всегда отмеченных печатью инакости, которая одних заставляла возгордиться, а других смириться, у нас иных, из-за своей инакости вновь обреченных, как некогда в истории, не раз и не два, вновь обреченных в этом времени, исчисляемом не месяцами, не восходом и заходом солнца, а словом, понятием, означающим движение, действие — подобно действию романа или драмы.

Я не знаю, кто первым употребил это слово — те, кто действовал, или жертвы их действий, их акций, кто превратил его в технический термин, заменил первоначальное — «облава», — которое со временем, по ходу усовершенствования методов, потеряло в весе (или, наоборот, приобрело?), было отделено от термина «акция» границей расы. В облавах хватали, чтобы отправить на работы. Первую акцию — этот обрывок времени, о котором я хочу рассказать, — мы тоже назвали облавой, хотя никто никого не хватал и каждый из нас отправился, пусть и не по своей воле, а по приказу, тем погожим и чистым утром на рыночную площадь небольшого городка — четырехугольник, замыкаемый двухэтажными домами, аптекой, галантерейной и скобяной лавками, обрамленный тротуаром из крупных квадратных плит, которые время вздыбило и покрыло трещинами (нигде больше я не видела таких огромных плит), а в центре площади стояло здание магистрата, и именно там, у магистрата, нам всем велели выстроиться рядами.

«Нам» я написала не совсем правильно: я не встала в ряд, хотя, послушная приказу, объявленному накануне вечером, вышла из дома после завтрака, который съела как обычно, за обычно накрытым столом, в комнате, дверь которой вела в сад, окутанный утренней дымкой, сухой, золотистой от восходящего солнца.

В нас еще не произошли изменения, мы по привычке жили в прежнем времени, исчисляемом месяцами и годами, и этим ласковым, добрым, туманно-золотистым утром прочли фразу «набор на работы» буквально, а поскольку умение читать между строк присуще взрослому человеку, воображение на место слова «работы» подставило «трудовой лагерь», о котором говорили, что его строят вблизи нашего города. Судя по всему, отдававшие приказ отлично знали границы нашего — до чего же бедного — воображения и поэтому, не особенно утруждая себя, остановились на письменном обращении. Насколько они оказались близки к правде, доказывает то, что, позавтракав — обычно, за обычно накрытым столом, — старшее поколение семьи решило уклониться от приказа, испугавшись тяжелого физического труда, однако молодым так поступать не рекомендовало — они не смогли бы прикрыться возрастом. Мы еще были инфантильны.

Это утро, погожее и чистое, которое я откапываю из руин своей памяти, все еще свежо, его краски не стерлись и запахи не выветрились: золотистая и рассыпчатая дымка, зависшие в ней красные шары яблок и влажная тень над рекой с терпким ароматом лопухов, а еще голубое платье, которое было на мне, когда я вышла из дома и когда у калитки развернулась, — тогда, кажется, именно тогда я вдруг инстинктивно перешла от инфантилизма к наивной осмотрительности — инстинктивно, поскольку не подумала, почему возвращаюсь от калитки, ведущей на улицу, и выбираю кружной путь, через сад, вдоль реки, путь, который мы называли «задами», ибо он вел тыльной стороной города, инстинктивно, поскольку в тот момент я еще не знала, что не пойду на площадь к магистрату, может, я хотела оттянуть этот миг, а может, просто потому, что любила реку.

По пути, старательно подбирая плоские камешки, я пускала по воде «блинчики», а на мостике, за которым открывался вид на город, ненадолго присела, опустила ноги в воду и, болтая ими, разглядывала свое отражение и ивы, растущие на берегу. Тогда я еще не боялась и моя сестра тоже — я забыла сказать, что со мной шла моя младшая сестра и она тоже пускала по воде «блинчики» и болтала ногами в реке, которая называется Гнезна[2], хиленькая речушка, восемь метров шириной, — моя сестра тоже еще не боялась, лишь когда мы двинулись дальше по улице за мостиком и когда из-за края углового дома на нас обрушился вид площади, лишь тогда мы внезапно остановились и больше не сделали ни шагу вперед.

Вид, открывшийся нашим глазам, не являл собой ничего необычного, это была черная масса толпы, словно в ярмарочный день, но иначе, потому что ярмарочная толпа пестра и шумна, кудахчут куры, гогочут гуси, и та толпа суетлива, а эта молчала, может, напоминала какой-то митинг, хотя, наверное, тоже нет, впрочем, не знаю. Знаю, что мы остановились как вкопанные и моя сестра вдруг затряслась, а ее дрожь передалась мне, она сказала «бежим», и, хотя за нами никто не гнался, а утро все еще было чистым и спокойным, мы бросились назад на мостик, но уже не видели ни ив, ни отражения в воде наших бегущих силуэтов, мы бежали долго, пока не взобрались на высокую крутую гору, которую прозвали Замковой, потому что на вершине ее стоял старый разрушенный замок, и на этой горе — украшении нашего города — сели в кустах, запыхавшиеся и все еще дрожащие.

Отсюда были видны наш дом и наш сад, такие же, как всегда, ни капельки не изменился и соседский дом, из которого вышла соседка и принялась выбивать ковры. До нас явственно доносилось шлепанье ее выбивалки.

Мы просидели там час, может, два, не знаю — как раз тогда-то и перестало существовать время, исчисляемое обычной мерой, а потом спустились по крутому склону вниз, к реке, — и вернулись домой, где узнали обо всем, что произошло на площади, и о том, что забрали нашего кузена Давида, и о том, как его забрали и что он велел передать своей матери, причем то, что Давид велел передать, он написал и по дороге бросил из машины записку, которую крестьянин принес вечером, — но все это было уже потом. Сначала мы узнали, что женщин отправили по домам, велели остаться только мужчинам, и что путь, который прошел наш кузен, был противоположен нашему, потому что нас оттолкнул вид толпы на площади, а его привлек, причем с огромной силой, обратно пропорциональной силе его нервов, так что он как бы сам надругался над своей судьбой, сам, сам, сам, и именно это он и велел передать своей матери, а потом написал: «Я сам виноват, прости меня».

Мы никогда не предполагали, что он из рода тех Нетерпеливых, кого беспокойство и невозможность оставаться без движения обрекают на гибель, никогда, ибо он был пухленьким и круглым, малоподвижным, таким, которого от книги за уши не оторвешь, с кроткой, девчачьей улыбкой. Подробности его последних часов мы узнали лишь в конце войны — тот крестьянин, что принес записку, не смел сказать об увиденном, и, хотя о том, что он видел, другие тоже поговаривали, однако никто не смел верить, тем более что были приложены определенные усилия, чтобы обеспечить доказательства другой правды — дозированно, в меру, — правды, за которую каждый из нас судорожно ухватился, маскировка, доведенная до совершенства, столько труда тогда это всем стоило, так усердно все делали вид, что лишь время, время, исчисляемое не месяцами и годами, открыло нам глаза и убедило.

Наш кузен Давид вышел из дома позже нас, и, когда дошел до площади, уже было ясно — не всем, правда, только так называемому Совету, со временем превращенному в отлаженный механизм юденрата[3], — что словосочетание «набор на работы» не имеет ничего общего с трудовым лагерем. Один наш друг, человек пожилой и предусмотрительный, велел мальчику на всякий случай спрятаться, а поскольку возвращаться домой было уже слишком поздно — улицы оцепили, — привел его к себе, в квартиру, находившуюся в одном из домов, окружавших площадь. Не догадавшись, что мальчик из тех Нетерпеливых, которым сложно совладать с одиночеством и которые действуют под влиянием порыва, он оставил его в комнате, велев запереться изнутри на ключ. То, что пережил наш запертый в комнате кузен, навсегда останется в области догадок. Многое объясняет то, что окно выходило на площадь, на эту безмолвную толпу, на близкие и знакомые лица, и следует предположить, что в какой-то момент одиночество, на которое обрекало его укрытие, показалось мальчику более невыносимым, чем огромная и грозная неизвестность по ту сторону окна, неизвестность, разделяемая всеми собравшимися на площади. Вероятно, у него промелькнула мысль: не один, вместе со всеми — хватило одного движения руки.

Предположение, что причиной, по которой он покинул убежище, мог быть страх перед обысками квартир, кажется мне неверным. Это нетерпеливое сердце, напряженные нервы, тягостное одиночество обрекли его на гибель вместе с первыми жертвами нашего города.

Он встал в ряд между стажером адвоката и студентом-архитектором и на вопрос: «Профессия?» — ответил: «Учитель», несмотря на то что учителем он был совсем недолго и случайно. Его сосед справа тоже не соврал, зато соврал студент-архитектор, назвавшись столяром, и эта ложь спасла ему жизнь, точнее, отсрочила смертный приговор на два года.

Семьдесят человек погрузили в машину, в последний момент из дома выволокли раввина — он был семидесятым и первым.

По пути к машинам они шествовали перед рядами всех тех, кто еще не успел сообщить допрашивающим о роде своей профессиональной деятельности. И тогда наш кузен громко произнес: «Скажите маме, что я сам виноват и прошу у нее прощения». Видимо, он уже тогда не верил в то, во что потом верили все мы — будто они едут в лагерь. Взгляд его приобрел тревожную предсмертную остроту. Крестьянин, который вечером принес записку со словами «Я сам виноват, прости меня», был неразговорчив и отводил глаза. Сказал, что записку нашел на дороге в Лубянки и что больше ничего не знает, но мы знали, что он знает, просто не хотели сами себе в этом признаться. Он ушел, но после войны вернулся, чтобы рассказать, что тогда видел.

Записка, написанная рукой раввина, которую принесли спустя два дня, убедила всех, что депортированные находятся в трудовом лагере. По прошествии месяца, когда отсутствие дальнейших новостей несколько ослабило веру в существование лагеря, появилась вторая записка, написанная другим депортированным, кажется, бухгалтером. Сомнительная история с записками на этом прекратилась, вместо нее начались выплаты контрибуции властям, давшим понять, что килограммы кофе, чая, а также золота помогут семьям получить вести о близких. В качестве милости было также позволено отправлять продуктовые посылки заключенным, которые — якобы — работают в лагере на территории рейха. И еще раз, уже после второй акции, появилась записка, написанная карандашом, ее сложно было прочесть. После этой записки говорили: «Они выбиваются из сил».

Однако неподтвержденные вести, торопливая людская молва шептали о вязкой земле у леса в деревне Лубянки и о носовом платке — найденном, окровавленном: это были бесхозные вести, свидетелей не оказалось.

Тот крестьянин, который тогда не смел и пришел, когда война закончилась, рассказал все. Это произошло в том самом лесу, о котором ходила молва, — огромном, старом, в восьми километрах от города, через час после того, как машина покинула рыночную площадь. Сам расстрел длился недолго, дольше до этого рыли могилу.

После первого выстрела наш кузен Давид, пухленький, круглый, неспособный к спорту и гимнастике, залез на дерево, руками, как ребенок мать, обнял ствол — и так погиб.

Веранда была деревянной, застекленной со всех сторон. Еще недавно на ее больших окнах висели желтые занавески, похожие на сияющее солнце. Цвет этот, малополезный для глаз, был, однако, веселым и теплым — он великолепно гармонировал с настурциями, что цвели на округлых и продолговатых клумбах, за которыми собственноручно ухаживала мать. Но в этом году не было и настурций. Фасад дома, без занавесок и без цветов, смотрелся непривычно и жалко. По одной этой маленькой детали легко было догадаться, что пришло необычное время. Калитка, всегда тщательно прикрытая, беспомощно висела на единственной петле, словно человек в обмороке, окна же были затворены, несмотря на чудную летнюю пору. Улочка, где стоял их дом, сонная, ухабистая, тянулась мимо зеленых садов и одноэтажных домиков в сторону лугов и реки. Было раннее утро в самом начале июля 1941 года, первое тихое и спокойное утро после нескольких дней великого страха. Всего лишь неделю назад русские покинули город — неделю назад в город вступили немцы. Произошел уже первый погром.

Эльжбета украдкой выбралась из квартиры. На веранде было прохладно, по оконным стеклам сбегали струйки влаги. Села в плетеное кресло — бледная, но спокойная. Она все время думала о родителях, которых война застигла в Л., и страстно желала одного: чтобы те поскорее вернулись. Ей казалось, что вместе с родителями возвратятся мир и покой, что все будет снова по-прежнему… почти по-прежнему. Она была еще очень молода. Каждый день брала Чинга на поводок и отправлялась за город.

— На пляже безопаснее всего, — объясняла она Якубу. — Туда ни один немец не явится. Разве придет им в голову, что евреи могут теперь купаться?

На реке было тихо. Тополя поблескивали в солнечных лучах, серо-зеленые, стройные словно колонны, вода текла лениво, зацветая там и сям серой лягушачьей икрой. Песок согревал.

Часто они возвращались лишь к вечеру. Их встречали пустые улицы, атмосфера усталости и облегчения после долгого дня. Из шинков доносились пьяные возгласы, песни на жестком, чужом языке.

— Я еще в школе не любила немецкий, — признавалась она Якубу. — Скажи, разве я была неправа?

Куба улыбался и молчал. Он был гораздо старше, знал и предчувствовал больше, чем Эльжбета. Деликатно брал ее под руку и прижимал к себе. Она не противилась. Это давало ощущение безопасности.

— Завтра пойдем в предместье за картошкой, — говорила она, прощаясь у веранды. — Нужно купить ее до приезда родителей.

При мысли о родителях хотелось плакать. Но не сейчас, быть может позже, ночью, когда никто не видит.

Картошку они привезли на тачках.

— Два мешка! Надолго хватит, — радовалась она. — Будем делать вареники и драники. Ты любишь вареники?

Морщинка у Кубы на лбу исчезала, когда он смотрел на ее загорелое юное лицо, слышал ее голос.

Тетки и дядя осуждали поведение Эльжбеты. Она отгородилась от них, от их страшных и непонятных дел, замкнулась в собственном мире, не впуская туда никого. Живя под одной крышей, они почти не встречались друг с другом. Она не переступала порога комнат, насквозь пропитанных миазмами жуткого времени.

Напрасно пытались они ей объяснить — раскрыть глаза, по их словам. «С нее все как с гуся вода. Только бы гулять. В такое время… в такое время…»

Пастбища благоухали ромашкой и чабрецом. Они лежали на утоптанной, ароматной траве, провели здесь целый день.

— Не могу, — сказала Эльжбета. — Не могу примириться с этим…

Куба вынул из кармана картонку с табаком, сделал самокрутку, закурил.

— С чем? — спросил он ее.

Она присела, оглядела горизонт. На востоке чернел Лубянецкий лес. Увидела себя с цветами в волосах, услышала собственный смех. «Почему ты смеешься?» — спросила учительница. Это было на школьном пикнике. Ей не хотелось отвечать.

— С чем ты не можешь примириться?

Она не ответила, спросила вместо этого:

— А ты, Куба, скажи… ты тоже так сильно любишь жизнь?

Они по-прежнему ходили на пляж и на пастбища. Покупали яблоки у хуторян, и этого хватало на целый день. Вечером Агафья лепила вареники и ставила горячую миску на стол возле окна. За окном росла сирень, за сиренью был сад, за садом река. Иногда, когда она лежала в темноте, не в силах уснуть, до нее доносились обрывки разговоров из комнаты теток. Какие-то возгласы, вздохи. Она прикрывала тогда уши подушкой и разражалась рыданиями. Чинг, удивленный, лизал ей пятки.

Двое молодых эсэсовцев грабили дом уже час. Они запихивали в чемоданы все, что попадалось под руку: столовое серебро, ковры, картины, фарфор. Дядя ушел на работу, дома были только женщины. Тетки пытались упросить их, но после грозного окрика убрались в свою комнату, которую эсэсовцы тоже не пощадили. Эльжбете как законной собственнице жилья приказали присутствовать при грабеже, водить по квартире и объяснять, где что лежит. Они сходили даже на чердак и забрали оттуда картину с обнаженной женщиной, которую родители получили в подарок по какому-то случаю и, не в силах на нее смотреть, отправили на чердак. Ее вывешивали лишь тогда, когда ожидался визит незадачливого дарителя. Эсэсовцам ню невероятно понравилось. Смеясь, они прикасались хлыстом к груди равнодушно сидевшей женщины. Наконец, когда весь дом стал похож на поле битвы, велели подать бутылку вина и два бокала.

— Я отнесу им, — шепнула Эльжбете Агафья.

Эльжбета потихоньку выбралась из квартиры. На веранде было прохладно, по оконным стеклам сбегали струйки влаги. «Вернитесь же наконец!» — сказала она отсутствующим родителям. Сидела в кресле бледная, измученная. Из квартиры доносились хохот немцев, сердитое ворчание Агафьи. Звякнуло стекло, она догадалась: немцы разбили бокалы. Затем услыхала шаги, они уходили. Что-то крикнули ей. Она встала. Стоя спиной к квартире, видела перед собой тенистую улочку.

— Где твой отец? — спохватился один из них.

Она не смотрела на него, смотрела на раскидистый каштан в саду соседа-аптекаря.

— Dein Vater![4]

— Мой отец на работе, — соврала она, все еще вглядываясь в дерево.

В этот миг она заметила — там что-то пошевелилось. Кошка? Сначала она увидела мальчишеское лицо, расширенные от ужаса глаза. Подумала: какой молодой! И — откуда он тут взялся? Сейчас? Через неделю после боев? Он вынырнул весь — в изодранной форме, без фуражки, без пилотки, спутанные волосы, словно только что проснулся. Огляделся — улочка была пуста. Она едва сдержала крик.

— Bitte[5], — произнесла она с усилием, приглашая эсэсовцев обратно в квартиру. — Там есть еще одна комната…

— Was?[6] — встрепенулся старший. — Погляди-ка, Ганс…

Паренек приближался медленным шагом, было видно, что у него нет сил. Она отчетливо видела петлицы на воротнике, израненные руки.

— Fertig![7] Мы там уже были, — доложил младший.

— Na, dann ab![8]

Они показали на полные чемоданы — чтобы их никто не трогал, они сейчас подгонят машину. Направились к двери.

Она стремительно соображала: я должна их задержать, пока он не пройдет, я должна их задержать…

— Bitte… — начала она несмело.

— Молчать! — оборвал ее старший, уверенный, что она просит что-нибудь не забирать.

Он заметил их лишь перед самой верандой, сжался, бросился назад. Младший эсэсовец вскрикнул и быстро подбежал к нему.

— Иди, — пихнул Эльжбету старший. — Будешь переводить.

— Они спрашивают, где ты прятался, — говорит Эльжбета. В эту минуту у нее голос сестры милосердия.

— Schneller, schneller…[9]

Солдат молчит. Эльжбета не в силах смотреть ему в глаза.

— Не бойся, — говорит она. — Я ничего им не скажу, не бойся.

Он шевельнул губами, прошептал какие-то слова. Она разобрала только одно русское слово: «жизнь»[10].

— Что он сказал? Переведи!

— Отпустите его! — крикнула она в отчаянии. — Ich bitte, ich bitte…[11]

Старший эсэсовец бросил понимающий взгляд. Глаза у него были — как небо.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

— А мне двадцать. И я таких застрелил уже семнадцать. Этот будет восемнадцатым. Ты когда-нибудь видела, как это делается?

Из последних сил она срывается с места — бежать! — но чувствует, как сильные руки обхватывают ее шею, щека касается чего-то прохладного, чего-то, что держит рука эсэсовца.

— Schau mal, das ist so einfach…[12]

Зажмуривая глаза, она встретила его взгляд, отсутствующий, последний.

Вечером они с Агафьей похоронили его под каштаном в садике соседа-аптекаря. В комнате у теток уже горел свет, на плите варилась каша, наполняя ароматом комнату. За столом сидело несколько человек.

— …а потом они убили Гольдмана и его сынишку… — тихо рассказывал дядя.

Эльжбета вошла бесшумно в комнату и заняла свое место за столом.

Через две недели после того, как город заняли немцы, приятель Алины попросил ее сходить к нему на квартиру и осторожно, не вызывая подозрений, выведать у хозяйки, не разыскивали ли его немцы или украинцы, а если да, то не проводился ли обыск в комнате, которую он снимает. Приятель Алины, журналист, был автором нескольких резких антигитлеровских статей.

Просьба была серьезная. В те дни каждый выход за порог дома становился выходом в неизвестность, а точнее, в сторону неизвестной гибели, от которой, правда, не спасли бы и стены комнаты. И все же любая преграда, отделявшая от внешнего мира, дарила иллюзию безопасности, что в те времена уже значило немало.

Услышав просьбу Антония, Алина встала с дивана, на котором они лежали после обеда (вот уже две недели они ели картошку, посыпанную сахаром, картошку принес Антоний, у Алины был запас сахара) и подошла к зеркалу накраситься. Теперь она выходила — а это случилось раза два или три — только наведя красоту: красила ресницы, румянила щеки, элегантно одевалась. Ухоженность вводила в заблуждение.

Подводя брови, она заметила, что сильно побледнела и рука у нее дрожит.

— Это необходимо? — спросила она, не прерываясь. — А если даже и были?.. Ты же все равно туда не вернешься, останешься у меня…

— Совершенно необходимо, — отрезал Антоний. — Но если тебе не хочется, — он не сказал: «ты боишься», — то не ходи. Каролиха говорила, что сегодня спокойно, — добавил он чуть погодя.

— Ну что ты! — воскликнула Алина. — Конечно, пойду. Помнишь, позавчера я была у Ирены, пошла себе преспокойно… Я уже почти готова.

Она вдруг оживилась, воспрянула духом, даже повеселела. Кто знает, что на нее так подействовало: слова Каролихи или предположение Антония, будто «ей не хочется». В возбуждении она забыла, что до Ирены рукой подать, а квартира Антония находится на другом конце города.

«Разумеется, я пойду, — думала она, нанося румяна. — Он успокоится, когда я скажу, что его не искали, а я уверена: никто его не спрашивал…»

Она надела голубое платье, темную соломенную шляпку, перчатки.

— Ты красивая, — сказал Антоний и закончил невпопад: — Сам я не могу туда идти, к тому же я выгляжу не просто как еврей, а как три еврея! Как сотни евреев, как целая толпа!

— Давай не будем преувеличивать, — весело отозвалась Алина, — ни с красотой, ни с толпой…

В коридоре путь ей преградила адвокатша, у которой Алина снимала комнату.

— Вы идете на улицу? Это безумие… Утром было спокойно, но только что звонила дочь…

Алина вежливо улыбнулась и быстро закрыла за собой дверь. Был солнечный день. Тени платанов лежали на тротуаре, в окнах благоухали цветы. Далеко, в конце улицы, звонил трамвай. Поначалу она шла легко и свободно, однако на площади, где пересекалось несколько трамвайных путей, ей встретились первые прохожие, и она почувствовала, что у нее деревенеют ноги.

Через два часа все будет позади, я вернусь, сяду на диван и буду рассказывать, как у меня икры деревенели. И она шла дальше, не сбавляя темп, несмотря на нарастающий страх.

Алина решила пройти весь путь пешком. Ни она, ни Антоний не доверяли трамваям, к тому же ей и так удалось бы доехать только до Политехнического, а оттуда до квартиры ее приятеля оставался еще немалый отрезок пути.

Город притих, словно вымер после кровавой бури, пронесшейся недавно по его улицам и домам. Мертвое спокойствие вселяло ужас, тишина пугала засадой, действовала на нервы. Чем дальше Алина углублялась в город — почти безлюдный и оттого словно обнаженный, открывшийся взгляду, — тем больше ее охватывала паника.

Она шла в общем-то против воли, и ее переполняла злость на Антония. Вся эта прогулка показалась ей вдруг бессмыслицей, следствием излишней впечатлительности.

Она еле сдерживала слезы, обзывала себя идиоткой, леденела от страха, но шла.

На полпути она свернула на широкую утопающую в зелени улицу П. На этой улице находилось гестапо. Это была улица-понятие: если кто-то говорил «их взяли на П.», комментарии были излишни.

Оглушенная страхом, Алина вела про себя бесконечный диалог с Антонием о нелепости своей миссии и даже не заметила, по какой улице идет.

Внезапно она остановилась как вкопанная. В пятидесяти метрах от нее проезжую часть перегораживали грузовики. На тротуаре перед зданием суетились гестаповцы, группа людей как раз исчезла за воротами. Немцы сновали туда и обратно, грузовики уехали.

— Хватают? — спросила Алина у паренька, который только что миновал немцев и спокойно шел дальше.

— Документы проверяют, но не у всех, только у тех, кто им не нравится. К вам, — парень окинул ее одобрительным взглядом, — цепляться не будут…

«Наверняка не будут, я пройду спокойно, как ни в чем не бывало», — решила Алина, но не смогла сделать ни шагу вперед. Стояла в отчаянии, пытаясь совладать с собой. Вновь подъехал грузовик, и новая группа людей исчезла за воротами, гестаповцы ходили туда-сюда по тротуару… Она долго так стояла и наконец сдалась. Возвращалась разбитая. Страх исчез, теперь она ничего не боялась, ни о чем не могла думать, только о своем поражении и о том, как встретится с Антонием и что ему скажет. Ее отчаяние — как еще совсем недавно страх — внезапно стало расти, и в какой-то момент Алина уже сомневалась, а не было бы лучше, если б ее арестовали…

Когда она вошла в комнату, Антоний вскочил с дивана:

— Были?!

Нетерпеливость этого вопроса, жаждущий ответа взгляд лишили ее остатка сил.

— Я не была… — произнесла она, но он не расслышал, решил, что «не были», и его лицо прояснилось.

— Я там не была.

— Ты не была? Не смогла добраться? Снова неспокойно?

— Я дошла до П. И дальше уже не смогла. Возле гестапо проверяли документы, я хотела пройти мимо, но не смогла.

Антоний закусил губу.

— Ты все правильно сделала, — сказал он — Если бы не вышло…

— Я пойду завтра.

Это была жалкая попытка спастись.

— Посмотрим, что будет завтра… Может, пойдем вместе. Может, я пойду один. Не волнуйся, не думай об этом…

Вечер прошел в молчании. Антоний читал книгу, Алина варила картошку.

— Ну как, удалось?!

Каролиха, домработница, сидела у печки, всегда готовая поболтать.

— Адвокатша сказала, вы пошли в город… Утром было тихо, а потом начались облавы. На рынке хватают, на мосту хватают. Хорошо, что вам удалось… А пан Антоний останется ночевать? А где он будет спать? В вашей комнате только одна кровать…

— С вами он будет спать, — в бешенстве бросила Алина.

За ужином Антоний без умолку рассуждал об архитектуре романских соборов во Франции, Алина с трудом глотала сладкую картошку и думала, что теперь уже никогда не будет, как прежде. Именно сейчас, когда должно быть лучше всего, ближе всего.

Она легла первая. Антоний долго мылся в ванной.

«Война войной, а стыд стыдом», — нарочито громко изрекла на кухне Каролиха.

— Слышала? — Антоний чуть не лопался от смеха. — Золотые мысли, здравые мысли. Тебе стыдно?

«Нужно было пройти, нужно было пройти», — думала Алина.

Она лежала без сна, с циферблата на башне ратуши слетал час за часом. Уснуть ей удалось лишь на рассвете.

Во сне она шла по улице, молодой немец преградил ей путь и втолкнул в ворота, это были ворота романского собора, а у немца было лицо того паренька, уверенного, что к ней не станут цепляться. «Меня схватили», — подумала она с радостью и на краткий миг почувствовала облегчение.

Был сорок первый год, начало июня. В бассейне рядом с парком солнце дрожало в хлорированной воде. Мы спрашивали: какой тональности зеленый цвет? Было зелено и солнечно. Утром в восемь мы ходили туда решать задачи по контрапункту и гармонии — уже начались экзамены, — а в портфелях, кроме нот и книг, носили купальники и плавки.

Ходили Франка, Рысек и Аля, которые погибли через несколько месяцев. Франка, с широким плоским лицом, с великолепными ногами, обожавшая Баха и джаз, Рысек — композитор, худощавый, изящный. Но речь не о них. Речь о Зигмунте, маленьком, неприметном пареньке из глубокой провинции, несколько высокомерном, которого не очень любили. Иногда он приходил ко мне, и пани X., у которой я снимала комнату, утверждала, будто он ко мне неравнодушен. Не думаю, что это было так. Думаю, что Зигмунт просто отчаянно нуждался в дружбе, которая из-за сухости манер всякий раз обходила его стороной. Он был на курс старше меня, мы знали, что он много работает и играет целые дни напролет. К экзамену он готовил большую и трудную программу. Я не раз обещала, что зайду и послушаю — он жаждал похвал и восторгов, — но, занятая экзаменами, а более всего любовью, откладывала визит со дня на день.

Я пришла в середине июня, где-то вскоре после пятнадцатого числа. О войне говорили громко и с тревогой.

Обставленная со вкусом комната — книги, картины, цветы; Зигмунт был педантом с развитым чувством прекрасного. Я присела на тахту и слушала Третий концерт Бетховена. Играл он очень хорошо — уверенно, мощно, техника длинных, гибких пальцев была безупречна. Но, как говорят, без души. Когда он закончил, я сказала: все отлично, все «на месте». Мне показалось, он доволен.

Несколько дней спустя уже шла война. В первые дни я узнала страх перед бомбами, детский и смешной по сравнению со страхом последующих дней — страхом перед людьми.

Крытые брезентом грузовики мчались по улицам города, увозя евреев в неизвестном направлении. Смерть стала будничным делом, о ней говорили вслух, в очереди за хлебом, а страх — естественным состоянием. В квартирах звучали первые, базовые слова нового языка: aufmachen, raus, los[13]. У людей изменился внешний вид — новый взгляд, новая походка, новая складка у губ.

Я встретила Зигмунта. Он тоже показался мне другим. Сказал, что три недели назад его взяли прямо из квартиры, он думал, это конец, но нет, работает за городом, ровняя там площадку под аэродром. Я ответила, что это редкая удача, а он едва заметно, странно улыбнулся. Мы расстались быстро. У кого в ту пору доставало терпения на дружеские разговоры, на интерес к чужой судьбе! Мы были эгоистами.

Я свернула на боковую, безлюдную, а потому безопасную улицу, и лишь тогда мне вспомнилась одна деталь во внешности Зигмунта. Его лицо отливало синевой, было покрыто пятнами.

Некоторое время спустя я оказалась в районе, где он жил. Смертельно уставшей от мытья полов в ратуше — счастливого финала уличной облавы, — мне захотелось музыки.

Я зашла к Зигмунту. На мой стук никто не ответил. Я крикнула:

— Открой, это я! — и нажала на ручку.

В комнате царил полумрак, занавески на окнах были задернуты. Зигмунт лежал на тахте. Он не встал мне навстречу и не пошевелился. Сдавленным голосом сказал:

— Входи, входи… — и продолжал лежать неподвижно, не говоря ни слова.

— Я разбудила тебя?

— Я не спал.

— Я проходила мимо и подумала, может, ты мне что-нибудь сыграешь… Но не буду тебе мешать, зайду в другой раз.

Я уже повернулась к двери, когда он внезапно соскочил с тахты, сел за рояль, поднял крышку клавиатуры и, не тратя ни секунды, не раздумывая, не сосредоточиваясь, как обычно бывает перед игрой, лихорадочно сыграл два коротких до-минорных пассажа. Они прозвучали как вскрики. Я вздрогнула, мне сделалось холодно. Ничего сухого не было в этой игре, ничего искусственного — то была чистая, проникающая в сердце музыка. Я забыла обо всем и слушала Третий концерт Бетховена.

Зигмунт закончил первую часть, подождал, пока стихнет последний звук (он был педант), и, вместо того чтобы, как я ожидала, взять тихий аккорд в ми-мажоре, открывавший вторую часть, сказал:

— Знаешь, они нас там ужасно бьют.

Я не сразу поняла, не знала, что ответить. Меня охватил страх.

— Ужасно, — повторил он. — И пинают. Смотри…

Он расстегнул рубашку на груди. В полумраке я мало что могла увидеть, но вспомнила его лицо.

— Так зачем же ты ходишь туда?

Он молчал. Сидел, согнувшись, сжав голову руками.

— Вначале нас было двадцать, — сказал он наконец. — Осталось четырнадцать.

— А те, другие?

— Да, да… Всех…

— Не ходи туда больше!

— Они записали наши адреса, они придут за мной…

— Может, не придут… Не ходи туда…

— Каждый день я говорю себе: не ходи, рискни… И каждый день туда возвращаюсь… Перед твоим приходом я лежал и думал, как они будут бить меня завтра.

— Зигмунт! — крикнула я. — Что с тобой? Опомнись… Так нельзя… Ты болен!

— Знаю, что нельзя, ты права… Но не могу… Не сумею…

— Зигмунт, — сказала я уже тихо и спокойно, — сделай что-нибудь, защищайся, слышишь? Ты должен что-нибудь сделать… Тебе надо как-нибудь…

Он улыбнулся. Я почувствовала: это снисходительная улыбка человека, смеющегося над детскими глупостями.

Зигмунт погиб. Не знаю когда, не знаю где. Он не входил в круг близких мне людей, и признаюсь честно: после войны, услышав о его смерти, я приняла это известие с довольно равнодушной грустью. Столько близких, столько дорогих людей приходилось оплакивать…

Грузовик миновал последние городские дома и выехал на пустое шоссе. Асфальт был распахан гусеницами танков, деревья у дороги — поломаны или согнуты пополам. Но достаточно было посмотреть в сторону, перескочить взглядом придорожную канаву, чтобы оказаться в прежнем, довоенном мире. На полях ничего не изменилось. Восходящее солнце осветило ниву, трава желтела лютиками, а мириады маргариток напоминали лохмотья снега, который зима по рассеянности забыла прибрать.

Юзеф сидел, глядя на поля и луга. Вид зелени и цветов возымел неожиданный эффект — он был человеком, равнодушным к красотам природы, — неожиданный и успокаивающий. Его, впервые с незапамятных времен, даже охватило желание прилечь в тени дерева и глубоко вдохнуть. Это было странное желание, если вспомнить, что Юзефу, бухгалтеру по профессии, бывшему сотруднику крупной фирмы, давно уже перевалило за сорок и в своей упорядоченной трудовой жизни он никогда не страдал сентиментальными капризами.

Даже чтобы представить мысленно его худую фигуру в темной одежде возле груши или яблони, требовалось богатое воображение. Этот персонаж был уместен на городской брусчатке или за столиком кафе, но никак не на поле с маргаритками. Однако он мог дать отпор каждому, кто назовет его желание странным, поскольку был убежден, что давно уже скучает по зелени и сени деревьев, вот как сейчас, когда (сидя на чемодане и с трудом удерживая равновесие на каждом ухабе разбитой дороги) спасается бегством в родное местечко, которое покинул добрых двадцать лет назад и куда за эти двадцать лет приезжал всего раз в год, на праздники к родителям.

Никто из попутчиков не обращал внимания на мир за придорожной канавой. Мужчины играли в карты, а девушка сидела с закрытыми глазами, прислонившись к кабине шофера. Юзеф, хоть и не обменялся с ней ни единым словом, почувствовал, что судьба у них схожая. Мужчины же возвращались из поездки, которую можно было бы назвать торговой, если бы содержимое их пакетов и коробок не было краденым.

Лица у попутчиков Юзефа были красные и обрюзгшие — несмотря на ранний час, они не побрезговали выпивкой. Игра в «очко» сопровождалась пьяными выкриками.

Перед отъездом Юзеф перекинулся парой слов с одним из них — когда заплатил за билет до города 3. кругленькую сумму, в несколько раз превышавшую цену обычного билета на поезд. Но речь шла не об этом. Цена не обсуждалась — следовало не только заплатить, но и поблагодарить за возможность проехать нелегально. Евреи не имели права покидать город без пропуска. А пропуска не выдавали. Человек, которому Юзеф заплатил за поездку, потомок известной в 3. семьи хулиганов и воришек, посмотрел на него уважительно и спросил, не сын ли он того бородатого, что держал магазин около костела, а когда Юзеф ответил утвердительно и в свою очередь спросил, все ли в порядке у родителей, тот ответил, что да, пока что живы. Сказав это, он достал из кармана фляжку водки и предложил Юзефу выпить. Отказ встретил громким смехом:

— В 3. теперь я король…[14]

Юзеф вскарабкался по ступенькам в кузов, присел на чемодан и вплоть до момента, когда водитель завел мотор, не верил, что ему удастся выехать из города. Он не обратил внимания на то, как появилась девушка. Когда он ее заметил, она уже сидела, закрыв глаза и прислонившись к кабине шофера. Вьющиеся черные волосы и эта выпуклость глаз, которая стала так заметна сейчас, когда они были прикрыты веками, исключали вероятность ошибки. «Кто-нибудь из 3.?» — предположил он, но уже через мгновение перестал думать о девушке. Точнее — перестал думать вообще. В последнее время это с ним происходило частенько: не то задумчивость, не то немота, белые пятна в сознании, воля парализуется, а вместе с ней парализуется и тело. Все начиналось с неприятного ощущения, будто он куда-то проваливается (как это часто бывает во сне), после этого провала неприятное ощущение уходило. Образовывалась пустота, вакуум, а он, Юзеф, неожиданно утрачивал вес и, легкий как перышко, зависал в вакууме — и все, совершенно не желал оттуда выбираться. К этим провалам, или, как он их называл, параличам, у него не было бы никаких претензий, если бы они не случались, как правило, в совершенно неподходящий момент, то есть тогда, когда следовало вести себя решительно другим способом — быстро думать и безошибочно действовать. Так что эти провалы в вакуум были весьма небезопасны. Впервые это случилось в ясный день на улице, перегороженной зеленой стеной касок и мундиров. Ситуация, хоть и чрезвычайно опасная, не была, однако, безнадежной: двери домов открыты, так что самым легким и, как выяснилось, весьма эффективным способом спасения было скрыться в темноте лестничных клеток. Так поступили многие из тех, кто попался в эту уличную ловушку. Толпа внезапно поредела, и остались лишь те, кому предъявление документа, удостоверяющего личность, не грозило особыми осложнениями. Среди тех, кто остался на виду, был и Юзеф — несмотря на печать в удостоверении личности, несмотря на свое лицо и повязку из белой ткани на рукаве, на которой была старательно вышита шестиконечная звезда. Вопреки, можно сказать, здравому смыслу. Правда, облава не ограничилась одной только улицей, охотники в касках тщательно обыскивали лестничные клетки, подвалы и задворки, в результате большую часть спрятавшихся все-таки поймали; их-то, вместе с Юзефом, и отправили на работы в здание, уже месяц как ставшее резиденцией гестапо. По окончании работ — мытья полов и перестановки мебели — отпустили тех, кто мыл пол на первом этаже. Делавших то же самое на других этажах задержали. Когда Юзеф, в мокрой одежде, с лицом, рассеченным хлыстом, переходил дорогу, во двор въехало пять грузовых машин, в них сидели люди в форме и в касках. Они пели бравую песню. Голоса у них были сильные и молодые, пели они дружно и слаженно.

Юзеф отдавал себе отчет в том, что оцепенение и сиюминутный паралич, который случился у него во время уличной облавы и с тех пор время от времени повторялся, не имел ничего общего с трусостью или с тем, что в быту называют «потерять голову». Это было дело более загадочное, даже не дело, а проделки таинственных сил, о существовании которых он до сих пор не имел ни малейшего понятия. После случая с картиной он решил обратиться к врачу.

Картина, посредственная репродукция Брейгеля, в тяжелой золоченой раме, висевшая в комнате, которую он снимал, чуть было не навлекла на него беду.

Во время одного из визитов, какие люди в форме и касках наносили белым повязкам с шестиконечными звездами, в комнату Юзефа в сопровождении услужливой дворничихи явился господин в форме и в каске, который, как оказалось, был любителем искусства. Эта любовь придала визиту неожиданное и нетривиальное направление. Заметив фарфоровую Леду с лебедем, господин в форме на мгновение забыл о цели визита и рукой в кожаной перчатке указал на фарфоровый китч. Юзеф услужливо подал его, после чего открыл ящик стола и достал несколько статуэток из фарфора и бронзы. Это были жалкие остатки от теткиной лавочки, и только в память о покойной он их не выбросил. Господин в форме приказал einpacken[15], и Юзеф, не имевший разрешения на работу, с готовностью исполнил этот приказ. Висевшая в углу картина попалась на глаза любителю искусства уже перед самым уходом. Он, прищурившись, оценил ее профессиональным взглядом и молча кивнул головой в каске. И тогда, за несколько мгновений до счастливого, необычайного окончания визита, в Юзефе пробудились эти таинственные и зловещие силы. Он провалился в свой вакуум, утратил ощущение времени и ситуации, и речи не было о том, чтобы пошевелить рукой.

— Lo-o-os![16] — раздался рык из-под шлема, а потом еще раз, более громко и грозно. — Lo-o-os! — но снова впустую.

Тот факт, что Юзефу удалось бежать с площади перед костелом Святой Магдалены, граничил с чудом. Вскоре оттуда отъехала длинная колонна машин, крытых брезентом.

Панически напуганный силами, которые вели его к верной гибели, он обратился к знакомому врачу. Впрочем, их знакомство ограничивалось еженедельной шахматной партией в кафе, а требующиеся для этой игры усилие воли и сосредоточенность раз и навсегда исключали разговоры и болтовню. Если партия заканчивалась до шести вечера — в это время оба уходили из кафе, каждый в свою сторону, — они обсуждали последние матчи великих мастеров или наиболее интересные эндшпили. Тем не менее Юзеф причислял врача к кругу своих близких знакомых. Их имелось у него всего двое. Вторым был адвокат, человек музыкальный, что вызывало у Юзефа симпатию, они регулярно посещали вместе утренние симфонические концерты. Юзеф ценил музыкальную эрудицию этого человека, а вот от мелодраматических склонностей последнего его коробило. Он, например, не мог простить своему знакомому любви к Верди и Пуччини, которых, будучи поклонником Баха и Малера, слегка презирал, и того, как вольготно тот чувствовал себя в мире звуков. Выходя из концертного зала, адвокат имел обыкновение вполголоса напевать только что услышанную мелодию, и столь явная демонстрация близких отношений с музыкой (а также звучного баса) была Юзефу неприятна. Он предпочитал врача-шахматиста.

Конечно, хватало и других знакомств. Но это были мимолетные контакты, с самого начала обреченные на угасание. Он остался старым холостяком.

Врача дома не оказалось. Двое детей смотрели на него с ужасом. «Мужа забрали неделю назад», — сказала его жена. Она не пригласила его войти. Юзеф не обиделся. Ушел. По улице маршировал военный отряд. Солдаты снова пели, и опять голоса их звучали молодо, мощно, слаженно. «Und morgen die ganze Welt…»[17] Юзеф пошел в сторону пригорода, где жил адвокат, но внезапно остановился и развернулся. Его осенила мысль о сослуживце. Но он махнул на нее рукой.

Хозяйка квартиры, где он уже давно снимал комнату, украшенную репродукцией Брейгеля, ждала в коридоре. Юзеф выслушал ее; не проронив ни слова. Он отчасти понимал чувства этой напуганной женщины, которая, заботясь о собственной безопасности и домашнем покое, отказывала ему в жилье.

Ближе к вечеру он заставил себя подняться с тахты и встал у окна. Над городом висел голубой туман, закатное солнце мерцанием окутывало орхидею городской ратуши. По крутой улице поднимался трамвай. Тишина опускалась на площади и скверы, на пустеющие улицы, которые он знал как свои пять пальцев. Стоя так и глядя на город, а через призму него — на проведенную здесь жизнь, он вдруг услышал приглушенный треск, как будто упали строительные леса. Быть может, двадцать лет иной жизни, изобилующей бурями, взлетами и падениями, переполненной всевозможными чувствами, рухнули бы с грохотом мощного взрыва. Жизни Юзефа, педантичной и упорядоченной, как ящик, из которого он доставал фарфоровую дребедень, хватило лишь на этот приглушенный, тихий звук.

Ошеломление, которое вызвали виды по обе стороны дороги (именно оно позволило выбраться из вакуума-оцепенения), прошло, но оставило в Юзефе семечко эйфории, готовое в любой момент прорасти. Правда, обстановка этому не слишком способствовала. Мужчины, закончив играть в карты, развлекали себя разговорами на животрепещущую тему, и делали это так громко, что Юзефу с трудом удавалось отгородиться от рокочущих голосов и раскатистого смеха. Такая добровольная глухота стоила ему немалых усилий: он призывал на помощь свой вакуум, но, как назло, когда тот был бы на руку, — тщетно. А ведь дело было крайне важное, хоть и весьма туманное и с непонятными мотивами. Требовалось временно нейтрализовать животрепещущую тему, временно, то есть на неопределенное время, скажем, время путешествия. Не думать, не слышать, не знать — вот что требовалось. Почему? Меньше всего он думал о причинах. Их было немало, и не последнюю роль тут играл тот самый недавний треск рухнувших строительных лесов. Достаточно сказать, что, по мере того как разговоры на животрепещущую тему продолжались, лицо девушки, прислонившейся к кабине шофера, постепенно, оттенок за оттенком, утрачивало цвета и наконец стало прозрачным, в то время как лицо Юзефа оставалось таким же — ясным и спокойным. Более того, в нем, по мере продолжения разговора, изуверски-жестокого в плане подробностей, наперекор ему, семечко эйфории стало прорастать. Юзеф сложил губы трубочкой и принялся насвистывать. Он насвистывал чистым и высоким звуком. Неизвестно, что в этом было более удивительно: мелодия ли, которую он насвистывал, или сам факт, что он засвистел впервые за много лет. Он бы и сам очень удивился, если бы услышал, что насвистывает. Это была любимая адвокатом набившая оскомину ария из «Риголетто», а не какой-нибудь Бах или Малер! Но он не слышал. Не слышал, не знал, и только удивленный взгляд девушки и внезапная тишина заставили его осознать, что поведение его неуместно. Взгляд девушки выражал изумление и отвращение, а тишину прервал мужской гогот и возгласы:

— Свыщи, свыщи, недолго сам будешь свыстатый…

Так или иначе, он добился своего. Оперное интермеццо положило разговору конец, в ход снова пошли карты и бутылка водки.

Девушка долго смотрела на Юзефа, лоб омрачили мелкие морщинки, голову втянула в плечи. Она напоминала испуганную черную птицу.

Юзеф полез в карман и достал портсигар. Курение он считал вредным капризом и позволял его себе только в минуты особого настроения, например во время особенно волнующей партии в шахматы или хорошего концерта, — как он говаривал, концерта «для искушенных». У папиросы был неприятный вкус, она щипала и раздражала горло, иссушенное сильным ветром, — вкус, однако, не совсем новый, уже когда-то испробованный. Он вспомнил вкус первой папиросы, которой угостил его отец. Они тряслись на телеге, ветер дул им в лицо, папиросный дым драл горло, душил. Юзеф увидел движение своей руки, бросающей папиросу в пыльный двор, — и повторил его.

Кто знает, не стало ли бы это незначительное воспоминание причиной исчезновения росточка эйфории, если бы повлекло за собой естественную череду дальнейших воспоминаний и размышлений. Ближайшее будущее к этому располагало. Но семечку была уготована другая судьба…

Машина съехала с дороги, остановилась у благоухающей стены леса. Было время обеда, мужчины достали из своих коробок палки колбасы, и запах чеснока заглушил запах хвои.

Ах, как быстро прорастало это семечко! Юзеф поспешно выскочил из машины и пошел в лес. Несколько менее понятна была спешка девушки, которая сорвалась с места и побежала за Юзефом. Оба скрылись в зеленой гуще, среди сверкающих солнечных пятен и разросшегося папоротника. Когда девушка догнала Юзефа, он уже лежал под деревом, на мягком мху, и глубоко дышал. На лице его блуждала умиротворенная улыбка.

Девушка, еще запыхавшаяся после бега, первой нарушила молчание, объясняя свое появление. Она, по ее словам, не могла остаться в машине с теми пьяницами, которые радуются и веселятся… А еще она боялась, что они снова примутся за рассказы об убийствах, и поэтому прибежала сюда. Она, мол, уже на грани, особенно после вчерашнего…

Юзеф, который до сих пор слушал молча, воспользовался первой же паузой — голос у девушки сорвался — и мягко сказал:

— Не сейчас, пожалуйста, не сейчас…

Девушка нахмурила брови и презрительно заметила:

— Можно подумать, у нас тут майский пикник!

— Да, — ответил Юзеф, — декорации как раз подходящие. — И увидел, как лоб девушки покрывается гармошкой морщинок, тех самых, которые появились во время арии из «Риголетто». Он отвел взгляд и добавил: — Оглядитесь и признайте, что я прав. Хотя уже сентябрь, так что следовало бы сказать «сентябрьский пикник». Порадуемся же сентябрьскому пикнику! Вам такой лозунг по душе? Мне — очень.

Девушка, которая понятия не имела о семечке эйфории и его повадках, вполголоса бросила словцо, которое без обиняков выражало ее мнение о лежащем на мху Юзефе. Он услышал — ну и что? Пропустил мимо ушей, в лес, и продолжил:

— Да-да… Порадуемся же сентябрьскому пикнику! Поверьте, это очень мудрый лозунг, а мудрость следует уважать. Последуйте моему примеру, детка, садитесь на мох и обратите внимание на то, сколько необычного в будничной жизни — например, пение птиц, шум ветра в ветвях, запах хвои…

Не смущаясь ее молчанием, не обращая внимания на все более явную гармошку морщин, Юзеф заявил, что вот он всю жизнь слишком мало был связан с тем, что минуту назад назвал декорациями пикника, и что в настоящий момент очень об этом жалеет. Ибо чувствует, что это источник силы, который…

— Прекратите пороть чушь! Ради Бога, прекратите пороть чушь!!! — воскликнула девушка и зажала уши руками.

Столь шумный протест заставил Юзефа замолчать. Пауза вышла неудачной: со стороны машины донеслись пьяные вопли, что-то невнятное на животрепещущую тему. Юзеф отщипнул кусочек мха и, поднеся к глазам пушистую зеленую подушечку, рассматривал ее чрезвычайно внимательно. Возможно, он сумел бы спрятаться в безопасной мягкой зелени, если бы не донесшийся до него звук. Звук, который он — не сильно ошибившись — принял сперва за плач птицы. Девушка плакала, закрыв лицо руками и раскачиваясь, словно охваченная отчаянием старуха. Он выбросил мох и протянул руку. Проявления сочувствия не были ему чужды. Он сделал движение, которое не раз украдкой опробовал на хозяйкином коте — провел рукой по жестким кудрям девушки, а вместо риторического «ну чего тебе, киса, чего…» произнес просительно: «Не плачь… не плачь же».

Девушка снова воскликнула:

— Вы не знаете, что они… они вчера!..

Но он снова не дал ей закончить:

— Я знаю. Я все знаю, детка…

Тогда она в самом деле перестала плакать и, будто ребенок, пытаясь утешиться, положила голову ему на грудь и прижалась крепко, отчаянно. Так они лежали в зеленой гуще леса, сплетясь друг с другом среди сверкающих солнечных пятен и разросшихся папоротников, а его ладонь без устали скользила по неспокойному черному морю ее волос.

Он чувствовал, как больно, но приятно сжимается его сердце, что явно свидетельствовало о переменах в химическом составе семечка. До сих пор легкое, как мыльный пузырь, оно получило повреждение, ранку, через которую — словно через пробоину в корабле — просачивался этот тяжелый мучительный яд.

Вернувшись в машину, оба сели на свои прежние места, далеко друг от друга, и это отдаление после сближения Юзеф принял с большим облегчением. Теперь он сидел по ходу движения, сосредоточенный, вслушивающийся в себя. Он отчетливо чувствовал болезненный груз, камешек, который лежал у него на сердце. Ибо в него-то и превратилось прежде легкое и непринужденное, словно мыльный пузырь, семечко эйфории. Смертельно раненное, до краев наполненное ядом, оно окаменело. Но и в этом состоянии следовало своим прежним, чудным привычкам: этот камешек, вопреки законам природы, рос и увеличивался, и вскоре из камешка превратился в камень, давивший своей тяжестью Юзефу на грудь.

Они спускались в просторную долину реки. Поездка подходила к концу, и, как это обычно бывает, путников сморила усталость. Мужчины погрузились в безвольную дрему, слышалось только звяканье пустых бутылок из-под водки.

Под колесами машины загромыхал железный мост. Юзеф стряхнул с себя оцепенение, посмотрел вокруг. Прислушался.

Вдали мелко и сухо застучала ехавшая им навстречу телега. Возница взмахивал кнутом, позади, на охапке соломы, сидел мужчина в темной одежде и жестком капюшоне, а рядом с ним молодой парень. Юзеф вдруг увидел вблизи большие часы луковицей, услышал тихий щелчок золотой крышки. По белому циферблату ходила рука времени.

— Мы опоздали, отец? — услышал он свой голос. И голос отца:

— Да где нам опоздать, не бойся, у тебя вся жизнь впереди…

Он прижал ладонь к сердцу — так ему стало больно. Вся жизнь впереди! Он не то вздохнул, не то вскрикнул от боли. Вся жизнь… Увидел отцовские глаза, полные доверия и надежды. «И что? — спросил он себя и сам себе ответил: — Ничего… ничего…»

На горизонте появилась темная вертикальная черта. Он удивился, но потом понял: это была труба кирпичного завода, который располагался далеко за городом. Но удивление не прошло: он смотрел на родной пейзаж, как на давнишнего друга, встреченного спустя много лет и изменившегося до неузнаваемости. Они ехали по равнинам, по однообразным степным равнинам, которые вели по неизъезженным полевым дорогам, и белые фигуры святых стояли на распутьях. Пахло вереском и чабрецом. А когда наконец в низине под Замковой горой показалось местечко, то и оно удивило его своим изменившимся обликом. Колокольня костела переместилась с переднего плана вглубь, за крыши домов, речка лениво текла не там, где прежде, а вслед за рекой и холм изменил местоположение. Он понял. Он возвращается той дорогой, по которой проехал всего лишь раз в жизни — когда отправлялся на учебу в большой город. Тогда они тряслись в грузовике до ближайшей железнодорожной станции. Он только однажды так ехал, потому что уже в первые каникулы возвращался домой по новой железнодорожной ветке, построенной в том году. Из окна поезда местечко встречало приезжающих колокольней, а лес, именуемый Черным, подступал к самой станции. Ни трубы кирпичного завода, ни степных равнин видно не было.

Это открытие потрясло Юзефа до глубины души. Слова «первый», «последний», «судьба», «предназначение» затрепетали в его уставшем мозгу. Он не пытался защищаться. Что-то раз и навсегда закончилось, какой-то круг замкнулся. Формулируя эту трудную мысль, он использовал местоимения «что-то» и «какой-то» — боялся высоких слов, хотя сейчас они были как никогда кстати.

Уже показались домики предместья. Машина съехала на обочину и остановилась. Шофер заглушил мотор. Неизвестно, что разбудило мужчин — внезапная тишина или протяжный, полный ужаса крик девушки. По сельской дороге шла колонна людей под конвоем военных с оружием наизготовку. Юзеф, не слыша плача девушки и громких мужских голосов, вцепился в поручень и сосредоточенно, внимательно глядел на свою судьбу.

(Любезность шофера, уступившего дорогу и остановившего машину, оказалась излишней. Люди в форме повернули процессию на грунтовую дорогу, которая вела через степь. Только замыкающий приостановился и после минутного размышления направился в сторону стоявшей на обочине машины.)

Однажды я видела уплывающий сад. Соседский сад, как и наш, живописный и густой, где, как и в нашем, росли фруктовые деревья. Я видела, как он медленно и величественно направлялся в неприступную даль. День стоял тихий и теплый, мы с сестрой сидели на крыльце, а перед нами как на ладони — оба сада, Войцеха и наш, соединенные между собой в один, поскольку никакие заборы их не разделяли (забор сочли элементом чужеродным), лишь смородиновая аллея сшивала их ровным швом.

День тихий, солнце ленивое и золотое. Войцех вышел на крыльцо своего дома (дома тоже были одинаковыми) и заговорил, обращаясь к нам:

— Мы идем собирать ранет!

Так повелось, что все работы выполнялись одновременно в обоих садах; в один и тот же день косили траву, в один и тот же день белили стволы деревьев, так что по привычке он объявил нам о сборе яблок.

Как только он это произнес, мы увидели старшую сестру Войцеха. Она несла огромные ивовые корзины, точно такие стояли у нас на чердаке. Сестра Войцеха ничего нам не сказала, молча спустилась в сад, поставила корзины под самым большим золотым ранетом и вернулась во двор за лестницей.

— Войтек, — позвала она, — приготовь газеты!

Каждое яблоко нужно сперва осторожно-аккуратно снять с ветки, затем осторожно-аккуратно укутать в бумажное пальто, чтобы не замерзло зимой, затем осторожно-аккуратно положить в ивовую корзину и уж потом — на чердаке — осторожно-аккуратно вынуть плоды из корзины и уложить на полу один рядом с другим, но так, чтобы они не соприкасались. Такая аккуратная осторожность или осторожная аккуратность необходима при обращении с ранетом.

Войцех исчез в доме и через мгновение вернулся с пачкой газет под мышкой. И снова — нам:

— Мы собираем ранет!

Мы сидели на крыльце и ждали, когда отец закончит беседовать с пани Касиньской и позовет нас. Беседа происходила в кабинете, теперь заросшем пылью и заброшенном, разве что какой-нибудь пациент являлся вечером под покровом темноты с ржаным хлебом в корзинке в качестве платы. Время от времени мы слышали энергичный голос пани Касиньской. Голоса отца не было слышно совсем. Они разговаривали уже очень долго. Войцех поднялся на лестницу, его сестра встала под деревом и подняла руку, словно приготовившись плясать куявяк или какой-то другой народный танец. Она брала сорванное Войцехом яблоко, склонялась над корзиной, распрямлялась, снова поднимала руку. Я внимательно следила за этим, исполненным заботы и нежности, танцем сбора урожая. Мы хотели только смотреть и не собирались слушать, что они говорят, но ничего не могли поделать. Говорили они, правда, негромко, и не все долетало до нашего слуха, но иногда достаточно одного-двух слов, чтобы стало ясно, о чем речь. «Ничего не осталось», — говорили. «Зелеными». «Правильно сделали», — говорили. «Что будет зимой», — говорили. Говорили, что мы съели все наши яблоки еще зелеными и что, поступив так, сделали правильно, ведь кто знает, что будет с нами зимой. Говорили правду.

Я смотрела внимательно, напряженно, даже глаза разболелись. Солнце разожгло костры на мачтах деревьев. Откуда мне было знать, что это сигнал к отправлению?

Сад Войцеха, нашего друга детства, внезапно дрогнул, пришел в движение, заколыхался и стал медленно отплывать, словно громадный зеленый корабль. Он удалялся неспешно, но неуклонно, расстояние между ним и нами росло, он уменьшался, таял. Уплывал вдаль, где его не настичь, где до него не добраться.

Мне стало не по себе, было жаль, потому что я с детства привыкла к его близости, и неизвестно, что случилось бы в следующее мгновение, если бы сестра не сказала:

— Не щурься так. Когда ты прищуриваешь глаза, сразу ясно, что ты еврейка.

Стоило ей так сказать, все вдруг вернулось на свои места — сад и деревья, корзины и лестница, Войцех и его сестра. Но кто поверит в такие возвращения! Уж точно не я.

Голос отца позвал нас в кабинет, к энергичной пани Касиньской, которая, оговорив размер оплаты, обещала выхлопотать нам кенкарты[18], чтобы мы могли спастись, чтобы нас не убили.

Они только что поужинали, и женщина убрала со стола тарелки, отнесла их на кухню, сложила в раковину. В кухне свет был еще более тусклый, чем в комнате, желтоватый: стены сплошь во влажных потеках. Они жили здесь уже две недели, это было их третье с начала войны пристанище, две предыдущие квартиры пришлось впопыхах покинуть. Женщина вернулась в комнату и села за стол.

За столом их было трое: она, муж и трехлетний сынишка, толстощекий и голубоглазый. В последнее время в их разговорах все чаще упоминались голубые глаза и пухлые щечки ребенка. Малыш сидел пряменький и смотрел на отца, но видно было, что он едва держится, так ему хочется спать. Мужчина курил папиросу, глаза у него были красные, и он забавно ими моргал. С тех пор как они в панике убежали из второй квартиры, он стал так моргать.

Было уже поздно, десять часов, день давно закончился, и можно было ложиться спать, но прежде им предстояло сыграть в игру, которую они повторяли каждый вечер уже две недели, потому что все пока шло не так, как надо. Хотя мужчина очень старался и движения его были ловкими, а тело гибким, загвоздка была в нем, а не в ребенке. Мальчик все выполнял безукоризненно. Увидев, что отец гасит папиросу, он вздрогнул и шире раскрыл свои голубые глазки.

Женщина, которая практически не принимала в игре участия, погладила сына по голове. «Мы еще только разок сыграем в ключ, только сегодня, правда?» — обратилась она к мужу.

Муж не ответил — не был уверен, что это будет действительно последняя попытка. Он все еще возился на две-три минуты дольше, чем следовало бы.

Встав, он направился к двери, ведущей в ванную. Тогда женщина произнесла негромко: «Дзынь, дзынь». Она изображала звонок и делала это очень хорошо, ее «дзынь, дзынь» ничем не отличалось от тихого, но отчетливого дребезжанья звонка.

Услышав сорвавшийся с губ матери мелодичный звук, малыш соскочил со стула и побежал к входной двери, отделенной от комнаты отростком узкого коридора.

— Кто там? — спросил он.

Женщина (она не встала из-за стола) крепко зажмурилась, словно от резкой внезапной боли.

— Сейчас открою, только поищу ключи, — сказал малыш, после чего, громко топая, бегом вернулся в комнату. Обежав стол, он выдвинул ящик буфета и с громким стуком его задвинул.

— Сейчас, минуточку, никак не могу найти, не знаю, куда мама их положила! — крикнул он очень громко, пододвинул к этажерке стул и, взобравшись на него, стал шарить на верхней полке.

— О-о-о! Нашел! — радостно, торжествующе воскликнул он. Затем слез со стула, придвинул его обратно к столу и, не глядя на мать, неторопливо подошел к входной двери. С площадки повеяло холодом и сыростью.

— Закрывай, малыш, — тихо проговорила женщина, — ты молодец.

Мальчик не услышал ее слов. Он стоял посередине комнаты, уставившись на дверь ванной.

— Закрой дверь, — усталым бесцветным голосом повторила мать. Каждый вечер она произносила одни и те же слова, а сын каждый вечер всматривался в закрытую дверь ванной. Наконец дверь скрипнула. Мужчина был бледен, костюм весь в пыли и белых пятнах известки. Он стоял на пороге и забавно моргал.

— Ну как? — спросила женщина.

— Опять нескольких минут не хватило. Он должен дольше искать. Я протискиваюсь боком, но потом… там так тесно, что не повернешься… И надо, чтобы было больше шума, пускай он посильней топает…

Мальчик не сводил с отца глаз.

— Скажи ему что-нибудь, — шепнула мать.

— Ты очень хорошо все сделал, малыш, замечательно, — рассеянно проговорил мужчина.

— Да, да! — воскликнула женщина. — Ты правда прекрасно все делаешь, детка. Ведешь себя как взрослый, ты ведь уже большой, верно? Знаешь, что, если днем, когда мама на работе, кто-нибудь по-настоящему позвонит, все будет зависеть от тебя. Правда? Что ты скажешь, если тебя спросят про родителей?

— Мама на работе…

— А папа?

Ребенок молчал.

— А папа? — испуганно крикнул мужчина.

Мальчик побледнел.

— А папа? — повторил мужчина спокойнее.

— Умер, — ответил ребенок и бросился к отцу, который стоял в двух шагах от него и забавно моргал, но который уже давно был мертв для тех, кто действительно позвонит в дверь.

Мы работали на Остбане, это была хорошая работа, потому что аузеркой[19] была девушка, которая знала нас и которую мы хорошо знали, ходили когда-то в одну школу — красивая, черная, круглая, кудрявая, раньше она спала с чиновниками староства[20], а теперь с немцами, но она была хорошей девушкой, просто спала с ними, и все. Эта работа еще тем была хороша, что мы делали насыпь, а это не тяжелый труд, кроме того, дело было в лесу, в очень красивом лесу, в пяти или, может, восьми километрах от города, в тишине, среди деревьев. А аузерка эта совсем не следила, что и как мы делаем, сидела под деревом и скучала, она бы охотно с нами поболтала, но боялась, наверное, потерять место или что не положено, поэтому лишь делала вид, будто ей охота поболтать. Она уже не была такой красивой, как раньше, пополнела, кожа испортилась. Иногда во время обеденного перерыва она подсаживалась поближе и говорила: «Красивый лес, правда?» — «Красивый», — отвечали мы. Она, оказывается, была чувствительной.

И в тот день, когда в городе была акция, она даже не спросила, почему мы не работаем, почему лопаты и кирки лежат под деревом, не смотрела на нас, села на краю поляны, спиной к нам, а мы лежали в траве, ничего не говоря, ждали, пока раздастся грохот поезда и станет ясно, что все кончено, хотя еще не будет известно, кого везут в этом поезде, а кто спасся. Мы лежали в траве, ничего не говоря, как будто наши голоса могли заглушить грохот поезда, который проедет по краю леса неподалеку от места нашей работы. Только одна девушка плакала, причем не самая молодая и как раз та, у которой в городе уже никого не осталось, одинокая. Она плакала тихо, поскуливая время от времени. Никто ее не успокаивал. Другая плела венки — вокруг большими островками росли лесные колокольчики, но — сплетет один и растреплет, и начинает заново. Всю поляну оборвала. Еще одна грызла хлеб, медленно, задумчиво пережевывая, а когда съела свой, то без спросу взяла хлеб другой девушки и продолжала жевать. Самая старшая прикладывала ухо к земле.

Очень тихо было в этом лесу, никаких птиц, зато чудесно пахло деревьями и цветами. И ничего оттуда не было слышно, как ни напрягай слух — ничего не слыхать. Тишина была страшна потому, что все мы знали, что там стреляют, и кричат, и плачут, что там бойня. А здесь — колокольчики, орешник, ромашки и еще другие цветы, очень красивые, яркие. Да, именно это было самым страшным, таким же страшным, как ожидание грохота поезда, таким же страшным, как мысль: кого забрали.

Только одна девушка, худая и черная, отделилась от всех и лежала одна в тени кустов орешника, лежала на животе и вовсе не прислушивалась, а читала книгу. Слышен был равномерный и спокойный шелест переворачиваемых страниц, она ни разу не подняла голову, не посмотрела в нашу сторону. Книга была толстая и потрепанная, потому что, когда в полдень (поезд все еще не прогрохотал) подул сильный ветер, несколько страниц вспорхнули вверх, они летали над нами, точно голуби, а девушка, худая и черная, бегала вокруг и кричала: «Ловите!» Потом она собрала страницы, уложила их по порядку в книгу, легла на живот, подперла руками голову и стала читать дальше.

Та, что плакала, теперь громко рыдала, впрочем, все мы знали, что каждая минута приближает нас к грохоту поезда и что мы вот-вот услышим смерть, едущую по рельсам. Одна даже вскрикнула: «Мама!», и еще несколько голосов вскрикнули: «Мама!», потому что в лесу было эхо.

Аузерка закончила подшивать платок, бросила в кусты пустую пачку от сигарет, встала и прохаживалась туда-сюда. Один раз задержалась возле худой и черной девушки, ясно было, что она хочет ее о чем-то спросить, но, видимо, не решилась, потому что тут же отошла, тихонько напевая что-то себе под нос и то и дело поглядывая на часы. Но, оказавшись во второй раз рядом с читающей девушкой, не выдержала.

— А что ты читаешь? — спросила она.

Девушка с заметным усилием оторвалась от книги, посмотрела на нее.

— «Жан-Кристоф».

— «Жан-Кристоф»? — удивилась аузерка. — Просто «Жан-Кристоф» и ничего больше?

— «Жан-Кристоф», — повторила девушка.

— Красивая книга?

Та кивнула головой.

— О любви?

Девушка задумалась (она была очень худая и невзрачная, вместо блузки носила мужской пиджак) и серьезно ответила:

— И о любви тоже.

— О любви! — рассмеялась аузерка. Может быть, она потому смеялась, что любила любовь. — Одолжишь мне потом?

— Почему бы и нет, — ответила девушка. — Я тебе отдам, навсегда.

— Нет, не навсегда, одолжишь, я верну. — Она на секунду задумалась. — Наверное, красивая книга, раз ты целый день читаешь, да еще сегодня, когда ваших забирают.

— Мне надо торопиться, — ответила девушка, — я хочу успеть. Там еще один том, я боюсь не успеть.

Она посмотрела на книгу, прикинула количество оставшихся страниц.

— Я боюсь не успеть, — сказала она снова, уже сама себе, но аузерка расслышала, и эти слова окончательно убедили ее.

— Должно быть, очень красивая книга. Как его зовут? Я забыла… Жан-Кристоф, — повторила она для себя несколько раз, словно бы в оправдание. — Если не сможешь мне одолжить, я поищу в библиотеке. — Но потом ей стало жаль девушку, и она добавила: — Но ты успеешь, наверняка, она не такая уж толстая.

Та, что плакала, начала реветь в голос, это был уже даже не плач, а вой. Самая старшая опустилась на колени, приложив ухо к земле. Но земля все еще молчала.

…Они говорят, что я ненормальный, а я нормальный. У них самих не все дома, а у меня голова здоровая. Дай-то Бог, чтобы была больная! Сердце, да, больное, но от этого никуда не денешься.

Ноги у меня кривые — сами видите — и горб. Рост: метр пятьдесят. Лицо такое, что дети пугаются, но мои… мои дети были лучше всех, каждый день, утром и вечером, они целовали меня в обе щеки и говорили: доброе утро, папа, спокойной ночи, папа.

Может, вы слыхали, доктор, что у таких уродов рождаются красивые дети? Слыхали? Мои были красивые. Волосики светлые — чистый шелк! А ноги ровненькие, толстенькие, как сардельки. И я, и жена — она была простая, хорошая женщина, — мы говорили: Бог справедлив, он дал детям то, чего у нас нет и в помине… Их у нас было трое, все девочки. Старшей семь лет, младшей — три.

Я дворник. Подметал улицы, раньше было что подметать, это нелегкий кусок хлеба, доктор, постоянно дышать мерзким запахом, поверьте. Я потом отмыться не мог, даже в бане. В этой самой бане. Моя старшенькая уже пошла в школу и принесла дневник — сверху донизу одни пятерки. В школе ее иногда дразнили: у тебя папа дворник, но она… золотое сердце… Такой ребенок… скажите, доктор, можно это понять? Нельзя.

Потом я подметал улицы в гетто, но это только так называлось: подметал. Мешал кому-нибудь этот мусор? У меня была метла, и я с ней ходил. Дети были голодные, а ходишь так и иногда что-нибудь найдешь… понимаете… Или кто-нибудь подаст.

Младшие не понимали, но старшая… хо-хо… золото, не ребенок. По-прежнему каждый день: доброе утро, каждый вечер: доброй ночи. Я ей в ответ: спи спокойно. Спокойно…

Когда была первая акция, говорили, меня возьмут, потому что брали калек, а у меня горб и рост от горшка два вершка. Я спрятался на чердаке.

Вот так, доктор! Когда была вторая акция, мы убежали в лес.

Когда была третья, я ходил с метлой по улице, потому что работу начинал в пять утра, а акция началась в половине шестого.

Вы знаете, какие они, эти метлы? Ивовые, длинные, густые. А сколько во мне росту, видите? Метр пятьдесят.

Когда машины въехали на площадь перед баней, я присел в уголке между двумя домами, и метла меня загородила. Никто, ни СС, ни Орднунгсдинст[21] не заметили, что там человек, думали, просто метла. Я дрожал так, что метла тряслась. И все слышал, потому что их загнали в баню и потом только стали грузить на машины. Я говорил: помоги, Боже, помоги, Боже. Сам не знал, чем этот Бог может помочь. Что я знаю, есть Бог, нету? Откуда…

Понимаете… кто-то бежал, убегал и рукой задел метлу. Она упала, и теперь, если б кто-нибудь поглядел в угол, мне была бы крышка. Я боялся поднять метлу, потому что их уже вели к машинам.

Да, доктор! На первой машине стояли мои дети, три мои девочки… Я видел, что старшая все понимает, а маленькие плачут просто от страха. И вдруг они перестали плакать, и самая младшенькая — три годика! — закричала: «Папа, папа, иди к нам!»

Они видели. Только они меня видели в этом закутке. Только их глазки. Ну и что вы думаете, доктор? Отец… я вышел, подбежал к ним, и мы вместе… да? А я приложил палец к губам, прикусил его со страху и мотал головой: не кричите, нельзя, тихо, ша!

Две младшие еще раз меня позвали, но старшая, первенькая, закрыла им рты рукой. И потом уже было тихо…

А теперь дайте мне справку, что я нормальный, не то меня выгонят с работы и упрячут в больницу.

Или… дайте лекарство — чтоб не нужно было прятаться и кричать: «Иду! Я иду!»… ведь они уже все равно не слышат.

Девушка пришла первой и села в глубине зала, возле буфета. Громкие разговоры, звяканье рюмок и крики на кухне отзывались в ушах мучительным шумом, на миг она невольно прикрыла глаза. И девушке показалось, что она на море. Дым висел в воздухе густым туманом и лентами тянулся в сторону гудящего вентилятора. Сидели здесь почти одни мужчины и пили главным образом водку. Девушка заказала чай, но официант, непривычный к подобного рода напиткам, принес ей пиво. Оно было сладким и пахло подгнившей бочкой. Девушка сделала глоток, на губах осталась белая пена. Она быстро стерла ее тыльной стороной ладони — от волнения забыла дома платок.

«Может, не придет», — подумала она с облегчением, но тут же перепугалась, ведь если он не придет, все будет кончено. Потом она стала бояться, что кто-нибудь ее узнает, и ей захотелось спрятаться за портьерой, прикрывавшей дверь туалета.

Когда он вошел, ноги у нее задрожали, пришлось сильнее упереться каблуками в пол.

— Ты уже здесь, это хорошо, — сказал мужчина и снял пальто. — Сто грамм! — крикнул он в сторону буфета. — Только быстро!

Он был высокий, хорошо сложен, с загорелым лицом и чуть мясистыми щеками, но красивый. За сорок. Первоклассно скроенный костюм, неброского цвета и узора галстук. Когда мужчина поднял рюмку, она заметила, что у него грязные ногти.

— Ну и?.. — спросил он и взглянул на девушку, которая в своем синем простеньком пальто походила на ребенка.

У нее были черные глаза в густом обрамлении бровей и ресниц, прекрасные глаза. Она сглотнула и сказала:

— Хорошо.

— Ну вот видишь, — рассмеялся он, — я тоже так думаю. И волки сыты, и овцы целы. Было бы из-за чего переживать. Давно бы уже все сделали.

Он сидел боком к ней и глядел исподлобья, искоса.

— Может, чего-нибудь съешь? Тут паршиво, но, сама понимаешь, в другое заведение я тебя пригласить не мог. А в таком кабаке шпики — и те в дым пьяные.

— Я не хочу есть.

— Барышня нервничает, — рассмеялся он снова.

Ноги у нее по-прежнему дрожали, словно после долгого перехода, она никак не могла унять эту дрожь.

— Ну, съедим чего-нибудь? Надо бы обмыть…

— Нет.

Она боялась потерять сознание, такую ощущала слабость, то жар, то холод. Она хотела, чтобы все побыстрее кончилось.

— Они у вас готовы?.. Я принесла деньги…

— Что еще за «вы», девушка? Мы уже пили на брудершафт, а ты мне теперь «выкаешь»! Просто курам на смех! Готовы, готовы. Железобетонные. Никакой липы — печати, бланк, alles in Ordnung![22] Официант, счет!

Мужчина взял ее под руку, и девушка подумала, что было бы даже неплохо иметь кого-нибудь, кто бы так ее водил. Только не этот.

Улица была пустой и темной, только когда они дошли до площади, фонари рассеяли сумрак и показались прохожие. Девушка думала, они сядут на трамвай, так было быстрее, но они прошли мимо остановки и продолжили путь пешком.

— Сколько тебе, шестнадцать, да?

— Шестнадцать.

— Для шестнадцати ты слишком худая и маленькая. Но я люблю худеньких, не выношу у женщин жира. Ты мне сразу понравилась, как только пришла на работу. И я сразу понял, что ты за фрукт. Кто вам сделал такие документы? Жуткая халтура. С моими — хоть в огонь. Даже с твоими глазами. Сколько им мать дала?

— Кому?

— Тем типам, что вас шантажируют.

— Перстень дала.

— Большой.

— Не знаю.

— Карат? Два?

— Не знаю. Он красивый был. Бабушкин.

— Ах, бабушкин. Большой, должно быть, камушек. Жалко. Вот видишь, я сразу заметил, что ты расстроена, только не думал, что так сразу признаешься. Как-никак… Хорошо, что я тебе попался, я людям иду навстречу. Все жить хотят. А почему ты мне сразу призналась?

— Мне было все равно.

— Чепуха! Ты просто поняла, что мне нравишься, да?

— Может быть. Не знаю.

— А почему твоя мать отдала им документы?

— Они сказали, что хотят проверить что-то, и забрали.

— И еще сказали: заплатим — вернут. Да? — Он рассмеялся. — Это были все те же, что к вам приходили?

— Да.

— Ну разумеется. Один раз дашь — потом так и будут тянуть. Небось хорошенько руки нагрели. Какой они вам дали срок?

— Послезавтра. Но у нас уже правда нет денег. Эти ваши — последние…

Он ввел ее в парадное, они поднялись на четвертый этаж. Лестница была грязной, пахло мочой.

— Значит, завтра хочешь ехать… — И добавил: — Напишешь мне адрес, я приеду, уж больно ты мне нравишься.

Комната была чистая, прилично обставленная. Она смотрела на белую железную кровать, где лежала мужская пижама в вишневую полоску.

Если меня вырвет, думала она, он меня прогонит и тогда все впустую.

— Пожалуйста, дайте мне эти документы, деньги я сейчас достану, — сказала девушка громко.

— Опять на «вы»? В постель ложишься — так не «выкай»! Спрячь монеты, времени вагон.

Наверняка это будет недолго, думала она, я ничего не боюсь. Мама обрадуется, когда я принесу бумаги. Нужно было это сделать неделю назад. Мы бы уже были в Варшаве. Дура я. Он даже симпатичный, на работе всегда ко мне был добр, а ведь мог и донести…

— Не стой так, малышка…

Мужчина сидел на кровати и снимал ботинки. Когда он снял брюки и аккуратно, по стрелкам сложил их, девушка отвернулась. Проговорила:

— Я… выключу свет. — Она услышала смех, и ее бросило в жар.

Через час постучали в дверь.

— Кто там? — крикнул он с кровати.

— Это я, дело есть, открывай.

— К чертям твое дело, очень вовремя! А что такое?

— Через дверь говорить не буду. У тебя кто-то есть?

— Ну…

— Серьезное дело, и надо быстро, не то уведут прямо из-под носа. Жалко навар упускать.

— Одевайся, — сказал мужчина. — Слышала, ко мне по делу пришли. Ни минуты покоя! И не делай трагического лица, было бы о чем жалеть. Шикарной будешь бабой. На, бери — бланк, кенкарты…

Пересчитывал он ловко, не слюнявя пальцев. Девушка едва стояла на ногах, ей снова сделалось нехорошо. Она спрятала документы в сумочку, мужчина открыл ей дверь, потрепал по плечу. Гость, сидевший на лестнице, повернулся и с любопытством взглянул на нее.

— Что это за девушка? — спросил он, заходя в комнату.

— Да шлюха одна.

— Я думал, девочка еще, — удивился тот. — Бледная, в слезах, едва стоит…

— А по-твоему, девочки не могут быть шлюхами?

— Да ты философ, — ответил тот, и оба рассмеялись.

Первую акцию, которую мы еще называли облавой, отделяет от следующей, впервые названной нами правильным термином, огромное пространство обоих времен — старого и нового. Ибо новое время не сразу вытеснило укоренившееся в привычках и мыслях старое, процесс шел медленно и едва заметно, но при этом неумолимо последовательно, и окончательно завершился после второй акции, снабженной вдобавок уточняющим комментарием.

Пространство, разделяющее две акции, было пограничьем. Вытесненные на границу старого времени, мы двигались неспеша, сантиметр за сантиметром углубляясь в новую зону, стократно сбиваясь с пути, ведомые тщетными надеждами и затейливыми расчетами, пока — сами не понимая, как это произошло, — не оказались полностью во власти нового времени, осажденные им так плотно и так ловко, что поначалу никто из нас не осознавал, что мы окружены.

Оценивая ситуацию, мы безотчетно применяли метод упрощений, называя это мерное вытеснение в новую зону разговорным словом «травля», не подозревая, что дозировка и градация этой травли сблизит нас с ней, сформирует категории сознания и реакции, которые в старом времени, без сомнения, сочли бы безумными.

В быту мы еще сохранили прежние навыки и привычки — такие, как раздеться перед сном, сесть за стол для совместной трапезы, — и лишь добавили к ним новые. Самый простой пример — мы забросили обычные приветствия и не начинали разговор словами: «Как дела?», «Как поживаете?» или: «Тепло сегодня на улице», заменив их на: «В Т. была акция», «В городе спокойно?» или: «В лагере Рекмана убили двоих мальчиков». Произнеся все это, мы угощали гостей папиросой с махоркой, отваром из лепестков садовой розы или перловкой, служившей тогда основной пищей.

Наш словарь разбух от неизвестных ранее слов и непривычных сокращений длинных понятий, а слово «акция» приобрело статус главенствующего, доминирующего в том времени, которое люди — по наивности — все еще ошибочно называли военным.

Пространство между первой и второй акциями было огромным. Листья опали с деревьев, снег повалил хлопьями, и лед тронулся на реке, лениво несущей свои воды через город и разливающейся вблизи городской бани, превращенной в ночь второй акции — в первый, но не в последний раз, — в амбар, где перед дальнейшей транспортировкой складировали людской урожай.

Это была ночь ледохода. С треском ломались льдины, вода гудела, и могучий голос реки, доносящийся из сада, заглушил шаги человека — мы заметили его внезапно, он возник на пороге балконной двери, запыхавшийся и дрожащий, он еще не произнес ни слова, а мы — сметливые ученики нового времени — уже догадались: началось. Запыхавшийся и дрожащий, он провалился обратно в темноту, чтобы вскоре вынырнуть на пороге другого дома под звездой Давида будто посланец с вестью «пожар».

Мы еще не знали, что начавшаяся акция — особая, снабженная уточняющим комментарием, который отличает ее от предыдущей и последующих, и все — старики и молодые, — прокричав что-то отрывистое и беспомощное, выбежали из дома прямо в оглушительный рев реки, в густую тьму, доверяя свою судьбу голым садовым кустам.

Мы бежали гуськом по раскисшей, хлюпающей тропинке, среди шума волн и треска льда, пока нас не остановил возглас. Кто-то звал: возвращайтесь.

Кто звал? Кто, какими словами предупреждал нас об этом уточнении и говорил: «Вас это не касается, вы молоды, тело и дух ваши здоровы». Не знаю. Темное пятно, ни образа, ни слова до тех пор, пока я не обнаружила себя сидящей на кухне, на лавке у окна.

Я сижу на лавке, в руке держу кусок липкого хлеба, свеча догорает, женский крик и сжимающие плечо пальцы.

Акция старых, больных и калек.

Облегчение, видимо, было огромным, облегчение нового времени, вдруг снятая с плеч тяжесть приговора — я не помню этого облегчения, но о нем бесспорно свидетельствует то, что я сидела на кухне с хлебом в руках, крошила его, а не ела, в слабых отблесках свечи — единственном свете, который рассеивал мрак.

Была еще одна вспышка — тонкая и короткая, длившаяся немногим более секунды, может, две, однако достаточно долго, чтобы я успела заметить пальцы, сжимающие плечо, покрытое драной бумазеей, и женское лицо. Вспышка, которой предшествовал столь же тонкий, пронзительный птичий крик, приближающийся по улице, чем ближе, тем более птичий, не из человеческого горла исходящий.

Я прильнула к окну в надежде, что это ночная птица, расплющила по стеклу лицо, мокрое от пота.

Вслед за криком послышались шаги, сначала далекие, затем все ближе, неровные, то и дело останавливающиеся, так, будто бегущий, разогнавшись, внезапно тормозил, а потом, подталкиваемый в спину, вновь пускался бежать. Шаги сопровождались неустанным криком, который теперь, когда ухо привыкло, уже не казался птичьим, а был жалобным человечьим стоном.

Он бы так и пронесся, окутанный мраком, безымянный, если бы не тонкая шпага вспышки, перерубившая ночь, фонарик, белый, как фейерверк. Он тут же погас — но я видела.

Сначала — а все это длилось секунду — я заметила плечо, одетое в бумазею, и сжимающие плечо пальцы, сильные, вцепившиеся в него, а потом (всё за секунду) старческое лицо Перли-рыбачки, известной городской сумасшедшей, которая на собранные попрошайничеством деньги покупала рыбу и бросала ее в пруд. Никто никогда не слышал ее голоса, она молчала как рыба. Но теперь кричала. Громко кричала, что не хочет идти на расстрел, она четко выговаривала это слово, с правильной дикцией, оба слога. В последний момент к ней вернулись разум и язык.

Когда крик смолк и снова воцарилась тишина, я опять села на лавку и маленькими кусками жевала липкий хлеб, семейный паек на ближайшие дни.

За окном вырисовывались контуры елей и зубчатая линия забора. Я вышла на веранду, открыла дверь, встала на пороге. Воздух был свеж и влажен, шум реки стих, видно, вода за ночь опала. Над улицей поблескивал тусклый рассвет. Пение петухов прервало тишину, и тут же из глубины улицы вынырнули три фигуры. Это были три женщины. Две молодые вели под руки седую старушку с маленькой трясущейся головой. «Все позади, мама, не бойтесь, вы живы», — донесся голос одной из молодых, а вторая, повернувшись ко мне, сказала:

— Мы спрятали маму в куче картофеля.

На следующий день просочились первые слухи. Они исходили от польских железнодорожников — говорили о поезде, состоящем. из товарных вагонов, беленых гашеной известью, и упоминали населенный пункт: Белжец[23]. Мы никогда раньше о нем не слышали. Это название вызывало в памяти популярную песенку, которая начиналась со слов «Майн штетеле Белц», но оказалось, что это два разных места.

Спрятавшись в темных закутках квартир, прижавшись лицами к мокрым от дождя и нашего дыхания стеклам, мы, пока еще живые, смотрели на осужденных, которые стояли на рыночной площади, там, где в ярмарочные дни устанавливают шатры аттракционов. Разбитые на четверки, они ждали приказа выступать.

А дождь все лил, не переставая, всю ночь, которая останется в памяти спасшихся как ночь стариков. Потому что те, кто стоял в четверках, были старыми и измученными, многие из них, наверное, с трудом добрели до цели — зеленого оврага недалеко от железнодорожной станции, где когда-то наши дети — их внуки — катались на санках.

Мы смотрели и на эсэсовцев. В длинных широких плащах, защищавших их от дождя, в высоких блестящих сапогах они прохаживались твердым шагом, разбрызгивая вокруг стариков грязь, а один из них, самый молодой, все бегал на другой конец площади, вставал под козырьком аптеки и что-то высматривал. Это вызывало у нас беспокойство, но и на лицах эсэсовцев отражалось возрастающее нетерпение, безразличными оставались только старые люди, ожидавшие приказа выступать.

Наконец, когда молодой эсэсовец в четвертый раз побежал к аптеке, остановился под козырьком и радостно выкрикнул что-то, чего мы не могли услышать, но что, судя по его возбуждению, было хорошей новостью, мы увидели въезжающую на площадь подводу и лежащие на ней лопаты. А еще увидели, как молодой эсэсовец ударил возчика по лицу, а остальные черным кольцом окружили стоящих в четверках.

И тогда (старики нашего местечка уже двинулись по дороге и шли мимо своих домов и прячущихся за окнами детей и внуков), тогда дверь одного из домов отворилась и на площадь выбежала беременная женщина. Худая, закутанная в платок, несущая впереди себя огромный живот. Она бежала за уходящими, подняв руку в прощальном жесте. Мы услышали ее голос. Она кричала:

— Зай гезинд, татэ, татэ, зай гезинд[24]…

И тогда мы все стали повторять из своей темноты: «Зайт гезинд»[25], прощаясь этими словами с нашими близкими, идущими на смерть.

Когда он вошел в комнату и долго, тщательно закрывал дверь, а потом ходил от окна к столу (два шага), туда и обратно, туда и обратно, она сразу поняла: что-то случилось, и более того, догадалась, что это связано с Эмилией.

Она сидела у печи, ведь была уже зима — то есть прошло полгода с тех пор, как Эмилия взяла их к себе, — уперев ноги в вязанку дров, которые наколол Михал, и тихо позвякивала спицами. Вязала чулки из черной овечьей шерсти. Этому ее научила Эмилия, раньше она не умела вязать. Она была благодарна Эмилии, что может заполнить чем-то полезным бесполезное время, на которое ее, Анну, обрек приговор изоляции от мира и людей. Сначала она вообще была Эмилии благодарна за все и теперь тоже была ей благодарна, но уже иначе — рассудочно, продуманно, отстраненно.

Ее нервировали шаги мужа, его высокие, покрытые грязью сапоги, его куртка, которая была курткой мужа Эмилии, погибшего в начале войны, загорелое лицо, тоже, в сущности, не его, он всегда был бледным, его славянское лицо, необычное для рода смуглых и курчавых.

И оттого, что он ее нервировал, а не для того, чтобы ему помочь, она, не поднимая головы от вязания, спросила первой:

— Что-то про Эмилию?

— Откуда ты знаешь? Что ты знаешь?

Горячность, с которой муж задал вопрос, и то, что он остановился как вкопанный, убедили ее, что она не ошиблась.

— Знаю. У меня очень много времени, размышляю тут о всяком разном. Я сразу поняла, что так будет. Однажды я стояла у окна, не бойся — никто меня не видел, и наблюдала за ней.

— Анна…

— Я видела, как она смотрит на тебя… ее движения, ее смех, все было вполне очевидно.

— Не для меня. Я понятия не имел до…

— Что ты так разволновался? Скажи все. Давай поговорим спокойно. Ты не знал до…

— Оставь свои спицы! — воскликнул он зло. — Не переношу этого звяканья! И посмотри на меня, я не могу так разговаривать.

— А я могу. Этот звук меня успокаивает. Отличная штука — этот звон спиц, он такой тихий, монотонный. Я могу под него разговаривать. Я многое могу. Ну, ты не понимал…

— Анна, почему ты такая?

— Ты не понимал до того как…

— Как она мне сама сказала.

— Очень трогательно! И что она тебе сказала?

— Сказала, прямо.

— Что она больше так не может, что вы все время вместе, а она с тридцать девятого года, с тех пор как ее муж не вернулся с войны, живет одна, бедняжка. Так?

— Откуда ты знаешь?

— А вот знаю. Когда это было?

— Месяц назад.

— Месяц назад. И целый месяц вы с утра до вечера вместе в поле, вместе ходили в лес за дровами, вместе за покупками в местечко. Знаешь… ты и правда прекрасно выглядишь, а она — очень сообразительная, в первый же вечер это заметила: «Вы будете считаться моим кузеном, вы просто — вылитый управляющий». Я никогда не видела в тебе управляющего, но это, наверное, потому, что я вообще не видела управляющих, только читала про них. Меня она тоже правильно оценила: «С вашим лицом — ни шагу за дверь…»

— Ты несправедлива, Анна, неблагодарна.

— Знаю, знаю. Ты с ней….

— Нет.

Он стоял, опираясь о стену, загорелый и такой высокий, что головой почти доставал до потолка, в покрытых грязью сапогах, в куртке мужа Эмилии. «От него пахнет ветром», — подумала она. И еще: «Он изменился, уже не тот».

— Перестань! — воскликнул он. — Оставь эти чулки! Мы уходим отсюда. Мы должны уйти. Сегодня же, сейчас!

Она не собиралась останавливать перестук спиц, но они невольно выпали у нее из рук. Ее тело сотрясла легкая, едва заметная дрожь. Знакомая.

— Уходим? Почему? — спросила она робким, слабым голосом и задрожала. До того как Эмилия взяла их к себе, она все время так дрожала. — Почему, Михал?

Он не ответил.

— Михал, Михал, почему? Она нас выгоняет? Почему она нас выгоняет?

— Мы должны уйти, Анна.

— Но, Михал, ради Бога, куда? Куда? Нам некуда идти, у нас никого нет. С моим лицом… без денег… Я не смогу, ты ведь знаешь…

— Знаю, Анна, но мы должны…

— Скажи ей, попроси…

Она вдруг подняла голову и посмотрела ему в глаза. Несколько секунд казалось, что она закричит, паника, ужас отразились на ее лице, потом она прикрыла глаза и выпрямилась. Она больше не дрожала. Сидела прямо, и в своем черном платье, с гладко зачесанными черными волосами была похожа на монашку. Подняла с пола чулок. Вставила спицы в петли, белые руки задвигались быстро и ритмично в такт металлическому перезвону. Сжала посиневшие губы в жесткую линию.

— Хорошо, — сказала она через мгновение.

Она не видела, не могла видеть, поскольку сидела, опустив голову, как мужчина резко покраснел, а потом его лицо стало бледнее. Но слышала, как тяжело он дышит.

— Хорошо, — повторила она. — Можешь ей сказать, что все в порядке.

— Анна…

— Иди уже, прошу тебя.

Звук закрывающейся двери заставил ее вздрогнуть, но она не прервала работы и не подняла глаз. Сидела неподвижно, выпрямившись, спицы тихонько позвякивали. Ее губы беззвучно шевельнулись. Она считала петли.

Агафья стоит в дверях, на пороге, опершись о косяк. Низкая и коренастая, лицо лоснится, глаза маленькие и косенькие, карие, всегда подернуты слезами, из-за чего напоминают маринованные грибочки. Эти грибочки иногда меня забавляют, иногда злят. В зависимости от настроения Агафьи, не моего. А Агафья бывает не в духе, тогда она громко хлопает дверями, мечет кастрюли, а также молнии своих маленьких косеньких глазок. Сейчас, к примеру, я бы с удовольствием попросила ее задернуть шторы — на улице душный июльский полдень, — но молчу. Знаю, что Агафья готовится к одной из своих историй, которыми потчует меня вот уже двадцать лет почти ежедневно и которые — запиши их кто-нибудь — сложились бы в живую хронику нашего местечка и его жителей. Истории эти, как правило, довольно витиеваты, хоть и говорят о вещах простых и незатейливых, полны мельчайших деталей, лишних только на первый взгляд. В конечном счете оказывается, что именно благодаря им повествование обретает гибкость и выразительность, объем и завершенность.

Агафьины истории — единственная нить, связывающая меня с внешним миром. Уже много лет я не встаю с кресла, прикованная к нему немощью ног, ни с кем не вижусь, а отголоски дня доходят до меня приглушенными и далекими сквозь густую изгородь, которую некогда посадил мой муж.

Уже год, то есть с тех пор, как мы пали жертвой идеологии Herrenvolk[26] и жизнь наполнилась неизвестными нам ранее жестокими делами, отчеты Агафьи были единственным и необходимым средством, позволявшим мне пассивно, чисто эмоционально участвовать в истории наших дней.

Нельзя не упомянуть, что именно Агафье я обязана тем, что мой дом — просторный, отдельный, окруженный садом, насчитывающим семьдесят восемь плодовых деревьев, — не попал в реестр недвижимости, предназначенной для немецких офицеров. Я до сих пор не знаю, как ей это удалось. На мои настойчивые расспросы следовал лаконичный, мало что проясняющий ответ: «Фигушки они получат, эти сволочи, а не квартиры!» Обнаруженное спустя пару дней отсутствие розенталевского фарфора наводило на мысль о взятке, особенно если учесть, что припертая к стенке, Агафья впала в ярость: «Людям жрать нечего, а вы всё о рузенталях! Постыдились бы!»

Я стушевалась. Она была абсолютно права.

Солнце изрядно шпарит, в его лучах подрагивает рыжая взвесь пыли, поднявшейся от давно не чищенных ковров и тяжелых парчовых штор. Молчание Агафьи, которая, подпоясанная вместо фартука грязноватой тряпкой, с пустым подносом в опущенной руке, стоит на пороге (рассказывает она всегда стоя), затягивается. На сей раз я предчувствую симфонию, длинную историю, и с нарочитым усилием встаю с кресла, медленно ступаю по ковру к окну, чтобы потушить солнце. Достаточно один раз дернуть шнур — и гаснет яркое пятно зелени, меркнут налившиеся подсолнухи, благодарно склонившие головки к югу, стихает жужжание пчел, исчезает запах нагретой за день травы. Комната резко погружается во мрак цвета тяжелого красного вина. А я теперь сражаюсь с пространством в несколько метров, которое отделяет меня от кресла, и жду традиционного грубоватого замечания: «Ничего, ничего… Движение — жизнь». Но Агафья вовсе на меня и не смотрит, видно, взвешивает в мыслях первые слова, которые — в этом нет никаких сомнений — прозвучат сразу, как только я устроюсь в протертом кресле. Я сижу напротив двери, слегка приподняв голову — готова.

— А сегодня на выгоне две машины с евреями расстреляли, — произносит Агафья и смотрит мне прямо в лицо своими слезливыми, грибковатыми глазенками. Я машинально подношу руки к вискам, однако тут же их опускаю, одернутая ее резким взглядом. «Надо знать», — вспоминаю я ее слова, когда после первого сообщения о жестокой расправе, которую учинили немцы в нашем местечке, я тихо запротестовала: «Агася, я не могу это слушать… Я больна, пощади меня». — «Надо знать, поглядеть. И запомнить», — возразила она, и с тех пор я не отваживалась ее прерывать.

— Их расстреляли поутру, вы еще спали. Я как раз встала, мы с братом в Лубянки за мукой собирались ехать. Ни щепотки муки в кладовке! Приехали, было семь утра. Миколай закопал мешок под солому, молоко пить не стали, хоть нас и угощали. Думаем: пора двигать назад, почто немцам днем глаза мозолить. Ну и утром-то куда приятней ехать, холодок, в лесу птички поют, роса на траве, а дальше над полями туман белый, как греча в цвету. Заговорили мы с Миколаем о прежних временах, когда он хаживал к мельниковой дочке, что потом за другого замуж вышла. Миколай аж за бока схватился, когда я ему попомнила, как он это, женихался — сватался, значит, — поправила она сама себя. — Вот я и говорю, что туман лежал на полях и заслонял мир. Так что когда мы из лесу-то выехали, ничегошеньки еще видно не было. Только лошадь насторожила уши и поводит ими, нервничает. Вот, пани, лошадь-то первая поняла, что беда рядом. А мы — только как прогремел выстрел. Близко. Сивый встал на дыбы, Миколай отпустил поводья, соскочил с воза. Стоим мы на дороге — что делать-то? Голоса слышно не то близко, не то далеко, туман будто ватой нам уши заткнул. И один за одним выстрелы, чей-то короткий крик и — тишина. Я вся взмокла от пота, больше всего тут, между грудями, блузка к телу прилипла, словно я купалась. «Не боись, — говорит Миколай, — евреев стреляют. Слазь с воза и дуй в лес. Теперь не проедем, нужно переждать, пока не кончат».

Он повернул, тихонько, оставил лошадь в орешнике сбоку от дороги, тут как раз туман поднялся, и, когда я села в траву на опушке леса, уже все было как на ладони…

Видно, она заметила, что я побледнела, потому что замолчала и ехидно наблюдала, как я тянусь за стаканом чая. С ложки просыпалось немного сахара — рука дрожала.

— Скажи я кому, что вы, пани, такая неженка, вот бы смеху-то было! Нежность нынче нужна жесткая, да, да, жесткая. Другой — грош цена.

Маринованные Агафьины грибочки сурово засверкали, я поставила стакан на место.

— Их было немного, самое большее — семьдесят человек и немчуры малость. Брали ночью, в Пригородке, в том районе, что у пруда. Теперь часто берут — в гетто же все не поместятся. Немчура ходит там и сям, ружья наготове, а как кто из них крикнет — что твой пес залает. Евреи роют ямы, в ямах уже трупы. Роют тихо, основательно — не абы как. Вы только подумайте: самим себе могилу рыть… И что они чувствовали, пока рыли? Знаете?

Я затрясла головой.

— А я знаю! Ничего, ничегошеньки они не чувствовали, они уже заранее были мертвецами… Когда вновь начали стрелять, я подскочила, хотела бежать в лес, дальше, чтоб не видеть. Но не побежала. Что-то удерживало меня на месте, говорило: гляди, не закрывай глаза. Ну я и глядела.

Она замолчала. Я сидела не шелохнувшись, больше, чем когда-либо ощущая свою немощь, груз своего увечья. Агафья убрала поднос, который держала в руке, развязала тряпку на поясе и вытерла лицо. Подошла ближе, пододвинула себе стул. Обычно она никогда не садилась, из-за этого меня охватил необъяснимый страх.

— Знаете, кто там был, среди них? — спросила она шепотом, не спуская с меня глаз. — Была та черная девица, которую вы прогнали…

— Откуда тебе это известно? — оборвала я резко. — Ты же ее не видела.

— А вот знаю. — И я знала, что она говорит правду. — Вы же сами говорили: писаная красавица, чернявенькая, косы длинные… Знаю. Знаю даже, чья она дочь.

Агафья смотрела на меня, а мне от этого ее взгляда делалось не по себе, я хотела сказать, чтобы она прекратила так смотреть, что одно с другим никак не связано, но губы стали немыми и словно каменными. Я беззвучно зашевелила ими и вся внутри сжалась. Вдруг почувствовала цветочный аромат, увидела бледное, нежное лицо пятнадцатилетней девушки.

— А я что, говорю, будто это вы в ее смерти виноваты? — донесся до меня голос Агафьи, читавшей мои мысли.

«Я ни в чем не виновата!» — хотела прокричать я, но в этот миг, хотя голос вернулся, я вдруг осознала, что совесть не позволяет мне произнести эти слова.

И Агафья это поняла.

Она встала. Ее низкая, коренастая фигура внезапно показалась мне статной и властной. Она вновь намотала на себя тряпку, взяла со стола поднос, тарелки. На пороге обернулась:

— Она стояла там совсем голенькая на этом пустом выгоне, вся в солнце, и ждала, пока ее убьют. Но тот, кто в нее целился, никак не мог выстрелить. Видать, падок был на красоту. Он стоял и целился, она стояла и ждала. Затем подбежал второй, со светленькими волосами, прикрикнул что-то по-ихнему, оттолкнул того первого и выстрелил сам. Она ручонками замахала, упала — и так и осталась лежать.

Повисла долгая пауза, во время которой мы мерялись взглядами, Агафья и я. Потом я опустила глаза, а она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Следующим звуком, который до меня донесся, был металлический грохот расставляемых кастрюль.

Самое трудное — сдвинуться с места. Затем, ощутив опору трости, мое бесчувственное тело становится легче — усилие, которое необходимо предпринять, чтобы сделать шаг, уменьшается. За двадцать лет я привыкла к своему увечью, так же, как привыкла к неизменной Агафье и одиночеству, на которое обрек меня уход мужа. Иногда мне даже кажется, что жизнь, проведенная в четырех стенах моего дома и четырех зеленых стенах прекрасного сада, — счастливая.

Шаг за шагом я ковыляю по комнате, в которой густеет мрак цвета красного вина (а может, крови?), — солнце уже клонится к закату. Моя трость с резиновым наконечником издает глухое, беззвучное постукивание. Второй рукой я опираюсь о мебель, стоящую по ходу моего движения: дубовый стол, массивный дубовый буфет, книжный шкаф. Иду я медленно, аккуратно, вопреки голосу разума, не велевшему вставать с места. Иду, быть может, повинуясь взгляду Агафьи, которой до сих пор боюсь, как будто я — все еще больной ребенок. Яркий свет ворвался через открытую дверь, больно ударил в глаза. В саду тихо, пчелы, такие шумные в полдень, умолкли, слышно лишь сверчков и чириканье воробьев, клюющих черешню. Подсолнухи развернули свои головки вслед заходящему солнцу. Это — мой самый любимый миг: терпеть не могу утро, предвещающее расцвет, и полдень, красующийся буйством жизни. А вот закат, неспешно, но неотвратимо нисходящий в ночь, не пробуждает во мне ни беспокойства, ни сожаления. Тропинка, окаймленная смородиной, ведет меня к цели. Здесь, среди цветов, некогда высаживаемых в замысловатые клумбы, а сегодня разросшихся в дикие заросли, здесь я увидела эту девушку, этого ребенка. Она лежала на земле, почти раздетая, ее красота ранила меня в самое сердце. Слабая, нежная, только когда она подняла глаза, я заметила: ребенок.

— Как вам не стыдно?! — закричала я. — Стыд и позор! В вашем-то возрасте! В чужом саду… Марш отсюда! Сейчас же! — Я не смотрела на парня, только на нее. Она поднялась с земли и быстро, смутившись, прикрыла наготу.

— Простите, — прошептала она.

В ее глазах еще теплился огонек любви, в движениях ощущалась нега, такая непривычная и неестественная для юного тела. Они уже уходили, а я все кричала о морали и разврате, которому предается едва оперившаяся молодежь.

— Стыд! — твердила я. — В вашем-то возрасте… стыд и позор…

По мере того как я кричала, глаза девушки остывали, наполнялись злобой. Мне показалось, что она вот-вот на меня бросится. Но девушка произнесла тихо, горько:

— Нам ничего нельзя, даже любить нельзя, даже радоваться нельзя. Нам можно только умирать. В нашем-то возрасте, говорите? А мы разве доживем до другого? Пойдем, Зигмунт, — обратилась она к парню, — идем отсюда.

Они шли по той самой тропинке, по которой я только что пришла. Услышав слова парня, я поняла, что она плачет: «Тихо, любимая. Этой старой хромой карге просто завидно. Тихо…»

Я смотрела им вслед, пока они не исчезли, изгнанные из рая, затем с горечью разглядывала поломанные цветы, смятую траву. И подумала, что совсем не разглядела парня. Я знаю, с ней был парень, его звали Зигмунт. Но я его не разглядела.

Цветы здесь теперь растут прямые, нетронутые. Последними, чьи ноги ступали по этой траве, были те двое. Что ищу я, склонившись к земле? Тот миг любви и счастья, который они так яростно хотели урвать у смерти? Которого я их лишила? Какие слова шепчут мои губы? Она ручонками замахала, упала — и так и осталась лежать… Как хорошо, что приближается Агафья, которая всегда чует нужный момент. Идет ко мне широким шагом, с добрым, хотя все еще суровым лицом. Вот, она уже со мной, я чувствую ее руку, которой она хватает меня за плечо.

— Ну же, ну… — журит меня Агафья.

Мы возвращаемся молча. Слышны только хруст гравия на дорожке и наше дыхание.

Нашего пса звали Чинг. Мы назвали его так, потому что в тот день, когда он появился у нас дома, на первых страницах газет были новости о китайско-японских столкновениях. После долгих совещаний — Рекс? Люкс? Ами? Кайтек? — решили остановиться на китайском имени еще и потому, что щенок был косоглазый, что, по мнению Агаты, делало его похожим на китайца. Китайцев Агата в глаза не видела, так что сравнение было ни к селу ни к городу, но идея сработала.

— Ну конечно! — воскликнули мы. — У китайцев раскосые глаза, вот они и косят!

— Китайцы не косят, — сказал старший (ему уже стукнуло четырнадцать) кузен.

— Но могут косить, — решила моя сестра.

— Вылитый китаец[27]! — окончательно подытожила Агата.

Чинг, рожденный от Сантуцци, чистокровного фокстерьера, принадлежащего ветеринару-меломану, пошел в отца, и уже через несколько недель оказалось, что он растет красивой дворнягой. От фокстерьера он взял только форму морды, в чем нас уверял доморощенный кинолог, сосед-судья, и на его мнение мы ссылались каждый раз, когда прогуливали Чинга на поводке, а дети кричали нам вслед:

— Дворняжка на поводке!

— Но голова у него фокстерьера, — отвечали мы не без гордости.

— А зад? — спрашивали дети.

Чинг умел стоять на задних лапах, давать лапу и приносить палочку. Все команды он выполнял послушно, однако без энтузиазма и воодушевления, скорее с печальной отрешенностью, с какой-то философской задумчивостью, которую первой заметила, кажется, Агата. Однажды, внося в комнату миску с варениками, от которых еще шел пар, она заявила:

— Этот Чинг как будто философ.

— Какого направления? — попробовал съязвить начитанный кузен.

— Грустного, — деловито ответила Агата.

Пес был грустный, никаких сомнений. Он не носился по саду, презирал игрушечную кость и мячик, который ему подарили, не говоря уже о курах и воробьях, которые целый день копошились во дворе. Чаще всего его можно было найти на кровати, на лохматом и мягком глинянском[28] одеяле. Он следил глазами за мухой, прогуливающейся по окну, а в ответ на ласковое «Ну что, Чинжик, ты чего такой грустный?» тихо и протяжно скулил голосом кларнета.

Когда Чингу исполнилось два года, он окончательно переехал в комнату домработницы и спал вместе с ней, благодаря чему получил прозвище «любовник Агаты». Агата и в самом деле его любила. Пожилая, увядшая старая дева, она отдала всю свою нежность косоглазому псу, нянчилась с ним, как с ребенком, вплоть до того, что, готовя варенье, держала его на руках, не обращая внимания на наши замечания о гигиене.

— В кастрюлю он не лазит, — отвечала Агата на все увещевания, возмущенная черствостью наших сердец, которая была в ее глазах во сто крат хуже, чем несоблюдение чистоты. Во время войны наш интерес к Чингу резко упал — мы почти не обращали на пса внимания, и только вечером, когда ложились спать, исполненные страха перед грядущей ночью, приготовив белье и одежду так, чтобы в случае чего надеть их как можно быстрее, являлась Агата с Чингом, сидевшим, будто ребенок, у нее на согнутой руке, и говорила: «Чинг, поцелуй, скажи спокойной ночи». И Чинг тихонько лаял, еле заметно помахивал хвостом, после чего облизывал нам щеки. Эти церемонии очень раздражали — как ночь могла быть спокойной? Кому было дело до пса — но кузена, который сумел бы дать отпор Агате, уже не было, потому что его убили во время первой акции. Мы терпели их до тех пор, пока Агата с Чингом не уехали в деревню, а мы — в гетто.

Однако перед этим Чинг доказал нам свою верность. Это был экзамен, на котором в те времена провалилось гораздо больше людей, чем животных. За день до нашего отъезда в местечке началась акция, самая долгая из всех, какие случались до сих пор, доказавшая, что такие понятия, как жестокость и зверство, поразительно растяжимы.

Мы укрылись — всемером — в помещении, некогда служившем хлевом, которому, помимо разных других свойств убежища, недоставало также и дверей. В прошлом они, должно быть, выглядели даже солидно — об этом свидетельствовали высокий свод над дверным проемом и торчащие оттуда крюки и гвозди. Убежище без дверей — это, конечно, полное безумие. Но спасло нас тогда, в частности, именно то, что оно не закрывалось. Увидев закрытые двери, немцы, обыскивавшие двор и хозяйственные постройки, наверняка открыли бы их, вынеся тем самым смертный белжецкий приговор семерым, сидевшим на соломе, оставшейся со времен, когда здесь держали свиней. Однако, увидев зияющий черный проем от выломанных дверей, едва прикрытый кучей сухих безлистых веток, они с чистой совестью прошли мимо. Момент, когда в рамке дверного проема, ведущего в хлев, показалась фигура эсэсовца, а его рука небрежно тряхнула высохшую, летом яблоньку, — этот момент имел привкус неопределенности, был спорной территорией между жизнью и смертью.

То, что Агата на вопросы орущих на нее людей упрямо отвечала: «Не знаю, не знаю», — было понятно и само собой разумелось. Настолько понятно, что недооценивалось, как это часто случается по отношению к преданно любящим нас людям. Но грустный, боязливый, уже нелюбимый Чинг-китаец[29]?

Его взяли из рук Агаты, предупредив, чтобы она не вздумала сказать ему хоть слово, накормили колбасой, которую он, изголодавшийся, охотно съел, а потом ласковым голосом сказали, чтобы искал «хозяина».

— Где хозяин… хозяйка… хозяин… хозяйка?..

Чинг глядел на них спокойно (Агата потом клялась, что он отрицательно мотнул головой) и не дрогнул.

Смотрит им в глаза и сидит неподвижно. А они на ломаном польском:

— Искать твой хозяин… искать твоя хозяйка…

Тогда единственный раз в жизни в Чинге вскипела энергия, потому что он не просто зашелся лаем, но еще и хватил немца за лодыжку.

Сидя в хлеве, мы отлично слышали разговоры эсэсовцев с псом, из которых тот вышел победителем. Правда, ему досталось сапогом, но этот удар Чинг снес молчаливо, только потом дрожал до вечера, совсем как человек, который, совершив усилие, превосходящее его возможности, долго не может успокоиться.

Судьба Чинга сложилась трагично. Его смерть была чудовищной. Она случилась годом позже, через несколько дней после нашего бегства из гетто, — жестокая и обыденная смерть от рук эсэсовцев.

Временем ее был летний полдень, а местом — двор зятя Агаты, которая, уехав от нас, поселилась у родственников. Именно там, сидящую перед домом, ее застали немцы, которые уже три дня активно нас искали и которых бесила невозможность получить награду за поимку бежавшей из гетто семьи, а также тщетность обысков в домах наших польских друзей и знакомых.

Разговор с Агатой стал последней каплей. Бешенство, приправленное чувством, неприемлемым для расы господ, — бессилием, — требовало выхода. Они мгновенно расширили трактовку нюрнбергских законов, распространив их не только на еврейских прабабушек, но и на принадлежащих евреям собак.

— Тогда мы повесим тебя! — заорали они, и Агата заорала в ответ; потом она сказала, что лица у мучителей были красные, как пионы в саду зятя.

Ее заставили принести веревку. Толстой не нашлось, но хватило и тонкой, потому что пес был худой. Когда ему свистнули, он подошел без сопротивления, дрожа, по своему обыкновению, всем телом. Немцы повесили его на ветке черешни, а затем уехали на своем мотоцикле, отработав еще одну смерть.

Еще ночью прошел ливень, и, когда под утро первые автомобили переезжали мост, река Гнезна клокотала грязной волной пивного цвета. По крайней мере, так определил ее оттенок человек, шедший с женой и ребенком по тому мосту — железобетон, высший сорт — последний раз в своей жизни.

Бывший секретарь бывшего староства собственными ушами слышал его слова, ведь он стоял тут же возле моста и наблюдал за воскресной процессией с вниманием, озабоченностью и любопытством. Как потомок арийской прабабки, он мог спокойно стоять и спокойно смотреть. Благодаря ему и таким, как он, до наших дней сохранились обрывки фраз, отголоски последнего плача, тени вздохов столь частых в те времена Trauermärsche[30].

Я подняла голову и заметила, что кто-то приближается. Разозлилась, хотела встать и уйти, но не смогла преодолеть лень. Достала из сумки очки: это была женщина. Маленького роста, очень худая, пожилая. Она шла медленно, ступая осторожно, будто по стеклу. А ведь туда, к пруду, ведет удобная дорога, мягкая, пропитанная влагой даже во время жары и засухи. Я знаю это, поскольку каждое лето провожу несколько дней отпуска в 3. у друзей, у которых здесь домик с прекрасным диким садом. Собираю с ними фрукты, пропалываю заросшие грядки… От них далеко до пруда. Нужно пройти через поселок, потом по шоссе до последних дворов и лишь там свернуть направо, на широкую дорогу, обсаженную тополями. Она ведет к берегу, где стоят два плоских пня, а дальше луга, заросли камыша, тростник — и никаких тропинок.

Значит, придет сюда, усядется на пенек… А я так рассчитывала на этот вечер! Есть мысли, которые чахнут под чужим взглядом, которые ранит дыхание посторонних, рушит малейшая помеха одиночеству. Я смотрела на эту женщину, как на врага. Она оказалась совсем не такой уж маленькой — теперь, когда она подходила ближе, я видела отчетливее — и не старой. Не больше сорока лет, миловидное, спокойное лицо. Только все время шла неуверенно, точно сдерживая себя. Когда она показалась из-за деревьев, то на минуту остановилась, колеблясь. Затем вошла в траву, высоко поднимая ноги, словно обжигаясь крапивой. А крапивы там нет и в помине.

«Видимо, от робости», — подумала я и, хотя только что была готова прогнать врага, едва не выпалила ободряющее: «Добрый день». Она, впрочем, не смотрела в мою сторону и, кажется, вообще меня не замечала.

Подошла к самому берегу пруда. Вода здесь была мутная — чувствовалось болотистое дно — и только метров через пятнадцать вдруг становилась голубого, чистого оттенка. Пруд был овальный, в форме яйца, окружен дикими зарослями, но не живописный, плоский, без фона. Пахло аиром — вот и все.

Она стояла довольно долго, блуждая по воде взглядом, который я не могла понять. Что она высматривала? Чего искала? Я села на траву и не сводила с женщины глаз. Она была здесь, в нескольких шагах от меня, маленькая, одетая аккуратно и продуманно. И все же…

Прошло немало времени, прежде чем она повернула голову — движением мягким и обаятельным, — мы встретились взглядами, но она ничуть не удивилась (значит, знала, что я здесь) и сказала:

— Прекрасный вечер, теплый.

А я уже… уже Бог знает что думала! Мне стало жаль, я с улыбкой ответила:

— Тепло и красиво у этого пруда.

— Только комары… ужасно их много…

Мы одновременно достали сигареты. Я протянула ей спички, она села на соседний пенек. Мы курили в тишине. Солнце зашло, от воды тянуло сыростью.

— Я здесь впервые с того дня, — внезапно произнесла она.

Было заметно, что она сама удивилась своим словам, решению заговорить.

— Поэтому я была такая… такая… — она подбирала слово, но не нашла, — поэтому не хотела вас видеть. Тогда здесь не было никого.

Значит, все-таки я оказалась права! Я молчала. Понимала: не важно, что я скажу и скажу ли вообще, она будет говорить. Без вопросов, без просьб, расскажет все мне, первой встречной незнакомке. Камешек сорвался — я ждала лавину.

— Знаете, мне не хватало смелости. Я боялась и всегда, когда близился этот день, искала препятствий, находила аргументы против. Лишь в этом году. Сначала, в первых числах месяца, сказала себе: «Надо красить квартиру, а поездка стоит денег». И тогда ясно осознала, что не хочу красить квартиру, а хочу поехать. Хочу увидеть… — Взглянула на меня: — Я вам не надоела?

Я отрицательно покачала головой. Она обрадовалась и продолжила:

— Это было как раз сегодня. Тот же день и час тот же. Тогда у меня не было часов, но солнце уже скрылось, и такая же прохлада, как сейчас… Видите тот домик? Крайний у дороги? Там я пряталась у знакомой семьи. Это было уже потом. Уже после того, как застрелили моих сыновей и мужа. Знаю, обо мне говорили: как она может? зачем спасаться? ради кого? Но понимаете, инстинкт жизни — это корень, который невозможно вырвать. Даже после смерти близких. Правда, вы молодая, что вы можете об этом знать?

Я жила у них в комнате — не в подвале, а в нормальной комнате. Она была маленькая, темная, но с кроватью. С кроватью и стулом. Ночами я сидела на кровати, потому что спать не могла, а днем — на стуле. Я латала мешки, шила, надо было что-то делать. Минута бездействия — шаг к безумию. Тоже спрашивала себя: зачем ты здесь сидишь? кого ради? И продолжала сидеть. В доме были одни женщины: бабка, мать, две дочери. Мужчины иногда приезжали ночью, оставались на один-два дня и исчезали. Я догадывалась, что грядет, но спрашивать не хотела.

Однажды сижу я на стуле, штопаю носки, как вдруг входит бабка. Вся дрожит — я сразу подумала о том, что кто-то донес и какое наказание за это ждет. Но она сказала: «Паулинка, тебе надо бежать. У нас будет обыск. Мужа моей дочери схватили… И не его одного… сына моего ищут… В любую минуту могут сюда явиться… Когда все успокоится — вернешься». Она обращалась ко мне на «ты», потому что в свое время была моей учительницей. Я вдруг почувствовала себя школьницей и произнесла: «Какое горе, уже ухожу». Возможно, даже сделала книксен. Не знаю. Тогда все было возможно.

«Куда же мне идти?» — думала я. Гетто уже ликвидировали, город был judenrein[34]. Да это и не был мой город. У меня тут не было знакомых, никого — ни единой души. Я была без гроша и… не могла ходить. Как только вышла — через окно, прямо в сад, — сразу поняла, что из-за постоянного сидения забыла, как ходят. Суставы заржавели. Знаете, как я ходила? Как аист.

У них был красивый палисадник, цветы, каких я, городская, никогда не видела… Глазам больно от пестроты. А сад! Я бы с радостью там осталась, в этом саду, давно не видела деревьев, травы, но из-за хозяев не могла… И вот я медленно вышла на большак, вон там, — она показала рукой, — прямехонький, белый, как выглаженная лента. Дорога широкая, а мне казалось, будто я иду по канату. Повернула направо, подальше от города. Искала глазами лес, где можно спрятаться. Вероятно, он был далеко, может, в другой стороне, отсюда не видно. С каждым шагом, а я сделала их немного, ощущала все большее измождение. Я не устала — я была измождена. Всем. И снова спросила себя: ради кого? зачем? Силы оставили меня. Этот корень, как вам объяснить, этот корень вдруг ослабел…

Когда я увидела тополя, а за ними заросли и луга, то подумала: туда. Я была наслышана об этом пруде, детям запрещали ходить к нему без взрослых. Я поняла, что должна идти именно в том направлении. И сразу успокоилась — это был верный путь.

Шла медленно, да еще и по сторонам смотрела. Здесь было красиво, зелено, хотя не так, как сегодня. Листья более светлые, покрытые пылью, за несколько недель не выпало ни дождинки.

Я дошла до этого места и зашла в воду. В чем была, даже обувь не сняла. Вода была теплая, мутная, грязная. Я подумала: какое счастье, что никого не встретила, что могу сделать это спокойно, в одиночестве. Заходила все дальше, все глубже. Начала думать о своих детях и муже, о том, насколько их конец был страшнее моего. Сгущались сумерки, было тепло и тихо, и я была спокойна и тиха. Вода уже достигла пояса, потом поднялась выше пояса… дно было очень пологое. Я шла с трудом, ноги покрылись тиной, их приходилось каждый раз вытаскивать из грязи. Я говорила себе: еще один шаг, еще один — скоро будет глубоко. Пот стекал по лицу, так тяжел был путь этого медленного умирания. Потом вода стала холодной и прозрачной — я поняла, что приближаюсь к цели. Пошла быстрее, теперь я торопилась… Задыхалась, в ушах шумело… боялась, не хватит сил дойти туда, где почва уйдет из-под ног. Я подняла голову, чтобы набрать воздуха, и тогда… знаете, что тогда произошло? Отчетливо и близко, прямо перед собой я увидела… другой берег. Этот пруд был… мелкий. Он всегда был такой, а тут засуха, никаких осадков… Я рухнула на землю, обессиленная, мокрая, живая.

В овине прятался человек. Немолодой, многое испытавший. Он был здесь уже две недели, скрываясь за перегородкой, сделанной из соломы, укрытие держалось на честном слове. Это было не первое его убежище. Скитание по чердакам, сараям, подвалам и даже семейным склепам, оплаченное наличными, продолжалось уже много недель. Каждого дня и каждой ночи этих недель хватило бы, чтобы заполнить страницы книги, если бы слову было под силу передать бремя безысходного отчаяния и бессильного одиночества.

Но он был жив. Местечко, расположенное неподалеку, в котором он родился и которое знал как свои пять пальцев, уже наполовину вымерло, выпотрошенное зондеркомандой. «Район» уменьшился до нескольких домов, где еще жили, в других домах двери были опечатаны, а через окна видны валявшиеся на полу постельное белье, кастрюли, одежда.

Стояло прекрасное лето, обещавшее хороший урожай, жаркое. На маленьком, в несколько квадратных метров чердаке было душно, в воздухе висела пыль от сухой соломы, и человек сделал небольшое отверстие в наружной стене овина. Через эту щель он мог одним глазом охватить клочок земли: луг перед крестьянским двором и полоску шоссе. Дом стоял у главной дороги, соединяющей местечко с Т., областным городом.

Целыми днями он сидел у щели. Дышал и смотрел то одним, то другим глазом. Был свидетелем обрывков повседневных событий: прошла хозяйка, проехала телега с решетчатыми бортами, ребенок упал.

Курить он не мог, опасаясь пожара, а щель его спасала. Он видел.

Он вспоминал и пережевывал свою жизнь, часами вел разговоры с воображаемыми собеседниками, декламировал латинские тексты, с трудом восстановленные в памяти, был близок к раздвоению личности, что объективно констатировал как врач. Прислушивался к выстрелам в местечке, прислушивался к тишине. Потом считал. Считал шаги сновавших по крестьянскому двору людей, удары топора, когда рубили дрова. На этом чердаке его спасала щель. Он видел.

В тот день его разбудил шум мотора. Еще не рассвело, и он мало что мог разглядеть. Но знал: машины ехали из Т. в местечко. По тяжелому гулу он понял, что это грузовики. Припал к доскам и на несколько секунд даже перестал слышать шум моторов — так стучало его сердце. Он понимал, что это значит, подумал, что в последний раз, когда он сам еще был в местечке, оттуда выехали двадцать переполненных грузовиков…

— За последними живыми, — прошептал он, — за последними еще живыми.

Вскоре в предместье наступила тишина, медленно светало. Желтые цветы на лугу, название которых он не мог вспомнить, засверкали на солнце. Он все сидел у щели, взгляд был прикован к кусочку шоссе, хотя там ничего не происходило. Пока ничего не происходило.

Потом он прикладывал к щели ухо и слушал. Через час, который показался ему веком, уловил далекий крик. Он пошатнулся и закрыл глаза, но закрытые глаза не спасали. Он знал все с точностью очевидца четырех акций, во время которых чудом остался жив.

Крики усиливались, а может, ему так казалось? Но выстрелы не могли быть обманом. Они все раздавались, беспорядочно, ослабленные расстоянием в два километра. Он съежился в уголке, закрыв глаза руками. Кого забирали? Кого мучили? Он знал всех, лечил их…

Он вдруг стряхнул с себя апатию и притаился у щели. Они возвращались. Не понимая, что делает, он воткнул палец в щель, чтобы ее расширить, и теперь видел отчетливо.

Луг, примыкающий к шоссе, был заполнен зеваками. Он узнал даже детей хозяев, которые его прятали. Люди стояли, с любопытством глядя в сторону местечка, откуда доносился тяжелый (дорога здесь шла в гору) грохот машин.

— Не могу… — проговорил он и отодвинулся в угол, но тут же поднялся и стал смотреть дальше.

Два первых грузовика он видел отчетливо. Ему показалось, что он узнал женщину, стоявшую с края с бессильно опущенными руками. Но третья машина была скрыта туманом. Никто не кричал, не звал, не плакал.

Он насчитал шесть машин, когда вдруг раздался жуткий визг. Он замер. В глазевшей толпе возникло замешательство, люди бросились к дороге.

Что случилось? Кто-то пытался бежать? Но машины не остановились, выстрелов не последовало. Гул моторов терялся в причитаниях этих зрителей. Они расходились рассерженные, громко переговариваясь.

Он едва дождался вечернего появления хозяина, весь дрожал от волнения:

— Что произошло?

— И произошло… — ответил хозяин певуче, как говорят на Волыни. — Черт бы их побрал! Свинью переехали!

Тем вечером он не притронулся к еде, всю ночь не сомкнул глаз. Сам себя спрашивал: ну как тут можно спастись?

Был еще один чердак, лес, наконец яма под хлевом, где он провел последние месяцы войны. Женщина была бедной, но кормила его, заботилась, а когда он тяжело заболел, обещала, по простоте душевной, похоронить его в саду под самой лучшей яблоней. У нее он продержался. Когда его вытащили (ходить он не мог), завшивевшего, грязного, из подземного убежища, он сказал:

— Знаете, хозяйка, когда ту свинью переехали, я не верил, что есть еще люди…

— Да, да… — ответила она, будто ребенку, а поскольку была человеком трезвым и рассудительным, про себя подумала: рехнулся бедняга от радости, о свиньях болтает!

Людеку, может, потому, что он был самый младший, комендант сказал: «Приведи Титину», — и все, не дал ему никакого списка, как тем, что чуть раньше вышли из здания юденрата и разбрелись по городу. Людек спросил: «Я сам?» — но низкий, лысоватый человек, который был комендантом, ничего не ответил и захлопнул дверь у него перед носом.

За дверью бушевали голоса. Ночь была теплая, ветреная, на реке тронулся лед, и шум воды разносился по всему местечку. В домах ни единого огонька, кромешная тьма, сон.

Он шел быстрым шагом, голос реки набирал силу — Титина жила рядом с мостом. «Добрый вечер», — мысленно произнес он и услышал, как Титина отвечает: «Bonsoir, jeune homme»[35]… «Bonsoir, Madame»[36], — поправился он, она требовала, чтобы с ней он говорил только по-французски. Письменный столик у окна, пухлый томик Ларусса[37], позолоченная обложка «Писем с моей мельницы»[38]… И затхлый запах темной комнаты. В Титине уже тогда проглядывало безумие… Эта затхлость… Она не проветривала квартиру. Под окном темные стройные молодые ели. «Еловый двогец» — так она называла свою халупу. Грассировала, как и подобает учительнице французского.

— Comment va ta maman?[39]

— Merci, elle va bien[40].

Мама в ночной рубашке, даже халат не надела.

— Людек, за тобой прислали… — И сразу в плач. — Сыночек мой…

В вырезе ночной рубашки дряблая шея, гусиная кожа, лишенные жировой прослойки складки.

Он одевался тщательно, брюки, куртка, кепка с блестящим козырьком.

— Мама, где дубинка?

— Я Марциняков попрошу, в сарае спрячешься… Сыночек…

Месяцем раньше она плакала, потому что его не взяли. Обивала пороги в надежде на протекцию, часами просиживала в коридоре юденрата перед дверью председателя. Говорила: «Хочу тебя спасти».

— Не устраивай истерику, мама. Сейчас…

Она поднесла руки к шее, словно хотела себя задушить. Это был жест крайнего отчаяния, потому что именно так она душила себя в ту ночь, когда забрали отца.

— Я не знала… Не думала… — выдавила она с трудом. Схватила его за плечо. Он высвободился осторожно, но решительно:

— Перестань, мама, мне надо идти.

Она хотела его обнять и поцеловать, он остановил ее взглядом, хотя знал, что означали эти объятия: она просила прощения. Elle ne va pas bien[41].

Милая пани Зофья, la belle Sophie[42], и ее маленький мальчик! Голос у пани Титины низкий и хриплый как у колдуньи. Шелестит длинное платье из блестящей ткани, на ногтях поблескивают корочки запекшейся крови. «Не хочу конфету, нет!» — «Он привыкнет, привыкнет», — хрипит голос колдуньи, а мать заливается беспечным смехом: «Почему вы не проветриваете квартиру, Титина?»

Со стороны Замковой горы донесся крик. Он остановился, вслушался. Уже тишина, ничего, только шум реки. Река и его собственное сердце. «Она полупомешанная, а может, уже совсем свихнулась?» — произнес он вслух. Снова остановился. Нет, он не ошибся. Нутро города уже проснулось. Кто-то бежал, кто-то крикнул раз, потом другой, кто-то все кричал и кричал. Он снял шапку, подставил лицо ветру. Весной пахнет. Если не пойду, меня выгонят. На другом конце города, возле железнодорожной станции, загудели моторы. Они подъедут к бане и будут там ждать. Сколько машин? Шесть? Пять? Сколько фамилий было в списке? Старики, калеки, сумасшедшие… Сколько им нужно человек? Он перегнулся через ограду моста. Одно движение, и волна увлечет его за собой в этом страшном шуме и грохоте. Людек, позаботься о маме, будь умницей и послушным мальчиком. Что значит: умницей и послушным мальчиком? Перенести центр тяжести тела на сантиметр за ограду моста, опустить руки вниз… Привести безумную Титану? Плыть вместе с рекой?

Он вдруг увидел идущих. Так вот как это выглядит. В общем-то нормально. Они идут, ведя тех под руку. Вот так, молча? Широкие плечи Юзека, мальчишеский силуэт Хенека, а между ними те двое, доходяги… В старости человек уменьшается. Они остановились. Юзек аж задохнулся от возмущения:

— Что, маменькин сыночек, красотами пейзажа любуешься? А работают пусть другие? Вот гаденыш!.. Ты слышал: если что-то пойдет не так, то двое из нас поедут. И это буду не я, говорю тебе, не я…

Один доходяга — мужчина, второй — женщина. Он отступил, чтобы их пропустить. Женщина семенила мелкими шажками, наклонившись вперед, словно вот-вот упадет. Глаза у нее были закрыты.

Дом Титины стоял в глубине сада, ели вели к самому крыльцу. Калитку он открыл с трудом, она заржавела, примерзла накрепко. Он по колено провалился в снег. Судя по всему, его ни разу не убирали с наступления зимы. Он посветил фонарем: следов тоже не было. Она всю зиму не выходила из дому? Может, умерла? Господи, хоть бы умерла. Прогнившая лестница, заваленная белой снежной кашей, три ступеньки, он еще помнил. Ели выросли до самой крыши.

Он надавил плечом на дверь, та поддалась — в замке не было ключа. Сени, знакомый запах затхлости и сырости.

— Не бойся, — говорит мать, — она немножко странная, этакая старая чудачка, но язык знает прекрасно, много лет жила в Париже. А сейчас она старая и очень бедная.

— И ку-ку, — засмеялся он.

— Тише, Людечек, ну разве так можно. Не будь таким невоспитанным. Я сказала, чудачка. Поклонись ей вежливо.

Он хотел позвать ее, но выдавил из себя лишь резкий шепот (подумал: я охрип):

— Пани Титина!

Не стоило звать ее «Титина». Это было прозвище, а не имя, прозвище, которое пристало к ней раз и навсегда, и, наверное, уже никто не знает, как ее зовут на самом деле. Комендант тоже сказал: приведи Титину. Он помнит, что, едва начав учить французский, спросил мать, откуда взялось такое смешное имя. Тогда мать спела песенку: «Титина, ах, Титина, пойдем смотреть картину», веселая мелодия вылетала из уст матери, как маленькая юркая птичка, и мать, склонившая голову к плечу, тоже походила на забавную птичку с точеной шейкой. Потом она рассказала ему длинную историю о каком-то бале, запутанную и, наверное, смешную, потому что, рассказывая ее, она сама смеялась, а отец сердился, что она такие глупости ребенку рассказывает. В ту пору ему было семь лет, мать считала, что это самый подходящий возраст для изучения иностранных языков.

Именно тогда, после рассказа матери о бале, имя Титина пристало раз и навсегда к странной пожилой женщине, которую он теперь должен был привести на площадь перед баней.

На его резкий шепот никто не ответил. Он нащупал выключатель, щелкнул — темнота не исчезла. Он забыл про фонарик и с вытянутыми вперед руками пошел в глубь коридора, в конце которого — это он тоже помнил — находилась дверь в большую мрачную комнату.

Остановился у двери, приложил к ней ухо. Звенела тишина, затем звон тишины перешел в звон костельных часов, пробивших одиннадцать. Оставался час.

Он подождал, пока растает в воздухе последний, одиннадцатый удар, потом подумал: «Наверняка она умерла, вернусь, скажу, что она умерла, следов на снегу нет, дверь заперта…»

Но продолжал стоять, приложив ухо к двери, и теперь уже не тишина и не часы, а его собственное сердце звонило и било тревогу.

— Пани Титина, — позвал он еще раз, громко, умоляюще. Умолял ее: не будь живой.

— Кто там?

Он в ужасе отпрянул.

— Entrez[43], — произнес через мгновение тот самый низкий, хриплый голос, который он сразу же узнал.

Он вошел.

Она сидела на кровати за баррикадой из подушек, ему была видна одна только голова в беспорядочном окаймлении седых волос, торчащих словно проволока. В поднятой руке Титина держала подсвечник.

Когда он подошел ближе, его тень вдруг вскочила на стену и появилась рядом с головой медузы, а затем медленно и неумолимо накрыла ее собой. Из кровати выглядывало одутловатое лицо, все в темных старческих пятнах. «Развалина, — подумал он и со странным удовлетворением повторил: — Развалина, развалина…»

Она смотрела на него внимательно, напряженно. Он понял — она сражается с памятью. Почувствовал, как ему сдавило желудок, верный сигнал тошноты, и расстегнул воротник куртки.

— Прошу вас встать, — сказал он. — Все евреи должны немедленно явиться в гмину[44].

Она даже не шевельнулась. По ее лицу пробежала легкая дрожь, она улыбалась.

— Вы, наверное, пришли по поводу уроков…

— Нет. Вам придется встать, я отведу вас в гмину, все…

— К сожалению, я временно не даю уроков.

Он склонился над ней и, борясь с приступом тошноты, произнес внятно и четко:

— Пожалуйста, встаньте.

«Не получается, меня выгонят, — подумал Людек. — Она не пойдет, я не смогу ее заставить, вот если бы мне кто-нибудь помог…»

— Встать! — заорал он.

Она уронила подсвечник на пол. Он поднял свечу, задел ногой кастрюльку — по полу рассыпались засохшие хлебные корки. Он аккуратно их собрал.

— Каким тоном вы со мной разговариваете? — раздался голос Титины. — И позвольте, с кем имею честь?

Он не ответил. Повторил еще раз, на сей раз спокойно и вежливо:

— Пожалуйста, встаньте и оденьтесь. Я отведу вас в гмину. Все евреи должны явиться в гмину.

— Tiens, tiens[45]. — Она покачала головой. — В гмину? Никогда не имела никаких дел с гминой. И не хочу иметь с ней ничего общего. Voilà[46], молодой человек. А теперь уходите.

— Пани Титана! — крикнул он. — Немцы велели…

— Les sales Bodies![47]

— Я вам помогу…

Прямо перед ним плавало ее мешковатое лицо, в котором слезились два озерца глаз. Она схватила его за руку.

— А чей ты сын, дитя? — спросила. И, не дожидаясь ответа, прошептала: — Сын… Ты сын…

— Зофьи… — послушно ответил он, сам того не желая.

— Mon Dieu[48], сын Зофьи, la belle Sophie… как же я могла… я знала, что ты придешь… почему ты так долго не приходил? У тебя с собой тетрадь и учебник?

— Пани Титина, вы должны пойти со мной… Немцы велели…

— Помню, как мы с твоей матерью были на балу, ах… Она одна помнила, что одинокая женщина имеет право развлечься… комендант гарнизона танцевал со мной мазурку… Mon Dieu, так она не забыла обо мне… Сядь за стол, открой тетрадь. Elle était si belle, ta maman…[49]

Он сел. Его охватила усталость. Хриплый голос Титины доносился словно издалека. Он подумал: «Что я тут делаю? Зачем?» И еще: «Как хорошо было бы заснуть и проснуться, когда все уже будет кончено. Что будет кончено? Все будет кончено…»

Мать бегала от председателя к секретарю, от секретаря к заместителю председателя, возвращалась сломленная, загнанная, несчастная. Он заметил: на ней дырявые чулки. «Люди так неблагодарны, — говорила она. — Стольким обязаны твоему отцу, а теперь, когда его убили, никто не хочет мне помочь. Говорят, ты слишком молод, — плакала она перед ним. — Будь умницей, Людек». — «Буду, мамочка…» — И вдруг однажды вернулась не такая, как всегда, помолодевшая. Крикнула: «Людечек, ты не поедешь в лагерь! Они согласились, обещали!»

Он не радовался и не грустил. Спросил: «А что я буду там делать, мама?»

«Как что? Будешь дежурным. Хорошее местечко».

Все теперь говорили «местечко». Он не любил этого слова. Дежурным!.. А сегодня ночью она сама себя душила.

Тяжелая капля церковного звона. Он подскочил как ошпаренный.

— Столько лет никто, столько лет одна… все забыли… ни одного урока…

«А эта полоумная все о своем», — злобно подумал он.

— Никто… никто…

— Но теперь они вспомнили о вас, — вдруг услышал он собственный голос, свой чужой голос, и увидел, что его слова дошли до ее сознания. — Вспомнили, — повторил он громче, с нажимом. И с нарастающей, неведомой ему прежде яростью добавил: — Комендант хочет брать у вас уроки французского.

Сказав это, он струхнул. Сердце в груди заколотилось, подскочило к самому горлу. Но было уже слишком поздно.

Титина выпрямилась. Он и не подозревал, что в ней столько силы.

— Monsieur le commendant veut prendre des leçons chez moi?[50]

— Да! Скорей! Скорей! — крикнул он. «Гаденыш, — сказал про себя, — гаденыш».

Погрузка закончилась, площадь пуста, снег притоптан. Возле машин эсэсовцы, чуть в стороне группа полицаев с лысоватым человеком, их комендантом. При виде Людека, ведущего странную фигуру в длинном пальто и украшенной цветами шляпе, эсэсовцы громко расхохотались. Один из них указал хлыстом на лестницу у машины и любезно подал Титине руку.

— Merci, monsieur[51], — сказала она и исчезла в черной утробе грузовика, полной людских вздохов.

Лысоватый человек протянул Людеку бутылку:

— Выпей, лучше станет.

Людек послушно приложил ее к губам и пил большими глотками как воду. В нем разгорался огонь. Он швырнул бутылку на землю и бросился бежать. Бежал наугад через пустой город, а потом напрямик через поля, бежал, проваливаясь в рыхлый снег, падал, вставал и снова бежал на шум реки, звучавший все ближе, все грознее.

Отпуск Эрнста подходит к концу. Эмилия теперь каждый день печет сладкий пирог, посыпанный песочной крошкой, варит настоящий кофе, который они втроем, всей семьей, пьют по вечерам, вернувшись с поля. Как же пригодился отпуск во время жатвы! Работы полно, а Эрнст молод и силен, он ловко нанизывает снопы на вилы и легко, без всякого усилия нагружает телеги одну за другой. Старик Ганс едва успевает укладывать связанные колосья, суетится, обливаясь потом и тяжело дыша, кровь приливает к лицу от спешки и жары. Но он улыбается, гордый и счастливый: какого сына вырастили! Трудолюбивый, умелый, работа в руках спорится. А что за мускулы! Отличный парень, рослый, спортивный. Жира ни капли, одни мышцы, кожа гладкая, упругая. Шевелюра, еще два года назад рыжеватая (в Эмилию), теперь стала цвета спелой ржи. Неудивительно, что Анне-Мари, дочь Мюллеров с хутора, каждый вечер прогуливается около их дома. Два года назад Мюллер шкуру бы с нее спустил: где это видано, бегать за крестьянским сыном! Пяти гектаров Мюллеру маловато! Но теперь… Мундир делает свое дело, не говоря уже о медали на груди. А Ганс не имеет ничего против. Вот только бы закончилась война…

— Vater![52] Что с тобой? Слишком быстро?

— Все в порядке, Эрнст, в самый раз…

Снова легкое напряжение мышц, танцевальное движение мускулистых рук — и к ногам старика ложится еще один сноп сухой, хрустящей ржи.

А с дочкой Мюллеров он почти не встречался, ну, может, два-три раза.

Предпочитал проводить время с родителями в прибранной специально к его приезду гостиной, где в небольшой стеклянной витрине стоят сувениры из свадебного путешествия, красная хрустальная кружка и пепельница с надписью «О Heidelberg, du schöne Stadt»[53]. Сидел с ними, стариками, играл в шахматы, пел под гармонь глубоким, звучным голосом новые песни новой войны и так же, как тогда, в пятнадцать лет устроившись в кузницу подмастерьем, чистил матери ботинки. «Никто не умеет полировать обувь так, как Эрнст», — вздыхала Эмилия, когда сына не было. Она повторяла это каждый вечер, сидя на ступеньках перед грудой деревянных башмаков, которые нужно было очистить от грязи, смазать маслом и пастой. Она по привычке твердила так изо дня в день, на протяжении двух лет, пока Эрнст сражался на Востоке, в дикой и далекой стране под названием Польша. Еще два дня, и Ганс снова услышит: «Никто так, как Эрнст…» За последний месяц он успел отвыкнуть от этих слов.

Эрнст чистил обувь, относил молоко на молочную ферму, убирал конюшню, запрягал коней и, гладя Эмилию по рыжим волосам, говорил: «Meine kleine, liebe Mutter… Моя маленькая, любимая матушка», — а она смеялась, такая же гордая и счастливая, как сейчас Ганс, любующийся стройной фигурой сына, который подает ему снопы.

— Всё. Телега полна.

Теперь можно спокойно улечься на пузатых снопах, а Эрнст поведет коров, которые, переваливаясь с боку на бок, как женщины на сносях, шаг за шагом спустятся в долину, в деревню.

Gott im Himmel![54] Жизнь прекрасна… Куда ни посмотришь, холмы, леса, плодородная земля, изобилие фруктовых деревьев…

— In der Heimat, in der Heimat[55], — напевает Эрнст, хороший сын, бравый солдат, унтерштурмбанфюрер СС.

После ужина Эмилия убирает со стола, моет посуду, а отец с сыном сидят за стаканом молодого сидра. Кухню наполняет аромат пирога, испеченного в дорогу. Через приоткрытую дверь в комнату виден лежащий на кровати мундир, свежевыглаженный, как новенький.

Эмилия закрывает за собой дверь. Пусть в этот последний вечер поговорят наедине.

— Значит, завтра едешь… — вздыхает старик и разливает по стаканам терпкое зеленое вино.

— Да, отец. Мой поезд уходит в семь вечера.

— Быстро время пролетело…

— Что поделаешь… Хватит лентяйничать. Скажу честно: мне с вами хорошо, я вас очень люблю, но рад возвращению на службу.

— Ты молодчина, сынок, мы гордимся тобой. Благодаря тебе старость меня не беспокоит. Хочется только, чтобы война закончилась и ты снова был дома…

— Фюрер обещает, что она скоро завершится. Победа близка.

Старик задумчиво кивает:

— Боюсь, еще не одну медаль повесят тебе на грудь, прежде чем эта война кончится…

— Боишься? Ты должен радоваться, отец…

— Ну да. Я радуюсь и боюсь. Затянулась вся эта история, вот в мои времена… Послушай, Эрнст, — вдруг произносит отец, — ты не слишком много рассказывал нам о том, что делал эти два года. Знаю, ты не любишь говорить о себе, не любишь хвалиться, но отец все же хочет послушать… Твоя последняя награда и повышение стали для нас большой радостью. Сам партийный секретарь деревни приходил поздравить нас. Мать испекла пончики…

— Отец, есть вещи, о которых говорить не положено, — отвечает юноша.

— Даже отцу?

— Ни отцу, ни матери…

— Я сам когда-то был солдатом, Эрнст, и знаю, что такое война. Мне можешь смело рассказывать, я не обману твоего доверия.

Эрнст подносит стакан к глазам, внимательно разглядывает зеленое вино, щурит короткие, но густые рыжие ресницы. Наконец, начинает тихо смеяться.

— Награду и повышение я получил благодаря трусости Вальтера Пфанне. Это мой сослуживец. Знатный прохвост, к тому же трусливый и нервный. Поражаюсь, что его приняли в СС — наверняка по протекции какой-нибудь шишки…

В этих словах сквозит едва ощутимая гордость. Ведь ему, Эрнсту, не понадобилась никакая протекция. Рост метр восемьдесят, нордическая внешность, безукоризненная выправка…

— Я слушаю, мой мальчик…

— Хорошо, отец, я расскажу.

Он выпрямился на стуле, закурил сигарету. Старик краем глаза заметил остановившуюся у их дома Анне-Мари в новом платье.

— А она ничего, — подмигнул он сыну.

— Та тоже была ничего…

— Какая та? — спросил Ганс, хотя ему не терпелось услышать рассказ сына и не хотелось никаких отступлений.

— Да одна такая… Просто если быть точным, я обязан повышением не только Вальтеру. Ей тоже.

«Эрнст дома?» — послышался голос Анне-Мари, а затем ответ Эмилии: «Да, но он занят. Приходи через час».

«Резвая какая, — подумал старик. — Ну-ну… Хорошо, что ей так не терпится. Трактир Мюллера стоит неплохих денег!»

Он посмотрел на сына выжидающе.

— История короткая, Vater. Мы проводили зачистку на территориях Distrikt Galizien[56]. Вывезли евреев из одного городка в поле и там… Понимаешь? — Он щелкнул пальцами, как жонглер в кульминационный момент фокуса. Отец вздрогнул, но сын этого не заметил.

— Время было позднее, мы торопились, чтобы закончить до наступления темноты…

Он остановился, сделал глоток вина, расстегнул ворот рубашки.

— Стреляли по очереди: сначала Георг, потом Готфрид, потом я, а последним Вальтер. Я уже направлялся к машине, когда внезапно услышал голос штурмбанфюрера, закричавшего: «Los!» Я обернулся. Посреди поля осталась стоять одна-единственная молодая девушка. Шестнадцати, может, семнадцати лет. Голая, она прикрывалась руками. «Ich kann nicht. Я не могу, — сказал Вальтер и повторил: — не могу…» — «Lo-o-os!» — приказ прозвучал во второй раз. Вальтер стоял неподвижно, опустив руки, весь бледный… «Вальтер Пфанне, — заорал штурмбанфюрер Еске, — это приказ!» Но тот в третий раз проговорил: «Не могу…»

«Трус», — не выдержал Еске. Тогда я подошел ближе, снял винтовку с предохранителя, прицелился и выстрелил. Это мелкое с виду — подчеркиваю, с виду — происшествие стало причиной моего повышения.

Эрнст залпом выпил вино и с грохотом поставил стакан на стол. На его щеках двумя красными пятнами проступил румянец. Старик сидел неподвижно, с открытым ртом, будто во сне. Вдруг он очнулся и громко закричал:

— Эмилия! Скорее! Эмилия!

Та прибежала в комнату, перепуганная.

— Боже, что случилось, Ганс? Что такое, Эрнст?

Она не поняла взгляда, который сын бросил на отца.

— Ничего не случилось, Эмилия, — спустя мгновение произнес старик. — Ничего… — Но она почувствовала, что это неправда.

Смерть Царицы осталась бы одной из миллионов безымянных смертей, не случись она ясным погожим днем. (Таким я его себе представляю: многое из того, что я расскажу, — плод моего воображения, но лишь в деталях, а не в главном.) Случилось это в предзакатную пору, когда деревья отбрасывают длинные тени, а в воздухе висит легкая голубоватая дымка, густеющая и темнеющая с каждой минутой, хотя до вечера еще далеко.

Тот факт, что Б. решил перед заходом солнца пройтись по улице, на которой уже лежали длинные тени, лишил эту смерть анонимности, определил ее точное место во времени и пространстве, призвав Б. в свидетели. Когда Б. нагнулся, Царица была еще жива. Но вскоре перестала дышать.

Она вовсе не походила на царицу. Скорее на пригожую крестьянку, потому что была румяная, круглолицая, с ямочками на щеках. Охотно смеялась, показывая в улыбке очень мелкие и очень белые зубы. Смеялась тоненько и кокетливо, а сама была крупная, дородная. Мы называли ее Царицей по примеру одного поэта, который впервые увидел Стефанию зимой. Поэт пил сырые яйца, когда она вошла в комнату, заиндевевшая, в барашковой шапке, раскрасневшаяся от мороза, в высоких сапожках. Увидев ее, поэт осторожно отложил недопитое яйцо на подоконник. «Царица!» — воскликнул он. Поэт был тощий, с остроконечной бородкой и рядом со Стефанией казался гномом. Так она стала Царицей, ибо велика сила воздействия на нас поэтов, даже если они видят корону и трон там, где стоит стог сена. Стефании это очень понравилось, она весело и лукаво рассмеялась, как, наверное, рассмеялась, увидев на улице идущего ей навстречу Кюрха — удивленного, ошарашенного, растерянного, который — как я себе это представляю — крикнул: «Стефания!» Он произносил ее имя по-польски — Стефания, а не Штеффи, что было лишним доказательством его расположенности. Другие жандармы — она работала уборщицей в фельджандармерии[57] — звали ее Штеффи.

Не знаю, что это была за улица, по-видимому, одна из центральных, а скорее всего, — главная, похожая на бульвар с двумя рядами деревьев вдоль пешеходной дорожки; дорожка упиралась в круглую площадь с фонтаном, над площадью сверкали купола и башни. Таким мне видится место встречи Стефании и Кюрха, хилого немца с лысой головой, похожей на грушу, в круглых очках и, разумеется, в жандармском мундире. Больше того, мне кажется, что встреча произошла вблизи этой самой площади с фонтаном, уставленной скамейками и обсаженной кустами жасмина, — там обычно сидели матери с детьми, так что, вероятно, туда и направлялась Стефания с ребенком. Не знаю, мальчик это был или девочка, но что Кюрх выглядел именно так, знаю, потому что его видела.

Я видела его в крестьянском доме, где после принудительного переселения нашли приют родители Стефании и она сама, в хате, стоящей в саду на окраине маленького местечка (это был наш родной город) и такой низкой, что мальвы и другие красные цветы заглядывали в окна. Очень был живописный домишко, пропитанный запахом полевых трав и мяты. Только теперь я понимаю, какой живописный — тогда я думала: хорошо расположен, близко к лесу.

Мать Стефании, маленькая женщина, только что зажгла керосиновую лампу — электричества в хате не было; мы пили чай из лепестков растущих в саду роз — душистый и бледный. Небо чернело, и тут во дворе раздались шаги. Обе, мать и дочь, понимающе переглянулись, обе громко сказали: «Bitte»[58]. Кюрх вошел в комнату, его очки блеснули в свете керосиновой лампы, он не сказал: «Heil Hitler», произнес: «Guten Abend»[59] с мужицким саксонским акцентом; думаю, ему уютно было в этой крестьянской хате, возможно, она напоминала его дом в Саксонии, Стефания, конечно, это знала и помнила.

Кюрх поставил на стол бутылку вина, деликатно, немного смущаясь, улыбнулся: «Na ja… wie geht’s… na ja…»[60]

Тогда я его и видела.

Он громко прихлебывал чай, и нос у него краснел. Сидел недолго, возможно, из-за меня, потому что я молча на него таращилась, рассказывал, что получил из дома письмо, фотокарточек не показывал, должно быть, здесь их уже видели.

— Приличный малый, — сказала потом Стефания, когда мы смотрели из окна, как он идет по дороге в сторону местечка, — стыдится всего этого, сочувствует нам… сокрушается, что мне приходится мыть полы. Часто нас навещает, если б не он, я бы давно вылетела с работы, и аусвайс у меня в порядке…

Что сказали Кюрху родители, когда их дочь внезапно исчезла? Такого разговора, полагаю, вообще не было. Ведь Стефания исчезла из нашего местечка накануне переселения в гетто. Куда исчезла? Каким образом (она была первой, отважившейся на такой шаг)? Никто не знал и не спрашивал.

Только Б., а вовсе не ее родители, которые погибли, уже после войны рассказал, что она служила нянькой в немецкой семье в городе, отдаленном на 200 километров от нашего. Б. жил со Стефанией в одном районе и часто ее встречал — как правило, случайно. Она много времени проводила на свежем воздухе — в парках, на скверах.

Так вот, когда на улице, возникающей в моем воображении, Стефания увидела идущего ей навстречу хилого, с головой, похожей на грушу, немца, она нисколько не растерялась, может быть, даже ускорила шаг. Я уверена, что она не растерялась, ведь если никак нельзя было уклониться от роковой — о чем она тогда не подозревала — встречи, вовсе не обязательно было все выкладывать. А она рассказала все. Деревенская халупа, в которой он сиживал за столом ее родителей, прихлебывая чай или попивая вино, внезапно вынырнула из тьмы иного мира — далекая, как планета, вдруг приблизилась. Кюрх в жандармском мундире был не просто Кюрхом — Стефания увидела в нем воплощение множества образов: дом, родители, родной город, голос матери и, наверное, его голос тоже, сочувственный голос немца, сокрушающегося об их судьбе. Конечно же она не растерялась, а он, когда — удивленный, ошарашенный — узнал в улыбающейся девушке, ведущей за руку упитанного младенца, Стефанию, которую, вероятно, считал давно пропавшей, уничтоженной, когда, приглядевшись, убедился в отсутствие белой повязки у нее на рукаве, первым делом изумленно выкрикнул ее имя (так должно быть)! И лишь потом — неизвестно, в какой момент: то ли когда она с непринужденной улыбкой подала ему руку, то ли позже, когда обо всем рассказала, — опять изумился, на этот раз — нарушенному порядку вещей, и сам себе досказал остальное. Ей следовало этого ждать и бояться — а она не ждала, не боялась. Поразительно, как ее не затронуло время, сколь чужды ей остались его непреложные правила и законы. Она сохранила доверчивость, а доверчивость тогда могла объясняться только недостатком воображения. Полагаю даже, Стефания рассказала своей хозяйке об этой встрече — ухватившись за нее, как за желанное алиби, — и предупредила, что ждет гостя.

Б. рассказывал, что еще засветло вышел прогуляться по городу: да, это была, я уже говорила, предвечерняя пора: солнце садилось, город окутала легкая дымка, на улицы легли тени деревьев.

Как они вошли, какие слова произнесли, какое было на лице у Царицы выражение (теперь она для меня снова Царица), блеснула ли в ее глазах в минуту прозрения тревога, я никогда не могла себе представить, хотя, не будучи свидетелем ее встречи с Кюрхом, явственно вижу, как эта встреча происходила… Только изогнувшееся в прыжке тело (их было трое, Кюрх и еще двое, они стояли посередине просторной комнаты, под открытым окном которой — окном пятого этажа — на тихой улочке росли деревья), только изогнувшееся в прыжке тело, — и полет к земле, когда небо внезапно взметнулось ввысь, полет, который вырвал Стефанию из-под гнета законов времени, отдал во власть извечному, общему для всех закону земного притяжения…

Сейчас, в минуту ее смерти, я понимаю, что поэт был прав.

Б., проходивший по тихой улочке, услышал крики, а затем увидел кучку людей и среди них троих немцев в мундирах. Какой-то инстинкт заставил его растолкать толпу и склониться над лежавшей. Царица еще дышала. Ее открытые глаза были устремлены в небо, которое в момент полета взметнулось ввысь и замерло, когда тело коснулось земли.

Он стоял, прислонившись к только что закрывшейся двери, и слушал, как глухо и неровно бьется его сердце. В камере было темно, не продохнуть, воздух спертый, удушливый. Сначала он ничего не видел, только слышал густую волну выдохов; потом, привыкнув к темноте, различил очертания досок вдоль стен и небольшое пространство, отделяющее их от двери. Он чувствовал мешающую дышать боль в области ребер и слабость в ногах. Он знал, что долго так не простоит, дышать становилось все тяжелее, но он не двигался с места. Из темноты донесся голос, спрашивавший, почему он не ложится, потом другой, интересовавшийся его именем и обстоятельствами, которые его сюда привели. Он не мог говорить. Сердце билось глухо, с перерывами, во время которых он едва не терял сознание. Наконец он сделал движение вперед и вытянутой рукой нащупал на нарах свободное место. С трудом забрался туда, лег так, чтобы меньше ощущать боль, на правый бок и приказал себе: спокойно. Это было последнее задание в его жизни, которая подходила к концу. Он хотел выполнить его на совесть и придать некий человеческий, моральный смысл тому времени, которое у него оставалось. Губы у него запеклись, он шептал с трудом: «Успокойся, возьми себя в руки». Возможно, приказывая себе собраться и успокоиться, он имел в виду смелость и достоинство. Он прикрыл глаза, чтобы отгородиться, замкнуться, прийти в себя от потрясения, которое превращало человека в зверя, попавшего в капкан. Времени оставалось немного, а попрощаться с жизнью он хотел без спешки. Сердце успокоилось, дышать стало легче. Он отметил про себя этот факт, хотя сознавал, что функции его организма уже не имеют никакого значения. Он знал, что евреев, пойманных с арийскими документами, теперь расстреливают в течение сорока восьми часов. У него оставались последняя ночь и последний день.

Сколько времени прошло с момента, когда за ним пришли, он понятия не имел. Ему показалось, что доля секунды, поскольку все внезапно наложилось одно на другое и съежилось. Даже далекий день, месяц назад, когда он последний раз видел Тересу, всплыл в его памяти, живой и близкий, будто это было вчера.

Тереса стоит у двери, во мраке лестничной клетки, и говорит:

— Я хочу, чтобы ты был со мной, я не хочу расставаться. Приезжай и оставайся.

— Приеду. Я тоже больше не могу… — ответил он.

Потом он приостановился в пролете и посмотрел наверх: ее не было. «Почему ты так быстро ушла, — подумал он с горечью, — я хотел еще раз на тебя посмотреть…» Так он подумал тогда и почувствовал, как у него внезапно сжалось сердце, потому что эти слова прозвучали точно дурное предзнаменование.

Через минуту он уже смеялся над ними, смеялся над глупым сердцем. Он шел по улице уверенно, с арийской метрикой, справкой о работе в немецкой фирме и в пенсне, которым он с первого же дня арийской жизни заменил очки. Это было единственное, в чем он уступил обстоятельствам, в которых находился. А так он вел нормальную жизнь, не прибегая ни к каким средствам безопасности. С такой скверной внешностью он должен был либо спрятаться под землей, либо обладать нахальством безумца. Два года он строил из себя сумасшедшего — с неизменным успехом.

— Где тебя поймали?

Он открыл глаза и взглядом стал искать спрашивающего. Сейчас он уже различал их лица, похожие друг на друга изможденностью и землистым цветом. Они лежали, сдавленные друг другом, с выражением усталости в глазах, измученные лихорадкой проигранной жизни.

— За мной пришли в контору, — ответил он. — Я попытался сбежать, но на улице споткнулся и упал. Если бы не это, меня бы не поймали. — И подумал: «Вот с кем я разделю последнюю частичку своей жизни, их крик будет последним голосом, который закроет мир».

— Кто тебя сдал?

Вопрос его удивил, до сих пор он об этом не думал, но и теперь, прокрутив в мыслях события последних дней, не нашел ответа.

— Не знаю. Я два года жил на той стороне, и никто ни разу не попытался мне навредить, — добавил он. — Через неделю я собирался переехать в другой город…

Они рассмеялись. Он ожидал чего угодно, но не смеха. И тут он понял: это был смех пренебрежения.

Так ты не был в гетто? Не задыхался в бункере? Не слышал, как стреляли в близких? Штаны с тебя не снимали? Свеженький, а мы, нас тут тридцать, уже прилично подгнили…

Он напрасно искал в темноте — говорящего видно не было. Он догадывался, что говорил, наверное, молодой парень, голос был ясный и насмешливый. Просто удивительно, откуда здесь такой — столько в нем было силы, а спастись не сумел. Правда, он тут же вспомнил, что ни молодость, ни сила в подобных делах не являются решающими. Все в руках случая и слепой удачи, которая подарила ему два года относительного спокойствия.

— А когда последний раз уводили? — спросил он.

Они молчали: он коснулся их общей раны. Через минуту кто-то ответил:

— Четыре дня назад. Раньше уводили каждые два дня, а сейчас гетто ликвидируют. Охранник сказал, что тюрьму оставят на самый конец…

Они ждали четыре дня! Боль внезапно вернулась, повалила его на спину.

— Привыкнешь, — услышал он тот же молодой голос. — Нужно только плюнуть на все, и в расход пойдешь легкий как перышко. Понятно, что тебе тяжелее, чем нам… мы уже свыклись…

Он лежал, втянув голову в плечи, и говорил себе: буду думать о Тересе, буду думать обо всем, что было прекрасного и хорошего в моей жизни. Только так я могу защититься. Буду так думать до конца. «Тереса, — шептал он, — я хочу с тобой попрощаться, хочу, чтобы ты была со мной до самого конца». Но не видел ее. Перед глазами были темнота и вращающиеся красно-желтые круги. Он не мог вспомнить черты, которые знал наизусть, говорил: у нее светлые волосы, она высокая и стройная, у нее шрам на щеке… Она не появлялась, и это было страшно. Он призвал на помощь день, когда она вошла в его жизнь, он помнил каждую деталь — малиновое мороженое в голубых блюдцах, ее зеленое платье и белые туфли, увидел лицо официанта, который сказал: «Сразу видно, что влюбленные», хотя они еще не были влюблены. Тересу он не видел. Это была мука, но он предпочитал мучиться, чем уйти, не увидев ее.

Он слышал свои собственные слова: «Я избавлю тебя от своей внешности, ты светлая, выглядишь как полька, а я очень по-семитски…» Это случилось в тот день, когда вышло распоряжение о повязках. Они сидели в комнате, не зажигая свет. Тереса плакала.

— Так будет лучше, — сказал он, — ты уедешь, будешь одна, никому и в голову не придет… А я буду приезжать каждый месяц…

— Поездом? Ты?.. — спрашивала (он услышал голос) она и просила: — Я не могу, не смогу.

Он уговорил ее, она уехала, а он приезжал раз в месяц, как и обещал. На этот раз собирался остаться. Они хотели сменить квартиру, он придумал, где спрятаться в ванной — на всякий случай…

Что будет, если Тереса, обеспокоенная молчанием и отсутствием, приедет? Придет в контору и спросит о нем? Или появится в его квартире? Он кусал губы, чтобы не застонать.

Маленький будильник на полке показывает восемь вечера. В это время приходит его поезд. Тереса стоит у окна и смотрит из-за занавески на улицу. Напротив окна булочная, вдоль тротуара растут каштаны. Месяц назад на них были почки — теперь, наверное, они уже зеленые. Тереса стоит и смотрит, ее глаза светятся от радости. Потом темнеют от страха. Она подносит ладонь к губам — как всегда, когда ее что-то пугает. Он видит ее! Наконец-то он ее видит.

— Тереса, — шепчет он, — будь осторожна, ты должна выжить…

Он почувствовал прикосновение чьей-то руки и вздрогнул, будто его разбудили.

— Тебя допрашивали?

— Нет.

— Всех допрашивают, так что не бойся.

— Где? Здесь?

— Каждый день в десять приходит на обход советник уголовной полиции фон Голенищевский.

— Немец?

— Разумеется, немец. Ты о нем не слышал? В гетто его хорошо знают. Чудик и садист… поэтому я хотел тебя предупредить.

— Тебя он тоже допрашивал?

— Да.

Он хотел еще разузнать подробности, но почувствовал, что сильно устал, и захотел как можно скорее вернуться в тишину и одиночество. Попытался найти Тересу, ожидающую его приезда, — она пропала. И не только она — все погрузилось во мрак, развеялось как дым, неуловимое, нереальное. Все то. Осталась темнота вонючей камеры, люди, с которыми он должен был умереть, и еще этот Голенищевский…

— Спокойно, — прошептал он, — подумаешь, допрос. Главное, чтобы быстро, чтобы не ждать.

Долго ему ждать не пришлось. В коридоре загремели шаги, затряслась дверь камеры — кто-то бил по ней сапогом. Он вскочил и высунулся — не хотел пропустить момент, когда дверь откроется.

Услышал сильный, зычный голос, который спросил:

— Ist jemand zu gekommen?[61]

— Jawohl![62] — с готовностью прозвучало в ответ.

— Голенищевский… — пронесся по камере шепот. Он внутренне собрался, перестал дрожать.

— Die Neuen raustreten![63]

Он спустился с нар, выпрямил измученное тело. «Я спокоен, Тереса», — сказал он тихо и внезапно отчетливо и близко увидел ее. Она улыбалась, чуть прищурив глаза, ветер развевал ее волосы, она держала большой цветной мяч. «Это же фотография, сделанная во время последнего отпуска», — успел подумать он.

— На середину камеры, лицом ко мне, — гремел звучный голос Голенищевского.

Он встал лицом к закрытой двери. Сверху сочился желтый свет слабой лампочки, освещавшей только середину камеры — нары покрывал полумрак.

— Name![64]

Он ответил. Он все ждал момента, когда откроется дверь. Внимательно присмотревшись, увидел в отверстии двери живой человеческий глаз.

— Wer bist du?[65]

— Я чертежник.

— Еврейская свинья ты! — Голос стал сильнее, он оглушал. — Повтори! Кто ты?!

Он набрал в легкие воздуха.

— Я еврей.

— Я тебе сейчас покажу, что ты такое — на землю!!!

Едва он успел о чем-либо подумать — уже лежал. Влажный бетонный пол отдавал холодом и вонял.

— Встать! Лечь! Встать! Лечь!

«Зачем?» — спрашивал он себя, но тело его не слушалось и мячиком раз за разом отскакивало от земли. В висках стучал молот — он не знал, сердце это или страшный, зычный голос.

— Танцуй! Слышишь? Танцуй, не то буду стрелять! Ein jüdisches Tanzele! Eins, zwei, drei![66] Хлопать в ладоши! Schneller, schneller![67]

Я игрушка, заведенный жук, хочу остановиться и не могу. Он обливался потом, весь горел.

— Halt![68] Раздеться! Догола! Schneller, schneller!

Это не его руки сбрасывают пиджак, срывают брюки и белье, это не он стоит голый.

— Когда ты в последний раз спал со своей Сарой? Отвечай!

Тереса! Он позвал ее на помощь и внезапно отрезвел.

— Отвечай, не то забью как собаку!

Он стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Он пока не мог произнести ничего, но чувствовал, как успокаивается, гаснет пожар внутри него. «Боже, — сказал он про себя, — как я мог… зачем?»

— Отвечай, — прогремело в камере, — не то буду стрелять!

— Стреляй! — крикнул он, освободившись и расслабившись.

Наступила тишина. Он слышал частое дыхание заключенных и слабый шепот за спиной.

— Стреляй! — крикнул он снова. Теперь он приказывал, требовал. Он пристально смотрел в глазок, желая принять выстрел сознательно, как человек.

По-прежнему стояла тишина, из-за двери не доносилось ни звука. Потом он услышал тонкий ручеек смеха. Он плыл из глубины камеры, все более смелый и все более отчетливый. Он резко повернулся. Блеснули веселые лица, заключенные с трудом сдерживали смех.

Внезапно он понял. Как безумный бросился к нарам.

В темном углу, на нижних нарах лежал молодой парень. Он еще не успел убрать ото рта черное, обрезанное голенище сапога. Советник уголовной полиции фон Голенищевский! Замахнулся, но рука не послушалась, опустилась.

— Скотина, — выдавил он.

Добравшись до своих нар, рухнул на них и закрыл лицо руками.

— Слушай, ты, новенький! Не разыгрывай трагедию, одевайся. Пошутить нельзя? Посидишь немного и будешь вместе с нами за бока от смеха хвататься. Чего только люди не выбалтывают! О себе, о бабах… И ни один не допер… Ты первый малину испортил. А знаешь, кто стучал в дверь и включал свет? Кто смотрел в глазок? Охранники — для них это тоже развлечение…

— Как вы можете?! — крикнул он. — Вы… вы…

— Как мы можем? Еще денек-другой, и все будем землю грызть…

Их увели той же ночью, на рассвете. Звезды бледнели, ветер пах весной. Они не видели неба, не чувствовали ветра. Брезентовый тент закрывал мир. Когда машину перестало качать, они поняли, что выехали из города на шоссе. Кто-то сказал:

— Первый поворот налево — Кшемёнки… расстрел…

Он смотрел через щель в разорванном брезенте. На полях лежал туман раннего рассвета. «Нас убьют прежде, чем взойдет солнце», — подумал он.

Через мгновение выскочили из тумана желтые дорожные указатели, он едва успел прошипеть:

— Сейчас… перекресток…

Все замерли, затаили дыхание. Грузовик сбавил скорость, наклонился и резко свернул направо, в направлении указателя: «Освенцим». Кто-то схватил его за руку, он услышал сдавленный плач. В бледном луче света увидел юное, мальчишеское лицо. Г'оленищевский плакал.

В ненастный декабрьский вечер Аделя решила перешить свое платье, поэтому надела отцовские ботинки и побежала к подружке, Нисе-портнихе. Нися уже год как жила рядом с Аделей, уже год как все были близкими соседями. Запыхавшись, она вбежала в маленькую комнату на первом этаже. Нися сидела у окна, которое выходило в пустой каменный двор, на коленях у нее лежала чистая салфетка, на салфетке стояла сковородка. Нися-портниха обедала, ела разогретую картошку. К подоконнику была прислонена большая тяжелая лопата, руки у Ниси были грубыми, ладони потрескавшимися, а швейной машинки вообще не было. Нися продала ее, она давно уже не шила, а махала лопатой на строительстве большого моста через небольшую реку, впрочем, как и Аделя, у которой дома тоже была лопата, и она махала ею на погрузке угля на железнодорожной станции.

Аделя закрыла за собой дверь, постучала ногами об пол, отряхивая с ботинок снег, и присела на табуретку, бывшую некогда собственностью Нисиного отца, сапожника. Нися продолжала есть, медленными, размеренными движениями сгребала со сковородки картошку и с трудом ее жевала. В комнате стояли четыре кровати, три из них не использовались, сначала, летом, освободилась одна, потом, в начале осени, — другая, а позже — третья. Четвертая принадлежала Нисе, которая, не прерывая ужина, слушала торопливую речь Адели, сидевшей на отцовском табурете.

Закончив есть картошку, Нися встала. Она была тоненькой и все еще красивой, несмотря на то что одна за другой освободились три кровати и, того и гляди, должна была освободиться четвертая, сполоснула сковородку холодной водой и повесила на крючок над навсегда погасшей, никогда не растапливаемой кухонной печью (картошку она разогревала на плитке).

— Говоришь, нужно укоротить? — спросила она, и Аделя поспешно подтвердила:

— Укоротить и ушить в бедрах, потому что я похудела.

Они подошли к большому зеркалу, которое сияло в глубине комнаты, словно желтое озеро с подернутой рябью водой.

— Вот тут, видишь… — шепнула Аделя, — тут морщит…

Нися профессиональным, разве что немного грубоватым и слишком резким для портнихи движением собрала ткань в складку. Их взгляды встретились на дне мутной, желтой поверхности. Нисин был несколько ироническим.

— Ты знаешь, Аделя, что в этом доме никого, кроме меня, не осталось? — сказала она, глядя прямо в ее большие и лихорадочно блестевшие глаза.

— Делай свое дело, Нися, и ничего мне не говори, я не слышу, что ты говоришь. — И Аделя закрыла уши руками.

Но Нися продолжала:

— Ты слышишь? Никого, кроме меня…

— Делай свое дело, — оборвала ее Аделя.

Нися опустилась на колени рядом с той, что притворялась глухой, взяла подушечку с булавками, хранившуюся здесь с давних, швейных времен, и, достав одну заржавевшую булавку, посмотрела наверх, на лицо, выглядывавшее из желтой бездны. Это лицо сияло. Лицо Адели было наполнено светом.

— Как ты можешь, Аделя… Как тебе не стыдно… Аделя…

— Дурочка! Какая же ты дурочка! — засмеялась та и приблизила свое лицо к поверхности зеркала, словно хотела лучше себя разглядеть.

— Это моя первая любовь. Первая и единственная. — Она улыбнулась своему лицу.

Увидев растянутые в улыбке, полные и влажные губы Адели, Нися внезапно почувствовала боль и закрыла глаза.

— Я все знаю, дурочка… — продолжала Аделя. — У меня тоже освободились кровати… Все, все знаю. И ничего не хочу знать. — Она наклонилась над той, что стояла перед ней на коленях, и со спокойствием человека, убежденного в своей правоте, мягко добавила: — Делай свое дело, Нися, и не переживай.

— Скажи мне, — шепнула та, что смиренно стояла на коленях, — скажи, разве это возможно… ты… счастлива?

Увидев блеск в глазах и сияние лица, подтверждавшие это предположение, непостижимое и жестокое, Нися-портниха, пораженная до глубины души, громко и отчаянно зарыдала.

Успокоившись, она укоротила платье Адели быстрыми, ловкими движениями огрубевших от лопаты рук и перевела взгляд на зеркало, чтобы посмотреть на результаты своей работы.

На желтое озеро опустилась ночь, вода стала черной, темная бездна поглотила Аделю и ее счастье.

Я еще стоял на пороге, придерживая ручку двери, когда встретил его взгляд. Сначала я никого не заметил, кроме него, — он поглотил все мое внимание. Смотрел настороженно, враждебно. Враждебность этого взгляда я принял за дурной знак. «Плохо, — подумал я, не сводя с него глаз, — старик меня не возьмет». Думал так, а сам громко сказал: «Бог в помощь!» Ведь я знал, что старик в избе, что он сидит за столом, дым трубки разъедал мне глаза — я знал это, хоть и не видел его. «Во веки веков», — прозвучало басом. Лишь тогда я оторвал взгляд от сидящей у печки большой туши и посмотрел на хозяина. Он был маленький, костлявый, с кустистыми бровями. Матильда описала его точно, не забыла даже о бородавке на щеке, отвратительной, волосатой, и об усах, кончики которых были седыми и курчавились. Это он, дядя Матильды. Так что я громко сказал, что от племянницы из Добровки, пришел с просьбой приютить меня на неделю-другую. После этих слов воцарилась тишина, старик как воды в рот набрал, слышно было только сопение этой черной бестии, на которую я и взглянуть боялся. И ветка стучала в окно, а за окном была темная холодная ночь. Я снял со спины вещевой мешок и, чувствуя в ногах огромную усталость, сел, не спросясь, на лавку у дверей. Пес громко облизнулся — это прозвучало, как позволение, я облегченно вздохнул.

— Ох и плутовка эта Тильда! Не знал, что она евреев прячет, — рассмеялся старик.

Определение, которое он использовал, говоря о племяннице, было так же неуместно, как и смех, сопровождавший эти слова. Каждый, кто хоть раз видел Матильду, учительницу пенсионного возраста, высокую, серьезную, возмутился бы вместе со мной. Плутовка? Он что, издевается?

— Долго вы у нее?

— Полгода.

— А сейчас… Что-то случилось, что она вас ко мне отправила?

— Боится обыска. Просит на неделю-другую…

— Письмо не дала?

— Я не хотел, чтобы его у меня нашли…

— Что правда, то правда. Вы пешком шли?

— Пешком.

— Далековато… и что? Никто вас не схватил?

— Проскочил. Но очень боялся.

— Еще бы, на вашем месте я бы тоже боялся. Я вообще боязливый.

— Матильда говорила, что вы не откажете…

— Не откажу? Это почему же? Матильда всегда все лучше всех знает. Не откажете… а вот и откажу…

Он пререкался с ней, а не со мной, и это звучало негрозно. Потом серьезно сказал:

— Не могу.

Он произнес это с каким-то сожалением, ласково. Я понял, что он боится, и встал с лавки. Пес, эта черная бестия, лежавшая под столом, вскочил. Не знаю, какой он был породы, наверное какая-то помесь — тяжелый, массивный, похожий на волка. Он вышел из угла на середину избы, обнюхал мои ноги и тихо зарычал. «Этот бы меня сдал, — подумал я, — эта бестия бы меня выдала…» Я потянулся за лежащим на полу вещевым мешком, закинул его на плечо. Куда теперь идти, я понятия не имел…

— Погоди, погоди, — сказал старик, — без ужина не отпущу.

Он ненадолго задумался, потом закрыл дверь на щеколду и завесил окно одеялом.

— Сегодня вы переночуете у меня. Но только сегодня.

Поздним вечером он отвел меня на чердак. Стоял в сенях и светил фонарем, а я карабкался по узкой полугнилой лестнице. Я был уже наверху и уже собирался залезть в квадратный проем, из которого шел сильный удушливый запах сена, когда обернулся и посмотрел вниз. Внизу стоял пес и, подняв голову, следил за мной.

В следующее мгновение я лежал на сене, измученный, в полуобморочном состоянии. Только сейчас меня настигла усталость после целого дня ходьбы и страха, от которого, при одной мысли о пройденной дороге, меня все еще бросало в дрожь. Я сам удивлялся, каким чудом мне удалось целым и невредимым пройти пятнадцать километров, отделяющих Добровку от дома дяди Матильды. О завтрашнем дне я не думал. Снизу слышались шаги старика, который хлопотал в избе. Потом они затихли, и я стал погружаться в тишину, в сон.

Внезапно я вздрогнул, пришел в себя. Мой тонкий, выдрессированный слух уловил мягкую, почти беззвучную поступь. От страха я оцепенел, хотя знал, что это всего лишь пес. Он взбирался по лестнице осторожно, медленно. Я слышал его приглушенное дыхание. Вспомнил его враждебный взгляд, огромную, тяжелую тушу и то, что когда-то читал: они вцепляются в горло. Я свернулся в углу, по лбу тек холодный пот, я закрыл лицо руками. Когда через мгновение я отнял их, они были совершенно мокрыми. Пес стоял на последней ступеньке лестницы, передними лапами опираясь о порожек чердака, два зеленых огонька сверкали в моем направлении. Ослабевший от приступа нелепого страха, я тихо сказал: «Иди отсюда, вон!» Он послушно повернулся и сбежал вниз.

Ранним утром (о том, что было утро, я догадался по полоске света, пробивавшейся сквозь щель в крыше) дядя Матильды без единого слова поставил передо мной крынку молока и хлеб.

— Мне уходить? — спросил я.

Он не ответил.

Он никогда со мной не разговаривал, и, если бы не еда, которую он два раза в день ставил на пороге чердака, можно было бы подумать, что меня для него не существовало. А вот черная бестия — так мысленно я называл пса — заглядывала ко мне каждую ночь, когда в избе все затихало. Беззвучно прокрадывалась по лестнице, останавливалась на последней ступеньке и сверкала глазами. Она стояла так, пока я не говорил «Вон!» или «Иди уже». Я привык к этим визитам, и даже — через неделю — ожидал их с некоторым нетерпением, но мне бы никогда не пришло в голову подозвать пса к себе, хотя сейчас, после всего случившегося, я допускаю, что он этого ждал. Страх, который пробудился во мне в первый вечер, видимо, все еще сидел внутри, и лишь недоверие мое немного утихло. Однажды вечером я тщетно ждал пса — он не пришел. Я ждал долго, а потом с трудом уснул.

— Что с собакой? — спросил я утром руку, которая поставила на чердак крынку с молоком.

— Матильда дала знать, можете возвращаться.

Я не обратил внимания на то, что ответ был не на тот вопрос. При мысли о возвращении меня охватила огромная теплая радость, смешанная со страхом. Я радовался, что возвращаюсь в безопасное укрытие, но в то же время меня страшила мысль об обратном пути.

Путь был небезопасен, пролегал через большую деревню, Синявку, которую невозможно было обойти. Полный добрых и дурных предчувствий, я покинул чердак.

Дядя Матильды, когда я благодарил его за гостеприимство, что-то бормотал себе под нос и, только когда я переступил порог, обратился ко мне:

— Идите быстрее, так чтобы Синявку пройти в тумане…

От свежего воздуха перехватило дыхание, я схватился за ограду и глубоко вдохнул. Час был ранний — молодой рассвет и густой туман. Я старательно закрыл калитку и зашагал вперед. Старался идти энергично, что было нелегко, так как я отвык двигаться; открытое пространство страшило меня, многие месяцы запертого на площади в два квадратных метра. Я внезапно пожалел, что не взял с собой палку, которая могла служить посохом, — я мог бы ею размахивать в такт шагу, мог бы на нее опираться. Мысль о посохе, которого у меня не было, заняла меня настолько, что, лишь пройдя десяток метров, я услышал хорошо знакомые тихие и мягкие шаги. Я обернулся — он бежал за мной.

— До свидания, песик, — сказал я и впервые коснулся его шерсти, которая была теплой и приятной на ощупь. Он потянулся под моей рукой, громко зевнул, после чего, движимый внезапным приливом энергии, отряхнулся, как после купания, и посмотрел наверх, на меня.

— Эй! Возвращайся домой, мне надо идти, — сказал я, а он не тронулся с места и не спускал с меня глаз. Было очевидно, что пес что-то мне говорит, и тот, кто понимает собачий язык, без труда разобрал бы, что он имеет в виду. Но я прежде редко имел дело с собаками, и мне никогда не приходило в голову, что с ними можно разговаривать.

Потеряв терпение, я ускорил шаг, однако пес, который был так послушен каждый раз, когда я выгонял его с чердака, на этот раз не послушался. Он шел рядом со мной спокойным, ровным шагом, время от времени касаясь моих ног. Мы шли шаг в шаг, плечом к плечу, если можно — ну конечно, можно (теперь я знаю это точно) — так выразиться. Я не знал, как его зовут, поэтому обращался к нему «ты» или «пес».

Я еще не понимал, что он задумал, и, когда мы приблизились к концу тропинки, пересекавшей луг, решил, что тут, у шоссе, нам предстоит проститься. Я был ему благодарен, что он прошел со мной первую часть пути, которая была хоть и безопаснее второй, но тоже трудная, ибо человек никогда не чувствует себя столь одиноким, как в первые минуты одиночества, но, к счастью, существует то, что мы называем привычкой, — одна из милостей, оказываемых судьбой в минуты снисхождения.

Дорога через большой кусок луга была началом моего одиночества в окружающем враждебном мире, и теперь, когда мы подходили к шоссе, где (как я решил) нам предстоит проститься, я понял, что досада, которая охватила меня, когда я отправился в путь, — досада из-за отсутствия посоха, на который можно было бы опереться, была жалким причитанием покинутого всеми человека.

Размышляя таким образом, я остановился у канавы, которая отделяла ржавую весеннюю траву от разбитой проезжей дороги. Туман поднялся вверх, небо прояснилось и порозовело.

— Ну а теперь быстро домой, твой хозяин ждет, назад, назад! — сказал я псу, который, обнюхивая землю, бегал туда-сюда вдоль глубокой канавы, полной дождевой воды.

— Хватит уже, хватит, назад! — тихо говорил я и рукой указывал на тропинку, с которой мы только что сошли.

Он не обращал на меня внимания. Покопал носом землю, пощипал травку и внезапно одним прыжком перемахнул канаву. Теперь он стоял на шоссе, хвост двигался, словно маятник. Он залаял. О чудо! Я понял!

— Прыгай, — говорил он, — прыгай скорей!

Я стоял как вкопанный. Ну, раз он перепрыгнул канаву, раз говорит мне «Прыгай!»… Я разогнался, перескочил через грязную воду и приземлился около него, на дороге. Наклонился и протянул руку, чтобы его погладить. Какое там! Он не желал нежностей, он торопился и уже бежал вперед с бодро поднятым хвостом, так что я с трудом за ним поспевал.

Блеснуло солнце, на шоссе показались первые грузовики. Их рокот нарушил утреннюю тишину, но не затронул спокойствия, которое воцарилось во мне благодаря мягким шагам рядом. Только когда солнце поднялось выше и я с холма увидел разбросанные в долине дома Синявки, мое спокойствие несколько поколебалось. Мы уже проделали большой путь, так что я свернул с дороги — а пес послушно последовал за мной — к роще, с мыслью об отдыхе. Я сел, оперся о дерево, пес прилег в нескольких метрах от меня. Ему было интересно, что творится вокруг: уши стояли торчком, он крутил головой туда-сюда и жестким хвостом ритмично бил по земле. Меня поразило в нем выражение настороженности, которая так испугала меня в первый вечер и которую я по глупости принял за вражду, а сейчас, уже немного разбираясь в этом, воспринял иначе, а именно — как напряженное внимание, полную готовность, защитную позицию перед неожиданностью. Такое состояние вообще-то должен был испытывать я, а не он — это мне следовало навострить уши, вертеть головой туда-сюда и удерживать напряженное внимание. А я сидел вялый, утомленный переходом, слегка запыхавшийся, веки опускались под собственной тяжестью.

— Слушай, — сказал я. Он неспешно повернул голову ко мне и оголил острые и очень белые клыки. — Слушай, я вздремну немного…

Не знаю, сказал ли я это вслух или только в мыслях, может, пробормотал, будто пьяный, потому что уже чувствовал, как погружаюсь в теплый омут сна, проваливаясь в бездну блаженную, хоть и не бесконечную, поскольку осознал болезненное соприкосновение с землей, на которую опустилось мое тело.

Сон, который так меня сморил, не был слишком глубоким, поскольку я слышал собственное похрапывание, слишком громкое и в моем положении неоправданно беспечное. Более того, во сне я совершенно ясно видел березовую рощу и пса, который прилег рядом; я мыслил слишком быстро для человека, погруженного в глубокий сон, думал, что могу часок отдохнуть и поспать, на часок отложить сложную встречу с Синявкой, раз пес так бдительно меня стережет. Но едва я додумал эту мысль, пес вскочил и, поджав хвост, ринулся к дороге. Он мчался вперед, убегал. Я кричал ему, но, не зная клички, бормотал только «пес» или «черная бестия». Он исчезал у меня на глазах, становясь все меньше, но был еще виден то черной точкой, то черточкой, скачущей по дороге. Я даже не обиделся, что он так поспешно меня покинул, — у меня не было ни времени, ни места для обиды, такой страх меня охватил, вязкий, влажный, что я снова один.

Должно быть, во сне я кричал и метался, ибо проснулся, что-то бормоча в испарине. Черная бестия стояла надо мной, тихо поскуливая. Подняла лапу и осторожно коснулась моего плеча раз, другой.

Через Синявку мы прошли без проблем. Теперь я не перебегал от одного укрытия к другому, как в прошлый раз, когда шел тут впервые. Теперь мы шли по главной дороге, через центр деревни, на глазах у всех. Дети восклицали: «Какая большая собака!» или «Боже, какой черный!» Это «черный» могло бы относиться и ко мне, могло бы спровоцировать и другое, убийственное, слово. Могло бы! Но у меня была собака, а ведь у таких, как я, не бывает собак. Я шел степенным шагом хозяина, который вместе со своей собакой решил нанести визит в соседнюю деревню.

К четырем мы добрались до Добровки. Теперь надо было подождать, пока стемнеет, чтобы подкрасться к дому Матильды под покровом сумерек.

Мы ждали в зарослях камышей, у пруда. Квакали лягушки. Пес, чуя, что близится конец путешествия, лег у моих ног и задремал. Время от времени он поднимал голову и смотрел на меня, после чего снова спокойно засыпал.

Поздним вечером мы подошли к дому Матильды. Я взбежал по лестнице на высокое крыльцо, постучал в окно, как мы договорились. Дверь приоткрылась, и высокая, суровая фигура Матильды показалась на пороге.

— Слава Богу… Как я боялась этой дороги!

— Пани Матильда, пожалуйста… что-нибудь поесть… он там сидит во дворе, он голодный… хоть что-нибудь, что у вас есть…

— Кто такой? Что вы?..

— Пес.

Она посмотрела на меня так, будто я сошел с ума.

— Какой пес? Быстро закройте дверь, скорее, ну же!..

— Сидит внизу, у лестницы. Пес вашего дяди. Он шел со мной всю дорогу, проводил меня. Благодаря нему…

Я схватил ее за руку, поскольку она мне не верила, думала, что я брежу.

Мы сбежали вниз по лестнице во двор. Там было пусто.

Она приходила с родителями, в розовом платьице, в блестящих лакированных туфельках, родители пили чай в гостиной, дети шли в сад и там глумились над маленькой нарядной гостьей.

Начиналось все довольно-таки невинно, обычная игра в классы: бросали мяч об стену дома и, когда мяч возвращался в руки, выполняли всевозможные пируэты, повороты, хлопки. Стену покрывали темные пятна, штукатурка отслаивалась и падала — следы наших усердных упражнений, в которых мы достигали совершенства. А она — может, дома ей не позволяли портить стены, а может, не любила эту игру — «валилась» уже во «втором классе», а потом послушно стояла под деревом, безупречно розовая, следя за тем, как мы играем, крутимся, поднимаем согнутую в колене ногу и перебрасываем под ней белый теннисный мячик. С легкостью, без «падений», мы переходили из класса в класс, добывая в конце игры университетские лавры. Эльжбета, я и наш приятель Тадеуш, который принес слово «валиться», когда его брат завалил экзамен на аттестат зрелости.

Потом мы спрашивали:

— Хочешь еще раз сначала?

А она, хорошо воспитанная, смущенная нашим цирковым представлением, молча кивала, брала услужливо поданный мячик, который при первой же трудности улетал в густые кусты малины. После третьей победы и в третий раз полученного звания профессоров игра прекращалась, и наступало время перочинного ножика.

— Будь осторожна, — каждый раз предупреждали мы ее, — это опасная игра…

А Тадеуш задирал короткую штанину и обнажал толстую отвратительную гусеницу, сидевшую на ляжке, — шрам от неудачного броска ножика.

— Когда ему зашивали ногу, он орал как резаный, — добавляли мы с гордостью. Она бледнела и брала в руку ржавый ножик.

Неизвестно, что ужасало ее больше: гусеница на ляжке Тадеуша или наказание за проигрыш — есть траву.

Конец визита она встречала с облегчением, уходила с родителями, чистенькая и хорошо пахнувшая, мы смотрели на них из-за забора. Когда они исчезали за поворотом, Тадеуш фыркал и произносил слово, которого мы с Эльжбетой боялись, как огня: «недотепа».

Такой я ее помню в самом начале. И эти две Анки: одна — розовая, с бантом в волосах, а другая — без сознания, умирающая в хате украинского дьячка, — несовместимы для меня, хотя начало каждому из нас предвещало одно, а время принесло совсем другое.

Уже тогда, ребенком, она была красива, а потом становилась все красивее, классическим, совершенным становилось только ее лицо, но этой красоты хватило, чтобы сгладить несколько тяжеловатую фигуру и ноги, о которых Тадеуш когда-то сказал, что они еврейские, потому что красные. Мячик и перочинный ножик уже отошли в прошлое, в саду поставили высокие качели. Тадеуш сказал это шепотом мне и Эльжбете, и мы сразу посмотрели на наши ноги, чтобы убедиться, что он говорит правду. Наши ноги были загорелыми до черноты, с царапинами и ранками, без следа красноты.

— Вы ведь ненастоящие, — объяснил он. — Настоящие евреи трусливые, а вы не боитесь прыгать с качелей. Вы ненастоящие, поэтому ваши ноги не красные.

Мы сидели на траве, а Анка стояла около качелей, теперь была ее очередь. Стояла и смотрела в сторону дома, прислушиваясь, не позовут ли ее, что будет означать конец визита.

— Залезай, — говорили мы, — и сгибай колени, это очень легко.

Мы играли в игру «Погаси свечу». Вокруг качелей цвели кусты лиловой сирени, нужно было взлететь высоко и сверху на нее плюнуть. После этого кульминационного пункта следовал эффектный конец игры: прыжок с высоты в мягкую пушистую траву. Отличные качели, достаточно было слегка, мерно, сгибать колени, и качели взлетали выше крыши овина, выше лилового «светильника», который следовало «погасить». Опоры трещали.

— Сгибай ноги, — кричали мы, — не бойся, сгибай ноги!

Она летела ввысь, чудесная кукла, ветер раздувал розовый парус ее платья, открывая во всем великолепии красные столбики ног.

Она уже была высоко над сиренью, и мы ждали плевка.

— У нее со страху горло пересохло, — махнул рукой Тадеуш.

— Прыгай! — кричали мы. — Прыгай сейчас…

Ее прекрасное лицо окаменело.

Прыгнула она много лет спустя.

После войны мне рассказывали о ней и ее родителях, так что я словно на ладони видела течение их судеб, сначала спокойное и гладкое, чуть ленивое, как незамутненная рябью гладь нашей речки, потом вдруг сделавшее крутой поворот, подхваченное вихрем, стремительно низвергающееся в бездну.

Нет ничего исключительного в этой внезапно рухнувшей судьбе, подхваченной смертельным вихрем, но, когда мне рассказывали об Анке, эта кривая представилась мне столь отчетливо, едва ли не как геометрический чертеж,

Ее судьба обещала быть такой же, как ее красота, — статичной. Школа без особых успехов, но и без провалов, раннее удачное замужество. Уже в первые годы семейной жизни она стала похожа на свою мать и, наверное, точно повторила бы ее судьбу — богатый дом в маленьком городке, красивые дети, красивые платья, ежегодный выезд на курорт, — если бы не приговор времени, которое даже самых неподходящих для исполнения этой роли превращало в героев трагедии.

В последний раз я видела ее, когда было еще относительно спокойно. Анка прогуливалась с мужем по улицам городка, они шли неспешно, степенно, взявшись за руки. Ее лицо было по-прежнему прекрасно, хотя уже не столь безупречно, как когда-то. Может, именно этот едва заметный изъян был знаком времени, которое у других людей, менее совершенных физически, проявлялось грубо, разрушительно. На ней было что-то розовое, и, наверное, этот веселый детский цвет, а может, и то, что тогда даже восемнадцатилетние часто возвращались в прошлое, заставил меня спросить:

— Помнишь, как мы свечи гасили?

Она посмотрела на меня удивленно. Нет, она не помнила.

Вскоре она сошла в ад. Шепотом, боясь звучания этих слов, рассказывали, как Анка стала вдовой, рассказывали подробно, это происходило на глазах у всех, были те, кто видел и слышал, как эсэсовец, руководивший акцией, стоя перед зданием гмины, вынул листок и прочел фамилию; видели, как ее отец — член гмины — пошатнулся, словно громом пораженный, — это была фамилия его зятя. Видели, как он шел, останавливался, нервно пожимал плечами и опять шел и останавливался. Но шел. Зато нет свидетелей сцены в доме, того, будто он стучал в укрытие, как назвал имя зятя и сказал, что тот должен идти. Нет свидетелей — все погибли.

А обратно они шли вдвоем, открыто, шли рядом, не разговаривали.

Как она жила потом под одной крышей с отцом? Смотрели ли они друг другу в глаза? О чем говорили? Как говорили? Не знаю. Это дела, которых нельзя касаться даже мысленно. Достаточно фактов.

Они недолго были вместе, она сбежала в другой город, а через месяц стало известно, что ее увезли в Белжец. Вскоре после этого погибли ее родители.

Но не она. Анка не погибла в Белжеце.

Может, и тогда, в мчавшемся через лес поезде кто-то кричал:

— Прыгай, прыгай сейчас…

Наверное, кто-то кричал, люди прыгали один за другим. И она прыгнула в темноту.

Все это известно от молодого украинского дьячка, который нашел ее на краю леса, безжизненную, почти без сознания. Она лежала в его хате. Дьячок говорил, что была красивой, что он хотел ее спасти. Приглашал врача, покупал лекарства, молился: «Господи, помилуй…»[69]

Не вымолил. Анка умерла через несколько недель, не приходя в сознание.

Мы сидели на траве: Наталья, Маша и я. Под черешней, усыпанной темными, сладкими ягодами, в тихом и уютном саду. В глубине сада стояла убогая лачужка. Одну из комнат вот уже два месяца снимали родители Натальи, к которой мы пришли в гости.

Отец Натальи был глухим, поэтому в их прежнем, заставленном темной тяжелой мебелью доме на главной улице городка всегда говорили очень громко. Но здесь, в этой комнате, выходившей в тихий сад, несмотря на то что отцовская глухота никуда не делась, и Наталья, и ее мать говорили шепотом. Я очень удивилась, когда вместо обычных громких голосов услышала невнятное бормотание и увидела улыбку глухого, смущенного тишиной, которая исходила от движущихся губ. Он играл брелком часов, перебирая его пальцами, словно четки, и легонько кивал головой. Лицо не утратило благодушия, было таким, каким я помню его со времен, когда близкие напрягали голосовые связки, чтобы приоткрыть глухому мир, отнятый недугом. Очень странным казался этот шепот вокруг человека, погруженного в тишину, игнорируемого — одаренного незнанием.

Мать Натальи спросила шепотом:

— В городе тихо, скажите, тихо?

А он указывал на сад и громко заявлял:

— А какой у нас здесь сад, как здесь зелено…

Мать Натальи, с потемневшим, озабоченным лицом, легким, но решительным движением подтолкнула глухого мужа за порог, в глубь лачуги, и закрыла за ним дверь. После этого снова спросила:

— Тихо? Правда тихо?..

Наталья сидела молча, склонив голову. На шее у нее выступили красные пятна, как на выпускном экзамене, после сочинения. Из-за ровно подстриженной челки и веснушек она все еще казалась маленькой и прилежной девчушкой. Наталья была самой тихой в классе и только на выпускном экзамене удивила всех своим сочинением на тему «Пейзаж в польской литературе». Удивленный директор-словесник назвал ее работу лучшей и, внимательно глядя на Наталью, будто видел девочку впервые, сказал:

— Тебе обязательно нужно идти на полонистику…

В ответ на похвалу директора по шее Натальи расползлись красные пятна, а стоявшая рядом лучшая подруга Маша прыснула со смеха:

— Вы, наверное, шутите, пан директор? На полонистику? Еврейке?

Маша была дерзкой и языкастой, полной противоположностью тихой Наталье, которая после этого мимолетного триумфа записалась в расположенном неподалеку университетском городе на курсы кройки и шитья. Она кроила ровно год, потом началась война. Я тоже уехала в город, а через год вернулась. Только бойкая, язвительная Маша никуда не уезжала, потому что у них не было денег. Она зарабатывала репетиторством.

Теперь мы сидели втроем в тесном саду возле убогой крестьянской хаты, куда перебрались родители Натальи в надежде, что переезд отведет от них несчастье, — и все экзамены, поездки, возвращения остались далеко позади, в мире, который перестал существовать. Может, именно поэтому ни я, ни Наталья сначала не могли понять, что Маша имеет в виду, говоря, что завидует нам.

— Я завидую, что у вас был этот год, — сказала она. — Никогда не завидовала, но теперь… Теперь завидую…

Мама Натальи показалась на пороге с тарелкой лепешек из темной муки.

— Это вам, ешьте, — сказала она и еще раз спросила: — Тихо в городе? Правда?

Наталья посмотрела на нее умоляюще.

— Мама, прошу тебя. — И, касаясь пальцами горящей шеи, объяснила шепотом: — Мама постоянно спрашивает, тихо ли в городе. Как будто это имеет какое-то значение… Она никогда такой не была…

— Все мы сейчас не такие, как раньше, — рассмеялась Маша коротко и громко.

Мы никогда не слышали, чтобы она так смеялась. Лепешки были твердые и безвкусные, мы с трудом их грызли.

— Что ты сейчас сказала? — вспомнила Наталья. — Чему ты завидуешь?

— Я сказала, что завидую из-за этого последнего года перед войной, когда вас здесь не было… Года, который вы провели отдельно. Новый город, новые люди…

— Я не знаю, что ты себе воображаешь, Маша… Разве я тебе не говорила, что не раз хотела все это бросить и вернуться… Курсы кройки… ах, как это было скучно… у тебя абсолютно превратное представление…

— Я прекрасно знаю, о чем говорю и что себе воображаю, — прервала Маша раздраженным голосом. — И она, — показала на меня, — думаю, тоже знает.

Я хотела сказать, что, пожалуй, знаю, но не сказала. Я смотрела не на Машу, а на плоскую равнину, за которой садилось солнце. Небо покраснело, стекла в окнах приобрели цвет сладкой спелой черешни. За окном виднелось добродушное лицо отца Натальи. Он подавал нам рукой какие-то знаки.

Дверь лачуги распахнулась. На этот раз мать Натальи ничего нам не сказала, ни о чем не спросила, а побежала к калитке и долго стояла, опершись локтями о деревянный забор и повернувшись лицом к городу.

— Мне показалось, что я слышу какие-то крики, — сказала она, возвращаясь. — Но нет, тихо.

Блеск масляной лампы озарил комнату. Отец Натальи открыл окно и громко крикнул:

— А комары вам не мешают, девочки?

— Комары, комары… — разозлилась жена. — Только комары у него на уме.

Маша наклонила ко мне плоское, круглое, будто тарелка, лицо. Постаралась поймать мой взгляд.

— Говорят, у тебя там был парень — это правда?

— Правда.

— Расскажи… это правда так… прекрасно?

— Маша! Как ты можешь… — воскликнула Наталья.

— Пора возвращаться, — сказала я, и Маша послушно встала.

Наталья проводила нас до шоссе. Вечер был холодный, на поля опустился туман. Мы возвращались быстрым шагом. Маленький мальчик пробежал мимо, крикнул по-украински: «Жидiв бьють!» — и рассмеялся, довольный своей шуткой.

Городок молчал. Сразу за мостом наши дороги расходились, и там Маша остановилась. Ее лицо белело в сумраке подобно маске.

— Не злись… — сказала она. — Пойми… просто мне очень жалко, что я… никогда… я уже никогда…

Я свернула на нашу улочку. Я бежала и уже издалека видела чернеющие во тьме сосны перед домом и думала на бегу — бедная, бедная Маша, — а когда влетела на веранду, нажала на звонок и звонила, будто била в набат, чтобы как можно скорее открыть ящик стола, вытащить из него письма, которые и без того знала наизусть, и читать их, читать, читать…

Он освободился из лагеря и вышел из ворот с надписью «Arbeit macht frei»[70]. Его накрыла волна счастья, какого он еще никогда в жизни не испытывал. За воротами до самого горизонта тянулось плоское и пустое асфальтированное шоссе. Он двинулся вперед по пустому асфальтированному шоссе легким, словно летящим, шагом. На бледном небе светило бледное солнце. Вдруг он заметил вдалеке бегущую в его сторону фигуру. Он не сразу догадался, кто это, и лишь когда расстояние между ними сократилось, узнал в бегущем девушку, которую любил. Она бежала ему навстречу, ее волосы развевал ветер. Еще мгновение, и она — радостная и смеющаяся — пала в его объятия. «Закурить есть?» — спросила она, задыхаясь от бега. Он оцепенел. Вспомнил, что оставил папиросы в лагере на нарах, и понял: чтобы исполнить желание любимой девушки, ему придется вернуться в лагерь. И вернулся.

Он освободился из лагеря и вышел из ворот с надписью «Arbeit macht frei». Его накрыла волна счастья, какого он еще никогда в жизни не испытывал. За воротами простирался молодой лес. Он двинулся вперед легким, словно летящим, шагом, петляя по лесной тропинке среди деревьев, кустов и зарослей папоротника, а луна освещала ему путь своим белым сиянием. Вдруг — взглянув вверх — он увидел, что небо над ним черное, безлунное, и понял, что свет, освещавший ему путь, — это свет прожектора на сторожевой вышке, который выследил его и заманил в ловушку. Он понял, что ему придется вернуться в лагерь. И вернулся.

Он освободился из лагеря и вышел из ворот с надписью «Arbeit macht frei». Его накрыла волна счастья, какого он еще никогда в жизни не испытывал. За воротами до самого горизонта тянулось плоское и пустое асфальтированное шоссе. Он двинулся вперед по пустому асфальтированному шоссе легким, словно летящим, шагом. На бледном небе светило бледное солнце. Неизвестно, как долго он шел, когда вдруг увидел, что шоссе перекрыто шлагбаумом. Стрелка, нарисованная на белой табличке, указывала направление движения. Он послушно свернул направо и легким шагом пошел дальше по асфальтированному шоссе, как две капли воды похожему на то, которое только что осталось позади. Он все шел и шел — как долго, неизвестно, — пока путь ему не преградил новый шлагбаум. Острие стрелки на белой табличке и на сей раз указывало направо. Он остановился и огляделся. Вокруг было тихо. Ни души, бледное солнце на бледном небе. Он двинулся вперед в направлении, указанном стрелкой. Неизвестно, как долго он шел, пока не увидел перед собой ворота с надписью «Arbeit macht frei». У ворот стоял эсэсовец и манил его к себе согнутым указательным пальцем.

Почему же я вспоминаю именно это — я, тот, кто с чистой совестью может сказать, что прошел все ступени унижения? Возможно, это была последняя капля, самая болезненная… Не знаю. Я лежал тогда на твердой, промерзлой земле, под голыми деревьями, и твердил себе: «Ты старый идиот, глупец…» Но сердце все равно болело и болит до сих пор, хотя на протяжении трех лет я спускался в ад и знал, что в каждом из нас есть грань, за которой кончается наше знание о самих себе.

Тогда, в самом начале, я еще держал себя в руках, и у меня было достаточно сил, чтобы таскать мешки с цементом. Я соблюдал гигиену, словно над головой не висела непрестанно угроза смерти, и мне удалось избежать вездесущих поносов и экзем, даже тиф обошел меня стороной. На поверках, когда мы стояли голые — на трескучем морозе, — я говорил себе: «Это турбаза на высоте двух тысяч метров» — и мое исхудавшее тело справлялось. Да, тогда, в самом начале, я еще держался, хотя это был тяжелый отряд, и мой второй, что там ни говори, год в концлагере.

Он уронил мешок, и нам пришлось нести его самого, пострадавшего от эсэсовского приклада. Он был очень молод и, когда мы его несли, напоминал большого страдающего ребенка. Он мог бы быть моим сыном, такой кусок жизни нас разделял. Я заглянул к нему в больничный барак, принес хлеб, но не думаю, что это знакомство имело бы продолжение, если бы я не обнаружил общего для нас увлечения и страсти. Я помню, как он сказал мне с упрямством ребенка, уверенного в том, что сдержит слово:

— А я из этого дерьма выберусь… вот увидишь… и южный склон Замарлой Турни[71] будет мой!

Меня словно ударил порыв горного ветра, и двадцать лет вдруг свалились с плеч. Я, наверное, странно на него посмотрел, потому что он попытался было что-то объяснить.

А потом он перебрался на мои нары. Я учил его приемам переноски мешков, методам дыхания, максимально щадящим сердце. Растолковал ему сложную систему лагерной иерархии, обучал тактике самообороны, следил за тем, чтобы он не ел картофельные очистки и искал на себе вшей. Он был очень молод и неопытен.

По вечерам соседи по штубе[72] посмеивались над нашими занятиями, повторяя:

— Опять эти два придурка ходят…

А мы ходили систематически, по плану, начиная с Белянских Татр, по всему гребню аж до самой Кривани[73]. Смаковали вершины, прорабатывая все варианты маршрутов, известных по опыту или из профессиональной литературы. Даже удивительно, когда он успел их узнать — в восемнадцать-то лет! Он говорил о них как влюбленный щенок, с горящими глазами, задыхаясь от восторга. Моя собственная страсть, выгоревшая с годами, заглушенная страданием, в такие вечера оживала — потому что была неубиваема, становилась богаче и еще глубже от тоски. По ночам мне не раз снились скалы, я пересекал холодные, мрачные долины бурлящих горных потоков.

Мы заполняли обрывки бумаги густой сеткой линий, устремленных к вершинам. Я всматривался в лабиринт черточек и изгибов и чувствовал под руками гранит, а ноги мои — тонкие и худые, как спички, напрягались от усилия. Не знаю как он, вдвое моложе меня, а я принимал те минуты, словно исцеляющее, спасительное лекарство. Исцеляющее душу, потому что с телом дела обстояли все хуже и хуже, в моей внешней оболочке уже немного оставалось человеческого. Да и он, молодой… Постепенно все чаще повисала тишина, затягивались минуты раздумья, длиннее становились паузы. И в конце концов остались только лишь самые необходимые лагерные слова и повседневные обороты. Мы так и не прошли гребня Татр. Но он все еще был со мной, и не раз ночные кошмары заставляли его искать мою руку. Мысленно я обращался к нему — сын.

Зимой нас эвакуировали в М. Вдоль дороги над каменоломней веяло холодное дыхание гор — я не помню, напомнили ли они мне Альпы. Яро уже не говорил о том, что выкарабкается, а только что человек — это муха и его раздавит любой ботинок. Мы уже знали, что это последние недели и дни. По ночам зарницы полыхали на горизонте, а земля дрожала.

Нас, горстку мусульман[74], вывели ночью, среди суматохи, выстрелов и стонов умирающих. Погнали через лес, по бездорожью — и никто не сомневался, что это наш последний путь. Мы уже заранее окоченели, тела под концлагерными робами отливали синевой.

Яро шел со мной.

— Держи меня, — шептал он.

Его рука и мороз — вот и все, что я помню об этой ночи.

К утру мы дошли до небольшой вырубки. Там стоял сарай без окон, с одним входом, окруженный метрах в десяти колючей проволокой, и одна эсэсовская сторожевая вышка. И все.

Земляной пол в сарае был утоптан — мы не были здесь первыми.

По одному мы входили в узкие двери и валились друг на друга, без сил, с последним проблеском сознания. Стоя, мы бы еще кое-как поместились, но кто был в состоянии простоять хоть секунду? Я чувствовал, что мой конец близок. Это ночной марш-бросок, мое сердце… И без того удивительно, что я не остался там, на дороге, как многие другие…

Я сидел, поджав ноги, сдавленный другими телами, моя спина опиралась о костлявые ноги Яра, сидевшего у стены. Прошло два дня. Ни глотка воды, ни куска хлеба… Несколько эсэсовцев с карабинами наперевес. Почему они не стреляли? Жалко было патронов? Знали, что еще два-три дня и мы и так передохнем?..

Ночью небо полыхало, грохот выстрелов эхом разносился по лесу, свобода была так близко — а мы, обессиленные, безвольные, груда сухих веток…

На второй день к вечеру Яро шевельнулся. Я почувствовал за спиной пустое пространство, провалился в никуда — я лежал! Какое счастье в этой минуте отдыха! Яро полз к дверям, на него сыпались проклятия, потому что он полз по людям, по сплетению человеческих тел, еще не мертвых, но уже полуживых. Я лежал не дольше нескольких секунд — меня заставили подвинуться и сесть. Каждый сантиметр пространства был вопросом жизни и смерти. Я долго трудился, пока мне удалось передвинуться к стене. Это усилие отняло у меня остатки сил, я ослабел и тяжело дышал. Не знаю, сколько прошло времени, пока я услышал голос Яро, говоривший мне:

— Подвинься, это мое место.

Он был прав, это было его место, более удобное, потому что у стены, и он резонно требовал вернуть ему опору. Ему, правда, было восемнадцать, но перед лицом смерти у всех равные права.

— Сейчас, минутку, вот только соберусь с силами… — прошептал я.

Вероятно, он не услышал, потому что крикнул еще раз и ударил.

Я шептал ему:

— Яро… минутку… сейчас… — Но он продолжал бить, а потом свалился на меня.

— Ты, скотина, — кричал он, — это мое место, убирайся отсюда!

Он еще долго меня бил, пока не подлез снизу, и теперь я лежал на нем, а другие кричали, что задыхаются, потому что вдруг стало еще теснее и всем сделалось нечем дышать. Но какое нам было дело до других!

Я видел глаза Яро, живые глаза на мертвом лице, видел ненависть в этих глазах.

Он сбросил меня. Я с удивлением подумал — откуда в нем столько сил? Теперь я лежал на ком-то другом, а вокруг не было ни сантиметра свободного пространства, хотя еще недавно здесь помещалось и мое тело. И теперь я пополз к выходу, расталкивая других, — я, у которого не было сил для того, чтобы сдвинуться и на полметра. Словно его удары и пинки, его рука высвободили во мне остатки бунта. Опершись о двери, я выпрямился и встал на ноги.

Ночь была звездной, на земле иней. Деревья стояли тонкие и голые. Я подождал немного, пока легкие привыкнут к обжигающему воздуху, после чего сделал пару шагов и лег на землю.

Спустя несколько месяцев, возвращаясь домой после длительного пребывания в больнице, я остановился в П. Поезд уходил вечером, и я бродил по городу, будучи еще очень слаб, полный тревоги за судьбу моих близких. Передо мной, на расстоянии нескольких шагов, шел человек с едва отросшим ежиком волос. Я обогнал его, не узнав.

Но он громко выкрикнул мое имя, заключил в объятия. Уже отъевшийся, в светлой рубашке, долго не выпускал меня из своих рук. Смеялся. Я видел дырку вместо двух зубов, выбитых надзирателем в каменоломне.

— Братишка! — кричал он. — Мы живы! Ты помнишь мои слова?.. Пойдем в горы, а?

Как это принято у приятелей, он хлопнул меня по плечу. А у меня вдруг перехватило дыхание и потемнело в глазах.

Я снял его руку со своего плеча. Уходя, чувствовал на себе его изумленный взгляд.

Аллея на вершине Замковой горы, плоская, как стол. Над аллеей сплелись зеленые ветви деревьев замкового парка, под деревьями скамейки, пустые в жаркую пору, и только мы вдвоем в этой аллее, любимом месте прогулок жителей местечка, Евгения и я, родители уже скрылись за воротами парка, только мы вдвоем, а внизу, у наших ног, — дома и сады, сонная река и серый неподвижный пруд. Все застыло в зное июльского полдня.

Что это был июль, следует из даты, написанной маминой рукой на обороте фотографии, сделанной двумя часами позже: 15 июля 37. Именно в этот день, когда мы были приглашены к подруге мамы, кроткой пани Мальвине, на чай, Евгения вдруг ни с того ни с сего произнесла странную фразу — сказала, что хотела бы погибнуть в автомобильной катастрофе в прекрасный солнечный день, на извилистой горной дороге, восторгаясь красотой жизни и природы. Доля секунды — машина летит в пропасть — и все. Я посмотрела на нее с изумлением. Мне было тринадцать лет, а ей под сорок, и все наши разговоры крутились, как правило, вокруг обычных повседневных проблем: школа, книжки, подружки. Впрочем, и возможность поговорить-то выпадала довольно редко, она жила далеко — в угольном бассейне, в двух шагах от немцев, а мы на востоке, в двух шагах от русских, и приезжала раз в год, в отпуск, к старшей из сестер. Спала в столовой на узком диванчике, для нее в самый раз — она была миниатюрной и хрупкой, говорили, что это результат голодных лет Первой мировой войны. О тех временах напоминал и ее искалеченный палец на правой руке, пятый, самый маленький, который стал еще меньше после операции. Он безжизненно свисал, смешной, всегда с аккуратным розовым маникюром. Евгения во всем была такой аккуратной: и в том, как выглядела, и в том, что делала, и наверняка столь же аккуратно стенографировала деловые бумаги на трех языках — она была помощником директора угольного концерна в задымленном онемеченном городе. Позднее я не раз думала, что это окружающий ее немецкий дух воспитал в ней чрезмерную старательность и педантичность. Лицо у нее было круглое с мелкими чертами. Размер обуви 34-й. Вечером она плотно закрывала балконную дверь, боялась лягушек, прыгавших по садовой дорожке. Я смотрела на нее, пораженная неожиданным признанием, высказанным вслух желанием внезапной смерти посреди прекрасного пейзажа, — потрясенная и встревоженная. Мне хотелось что-то сказать, спросить, почему ее преследуют такие мысли, но она не ждала моих слов и будто бы не для меня говорила, шла быстрым шагом на тонких ножках, в платье цвета спелой вишни, которое подарила мне спустя несколько лет и в котором я была, когда меня забрали в рабочий лагерь при лигеншафте[75].

Едва я это написала (как-то само написалось), аллея Замковой горы на несколько секунд исчезла, и вместо нее перед моими глазами возникло картофельное поле в серой осенней мгле, послышались крики украинских охранников… всего на несколько секунд, и вот мы обе уже выбираемся из тумана: Евгения ускоряет шаги и на меня вообще не смотрит, а только на далекий неподвижный пруд, а на ее голове — чуть набок, кокетливо — шапочка, напоминающая птичье гнездо. Доля секунды — машина летит в пропасть — и все. А сегодня я говорю себе: какое мудрое у нее было желание.

Мы миновали ворота парка, и в глубине показался дом пани Мальвины и ее усатого мужа, терраса с сервированным к чаю столом, а перед террасой — родители, приветствующие хозяев и их красивого немолодого сына. Это он нас потом сфотографировал на лужайке под соснами фотоаппаратом с автоспуском, поэтому на снимке он тоже есть. Стоит с сигаретой и искоса поглядывает на Евгению, внимательно и благожелательно. А она отворачивается и смотрит в сторону. Только после войны, рассматривая эту случайно уцелевшую фотографию, я обратила внимание на его доброжелательный взгляд и на то, что она отвернулась, и подумала: может быть, у маминой приятельницы и у нее самой, у моей мамы, имелся какой-то тайный план, какая-то надежда: у одной — сын, немолодой, неженатый, у другой — немолодая, незамужняя сестра…

Через два дня после нашего чаепития Евгения неожиданно уехала. Отъезду предшествовал междугородный телефонный звонок, тоже неожиданный, потому что ей никто никогда не звонил. Она коротко поговорила, после чего объявила нам, что завтра уезжает домой. Мама посмотрела на нее и ничего не сказала. Утром мы поехали на извозчике на вокзал. Сухое лето, запыленные придорожные деревья. Дрожки катят прямиком к развилке за городом и там, где дороги расходятся, сворачивают направо, к станции.

Впереди еще пять лет, и у нас, и у Евгении. Она единственная из всех нас пойдет той самой дорогой, по которой сейчас катят дрожки, только на развилке повернет налево, на полевую дорогу. Там нет ни гор, ни крутых поворотов, пейзаж плоский, степной. Впереди еще пять лет. Поезд подошел пустой, он возвращался с последней, приграничной станции. Евгения в окне — маленькая, одинокая в пустоте коридоров и купе поезда. На прощание она помахала нам рукой с бессильно свисавшим мизинцем.

Под вечер, когда поливали клумбы, соседка Паулина спросила маму:

— А почему твоя Геня замуж не выходит? Такая симпатичная, образованная, на хорошей должности?..

— Наверное, пока не встретила того, с кем бы захотела быть вместе.

А Паулина:

— Годы летят, она уже не так молода…

— У тебя тоже столько тли на розах? Сущее бедствие… — отвечала мама.

Она уехала летом, а зимой вернулась. Шел тридцать восьмой год. Она возвратилась зимой, хотя панически боялась морозов, а у нас, в двух шагах от русских, ртуть в термометре стремительно падала. И снег, который сгребали перед домом в высокие сугробы, она тоже не любила. И все-таки приехала.

Шел тридцать восьмой год, пятый год Гитлера в Берлине, и уже известно было (конечно, в общих чертах), что готовится. Правда, стоит признать, что тот немец из угольного бассейна, врач по профессии, о существовании которого мы узнали только после войны, тот, окруженный молчанием и тайной немецкий друг Евгении, долго не обращал внимания на требования коричневого времени и лишь в ту суровую зиму неожиданно опомнился. Неожиданно для Евгении, потому что сам, вероятно, обдумывал этот шаг давно. Юлия говорила, что он был старше Евгении, лысоватый, с добродушным лицом и умными глазами. Она судила о нем только по фотографии, а его самого никто не видел, ни она, ни родственники.

Юлия рассказывала мне об этом в прекрасном парке, который сохранился нетронутым в разрушенном войной городе, до недавнего времени еще немецком, и напомнил мне наш парк на Замковой горе и слова, произнесенные когда-то Евгенией в парковой аллее (я не предполагала, что так хорошо их запомнила). Я подумала еще, что этот добродушный немец с умными глазами, на пятый год Гитлера одумавшийся, бросил Евгению, наверное, тогда, когда она приехала к нам зимой.

— Не мешайте Гене, — говорила мама, — ей необходимо отдохнуть, она очень много работала, ее организм нуждается в покое…

Глаза Агафьи гневно сверкали, она что-то бурчала себе под нос, но послушно топила печи два раза в день, чтобы было тепло, а Евгения выглядела так, будто мерзла. Она рано ложилась спать на своем диванчике, перед которым, аккуратно поставленные, один возле другого, ее сторожили закопанские[76] тапочки, украшенные вышитым чертополохом. Я хорошо это помню. А еще — осунувшееся лицо Евгении, будто еще уменьшившееся…

— А что он, этот добродушный?

— Уехал в Германию.

Она сказала только это, и больше ни слова.

— В вермахт его не взяли, слишком старый, но, кто знает, может, потом он служил врачом в каком-нибудь лагере?

А Юлия ответила, что не любит ненужных фантазий, хватит и того, что известно. Он отнял у Евгении лучшие годы, она долго не могла прийти в себя. А потом было уже слишком поздно… Нетронутый войной парк в разрушенном городе, с огромными полянами, тенистыми аллеями, тихо журчащими ручейками…

«Восторгаясь красотой жизни…» Только теперь до меня дошел пафос этих слов, только теперь я их понимаю.

Я молчу, и Юлия молчит. Мы гуляем среди деревьев, желуди с треском лопаются под ногами. Мы молчим, каждая о своем…

Еще год, и она приехала к нам насовсем. Убежала из угольного бассейна. Немцы теперь в шаге от нас, у реки Буг, которую от нашей жалкой Гнезны отделяет не слишком большое расстояние. Определение «насовсем» означает, что Евгения никуда не поедет, а останется с нами до конца войны. Только позднее эти слова приобретут другое значение. Что касается войны, то неизвестно, как долго она будет продолжаться: одни говорят, что долго, другие — что недолго, ни те ни другие толком ничего не знают, понятия не имеют, какое грядет время.

Евгения, еще более хрупкая, чем прежде, словно бы уменьшившаяся и притихшая, ведет с мамой долгие разговоры, редко выходит из дома. По утрам она туго завязывает платок, чтобы волосы не мешали, и старательно, методично вытирает пыль с книг в библиотеке, сокрушаясь тихо, что Достоевский весь запылился, а Гейне порван. Агафья злится, что Евгения занимается не своим делом. Вечерами она сидит у радиоприемника, крутит ручку, а когда из репродуктора раздаются немецкие выкрики, прикладывает руки к вискам, будто у нее вдруг разболелась голова.

А Паулина, соседка, все о том же:

— Твоя-то сестра все одна, а сын аптекаря все глаза на нее проглядел, ты должна с ней поговорить…

Мама молчит и, может, этим молчанием признает правоту Паулины…

Немцы в шаге от нас, русские у нас.

Дом уменьшился, две комнаты реквизировали для советских офицеров. Их трое: старший и по возрасту, и по званию, любитель Баха, предупреждает, чтобы со средним мы были осторожны, это политрук. Младший, красивый какой-то дерзкой красотой, только приехал, а уже просит, чтобы Агафья отвела его в церковь, лучше под вечер, когда стемнеет.

Старший по возрасту и званию вскоре защитит Евгению от отправки в Сибирь и, защищая, невольно обречет на смерть. А она, счастливая, благодарит, что он вытащил ее из эшелона, который потом ехал многие недели, пока не добрался до севера, до тайги.

Я написала, что Евгения счастлива? Нет, не так. Я никогда не видела ее счастливой, даже тогда, когда она смеялась. Может, только один-единственный раз. Она меня потрясла тогда, потому что это было в гетто, в последние его месяцы, уже в самом конце.

Она вошла в комнату и остановилась в дверях, глядя на нас, на отца (мамы уже не было), на Юлию, Шимона, Эльжбету и на меня, а мы смотрели на нее, дерзко улыбающуюся, будто она выкинула какую-то шутку, смотрели, потрясенные ее преображением, казалось, не она стояла в дверях, а кто-то другой, много моложе, с просветленным лицом и — иначе не скажешь — счастливый.

У нее была новая прическа, волосы, обычно уложенные в пучок, коротко острижены, ровная линия вокруг головы.

Это произошло в тот день, когда мы с Эльжбетой бежали из гетто. Тогда я видела Евгению в последний раз.

Размышления Юлии подошли к концу.

— …а потом было уже слишком поздно, — повторяет она и спрашивает, помню ли я Эмануэля, беженца из Лодзи, который был с нами в гетто. Именно его она имеет в виду, говоря «слишком поздно».

Она произносит еще одну фразу (но не заканчивает) о внезапной любви в умирающем гетто, сильной, нежной, любви, которую удалось урвать у жизни, любви, которая Евгению…

Я больше ни о чем не спрашиваю.

Евгения и Эмануэль погибли во время ликвидации гетто. Еще неделя, и они могли бы укрыться вместе с Юлией и Шимоном на чердаке у мельника. Юлия и Шимон спаслись во временном убежище. Там, где жили Евгения и Эмануэль, временного убежища не было.

Сразу после войны к нам пришла портниха Ольга и рассказала, что из окна своего дома, стоящего у дороги на железнодорожную станцию, видела последний поход гетто.

Евгения шла по краю шоссе, высокий, немного сутулый мужчина обнимал ее за плечи. Они прошли под самыми ее окнами.

Сабина была худая и высокая, смотрела испуганным взглядом, словно заранее знала, что ничего хорошего ни от людей, ни вообще от мира ее не ждет. Глаза у нее были цвета диких незабудок, именно диких, не садовых — у тех более мягкий оттенок. Эту глубокую, привлекавшую внимание синеву она унаследовала от отца. Волосы тонкие, прямые и печальные. Однажды она надела большую соломенную шляпу своей венской сестры, и все сошлись на том, что в таком виде она напоминает англичанок на королевских скачках в Аскоте. Никто в семье никогда там не бывал, доказательством послужили фотографии из журнала «Die Bühne»[77], приходившего по подписке. Англичанки на снимках были поджарые и плоские, как Сабина, со светлыми, прозрачными глазами и в огромных шляпах. На этот несомненный комплимент Сабина отреагировала молчаливым смущением. Всю жизнь она провела в галицийском местечке у родителей, не считая замужества во Львове, длившегося менее двух лет, после которого она неожиданно вернулась домой с полугодовалым ребенком на руках и двумя большими чемоданами.

Этот брак, следует заметить, был заключен с помощью местного свата; Сабине было тогда двадцать. Ее возвращению предшествовало письмо от мужа Пауля, банковского служащего. Прочитав это послание, отец Сабины долго сидел за столом в задумчивости, затем аккуратно сложил листок вчетверо и убрал в бумажник. Он был человек сдержанный, с безупречными манерами. Стройный и высокий. Сабина унаследовала от него не только цвет глаз, но также рост и худобу. Отец носил короткую остроконечную бородку. Кроме того, был мудрым, религиозным и соблюдал традиции, а еще отличался редкой для той эпохи терпимостью в отношениях с детьми, жившими согласно собственным убеждениям и взглядам.

— От кого письмо? — поинтересовалась жена, дородная особа, добросердечная, как и супруг, хотя до его мудрости ей было далеко.

— От мужа Сабины. Она возвращается. Браку конец.

Бетти тихо вскрикнула:

— Почему? Что случилось?

— Не сошлись характерами.

— Как это возможно? Сабина такая тихая, покладистая, такая спокойная…

— Не важно, какая она, это не имеет значения. «Не сошлись характерами» — формулировка, упрощающая бракоразводный процесс. Супружеству конец — и все. Пожалуйста, не нервничай, Бетти, помни о своем сердце…

Он один приехал на вокзал и по дороге домой осторожно расспрашивал дочь. Та отвечала неохотно, бричка тарахтела, ребенок плакал. Девочка. С глазами матери и деда.

— Тебе было плохо с ним?

— Плохо.

— То, что он написал, правда?

— Он меня бил.

— Я спрашиваю, это правда?

Их взгляды встретились. Сабина не опустила глаза и не ответила. Он больше не настаивал.

Ехали молча, и лишь на въезде в город Якуб В. погладил дочь по ее с юности печальным волосам, затем склонился над плачущим ребенком и, улыбаясь, произнес на языке, который использовал в беседах с Бетти, поклонницей венских любовных романов:

— Ein süsses Kind[78].

Бетти ждала на пороге дома с пылающим лицом. Увидев дочь с младенцем, всплакнула:

— Моя дорогая деточка, может, все еще наладится, так иногда бывает в браке…

— Нет, мама. Я не вернусь к нему. Никогда.

Голос Сабины был сух. Никто прежде не слышал от нее столь решительного тона.

За ужином говорили о ребенке, который наконец уснул, устав от долгого плача. В какой-то момент мать, все еще красная от волнения, спросила дочь:

— Почему ты так смотришь?

— Как смотрю? — удивилась Сабина.

Бетти не могла объяснить, что имеет в виду, хотя это было совсем несложно: она имела в виду новый, испуганный взгляд Сабины, который остался у той на всю жизнь.

Спать легли рано. Бетти приняла перед сном двойную дозу капель и, лежа на высоко взбитых подушках, ждала, пока успокоится сердце. Ей подумалось, что Якуб как-нибудь все решит, распутает… И эта благостная мысль подарила ей сон.

А муж встал с кровати, открыл ставни, придвинул к окну кресло и закурил. Ночная бабочка влетела в комнату, забилась под абажуром ночника.

Бетти закрывала окна на ночь: боялась насекомых и писка летучих мышей, круживших низко над землей. Он прислушался. В комнате Сабины было тихо. «Несчастный ребенок, а я старый дурак… Зачем было выдавать ее за этого надменного болвана!.. „Отказалась исполнять супружеский долг…“ Долг! Бедная Сабина… Я ведь желал ей только добра, она же не такая, как сестры и братья, единственная, — сказал он себе без экивоков, — неудавшаяся…» Но что тот станет ее бить — нет, этого он и представить не мог…

Якуб долго сидел и размышлял, он немалую часть своей жизни провел в размышлениях — потому, наверное, немногого добился и всего лишь арендовал скромную лесопилку за городом, неподалеку от леса. Он ежедневно ездил туда на бричке — сидел, выпрямившись, как струна, опираясь руками на трость с серебряным набалдашником, добродушно улыбаясь.

На следующий день после приезда дочери Якуб В., возвращаясь с лесопилки, остановился перед домом знакомого адвоката и провел с ним двухчасовую беседу. Процедура развода прошла гладко и почти не коснулась Сабины, участие которой ограничилось несколькими подписями в адвокатской конторе. Получив развод, она не выказала облегчения, но это не значит, что не ощутила его. Она никогда не выставляла своих чувств напоказ, даже к ребенку: никаких поцелуев и нежностей в присутствии третьих лиц, — в противоположность дедушке, который с некоторой робостью и сдержанностью проявлял ласковость и привязанность к внучке. (Как мало известно о подлинной Сабине — неизвестно даже, существовала ли какая-то более настоящая Сабина, чем та, которую мы знали… Стыдно. Она проскальзывает по отдаленным тропкам памяти, появляется на мгновение и исчезает, не привлекая к себе внимания и не требуя его. Лишь последние мгновения, а точнее, часы между утром и вечером ее последнего дня, пересказанные нам, причем случайно, прочно врезались в память.

На этой картине не видно ни Сабины, ни ее дочки Доры. Обе они лежат под грудой пустых мешков в коридоре юденрата. Еще лежат. Скоро ворвется пьяный эсэсовец.)

Через местечко протекает — уже не раз упоминавшаяся — хилая речушка с течением слабым, монотонным. Жизнь Сабины подобна этой речке. Она живет с родителями, помогает по хозяйству — только помогает, потому что Бетти не хочет увольнять верную кухарку. Занимается ребенком, бегает в библиотеку за любовными романами для матери, а заодно без разбору берет книги себе: постепенно она станет жадно читать все, что подвернется под руку, — от Курц-Малер[79] до Достоевского.

В базарные дни покупает на рынке брусок масла, завернутый в капустный лист, берет что попало, не попробовав, свежее ли, как делают все хозяйки, поспешно бросает в корзину фрукты и овощи. Ее плоская, угловатая фигура выделяется на фоне степенных домохозяек, совершающих ритуал рыночных покупок с благоговейным трепетом. Едва прибежит на квадратный (а в ярмарочный день еще и пестрый) рынок, едва переведет дух (походка всегда бегущая, будто Сабина торопится), бросит вежливое, но короткое «добрый день» знакомым — и вот ее уже нет.

Одеждой она тоже отличается. Элегантные платья (подарки венских сестер) носит с самого утра, по так называемым будням, причем носит так же, как совершает покупки, попросту говоря — как попало, без тени уважения или признательности, которых они все-таки заслуживают. Наряды висят на ней, как на вешалке. Находятся люди (доброжелатели), утверждающие, что Сабина носит их с небрежной элегантностью, конечно, непроизвольной, — куда ей до истинного изящества!..

Венские сестры приезжают летом из большого мира театров и оперы, уже замужние, с высшим образованием, одна имеет титул доктора наук. Дома суматоха и аромат неизвестных духов. «Тебе надо обязательно найти какую-то работу», — говорят они Сабине, а еще говорят, что ей нужно обязательно прочитать Карла Крауса[80] и, конечно, Томаса Манна, хотя бы «Волшебную гору». Их отец шепчет: «Lasst sie doch in Ruh; оставьте ее в покое…» У него озабоченный вид.

Сабина очень любит, когда приезжают сестры. Она им не завидует — зависти в ней нет ни капли. После их отъезда она вздыхает с облегчением. А съездив однажды вместе с отцом в город театров и оперы, возвращается разочарованная. Она видит, что сестры живут там скромно, пока только обзаводясь хозяйством, утром едут на работу, возвращаются под вечер, за билетами в оперу простаивают у кассы два часа, а потом под самым потолком на галерке — еще три… По воскресеньям надевают рюкзаки и ходят в походы. Еще посещают разные собрания. Одна сестра — «красная», другая — «бело-голубая»[81], иногда, разгорячившись, они ругаются между собой. Сабине близки бело-голубые взгляды.

Маленькая Дора пошла в школу и, возвращаясь оттуда, спрашивала: «Где мой отец? Почему только у меня во всем классе нет папы?» (о банковском служащем не было ни слуху ни духу), — пока однажды не придумала выход: «Я сказала ребятам, что дедушка Якуб — мой отец».

Большая, неуклюжая, дурнушка. Через пару лет она поразила всех своей красотой, молочно-розовой, чуть сонной. Это было уже в те времена, когда вагоны в Белжец шли один за другим и царили огромный страх и огромный голод. Сидя за едой (или хлеб, или ячневая каша, или пшенка), Дора поднимала глаза, и тогда на ее сонном, молочно-розовом лице появлялось выражение блаженства. Ей было десять, когда дедушка Якуб заболел. Он лежал в постели с черной мазью на лице, ей сказали, что у него рожа. Ей послышалось «роза», и она в изумлении повторяла: «Разве бывают черные розы?» Дора боялась черного лица на белой постели — со своей остроконечной бородкой Якуб походил на черта. Когда он попросил, чтобы девочку привели к нему, — Дора убежала. Черная роза убила ее дедушку.

После смерти мужа Бетти сделалась еще более медлительной, перестала выходить из дома, все реже открывала любовные романы. Сидела в кресле на балконе третьего этажа, в черном платье с кружевным жабо у шеи, величественная и добросердечная, смотрела сверху на монастырский сад и белых коз, щиплющих выцветший газон.

Не занимаясь никакими поисками, никого не спрашивая, Сабина нашла себе дело — оно буквально само приплыло к ней в руки. Дело было добровольное и заключалось в сборе ежемесячных взносов у членов сионистской женской организации ВИСО[82], в которой Сабина сама состояла. Каждый месяц она обходила дома, выписывала квитанции, а дважды в год — на Хануку и в Пурим — помогала в организации праздников и вечеров.

Как правило, она сидела у входа в специально арендованный под мероприятие зал и продавала билеты. Это более чем скромное занятие играло важную роль: представляло собой суррогат дружеского общения. Говоря о своей «работе», она оживлялась. Сказать ей было особо нечего, и она по-прежнему глядела с испугом.

На ежегодном балу по случаю праздника Пурим к продававшей билеты Сабине подошел незнакомый мужчина и спросил, можно ли пригласить ее на танец.

— Я не танцую, — ответила она, не кривя душой. Голос у нее слегка дрожал.

— В таком случае приглашаю вас на чашечку кофе…

Местный оркестр исполнял вальс Штрауса, и Сабина ощутила странную нереальность этой сцены, будто взятой из дешевого романа. Ей показалось, что она читает книгу.

— Сейчас я не могу, — голос у нее по-прежнему слегка дрожал, — гости еще собираются, но через полчаса с удовольствием выпью кофе…

— Значит, через полчаса я вас украду, — заявил незнакомец и исчез.

После его ухода Сабина погрузилась в замешательство: она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой еще более испуганно, чем обычно (словно заранее знала, что ничего хорошего с ней случиться не может). Задумчивость продолжалась недолго, поскольку она увидела бежавшую по коридору соседку, маникюршу Сару, бледную, в поспешно наброшенном на плечи плаще. Сара громко звала:

— Скорее, пани Сабина, скорее…

Сабина прикрыла рукой рот, заглушив крик. Дома она обнаружила Дору, съежившуюся на диване, онемевшую от ужаса. В спальне, на высоко взбитых подушках лежала мать Сабины, мертвая.

Венские сестры на похороны матери не приехали. В это время они под надзором гестапо намывали тротуары и общественные туалеты города театров и оперы. В письмах к Сабине призывали: «Беги, поезжай в Палестину, там встретимся», — и перед самым началом войны покинули Европу. Дора давно учила иврит, что — учитывая энтузиазм, с которым Сабина работала в ВИСО, а также ее симпатию к бело-голубым взглядам, — свидетельствует о том, что у девочки были свои собственные планы. Когда началась война, местечко заняли русские, и этот почти двухлетний русский период Сабина пережила без ущерба (и без дела): на скромное существование хватало родительского наследства. После вторжения немцев она ощутила панику и беспомощный страх. Первую и вторую акции они с дочкой пересидели в убежище — а третью не пережили.

Много лет спустя после окончания войны, десятки лет спустя… случайно выяснилось…

(Лишь после войны… лишь спустя годы… лишь случайно… Постоянно возникает и в устной речи, и на бумаге это слово-дополнение, слово-приписка к отдельным судьбам.)

Было известно, что их забрали ранним утром, как только эсэсовцы начали орудовать в оккупированном айнзацкомандой[83] местечке; их забрали и заперли вместе с другими в здании бани. Было известно, что грузовики подъехали на закате, а гудок поезда, направлявшегося в Белжец, донесся со станции с наступлением темноты. Вот и все, что мы знали.

Но образ Сабины и Доры, лежавших в коридоре юденрата под ворохом пустых мешков из-под муки, из которой пекли хлеб с закалом, оставался тайной десятки лет.

Лишь после войны, когда память о тех временах, вопреки обыкновению, не только не угасла, но разгорелась с новой силой (и в устной речи, и на бумаге), случайно встреченный человек — турист из Австралии родом из местечка — раскрыл этот образ. Лишь он один мог это сделать, ибо подобно им лежал под ворохом мешков в том коридоре, только в другом углу, куда не упал взгляд эсэсовца, справа от входа. А они лежали с левой стороны. Как безгранично должно было быть ее отчаяние, будто резкая вспышка слепой, безумной энергии… С каким, должно быть, трудом она продиралась к отверстию, пробитому в стене бани, у самой земли (небольшое, не каждый бы пролез), волоча за собой Дору — молчавшую? плакавшую? — судорожно держа ее за руку, ведь именно ее она хотела спасти, ее, не себя. Сомнений быть не может.

Австралиец родом из того местечка, уже седой и дряхлый, а тогда юный и ловкий, выбрался сквозь дыру в стене и добежал вслед за ними до юденрата. Пустой коридор, две горы мешков. Потом они лежали, каждый в своем углу, под этими мешками — невидимки. Вокруг слышались чьи-то шаги, раздавались чьи-то восклицания и крики…

Эсэсовец в сильном подпитии (его состояние выдавало громкое бессмысленное бормотание) влетел в коридор и в приступе пьяной злости пнул мешки. Получив удар ботинком — мать? дочь? — не смогла сдержать стон. Немец раскопал ворох, извлек обеих на свет — точнее, на тьму, день уже почти закончился, — и погнал обратно, туда, откуда они сбежали утром.

Я редко вспоминаю Сабину — но в последнее время все чаще.

Да, конечно, она узнала. Отчего бы ей не узнать? Это их последнее гетто. Снимок — копия любительской фотографии — нечеткий, расплывчатый. Много белого — снег. Снимок был сделан в феврале. Снег глубокий и рыхлый. На первом плане — следы человеческих ног, по краям — два ряда деревянных будок. И все. Да. Здесь они жили. Она узнает эти будки.

Отчего же не узнать? Это были ярмарочные ларьки, которые переделали в квартиры, ну, может, она не так выразилась, — их просто заколотили досками. Ларьков было больше дюжины, они стояли по обе стороны узкой, ведущей к площади улицы. В каждом ларьке жило по три-четыре семьи. Кое-как сколоченные доски не защищали от дождя и снега.

— Значит, это гетто… — говорит она еще раз, склоняясь над фотокарточкой. В голосе ее сквозит недоумение. — Ну да, — удивляется она. — Как они там тогда выдержали? Это так… так… ну, сложно сказать… Но тогда никто не удивлялся.

— Они сделали нас такими, что никто ничему не удивлялся, — говорит она вслух, словно только сейчас это поняла. Тот, кто фотографировал, стоял, должно быть, рядом с домом, в котором располагался юденрат. Это был не ларек, а одноэтажный дом. Спереди три окна, под крышей чердак. Она отстраняет фотографию рукой. — Не хочу вспоминать… Значит, под конец от гетто осталась одна улочка?

Ну да. Это была так называемая Мясная улочка. В ларьках когда-то были лавки мясников, поэтому это последнее гетто называли «гетто в мясном ряду». Сколько там было людей? Немного. Может, восемьдесят человек. Может, меньше.

Она снова берет снимок, подносит его к близоруким глазам, долго смотрит и говорит:

— Еще видны следы шагов. — И после паузы: — Очень странно.

Они шли здесь. От юденрата, вдоль Мясной улицы.

Она еще раз смотрит на следы, снег, ларьки. Интересно, кто это снимал? И когда?

Наверное, сразу после. Следы отчетливые, а уже в полдень, когда их расстреливали, шел снег. Людей нет — а их шаги остались. Очень странно.

— Их не сразу повели в поле. Сначала в гестапо — зачем, непонятно. Видно, таков был приказ. Они стояли там, во дворе, пока не привезли детей… — Она прерывается. — Не хочу вспоминать… — Но вдруг передумывает и просит, чтобы записали и увековечили то, что она скажет, потому что она хочет, чтобы остался след.

— Какие дети? Какой след?

След этих детей. А его может оставить только она, потому что только она осталась в живых. Поэтому она расскажет о детях, которых спрятали на чердаке в юденрате, что было строго запрещено, за что грозила смертная казнь, поскольку в то время ни один ребенок уже не имел права жить. Их было восемь, самому старшему лет семь, хотя неизвестно, как было на самом деле, потому что они, когда их привезли, походили вовсе не на детей, а на… ах!..

Первые слезы, мгновенно сдержанные.

Послышался стук колес, и во двор въехала телега, а на телеге дети. Они сидели на соломе, рядком. Выглядели как маленькие серые мышки. Их привез один эсэсовец, и этот эсэсовец соскочил с телеги и очень мягко сказал детям:

— Ну, дорогие дети, а теперь пусть каждый из вас подойдет к своим родителям.

Однако ни один ребенок не пошевелился. Они сидели неподвижно и смотрели перед собой. Тогда эсэсовец снял с телеги сидевшего с краю ребенка и сказал:

— Покажи, где стоит твоя мать или отец.

Но ребенок молчал. Тогда он снимал по очереди других детей и кричал, чтобы они показали, кто их родители, но все они молчали.

— Поэтому я бы хотела, чтобы после них остался след.

Спокойным голосом она просит сделать небольшой перерыв. Стакан воды, который ей приносят, отстраняет со снисходительной улыбкой. После паузы она расскажет, как их всех расстреляли.

Я познакомилась с Майклом в парке, в маленьком хорошеньком городке у эльзасской границы. В 1943 году мне довелось сидеть в тюрьме в этом городке, что было делом весьма непростым, если учесть, что я еврейка и что документов у меня не было. Но сейчас война уже практически кончилась, фронт догорал где-то под Штутгартом, капитуляция ожидалась со дня на день.

Майкл был славный парень, а я в первые дни свободы мучилась от одиночества и очень тосковала. Каждый день я ходила в парк, тщательно ухоженный и полный цветущих бледно-лиловых рододендронов. Я ходила в этот парк, садилась на скамейку и говорила себе, что надо радоваться тому, что я выжила, но радости не было, и я огорчалась, что мне так грустно. Ходила я туда каждый день, и девушки в лагере думали, что я нашла себе парня, завидовали мне и расспрашивали. В один прекрасный день догадки их подтвердились: Майкл проводил меня в лагерь, и с тех пор он приходил каждый день в четыре пополудни, и мы отправлялись гулять.

Майкл был очень высокого роста, у него были смешные длинные ноги, солдатские штаны плотно обтягивали бедра и тоненькую, как у девушки, талию. Он носил большие очки в квадратной оправе, улыбался детской улыбкой, и, не будь он таким высоким, можно было бы подумать — мальчишка, молокосос. Но он был взрослый и серьезный, преподаватель математики, ему было уже двадцать семь лет, то есть на десять лет больше, чем мне.

Он брал меня за руку — голова моя приходилась ему по локоть, — и мы шли гулять в парк или к Рейну, и он все время насвистывал одну и ту же мелодию, я только потом, гораздо позднее, узнала, что это «Влтава» Сметаны, но тогда я не знала, как эта мелодия называется и кто ее сочинил, ибо мои познания о мире и о жизни были односторонние: я знала, что такое смерть, страх, наглость, я умела врать и ловчить, но не знала ровным счетом ничего ни о музыке, ни о поэзии, ни о любви.

С Майклом я познакомилась так: сидела я однажды на скамейке возле бледно-лиловых рододендронов, было уже под вечер, и мне давно следовало встать и вернуться в лагерь на ужин, но я все сидела, мне не хотелось вставать, хотя есть и хотелось, — и даже не заметила, что с краю на лавку присел долговязый парень в очках и в американском мундире. Когда он спросил: «О чем это вы думаете?» — я испугалась, а он засмеялся.

Я ответила на ломаном английском: «В этом городе я однажды сидела в немецкой тюрьме» (на самом деле я думала вовсе не об этом, а об ужине, потому что была голодна).

— Вас там били?

— Нет.

Он пригляделся ко мне и сказал:

— Oh, it’s funny…[84]

Я не поняла, что ему показалось забавным: что я сидела или что меня не били.

Дурак какой-то, подумала я, а он продолжал расспрашивать:

— А за что вас немцы посадили в тюрьму?

Я взглянула на него, будто он с Луны свалился.

— Don’t be worried![85] Мне просто хочется знать, как все это с вами происходило. Именно с вами.

Он смотрел на меня внимательно, и в глазах его теплился золотистый отсвет. Может, он вовсе не дурак, подумала я. Осторожно! — сказала я себе. — Не торопись. Сколько лет вытерпела, потерпишь еще неделю-другую.

Война еще не кончилась, а я уже предвкушала то огромное облегчение, которое принесли бы мне два слова, произнесенные вслух, — бремя этих слов становилось все невыносимее со дня на день. Я бледно улыбнулась и сказала прочувственным голосом, предназначенным для тех, кто проявлял праздное любопытство к моей биографии:

— Ах, жизнь моя была очень печальна, зачем вспоминать те времена. Не хочу.

— Poor child![86] — Он погладил меня по голове и вынул из кармана шоколадку. — Но когда-нибудь потом вы мне расскажете, ладно?

Шоколад был молочный, я как раз люблю молочный, он был мягкий, так и таял во рту. Последний раз я ела шоколад до войны. Но я ему ничего не сказала, я встала и пошла на ужин. На ужин нам всегда давали одно и то же — картошку и консервированную тушенку с подливой.

В этом году я поехала другим маршрутом, не тем, что обычно. Это была боковая ветка, изрезанная пересадочными узлами, пассажирский поезд лениво и шумно тащился по унылой местности, лишь изредка задевая край леса и то и дело останавливаясь в городках и селах, названия которых я никогда прежде не слышала. После часа такой езды я уже проклинала свою неудачную затею. Чувствовала себя грязной, чумазой, растрепанной. Я пыталась спать, пыталась читать, грелась как кошка на солнышке и курила от скуки — способ столь же вредный, сколь и бесполезный.

Поезд был пуст. В него почти никто не садился, а если и садился, то только до следующей станции: деревенские бабы в белых платках везли на рынок пузатые корзины, пахнувшие сливками и молоком. В коридоре несколько мужчин громко обсуждали воскресный матч — что-то там про вратаря, который напортачил. Кондуктор подремывал.

Мы остановились на очередном полустанке — два столба и дощечка с названием, а сама деревня, наверное, лежит вдалеке от путей, — и я увидела, как в поезд заходят женщина и мужчина. В городе я бы и внимания на них не обратила, но здесь, в чистом поле… Она — красивая, ухоженная: костюм простой, но элегантного кроя, ботинки на низком каблучке — из тончайшей кожи, облегающей ногу как перчатка. Мужчина — постарше, уже с сединой на висках, высокий, худой, резкие черты лица. Френч небрежно перекинут через плечо. У них были несессер и огромная мягкая дорожная сумка.

Я выглянула в окно — ничего, только рожь, овес, клевер да узкая лента проселочной дороги, по которой удалялась от станции телега с решетчатыми бортами, оставляя за собой шлейф серой пыли. Похоже, на этой телеге они и приехали. Где они были? У кого? Городские до мозга костей — явно не у родни гостили, голову дам на отсечение.

Пара зашла в мое купе — ближайшее к тамбуру. Мужчина разместил на полке багаж, помог женщине снять жакет. В блузке она выглядела моложе, совсем по-девичьи, а белый цвет еще сильнее оттенял глаза — они были заплаканные. Женщина села в уголке, не у окна, хоть там и было свободно, и испуганно, словно ища поддержки, взяла мужчину за руку. Но какая из него опора, вон как сигарета в руке дрожит!

Поезд плавно повернул по широкой дуге, из-за леса выскочили разбросанные вдоль реки домишки — внезапно показались и почти сразу исчезли за темной тучей деревьев.

— Тише, тише, — услышала я шепот и, обернувшись, увидела, что женщина плачет. Она плакала тихо, беззвучно, по щекам тоненькой струйкой стекали слезы — круглые стеклянные шарики. Это был жалобный плач, и мужчина невольно повторил: — Тише, тише, — будто ребенку. Бросил быстрый взгляд в мою сторону, склонился над плачущей и прошептал, акцентируя каждый слог: — Пре-кра-ти же ты на-ко-нец.

Но женщина не могла прекратить. Теперь она громко всхлипывала, закрыв лицо руками.

— Минутное расстройство, — повернулся ко мне мужчина, — сейчас пройдет… Приляг, милая, — теперь он говорил с легким раздражением, слово «милая» прозвучало резко, — и знаешь… ты посмейся над этим…

— Посмеяться?! — воскликнула она.

В ее возгласе слышалась глубокая, неподдельная горечь. «Смеяться нельзя, она права», — подумала я и встала: надо оставить их одних. Сняла с полки чемодан и уже собиралась выйти, когда он сказал:

— Нет-нет… Останьтесь, пожалуйста, даже лучше, если мы будем не одни.

Мне было неловко, я не знала, как себя вести.

Потянулась за книжкой, но он, вероятно испугавшись молчания, тут же спросил:

— Можно поинтересоваться, что вы читаете?

Я сказала название. Ну почему же он не знает? Период оккупации — верно? Теперь оба они дружно рассмеялись, и, хотя это был нехороший смех, я не могла скрыть изумления.

— Искалечили человека, что тут говорить… — сказал он наконец. — Вы где были?

— В лагере.

— А мы в убежище. Здесь, в этих краях, в той деревне, где мы в поезд сели.

— Да, — сказала я, — понимаю. В те годы даже мысленно возвращаться нелегко, а уж тем более так, как вы… Понимаю ваше расстройство…

Голос женщины вдруг прозвучал на очень высокой ноте:

— Это не то, извините! Вы ошибаетесь…

И она начала свой рассказ. Неделю назад пришло письмо: дядя с тетей приглашали их на именины и смотрины нового, только что построенного дома. Дядя с тетей — так они их тогда называли, и так с тех пор и зовут — были те, кто принял их под свой кров в 1943 году. Они попали туда случайно. После долгих недель блуждания по лесу, когда в рюкзаках не осталось ни луковки, ни сухарика, ноги распухли, а ягоды смела осень, — они постучали в первую попавшуюся хату.

Был вечер, и в горнице хлопотала дородная, не старая еще женщина.

— Вам чего? — спросила она.

Они не знали, что ответить. Только ли в хлебе было дело?

— А-а-а, вон оно что… — Женщина присмотрелась получше: вид у них был одичавший. — Откуда?

Они не отвечали. На кухонной плите стояла крынка с молоком. Они смотрели на молоко. Женщина подошла — крупная, грузная — и, по-прежнему глядя с недоверием, подала напиться. Они хлебали молоко, как собаки. Потом она велела им уходить.

Они стояли, и женщина повторила:

— А теперь живо из хаты, еще увидит кто…

Их гнали, а они всё стояли на месте…

Поезд заскрежетал, затормозил, рассказчица умолкла. Ее муж вытер вспотевший лоб, встал, закрыл окно, снова открыл. Из коридора доносились голоса садившихся пассажиров. Мужчина с ребенком на руках открыл двери купе и тут же попятился со словами: «Ну и надымили, это не для нас, сынок…» — «Гото-ов!» — крикнул кондуктор. Под колесами гулко загрохотал мост, городок был тихий и вымерший. Минуты через две мы въехали в лес.

— Мы не могли уйти, — продолжила женщина. — От тепла накатила слабость, захотелось спать. Я подумала: добрая, молока дала, и когда она приблизилась, сердитая и раздраженная, чтобы вытолкать нас за порог, схватила ее за руку и принялась упрашивать, говорила, как ни разу в жизни, забыв всякий стыд. Чувствовала в своих израненных колючками ладонях ее сухие сильные пальцы и молила, как верующий молит Бога. Пальцы расслаблялись — смягчалось сердце. Она открыла дверь в чулан:

— Подождите, пока муж вернется.

Мы повалились на мешки.

В тот же вечер у Олека состоялся долгий разговор с хозяином. Денег, которые у нас были, хватало на два-три месяца за еду на двоих. Считай, ничего. Но мы дали слово — если останемся живы — покрыть расходы на новый дом. Лачуга у них совсем разваливалась, из всех углов несло нищетой. Они нас приняли. В ту ночь, первую ночь под крышей за несколько недель, мы плакали как дети.

На следующую ночь хозяин взялся за устройство убежища. В молодости ему доводилось работать каменщиком — управился быстро. Сделал кирпичный тайник в подвале, тесный — там с трудом помещались два человека. Но и спускались мы туда лишь в крайних случаях, когда кто-нибудь заходил в гости или когда в деревне были немцы. Днем обычно сидели в чулане, а вечером, при закрытых дверях, в горнице. Олек играл с хозяином в карты, мы читали вслух книги. Только под конец войны, когда поблизости квартировала армия, мы не выходили из тайника два месяца. Те два месяца были очень тяжелыми. У меня болели суставы, но оно бы ладно, что болели… там лечь нельзя было. Приходилось все время сидеть. Мы играли в «географию» — все реки на «А», города на «Б», проверяли друг друга на знание латинских слов. Потом даже есть не хотелось. Мы сидели. В доме не раз ночевали немцы, мы слышали их шаги, они спускались в подвал, были совсем рядом, за тоненькой перегородкой, заваленной картофелем. В тот день, когда хозяева спустились вниз и сказали: «Конец», — я даже радоваться не могла… Болели мы потом долго и, наверное, очень тяжело, потому что хозяин, навестивший нас в больнице, сказал, поглядев на Олека: «Плакала моя изба…»

А потом начинали все сначала, были голы и босы, и если бы не муж…

— Ну, — вставил слово мужчина, — я взялся за работу, и мало-помалу все наладилось. Первые же деньги, которые удалось отложить, послал дяде с тетей. И так три года, каждый месяц… Они к нам приезжали, а как же, мы были одни, никого из близких не осталось, вот они и были вроде как… Весной закончили строительство нового дома — три комнаты, кухня, — звали нас приехать и посмотреть, но все никак не складывалось — то работа, то жена болеет — до сих пор эти суставы!.. Неделю назад мы получили письмо: приглашают на дядины именины в свой новый дом.

Он перевел дыхание, закурил следующую сигарету. Какое-то время висела тишина. Не могут набраться храбрости?

Первой молчание нарушила она.

— Мы туда поехали впервые, постаревшие на пять лет. Хотя нет, какие пять — пятьдесят! Я говорила Олеку: смотри, вот мост… здесь мы спали… а городок В. помнишь? А станцию в Н.? Мы там купили билеты и побоялись зайти в поезд. «Подумай только, — говорила я ему, — мы живы, мы вместе… нам ничто не угрожает…» Я была счастлива. Махала рукой в окно поджидавшему нас на станции дяде… хозяину. Сели мы на телегу, устланную соломой, сердце у меня колотилось. Я ждала, что за поворотом покажется хата, сад. Забыла, что там новый дом стоит. Красивый, но та хата меня согрела бы, а дом? Дом как дом. С красной крышей. На пороге хозяйка, вся нарядная, а мне обидно, потому что, хоть я смеюсь, целую ее, жаль мне той старой лачуги. Приглашают внутрь — чисто, полы выкрашены красным, на окнах ситцевые занавески. На столе — копченое мясо, водка. Олек сразу понял, что со мной, и говорит тихонько: «Не будь истеричкой…» — а вслух нахваливает, как все прекрасно устроено. Хозяин уже наливает водку, угощать собрался, а хозяйка: «Нет, вы сперва дом посмотрите».

Начали с кухни, потом гостиная, спальня, еще одна — сына, который с войны вернулся. Хотим уже обратно идти, и тут они говорят: «А мы и о вас не забыли — глядите!»

Хозяин отодвигает шкаф, смотрим — белая, пустая стена. Но когда он наклонился и потянулся к половице — я схватила Олека за руку. Еще и не видела ничего, но движение такое знакомое.

Дядя поднял красную, натертую мастикой доску и сказал, чтобы мы заглянули внутрь: «Вот, теперь, если что, не будете ютиться как куры, не убежище — картинка, со всеми удобствами!»

Я наклонилась и увидела лестницу, ведущую в глубь маленькой, темной, без окон, без дверей, каморки. Там стояли две кровати, два стула и стол.

Поезд трясся на стрелках, ускорял ход. Мы подъезжали к городу. Небо тускнело, за окном проплывали загородные домики, защищенные низкими, ровно постриженными живыми изгородями.

— Как с этим смириться? — спросил мужчина. — Нас приговорили там прятаться, вынесли смертный приговор. И кто? Хорошие люди, которые желают нам только добра… Вот это меня и пугает… По доброте душевной готовить убежища! Понимаете, что это значит? Там, в новом доме, я будто склонился над собственной могилой… Страшно…

— Страшно, — повторила я, сказала что-то о людях, зараженных войной, и устыдилась: пустые, избитые фразы.

Но они уже не слушали, спешили к выходу, шли быстрым, нервным шагом, словно пытаясь от чего-то спастись.

Девушка положила руку ему на плечо. Маленькую, ухоженную руку с розовыми лепестками лакированных ногтей.

Она сказала:

— Не надо больше об этом, милый. Ты же обещал…

Они шагали по крутой гористой тропе. Страна, где они находились, только что потерпела поражение, но здешних мест война не коснулась, и все вокруг выглядело чисто и весело. Особенно прекрасны были луга, покрытые буйной, давно не кошенной травой. В траве пестрели цветы и звонко стрекотали кузнечики. Лето в этом году наступило раньше обычного: июнь едва начался, а воздух уже был напоен запахом цветущих лип.

Юноша и девушка были очень молоды. Они шли на прогулку в горы. Когда девушка сказала «не надо больше», юноша смущенно улыбнулся и тихо, как бы извиняясь, попросил:

— Ты понимаешь, мне необходимо обо всем этом рассказать до конца. А поскольку, кроме тебя, у меня никого нет… Это как заноза, сидит глубоко, и нужно ее вытащить, а то загноится. Понимаешь?

— Понимать-то я понимаю, но нельзя же так все время, без конца, все об одном и том же. Ведь ты уже… — девушка заколебалась, они и знакомы-то были всего неделю, — вот уже несколько дней ты все рассказываешь и рассказываешь. Я ведь для твоей же пользы. Но если ты считаешь, что так будет лучше…

Она беспомощно развела красивые руки.

— Здесь чудесно, — сказал юноша. — Это мы хорошо придумали пойти погулять. Ты придумала. Ты теперь всегда что-нибудь хорошее придумывай, а то я пока еще никуда не гожусь.

— Не огорчайся. Я тоже сначала думала, что никогда больше не обрадуюсь обновке, — засмеялась девушка.

На ней было светлое платье, пестрое, как весенний луг.

— Ты! Тебе необыкновенно повезло. Ты все время просидела в деревне, кормила кур… Ну что же ты сразу сердишься, тебе же в самом деле повезло, и поэтому ты такая славная и спокойная и так ужасно мне нужна. Какие у тебя красивые ноги! Я их когда-нибудь нарисую. Мне обязательно надо сдать на аттестат зрелости и идти учиться. Я всегда хотел быть художником. Всегда, то есть до войны. Но тогда мне было тринадцать лет…

Они вошли в лес. Лес был густой, хвойные деревья стояли шеренгами, как солдаты. Под ногами мягко пружинила хвоя.

— В таком случае, — сказала девушка, — вечером мы пойдем в кино. Или куда-нибудь на танцы? Ладно?

Юноша нагнулся, поднял с земли шишку, понюхал ее.

— Давай отдохнем, — предложил он.

Они легли навзничь, лицом к небу. Небо над лесом простиралось чистое, светло-голубое.

— Моя мама была бы очень рада, — сказал юноша. Глаза его были закрыты, длинные ресницы подчеркивали нездоровый цвет лица. Он подождал немного, но девушка не спросила «почему». Он заговорил снова: — Она была бы очень рада, если бы знала, что я лежу в лесу с девушкой, которую люблю, лежу себе в лесу, а день такой чудный, веселый, и ничто мне не грозит. Она ведь, наверное, об этом думала, когда…

Он снова умолк. Девушка лежала неподвижно, закинув руки за голову, и жевала травинку.

— То, как с мамой получилось, было хуже всего, — сказал юноша. — Хуже земляники в лесу, когда я неделю ел листья и коренья, хуже, чем когда меня били в лагере. У тебя руки точь-в-точь как у моей матери. Она была очень красивая. Мы жили в маленькой, грязной комнатке, отец был уже в лагере, нам нечего было есть. Но моя мать по-прежнему была красивая и веселая и никогда при мне не показывала, что боится. А я боялся ужасно. Она тоже боялась, я знал, по ночам меня часто будил тихий плач, но я лежал тихонько, как мышь, чтобы она могла выплакаться. Перед тем как это случилось, то, что я сейчас тебе расскажу, мать стала реже плакать по ночам, потому что мы вот-вот должны были получить документы и перейти на арийскую сторону. Теперь уж я не мог спать, боялся, что бумаги не придут вовремя, опоздают. А она была спокойна, все учила меня разным молитвам и тому, как надо креститься и петь колядки. Потому что как раз приближалось Рождество. И в ту ночь я тоже не спал. Я слышал, как они вошли в подъезд, но со страху у меня отнялся голос, я лежал оцепенелый и не мог даже позвать маму. На первом этаже раздались вопли, там били… Я крикнул только тогда, когда они уже поднимались по лестнице. Ступени скрипели… Я до сих пор слышу, как они скрипят, — смешно, верно?

Он замолк и прислушался. Дохнул ветер, с деревьев упало несколько шишек. Было жарко, как перед грозой.

— И как она это сделала? Просто не поверишь — в одну секунду. Я потом часто думал, что она, верно, заранее к этому приготовилась, уж очень ловко и быстро она все тогда сделала. Вскочила с кровати, одним махом запихнула постель в ящик комода, в мгновенье ока сложила свою раскладушку и задвинула ее за шкаф. Затем схватила меня за руку и втолкнула в угол за дверью. И прежде чем они стали ломиться в дверь, распахнула ее широко и гостеприимно. Тяжелая дубовая дверь притиснула меня к стене и полностью заслонила. В комнате осталась одна кровать и один человек. Я услышал, как мать спросила по-немецки «В чем дело?» таким спокойным голосом, словно разговаривала с почтальоном. Они ударили ее по лицу и велели, как есть, в ночной рубахе, сойти вниз…

Он перевел дыхание.

— Вот, собственно, почти и все. Почти… Вот только — когда мать прижала меня дверью к стене, я, сам не знаю как, ухватился за дверную ручку и притянул ее к себе изо всех сил, хотя дверь и без того не закрылась бы, она была тяжелой, а пол неровный. — Юноша замолчал, отмахнулся рукой от пчелы. — Много бы я дал, чтобы не было этой дверной ручки… — и с извиняющейся улыбкой прибавил: — Ты уж потерпи, моя милая…

Он тихо повернулся на бок и заглянул девушке в лицо. Оно слегка порозовело и было прелестно. Приоткрыв теплые губы, девушка дышала спокойно и ровно. Она спала.

Она говорит, что все уже хорошо, потому что прошла те-ра-пию, и врач, очень хороший, ей помог. Она веселая, живет в веселой комнате, сама там все устроила, сама сшила занавески из муслина, сама вышила скатерть, сама, сама, сама, а кто ж еще?

— Я одна-одинешенька.

Некоторые слова она произносит отчетливо, отделяя слоги паузами, может, чтобы подчеркнуть их значение, а может, это осталось у нее с тех давних пор. Она много лет провела в детском доме, а теперь у нее свое жилье, и работает она на фабрике одежды. Любит шить. «Когда шьешь, не надо говорить», — смеется она. Нет, ей не трудно говорить, нет. Те-ра-пия очень ей помогла, но — задумывается — она не слишком склонна болтать. Привыкла молчать, так эта привычка у нее и осталась.

Смотрит внимательно, хорошо ли я ее понимаю.

— Привычка — вторая натура, — объясняет она.

У нее гладкое лицо ребенка, хрупкая фигурка.

— Когда меня нашли, я была как обезьянка. О-безь-ян-ка. То ли человек, то ли зверек. У меня были такие длинные худые руки, волосы до пояса и тело, покрытое струпьями. А говорила я… вот так… — Она смеется и делает какие-то жесты руками. — Меня спрашивали: кто ты? А я… вот так, — пожимает плечами, разводит руками. — Как тебя зовут? А я… вот так. Сидела во дворе на корточках, вокруг люди, дети на меня пальцем показывают: обезьянка. А старшие опять: немая, немая жидовка. Вы понимаете?

Она подливает мне чай, придвигает поближе печенье, которое сама испекла.

Она любит готовить, любит печь.

— На фабрике меня называют Веселая Зося.

Почему? Ну, она веселая и любит посмеяться, просто так, без причины. У нее все вызывает веселье — такие вот последствия всего этого. Есть женщины, у которых после пережитого печальное настроение. А у нее нет. Это даже странно. Нежелание говорить и желание смеяться. Она слышала, как доктор сказал, что это про-яв-ле-ния.

Она поглаживает скатерть, которую сама вышила цветными нитками, и на просьбу рассказать подробнее о своих переживаниях смущенно усмехается.

— О чем тут говорить? Я пробыла в том овине две зимы. Значит, — она считает, — я пришла туда осенью, потом была первая зима, потом весна, лето, вторая осень, вторая зима и еще кусочек второй весны.

Два месяца она сидела напрасно, не знала, что война кончилась. И если бы крестьяне не решили разобрать заброшенный бесхозный овин на краю леса, кто знает, как долго она бы еще там сидела. Подумав, она говорит:

— Наверное, недолго, доктор сказал, что умерла бы.

Никто никогда не заходил в этот овин, раз или два забегали дети, но под крышу, где она лежала, не забирались. Она лежала возле балки, подпиравшей потолок, а по ночам сползала по столбу вниз за корешками. Еще воровала свеклу и картофель. Она помнит тот счастливый день, когда нашла жестяную банку.

— Знаете, что я сделала из этой банки? — И аж заливается смехом. — Сделала из нее ночной горшочек. Прикрывала его камнем.

А другая банка, которую она нашла, была для воды.

— Когда у меня была вода, пучок корешков, несколько картофелин, я была спокойна. Лежала себе тихонечко, иногда отщипывала кусочек корешка, иногда кусочек картошки… воду пила.

Но за все это время не сказала ни слова.

— Что еще добавить? — задумывается она, ищет в памяти. — Сама не знаю…

Наконец:

— Лучше всего я помню это молчание. Но о молчании нельзя рассказать словами. Молчание — противоположность голосу, а слова — это голос, — объясняет она.

Тогда я задаю вопросы.

Она не знает, где родилась, не знает, кем были ее родители. Все забыла. Не помнит и как оказалась в лесу, но помнит, что ходила по лесу очень долго, прежде чем спряталась в старом овине.

Неожиданно оживляется:

— После войны меня возили по окрестным деревням, где когда-то жили евреи. И даже привезли в местечко. Меня показывали, как в цирке. Чья она — спрашивали. В деревнях евреев не было, в местечке осталось четверо. Они меня не знали. И ничего уже нельзя было сделать. Так вышло.

— Имя я сама себе выбрала. Зофья. Красиво, правда? Мне понравилось.

Я больше не спрашиваю, но Зофья задумывается о чем-то, и впервые на ее лице появляется выражение сосредоточенности. Сейчас она и правда напоминает беспомощную обезьянку.

Говорит:

— Сколько же другие пережили… А меня никто не бил, не мучил… Немца я в глаза не видела… Но выходит так, будто меня убили. Потому что я не та. Имя, фамилия, день рождения — не мои. Доктор говорит: шок. Не знаю, что было прежде и какая я была. И получается, что меня как бы нет.

Мелкие капельки выступили у нее на лбу. Она стирает их тыльной стороной ладони, и этим движением словно стирает терзающие ее мысли и уже опять улыбается:

— Вы видели когда-нибудь человека, которого война убила, а он живет?

Вот уже несколько недель они возвращают к жизни пекаря Вайскранца для того, чтобы вновь умертвить его, всегда одним и тем же изощренным способом.

Этой процедуре обычно предшествуют несколько общих топографических пояснений, точность которых — как и точность рассказа о последних минутах жизни пекаря — зависит от объема памяти тех, кто отвечает на вопросы.

Так, например, одни подробно описывают мелкий бетонный бассейн на задах лагеря, полагая, что его строили не только для того, чтобы бросать туда заключенных, настолько слабых, что стоило чуть придержать лежащего в неглубокой воде рукой, как наступала смерть. Другие, напротив, утверждают, что именно для этого его и построили. Третьи вообще не знают о его существовании.

Есть те, кто при упоминании сарайчика для инструментов — лопат, тачек, кирок — сразу же уточняют, что туда складывали тела убитых. В памяти других его окутывает туман забвения.

Точно так же дело обстоит с Вайскранцем, с той лишь разницей, что все знают, а многие даже видели, как именно его убили.

День ото дня первоначальный набросок обрастает подробностями, и в итоге оказывается, что неизвестно, в каком направлении катилась бочка с пекарем: вдоль плаца или поперек? Остановилась ли она, врезавшись на полном ходу в колючую проволоку, огораживавшую плац, или же ее остановили — по приказу коменданта — заключенные?

Разумеется, это не единственное расхождение в кропотливо смонтированном коллаже о смерти в бочке. Таких расхождений гораздо больше, вот почему спустя двадцать семь лет после того трагического, а для тех лет привычного происшествия солнечным жарким летом пекарю Вайскранцу приходится каждый день воскресать и умирать заново. Причем и то и другое — и воскрешение, и смерть — происходит в темпе замедленной съемки, глаз камеры подмечает каждую, даже самую незначительную подробность — собирался дождь, крестьяне сгребали сено — и каждую фазу того происшествия.

Пять часов утра. Сентябрь месяц. Точную дату определит еврейский календарь, поскольку речь о еврейском мире.

Барак номер 2. Всего их десять, потому что лагерь небольшой. Пять часов, начинается новый лагерный день.

Уже самые первые его минуты вызывают у тех, кто спрашивает, сомнения. Кто-то говорит, что в тот день Вайскранц не встал с нар, что его разбудил капо Хайнц, который в ходе обыска в бараке обнаружил на нарах больного пекаря, а под его нарами — бутылку. И что он немедленно сообщил коменданту о нарушении, совершенном заключенным. Что касается той бутылки, все согласны, что она действительно была. Вайскранц страдал от болезни мочевого пузыря, и у него не было сил вставать ночью. Что касается времени, тут мнения расходятся. Капо Хайнц нашел бутылку в тот день, когда Вайскранца убили, или же бочка — следствие найденной бутылки?

Многие говорят: «Да. Именно так. Я помню точно».

Многие говорят: «Инцидент с бутылкой произошел неделей раньше, бочка никак не связана с бутылкой, обнаруженной Хайнцем. История с бочкой была позже».

Одни: «Было пять часов, в пять мы вставали на поверку, капо Хайнц входит в барак, орет aufstehen, Kinder![88], завтрак на столе, так что все поняли, что капо Хайнц встал с левой ноги и что завтрак будет не приведи Господи. Каждый старается как можно быстрее выскользнуть из барака, но не каждому это удается, потому что капо Хайнц стоит в проходе с палкой и по голове, по голове… Не зря он говорил про завтрак. А потом — что случалось не всегда — он устроил обыск в бараке, где в углу, на нижних нарах, лежал укрытый одеялом и уже несколько дней болевший старый пекарь Вайскранц. Штубовой[89] Бенек не доложил о Вайскранце, потому что Бенек был неплохой парень и делал, что мог. Но он не всегда мог. Так что капо Хайнц стоит над Вайскранцем, а Вайскранц-мусульманин спит как ни в чем не бывало.

Что ж, сказали мы мысленно, был Вайскранц, нет Вайскранца. Если капо Хайнц ударит его палкой, то каюк. Но капо Хайнц сначала нагнулся и вытащил из-под нар бутылку. У Вайскранца не было сил вставать ночью к параше. Лишь тогда капо Хайнц разорался и, забыв его ударить, помчался к коменданту. Капо Хайнц был, как известно, тот еще пес. А штубовой Бенек говорит пекарю: „Вайскранц, ты бы лучше встал и пошел в котельную, потому что я тебя больше прикрывать не могу“. Так что Вайскранц сполз с нар и пошел с командой в Kohlensieberei[90], и туда в десять часов пришел комендант с оберкапо, они вытащили Вайскранца на плац и велели ему залезть в бочку».

А другие: «Это был пожилой, очень набожный человек. Он работал в Kohlensieberei и через месяц сделался мусульманином, поскольку это была очень тяжелая команда. Штубовой Бенек его прикрывал, потому что у него был набожный отец, который погиб в газовой камере, и Бенек часто говорил, что Вайскранц напоминает ему отца. Только поэтому он его защищал, а с другими-то не был таким добрым, этот Бенек-штубовой. И когда капо Хайнц нашел под нарами пекаря бутылку, штубовой поговорил с Хайнцем, и капо не доложил об этом коменданту. Ну а Вайскранц, так как был больной и слабый, встал и пошел в Kohlensieberei, чтобы его не отправили в санчасть. Потому что из санчасти его забрали бы прямиком в печь. И только через неделю Вайскранца убили на плацу, в бочке.

Совсем по другой причине…»

Каждое утро — а дни стоят более солнечные и жаркие, чем тот сентябрьский день, — спит пекарь на своих нарах. Каждое утро в барак номер 2 входит капо Хайнц и произносит фразу о завтраке. День за днем он проводит в бараке обыск, день за днем сползает с нар больной пекарь и поддерживаемый заключенными встает на перекличку…

Третьи: «Через неделю, совсем по другой причине. За ту бутылку Бенек за него заплатил. Через неделю слабый и больной пекарь Вайскранц сполз утром со своих нар, обошел барак и сказал заключенным, что сегодня — день поста. Утром он не стал пить кофе. Он был очень набожным и богобоязненным, постился и хотел, чтобы другие тоже постились. Но никто не постился, только он один. Едва на ногах держался, и комендант сразу это заметил. Тогда капо Хайнц сказал, что Haftling[91] слабый, потому что постится, а комендант огляделся и указал на бочку из-под извести.

— In das Fass hinein![92] — гаркнул он. Оберкапо затолкал Вайскранца в бочку и приказал катить ее по плацу, спускавшемуся к реке и в самом низу обнесенному забором и колючей проволокой.

Другие: „Комендант сам посадил его в бочку и приказал катить бочку от сторожевой вышки поперек плаца“.

Некоторые: „Бочку катили пять минут“.

Некоторые: „Десять минут“.

„Комендант крикнул: Genug![93]“

„Оберкапо крикнул: Genug!“

Все хором: „Когда бочку остановили, Вайскранц был уже мертв“.

Все хором: „Это было между десятью и одиннадцатью часами утра“.

Все хором: „Собирался дождь. На полях за проволокой крестьяне сгребали сено“».

Вот уже несколько недель они возвращают к жизни пекаря Вайскранца для того, чтобы вновь умертвить его, всегда одним и тем же изощренным способом. Каждый день в восемь часов утра (на дворе семидесятый год) капо Хайнц входит в барак номер 2, каждое утро пекарь сползает с нар…

Каждый день в восемь часов утра в мрачном северном городе, за тысячи километров, комендант спускается со второго этажа собственного дома и поднимает жалюзи магазинчика с колбасными изделиями, а оберкапо усаживается за стол директора строительной фирмы. Ни тот ни другой никогда не слышали о пекаре, который еще много месяцев, а может, и лет будет воскресать и умирать в бочке.

Телеграмма пришла в восемь утра. Он еще лежал в постели, вставать не хотелось. Воскресенья сделались для него невыносимы. Пустые дни, которые трудно заполнить. Поэтому он вставал как можно позже, лишь когда в квартире стихала утренняя суета, прекращалась беготня в ванную и кухню. Тянулось это обычно довольно долго: кроме него, здесь жили еще три семьи, разместившиеся в трех больших комнатах. Сам он занимал маленькую клетушку — наверное, бывшую комнатенку для прислуги, зато полностью в его распоряжении. Впрочем, для второй кровати здесь и места-то не было. Только один раз, когда к хозяевам приехали родственники из-за Буга, пришлось пустить двенадцатилетнего паренька, которому постелили на полу.

То была, пожалуй, лучшая ночь, что он провел в этом доме (обычно он спал беспокойно, видел кошмары, часто пробуждался среди ночи и до самого утра лежал без сна). В ту ночь, когда возле его кровати спал на матрасе этот «малыш» — мысленно он называл его «малыш», хотя паренек был тот еще верзила, — ему казалось, что это Хенрик вернулся и спит, усталый, еще чуточку чужой, потому что подрос и возмужал. Он прислушивался к дыханию паренька, смотрел на темную голову, прижавшуюся к подушке. Как плавно он соскользнул в эту навязанную воображением ложь! Не противился чувствам и впервые с тех пор, как вернулся, ощутил, что на душе потеплело. В ту ночь он спал спокойно, спокойнее «малыша», который метался и стонал во сне.

Утро было тяжелое. Он избегал смотреть в глаза пареньку, когда тот, словоохотливый и любопытный, пытался втянуть его в беседу. Отговорился, что спешит, а поскольку в ванную, как водится, была очередь, вышел из дому неумытый, небритый, еще более замкнутый и молчаливый, чем обычно.

На свежем воздухе он опомнился. Строго отругал себя за сентиментальную выходку, не свойственную его холодной, рациональной натуре. Вечером в комнате было уже прибрано, а хозяйка, поблагодарив за любезность, сообщила, что родственники уехали в Нижнюю Силезию. Он с облегчением воспринял отсутствие паренька, однако ночью спал очень плохо и вопреки обыкновению выпил сильное снотворное. Было бы безумием тешить себя иллюзией, что Мария с мальчиком живы. Семь месяцев тщательнейших поисков, писем, объявлений, разъездов по знакомым и незнакомым — и ни одного следа. Все обрывалось десятого мая сорок третьего года. До этого дня ему удалось в результате бесед и рассказов полностью воссоздать жизнь жены и сына при оккупации. Он не упустил ни единого звена: сначала Варшава, улица Хожа, первая квартира на арийской стороне и фамилия Висловская. Потом шантаж, отъезд в Краков, уже под фамилией Ковальская, и наконец снова возвращение в Варшаву (почему они вернулись — этого он выяснить не сумел), комната у инженера 3., работа на почте.

Десятого мая в девять утра Мария вместе с ребенком вышла из дома. Больше их никто не видел, и никто о них не расспрашивал. После этого были только тьма и молчание.

— Не хочу быть жестоким, — сказал ему инженер 3., — но тут только один вариант: кто-то узнал их на улице, потребовал за молчание денег, и…

— А облава? Это ведь могла быть и облава, — отвечал он всем тем, кто лишь пожимал плечами или с жалостью смотрел на его безумную погоню за мертвецами.

Месяц назад он прекратил поиски. В чемодане громоздилась стопка официальных формуляров и писем с ответом «нет». Там были печати Красного и Белого Креста[94], Бюро Репатриации, Джойнта, ХИАСа, швейцарские, лондонские, немецкие штемпели. Месяц назад он запер чемодан на ключ — принял смертный приговор. Прекратил расспрашивать, бегать по людям, собирать военные биографии. Получил место в конторе, где вскоре приобрел репутацию добросовестного работника и необщительного коллеги. В личных анкетах писал: вдовец.

Первая реакция — закурить папиросу, но руки тряслись так сильно, что он не сумел зажечь спичку и снова рухнул на подушки, вдруг ослабев и дрожа в ознобе, как после тяжелой болезни.

— А я им говорил, — шептал он, — ведь говорил же.

Известие пришло из варшавского отделения Красного Креста, откуда ему неоднократно присылали ответы, противоречащие содержанию сегодняшней телеграммы. Видимо, они только сейчас получили адрес Марии, письма из-за границы идут долго, многие теряются по дороге, и удивляться тут нечему. Он снова и снова подносил к глазам белый листок бумаги с криво наклеенными буквами: «Мария Кранц с сыном лагерь ЮНРРА[95] 94 Этглинген, американская зона, Германия».

— Так я и думал… Их схватили во время облавы на улице, вывезли в лагерь или на принудительные работы… Я чувствовал, чувствовал, что они живы…

Он увидел большой зал вокзала в незнакомом городе, себя, сходящего с презда, бегущего к ним. Мария в светлом платье, которое он так любил, а Хенричек… у Хенричека лицо и темная шевелюра паренька, который у него спал. Почувствовал на губах солоноватую каплю. «Я плачу», — радостно подумал он.

Через час, прощаясь с квартирной хозяйкой, он попросил только об одном: позвонить в контору и объяснить его внезапный отъезд.

— А до завтра подождать не можете? — поинтересовалась хозяйка, ошарашенная не столько новостью, вполне обычной по тем временам, сколько скоростью развития событий. — Собраться спокойно, еды с собой прикупить; путь-то неблизкий. А может, лучше бумаги выправить — нелегально ведь опасно, так и в тюрьму угодить недолго! Или написать ей, чтобы сама приехала…

Он выслушал вежливо, терпеливо — уже полностью экипированный: теплый свитер, штормовка, рюкзак. Потом повторил:

— Все, о чем я прошу, — дать знать в контору…

Он действовал четко, логично, решительно. Выехал из города первым же поездом, который шел на юго-запад. Изучив карту, сделал вывод, что удобнее всего будет перейти границу в окрестностях одного из курортов, где покрытые густым лесом холмы гарантировали максимальную безопасность. А впрочем, смешно говорить об опасности в тот момент, когда нашлись жена и сын. Он сошел с поезда в живописном городке, не обратив ни малейшего внимания на аркады и крутые улочки. Пока ждал автобуса, сидел в прокуренной пивной, сквозь грязные окна видны были ларьки на вокзальной площади. Купил папиросы, бросил в рюкзак булки и яблоки. В автобусе ему показалось, что весь сегодняшний день — это сон, от которого он не может пробудиться. Он испугался и, наверное, громко застонал, потому что сосед, посмотрев на него с тревогой, спросил с Львовским акцентом:

— Та шо с вами? Хвораете?

Прибыв на место, он направился вперед по шоссе и через два километра свернул в лес.

Вечерней порой шагалось хорошо. Чистый воздух предгорий успокаивает тяжелое дыхание, мышцы работают послушно и четко. Разговоры с Марией можно теперь вести бесконечно, теперь уже можно. С мертвой он не разговаривал никогда.

Земля в лесу влажная, душистая. Он шел не спеша, размеренным шагом опытного туриста — остановился передохнуть только на вершине. Посмотрел на небо и звезды, исполненный тихого счастья. Громко позвал: «Мария!» Ему ответило эхо.

Он приближался к цели. После двух дней пути глаза жгло, ноги опухли. Он ехал на поездах, на автомобилях, часть дороги прошел пешком. Ехал и шел, не видя ничего вокруг. Города, знакомые по названиям, миновал равнодушно, глухой к звучанию чужой речи, забыв о том, что страна, в которой он оказался, — земля врага.

Через два дня снова появились горы — мягкие, зеленые, пологие. Там, у подножия гор, была Мария.

В Wirtschaft[96] ему без труда указали дорогу. Лагерь ЮНРРА размещался в бывших казармах СС, за городом.

— Eine wunderbare Gegend[97], — похвалила сидящая за стойкой немка со свежей завивкой. В пивной царили холод и порядок, деревянные лавки блестели, отполированные задами завсегдатаев. У немки были кроваво-красные ногти, по радио передавали концерт Баха. Он быстро вышел, точно за ним кто-то гнался.

Миновал мост через реку и последние городские дома. Вечерело, проезжающие автомобили уже включили фары. За поворотом, у стены леса, стояли светлые двухэтажные корпуса. Он хотел ускорить шаг, но сердце не позволило. Дышал часто, как после долгого бега. В ногах чувствовал слабость и знал — это не усталость. Он отер пот со лба, на платке появились влажные, грязные пятна. Не останавливаясь, закурил папиросу. Ему было страшно.

Часовой в американской форме спросил по-польски:

— Вы к кому? — А потом показал на двухэтажное строение: — Там администрация, у них есть списки, но сейчас контора закрыта.

Он путано объяснил, в чем дело, что не может ждать до утра, что просит прямо сейчас, сразу…

Опустился на ступени и стал ждать. Перед ним был большой плац, окруженный корпусами, на газонах сидели женщины с маленькими детьми, по тропинкам кружили группки людей. Кто-то играл на гармони. Посреди плаца стояла высокая, крепкая мачта с бело-красным флагом.

— Это вы ищете Марию Кранц? — услышал он над головой мужской голос. Вскочил на ноги. Горло пересохло, сдавило спазмом. Он кивнул.

— Пани Мария — наша санитарка. Она проживает в четвертом корпусе, комната номер пятнадцать.

Он поблагодарил, закинул рюкзак за спину и, хотя мужчина, который сообщил ему эти сведения, ждал объяснений, — не сказав ни слова, пошел в указанном направлении. Он чувствовал, что вызывает любопытство, люди останавливались, смотрели ему вслед. Вспомнил, что три дня не брился и толком не умывался… Штормовка серая и грязная, ботинки покрыты толстым слоем пыли.

Перед входом в четвертый корпус остановился и глубоко вдохнул раз, другой. При вдохе заболело сердце.

Поднялся на второй этаж, посмотрел на номер комнаты у выхода на лестницу: десятый. Значит — пятая дверь.

Он не сразу решился постучать. Стоял и прислушивался. В комнате было тихо, в щель просачивался тоненький отблеск света. Хотел позвать: «Мария», но губы застыли как на морозе. На первом этаже хлопнула дверь, он услышал женский голос: «Юзек, брось, это не ребенок, а наказание Господне», — потом детский плач. Тогда он надавил на ручку. Дверь открылась плавно, легко. В комнате возле кровати горела лампочка. На кровати, укрытая серым одеялом, лежала женщина. Чужая.

Он стоял в дверях, тяжело дыша. Женщина подняла голову, и он увидел светлые, очень светлые волосы, спутанные, чуть вьющиеся. Она была немолода.

Он еще хватался за остатки надежды, хотя уже знал, что напрасно.

— Я ищу пани Кранц. Марию Кранц… — И неожиданно для самого себя добавил: — Я ее муж.

Увидел глаза женщины, широко раскрывшиеся от недоумения, она вскочила с постели, но быстро взяла себя в руки и спокойно сказала:

— Это ошибка. Вы ищете другую женщину. Мой муж мертв.

Он сделал два шага и, не снимая рюкзака, тяжело опустился на стул.

— Ошибка! — горько рассмеялся он. — Она умерла, ее нет… а вы говорите: ошибка.

Она подошла поближе, и он увидел ее усталое, измученное лицо.

— Она была молодая… молодая и красивая… — сказал он и тут же добавил: — Простите меня… я три дня в дороге…

— Вам не за что извиняться, — пожала она плечами. — Думаете, я не понимаю? Только откуда у вас мой адрес…

Он вынул из кармана телеграмму и протянул ей, ни слова не говоря. Прочитала, положила на стол. Он не взял листок обратно.

— Ну да, месяц назад я снова писала в Красный Крест, до сих пор надеюсь, что кто-то из близких отзовется… Но зачем же вы поехали так, наугад… Надо было сначала проверить, а не как бабочка на огонь…

«Как я мог сомневаться?» — подумал он. То же имя, та же фамилия. И сын.

А вслух сказал:

— Еще раз — примите мои глубочайшие извинения, я пойду…

Он возвращался в городок. Шел с трудом, тяжело шагая, словно силы покинули его. Все у меня болит, думал он. Какая тупая боль… Было уже темно, улицы вымерли, только Wirtschaft, в которой он недавно спрашивал дорогу, стояла на площади, сияя огнями. Он испугался, что не хватит сил перейти через площадь. Остановился, облокотился о каменную облицовку колодца. Снова подумал: какая боль, какая тупая боль…

Из глубины темной площади выбежала молодая женщина в светлом платье, она легко пробежала — совсем рядом, близко-близко — и скрылась в темноте. Сердце резко заколотилось, он прижал руку, чтобы успокоить, и стоял так с рукой на груди и ждал. Вернись, звал он. Как когда-то…

В Wirtschaft не было ни души. Буфетчица с алыми ногтями читала книгу, радио молчало. Он рухнул на лавку и, закрыв лицо руками, замер. Немка, не дожидаясь заказа, поставила перед ним полную кружку. Он выпил жадно, не отрываясь, до дна.

— Sie fahren weg?[98] — спросила она, когда он расплачивался за пиво. — Жаль, здесь так красиво, так живописно… Теперь снова будут приезжать туристы, наши виноградники славятся на всю страну… Wein, Weib und Gesang…[99]

Он посмотрел на нее — она испугалась его взгляда, отступила на шаг. Ночь была холодная. К станции он подошел в тот момент, когда поднялось вверх зеленое крыло семафора. Сел в поезд, не зная, куда едет, и занял место у окна, за которым была густая, непроглядная тьма.

Час назад я приехала в город, большой, богатый и совершенно мне чужой, четыре часа назад положила телефонную трубку в маленьком мотеле высоко в горах, в заштатной местности с заштатным ледником, обычно покрытым туманами, которые чересчур охотно сгущаются над деревней, в глубокой и узкой котловине. Две недели я аккуратно обходила стороной черный аппарат с рычагом, стоящий на буфете в компании бутылок сидра, но сегодня, накануне возвращения — а это путь через множество границ, — дала слабину: пальцы дрожали, застревая в отверстиях диска, голос дрожал, когда я произносила фамилию. Мы обе носим одну и ту же.

Почему я не сказала: приезжайте в С., три часа на поезде, здесь только один мотель, да и тот пустует, владельца зовут Мишель, из окон столовой виден заштатный ледник, укрытый туманами или тучей, печальная деревня в зажиточной стране, не слишком популярная, туристические автобусы останавливаются лишь на минуту, путешественники бросают взгляд на едва различимую горную вершину, опрокидывают по стаканчику сидра и едут дальше, в другие, яркие, веселые городки, ведь здесь таковых не счесть. Меня тоже привез автобус, день был дождливый, на ледник никакого намека, — я осталась. Мишель заботился обо мне, я была его единственным постояльцем, плохо спала, мне не давал покоя факт вашего присутствия в городе в трех часах езды отсюда на поезде, подозреваю, что только поэтому я выбрала эту страну, о нет, нет, не из-за вас, из-за Хенрика.

Приезжайте сюда, так надо было сказать, сядем на лавку под окном, за большой, несуразный крестьянский стол — ну конечно, конечно же, ассоциации: последние недели нашей совместной жизни прошли в деревне.

— Нет, лучше в городе, в кафе…

Мишель внимательно посмотрел на меня — неужели я закричала?

— Только в каком-нибудь маленьком, на отшибе.

— Что значит «на отшибе»? — спросила она.

— Чтобы было тихо и мало народу.

— Ладно, в кафе «Бель» на берегу озера, в это время года там пусто, только как я вас узнаю?

Смех застрял у меня в горле, но я сдержалась, чтобы не сказать: вы же были близнецами.

— У меня в руках будут фиалки, — ответила я и поспешно добавила: — Значит, в восемь. — Положила трубку, но не отошла от телефона, размышляя: может, перезвонить и все отменить?

— Çа va bien, Madame?[100] — спросил Мишель. Он не понял из разговора ни слова, но почувствовал: что-то не так… Да и к чему все это? Спустя столько лет…

Я села у окна, детская экскурсия (все в капюшонах) шла на вокзал, моросило. Попросила стакан горячего молока. Çа va mieux?[101] В этой части страны говорят по-французски, надо было встретиться с сестрой Хенрика здесь, язык тоже играет в нашей встрече определенную роль. Sie wünschen bitte?[102] — спросит официант в «Бель». Sie wünschen? Hände hoch, du Sauhund, du Dreck, zweimal Kaffe bitte[103]. Аромат эспрессо, кричащие неоновые рекламы, вилочка, ковыряющая пирожное… смешно.

Город светлый, я иду в вечерней толпе по главной улице, прямой и широкой. И здесь накрапывает дождь, над городом колышутся, прижимаясь друг к другу, парашюты зонтов на тонких ручках — разноцветное нейлоновое небо, над ним раскинулись кроны деревьев, а еще выше — второе небо, настоящее, серое и пасмурное. В конце улицы будет озеро, я знаю, посмотрела по карте. Вот бы свернуть в одну из поперечных улочек, уводящих в глубь Старого города, где патрицианские дома на берегу речного канала украшает макияж прожекторов… Зачем я позвонила? Мы вправе требовать от вас подробностей, уж это, по крайней мере, нам причитается теперь, когда… Я рвала на кусочки все письма, напрасно, память сохранила каждое слово, как напрасно я тогда старалась и бежала, ведь я существую, живу. Я миновала уже три цветочных магазина, наполненных смесью запахов, смесью красок и напоминающих алтари; проходя мимо, прикрывала глаза, потом намеренно замедляла шаг, чтобы отсрочить встречу со следующим; дождь перестал, нейлоновое небо исчезло, превратилось в разноцветные сабельки, висящие на запястьях; в четвертый магазин я зашла и, стоя на пороге, спросила. Увы, gnädige Frau[104], фиалок нет, их время давно прошло, продавщица в облегающем черном платье подала мне букет роз и услужливую улыбку. Разве обязательно нужны фиалки? Нет, говорила я себе, продолжая путь, их время давно прошло, они росли под окном нашей спальни, под окном, которое… В первой встречной аптеке я проглотила лекарство, только бы уже все было позади, но как я ей скажу, и скажу ли вообще? Мы перебрались в деревню, Хенрик работал в лесничестве, загорел, никто никогда не спрашивал его, кто он и откуда, лишь однажды в воскресенье, через два месяца после переезда, однажды в воскресенье, ранним утром, когда мы еще спали… Зеленый свет, я пересекаю проезжую часть, перехожу на другую сторону улицы, это ничего не изменит, везде меня ждет одно и то же, по эту ли, по ту ли сторону, это ничего не изменит, видимость побега, который невозможен. Уже смеркается, скоро восемь, время не остановить, но управлять своими шагами можно, почему же я иду прямо, почему средь вечерней толпы направляюсь к озеру? Воздуха становится больше, улица расширяется, ощущается близость воды… как вдруг мы услышали, что в дверь колотят, домик затрясся, а картина — приморский пейзаж с чайкой и дюнами — упала со стены (я всегда смеялась, когда говорили: остерегайся падающих картин), стекло разбилось вдребезги, короткая пауза, и снова заколотили, наш жалкий домик дрожал. Хенрик вскочил…

Bitte zwei…[105] Два букетика фиалок, брошу их в озеро, запах какой-то затхлый, их время давно прошло, они такие маленькие и неказистые.

…вскочил с кровати развел руки в стороны что это он подумала я открыл ставни дневной свет залил комнату на полу стеклышки морского пейзажа выпрыгнул в окно…

Вот и озеро, как здесь прелестно. Вода с темно-синим отливом, мой любимый цвет, волна плещется у берега, раскачивает лодки. Уже виден освещенный «Бель», он близко, слишком близко, осталось всего несколько минут, стук каблуков по тротуару неровный, то сильнее, то слабее — я бегу, прихрамывая.

Запыхавшись, останавливаюсь у зеленого заборчика, за которым десять маленьких столиков, но там никто не сидит: слишком холодно, чтобы смаковать кофе на улице, а за большим. окном, в приглушенном свете, в старомодном плюшевом интерьере…

Изнуряющее странствование по женским лицам, гладким и матовым под вздыбившимися пирамидами причесок, по губам, тонким и пухлым, по глазам, миндалевидным, круглым и навыкате, утомительные поиски моей добычи — лица сестры Хенрика. Взгляд, блуждающий между столиками, вдоль стен, звон чайных ложек, кофейный аромат, тепло, безопасность.

Нет, я не думала, что это настолько больно, в буквальном смысле: боль в области сердца и удушье. Сестра Хенрика сидит в глубине зала, у окна. Нет, не она там сидит, а Хенрик, просто он смеху ради, понарошку, чтобы подурачиться, переоделся в твидовый костюм, а ногти на своей красивой длинной руке покрасил карминовым лаком. Это его высокий выпуклый лоб, рельефный изогнутый нос, как у евреев и гуралей[106], воплощенный Хенрик — его обворожительная сестра. Мой смех звучит язвительно, в ответ на ее смех, которого я, отделенная оконным стеклом, не слышу, но вижу, глубокий, радостный, она не одна, с мужчиной — полной противоположностью Хенрика, округлым, добродушным, в эту минуту он кладет свою тяжелую ладонь на ее руку с кольцами — возможно, чтобы успокоить. Я смеюсь. Они там, за стеклом, я у зеленого заборчика. Смеюсь, хотя должна быть серьезна и сосредоточенна, мало того — благодарна судьбе, что позволила мне еще раз узреть черты Хенрика. Это так много. Уже давно моя память бессильна воспроизвести его лицо, как бы я ни старалась. Фотографий нет, а последний образ стер все остальные. Сколько ни пытаюсь вспомнить лицо Хенрика, всплывает момент в саду, один из тех, сразу после прыжка в окно, последний. Дом был окружен. Hände hoch, du Sauhund, du Dreck[107] (ax, Hände hoch gnädige Frau, Hände hoch bitte schön, Hände hoch zweimal Kaffee[108]). Подожди меня крикнула я карабкалась на подоконник падала на землю и уже бежала за ним я здесь подожди. Не знаю слышал он мой крик или его заглушил резкий свист ибо сразу после моего окрика он упал а я бежала дальше пока и меня не оглушили свист и боль пока меня не поглотила теплая темневшая с каждой секундой волна…

Да, я должна благодарить судьбу за то, что могу сейчас — через стекло, на расстоянии двадцати метров — посмотреть на его лицо, живое, улыбающееся, и что с того, что женское? Она с нетерпением поглядывает на входную дверь: естественно, ведь уже десять минут девятого, мне пора бы появиться, сесть на зеленый плюш за хрупкий столик и заказать хрупкий бисквит. Это жена Хенрика, ну помнишь, моего брата, который не хотел с нами… Нет, этого она при мне не скажет, но говорила множество раз, по всевозможным поводам: из-за нее он остался, не хотел с нами бежать, мать умоляла, он отказался. После войны прислала одну открытку: «Хенрика в сорок третьем году расстреляли немцы», — мать упала в обморок. Не отвечала на письма. Нам непонятно ваше молчание, мне непонятно ваше молчание (из чего я сделала вывод, что его матери нет в живых), мы вправе, я вправе знать подробности, я хочу знать…

Я рвала письма, но память сохранила все слова, в том числе последние, откровенно жестокие: «Он погиб из-за вас», — слова, присутствовавшие в каждом письме, даже если их не было на бумаге, они были, есть и будут, и были бы, даже, если б не существовало ее и ее писем. Это жена Хенрика, моего брата, который погиб, что будете пить? Кофе? Будь любезен… Они будут осуждать меня вежливыми улыбками, будут смотреть на мою руку, изуродованную пулей, которая, когда я бежала, не попала мне в сердце. О том, что и вторая пуля оставила след — в бедре, — они смогут догадаться по походке: я прихрамываю… я опомнилась в тишине на лице сидела муха прямо перед глазами распахнутая дверь дома сейчас вернется Хенрик это была первая после возвращения сознания мысль я лежала не в состоянии пошевелиться надо мной небо чистое июльское. Я ждала его долго, сопротивляясь постоянно наплывающим волнам темноты и тепла, и, лишь когда лучи солнца осветили мое лицо, мне удалось немного повернуть голову.

Я увидела его в резком ракурсе, в перспективе, какой не постыдился бы лучший фотограф, огромные ноги, неестественно разведенные, босые стопы, задранные к небу, а потом, а потом… Они раздражены, движение мясистых пальцев, сдвигающих манжет, взгляд на часы… Сигарета. Значит, ждут. Пудреница в руке Хенрика, голова склоняется к зеркальцу, пуховка слегка касается носа. Красавица…

…я ползла с трудом и стонами уже все зная не обошла вниманием две мухи на большом пальце правой ноги они дополнили картину лишили надежды. Трава подо мной становилась влажной, я выкрикивала его имя, волоча за собой парализованную ногу, теперь он был недостижим и далек, последний метр я проползла с криком. У него не было лица…

Оторвать руки, стиснувшие зеленый заборчик, выпрямить пальцы, сделать глубокий вдох. С озера так веет прохладой! У него не было лица.

Они встают, времени осталось мало, приглядись, возьми ее с собой, запомни. Она застегивает жакет, осматривает зал, вид обиженный. Почему до этого она смеялась? Она не должна была смеяться! Теперь только уйти с их дороги, отступить на несколько шагов — и всё. Они выходят. У нее очаровательная походка.

— Может, она еще раз позвонит? Не могу взять в толк. — Она щурит глаза, обращенные к озеру, неужели полагает, что я вынырну из воды? Плотный мужчина берет ее под руку. Окликнуть!!! Тогда я смогу сколько угодно смотреть на лицо Хенрика, в горле пересохло, стук, стук шпилек по тротуару, сабелька зонтика на боку. У него не было лица. Теперь их уже не догнать, даже если бы я ползла, как тогда, даже если бы ползла, его лица мне не увидеть. Подняв руку, мужчина останавливает такси. Уехали.

Мой отель расположен на берегу реки, это узкое двухэтажное здание. Портье дает ключ, любезно спрашивает, разбудить ли утром.

— Nein, danke[109], — отвечаю я.

Придя в номер, включаю ночник, сажусь на кровать. Чуть теплой водой из-под крана запиваю снотворное, купленное в аптеке. В ожидании сна пытаюсь вспомнить лицо Хенрика. Но у Хенрика снова нет лица.

Она прилетела в Ц., как это было заведено у них прежде, вот только на сей раз прилетела одна, в полном, непоправимом одиночестве. Толкала тележку с чемоданом к стоянке такси, которые без проволочек подъезжали одно за другим — в этой стране все шло без проволочек. Назвала адрес гостиницы, где перед отъездом забронировала номер, сперва проверив, чтобы она не была слишком близко к той, в которой они останавливались раньше.

Гостиница была маленькая, узкая, стояла на оживленной улице, комната — тесная, темноватая, эта несхожесть должна была принести что-то вроде облегчения, но не принесла.

Она не вымыла руки, не распаковала чемодан. Легла на кровать, и ей тут же вспомнились приезды в ту гостиницу, которая тоже была маленькой, но другой. Они полюбили ее сразу, не только за то, что она была окружена тишиной, деревьями, садом, но также — а может, в первую очередь — из-за музыки. Потому что когда они остановились в ней впервые — в тот день с гор дул сильный ветер, солнце было белым и тусклым, — из окна комнаты вдруг донеслись, близко, отчетливо, начальные такты последней сонаты Бетховена. Она приоткрыла занавеску и увидела пожилого человека с растрепанной гривой седых волос — он стоял, опершись о рояль, и слушал.

В соседнем здании располагалась консерватория — их молодость. Она даже усмотрела сходство между этим пожилым седым человеком и своим преподавателем, у которого, правда, шевелюра была не белой, а огненно-рыжей. Исполнителя последней сонаты Бетховена видно не было. В середине первой части седая голова качнулась отрицательно и исчезла из поля зрения, рояль умолк и больше не звучал. Было начало июня, время экзаменов.

Утром следующего дня их разбудил Шопен, этюд на черных клавишах, который Б. по-прежнему играл с потрясающей легкостью, несмотря на сломанный в лагере палец, а когда во второй половине дня они вернулись после беготни по городу — покупали фляги и альпенштоки, — их приветствовала соната Прокофьева для скрипки и фортепиано.

Им очень понравилось это близкое соседство с музыкой, уют гостиницы и зонтики на открытой террасе, где они пили кофе. И потом, бывая проездом, они всегда останавливались здесь на ночь или две, но музыку слышали только в тот единственный раз. В последующие годы они приезжали позже, в конце лета, во время каникул. Консерватория безмолвствовала. Вечерами в мансарде горел свет — наверное, там жил сторож. А когда однажды они приехали зимой, сквозь плотно закрытые окна не пробивалось ни звука. Тощий виолончелист с печальным выражением лица водил смычком по беззвучным струнам, описывая рукой широкую дугу. За окнами моросило. На другой стороне улицы, за большим стеклом сидели мужчины в пальто, перед ними стояли кружки пива и корзинки с хлебом. Снег падал мелкий, вперемешку с дождем, мостовая блестела бурой влагой.

Она позвонила Эльвире. Эльвира ни словом не обмолвилась о ее непоправимом одиночестве. Была сердечна и деловита — договорились на восемь в кафе.

Так что времени у нее было полно, она лежала с закрытыми глазами, курила сигарету за сигаретой.

В последний раз они приехали по отдельности, из разных мест, когда он вошел в комнату, она еще спала, но сразу проснулась.

Он сидел на кровати в новой штормовке, в туристических ботинках и рассказывал о прохудившейся палатке и купании в гейзерах. Давно она не видела его в такой прекрасной форме, как тем летом, оказавшимся последним. Тотчас, немедленно, он хотел ехать в горы, подгонял: поехали, поехали, а у нее не было сил, она хотела отдохнуть, привыкнуть к смене часовых поясов. Новая штормовка шла ему, опаленному до бронзы северным ветром.

Не верилось, что ему столько лет. Он уже давно не выглядел так хорошо. Потом они ели оладьи на террасе — на солнце, под зонтом.

Она закурила новую сигарету, выглянула в окно. Дождь, мужчины и пиво. Над входом в бар — голубая неоновая вывеска.

Вечером они возвращались через Старый город по узкой крутой улочке, тишину разгонял глубокий колокольный звон. Внизу — темное неподвижное озеро. Объявление на воротах: «Сегодня вечер квинтетов — Шуберт, Брамс». Второй этаж. Есть настроение послушать Брамса? У него не было. Это свидетельствовало о силе его тоски по горам, поскольку Брамса он тоже любил.

Поехали, просил он, погода испортится. Ночью она выспалась, и они поехали.

Она достала из холодильника бутылку колы, сделала глоток, съела кусочек сухого печенья. Больше всего ей хотелось собрать манатки и вернуться домой. Дома, казалось ей, было легче. Но когда она была дома, то думала, что легче будет как раз здесь. То есть все равно, где находиться — тут или там.

Она умылась, тщательно оделась, накрасила глаза и спустилась в темный холл, заваленный чемоданами туристов, которые говорили по-итальянски. Она подумала, что в этом году они хотели поехать в Доломитовые Альпы. «Тебе надо избавиться от привычки жить ассоциациями», — приказала она себе строго, вслух. Стоявший рядом итальянец бросил на нее удивленный взгляд.

Маленькое, старомодное кафе. Сдавая в гардеробе пальто, она заметила на стене уже пожелтевшую афишу оперы «Дон Жуан». Отвела взгляд, спустилась по ступенькам в зал, мягко подсвеченный канделябрами и наполненный дымом. Пахло свежезаваренным кофе. Она присела за столик с тонкими рахитичными ножками, неуверенно и неудобно стоявший на самом проходе.

Официантка терпеливо ожидала, пока она сделает заказ. Она никак не могла решиться, ничего не хотелось. Рядом, в нише у окна, на столике стояли маленькие чашки и яблочный пирог со взбитыми сливками. Так что она заказала эспрессо и пирог. Взгляд остановился на сидящей у окна паре. Она рассматривала их жадно, так, как раньше не решилась бы ни на кого смотреть. В последнее время ей часто случалось с такой ненасытностью разглядывать близость двух людей. Она изучала их движения, взгляды, улыбки. Их близость. «Прекрати, так нельзя», — сказала она себе, тщетно. Она не могла прекратить, не сводила с них глаз. Они не обращали на нее внимания: мужчина, склонившись к женщине, что-то объяснял тихим голосом, достал из кармана блокнот, вырвал листок и написал несколько слов. Она прочитала, рассмеялась, а он взял ее руку и приложил к губам.

Она увидела его глаза, наполненные теплом. Перехватило дыхание, она поспешно открыла сумочку в поисках лекарства.

Эльвира стояла у входа, в короткой шубке, темные волосы обрамляли ее лицо. Они поцеловались. Тактичная Эльвира сказала только:

— Как хорошо, что ты приехала… Почему ты села так неудобно, на самом проходе?..

— Потому что все столики заняты…

— Как это? Вон тот у окна, в нише, ведь свободен… Пойдем, пересядем, там будет лучше.

— Я не заметила, как он освободился…

«Мы уже ушли в оперу», — сказала она себе. Посмотрела в окно и увидела их, удалявшихся вдоль берега озера. Они держались за руки. Она ощущала тепло его ладони.

Весть о том, что ожидается конец света, принесла с рынка Агафья. Она ввалилась в кухню, запыхавшаяся, бледная, бросила сумку с продуктами в угол и крикнула матери испуганным голосом: «Вы знаете, на рынке говорят, что через месяц будет конец света!»

В этот день варили варенье: кухня пропахла сладкой малиной, и мама как раз собирала с поверхности закипевших ягод розовый «шум» — легкую пенку, которую, хоть она и вкусно пахнет, следует снимать, чтобы сироп получился прозрачным.

Вопли Агафьи мама восприняла спокойно. Не переставая снимать зловредную пенку, она сказала с мягким упреком:

— Но, Агафья, кто же верит в эту дурацкую болтовню…

— Дурацкая болтовня? — заартачилась Агафья. — В газетах написано, люди читали, ксендз в деревне с амвона объявил, на рынке паника, люди головы потеряли, а вы говорите — дурацкая болтовня. — Маленькие некрасивые глаза Агафьи, подернувшиеся слезами, заблестели от гнева. — Я знаю, вы ученая, но одно дело — наука, а другое — божественный приговор, — добавила она и трижды перекрестилась.

Мать улыбнулась, но не ответила. Спорить с Агафьей не стоило.

— А что будет потом? — спросила моя младшая сестра.

Мы стояли рядом с мамой в ожидании сладкой, нежелательной для варенья пенки — нашего любимого лакомства.

— Ничего не будет! Ничего! Ни человека, ни животных, ни растений, ни….

— Достаточно, Агафья, — прервала мама. Творческие наклонности Агафьи иногда ее забавляли, но не сегодня. Сейчас мама говорила резко, решительно. И нам так же решительно сказала: — Брысь отсюда…

Мы схватили миску с розовой пенкой и побежали в садовую беседку, к Войцеху. На круглом столе лежала колода карт — то был период игр в очко и шестьдесят шесть.

— Что-то случилось? — спросил Войцех.

— Через месяц будет конец света. Агафья вернулась с рынка. На рынке ужас. Люди головы потеряли. В газете была статья… Но все это, конечно, чушь…

— Почему чушь?

— А ты веришь в конец света? — спросили мы с легким беспокойством. Войцех был для нас непререкаемым авторитетом.

— И верю, и не верю. Поживем — увидим…

— Потому что мы верим нашей маме, а не Агафье. А мама говорит, это чушь.

— Поживем — увидим, — повторил Войцех.

Мы молча ели розовую пену. Она была сладкой и липла к губам. Пустую тарелку облепили пчелы.

— Жалко было бы, — внезапно сказал Войцех, после чего принялся раздавать карты, но внезапно бросил их на стол и побежал к себе домой.

После разговора с мамой о теории возникновения мира и о газетных «утках» в мертвый сезон принесенная Агафьей новость поблекла: еще день, еще два, и о ней почти забыли. Почти… Несколько раз о катастрофе вспоминал садовник — он был родом из Франции и ел лягушачьи лапки, да Войцех изредка прерывал игру в карты, высовывал голову из беседки и, оглядевшись вокруг, объявлял: «Все в порядке, мир как стоял, так и стоит».

Мы от всей души смеялись этой шутке.

Только Агафья ходила понурая, бурча что-то под нос, и каждый вечер бегала в церковь.

Мир действительно был прекрасен: под августовским жарким солнцем дни каникул тянулись лениво, один как две капли воды похожий на другой, и река покрылась мясистыми, но нежного цвета водяными лилиями. Как обычно летом, приехали передвижные театры: польский и украинский. В зале «Сокола» играли Фредро[110], в украинском доме культуры — Лесю Украинку. После отъезда театров приехала, как каждый год, чтица: выдающихся размеров дама со звонким и звучным голосом. Этот голос звонил колоколом, чирикал птичкой и выражал самые разные состояния: радость, грусть, раздумья. «Мастер оно-ма-то-пеи» — уважительно говорили о чтице в городке. В длинном белом платье, она стояла на сцене будто статуя. Рукава-воланы, кружевной воротничок, лицо точно вырезано из камня. Ее звучный голос гремел как гром. У нее было амплуа чтицы серьезной и трагической.

Я сидела в самом центре переполненного зала — одна. Мама не разделяла всеобщего энтузиазма по поводу артистки, а у сестры болело горло. Войцех поэзию не признавал.

Артистка склонила голову, переждала шквал аплодисментов и начала: «Нам велели не стрелять…»[111] — и замолчала, поскольку в этот самый момент ослепительные вспышки одна за другой замелькали за окнами, свет погас и ударил гром. Близко. На долю секунды зал замер, а потом поднялась суматоха — в темноте послышались плач и крики. Гром продолжал грохотать. Чтицу увели со сцены. Толпа бросилась к выходу, одновременно хлынул ливень, хлеставший под порывами ветра в окна и двери. Завхоз из нашей гимназии, в шапке с козырьком и высоких сапогах, заслонял дверь.

— Люди! — кричал он. — Ветер не дает открыть, за дверью молнии, за дверью потоп, за дверью конец света…

Я задрожала. Быстро подсчитала. Предсказанный Агафьей конец света опоздал на четыре дня.

Гром утих, ливень прекратился, только небо прорезали немые, бледные вспышки. По круто уходящей вниз улице неслись потоки желтой воды, воздух пах непривычно, резко и имел странный желтый цвет. Небо тоже было серо-желтым, по нему бежали желтые тучи, желтые деревья стояли вдоль дороги. Весь мир пожелтел.

Я подумала: ну вот и все. Так выглядит мир после конца света — он желтый и мокрый. Я набрала в легкие резко пахнувший воздух. Вдали в желтой мгле исчезали силуэты разбегавшихся по домам любителей поэзии. Вокруг никого не было. Я лениво брела среди желтых потоков и прибавила шаг, только когда увидела маму. Она бежала ко мне на помощь. В одной руке держала большой черный отцовский зонт, в другой — мой дождевик. Она кричала. Я не понимала, что она кричит. Я не сводила глаз с перекинутого через мамино плечо моего зеленого плаща. У плаща был цвет надежды.

В доме горели все лампочки. Электростанция уже работала. Отец и младшая сестра ждали на веранде. Они обняли меня, будто я вернулась из далекого путешествия.

Агафья, все еще угрюмая, стояла на пороге кухни и молчала.

Я подошла к ней и сказала — одновременно чувствуя, что говорить это не следует:

— Ну так что, Агафья? Теперь уже можно не бояться? Конец света позади…

— Не смейся, — резко ответила она. — В этот раз прошел стороной, но он еще придет, еще придет… вот увидишь…

Она хотела поехать на вокзал прямо из аэропорта. В этом городе ее ничего не интересовало, кроме вокзала, первого перрона, зала ожидания второго класса и туалета, в который нужно было спускаться по лестнице. Она странно себя чувствовала, какая-то тошнота и легкое головокружение, — неуверенно переставляя ноги, она шла к машине, у которой их ждали Ян с женой, Юзеф уже здоровался с ними, говорил что-то веселое, все смеялись…

«Первые шаги в этой стране, — подумала она и тут же сама себя отругала. — Только не устраивай спектакль…»

Это тоже было странно — что она использовала выражение «только не устраивай спектакль», так она обычно говорила себе в те времена, когда ее охватывало отчаянье. Потом она никогда не использовала это выражение, никогда — оно относилось к прошлому. И вдруг само всплыло из глубин на поверхность. «Только не устраивай спектакль», — сказала она Ядвиге, при виде приближающегося к ним Шуцмана.

— Дорогая, давай быстрей, ах, как же я тебе рада! — воскликнула Мира. Она тоже была рада Мире и Яну и их встрече после стольких лет. Мира и Ян — старые, самые близкие друзья молодости, которые теперь жили здесь, в этом городе, возможно даже недалеко от вокзала, где они тогда едва не…

Она хотела сказать: «Пожалуйста, давайте сначала поедем на вокзал», — но постеснялась. И не хотела признаться, что приезд в этот город, в который она только что спустилась с небес, вызвал у нее легкую тошноту. По дороге из аэропорта, когда ехали через лес, ей стало лучше. От внешнего мира ее отделяли стенки машины, она была среди своих, все они, запертые в этой жестяной коробке, были вместе. Уже на границе города она как бы невзначай спросила, не будут ли они проезжать мимо вокзала, но оказалось, что нет, Ян с женой жили, слава Богу, совсем в другом районе, потому что окрестности вокзала — это ужас что такое.

— Зачем тебе вокзал? — спросил Ян, но Мира помнила.

— Ах, точно-точно, вы ведь тогда здесь чуть не попались, я совсем забыла, что это тут… — сказала она. И будто маленькому ребенку: — Завтра, дорогая, мы поедем на вокзал, поедем все вместе, посмотришь на то место, где не оценили твои актерские способности… — Мира помнила.

И Ян что-то припомнил:

— Это была какая-то выходка Анны, да? Подожди… или это с тем Шуцманом? Что ты ему тогда сказала?

Говорить на эту тему она не хотела, хотела только посмотреть. Мира, как всегда, мгновенно сориентировалась и, как всегда, сухо, но совершенно по делу заметила:

— А нельзя ли поменьше эмоций… более отстранение? Ведь тридцать лет прошло…

Ян ни с того ни с сего сказал:

— Когда мы сюда приехали, то в первые годы любой мужчина после сорока вызывал вопрос — что он тогда делал. До сих пор иногда… но уже реже…

Ян с женой жили в красивом районе. «Тихо, зелено, в сущности, — мысленно признала Анна, — мило». Но, едва выйдя из машины, снова почувствовала, как сжимается желудок, и еще какую-то странную скованность. Она с трудом передвигала ноги. Ян поставил машину в гараж, сверкавший чистотой дворик со всех сторон окружали кусты.

На лестнице они разминулись с парой среднего возраста, Мира сообщила им, что приехали друзья.

— Соседи, — объяснила она потом.

— Вы общаетесь?

— Ну так далеко мы не заходим. Но отношения добрососедские. Небольшие одолжения, вежливость… — И спустя минуту добавила: — Ты забываешь, что мы здесь живем.

В большой гостиной Анна подошла к окну. Вид открывался широкий — парки, скверы, виллы с эркерами, сецессион и модерн, мягкие теплые краски, тишина. Хорошо.

Она стояла у окна и смотрела, хотела проверить, почувствует ли любопытство, которое всегда охватывало ее после приезда в незнакомое место. Обычно сразу по прибытии ей хотелось идти и смотреть.

Нет. Этот город ее не интересовал.

— Мне очень у тебя нравится, — сказала она Мире, которая показывала ей квартиру. — И я вовсе не собираюсь никуда больше идти.

Сказав это, она, конечно, себя выдала, и Мира все поняла:

— Конечно, дорогая, ты ведь приехала к нам, а не город осматривать.

— И на вокзал не хочешь? — насмешливо уточнил Ян.

Они относились к ней как к маленькому ребенку и были правы. Она вела себя не-ра-зум-но.

После ужина Ян повел Юзефа на вечернюю прогулку, она осталась с Мирой наедине. Они пили чай и говорили о давних временах, и о хороших — совсем уж давних, и о плохих — все еще слишком близких, хотя прошло столько лет. Иногда замолкали на полуслове и долго молчали. Иногда смеялись от всего сердца, как умели смеяться раньше.

Они вышли на балкон подышать. Повеяло свежестью, их окутал какой-то незнакомый, наверное, присущий этому городу запах. Череда огоньков тянулась вдоль аллей, над центром города нежно розовело небо.

А тогда было темно, ни огонька, выли сирены, возвещая отбой тревоги. Она стояла под каменным портиком, на привокзальной площади ни души, в глубине — мертвые, глухие дома.

— Я замерзла, — сказала она Мире, и они вернулись в комнату.

Спать она легла рано, сквозь сон слышала, как вернулись мужчины, их оживленные голоса, и чувствовала, что ее слегка, совсем чуть-чуть, подташнивает.

На следующее утро Юзеф решил:

— Значит, сначала на вокзал, тебе нужно с этим разобраться, но предупреждаю — тебя ждет разочарование, ты не найдешь того вокзала… А потом мы пойдем…

Она не слушала, куда он хотел потом пойти. Думала — меня тошнит, мне не интересен этот город.

— А как же кофе? — настаивала Мира. — У меня низкое давление, и в одиннадцать мне обязательно нужно выпить кофе…

Они поехали на машине. Ян вел резко, на поворотах на нее накатывали волны тошноты, накрапывал мелкий летний дождик.

Они вошли через главный вход, там, где каменный портик, и Анна сразу же спросила единственный ли это зал.

— Спокойно, — остудил ее Ян, — не спеши, с памятью надо осторожно…

Он был прав, вопрос был излишним, это был тот самый зал. Длинный ряд билетных касс исключал ошибку. Она тогда купила билеты в окошке у самых перронов, мрачный кассир посмотрел на нее неприветливо, но аусвайс не потребовал. Было два часа ночи, больше никто билеты не покупал. Он подошла к окошку ближайшего перрона, там сидела девушка с невыразительной внешностью, в очках, не страшненькая, но и не красавица. Наверное, ей столько же лет, сколько мне было тогда, подумала Анна и поспешно отошла. Она остановилась посреди зала, у самого киоска. Тогда киоска не было, а теперь есть. Стоит — навязчивый, наглый, разноцветный. Она закрыла глаза. Со стороны перронов наплывала толпа пассажиров, ее толкнули раз, другой, она прислонилась спиной к разноцветной стене киоска, к большому, многократно повторенному на обложках журнала лицу Софи Лорен. Закрыла глаза, но это не помогло. Правда, зал (под веками) опустел, яркий свет погас, но что с того? Вульгарный киоск, пестрящий коллажем из красоты актрис и наготы танцовщиц, стоит, как крепость, и не шелохнется. Он не пускает Анну на ее место, не позволяет сунуть Шуцману прямо под нос билет, купленный у мрачного кассира, не позволяет возмущенным тоном произнести ту безумную реплику: «Mein Mann ist an der Front»[112]. Он не собирается уступать Анне место, которое как-никак в этот момент принадлежит ей по праву.

— Это здесь? — спрашивает подбежавший Юзеф, его встревожили закрытые глаза Анны, прислонившейся к лицу Софи Лорен и телу темнокожей танцовщицы.

— Это здесь, прямо в центре зала, здесь, где киоск.

— Я тебя предупреждал… — говорит он и тут же добавляет, что зал ожидания второго класса находится в конце коридора.

Юзеф уже все разузнал, он хочет уберечь Анну от ненужных поисков, расспросов. Хочет провернуть все поживее и как можно быстрее покинуть территорию вокзала — подобно Мире он не любитель вызывать духов и проводить следственные эксперименты.

Анна:

— Значит, в этом коридоре мы спрятались за ящиком. Смотри, смотри! — восклицает она, радуясь неизвестно чему: — Смотри, там стоят два ящика…

— И что с того? — с иронией спрашивает Ян. Откуда только он взялся, она даже не заметила, что раньше его не было… Вернулся и иронизирует.

Погрустневшая, задумавшаяся Анна признает:

— Ничего, ты прав.

Однако она все же спускается в туалетную комнату, где они тогда долго сидели на плюшевом диванчике с вишневой обивкой, потому что боялись вернуться наверх, в зал. Вишневый плюш выцвел, порыжел. Вода тихонько шумит в трубах так же, как тогда. Да, похоже. Анна присела на порыжевший плюш и вдруг испугалась — она была не одна. Недалеко от нее на плюшевом диванчике сидела какая-то женщина. Она не сразу узнала собственное отражение в пожелтевшем от старости зеркале. Сердце стучало как бешеное — она изо всех сил бежала по лестнице. Мира допивала в буфете свой кофе.

— Ну и как? — спросила она. — Вот оно тебе было нужно? У тебя совершенно красные глаза. Наверное, давление подскочило…

После чего сообщила, что мужчины ждут в машине на парковке. Едва они вышли на улицу, Анна почувствовала очередную волну тошноты.

Они отправились гулять по городу. Сделав несколько шагов, Анна сказала, что возвращается домой, но сначала ей нужно в аптеку, чтобы купить порошок. Юзеф всполошился:

— Какой порошок? Тебе плохо? Болит голова?

— Нет. Нет… Мне жаль, что я испортила нашу встречу.

— Не говори глупостей, — оборвала ее Мира.

Они купили драмину. Улыбающийся аптекарь услужливо предложил ей стакан воды. Седые волосы, здоровый цвет лица, ухоженные ногти. Нехороший возраст, думала она, запивая порошок.

Дома она легла, оставив лишь тусклый свет, тошнота почти отступила. Лежа в драминовом полузабытьи, она слышала доносящийся из соседней комнаты голос Юзефа, который говорил:

— Мы вернемся домой пораньше, завтра утром и отправимся, думаю, так будет лучше.

И голос Миры:

— Наверное, ты прав.

Потом до нее доносились обрывки разговоров. Речь шла о том времени. Юзеф тоже что-то рассказывал, он, который так неохотно, так скупо говорил на эту тему.

Поезд тронулся, Анна уснула и долго спала.

— Где мы? — спросила она, проснувшись. — Мы уже пересекли границу?

Оказалось, что границу они пересекли давным-давно и скоро надо будет выходить.

— Ах, как удачно, — обрадовалась она. — Мне срочно надо что-то съесть, я ужасно голодна. Давай как следует позавтракаем на вокзале…

— Тебе уже лучше? Правда? Скажи…

— Что значит лучше? Я чувствую себя прекрасно. Просто прекрасно…

Юлия приехала с детьми на каникулы и так и осталась в нашем городке. Ее мужа, рослого Шимона, с черной щетиной, пригнал сентябрь разгрома Польши.

Я помню Юлию последних дней августа: она плывет по пыльной площади под парусом широкополой черной соломенной шляпы, еще худая, в песочном платье, в песочных перчатках до локтя, элегантная, городская. Походка легкая, ножка изящная.

— Поразительно в некоторых женщинах умение приспосабливаться, — говорит приятель ее молодости, Генек, который приехал в родные края из самого Парижа и, как и Юлия, остался в городке. — Последний раз, когда я ее видел, она жила с мужем в деревне, — рассказывает он (можно подумать, я и без него этого не знаю…), глядя на удаляющуюся Юлию. — Они жили там в избе, которую снимали у крестьян, Юлия ходила с ними в поле, освоила их кухню, манеру одеваться — носила широкие юбки и старые свитера, в ее лексиконе появились чисто деревенские выражения. Вечером, когда она помогала хозяйке кормить свиней, я коротал время за чтением Пруста, стоявшего на полке рядом со справочником первой помощи — в деревне не было врача. Я был поражен этой метаморфозой, ведь я знаю ее с детства. Пруст на полке, а она — крестьянка. А теперь снова…

Он крутил головой в перышках тоненьких волос, его голубые глаза выражали, помимо недоумения, глубокое восхищение.

Недавно миновал полдень, солнце печет. Новая Юлия удаляется легким шагом, в песочном платье и черноте соломенных крыльев. Никто, кроме самых близких, не знает, что черное и песочное куплены не ею, что не она выбирала крой и цвет: это подарок богатой родственницы. Никто и не догадался бы, потому что Юлия выглядит так, словно всю жизнь носила парижский песочный цвет и флорентийскую соломку.

По мере того как она удаляется, песочный сливается с красками пыльной площади, и вскоре виднеется лишь черное облачко, плывущее над ее красиво очерченной головой.

Люди суеверные увидели бы в этом предсказание.

— Но, но… нельзя же так!

— Почему нельзя? — спрашивают люди суеверные и извлекают на свет еще одно предсказание, на этот раз из далекого прошлого. Старший сын в два года лишился глаза, не помогли поездки к венским профессорам, так и остался одноглазым, со стеклянным шариком с коричневой радужкой. Рассматривая что-нибудь, он поворачивал голову вбок. Младший же родился раньше срока, и долго не знали, выживет ли. А потом и его возили к профессорам, рахитичного, худого, голова у него была немного великовата, вытянутая, как яйцо.

— Но… ведь… многие дети рождаются раньше срока, многие болеют рахитом, получают увечья… Это были необыкновенные мальчики. Младший в четырнадцать лет штудировал Маркса, старший своими вопросами ставил в тупик учителей гимназии. И если бы старшего не убили в лесу, а младший не погиб в лагере…

— Вот именно, — говорят люди суеверные и отводят глаза.

Юлия провела с мужем и детьми в деревне ровно два года. Дела у них тогда шли скверно. Рослый Шимон долго не мог найти работу, после чего уехал в П., где кто-то из родственников выпросил для него место в большой текстильной фирме. Через год Юлия последовала за ним. Как-то они в П. устроились, дела кое-как наладились, но, видно, не особенно, раз на вопрос «чего ты не любишь» младший, Тулек, без колебаний отвечал «судебного пристава». Юлия тут же перестроилась на городскую жизнь. В обеденную пору стала ходить на чашечку кофе, с увлечением осматривала музеи и достопримечательности, время от времени позволяла себе билет на хороший концерт. Летом ходила на реку, на дикий пляж — так дешевле.

На второй год их жизни в П. произошли два случая, от которых у нее резко поубавилось симпатии к городу, который она полюбила за чистоту и порядок. Старшего сына, Давида, побили в школе одноклассники, крича «бей еврея, бей еврея», и мальчик с тех пор стал сутулиться, словно все время ждал удара. Второй случай приключился в роскошном холле филармонии и был не менее красноречив, хоть и менее демонстративен по форме. В перерыве сольного концерта известного пианиста Юлия услышала произнесенную вполголоса фразу: «Даже здесь от них спасу нет…» Она отказалась от двух последних, любимых сонат Бетховена (Юлия была меломанкой-любительницей, без музыкального образования) и покинула здание филармонии раз и навсегда.

Поскольку в тот год во многих заведениях повесили таблички с надписью «Собакам и евреям вход воспрещен», остались только прогулки вдоль реки, омывающей этот чистый, германизированный город. Сыновья вздохнули с облегчением, когда в июне закончился учебный год и мать начала складывать чемоданы на каникулы. Они собирались провести их в родном 3.

«Городская» Юлия уже скрылась из виду, от черного облачка не осталось и следа, а лицо приятеля, приехавшего из самого Парижа, все еще выражает недоумение и восхищение. Но слова, которые он произносит, не имеют с недоумением и восхищением ничего общего. Ни с того ни с сего он заключает, что у Юлии тяжелая жизнь. Непонятно, зачем он это говорит… Как будто я и без него этого не знала.

Уже настал военный сентябрь, радио заговорило странным языком аббревиатур и призывов, городок наводнили беженцы, по главной улице вихрем промчались лимузины сановников, набитые женами и чемоданами, на капотах машин развевались бело-красные флажки. Лимузины ехали на юг, поднимая клубы пыли и возбуждая всеобщее любопытство. Вариант, что немцы займут городок, никто всерьез не рассматривал. «Так далеко, — говорили, — они не пройдут». В один из вечеров — а все они были одинаково ароматными, искрящимися от звезд, — появился Шимон, муж Юлии, чернее обычного, заросший, небритый. Он добирался пешком и на телегах, сбил в кровь все ноги, твердил: «Разгром, разгром». Рассказывал о поездах, которые отправляются и не прибывают, о дорогах, забитых людьми и транспортом, о бомбардировщиках над головой, о людях и лошадях, лежащих на полях.

Юлия слушала вполуха, суетилась на кухне, затопила печь, разогрела суп, поставила на огонь котел с водой для мытья и на следующее утро после возвращения мужа стала искать квартиру. Лимузины промчались, радио смолкло, фронт замер, и во второй половине месяца русские войска перешли границу неподалеку. «Русские идут, — гудел городок, — идут на помощь, они нас спасут от Гитлера». Лежа в одной из четырех башен, некогда охранявших княжеский замок от татарских набегов, мы ждали наших избавителей. По пустой дороге вдоль пруда, который был виден с башни как на ладони, — вода гладкая, серая, серый тростник, камыши и далеко, на холме противоположного берега, белая церковь — тарахтела бричка, в бричке сидел маленький и круглый, с седыми вислыми усами, в высоких сапогах, помещик и градоначальник. Сарматско-шляхетский бургомистр-еврей ехал встречать спасителей хлебом-солью. Солнце садилось, когда появились первые отряды, несколько солдат спрыгнули на берег у пруда, умыли лицо и руки. «Посмотрите, — кричал младший сын Юлии, — у них чистые полотенца!»

На следующий день арестовали сарматского бургомистра-еврея и всех городских чиновников. Больше о них никто ничего не слышал. Ночью мы бросали в пруд мундиры прятавшихся офицеров, остатков польской армии. Они спали в столовой, на матрацах. А нам, детям, запретили ходить на башни.

Юлия сняла двухкомнатную квартиру и обставила ее раздобытой мебелью — разномастными предметами, как она говорила. Обустроилась как придется, очень даже на свой лад. Из старых платьев сшила разноцветные покрывала, подушками прикрыла просевший диван. Колючие одеяла легли на кровати, крестьянская лавка встала в угол, а полевые цветы — в глиняные грубые горшки. Пейзаж был не то деревенский, не то городской, и сама она была теперь не то из города, не то из деревни. Парижский песочный и соломку убрала в коробку, коробку в шкаф… Сбросила с себя городские манеры, как сбрасывают ветхую одежду — без сожаления и церемоний. Начала одеваться просторно, удобно, слегка небрежно. Пополнела. Утром лепила клецки, шинковала капусту, стирала, штопала — но в пять часов вечера неизменно заваривала суррогатный кофе и попивала его, сидя на просевшем диване среди подушек из тафты и друзей — старых и новых. Знакомства она завязывала моментально, причем разного рода. Каждый день заходил Генек из Парижа, которого война заточила в 3. и который опять шептал о метаморфозе, приходила поболтать прачка Антося из флигеля, учитель истории из местной гимназии и маленькая, зашуганная старая дева, секретарша в суде. Раз в неделю, в базарный день, появлялись хозяева, у которых она когда-то жила в деревне. Приезжали с визитом и за советом. Она подавала им — как и всем гостям — печенье, изготовленное собственноручно, второпях и всегда непропеченное, и кофе в маленьких чашечках из тонкого фарфора, а они спрашивали: «Тетя, что вы скупитесь? Надо чашки купить нормальные, в этих кофе — кот наплакал…» Потом советовались, продать ли им Гнедого, который хромает, но для работы еще годится, и не старовата ли Маланья для Степана… Прощаясь, оставляли у порога корзинку, накрытую пестрой салфеткой. В ней были яйца, творог, кусок масла.

— Видишь, — говорила Юлия — мы неплохо живем, то есть не хуже, чем многие другие. Может быть, даже лучше. Надо всегда смотреть на тех, кому хуже. Помни об этом.

Шимон работал на мельнице, и мука, которую он получал, уберегала их от голода, досаждавшего почти всем. Питались они исключительно мучными блюдами, и, видимо, из-за клецок Юлия сделалась широкой и бесформенной. Несмотря на вес, она по-прежнему двигалась легко и изящно. Закутанная в огромное (дареное) меховое пальто, перехваченное кожаным поясом, в шерстяной шапке, надвинутой на лоб, она стала похожа на помещиц, которых новая власть выгнала из деревенских усадеб, а потом вывезла на восток. Курила махорку.

В ту первую военную зиму она читала Монтерлана, скрупулезно делая пометки и записывая цитаты в толстый блокнот, полный счетов и списков покупок. Монтерлана привез Генек из Парижа. Монтерлан Юлии не понравился, ей было жаль Пруста, оставшегося в П. Вечером, за ужином, когда они садились есть клецки, разгорались жаркие споры. Шимон, социалист, бундовец, насмехался и язвил, младший сын, который как раз открывал для себя Маркса, защищал происходящее и называл старшего брата «этот эстетствующий либерал».

— А ты, мама? Что ты скажешь? — спрашивали они.

Юлия затыкала уши. Пока однажды они не приперли ее к стенке — тут она призналась, что попросту боится. Того, что сейчас, и того, что будет. В их новых паспортах, выданных новыми властями, был «одиннадцатый пункт», и теперь они могли жить только в провинции, вдали от больших городов. Этим пунктом обозначали так называемый «неблагонадежный элемент», в том числе, всех, кто, убегая от немцев с запада страны, сменил место проживания. Факт, что Юлия, Шимон и их дети родились в 3., не имел никакого значения. Для властей они были «беженцами».

Шимон по поводу этого пункта только презрительно пожал плечами. Не то что Юлия. Она сидела на диване, накинув на плечи клетчатый крестьянский платок, съежившаяся, взволнованная, сама на себя непохожая. Хотела что-то сказать, но промолчала, вынула носок из корзины и принялась за штопку.

Приятель Генек вскочил со стула:

— Может быть, я мешаю… Ты хотела что-то сказать… Может, мое присутствие…

— Боже, что за дурак! — крикнула Юлия своим охрипшим, прокуренным голосом. — Сиди себе спокойно…

— Юлия, вероятно, хотела обратить внимание на тот факт, что наши пункты грозят нам депортацией в Сибирь, — пояснил Шимон.

Из-за позолоченной оправы очков мелькнул боязливый взгляд голубых глаз. Парижский приятель стал в последнее время хрупким и тоненьким, как прутик. Он работал на складе древесины, сторожем.

— Я не жалуюсь, — говаривал приятель. — Зарплата мизерная, зато есть время читать. — Сейчас он читал русских авторов. Юлия подкармливала его клецками.

Юлию и Шимона не увезли, а вот Генек весной отправился в Сибирь. Они еще успели принести ему на станцию мешок сухарей.

— Пропадет он там, беспомощный, как ребенок, — причитала Юлия.

— Мы ему еще позавидуем, — ответил на это Шимон, и Юлия потом часто повторяла его слова.

Но в тот день она думала вовсе не о депортации, а о Давиде, своем старшем сыне. Думала о том, что эти неправильные паспорта закрыли ему путь в университет.

— Знаю, — говорила она, — это глупо с моей стороны… Но мне так жаль мальчика… Такой способный… так мечтал учиться. Это настоящий удар.

Шимон, как ошпаренный:

— Удар? Не кощунствуй…

В день отъезда Давида в глухую деревню была сильная метель и сильный мороз. Сани перед домом, тулупы, смех, окрики. Юлия в своем огромном пальто с самокруткой в руке. Давид неуклюже карабкается в сани, где уже сидят его друзья и подружки, которые так же, как и он, едут в глухую деревню, только с другой целью. Они доедут на санях до деревенской станции и сядут в экспресс дальнего следования, который по непонятным причинам останавливается в глухой деревне на одну минуту. Никто там не выходит и не садится, неизвестно, ради кого этот экспресс делает остановку. Друзья и подружки Давида сядут в поезд спокойно, без суеты и толкотни в толпе пассажиров на станции городка. Они возвращаются с зимних каникул — через несколько дней начинается второй семестр.

Те же сани отвезут потом Давида в деревенскую школу, где всего один класс. Давид согласился на место учителя в глухой деревне. Он сидит сейчас среди счастливчиков, утонувший в огромном тулупе, голову наклонил набок — смотрит на мать.

— Ты положила Тацита? — спрашивает, а Юлия кивает.

— А «Красное и черное»?

— Тоже, — отвечает Юлия прокуренным голосом.

А еще Давид говорит:

— Я приеду к вам на Пасху, как снег растает.

Снег идет густой, сухой, большие хлопья летят с неба, которое нависло низко и совсем серое. Сани едут беззвучно, с минуту еще слышны смех и окрики, потом — тишина, серо, бело.

— Beruf?[113] — спросит вскоре эсэсовец.

— Lehrer[114], — ответит Давид и этим поставит печать на своей судьбе.

Июнь 1941 года подходит к концу, немцы уже заняли городок, синагога сожжена, бороды набожных евреев обрезаны, лавки разворованы, сапожник застрелен — как сидел, на табуретке с молотком в руке, а вместе с ним еще девять евреев, голубые с желтым транспаранты «Хай живе вiльна Україна» хлопают над главной улицей, голубые с желтым ленточки украшают пиджаки украинцев, приветствующих Гитлера, которым подарено право свободы действий на три дня — право на погром. Окна закрыты, двери на засовах. Из округи приходят вести о сожженных синагогах, о евреях, выволоченных из домов, расстрелянных. После трех дней свободы действий — тишина. Город в лишае белых пятен — плакаты, приказы и запреты, неизменно повторяющие слово «Tod[115]».

Июнь сменился июлем, липы пахнут, лягушки квакают в реке, собаки поют на луну, ночи светлые, бессонные. Пятна-лишаи требуют дани, евреи собирают золото и серебро, собирают кофе и чай, и еще деньги, деньги. Ландрат[116] требует серебряные сервизы и дорогой фарфор, из окрестных местечек доходят вести о золоте и серебре, о кофе и чае, и о деньгах, о деньгах. Золото и серебро должны оплатить спокойствие и тишину, которая установилась в городке, спокойствие, которое не есть спокойствие, тишину, которая не есть тишина.

— Наивные, — говорит Шимон, — наивны те, кто верит… это еще только увертюра, это, — говорит, — только начало!.. — И не говорит, начало чего, да и зачем?

Юлия, Шимон и мальчики живут теперь с нами, в первый же день они переехали из своей квартиры в центре в наш дом, спрятанный в садах тихой улочки. Они заняли бывшую детскую, которая пустовала, и поставили там только то, что нужно на каждый день. Стены голые, комната голая. Зелень за окнами и громоздящаяся вверх Замковая гора — единственное украшение комнаты. Юлия, всегда так ловко умевшая из подручных материалов создавать интерьер, на этот раз не обустроилась. Подушки, ковры, горшки — все оставила в старой квартире. Взяла только кровати, стол, четыре стула и шкаф. И все. Как на привале. Юлия тех времен под одной крышей — словно невидима, незаметна. Кое-где какие-то крохи, обрывки, незначительные, непонятно зачем оставшиеся в памяти. Вот она сидит на скамейке в саду, под черешней, пенсне на носу, на коленях открытая книга. Спрашивает, спокойно ли в городе. Или: разогревает кашу на кухне, а Агафья смотрит на нее недобрым взглядом, она не любит, когда кто-то вторгается в ее царство (значит, это обрывки от первых недель, потому что Агафья еще царствует в кухне, ей еще не запретили царствовать у евреев). Кашу приносят бывшие хозяева из деревни, которые появляются все реже, а вскоре и вовсе перестанут появляться. И еще — из более позднего времени — как мы идем по улице и вдруг машина, черный открытый лимузин, проносится мимо нас, черный лимузин ландрата. Копна светлых волос, рассыпавшихся у лица Славки, дочери украинского священника, ее бледное лицо с мелкими чертами, презрительная, заносчивая улыбка на узких губах.

— Давид был в нее влюблен, — сказала вдруг Юлия.

Давида тогда уже не было. Мы не знали, что он был влюблен в Славку. Поначалу толстая, а потом очень худая девушка. Любовница ландрата. Всегда в черном, всегда с распушенными, тонкими волосами. Эту сцену я помню словно из какого-то фильма — черный кузов открытой машины, черная фигура бледной девушки, ее волосы цвета пшеницы. И слышу прокуренный голос Юлии.

Давид погиб через два месяца после того, как вошли немцы, его расстреляли в лесу неподалеку. После войны Юлия пошла в лес и, следуя указаниям местных крестьян, нашла место казни. Это была маленькая полянка, почти на краю леса, окруженная дубами и орешником. Поляну покрывала сочная зелень травы. Юлия говорила, что крестьяне обратили ее внимание на исключительную красоту травы в этом месте.

Через несколько месяцев увезли Тулека. Его схватили на рассвете — с лопатой на плече он бежал на работу, на Остбан, лопату Юлия сама ему подала, сказав, чтобы поторопился. Вырванная из сна криком — облава, босая, волосы в беспорядке, скованное ужасом лицо — подает сыну лопату-спасение, там ты будешь в безопасности… быстрее… а потом смотрит на своего младшего, долговязого, худого, пятнадцатилетнего, как он бежит по зеленой улочке и исчезает за поворотом.

Вечером она лежала в кровати без движения, накрытая серым одеялом. Ком земли. Резкий шепот Шимона:

— Оставьте нас одних.

Мы вышли из комнаты на цыпочках. Сад черный, холм черный, на улочке мертвая тишина, каждый второй дом — вымерший. Лают собаки за рекой в эту черную летнюю ночь.

От Тулека остались две записки, которые ему удалось передать из Яновского лагеря. В первой он просил прислать теплый свитер, во второй — яд. Эти записки мы нашли после смерти Юлии в резной закопанской шкатулке, запертой на маленький замочек. Кроме записок там была еще школьная тетрадь, исписанная крупным корявым почерком, напоминающим худую и как будто искореженную фигуру Тулека. Фрагмент дневника. Тулек писал о глубокой безответной любви к девушке по имени Людка. Мы не могли вспомнить, кто это была такая.

В гетто Юлия приютила девочку-сироту, так что в укрытие к мельнику, что жил у пруда, они пошли вчетвером, вместе со старым отцом Шимона, который случайно уцелел и умер в укрытии от старости. Они похоронили его во дворе, ночью, тайком, опасаясь соседей и собак. Была зима, земля промерзла. На чердаке сидели год, и никто, кроме мельника, о них не знал. Юлия учила девочку читать и писать, Шимон научил ее таблице умножения. В укрытии девочка стала называть Юлию «мама».

На следующий день после освобождения Шимон свалился с тифом. Сильный, большой Шимон дождался освобождения и умер в первую неделю свободы. Юлия говорила, что все предчувствовала и, когда Шимон лежал в горячке, поняла, что приемной дочке не выжить. Она ходила за мужем и ребенком в надежде, что заразится. «Два раза от тифа не выздоравливают», — сказал Шимон в момент прояснения сознания. Он уже болел тифом во время первой войны. Через неделю после него умерла девочка. Юлия лежала в это время в бреду и звала сыновей. Был март 1944 года.

— Я все о ней знаю! — говорит Генек из Парижа, который вернулся из России. — Все знаю…

Тот же взгляд голубых глаз, те же перышки на голове. Я никогда не видела, чтобы Генек плакал.

— Ниоба, — шепчет он, — Ниоба. — И плачет.

Рядом стоит маленькая фигурка на коротких резвых ножках. Спрашивает сурово:

— Хочешь, чтобы у тебя опять давление поднялось? — И он покорно перестает плакать.

— Если бы не она, — доверительно шепчет Генек, — я сдох бы с голоду. — Все-таки изменился — слово «сдох» раньше застряло бы у него в горле… И еще, уже совсем на ухо, с восхищением в голосе: — Представь, она не прочла в жизни ни одной книги…

Фигурка на резвых ножках — жена Генека. На днях они уезжают в Соединенные Штаты.

Юлия — переселенная с бывших восточных окраин на новые западные — работает бухгалтером на мармеладной фабрике. Места красивые, не тронутые войной, в каждом городке старая площадь, старые аркады, старые фонтаны, все чистенькое, как на картинке, вокруг леса и холмы, среди холмов и лесов курорт на курорте, на курортах курпарки, в курпарках курхаузы и павильоны с минеральными водами (на одном из курортов однажды пил воду и дал концерт Шопен). О разбросанных здесь до недавнего времени небольших лагерях, лагерях-сателлитах, мало кто знает, а кто знает, тот молчит, толпы людей ломятся через вокзалы, мародерство идет полным ходом, и водка льется ручьями. В корчме «Под оленем» пианист с едва отросшим ежиком на голове каждый вечер играет «Красные маки на Монте-Кассино», хозяйка корчмы выжила благодаря арийским документам, пианист выжил в Освенциме, а грудастые официантки в обтягивающих черных платьях подавали здесь пиво и в те времена, когда со стены глядел фюрер, а корчма называлась «Zum Hirschen»[117]. Очаровательный городок с аркадами и старым мостом через реку, название которой войдет в историю.

За третьим курортом пролегает граница, якобы «зеленая», потому что еще не полностью закрытая, только прикрытая — кто хочет ехать, должен поторопиться.

Юлия проводила Генека до здания школы, где жили евреи, уезжающие из страны, которая стала кладбищем для их близких.

— Держись, — сказала она.

Генек протирал заплаканные очки, целый день протирал.

— Он будет держаться, пани Юлия, — ответила его жена. — Уж я постараюсь. Ему только надо овладеть профессией. У зятя там швейное ателье…

А Генек все свое:

— Ниоба…

Юлия работает бухгалтером на мармеладной фабрике, собирает маленькие кофейные чашечки, которые тут же раздает знакомым, собирает разноцветную керамику, пуговицы и шелк для шитья. Пуговиц насобирала прекрасную коллекцию. Путешествует по окрестностям, гуляет по зеленым холмам, ездит в разрушенный город смотреть на разрушенные соборы на острове и многочисленные мосты. Свое прошлое скрепила печатью молчания. Покровительствует молодежи, молодежь к ней льнет. Называет ее тетей.

— Когда я очнулась от тифа, то сказала себе: либо… либо… Как видишь — жива. А это обязывает.

И через секунду:

— Во всяком случае, обязывает снаружи…

Но какая она, когда вечером закрывает за собой двери квартиры? Со стен комнаты ее преследуют взгляды рослого Шимона и беззаботные улыбки мальчиков, стоящих на мостике в 3. Давид держит в руке книгу, Тулек — мяч. Под мостиком весело бормочет и пенится вода.

Писали из Израиля, из Штатов, из Австралии. Она не хотела ехать за море. Зачем? Ради кого? Много времени прошло, пока она собрала чемоданы. Никто еще не знает, что год ее приезда окажется годом короткой — считаные дни — войны и что время, которое поглотило мальчиков и Шимона, запертое на семь замков молчания, то время, сопряженное со временем здешней войны, прорвет защитные силы дамбы и мощной волной ударит в ее усталое больное сердце.

Еще никто этого не знает, и Юлия с трудом учит чужие буквы и чужие фразы, по вечерам сидит за школьной партой, днем то и дело заглядывает в тетрадь. Еще никто ничего не предчувствует, и Юлия возобновляет старые и заводит новые знакомства, ездит на море смотреть закаты, сидит под сикомором и пишет письма…

На небе ни облачка, дни становятся все теплее. Никто ничего не предчувствует, и Юлию ждет еще встреча со старым и постаревшим приятелем, который, как и многие другие, приедет в Песах и усядется на террасе отеля с видом на серое, хамсиновое море. Полысевший, голубоглазый — пиджак в клетку, галстук с пальмами — скажет Юлии:

— Я сейчас читаю американцев…

— А днем шьет брюки, — продолжит его жена. — Он хороший портной…

Юлия курит сигарету, смотрит на море и своим грубым голосом вдруг ни с того ни с сего:

— Jam, bajam onija…[118]

И только когда май начнет приближаться к концу и дни станут еще более жаркими, еще более хамсиновыми, история покатится стремительно: пролив закрыт, войска ООН отозваны, эскалация, эскалация — кричат дикторы на всех языках.

В песках Негева танки. Тяжелые дни ожидания. Она сидела над атласом, дышала с трудом.

— Гетто, — говорила Юлия, — гетто перед облавой. Спасайте детей…

Велела настроить радио на Каир и переводить новости, передаваемые на иврите.

— Откуда ты знаешь, что это ерунда, — возмущалась она. — Тогда тоже никто не верил… Посмотри, — она открывала атлас, — взгляни на карту. Мы — капля, точечка…

И снова:

— Дети, дети…

Вечерами мы сидели на балконе, воздух пах мандаринами, высоко в небе жужжали вертолеты, грузно пролетали самолеты. Юлия клала руку на грудь.

— Подай мне капли, — просила она.

Приступ случился сразу после прекращения военных действий, под утро. «Скорая» мчалась по городу, погруженному в спокойный, глубокий сон облегчения… Лежа в больнице, она спрашивала о новостях по радио.

После второго приступа Юлия уже не открывала глаз, дремала. Сделалась маленькой и плоской. Только однажды подняла веки и — в полном сознании — спросила своим прокуренным голосом, разборчиво, четко:

— Состоялось ли уже общее собрание ООН? Что говорил Косыгин?

Той же ночью она увидела сыновей и звала их к себе.

В уже упоминавшейся резной шкатулке, где мы нашли две записки из Яновского лагеря и дневник Тулека, было еще несколько фотографий. На одной из них Юлия обнимает мальчиков, стройная, элегантная, в светлом платье, в перчатках до локтя. Голова склонена — лица не видно. Его заслоняют черные крылья большой соломенной шляпы.

Я ехала в аэропорт встречать Юлию, она приезжала, чтобы остаться здесь с нами навсегда, после стольких лет внутренней борьбы, стольких лет раздумий и сомнений. Она была уже немолода, совсем немолода, и одинока, очень одинока, не имея никого, кроме нас. Самых близких ей людей убили.

Я ехала за ней ночью, в телеграмме о приезде было указано время прилета, двадцать три ноль-ноль. Ночь была темнее, чем обычно, — ни одного огонька, ни малейшего проблеска в окнах многоэтажных домов или света фонарей в поселках по обе стороны шоссе, — но я не сразу обратила на это внимание.

Я торопилась, чтобы, не дай Бог, не опоздать к прилету Юлии — дабы не обрекать ее, такую покинутую, на еще большее одиночество в момент прибытия, мысленно я уже видела, как она, приземистая, невысокая, в шляпе с большой лентой (она любила носить шляпы), стоит у выхода в толпе людей, ожидающих возвращения своих близких из-за морей-океанов, как это у нас принято — по разным причинам в гораздо большей степени, чем где бы то ни было. Видела, как она стоит у выхода и, близоруко щурясь, высматривает наши лица. Нет, я не могла этого допустить. Я торопилась, волновалась, думая только о приближающемся моменте встречи — спустя столько лет. И лишь когда я оказалась на площади перед аэропортом, меня поразила необычайная темнота. Ни единого огонька вокруг. Что это? Как это? Почему? — в панике спрашивала я себя — себя, поскольку никого, кроме меня, на площади не было, и не только на площади: далеко вокруг тоже ни души. Меня вдруг охватил страх, что за те тридцать минут, пока я ехала в аэропорт, в стране могли объявить военное положение, хотя никаких оснований для подобных предположений у меня не было, и я не знала, как это тут обычно происходит: в этом государстве мне пока не довелось пережить ни одной войны, я пережила их позже — и лишь по рассказам было известно, что все внезапное здесь возможно, как хорошее, так и плохое.

Я закрыла глаза и прислушалась, не доносится ли с неба шум самолетов, как в тридцать девятом и сорок первом, но мысли мои были не о том военном времени, а о моментах детства, потому что именно так, с закрытыми глазами, я привыкла слушать дождь, и ветер, и шум деревьев в саду за окном.

В небе и на земле стояла нерушимая тишина. Куда же подевались толпы, ожидающие возвращения из-за морей-океанов детей, родителей, теток, двоюродных братьев и сестер, почему везде пусто и темно? «Бедная Юлия, — думала я, — какая же унылая и даже тревожная обстановка в этот важный для нее момент. Она не заслужила такого приема, уж слишком много печали было в ее жизни. Да какой там печали… Трагедий».

В это мгновение мое внимание привлек ярко освещенный циферблат настенных часов, висевших над входом в здание аэропорта, они словно излучали белый лунный свет. Раньше я никогда их не замечала — часы вдруг выплыли, словно месяц из-за туч. Двадцать три ноль-ноль. Я бегом поднялась по крутой лестнице (лестницу я тоже не помнила) и толкнула тяжелые вращающиеся двери, ведущие — как мне казалось — в зал прилетов и отлетов, готовясь увидеть красивых девушек, длинноногих, с тонкой талией, в тщательно выглаженных блузках — в полоску или горошек, с кокетливо повязанными шарфиками, девушек аккуратных и немного высокомерных, как и пристало особам, приближенным к небесным просторам.

Но девушек за дверями не было. А было тускло освещенное помещение со старомодными письменными столами вдоль стен. Пожилая женщина с усталым лицом мыла пол.

— Аэропорт закрыт, — сказала она. — Все самолеты уже сели.

Я удивилась.

— Как это? Юлия прилетает в двадцать три ноль-ноль. Я ее жду.

— Аэропорт закрыт, — повторила женщина. — А двадцать три ноль-ноль было минуту назад.

После чего не слишком любезно попросила меня выйти.

Я ехала в город В.? Возвращалась из города В.? Поначалу было непонятно, но вскоре прояснилось: я ехала в В. Поезд был почти пуст, и трудно объяснить, почему я не села на свободное место, а все ходила из вагона в вагон, заглядывая в каждое купе. За окнами мелькал молодой лесок. Внезапно меня кольнуло предчувствие, испытанное всего лишь раз в жизни, потому что мне всего лишь раз случилось сесть в поезд, который шел не туда. Давно, тридцать лет назад. Тот эпизод вспомнился мне теперь в мельчайших подробностях. Тогда, совсем как сейчас, я не села в купе, а стояла в коридоре и удивлялась, почему поезд едет через молодую сосновую рощицу, а не так, как ему положено — Вдоль пригородных заводских корпусов. «Это поезд в В.?» — спросила я проходившего по коридору кондуктора. «Нет, этот поезд идет в П.», — спокойно ответил он, добавив, что поезд скорый и остановится только через час на узловой станции.

На этот раз я не могла спросить кондуктора — его не было — и вышла на первой же станции.

Прямо напротив, на соседнем пути, ждал другой поезд, который тут же тронулся, как только я в него села.

Это был смешанный состав, в основном из товарных вагонов: пустых — ни чемоданов, ни багажа — и очень чистых. В одном из них кондуктор обнимал в уголке молодую девушку. Тела их не соприкасались, разделенные красным фонарем, висевшим на груди у кондуктора. Я почувствовала, что и этот поезд не идет в В., собралась было спросить кондуктора, но раздумала — не хотела мешать молодой паре.

За окнами, в темноте, мелькали уносимые ветром мелкие светящиеся точечки.

Я открыла дверь купе, в котором дремали пассажиры.

— Этот поезд идет в В.? — спросила я.

Вырванные из сна, они в недоумении покачали головами, а сидящий у двери мужчина ответил вопросом:

— Как это — в В.?

Другие внимательно на меня посмотрели.

Оставалось одно — снова сойти на первой же станции. Во мне пробудилось беспокойство: что будет, если окажется, что поезд в В. только что ушел? Или — что он отходит утром? Или — что такого поезда вообще нет? Станция, погруженная во мрак, производила впечатление недавно построенной, еще не завершенной. Пустая, сияющая чистотой. Я хотела прочесть, как называется место, но красная неоновая надпись, которая, вероятно, должна была предоставить пассажирам эту информацию, мигнула и погасла — название осталось загадкой.

С перрона вел пологий туннель, у выхода виднелись окошечки касс. Они были закрыты.

Я снова вернулась на перрон, надеясь, что еще застану там поезд, которым приехала, но его уже не было. Неоновая надпись над входом в здание зажглась и погасла — я не успела разобрать буквы, слившиеся в одну сплошную красную невнятицу. Мелкие светящиеся огоньки кружились, уносимые ветром. Я прошла туннель и остановилась перед кассами. Решила подождать, пока начнут продавать билеты. И тогда услышала приближающиеся шаги. Мужчина шел по туннелю к перрону. Когда он приблизился, я спросила, не знает ли он, когда отходит ближайший поезд. Он не ответил, прошел мимо без единого слова, даже не посмотрел на меня. Шаги затихли.

Я беспомощно подумала, что никогда больше не отправлюсь в дорогу без Б., и вдруг вспомнила, что Б. больше нет.

Поздний вечер, на столе кружка суррогатного кофе, на тарелке — ломтик хлеба с маслом. Кусок застревает в горле, такое оно стало узкое — и причиняет боль.

Кухня бездонная, мрачная, стол огромный, из суковатых досок, светлый от висящей над ним лампы, а все остальное — просторный буфет, просторная печь, чудные медные весы — в полумраке.

За окнами ночь. Ветер залетает в окно, бьется о стены, танцует с лампой над столом, пахнет садом.

На керамической кружке — розово-голубые цветочки, суррогатный кофе щедро подслащен рукой Агафьи. Но Агафьи нет, она сидит на лестнице, которую, чтобы отличить от той, что ведет в сад, называют черной, и говорит сама с собой. Она любит говорить сама с собой. Велела мне есть и не вставать из-за стола, пока хлеб не исчезнет с тарелки, а кофе — из кружки.

Собака соседей лает, дочь соседей громко смеется, она — самая старшая среди учениц преподавателя фортепиано, который каждую неделю приезжает из областного города и дает уроки, самая старшая ученица, а на выступлениях играет первой, потому что только и умеет что до-ре-ми. Зато пальцы у нее длинные, самые длинные, ни у кого из учениц таких нет, рука прирожденной пианистки — хвалит учитель и смотрит в ее фиалковые глаза.

Весь дом погружен во мрак и тишину, только в дальней комнате неизвестно для кого играет радио, родителей и теток нет дома, еще не вернулись из гостей.

Тишина, полумрак, деревья шумят, во рту вкус приторного кофе. Рука подпирает голову. Из дальней комнаты плывет музыка, оседает в горле и душит. Уже не слышны ни ночные шумы и бормотанье Агафьи на лестнице, ни смех соседки с фиалковыми глазами. Слеза упала в кофе.

Агафья, запыхавшись, входит в кухню:

— Ты что? Хлеб еще не съела? Они уже возвращаются… Я шаги слышу… — И вдруг подозрительно: — А чего это с тобой? Может, заболела?

На террасе уже весело, громкие голоса, а один из них, самый громкий, требует:

— Тише… Тише… Слышите? Третья часть «Девятой»…

Я возвращался в долину. Оставив скалы и осыпи позади, я уже входил в лес. Он окружал меня, огромный, густой. Над деревьями время от времени пролетали порывы вечернего ветра. Издалека доносился рев одинокого оленя. Тропинка, ведущая в долину, была узкой и разбухшей от корней деревьев.

«У тебя остался один час света», — услышал я голос врача. Он предупреждал меня. Поэтому я как можно скорее закрыл глаза, чтобы экономно распорядиться оставшимся светом, отдавая себе отчет в том, что его отсутствие не позволит мне спуститься в горное убежище.

Теперь я двигался шаг за шагом, с большой осторожностью, пробуя ногой тропинку, и только иногда на мгновение приподнимал веки, чтобы убедиться в том, что не сбился с пути. Ступая на ощупь, я вытягивал перед собой руки.

Порывы ветра усилились, зато голос одинокого оленя стих, я напрасно ждал, что он раздастся снова. Я шел уже долгое время, когда — на секунду воспользовавшись светом — увидел перед собой долину, а на дне ее каменное здание. Уже совсем стемнело, небо светилось от звезд. В окне здания мерцала лампа.

Я быстро оглядел обстановку. Комната была просторная, за столом из неструганых досок сидел высокий, худой мужчина.

— Мне нужна ваша помощь, — обратился я к нему. — Вы не могли бы послать кого-нибудь в городок, к моему другу, пусть он придет за мной? Сам я, к сожалению, не в состоянии…

— Вы слепой?

— Не совсем. Но зрение почти село, — объяснил я и, немного поколебавшись, процитировал слова врача: — «У тебя остался один час света».

— У меня есть помощник. Молодой, шустрый парень. Он сбегает, — ответил мужчина.

Я сообщил фамилию и адрес друга, у которого остановился, после чего сел в углу комнаты на пол, прислонился к стене и закрыл глаза. Снаружи доносился запах вечера, запах влажной земли, влажных трав. Я дышал глубоко и спокойно. «Мауриций сейчас придет, — думал я, — он еще ни разу меня не подвел».

Гонец вернулся с известием, которое меня удивило и встревожило. По указанному мной адресу жила семья с неизвестной мне фамилией. Они не знали моего друга. Никто в городке его не знал, никто о нем не слышал.

— Как это возможно! — воскликнул я. — Сегодня утром, прежде чем я отправился в горы, мы вместе завтракали под липой в его саду, сегодня в шесть утра я покинул его дом. Как это возможно?!

Напрасно искал я ответ. Молодой гонец принес мне дерюгу. Я накрылся и, усталый, заснул.

Среди ночи меня разбудил рев оленя. Правда, я не был уверен, наяву ревел олень или во сне.

Утром я уговорил молодого парня еще раз сбегать в городок и разыскать нескольких человек, с которыми я познакомился в доме моего друга во время ежегодных визитов к нему, — я обещал прилично заплатить за труд и старания. Потом снова лег в своем углу и стал ждать. Хозяин принес мне кружку горячего молока.

За окном слышался монотонный шум, запах дождя вливался в открытые окна.

Гонец вернулся мокрый до нитки и злой. Он ходил и расспрашивал — все зря. Никто в городке не знал людей, которых я не раз встречал у Мауриция, никто о них не слышал. Я слушал эти слова, не двигаясь с места, не открывая глаз. Только через минуту я понял, что они означают. Хозяин предложил мне послать телеграмму родственникам.

— У меня нет родственников, — объяснил я, — все погибли, один дядя, который уцелел, умер год назад.

В этот миг раздался стук в дверь. Я приоткрыл веки: в комнату вошла сгорбленная старушка в толстом клетчатом платке. Она опиралась на палку, двигалась с трудом. Она была очень старой.

— Я слышала, что здесь кто-то ищет своего друга или людей, которые его знали, и никого не может найти, — сказал она старческим скрипучим голосом. — Когда я была еще маленькой девочкой, мой дедушка рассказал мне историю, случившуюся в городке во времена его детства. Это был рассказ о человеке, который пошел в горы и не вернулся. Долго и напрасно искали его — не нашли ни живого, ни мертвого. Даже в газетах об этом писали.

Говоря так, она рылась рукой в кармане юбки и достала из него клочок пожелтевшей бумаги. Хозяин склонился над ним, пытаясь разобрать содержание газетной заметки. Я встал и взял у него обрывок газеты. Долго всматривался в поблекшие буквы. Мне удалось прочитать лишь название, напечатанное жирным шрифтом: «Пропавший в горах», а также — в тексте заметки — имя Мауриция и свое собственное. Сердце у меня глухо забилось. Я поднял голову, поискал взглядом старушку — ее не было.

Исчезли мужчина и его помощник.

Я выбежал на порог избы и увидел их. Все трое бежали по крутому склону вниз, в городок. Сгорбленная старушка двигалась на редкость проворно.

Я вернулся на свое лежбище и закрыл глаза, чтобы сохранить остатки света, но когда через некоторое время осторожно приоткрыл веки, то понял, что меня окружает кромешная тьма.

Потом тишину прервал рев одинокого оленя.

Первым вернулся столяр Хаим. Пришел под вечер со стороны реки и леса, неведомо от кого и откуда. Те, что видели, как он шел вдоль берега, сперва его не узнали. Да и поди узнай, прежде-то был рослый, плечистый, а теперь съежился весь, усох, одет в лохмотья, а главное — безликий. У столяра Хаима не было лица: сплошной буйный лес растительности, кучерявая черная чаща. И как только угадали, что это он. Смотрели сверху, с речного обрыва, как он тяжело шагал и как, дойдя до первых домов подола, остановился и запел. Подумали было, что он сошел с ума, и только потом кто-то более сведущий догадался, что это не песня, а еврейская молитва, причитание на одной ноте, доносившееся прежде вечерами по пятницам из синагоги, построенной сто лет назад, а нынче сожженной немцами. Синагога стояла на Подоле, Подол и раньше, и при немцах был целиком еврейским, а каким будет теперь, когда евреев не стало, никто не знал. Столяр Хаим был первым, кто вернулся.

Над местечком еще висели черные дымы пожарищ, в воздухе стоял запах гари, над сожженной немцами рыночной площадью клубилась серая дымка.

К вечеру, когда весть разошлась по городу, у Хаимова дома собралось множество людей. Одни пришли поздороваться, другие поглазеть, третьи — удостовериться, что кто-то и впрямь уцелел.

Столяр сидел на крыльце, двери дома заколочены. Ни на вопросы, ни на приветствия не отвечал. Говорили потом, что на лице у него белели сквозь заросли незрячие, как у слепца, глаза. Он сидел и, не видя никого, смотрел в пустоту. Какая-то женщина поставила перед ним миску картошки, а утром забрала ее, нетронутую.

Четыре дня спустя вернулся следующий. Арендатор близлежащего фольварка, выживший в лесу с помощью своего эконома. Эконом привез его на телеге, средь бела дня. Старик полулежал, опираясь на вязанки соломы. В отличие от столяра лицо у него было белое, как облатка, и все сочли, что для человека, прожившего столько времени на свежем воздухе, это довольно странно.

Сходя с телеги, арендатор пошатнулся и рухнул как подкошенный, что приписали не только слабости, но и волнению. И впрямь можно было подумать, будто он целует порог своего дома, благодаря Бога за спасение. Эконом помог старику подняться и, подставив плечо, провел его в сени.

Потом целую неделю никто не возвращался. Городок напряженно ждал, люди строили домыслы и вели подсчеты.

Чад пожаров сдался под натиском ветра, дни сделались ясными и прозрачными, весна расцветала стремительно, как и положено первой свободной весне. На деревьях набухли почки. Прилетели аисты.

Через десять дней пришли трое: купец-мануфактурщик и два торговца зерном.

Появление купца внесло в домыслы и подсчеты некий сумбур, поскольку было известно, что его увезли туда, откуда не возвращаются. Выглядел он так же, как и до войны, разве что слегка поправился. На вопросы терпеливо, с улыбкой отвечал, что выпрыгнул из эшелона в Белжец и скрывался в деревне. У кого и в какой деревне скрывался, говорить не желал. На лице у него была такая же улыбка, как и до войны, когда он стоял за прилавком, продавая ситец и бязь. Эта улыбка, не сходившая с его лица, всех удивляла: ведь никто из родных купца не выжил.

Торговцы зерном трое суток спали как убитые. Они лежали на полу у приоткрытой двери, словно сон свалил их сразу, едва переступили порог. Лица казались опухшими, а высокие болотные сапоги покрывал толстый слой засохшей грязи. Соседи слышали, как ночью они кричали во сне.

Торговцы еще спали, когда вернулась первая женщина, которую не узнал никто. И лишь когда она, подбежав к дому учителя, зашлась в рыданиях, поняли, что это его жена. Поняли, но не узнали, настолько она хорошо укрылась под личиной нищенки. Побиралась у костелов и церквей, бродила по ярмаркам и гадала по руке. Это были ее убежища. Из-под цветастого платка выглядывало изнуренное лицо крестьянки.

— Это вы? — с изумлением спросили ее.

— Это я, — ответила она грубоватым, низким голосом. Только голос у нее остался прежним.

Итак, их было шестеро. Бежали дни, сады покрывались зеленью. «Осторожничают, — говорили люди, — ждут, пока отодвинется линия фронта». Линия фронта уже давно стояла на месте, и затишье предвещало наступление.

Но даже когда началось наступление и фронт одним махом перенесся далеко на запад, вернулось лишь несколько человек.

Подвода привезла врача, который девять месяцев пролежал в яме, выкопанной под хлевом пациентки-крестьянки, и пока не мог ходить. Из убежища в лесу вернулись бухгалтер с сыном и парикмахер с женой. Парикмахер, некогда обладатель буйных рыжих волос, был теперь лыс как колено.

Каждый день, под вечер, купец-мануфактурщик выходил из дому и шел к железнодорожной станции. «Сегодня жена возвращается», — объяснял он любопытным. Поезда еще не ходили.

Арендатор фольварка, человек набожный, все чаще стоял у окна. Высматривал десятого мужчину, чтобы поскорее прочесть на руинах синагоги поминальную молитву[120].

Дни шли за днями, ясные и благоуханные. Начали ходить поезда.

Люди в городке перестали строить домыслы и делать подсчеты. Бледное, как облатка, лицо арендатора все реже маячило в окне.

И только купец-мануфактурщик не оставлял прогулок на железнодорожную станцию. Стоял там терпеливо, с улыбкой на лице. На него больше никто не обращал внимания.

Здесь и далее авторская разрядка заменена на болд (прим. верстальщика).

Река на Украине, протекает по территории Збаражского, Тернопольского и Теребовлянского районов Тернопольской области. До 1939 г. — территория Второй Речи Посполитой. (Здесь и далее — примеч. переводчиков.)

Орган еврейского самоуправления в гетто, контролировавший исполнение приказов нацистов.

Твой отец! (нем.)

Пожалуйста (нем.).

Что? (нем.)

Готово! (нем.)

Ну, тогда пошли! (нем.)

Быстрее, быстрее… (нем.)

В тексте по-русски.

Я прошу, прошу… (нем.)

Погляди-ка, это так просто… (нем.)

Открыть, на выход, давай (нем.).

В тексте по-русски.

Завернуть (нем.).

Давай! (нем.)

А завтра — и целый мир! (нем., из песни, популярной в нацистской Германии).

Основной документ, удостоверяющий личность во время Третьего рейха.

Аузерка — надзирательница.

Староство — административно-территориальная единица.

Служба охраны порядка (нем.).

Все в порядке! (нем.)

Нацистский лагерь смерти (1942–1943), находившийся недалеко от села Белжец на юго-востоке Люблинского воеводства (Польша), где, согласно последним данным, было уничтожено около 450 тыс. человек. В живых осталось только трое.

Будь здоров, папочка, папочка, будь здоров (идиш).

Будьте здоровы (идиш).

Раса господ (нем.) — идеология фашистской Германии, утверждавшая превосходство нордической расы.

В тексте по-русски.

Сделанном в Глинянах (ныне Украина, Львовская область).

В тексте по-русски.

Похоронные марши (нем.).

Еврейский ребенок! (нем.)

Твоя? (нем.)

Да, моя (нем.).

Свободен от евреев (нем.). Этим словом нацисты обозначали города, еврейское население которых было уничтожено или вывезено в лагеря.

Добрый вечер, молодой человек (фр.).

Добрый вечер, мадам (фр.).

Пьер Ларусс (Лярусс) (1817–1875) — французский филолог, педагог, языковед, лексикограф и издатель. Автор школьных учебников и пособий для учителей, «Нового словаря французского языка» и «Большого универсального словаря XIX века».

Сборник рассказов Альфонса Доде.

Как поживает твоя мама? (фр.)

Спасибо, у нее все хорошо (фр.).

У нее не все хорошо (фр.).

Красавица Софи (фр.).

Войдите (фр.).

Наименьшая административная единица в Польше.

Ну и ну (фр.).

Вот так (фр.).

Грязные фрицы (фр.).

Бог мой (фр.).

Она была такой красавицей, твоя мать (фр.).

Господин комендант хочет брать у меня уроки? (фр.)

Спасибо, месье (фр.).

Отец (нем.).

О Гейдельберг, прекрасный город (нем.).

Боже Всевышний! (нем.)

В родной стороне (нем.).

Дистрикт Галиция — административно-территориальное образование, существовавшее в 1941–1944 гг. на части территории оккупированной Галиции со столицей во Львове.

Полевая жандармерия — подразделение военной полиции.

Пожалуйста (нем.).

Добрый вечер (нем.).

Что ж… как дела… что ж (нем.).

Кто-нибудь новый поступил? (нем.)

Так точно! (нем.)

Новым выйти на середину! (нем.)

Фамилия! (нем.)

Кто ты? (нем.)

Еврейский плясун! Раз, два, три! (нем., идиш)

Быстрей, быстрей! (нем.)

Стой! (нем.)

В тексте по-русски.

«Труд освобождает» (нем.).

Вершина в Высоких Татрах.

Одно из двух жилых помещений лагерного барака.

Вершина в Высоких Татрах.

В концлагерях так называли узников в крайней степени физического и психического истощения.

Государственные сельхозимения с немецкой администрацией.

Закопане — город в польских Татрах. Традиционные тапочки, которые здесь шьют из войлока, украшены вышивкой, обычно с изображением чертополоха.

«Сцена» (нем.).

Милое дитя (нем.).

Хедвиг Курц-Малер (1867–1950) — немецкая писательница, автор многочисленных любовных романов.

Карл Краус (1874–1936) — австрийский писатель, поэт, публицист, влиятельная фигура в довоенной общественно-культурной жизни.

Цвета, исторически связанные с сионистским движением.

Международная женская сионистская организация была основана в 1920 г. в Лондоне, существует по сей день.

Военизированные нацистские формирования, проводившие зачистки на оккупированных территориях.

О, забавно… (англ.)

Не беспокойтесь! (англ.)

Бедное дитя! (англ.).

Очень хорошо, моя дорогая (англ.).

Дети, подъем! (нем.)

Староста штубы.

Угольный склад (нем.).

Арестант (нем.).

В бочку! (нем.)

Хватит! (нем.)

Польский Белый Крест — общественная организация, основанная в годы Первой мировой войны. Выполняла те же функции, что и Красный Крест, а возникла из-за того, что в создании польской секции Красного Креста было отказано.

ЮНРРА (UNRRA, United Nations Relief and Rehabilitation Administration) — Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций, создана в 1943 г. для оказания помощи в районах, освобожденных от фашизма. При содействии ЮНРРА были организованы лагеря для перемещенных лиц, где размещалось около 1 млн беженцев, не пожелавших вернуться на родину.

Здесь: пивная (нем.).

Замечательный район (нем.).

Уезжаете? (нем.)

Вино, женщины и песни (нем.).

Все в порядке, мадам? (фр.)

Вам лучше? (фр.)

Чего изволите? (нем.)

Чего изволите? Руки вверх, грязный ублюдок, два кофе, пожалуйста (нем.).

Милостивая госпожа (нем.).

Пожалуйста, два… (нем.)

Гурали — этнокультурная группа жителей горных областей Польши, Словакии и Чехии.

Руки вверх, грязный ублюдок (нем.).

Руки вверх, любезная. Руки вверх, пожалуйста. Руки вверх, два кофе (нем.).

Нет, спасибо (нем.).

Александр Фредро (1793–1876) — польский драматург.

Начало стихотворения Адама Мицкевича «Редут Ордона».

Мой муж на фронте (нем.).

Профессия? (нем.)

Учитель (нем.).

Смерть (нем.).

Муниципальный чиновник, глава района.

«У оленя» (нем.).

Море, на море судно (иврит) — первые слова в учебнике для иммигрантов.

Новые репатрианты (иврит).

В еврейской традиции поминальную молитву — кадиш — читают только при наличии десяти взрослых мужчин (миньяна).