© Д. Алавидзе, текст, 2018

© Р. Шафир, иллюстрации, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

У художника Питера Брейгеля есть картина «Падение Икара». Миф об Икаре известен абсолютно всем, поэтому, даже если не знать, как эта картина выглядит, то и не беда, вполне можно догадаться. Можно предположить, что на ней, вероятно, Икар на искусственных крыльях из перьев и воска падает с неба. Дерзкий герой, который бросил вызов богам и, опьяненный полетом, взлетел слишком высоко к солнцу, был жестоко наказан, испортил крылья, упал на землю и разбился.

Черта с два!

На картине изображен дивный брейгелевский нидерландский пейзаж, пахарь идет за сохой, и лемех сохи, врезаясь в землю, делит ее на четкие полосы. Пастух следит за стадом овец, устало опершись на посох, на берегу рыбак сосредоточенно закидывает сеть. В море, покрытое белыми гребешками волн, выходят корабли, а ветер надувает их паруса. Высоко в небо поднимаются скалистые горы. А вдали раскинулись города. Садится солнце. Оно отражается в зеленоватых водах моря.

Икара нигде нет.

Если долго и внимательно вглядываться, то можно заметить, что в правом нижнем углу, у самого берега, видны торчащие из воды ноги, а рядом плавают остатки птичьих перьев. Их, вообще говоря, очень легко пропустить, потому что Брейгель специально написал их так, чтобы они сливались с белесыми барашками волн.

Да, собственно, работяги на картине их и не замечают. Все занимаются своими делами.

Это одно из самых остроумных произведений искусства. Разные искусствоведы объясняют эту картину по-разному. В основном, конечно, подчеркивают трудолюбие народа Нидерландов и осуждение безумной гордыни тех, кто «слишком высоко взлетел».

Но мне нравится думать, что идея здесь в том, что, какие бы события ни происходили в мире, какие бы эпические катаклизмы ни случались, какие бы ни творились чудеса, люди продолжают жить своей жизнью, сосредотачиваться на своих маленьких делах, зависеть от своих собственных маленьких обстоятельств, и это самое главное.

Они смешные, трогательные, злые, открытые, завистливые, наивные, работящие, любящие, да всякие. Где бы то ни было, жизнь идет, и мы ее живем. На этой неизменности бытия и держится мир.

Порой все самое интересное случается в совершенно обычных, повседневных обстоятельствах и декорациях. Случайные встречи, мимолетные знакомства, неожиданные беседы.

Я пишу колонку в журнал «National Geographic Traveler». Совершенно нагло и без малейших угрызений совести я украла у Брейгеля его чудесную идею. Его картина «Падение Икара», несмотря на название, вовсе не про падение и не про Икара, а про жизнь и про людей.

Вот и моя колонка имеет очень мало отношения к национальной географии. Она тоже в общем-то про жизнь, про людей и про то, как важно в путешествии не уходить с головой в томик Миклухо-Маклая (ну хорошо, в путеводитель «LonelyPlanet», кому что), не учить наизусть, в каком году Марк Агриппа построил первый римский Пантеон (хотя это тоже очень полезно), а поднять голову и постараться не пропустить то, чем живут его (Марка Агриппы) потомки и сограждане. Как любят, во что верят, чем вдохновляются, в какие переделки попадают. Все эти мимолетные столкновения и складываются в одно общее впечатление от места.

Я записываю истории по дороге. Поэтому талантливейшая художница Регина Шафир, иллюстрирующая все мои статьи, придумала этому всему название «Подорожник».

Огромное ей за это спасибо!

В популярной химии есть такой опыт: перекись водорода смешивают с йодистым калием. При этом очень эффектно выделяется кислород, и можно просто смотреть, как это все дымит, можно что-нибудь поджечь, а если добавить в смесь моющего средства для посуды, повалит густая пена. Со стороны выглядит завораживающе: две абсолютно ничем не примечательные субстанции наливаются в стакан, а оттуда – йииихааа – на тебя выпрыгивают кубометры чего-то совершенно неожиданного.

Точно так же можно описать все лучшее, что происходило в моей жизни. Когда в самых непримечательных обстоятельствах в самом обычном городе встречаются обычные люди… то иногда из этого рождаются лучшие разговоры, самые интересные идеи, самые безумные поступки, бурлящие потоки практически осязаемой энергии.

В Нью-Йорк я приезжаю каждую зиму. У меня там живет часть семьи, с которой я отмечаю праздники, друзья, которые устраивают лучшие рождественские вечеринки, я хожу на выставки в MoMA, катаюсь на коньках в Брайант-парке, слушаю джаз в Dizzy club, а также немножечко нелегально посещаю все спектакли «Метрополитен-опера» по студенческому билету своей сестры, студентки Университета Колумбии. Нью-Йорк – это город, который может предложить все что угодно любому самому избалованному туристу. Это столица моды, гастрономии, музыки, клубная, экономическая, литературная, джазовая, да какая угодно столица.

Но иногда все самое интересное происходит совершенно на пустом месте.

Однажды я ехала к себе домой в Гарлем с «Турандот». Полночь, в метро дым коромыслом. Экспресса долго не было, на платформе на локальную ветку метро собралась толпа разномастного народа: подростки, нарядные граждане из театров, обычные люди с поздней работы. Никто не обращал ни на кого внимания. По платформе телепался паренек самого неприятного возраста и что-то сам себе напевал. Вообще в Нью-Йорке люди много поют для своего удовольствия, на улице, в метро. Я даже смотрительницу в Метрополитен-музее видела, которая читала какой-то рэп себе под нос. А уж у нас в Гарлеме такое сплошь и рядом. Вообще никого не удивишь.

Другое дело, что для этого требуется особый драйв, тут вам не Большой зал Консерватории имени Чайковского, просто создавать музыку недостаточно. Тут нужно уметь людей собой заразить, передать им свой ритм, свою волну, зажечь своим огнем, втянуть в свою крейзу. Я лично считаю, что тем, кому подвластна толпа в нью-йоркском метро, не страшен и Карнеги-холл.

А у этого паренька совсем не получалось. Вообще, если честно, он по всем объективным показателям вряд ли пользовался огромной популярностью. Уже в этом возрасте у него было совершенно лишнее пузо, щеки такие серьезные, какие-то лузерские серые спущенные треники, непонятного вида толстовка с капюшоном, полиэтиленовый пакетик в руках. Полиэтиленовый! Пакетик! Все какое-то несуразное. И почему-то огромный желтый шарф. И самое главное, голоса-то нет. Ну вот нисколечко. Мне даже как-то стало его жалко.

А вот ему на мою жалость было глубоко наплевать, поэтому он продолжал напевать. Мы всей толпой вошли в вагон, заняли свои места и поехали. И паренек разошелся, он вдруг во весь голос запел: «We are building it up to break it back down» – это из песни Linkin Park «Burn it down».

Пассажиры поездов в Гарлем – ребята закаленные, и не к такому привыкли. Поэтому никто даже внимания не обратил. Мне как-то стало обидно. Человеку, может, лет пятнадцать. Старается, хочет выделиться – тинейджер же, ищет себя, ищет поддержки. Но народ сидел совершенно равнодушно и ничем не выдавал ни раздражения, ни удовольствия.

И вдруг сидящий в том же вагоне парень (ослепительный, ослепительнейший мышцатый красавец, аж голова закружилась) в какой-то очень удачный момент крайне смачно на весь вагон ввернул «yeah, c’mon» и ногой начал отстукивать ритм. Именно с той самой харизмой, которой недоставало солисту, с харизмой, которой достаточно, чтобы повести за собой толпу. Толпа встрепенулась и уставилась на красавца. Кто-то начал улыбаться.

Компания девчонок напротив принялась раскачиваться, пуская волну, как на настоящем рок-концерте. Кто-то сзади стал отстукивать ритм ногами, хлопать в такт. Паренек, видя такую поддержку, запел с удвоенной силой. Куда девалась вся его несуразность? Там в песне есть момент, где солист переходит на рэп. Так вот, парнишка совершенно самозабвенно прокричал его на весь вагон, светясь от счастья. Стоящие рядом девчонки начали изображать подтанцовку.

Последний куплет пели всем вагоном. Если бы у меня была гитара, то я бы разбила ее об пол. Когда парень допел до конца, как раз была его остановка, мы все устроили ему овацию. Кто-то оглушительно засвистел.

Он раскланялся и вышел. Ну то есть в вагон он зашел несуразным тинейджером, а вышел суперзвездой, только что пережившей главную минуту славы.

А все немедленно занялись своими делами: уткнулись в киндлы, в телефоны, в газеты, отвернулись к окну. Как будто ничего не случилось. Я ехала еще две остановки и смотрела на них: на ослепительного красавца, который все это начал, на толпу, которая с таким удовольствием его поддержала. Обычная толпа в обычном метро. Какой… ну какой химией объяснить то, что тут только что произошло?

Меня часто обвиняют в любви к попсе и банальности. А любить Нью-Йорк – это банально и попсово. Поэтому скажу так:

Гарлем (промежуток от Коламбуса до 145-й улицы), я люблю тебя!

Когда я собиралась в Нью-Йорк, я и не представляла себе, что будет так холодно, поэтому не взяла с собой приличной теплой одежды. Пришлось стащить у сестры вязаную шапку, похожую на гигантский голубой презерватив, ну и, конечно, павловопосадский расписной платок на шею. Нарядилась вот так да и вышла в январские вихриснежныекрутя. Хотя должна сказать: так как жила я в Гарлеме, мы с моим голубым презервативом и платком в розочку оказались не самые там оригинальные.

Я ехала в метро из Центрального Гарлема на Коламбус. В метро зашла женщина с коляской, в которой визжало аж трое детей. У меня у самой есть очень энергичный мальчик, поэтому я всегда сочувствую матерям, которые не могут унять своих детей в общественных местах. Мальчики в коляске орали, разбрасывали миндаль и крекеры в сидящих вокруг, пытались вылезти из коляски, дрались. В конце концов мамаша устала их успокаивать и обессиленно расплакалась.

Я сидела напротив, максимально по-доброму ей улыбалась и думала про себя: «Пусть только попробует кто сделать ей замечание, вот только пусть хоть какая-нибудь сволочь встанет и попробует хоть что-то сказать. Я в хорошем настроении, поэтому, если надо, поворочу за нее реки вспять. Не стоит со мной связываться, когда я в хорошем настроении».

Через весь вагон к нам направился какой-то решительный парень с огромнейшим рюкзаком. Я мысленно построила войска и приготовилась к отражению любого нападения. Поравнявшись с нами, он нырнул в рюкзак, достал оттуда детскую книжку, присел на корточки и начал дурачиться, показывать детям картинки и весело разыгрывать сценки разными голосами.

Дети успокоились, заулыбались, а мамаша опять расплакалась, уже от радости. И весь вагон вздохнул спокойно. Когда она выходила на 125-й улице, парень отдал ей книжку с картинками: «Возьмите, мне больше не нужно». И подсел ко мне.

Я была ужасно рада, что все мирно закончилось, поблагодарила его и спросила, как его зовут.

– А тебе-то какое дело?

Мне захотелось фантазийно соврать, поэтому я ответила:

– Я писательница, вставлю этот эпизод куда-нибудь.

Он с интересом оглядел голубой презерватив у меня на голове и платок в розочку.

– Меня зовут Джордж. Меня в Рождество бросила девушка. Я специально купил ее дочке книжку с картинками, и, вот видишь, не пригодилось… Она даже не пришла ко мне. Я так и сидел как дурак один. Один! В Рождество! Всегда один! Надеялся, мы втроем посидим, как семья. Так люблю ее. И девочку тоже. Так люблю. А теперь что мне осталось? Поеду вот из Нью-Йорка, не могу пока здесь. Все болит, все напоминает. Напиши про меня. Пусть в этом году мне повезет.

Вот пишу. Джордж, бро. Повезет! Верь мне, я знаю. Обязательно повезет! Не может не.

В один из приездов в Нью-Йорк мы с друзьями пошли в джаз-клуб. Это было какое-то событие века. Какой-то необычайно известный джазовый музыкант отмечал какой-то юбилей на сцене и пригласил каких-то тоже, видимо, известных музыкантов поиграть какую-то всем известную музыку в очень известном всем нью-йоркским любителям джаза клубе.

Не то чтобы я не люблю джаз. Как раз наоборот. Очень люблю. А джаз-клубы – это такие места, где музыки всегда гораздо больше, чем нот. Там между нотами есть еще сиюминутное переживание, классический новоорлеанский задор, свободные импровизации пианистов, лихой кураж вокалисток. Музыканты все-таки самые счастливые люди на свете. Это они подчиняют себе музыку, тогда как во всем остальном мире – наоборот.

Джон Коувенховен, автор книг об истории Нью-Йорка и американского искусства, писал: «Сама архитектура небоскребов полностью повторяет спонтанно-чувственную и в тоже время строгую по форме созидательную атмосферу джаза. Не случайно время постройки первых „высоток“ и время расцвета джаза в Нью-Йорке хронологически совпадают…»

По данным ассоциации музыкантов Нью-Йорка, в городе сто пятьдесят тысяч музыкантов, из которых больше двух десятков тысяч – джазовые. Сейчас джаз можно послушать в самом респектабельном кафе «Карлайл», где каждый понедельник на кларнете играет Вуди Аллен в составе группы The Eddy David New Orleans Jazz Band, можно зайти в самые популярные Blue Note или Village Vanguard, ну или в любой из сотни других джаз-клубов Нью-Йорка.

Сейчас в Гарлеме в районе западной 129-й улицы стоит музей истории гарлемского джаза.

Так что джаз я очень люблю. Просто в этот раз мы пошли туда не по велению сердца, не для того, чтобы удовлетворить внутреннюю потребность, – нас вела директива снаружи. Весь Манхэттен был там, и мы с компанией не могли позволить, чтобы вечеринка прошла без нас. Кто играет? Да, в общем, какая в этом случае разница.

Мы пришли в забитое под завязку заведение, отстояли в очереди полтора часа, чуть было не ушли, и вот наконец нас посадили за столик. Я, разумеется, в первую очередь начала глазеть на публику. И тут… Мама дорогая! За соседним столом сидела великая оперная дива Рене Флеминг, примадонна, поющая на лучших оперных сценах мира. Я только вчера видела ее в «Веселой вдове» в «Метрополитен-опера», а тут она собственной персоной. Совсем одна!

Начался концерт. Рене Флеминг сидит, подтанцовывает, подпевает, пьет коктейль. Мне нехорошо. Отчетливо давит на позвоночник осознание того, что надо что-то сделать. Подойти сказать: «Вы самая лучшая Русалочка в мире. А также Лауретта, а еще вот вчера во «Вдове» вы были великолепны! Браво!»

Да вроде невежливо. Человеку хорошо, а тут я мешать буду. Предложить купить ей шампанского? Как-то глупо. Попросить селфи с ней? Да ну, никогда.

Ну почему же публика не реагирует? Какой-то хипстер горлопанит на сцене, кому он нужен, когда тут Рене? Неужели все осознают, но просто стесняются?

Тут, пока я колебалась, к ее столику подошел симпатичный мужчина. Ну наконец-то! Хоть один не вытерпел. Пусть оплатит ей счет, попросит автограф и за нас всех, нерешительных идиотов, скажет, что она великая дива.

– Я вас уже не первый раз тут вижу, вы любите джаз? – спросил мужчина.

– Очень! Я так боялась не попасть на юбилей <имя человека, который был на сцене в это время, и которое я не то что забыла, а просто и не знала никогда>. Когда я первый раз услышала эту песню двадцать лет назад, они пели ее совсем по-другому. Это была их первая пластинка, которую я купила.

– Надо же, я не думал, что кто-то, кроме меня, обратит внимание, что второй куплет они изменили. Лихо они тут обработали вот этот кусок, согласен. У вас тонкий слух, вы что – тоже занимаетесь музыкой?

– Немного, – скромно улыбнулась ему Рене Флеминг.

Мне кажется, что эта история – она про все сразу. Про то, что в музыке нет границ и делений. Композитор Россини говорил: «Все жанры хороши, кроме скучного». Эта история про настоящую джазовую импровизацию, про спонтанность, про талант, открытый миру, ну и самое главное – про единственное место в мире, где такое вообще возможно, – про город Нью-Йорк.

У меня сложные отношения с китайским искусством. C третьего курса муж заставляет меня прочитать Сунь Цзы «Искусство войны», а также периодически истязает Джетом Ли и прочим летающим шаолинем. Моя лучшая подруга – истый фанат Вонга Кар-Вая. Когда-то, лет десять назад, я решила ознакомиться, что за Кар-Вай такой, и для первого раза выбрала самое, на мой взгляд, красивое и романтичное название – «Счастливы вместе», как раз для приятного семейного вечера. Открывался фильм сценой гомосексуального изнасилования в общежитии для нелегальных иммигрантов на границе Аргентины и Парагвая.

Но вот классические пейзанские картинки китайской жизни меня совершенно завораживают. Я люблю романы нобелевской лауреатки Перл Бак про крестьян, выращивающих рис, я люблю классический «Сон в красном тереме», все вот эти восточные сказки и легенды, где логика и здравый смысл принесены в жертву образности, символизму, распевной обреченности и неспешной простоте.

Ну или вот китайский классик Шэнь Цунвень, написавший наивную сказку про девочку с изумрудными глазами Цуй-Цуй, которая сидит на берегу реки Тоцзян и ждет сладкоголосого любимого, который все никак не идет.

Поэтому в свободные три дня в Китае я решила поехать в высокогорную провинцию Хунань. На родину Шэня Цунвеня, в самый красивый старинный китайский город Фенхуан. Из города Чжанцзянцзе до Фенхуана нужно ехать горными серпантинами пять часов. Вдоль залитых водой рисовых террас, на которых уже на рассвете, в семь утра, кто-то что-то мотыжил, выгуливал волов с огромными рогами (я вот сейчас специально погуглила про волов – они!). Удивительное зрелище, больше похожее на мосфильмовскую декорацию. Абсолютно нетронутый цивилизацией уголок. И в нем затерялся старинный городишко на реке, по которой вдоль разваливающихся домов на сваях и древних пагод плавают деревянные рыбацкие лодки.

Это совершенно удивительное чувство – гулять по городу пешком среди людей, которые не понимают ни слова из того, что ты говоришь, и смотрят на тебя, как на несчастного, которого терзают бесы. И в ответ издают звуки, которых не понимаешь ты. Когда незнакомые иероглифы осуждающе хихикают, глядя на тебя с витрин вокруг: «А, хотел привычного английского языка? Хотя бы каких-нибудь табличек „оpen, stop, restaurant, we accept credit-cards“? („Открыто, стоп, ресторан, мы принимаем кредитные карты“.) Гыгыгы, ну-ну, ориентируйся теперь по запахам, дурачина».

А ты, словно странный дикарь, заброшенный в другой мир, пытаешься жестами и глупыми улыбками убедить всех вокруг, что пришел с добром. У меня на телефоне есть приложение, которое понимает китайскую речь и умеет произносить по-китайски то, чего я от него требую, но на мою беду (ну или на мое счастье, такой вот парадокс) в этом городе совершенно отвратительная мобильная связь и, соответственно, нет Интернета. Кроме того, ворота Старого города открыты только для пешеходов. То есть упорядоченное дорожное движение, которое хоть как-то может помочь в освоении пространства, тоже отсутствует. И вот, когда рухнули все опоры, поддерживающие твое существование в обычном мире, – язык, навигация, современная организация пространства, понятные образы на улицах – вдруг, в этой абсолютной потерянности, открывается невероятная свобода. Ты становишься настоящим исследователем. Все планы рухнули, ничто вокруг тебе помочь не может, поэтому ты рад любому результату. Приехал вроде как туристом, но, сам того не ожидая, открыл внеземную цивилизацию.

Центр города – это лабиринт старинных улочек, мощенных камнем, неаккуратно громоздящиеся друг на друга деревянные домишки с покатыми черепичными крышами; щедро наброшенные на провода и причудливо свисающие как будто бы с неба китайские красные зонтики. Через весь город протекает мутная зеленая река, по которой туда-сюда снуют узкие китайские лодки. И люди до сих пор ходят с корзинами за спиной. Старые женщины Мяо в традиционных черных головных уборах, стирающие белье прямо в реке, мужчины с корзинными коромыслами, дети, играющие в какие-то причудливые казаки-разбойники.

Таксист, который привез меня в Фенхуан, по-английски разговаривал очень плохо, поэтому донес до меня только одну, но самую важную информацию: в городе всего одно кафе, где варят нормальный несладкий кофе. В нем рано или поздно оказываются все европейцы, приехавшие сегодня в город. Когда я его нашла, то засела там отдохнуть, и уже через пять минут ко мне присоединился дизайнер из Амстердама Томми, который по окончании университета решил следовать за своей страстью. В то время это были восточные философии и азиатская красота. Он приехал в Гуйлинь и открыл свою студию. И теперь довольно успешный бизнесмен. Естественно, я вцепилась в него мертвой хваткой. Все-таки двухметровый блондин голландец, которого легко локализовать в толпе китайцев и который прекрасно говорит на мандарине, – это лучшее, что может случиться с тобой в этой глуши. В этот день судьба забросила в Фенхуан только двух англоговорящих туристов – меня и Томми.

Вместе мы зашли в дом Шэня Цунвеня, побродили по старым дворикам, поскакали по камням через реку. Томми научил меня мыть посуду только что заваренным чаем. Традиция такая, ну и из соображений гигиены. Я вспомнила, что видела, как местные моют посуду прямо в реке, поэтому согласилась, что традиция эта очень нужная и полезная.

Проходя мимо сувенирной лавки, мы увидели магнитик в виде белой китайской вазы, расписанной синими узорами. Втроем с китайским продавцом мы составляли все звенья преступной гжельской цепи. У китайцев идею расписывать фарфор синей кобальтовой глазурью украли голландцы, так родился делфтский фарфор. А уж у них это украли и выдали за свое русские во главе с Петром Алексеевичем; так гжельская керамика стала бело-синей. И вот наконец настал тот исторический момент, когда русский и голландец, стоя перед витриной китайского магазина, таки устыдились содеянного и сполна расплатились за кусок дешевой пластмасски, имитирующей культурно-значимый для всех трех наций бело-синий фарфор. Пятнадцать, между прочим, юаней.

Мы сели в уличную забегаловку поесть. Я попросила Томми заказать мне какой-нибудь нестрашной еды. Нам принесли пельменей из свинины.

Мы сидели и обсуждали Петра Первого и эту хохму про гжель.

– Мне кажется, мы не очень сильно тогда подорвали китайскую экономику, раскрашивая тарелки синими узорами. Все равно их никто не покупает. Какова доля всей этой посуды в национальном обороте? Мизер. Вот если бы кто-нибудь украл у китайцев пельмени… – Он сделал широкий жест в сторону моей тарелки. – Пельмени – это другое дело. Посмотри, каждый второй тут ест пельмени. Как странно, что никто не украл идею пельменей у китайцев.

– Действительно. Очень странно, – немедленно и очень правдоподобно согласилась я.

Мы запили это дело чаем с имбирными карамельками. Имбирные карамельки – местный специалитет, их тут вручную делают на каждом углу.

В классическом даосизме у человеческой души есть две ипостаси – «хунь» и «по». Так вот город Фенхуан вывел мой, извиняюсь, хунь и мое по на совершенно новый уровень. Это волшебный край настоящего древнекитайского очарования. Как и много веков назад, через него течет река Тоцзян, в которой утром женщины моют овощи и посуду, стирают белье. Вдоль реки стоят старинные домики на бамбуковых сваях. Вечером, когда ее окутывают сумерки, жители зажигают красные бумажные фонари, свисающие с крыш, и сквозь таинственный туман река расцвечивается миллионом красных огней. Как крыло огненного Феникса, который до сих пор охраняет традиции и древние сказки своего города.

Неудивительно, что такому городу достались такие певцы красоты, как Шэнь Цунвень и я. Уж кто-кто, а мы-то в этом кое-что понимаем.

Когда я только начинала учить итальянский язык, мне дали лучший совет – приставать ко всем подряд на улицах Италии. Увидел прохожего – не зевай, атакуй. Спроси: «Сколько времени?» или «Как пройти в галерею Уффици?», «Между прочим, Давид-то у вас тут на площади ненастоящий, а? каково?», «Вы не знаете, где тут подают самую вкусную риболлиту?», «А, между прочим, знаете ли вы, что помидоры завезли испанские конкистадоры из Америки в Италию, а вовсе не наоборот?» (до этого, слава богу, так ни разу и не дошло). Но вообще, все именно так и работает – там с соседом словом перекинешься, здесь схохмишь, на рынке с зеленщиком поругаешься, в очереди с кем-нибудь языками зацепишься, вечером за местную футбольную команду поболеешь. Так, глядишь, и наберется словарный запас.

Поэтому, когда я приехала первый раз во Флоренцию, то, чтобы познакомиться как можно с большим количеством соседей, сняла квартиру в самом обычном доме. Ну как, в самом обычном… недалеко от площади Синьории, на виа дель Ангиллара. Каждый вечер я открывала ключом тяжеленную дверь в средневековый дом, тянула на себя чугунную ручку и поднималась по узкой винтовой лестнице на последний этаж. Мне с него открывались потрясающие виды на терракотовые черепичные крыши города, и каждое утро меня будила кампанила Джотто, колокольня собора Санта-Мария-дель-Фьоре. А буквально в двух шагах стоит церковь Санта-Кроче, где похоронены Галилео Галилей, Россини, Микеланджело, Макиавелли, а также польский композитор, автор самого знаменитого полонеза, Михаил Огинский.

Ни в одном путеводителе по церкви Санта-Кроче нет упоминания, что там находится кенотаф Энрико Ферми. Микеланджело есть, Россини есть, Макиавелли, Галилей, Уго Фосколо. А вот Энрико Ферми, нобелевский лауреат по физике, нигде не упомянут. Совсем стыд потеряли! Как бы вы сейчас получали радиоактивные трансурановые изотопы, дурачье неблагодарное, без Энрико Ферми?

Каждый вечер я ходила ужинать в трактир напротив театра Верди (на самом деле, подслушивать разговоры, конечно). И каждый вечер туда заходил мой сосед, синьор Ломбарди, мужчина невероятной харизмы. Толстый, потный, бородатый, с длинными кудрями цвета перец-соль, в белой льняной рубашке и с огромным крестом на волосатом пузе. Заходил, улыбался, как Паваротти, широко раскидывал руки и на весь ресторан тяжелым басом кричал хозяину ресторана: «Ciao Fabrizio». Потом подсаживался к нему, заказывал бокал красного и тарелку каких-то сухарей. При этом невероятным оперным голосом травил байки, широко улыбался девушкам за соседними столиками и заигрывал со всеми детьми в помещении.

В итальянском языке есть слово allegria. Это готовность радоваться жизни, получать удовольствие. Удивительно заразная веселость, от которой теплеет мир. Человек без «аллегрии» – это человек без души, тяжелый человек. Это самое лучшее знание, которое подарили мне соседи в нагрузку к итальянскому языку.

Однажды мое платье свалилось с сушилки за окном и улетело на соседний балкон. Естественно, мне ничего не оставалось делать, как идти к Ломбарди его вызволять.

Я вот что подумала. На этой улице начинается действие романа «Муки и радости» Ирвинга Стоуна. Начинается с того, как из своего дома на виа дель Ангиллара выходит тринадцатилетний подросток Микеланджело Буанаротти и идет устраиваться в мастерскую к Доменико Гирландайо в ученики. Все-таки есть некоторое кощунство в том, что именно по этой улице я бегаю к соседям вызволять свои тряпки.

Ломбарди рассказал мне свою любимую городскую легенду и показал вещественное доказательство. На стене палаццо Веккьо прямо за скульптурой «Геркулес и Какус» в древнем камне вырезано лицо мужчины. Все флорентийцы верят, что это работа самого Микеланджело, который во время разговора с неприятным типом (из тех, что пристают к вам на улице с идиотскими вопросами про помидоры), заведя руки за спину, от раздражения ножичком выцарапал в стене лицо собеседника. С тех пор там и осталось это самое, наверное, удивительное граффити в мире. Его так и называют – «Importuno» (назойливый приставала). Неудивительно, что я сразу почувствовала симпатию к этой картинке.

После этого мы с Ломбарди сели в ближайший трактир, и я спросила его, чего бы мне съесть такого, чтобы стать настоящей флорентийкой.

– Конечно же, триппы!

Вообще-то я никогда не пробовала требухи (а триппа как раз и есть блюдо из коровьих желудков с овощами в тосканском вине), поэтому с сомнением переспросила, стоит ли начинать.

– Даже не сомневайся, это блюдо богов, – расплылся в улыбке Ломбарди.

Боже, какая невероятная гадость! На это даже смотреть невозможно!

Я перевела взгляд на сияющего Ломбарди.

– Ну как? Правда, вкуснятина?

Будь ты тысячу раз проклято, хорошее воспитание! Никогда я не поставлю человека, который целый день так со мной нянчился, в неудобное положение.

Я немедленно засияла ему в ответ, уверила его, что это самое вкусное блюдо, которое я когда-либо ела. Полная кастрюлька триппы! Святые угодники, отцы-благодетели, это моя вам жертва за те самые прекрасные дни изучения итальянского языка на улицах Флоренции!

Каждый вечер во Флоренции мы ходим за пиццей. Лично я еще хожу за артишоками, салатом с моцареллой и поговорить по-итальянски. Место замечательное. Огромная открытая дровяная печь в виде головы Вулкана, а вокруг снуют пиццайоло, которые мастерски вращают тесто, жонглируют помидорами и сажают пиццу в печь. Регулируют высоту пламени, определяют температуру рукой, дают всем полюбоваться на настоящее кулинарное шоу.

Так вот каждый раз, когда мы входим, хозяин, синьор Роберто, счастливо раскидывает руки и громогласно приветствует нас:

– Петруччо! Буона сера! Иль таволо мильоре пер иль мио амико амато! Коме семпре? Пицца «Маргарита»? (Петруччо, добрый вечер! Лучший столик моему любимому другу! Тебе как всегда? Пиццу «Маргарита»?)

Это все хорошо, это самое обычное настоящее итальянское радушие и гостеприимство. Интересно в этом то, что Петруччо – это мой сын, и ему три года. Маленькая козявка в панамке на фоне добродушного осанистого великана Роберто. Но выглядит все так, будто встретились два лучших приятеля.

Они здороваются за руку, хозяин подводит Петруччо к столику, отодвигает стул, помогает усесться, дает меню, наливает воды. Потом наклоняется к нему и тихо спрашивает:

– Я прошу прощения, а вот эти, – он одними глазами показывает в нашу сторону, – они с тобой?

В корпоративном мире это называется стратегические продажи. Роберто – настоящий профессионал. Он много лет изучал свою аудиторию. Поэтому, когда в его заведение вошла компания гостей, он безошибочно вычислил, кто есть кто. Кто здесь главный decision maker (то есть принимает основные решения), а кто – сопровождающий персонал. Провел грамотный таргетинг, кастомизировал маркетинг соответственно, сосредоточил продажную деятельность вокруг председателя совета директоров, убедился в полном customer satisfaction (в том, что клиент доволен). Безупречная работа!

Удивительно, но Флоренция прекрасна с детьми. Вернее, не так. Флоренция прекрасна. Точка. И к тому же она еще и удивительно удобна, если вы с детьми. Моего сына здесь все называют Джованнино, хотя я вроде бы всем рассказываю, что он – Пьетро, Петруччо. Сначала я думала, что это про национальность. Иванушка из России. А потом догадалась. Giovane – мелкий, малыш. Смешнее всего – на детской площадке. На каруселях катаются Антонио, Чечилия, Витторио и Пьетро. Всем от двух до четырех лет, все джованнини.

Пришлось идти в палаццо Питти с джованнино на руках. Все смотрительницы палаццо сбежались посмотреть на бамбино в музее, бамбино, который интересуется живописью. Мы не стояли ни в одной очереди, нас нигде не задерживали, все нам улыбались и лезли целоваться.

Обычно, когда я хожу по музеям, это выглядит как-то так:

– Вот это Тициан, а вот это Рафаэль, а вот тут, обратите внимание, у нас Тинторетто.

В этот раз пришлось немного сменить тематику.

– А вот, смотри, киса, а вот собачка, а вот тут у нас лошадка.

Какое же это счастье, что на полотнах Высокого Итальянского Возрождения столько собак, львов и лошадей!

Во Флоренции жил сказочник Карло Коллоди, папа Пиноккио. Поэтому под Флоренцией есть парк Пиноккио, а на виа Кондотти до сих пор сохранился магазинчик деревянных игрушек Bartolucci.

Другой сказочник Ганс Христиан Андерсен написал сказку «Бронзовый кабан» про бронзового поросенка Il Porcellino Пьетро Такки на старом рынке.

«Во Флоренции неподалеку от пьяцца дель Грандукка есть переулочек под названием, если не запамятовал, Порта-Росса. Там перед овощным ларьком стоит бронзовый кабан отличной работы. Из пасти струится свежая, чистая вода. А сам он от старости позеленел дочерна, только морда блестит, как полированная».

Кроме него, по всей Флоренции рассажены статуи, горгульи, демоны и знаки. У них, конечно, есть собственные истории (как правило, жутковатые), но придумывать им новые тоже очень занимательно. Мой самый любимый – Маленький дьявол Джамболоньи, который сидит на углу улиц Строцци и Веккьетти.

На пьяцца делла Республика работает яркая карусель, а рядом – кафе Gilli c самым вкусным в городе бабушкиным тортом (torta della nonna).

И даже настоящее мороженое тоже изобрели во Флоренции. Флорентийский архитектор Бернардо Буонталенти придумал мороженое на основе молока, яичного желтка, меда, вина и специй. До этого мороженое было только из дробленого льда с фруктами.

Так вот. Возвращаясь в пиццерию. Петруччо очень любит пиццу, поэтому расчувствовался, нарисовал подарок Большому Роберто. На листке бумаги – странные фигуры с бидонами на головах за рулем межгалактического корабля. Хозяин аж покраснел от восторга.

– Боже, какая красота! Мне никто никогда не делал таких подарков, я так растроган. Янина, мальчики, все сюда! Папа, зачем вы там сидите, когда здесь такая красота! Вы только посмотрите, что мне подарили. Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? Ты видел? А ты? Кто-нибудь видел когда-нибудь такое изящество? Лично я – нет. Повешу на стенку рядом с кассой.

И ведь повесил! В рамочке над кассой. Как будто это как минимум «Весна» Боттичелли. Мы заглядывали перекусить там в течение трех недель, и все три недели эта картина висела рядом с кассой. Я уверена, она и сейчас там висит.

Так вот это вот, коллеги, уже, конечно, никакие не стратегические продажи.

Это подлинная доброта, любовь к миру и людям, искренность, простодушие, сердечность и гордость за свое дело. Не учат такому на корпоративных тренингах. А зря.

Я шла из магазина по виа дель Ангиллара домой. Догнала еле живого, почти прозрачного старика. Он с трудом передвигал ноги, руками держался за стену, тяжело дышал. Иногда останавливался, чтобы носовым платком стереть пот со лба. Тяжелые морщины, страдание на лице. Библейский Мафусаил.

Очевидно, на июльском флорентийском пекле ему стало плохо. Еще бы, такой жар от этих камней. Надо сказать, что, несмотря на возраст, одет он был очень стильно – яркие хлопковые шорты, белая льняная рубашка, голубой шейный платок.

Тут он громко охнул. Я, честно говоря, испугалась. А ну как помрет на этой жаре!

– Давайте я вам помогу. Мне несложно. Помочь вам дойти до дома?

– Я где-то тут оставил свой мопед, – неожиданно сказал он.

– Мопед? Вы в своем уме? Я закажу вам такси? С кондиционером как хорошо сейчас проехаться. А?

– И на кого я здесь оставлю мопед?

Опять этот мопед. Везет мне на сумасшедших.

– Ну зачем так рисковать? Может быть, мы позвоним вашим родственникам, они приедут и заберут?

Он оглядел меня с ног до головы.

– Помоги мне дойти до стоянки. Это где-то здесь, за углом. – Он трясущейся рукой показал во все стороны сразу – где-то там.

– Конечно.

Я осторожно взяла его под руку, и мы побрели.

Как же тут любят эти скутеры! Я видела на них женщин с сумками из супермаркетов, монаха-францисканца, видела, как кто-то на мопеде перевозит огромное стекло, просто держа его в руках.

Мимо прошла неописуемой красоты юная девушка в рваных джинсах, полупрозрачной майке и в кедах. Она улыбнулась нам обворожительной улыбкой, игриво встряхнула черными кудрями и перебежала на другую сторону дороги.

Мы оба застыли на месте, провожая ее взглядом.

– Я недавно читал газету, – нарушил молчание дедушка, когда мы очнулись и двинулись дальше.

– Неужели?

– Да. – Он сделал вид, что не заметил моего сарказма. – Там была шокирующая статистика. Оказывается, более двух миллионов итальянцев страдают импотенцией. – Он закатил глаза: – Мамма мия!

– Да, ужасно, – согласилась я.

А он продолжал:

– И что самое главное – предлагают единственное эффективное средство – почаще слушать музыку. Каково?

– Ну так, может быть, помогает?

– Откуда мне знать?! – строго оборвал меня старичок. И посмотрел укоризненно.

– Действительно, чего это я. Простите.

Мы шли и шли дальше, сначала в одну сторону, потом вернулись, покружили вокруг одного дома, посидели на ступеньках второго. Я подождала, пока дедушка поговорит с другом, который вышел покурить из какой-то сувенирной лавки. Все это совершенно перестало мне нравиться. Домой он, судя по всему, не спешил. А у меня эти сумки еще, которые с каждой минутой становились все тяжелее и тяжелее. А еще и деда тащить на себе приходилось, нас нестерпимо жег раскаленный воздух, мы вспотели, устали. К тому же старичок так тяжело дышал, что я боялась, что он умрет у меня на руках. Зрелище, конечно, ренессансное, эпическое, трагедийное. Но связываться с полицией мне совершенно не хотелось. Да и мифический мопед куда-то делся. Старикан оглядывал улицу и обеспокоенно опускал голову.

– Нет, видимо, туда, ближе к Дуомо.

– Нам как раз нужно в церковь, – решила сострить я.

– Не рано? Я тебя первый раз вижу. Хочешь воспользоваться моей слабостью?

– В церквях сейчас прохладно, приятная тихая музыка, можно посидеть, почитать, покаяться в грехах.

– Так поэтому и очередь такая. Не пойдем, – твердо заявил он.

Мы шли дальше, сворачивали в переулки, искали нужную парковку, но дед каждый раз говорил:

– Не, все-таки не тут. Пошли дальше.

– Как он хоть выглядит?

– О! Мы его сразу узнаем. Когда я еду, вся улица расступается в восхищении.

– Неужели прям такой красавец?

– Как Моника Беллуччи в лучшие годы. Я так его и зову – Моника.

Через некоторое время старик спросил:

– Ты уже все здесь посмотрела, что хотела?

– Да, вот сегодня была в Палаццо Питти.

– Ну и как?

– Там в каждом зале больше Рафаэлей, чем во всей Северной Америке.

– Это да. Но все на один и тот же сюжет – Мадонны примерно в одинаковых позах.

– Ну это же и понятно. Такое время было, основной заказчик – церковь. Вот если бы вы жили, как Рафаэль…

– Я не хочу жить, как Рафаэль, я хочу умереть, как Рафаэль!

(Рафаэль, как известно, умер непосредственно на своей любовнице Форнарине.)

Мы старательно избегали выхода на площадь Синьории, на которой в это время особенно много туристов.

– Ты уже видела статую Персея на площади?

Я ничего не ответила. Потому что вопрос идиотский. Это самая заметная фигура на лоджии Синьории.

– С меня ваяли. В молодости. Этот, как его…

– Бенвенуто Челлини.

– Во! Скажи, похоже получилось?

– У него в руках голова Медузы, а это с кого?

– О, а вот она похожа на всех моих нечетных жен.

– Нечетных? А сколько у вас их было?

– Почему было? Она и сейчас у меня одна.

Мы ходили и ходили. Говорили в основном о Флоренции и о женщинах. Искали его скутер. Проходя мимо витрины продуктового магазина, он предложил мне купить пачку макарон в виде фаллосов. Я отказалась.

– Очень зря, – расстроился он. – Ты знаешь, что писатель Дэн Браун посчитал пенисы у всех античных статуй на площади? Их там всего двенадцать. Какой еще сувенир тебе так хорошо напомнит о площади Синьории?

Так прошло достаточно много времени.

– Послушайте, ну, может, все-таки уже сядете в такси? Мы ходим по одним и тем же переулкам уже минут сорок… Я бы и рада еще поболтать, но мне надо домой. У меня сумки с едой, которая сейчас уже совсем на жаре протухнет.

– Да это здесь, вот мой славный дружище! – Старик любовно оглядел ближайший мопед, одновременно надевая шлем и садясь за руль. – Столько всего прожито вместе.

– Так нечестно! Мы были здесь уже два раза, вы сказали, это не ваш.

Он хулигански улыбнулся.

– Когда бы я еще прогулялся с красивой девушкой по центру города? Ciao, bella! (Пока, красавица!)

Вот ведь каналья! Резко встряхнул гривой, сел на Монику Белуччи, сбросил с себя триста тонн лишнего груза, расправил крылья и полетел.

В Модену я приехала глубокой ночью, а с утра прямо на рассвете пошла в церковь, в главный кафедральный собор города на католическую службу. Модена славится тем, что тут производят автомобили «Феррари» и бальзамический уксус, но мне было важно в первую очередь прийти именно сюда. Этот совершенно обычный деревенский собор на главной площади, образец романской архитектуры, посвященный покровителю города святому Геминианусу. Высокий неф, барельефы, колонны с античными львами, круглое резное окно-роза, крипты, фигуры мрачных евангелистов.

Все как обычно. Все как я люблю. Но еще храм известен тем, что когда-то здесь маленьким мальчиком пел в хоре Лучано Паваротти.

Большинству моих друзей известно, что его я считаю одним из самых главных мужчин своей жизни. Маэстро об этом никогда не знал, но мы с ним прожили долгую и счастливую совместную жизнь. В самые трудные минуты он поддерживал меня арией Каварадосси из «Тоски»; очень редкая моя депрессия способна пережить двукратное прослушивание неаполитанской тарантеллы «Funiculi-funicula». Невероятных усилий мне стоит усидеть на месте сейчас, когда я думаю об этой песенке.

У меня огромная коллекция его записей, полноценные спектакли, старые интервью, биографии, множество фотографий, постеры. Я даже как-то мечтала написать сценарий фильма о нем, но подлый Рон Ховард, голливудский режиссер блокбастеров, успел раньше меня.

Кроме всего прочего, мне невероятно симпатична эта легкость, с которой он жил, работал, женился, разводился, имел феноменальный успех на сцене, оглушительно проваливался на сцене (сама удивилась, когда узнала), ел, готовил, любил женщин, снимался в низкопробном кино, ругался с критиками, травил байки. Это чисто итальянская широта души, размах, открытость, брызги шампанского, воздушность, простота, беззаботность, грация, мальчишество. Эта аллегрия льется на меня через экран, подхватывает, несет… cметая на своем пути время, расстояние, даже смерть.

Ах!

Нет, ну невозможно же… все-таки немедленно послушайте сейчас «Funiculi-funicula».

Один критик как-то написал про него: «В Паваротти я нахожу замечательное сочетание того, что ему хочется сделать для собственного удовольствия, с тем, что мы хотели бы, чтобы он сделал для нашего».

Один раз у него брала интервью очень красивая журналистка «New York Times» и привела цитату Гарольда Шенберга, по мнению которого голосовые связки Паваротти поцеловал Господь Бог. На что синьор Паваротти, ни минуты не задумываясь, ответил: «Зато вас Господь Бог обцеловал с головы до ног». Olala!

Но однажды маэстро удалось дать мне один самый главный урок в жизни, который, вообще говоря, не имеет никакого отношения к музыке.

Я смотрела запись старого итальянского рождественского шоу. На ней Лучано Паваротти в студии поет дуэтом со своим папой Фернандо католический гимн «Panis Angelicus» на музыку Сезара Франка.

Двое уже очень старых и очень больных мужчин торжественно стоят на сцене. Они одеты во фраки, у них серьезные сосредоточенные лица, иногда в глазах у обоих мелькают едва заметные искры семейной доброй насмешки.

Как только свою фразу начинает петь Лучано, на грешную землю с небес щедро проливается Божья благодать, всем людям в мире прощается по одному греху. Взгляни, Создатель, шум бытия покорился сыну твоему.

Когда вступает Фернандо, хочется немедленно выключить звук. Слушать это невыносимо. Он не попадает ни в одну ноту, не справляется с дыханием, интонацией, он совсем старик, у него просто не хватает силы голоса, – видно, насколько ему тяжело. Сейчас мы уже знаем, что через полгода он умрет.

Вступает опять Лучано, задает отцу тон, чтобы тому было легче. Но добивается обратного эффекта. Ну кому под силу работать на таком фоне? Контраст убивает весь дуэт. Камера подъезжает ближе, видны их лица. Фернандо устал, со лба льется пот, но он старается. Лучано поддерживает отца самым теплым взглядом. Последние звуки. Зал взрывается. «Bravo, bravissimo!» В Италии нет ничего более святого, чем семья. А семья Паваротти родная для всех, поэтому, естественно, ее поддержат все. Это очень трогательный момент.

Фернандо грациозно кланяется с видом победителя. Раскидывает руки навстречу залу.

– Grazie, molto gentile, – благодарит он с довольной улыбкой. – Спасибо, друзья.

Рядом в сторонке стоит Лучано Паваротти. Он говорит:

– Babo, bravo. Bravo signor tenore! Папа, браво. Браво, синьор тенор! – А потом, обращаясь к публике: – Не дал Бог мне его таланта. Даже в молодости я не мог петь, как он.

Я сначала ужаснулась: надо же, какой злой сарказм. Но потом, глядя на светящееся искренней гордостью лицо младшего Паваротти, поняла, что это вовсе не сарказм, не насмешка. И конечно, ни в коем случае не заблуждение. Мне сложно поверить, что у Лучано Паваротти не хватило музыкального слуха понять, насколько плохо спел его отец.

Нет, это была настоящая кристально чистая ложь. Лучано, светясь гордостью за своего «babo», аплодирует и рассказывает, насколько тот превосходит его в мастерстве.

И вот это тот самый момент, когда маленькая местечковая ложь становится большой жизненной правдой. Есть искренность, есть объективная оценка способностей, а есть любовь. И, по большому счету, я – за любовь. Если не для выражения поддержки, любви и семейной преданности, то зачем нам вообще нужны слова?

И вот я в Модене, в этом самом месте, куда семья пекаря Фернандо Паваротти приходила каждое воскресенье. Где молилась об окончании войны, где крестили детей синьора Лучано и отпевали его самого.

На скамеечке сидела женщина с лицом, совершенно обезображенным какой-то болезнью, неровным, покрытым отталкивающими яркими синюшными пятнами. Женщина истово молилась. Мне показалось, что с такой фанатичной одержимостью она может молить Бога только об одном – чтобы тот вернул ей былое здоровье и красоту. Мне стало ее так жалко! По-хорошему, надо было не мешать и сразу уйти, но мне хотелось как-то «зафиксировать» свое там пребывание, поэтому я села на пять минут на соседнюю лавочку послушать певчих. Женщина, видимо, закончила и вышла из своего религиозного экстаза, и так получилось, что мы с ней одновременно поднялись уходить. Проходя мимо плаката с надписью «Сто лет со дня смерти святого Пия X», она указала мне на него пальцем и сказала:

– Это святой праздник, я уверена, что теперь у меня все получится. Я молилась, чтобы у моего сына прошли неприятности на работе.

Я удивилась и, видимо, от большого ума осторожно задала самый нетактичный в такой ситуации вопрос:

– И вы ничего не просите для себя?

Она удивилась и ответила:

– Это и есть для меня.

Все-таки это удивительное свойство материнской души – у нее никогда нет выбора, о чем просить Бога в первую очередь. Но каково совпадение! Два настоящих моденца в разное время совершенно по-разному поведали мне об одном и том же – о том, что важнее семьи нет ничего.

Я так расчувствовалась, что, когда женщина, прощаясь, пожелала мне хорошего дня, отчаянно выпалила:

– Вы тоже, пожалуйста, будьте счастливы. Любым счастьем, которого хотите.

А она улыбнулась, развернулась и вышла.

Мой преподаватель общей физики в институте профессор Кириченко мог объяснить любой феномен с научной точки зрения.

Почему вампиры не отражаются в зеркалах? – Они просто испускают p-поляризованную волну и все время стоят к зеркалу под углом Брюстера.

Он же рассказывал нам, что фокусник Дэвид Копперфильд летает по воздуху в точности так же, как и «Гроб Магомета», магнит из опыта, иллюстрирующего эффект Мейснера. То есть получается, что у фокусника просто пояс из сверхпроводника, а под сценой две катушки с током.

Когда Кириченко становился серьезнее, он величественно говорил, что мы, физики, не имеем права верить во что-то, кроме науки и эксперимента как краеугольного камня эмпирического подхода к знанию.

Наверное, поэтому я не очень суеверный человек. У меня высшее физико-техническое образование, я не верю в приметы, никогда не могу понять, шутит ли собеседник, спрашивая меня, кто я по гороскопу, дома меня всегда ждет любимая черная кошка, я никогда не вижу видений и не стучу по дереву.

Все началось в то утро, когда мы с редактором «National Geographic Traveler» Ольгой Яковиной пошли в Брюсселе в музей художника Рене Магритта. Магический реализм, загадочная поэтика, вероломство образов. Картины Магритта – это всегда какой-то ребус, приглашение к игре. Например, как может называться картина, на которой изображен человек с крыльями и лев, грустящие на мосту? Все просто – она называется «Ностальгия». Ни человеку, который умеет летать, ни льву нечего делать на мосту. Они воплощают тоску тех, кто знает, что настоящая жизнь – это нечто другое.

Или вот что, например, может быть изображено на картине «Каникулы Гегеля»? Полюбопытствуйте сами, это очень занятно.

Мы с удовольствием обошли все три этажа музея, поиграли в магриттовские загадки, накупили открыток и спокойно вышли на Королевскую площадь Брюсселя.

– Ты посмотри, какое магриттовское небо! – вдохновенно восхитилась Яковина и широким жестом указала мне наверх.

– Да, совершенно магриттовское, – согласилась я, пока что внутренне сопротивляясь этой лирике. В тот момент я еще не научилась разбираться, где оно магриттовское, а где – не очень. Обычное голубое небо с белыми облаками.

Но у меня железное правило – я никогда не спорю с главредом. Магриттовское так магриттовское. Мне не жалко.

Наверное, в этот момент где-то щелкнул переключатель, зловеще заухала сова, над нами промелькнула какая-нибудь таинственная тень, где-то захохотал злобный клоун. Гомерически, сардонически и демонически. Видимо, так оно и было. Но мы этого не почувствовали – мы сели в поезд и, весело болтая о какой-то ерунде, за час доехали до города Брюгге.

Брюгге до невозможности живописен. Темная вода каналов мерно бьется об основания горбатых мостов, о стены аккуратных рыжих домиков, окаймленных снизу полосой сырой плесени. То там, то здесь пробивается зелень: то просто ползучим плющом, укрывающим стены, как старая, изъеденная молью шуба, то плакучими ивами, опускающими гигантские ветки в мутную воду, то просто аккуратными кадками с растениями на окнах. Все это создает тот самый старинный фламандский деревенский и даже немного застоявшийся болотный уют.

Мы долго гуляли вдоль каналов, остановились отдохнуть, оперлись на перила и стали разглядывать посетителей кафе на другом берегу канала. В этот момент магриттовское небо заволокло тучами, и хлынул дождь. Посетители кафе мгновенно испарились, сбежали с открытой веранды под навес. Однако никуда не двинулась парочка влюбленных студентов. Они продолжали сидеть за столиком под открытым небом, только накрылись серой скатертью и страстно целовались. Мы с Яковиной изумленно переглянулись. Перед нами была живая картина Магритта «Влюбленные».

– Инстаграм! – прошептала Яковина, хватаясь за телефон. – Это надо срочно сфотографировать и выложить в Инстаграм! Иначе нам никто не поверит.

Это действительно было сильное совпадение, сама бы я нам ни за что не поверила бы.

Насмотревшись, мы зашли в ближайшую кондитерскую попробовать бельгийских вафель на палочке. (Их тут окунают в шоколад и обсыпают орехами.) Тут же купили отвратительный кофе в пластиковом стаканчике и уселись на ступеньки какого-то величественного здания на гран-пляс.

Мы ели вафли, рассматривали площадь, здания, лошадей, которые, торжественно цокая по камням, везли за собой повозки туристов. Напротив стоял сувенирный магазин с расшитыми подушками на витрине. На одной из подушек были вышиты пять сов. Не три, не четыре, а пять! Они мультяшные, разноцветные и милые, но их было пять!

Это было уже очень смешно. Потому что на картине Магритта «Спутники Страха» тоже сидят пять сов, правда, они тюремно-серые и с инфернально-горящими взглядами.

Со словами: «Давай посвятим этот день Магритту» Яковина начала фотографировать сов для Инстаграма.

По площади важно гуляли магриттовские голуби. Теперь-то я точно научилась различать. Это могли бы быть голубки Пикассо, это могли быть петухи Марка Шагала (ну почему сразу нет? А вдруг?), это могли быть птицы Хичкока, царевна-лебедь Врубеля (вот тут приврала немного, не могло такого быть), грачи Саврасова. Но это были именно магриттовские, легкие, светлые, но сытые голуби.

Скоро мы вышли на тихую улицу и шокированно застыли, увидев витрину ресторана «De Bottelier», очень красиво украшенную сотнями антикварных будильников в клетках. А с потолка свисала огромная оправа очков с уже нарисованными в них глазами. Шахерезада! У Магритта есть картина «Шахерезада» с жемчужной рамой с нарисованными в ней глазами. Такими же точно парящими в воздухе серо-голубыми глазами!

Стало совсем не по себе.

Профессор Кириченко наверняка бы высмеял нас в тот же момент. Селективное внимание, когнитивное искажение – есть много терминов, чтобы объяснить происходившее: нейропсихологи не оставили бы от нас и мокрого места. Когда человек настраивается увидеть что-то приятное, то мимо могут запросто проскакать всадники апокалипсиса, а он заметит только, как красиво развеваются гривы их лошадей. И наоборот, человек, настроенный на агрессивную волну, и на ромашковом поле найдет подтверждение деградации Вселенной.

Наше сознание всегда не прямолинейно трактует реальность. Это сложная запутанная история. У Магритта есть картина, на которой изображена курительная трубка, и к ней стоит подпись: «Ceci n’est pas une pipe» («Это не трубка»). И это, черт возьми, правда. Потому что это холст и краски, это рамка, это картина, висящая на стене, – все что угодно, только не трубка. Но зрение оттранслировало нам в мозг изображение трубки, и сознание подсказало, что это именно она.

А изображение – не всегда есть предмет.

Эта идея, изначально кажущаяся такой абсурдной, потом подкупает своим остроумием. Нам никогда не врет зрение (мне иногда привирает, но у меня близорукость и астигматизм) – нам врут миры в нашей голове. Мы бродим по ним и ищем трактовки тому, что видим глазами, слышим ушами, нюхаем носами, трогаем руками и пробуем на вкус.

Но в этом-то и самая главная наша сила и наша сверхспособность. Потому что периферия у всех одинаковая, а вот уникальные миры в голове создаем мы сами, каждый индивидуально, когда учимся, мечтаем, воображаем, когда любим и сочиняем стихи, когда читаем книги и поем песни.

Как объяснил бы происходящее любой здравомыслящий человек? Очень просто – наши хитроумные, но очень впечатлительные мозги с утра зарядились бельгийским сюрреализмом и сами начали подсовывать нам информацию, которую мы в них запрограммировали.

Мы же, напротив, чувствовали, что таинственное поле мистификации начало сгущаться. Магритт затеял с нами эту игру и глумится над нами.

– В Инстаграм? – растерянно предложила я Яковине.

– В Инстаграм, – твердо сказала она.

Мы шли дальше по улице и размышляли, что же должно случиться еще, чтобы этот день точно выпал из реальности насовсем. Может, пойдем в магазин, купим зеленое яблоко? Найдем туриста с трубкой (которая, конечно, в отличие от магриттовской трубки, будет настоящей). Да, черт возьми, мы все – сон, приснившийся Магритту. Надо поставить какую-то четкую точку в этой игре.

Четкая точка не заставила себя ждать. Из-за угла выехала карета, запряженная белой лошадкой. На козлах сидел кучер в черном пальто и черном котелке. Человек в черном пальто и в черном котелке появляется на картинах Магритта более двадцати раз. Сын человеческий, господин Посредственность, самый узнаваемый образ.

Этого просто не могло быть. Этого не могло быть никогда! Мы стояли, глядели на него и не верили своим глазам. Я застыла и боялась пошевелиться. Обычно у меня нервы как у Эйфелевой башни – бетон и стальные канаты, но тут меня просто парализовало. У Яковины выпала изо рта сигарета. Когда карета уже почти совсем проехала мимо нас, она спохватилась и закричала:

– Блин, сфотографировать не успела. В Инстаграм…

И тут человек в котелке придержал лошадь, повернулся к нам и на русском языке с характерным одесским выговором сказал:

– Зачем вы беспокоитесь? Вы фотографируйте, таки я подожду, зачем мы будем нарушать ваше счастье?

Как мы хохотали! Весь таинственный туман сюрреализма вокруг немедленно рассеялся, и остались только мы, средневековая улочка и обычный туристический аттракцион.

Я вот о чем подумала. Я, конечно же, по-прежнему не верю в приметы и суеверия, в морок и сверхъестественные подоплеки. Но и за этот день, прожитый в загадочной дымке поэтических магриттовских образов, мне тоже не стыдно. Приятно же хотя бы один день побыть совсем другим человеком, поверить во что-то такое, во что поверить невозможно, прожить день какой-то чужой жизни.

В конце концов, разве не за этим мы уезжаем из дома в путешествие?

Мы с главным редактором «National Geographic Traveler» Ольгой Яковиной поехали в Антверпен исключительно для удовольствия. Антверпен – один из моих любимых городов, поэтому я запросто написала бы статью про Рубенса, Заху Хадид, музей современного искусства MAS, про фестивали, про еду, про моду, про добычу алмазов. Да про что угодно. Про Антверпен-то? Да даже ехать никуда не надо, и так все исхожено вдоль и поперек.

Так я думала до нашего путешествия. Поэтому мы поехали просто погулять по любимому городу еще раз, без какой-то особой цели.

Вот Яковина считает, что любимые города – они как мужчины: с одними у тебя начинается любовь с первого взгляда, с другими – крепкая дружба, с третьими – наоборот, необъяснимая антипатия, а с четвертыми вообще все сложно. А уже знакомые города – они, стало быть, как бывшие мужчины. Уютные старые приятели.

Я, конечно, считаю совершенно иначе. От бывших мужчин ждешь, что они растолстели, спились и живут с мамой в горьком отчаянии и сожалениях. Тогда как от любимых городов ждешь, что они за время твоего отсутствия стали только прекраснее, обнимут, накормят, и обойдется без всяких сюрпризов.

В Антверпене живет художник Ян Фабр, который постоянно скандализирует косный истеблишмент. Делать это, без всяких сомнений, не только можно, но и обязательно нужно. А я, конечно, ассоциирую себя с косным истеблишментом, поэтому очень скандализируюсь. Ян Фабр рисует картины собственной кровью, делает скульптуры из панцирей тропических жуков, раскрашивает стены королевского дворца синими ручками Bic. Он же поставил в Собор Богоматери Антверпена золотую фигуру с крестом, похожую на Элвиса Пресли. И несмотря на то, что мне все-таки ближе благопристойные буржуазно-обывательские ценности, сама идея ставить объекты современного искусства в католические соборы и королевские дворцы мне кажется очень симпатичной и правильной. Это обеспечивает непрерывность творческой мысли, диалог прошлого с настоящим, позволяет городу не мумифицироваться и, говоря экспертным языком, актуализирует традиционный контекст.

Наверное, именно поэтому Антверпен такой живой, такой наполненный творчеством город. Лавки самых ультрамодных дизайнеров прекрасно вписываются в архитектуру барокко, старинная каменная мостовая вдруг превращается в одеяло, укрывающее современную скульптуру спящего мальчика-сироты Нелло с собакой Патрашем. В ресторанах высокой кухни можно встретить пару бывших панков, которые когда-то очень здорово зажигали вдвоем, прожили вместе сорок лет, но так и не состарились. В этом же ресторане на салфетках написано: «Tomorrow is so far away» («Завтра еще так далеко»). В доме Рубенса выставляется картина Тинторетто, принадлежавшая Дэвиду Боуи, а в музее современного искусства каждый желающий может повесить объявление «Dine with me» («Поужинай со мной») и пригласить любых незнакомцев к себе домой поужинать.

Я думала, что в этот приезд в Антверпен удивлять меня будет только Ян Фабр или какие-нибудь новомодные фрики. Мои планы нарушил Кристоф Плантен. В его музее мы оказались случайно и проходили там совершенно зачарованные полдня. Проходили бы и дольше, да музей уже закрывался, и нас уже начали выгонять. Я зашла в сувенирный магазин и сняла с полки его толстенную биографию, открыла на случайной странице и прочла о Плантене один факт, который разрушил несколько моих самых главных стереотипов о любви, психологии семейной жизни, человеческой природе и фламандской истории.

Меня учили, что в тексте обязательно должна быть какая-то интрига. В этот раз пусть она будет здесь.

А пока я расскажу немного о том, что за человек был Кристоф Плантен.

Когда и где он появился на свет – никто точно не знает. Об этом нет документальных свидетельств, есть только различные записи потомков и друзей, которые все друг другу противоречат. Родился он примерно в 1520 году где-то примерно во Франции. Судя по всему, он рано остался сиротой и был взят на воспитание семьей священника. Даже звали его не Кристоф и не Плантен. Это имя он взял себе как созвучное со словом «подорожник» (plantain) просто потому, что его лучшим другом в детстве был аптекарь Пьер Поре, по созвучию с луком-пореем (porrée). Никто ничего больше не знает ни о его детстве, ни о юности до тех пор, пока в 1549 году он наконец не прибыл в Антверпен.

Оказавшись в Антверпене, он начал заниматься переплетным и кожевенным делом, очень быстро снискав на этом поприще успех и популярность. Но в 1555 году Плантен стал жертвой пьяных гуляк, ему пронзили шпагой плечо, и от физического труда пришлось отказаться. Именно так он взялся за книгопечатание.

Плантен назвал свою типографию «Золотой циркуль». Его издательской маркой было изображение золотого циркуля с надписью на латыни: «Трудом и постоянством» («Labore et Constantia»). За тридцать четыре года Кристоф Плантен напечатал одну тысячу восемьсот шестьдесят три различных книжных издания, в среднем почти пятьдесят пять книг в год.

Первой книгой, изданной Плантеном, считаются «Наставления девицам из благородных семейств» венецианского гуманиста Джованни Микеле Бруто. Там же было двенадцатистишие самого Плантена в качестве рекламы. Кроме нее, в числе первых Плантен выпустил «Флориды» Сенеки, «Описание Африки» Льва Африканского, перевод «Неистового Роланда» Ариосто.

Одним из самых монументальных трудов Плантена считается Антверпенская Полиглотта, восьмитомная Библия, впервые изданная на всех оригинальных языках – на латинском, греческом, еврейском, арамейском и сирийском. Это одно из самых значительных произведений искусства за всю историю книгопечатания.

Почему это так важно? Все дело в том, что книгоиздатель – всегда просветитель. С неистощимой энергией Плантен привлекал в город ученых, переводчиков, исследователей, художников, богословов. Его огромная агентурная сеть в Европе следила за новинками, налаживала контакты с партнерами и привлекала в Антверпен лучших из лучших.

Плантен печатал античных классиков, астрономические таблицы, словари, записки путешественников.

Партнером Плантена был Герард Меркатор, вместе они издавали карты, морские атласы и глобусы. Конечно, это привело к развитию морского дела и торговли во Фландрии.

Всякий раз, когда современные дизайнеры интерьеров обращаются к ботаническим принтам, они используют картинки из ботанических справочников, полиграфически безупречно изданных Плантеном.

Благодаря широкому распространению книг по медицине во Фландрии удалось остановить многочисленные эпидемии.

Продажа книг Плантена была налажена во всей Европе, и поэтому легко себе представить, что их читали Шекспир и Сервантес; по учебникам Плантена учились в Лейденском университете, по его картам навигировались все мореплаватели, включая, конечно, голландца Виллема Баренца.

Тесной дружбой он был связан с Питером Паулем Рубенсом, восемнадцать полотен Рубенса украшают стены его музея. Другом Плантена был философ и гуманист Юст Липсий. Именно у Плантена дома жил Липсий, когда писал трактат «Политика», в котором освещал вопросы свободы совести, цензуры, разделения государственной власти и религии, этики, заложил основы глобализма – вопросы, которые остаются современными и сейчас, спустя четыреста пятьдесят лет.

Плантен состоял в активной переписке с Папой Римским, с королями и королевами, с учеными и писателями.

Сам Плантен прекрасно разговаривал и вел переписку на шести языках, владел одной из самых обширных библиотек и входил в число просвещеннейших людей своего времени. Сейчас эта библиотека хранится в его доме-музее. Там же находится типография Плантена: до сих пор стоят все старые станки, крупнейшая коллекция печатных шрифтов, первые издания, рукописи, архивы, рисунки Брейгеля, Рубенса, Босха. На месте все оригинальные деревянные прессы, медные матрицы для гравюр, фламандская резная мебель.

Мы ходили по музею, рассматривали все эти драгоценные артефакты и думали о том, чем жил этот человек, который поднял интеллектуальную и культурную жизнь в Голландии на совершенно новый уровень. И как у него, иммигранта из Франции, сироты без связей, состояния и протекции, получилось создать свою книжную империю, которая просуществовала потом еще триста лет?

А я, признаться, думала о том, какая же семья должна была быть у такого человека? Какая женщина должна была сопровождать Кристофа Плантена на этом пути? Какое же это счастье – жить в таком доме и вблизи наблюдать самых просвещенных людей мира, участвовать в том, что потом назовут Северным Ренессансом! Какое же это невероятное богатство – иметь такую библиотеку у себя дома! Каково это было в те времена – иметь возможность заказать любимую книжку у мужа, чтобы иллюстрации к ней нарисовал Рубенс или Брейгель.

Ответ я нашла в биографии Кристофа Плантена в сувенирном магазине. У него, конечно же, была жена. Жанна Ривьер.

Они поженились еще до переезда в Антверпен. Жанна наверняка любила Кристофа, была ему верна, родила шестерых детей, из которых выжили четыре дочери. После смерти мужа она отказалась от своей доли наследства с одним условием – типография всегда будет носить имя Плантена. Рубенс написал ее портрет.

Все исследователи сходятся в том, что Жанна Ривьер до конца жизни оставалась неграмотной.

Почти восемь лет своей жизни я прожила в городе Калгари. Это край ковбоев, Скалистых гор и бескрайних прерий. Вообще-то еще здесь есть всемирно известная хоккейная команда и лучшие горнолыжные курорты, но в Канаде этим, прямо скажем, никого не удивить.

Калгари со всех сторон окружен сельскохозяйственными угодьями и фермами. Поэтому мне, как и большинству калгарийцев, ничего не оставалось делать, как подсесть на фермерские продукты.

Однажды мы всей семьей пошли на фермерский рынок за продуктами. Я отправила мужа с ребенком на детскую площадку, а сама с авоськой пошла покупать огурцы всякие, капусту, мясо. Даже с двумя авоськами. Да, именно так выглядит День святого Валентина в семье с большим стажем и маленьким ребенком.

Проходя мимо витрины с шоколадом «Bernard Callebaut», решила задержаться, посмотреть, чем сегодня удивляют. А удивляли в этот раз шоколадными фонтанами, трюфелями, белым шоколадом с мятой и чем-то хрустящим внутри, черным с лесным орехом, имбирным пралине, шоколадным ганашем, шариками всякими в марципане, фисташковой вот этой штукой зеленой, у которой наверняка есть название. Ох! Никогда я не похудею.

Рядом стоял старичок. Тоже глазел. Стояли вдвоем, облизывались, наблюдали, как продавцы паковали конфеты в наборы в виде сердечек. Праздник же. Цветастые коробки, ленточки.

В какой-то момент старичок повернулся ко мне и спросил:

– Любите шоколад?

– Люблю, только вот на диете. Мне нельзя.

– Ну так возьмите темный, его всяко можно.

– Да ну, лучше уж совсем не брать, а то я потом не остановлюсь.

А он продолжает:

– Там есть такие конфеты. Мои любимые. Сейчас расскажу. Для них нужно взять вишню (не эту сладкую канадскую черешню, а именно что настоящую кислую вишню), несколько дней замачивать в сладком ликере, потом облить кипящим темным шоколадом и оставить на три недели. Там происходят всякие интересные химические процессы, и вишня растворяется уже внутри шоколада. Надкусываешь – а оттуда такая масса выливается сладкая, слегка тягучая, с ароматной кислинкой.

Вот ведь змей-искуситель! Пристал и бьет в самое больное место. В то, где у обычных людей сила воли, жадность и самолюбие. А у меня черная дыра и соответствующее гравитационное поле, втягивающее любой шоколад (да и вообще любую вкусную еду) в радиусе километра примерно.

Пытаюсь сопротивляться.

– А вы, собственно, откуда это все знаете?

– А я, – говорит старичок, – из Бельгии. Это классический бельгийский рецепт.

– Ну хорошо, – говорю, – а вот акцент у вас, вы говорите по-французски или по-фламандски?

– И так, и так, – отвечает он. – Я полжизни жил во фламандской части, полжизни – во французской. Я вам как бельгиец говорю, вкуснота эти вишни, берите.

Я уже догадалась, что старичок не просто так стоит тут, пристает к покупателям. Тоже, скорее всего, продавец.

– Ну тогда давайте так. Я в школе учила французский язык, но уже стала забывать. Мне очень нужна практика. Мы с вами поговорим по-французски пять минут, а я тогда куплю эти вишни. D’accord? (Хорошо?)

– D’accоrd, – торгуется он. – Вишни и темный шоколад с фундуком.

Раз попалась такая чокнутая, надо развести как следует.

Переходим на французский.

– Я, – говорю, – бывала в Бельгии, в Брюсселе, аж два раза. Сдавала экзамен. Один раз провалилась с треском, сдала только со второй попытки. Но осадочек остался. С тех пор не люблю Брюссель.

– Я, – говорит старичок, – тоже не люблю Брюссель. Но у меня там мама живет. Ей как раз сегодня исполнилось 95 лет. Поэтому все еще езжу туда время от времени. Да и вообще семья большая там.

– А вот Брюгге, – говорю я, – очень люблю. И Гент, и Антверпен.

– Да, Антверпен – мой самый любимый город в мире.

– Вот-вот.

– Он самый творческий, самый сумасшедший. Очень его люблю.

– Да, я вот была там недавно, купила себе красивое платьице. Там много всяких новомодных магазинов. А одежду я люблю еще больше, чем шоколад.

– А вы любите шоколад?

– Очень люблю. Я вообще обжора страшная. Только вот не могу есть много. Да и дорогой он, этот «Бернард Калебо». Самый дорогой шоколад в Канаде, наверное.

– Ну он делается зато вручную из самых лучших сортов. Я могу вам рассказать весь процесс, вас впечатлит.

– Да я догадываюсь. Французы просто так не делают.

– Какие еще французы?

– Ну, Бернард Калебо – он же наверняка француз.

Я не знаю, зачем это сказала. Старичок поменялся в лице и внимательно посмотрел на меня. Мне очень хорошо известно это выражение лица, сама много лет репетирую его для особых случаев. В фильме «Обыкновенное чудо» король именно с таким лицом говорит: «Вы умрете первым!»

В знак того, что аудиенция закончена, старичок перешел на английский:

– Бернард Калебо – бельгиец. Я это знаю, потому что Бернард Калебо – это я. А теперь пойдемте, я вам выберу конфет.

Я пришла домой и на всякий случай залезла в Интернет, проверила. Он.

Вишен, кстати, за один присест съела семь штук.

…И тут этот лысый зануда мне заявляет:

– Malheureusement, la cathedrale est fermee. (К сожалению, собор закрыт.)

Все началось во французском городе Трувиль-сюр-Мер. У меня образовался один свободный день, и я решила быстренько взять машину и съездить в город Реймс. Триста шестьдесят два километра, конечно, но это был единственный шанс посмотреть витражи Марка Шагала в Реймском соборе.

Следующий день был расписан по минутам, поэтому надо успеть именно сегодня до шести вечера. Я решила, что буду быстра, как молния, резка, как клинок д’Артаньяна, точна, как афоризм Фаины Раневской. Приеду туда часа через четыре. Или пять. Ну шесть максимум.

Ну кого я обманываю? Как будто по Франции можно ездить прямыми путями. По дороге я сначала отклонилась в соседний Кан, там замок Вильгельма Завоевателя. Я мигом, буквально на пять минут заскочу. Потом дивные деревушки, радушное гостеприимство пейзан, яблоневые сады. Мне только купить сыру и сидра.

Потом Руан. Там сожгли Жанну Д’Арк, ну как можно пропустить? Потом Эперне, шоколад, виноградники, подвалы шампанского…

В Реймс я приехала ровно в шесть вечера. Когда я, запыхавшись, прибежала к собору, его закрывал католический падре. Я разве что не бросилась ему в ноги, тараторя все французские слова, которые мне пришли в тот момент на ум.

– Ну пожалуйста, пустите меня, я проехала полстраны, мне только на пять минут, я только гляну на витражи и все. У меня больше не будет такого шанса. Никто не любит Шагала больше, чем я. Ну и вообще я историк, я фанат. Пустите.

– Malheureusement, la cathedrale est fermee.

И захлопнул ворота перед моим носом. Он тоже весь день хотел быть резок, как клинок д’Артаньяна, а тут как раз такой случай.

Я очень расстроилась и собралась было уходить, целый день дорожных мучений – коту под хвост.

Окинула взглядом собор. Ох и красавец! «Стихийный лабиринт, непостижимый лес, души готической рассудочная пропасть…»

И тут взгляд зацепился за самую известную фигуру собора – улыбающегося ангела. Всего в здании две тысячи триста каменных изваяний: епископы, апостолы, святые, короли. И только один улыбается. Оно в общем-то и понятно. В Библии очень мало сюжетов для веселья. В основном Страсти Христовы, положение в гроб, Страшный суд. Мало, что и говорить, мало в пламенеющей готике позитива. То ли дело древние греки. Обжорство, пьянство, разврат. Все как мы любим.

В готических средневековых соборах обычная доброжелательная улыбка у каменной статуи практически не встречается. Во всем мире я знаю всего две, но обе совершенно дивные.

Симпатичнейшая, обаятельнейшая, чудесная графиня Регелинда в соборе Наумбурга и этот реймсский ангел. Этот еще и руками делает абсолютно современный жест. Так игроки в бейсбол после удачного броска резко сжимают руку в кулак: «YES», мол.

– Ты-то чего радуешься? – злобно и, по-моему, даже вслух огрызнулась я.

Но в отчаянии мы всегда ищем поддержки, пусть даже у куска розового камня, которому восемьсот лет.

– Ладно, – говорю, – прости, сорвалась.

– YES, – отвечает он.

– Поужинаю тогда и опять в путь, домой?

– YES!

Чтобы успокоить меня в такой день, как этот, требуется немного: гусиный паштет, форель, сыр Шаурс, крокиньоли… За ужином я приняла волевое решение отменить все планы на завтра, никуда не ехать, найти отель и переночевать там. Раз уж я решила попасть в собор, то никто мне не помешает. И розовый каменный паренек, я не сомневалась, во всем меня поддержит.

К восьми утра я опять оказалась у закрытых ворот собора.

Тяжелая дверь скрипнула, и на пороге показался тот же самый священник.

– Bonjour, monsieur, – расплылась я в самой победоносной улыбке (добрый день).

Он с недоверием оглядел меня с ног до головы и спросил:

– C’est vous? Vous avez dormi ici? (Вы тут спали, что ли?)

Вдохновенно врать я умею в двух случаях: когда мне хочется кому-нибудь сделать очень неприятно и когда мне все равно никто не поверит.

– Oui, monsieur. (Именно так. А на что ты способен ради искусства?)

– Alors bienvenue. (Ну заходи, раз такое дело.)

Говорят, что иногда принимать решения нам помогают знаки свыше. Радуги, звездопад, смеющиеся ангелы. Это, конечно, полная ерунда.

Бывает, что нужно выбрать один из каких-то двух вариантов. Сделать – не сделать, жениться – не жениться, уехать или остаться. И выбрать очень трудно. Но на самом деле – очень легко. Потому что внутри, в мозгу, решение всегда принимается почти мгновенно, даже если человек еще сам не знает, чтó именно он решил. Нужно только это решение вытащить из подсознания.

Один мой приятель всегда в таких случаях подкидывал монетку. Не для того, чтобы при помощи монетки судьба принимала решение за него, вовсе нет. Какие глупости. Таким образом он прислушивался к своему внутреннему голосу, наблюдал за своей реакцией на результат. Если он был доволен тем, что выпало, значит, все в порядке, так и надо. А если его разочаровывало, как упала монета, значит, он на самом деле предпочитает другой вариант, который и нужно выбрать. Способ работает как часы. Еще не подводил его ни разу.

Так и здесь. Я на самом деле, конечно, приехала посмотреть собор, и я его посмотрела, несмотря на обстоятельства. И для этого мне не нужны были никакие знаки.

Просто приятно осознавать, что, какое бы ты решение ни принял, в Реймском соборе прямо слева от входа у тебя всегда есть каменный крылатый дружище, который, что бы ты ни выбрал, – всегда за тебя!

Полет Ванкувер – Пекин длится одиннадцать часов. Пятилетний ребенок успевает за это время прочитать полное собрание сочинений Сергея Козлова про ежика и лошадку. У меня же познать дао за это время не получилось, поэтому я решила познавать его по частям. Накачала себе книжек Сунь-Цзы, Лао-Цзы, Чжуан-Цзы и Конфуция (Конфуция, кстати, по-китайски звали Кун Фу-Цзы, а иногда и просто Цзы – «учитель»).

Один из основополагающих принципов конфуцианства – верность обычаям, соблюдение обрядов, сохранение устоев общества, почитание старших, превосходство старшего брата над младшим, мужчины над женщиной. Чтобы, не дай бог, не нарушилась связь времен. Я так впечатлилась, очень это все духоподъемно.

В аэропорту нас встречал коллега.

– Вы с ребенком? – расстроился он.

– Зато он мальчик! – поспешила оправдаться я, горделиво выпрямляясь.

– Да это не имеет значения, – коллега грустно посмотрел на меня.

Как это не имеет? Это что еще за фокусы? Конфуций! Где ты, старый домостроевский болтун, когда ты больше всего нужен?

– Да у меня кресла детского в машине нет. Ни для мальчика, ни для девочки.

Я вот чего все-таки не понимаю. Возьмем даосизм. Основной его принцип – полный отказ от знания и ничегонеделание.

«В трудах основоположника второй официальной религии Китая мир служит воплощением дао, а в Книге перемен он представляется закономерным чередованием сил инь и ян. Избравший его человек должен забыть о делах и, следуя неведомым путем под девизом „неделание“ (кит. у вэй), стремиться к достижению единства с природой, а следовательно, к совершенству».

«Забыть о делах»! Девиз «Неделание»! А бумагу-то, бумагу изобрел упорный работяга, который ногтями соскреб с коры дерева волокна, потом варил их несколько дней в молоке, потом сушил на солнышке, потом чистил от грязи, потом опять варил, потом расчесывал, потом плел и склеивал, потом опять сушил…

А вот взять европейцев. Ни массы, ни количества, ни адского терпения. Яблоком по голове – и опа! – механика, табличку во сне увидел – химия, достал свой эбонитовый стержень и тряпочкой протер – электричество.

Ну и кто тут настоящие даосы?

Стивен Фрай в моем любимом шоу «QI» рассказал занятную теорию. Древние китайцы были невероятно продвинуты и изобрели способ смешивать глину, песок, воду, обжигать это все. И, получив таким образом посуду для чая, успокоились. Зачем этим доисторическим даосам что-то, кроме чая?

У европейцев же фарфора не было, поэтому им пришлось напрячься и изобрести стекло. Посуду не для чая, но для вина. Но европейцы на этом не успокоились. Стекло не вступает ни в какие химические реакции, поэтому из него родились мензурки и наука химия, немцы пошли дальше и изобрели оптическое стекло, и из него родились астрономия и навигация. В общем, молодцы, продвинули цивилизацию вперед.

Есть ли в том историческая справедливость, что мы используем китайское изобретение для производства унитазов, а европейское – чтобы смотреть на звезды?

В общем-то так и получилось, что дао я познать не успела. И кто меня осудит? Я слишком привыкла оперировать другими, более практическими гносеологическими и онтологическими категориями, и в дао как принцип имманентности и трансцендентности, мать космоса и не дифференцируемую пустоту, наивысшее состояние бытия, из которого следует полярность Инь и Янь, энергию, которая порождает пустоту и существование, не очень-то и верю. Мне как-то всегда было проще с уравнением Шредингера, первым законом термодинамики или правилом буравчика.

Но вот в более простом, рабоче-крестьянском смысле я увидела идеальное графическое представление, что такое [жизненный путь,] только на Великой Китайской стене. Мы приехали утром, только что прошел дождь, и вся долина была затянута плотным серебристым туманом. Не было видно ничего, кроме древней стены на два метра вперед.

Вот жизнь, она в аллегорическом смысле именно такая – это дорога, которая просматривается всего на несколько шагов вперед, буквально перед носом островок стабильности, а за ним… Да вообще все что угодно. Может быть, резкий подъем, а может быть – и пропасть. То ли величие, то ли забвение. Может быть, вообще обвал, тогда придется или обходные пути искать, или, ничего не поделаешь, двигать прям по камням.

Из тумана могут на этот же твой личный путь вырулить какие-нибудь прекраснейшие люди, с которыми будет интересно пересечься или даже пойти вместе. А могут и какие-нибудь очередные продавцы расписного псевдошелкового говнища. Дорога эта жизненная с историей, по ней очень много кто ходил. Под тобой сорок тысяч трупов тех, кто не дошел; позади – война, голод, смерть, слава, империя и экономическое чудо, тоже в общем много всего; впереди – да черт его знает что там впереди.

Что бы там ни было, твоя задача в этой жизни, на этом пути – идти, крепко держать малыша за руку и, чтобы ему было не очень страшно, при любом раскладе весело рассказывать про ежика и лошадку.

У Венеции все-таки мрачноватая репутация. Да что я осторожничаю? «Мрачноватая». Суффиксы в сторону. По-настоящему мрачная, зловещая у нее репутация.

Грозная Венецианская республика, крестовые походы, разграбление Константинополя, хитроумный одноглазый дож Энрико Дандоло, смерть Ашенбаха, Малер, свинцовая тюрьма «Пьомби» во дворце дожей, из которой сбежал Казанова.

Отголосок трагедии есть буквально во всем. Одно из самых красивых строений в мире – Базилика Санта-Мария делла Салюте – построена в честь победы над эпидемией чумы. Самый зрелищный водный праздник Реденторе проводится в честь победы над эпидемией чумы.

«Набережная Неисцелимых», самое известное эссе Бродского, поэзия в прозе, музыка в прозе – («облигато мостов», «пюпитры палаццо», «фальцет звезды в зимнем небе») – называется по имени набережной Дзаттере, где находилась больница для неизлечимых больных.

Одна из самых посещаемых достопримечательностей здесь – что бы вы думали? – кладбище Сан-Микеле. Там же Бродский, Дягилев, Стравинский. Когда я собиралась в Венецию впервые, я поставила себе цель посетить могилу моего кумира Петра Львовича Вайля. Могилу я не нашла и очень расстроилась, но я надеюсь, что там, где сейчас Петр Львович, он все равно знает, что я ему мысленно поклонилась.

Да и карнавал здесь не радостное буйство, а, совсем наоборот, мистика и таинственность. Все торжественно, зловеще, февральский холодок и снаружи, и внутри.

А взять черные докторские карнавальные маски?

Один раз на площади Сан-Закария мне посчастливилось найти свободный уголок и присесть отдохнуть на ступеньку у церкви рядом с совсем маленьким чужим малышом. Малыш тихо себе играл, а потом как завопит, такая сирена! И итальянцы вокруг, вот же по-настоящему чадолюбивая нация, ринулись его успокаивать. И все бы ничего, но в Венеции в это время был карнавал. Святая Мадонна! Когда я увидела, как на меня мчится толпа в инфернально развевающихся черных плащах с белыми носатыми масками вместо лиц, у меня немедленно началось заикание и энурез.

А ребенок ничего, успокоился. Наверное, потому, что следом за черными плащами прибежал фальшивый Папа Римский в парадной рясе, самая надежная защита для настоящего католического бамбино. За ним шли гладиаторы и свалка разноцветных радиоактивных отходов. Ну то есть стало совсем не страшно.

Архитектура тоже работает на этот мрачный загробный мотив.

Когда я первый раз приехала в Венецию, то стоило мне окунуться в квартал средневековых узких торговых улочек – Мерчерий, – в этот готический лабиринт, он моментально съел меня целиком. Я петляла его закоулками, пока надо мной не стали смеяться продавцы магазинов, мимо которых, совершенно потерянная, я проходила туда-сюда по двадцать раз.

– Скузи синьоре, довее пьяцца Сан-Марко, черко пьяцца Сан-Марко, – спрашивала я у всех дорогу на главную площадь.

Какой-то заботливый мужчина показал мне дорогу до пьяццы. Детально показал. Я, мамой клянусь, шла точно по его маршруту и через пять минут опять вынырнула у него прямо перед носом. Он аж закашлялся и заплакал от смеха.

Потом на эти улицы опустилась зловещая тьма, и люди исчезли совершенно, узкие переулки стали совсем сжиматься, готические стены начали расти вверх. Свят, свят, свят. Стало очевидно, что какая-то нечисть дурманит мне разум, черти водят хоровод, а арлекины в разноцветных масках сардонически смеются надо мной с каждой витрины. Я вспомнила, как богохульствовала про мощи святого Амвросия в Милане, вспомнила все свои грехи, села на камни и приготовилась к худшему.

Вот тут надо написать, что внезапно небо озарилось – и шестикрылый серафим вывел меня из этой обители зла. Но нет, где-то совсем близко кто-то заиграл на гармошке Астора Пьяццолу, я сделала два шага вправо и внезапно оказалась на Сан-Марко у ресторана Квадри, среди мусора и поредевшей толпы туристов.

(Кстати, мне очень нравится пастернаковская цитата, что на Сан-Марко можно услышать «жернов равномерного шарканья» тысяч людей. Здесь она совсем неуместна, но очень хочется, пусть уж будет. Очень образно.)

Но один раз, в день, когда я уже уезжала, Венеция показала мне, какой она еще может быть.

Я встала очень рано утром, чтобы погулять на рассвете. Насладиться в полной мере запахом гнилых мерзлых водорослей, о которых писал Бродский. Наснимала почти безлюдные улицы, осыпающиеся стены домов, мусорщиков, собирающих черные пакеты с порогов, продавцов, раскладывающих овощи на витринах, двух старушек, высунувшихся из окон домов напротив друг друга и переругивающихся через улицу. А через мост Академии шел человек с контрабасом и пел. Обычно местные жители ходят специальной венецианской походкой: не смотря по сторонам, cильно наклонив голову вперед, разрезая толпу туристов, как ледокол «Челюскин» – ледяную толщу. А этот шел широким шагом, улыбался, смотрел на светлеющее небо и весело размахивал контрабасом.

Самый красивый в мире свет для фотографов – на набережной Рива дельи Скьявони.

Беллини, глядя на этот нежный утренний перламутр, учился рисовать нимбы над головами своих Мадонн. Ботичелли с этюдником приходил сюда смешивать краски, глядя на розовато-желтое небо над Санта-Мария делла Салюте. Мрачный стахановец Тинторетто забредал на набережную, содрогался от отвращения при виде всей этой благости, разворачивался и уходил. А я пришла на это же место и сделала свою самую лучшую фотографию. На ней видно, как уборщик на набережной танцует вальс с метлой.

Когда смотришь на венецианские церквушки, например на церковь Святого Моисея, невозможно поверить, что шестьсот лет назад тут стояли леса, матерились пьяные рабочие, на телегах подвозили и сваливали в грязную кучу необтесанные бесформенные камни, штробили стены, краска везде, сыпались крошки, все в грязи по колено вколачивали сваи.

Прорабы (должны же были у них быть какие-нибудь прорабы?) орут: «Чучело, куда ты святого Гавриила поставил? А меня колебет, что некуда? В сакристию снеси его, что ли, чтоб не валялся тут, над аналоем потом повесим. Да не, не горизонтально, под углом немного. Да черт его знает, у меня в проекте нарисовано под углом, значит, будем под углом. Я, что ли, это придумал? Какие опять ко мне претензии? А эти верблюды на фасад, что ли, идут? Ну ты глянь, страшнота какая».

Ну вот как в такое поверить?

«Он учит: красота – не прихоть полубога, а хищный глазомер простого столяра».

Кампо Санта-Маргарита – мое любимое место в Венеции. Я пришла туда и застала сцену из старых фильмов. Какой-то старичок устроил соревнование между детишками на самокатах. Сначала они послушно стартовали по свистку и ехали до финиша, а потом вдруг поняли, что можно подбавить радостного хулиганства и начали догонять судью и поливать его водой из фонтана. Старичок – от них, театрально сердясь, поскальзываясь и падая. Детишки визжат, бегают вокруг, подталкивают незнакомых взрослых к центру площади и совершенно обессиленно хохочут.

Детский хохот (как, в принципе, и детский плач) – вообще абсолютно безжалостная штука: он обрушивается на тебя, как стихия, и крушит любое твое состояние на пути. Один момент – и ты уже окунаешься в этот хохот, омолаживаешься им и несешься с невероятной скоростью в этом потоке. Так нас всех на площади взрослых, посторонних, туристов, фотографов, рыночных торговцев, мамаш, засосало в этот водоворот. Все взрослые начали активно участвовать, подначивать «своих» детишек, бегать за ними в догонялки, ругаться друг с другом – площадь просто забурлила и переполнилась настоящими, живыми эмоциями.

А потом вдруг грянула страшная гроза, и все бросились врассыпную. Больше всего на свете я люблю бегать по лужам под проливным дождем. Но со мной был фотоаппарат, поэтому пришлось искать защиты в ресторанах. Меня приютили прекраснейшие рагацци из ближайшей пиццерии. Затащили прямо на кухню, где невероятно вкусно пахло базиликом и подгоревшим сыром.

Когда я уезжала из Венеции, то, расплачиваясь с владельцем палаццо, в котором мы останавливались, была удивлена дополнительными счетами.

– Это городской налог. Два евро с человека в день, – пояснил хозяин.

Ну черт с тобой. Городской налог. Что поделаешь.

– Но и это еще не все…

Начинается… Вот ведь канальи.

– Я еще беру собственный налог с красивых девушек, – и с этими словами владелец бросился на меня с объятиями и поцелуями.

И как только я поверила в собственную неотразимость, он добавил:

– Ты ведь оставишь про меня хороший отзыв в Интернете?

Вот, оставляю. Даже просто чтобы не портить отношения. Все равно же увидимся еще раз. Некоторые предпочитают видеть в староитальянском слове Venetia, ставшем затем Venezia, игру латинских слов venus etiam, «приходи еще».

Однажды в Венеции у меня случился очень лирический флешбэк.

Когда я училась в Москве на физтехе, в какой-то момент на втором курсе у меня стало очень и очень плохо с деньгами. Денег то есть не стало совсем. В связи с разными грустными семейными обстоятельствами и появлением предмета «теоретическая механика», который выбил у меня из рук отличную повышенную стипендию (это случилось ДО появления предмета «лабораторные работы по радиотехнике», который потом выбил у меня из рук и обычную стипендию тоже).

Изворотливость студента, который живет на стипендию, это поэзия в чистом виде. Муж до сих пор считает, что, когда мы познакомились в институте, я пала жертвой его невероятного брутального обаяния и интеллекта! Ха! К нему в общежитие каждые выходные приезжала мама и привозила еды на неделю! Так что я практически променяла свою девичью прелесть на хачапури.

Но, несмотря на свои печальные и голодные обстоятельства, каждый раз в день получения стипендии я шла в столовую и покупала себе одно пирожное. Слоеную булочку с шоколадом и орехами. Это был какой-то эталон счастья, недоступный сверкающий приз, залог того, что все будет хорошо. (Физтехи, я знаю, что вы все сейчас недоуменно поперхнулись, подождите минутку, я еще не закончила.) Я садилась у окна и, как надворный советник Подтыкин, наслаждаясь предвкушением и разжигая аппетит, наливала себе горячего чаю и медленно начинала есть. Ничто и никогда ни до, ни после этого не выносило меня на такие вершины экстаза, как этот ритуал.

Вгрызаешься с усилием в это невкусное, плохо пропеченное тесто, оно так трещит, лопается, при этом моментально все вокруг становится усыпано крошками, пока дойдешь до начинки, весь изговняешься с ног до головы; но зато внутри такое сладкое пахучее шоколадное нутро, иногда попадаются твердые орешки, но ты бросаешься на них с остервенением, и все это сливается в один совершенно непередаваемый сложносочиненный вкус. (У меня ощущение, что я только что в одном предложении полностью изложила свою биографию.)

И вот в Венеции, через десять лет после окончания института, я снова увидела их. Слоеные булочки с шоколадом и орехами. Предмет моего студенческого вожделения. Решила предаться разврату. Куплю сразу пять, нет, лучше десять. Буду есть, пока не отвалится печень.

И вот нет.

В венецианских пирожных под тончайшим воздушнейшим слоем теста лежит начинка из самого лучшего отборнейшего темнейшего нежнейшего (я знаю, что по всем литературным законам столько прилагательных в превосходных степенях – это преступление, но что я могу поделать? Оно все было именно такое) шоколада. Шоколада, который не надо ни грызть, ни жевать. Шоколада, который прямо во рту распадается не на жиры-углеводы, а непосредственно на гормоны счастья. Начинки там столько, что пухлые пирожные того гляди полопаются, а внутри цельный миндаль, слегка обжаренный до хруста.

Ну в какое сравнение с этим совершенством может идти мое сиротское отвратительное физтешное пирожное, в котором под слоем непропеченного теста микроскопическая капля шоколада с ароматом прогорклого подсолнечного масла и ошметками черного пережаренного арахиса?

Я съела одно, остальные оставила там, где жила. Потому что ориентир оказался сбит навсегда. Потому что, строго говоря, когда мы едим, то гонимся не за вкусом, а за катализаторами эмоций. И этот венецианский красавец надежд не оправдал.

Разница между этими двумя булочками – как между очень хорошей едой и моей детской надеждой на лучшие времена. Как между шоколадом в тесте и моей физтешной свободой. Как между самым лучшим в мире десертом и самым любимым, самым счастливым, самым неповторимым воздухом Долгопрудного.

Существуют люди (я сама не видела, но так говорят), которые утверждают, будто мы «едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть». Я считаю, что это какая-то особо опасная ересь, и таких людей избегаю.

Я вкусно поесть люблю, а людей, которые тоже любят, люблю еще больше. Чистосердечно считаю, что мир сильно сдал, когда во Флоренции приняли регламент 1330 года, который ограничивал любую трапезу двадцатью переменами блюд. Сильно сдал.

Поэтому, когда я бронировала путешествие в Южную Италию, то первым делом записалась в «Кулинарную школу Мамы Агаты», в крошечную деревеньку между небом и землей, в Равелло.

Равелло лежит высоко в горах над Амальфитанским побережьем. Этот город родился как продукт морского разбоя, опасности, жажды наслаждений и уединения. Амальфитанская аристократия, накопив достаточно средств пиратством и торговыми операциями и прячась от тревог этого мира, забиралась на самые высокие скалы. И по сей день здесь сохранились руины древних дворцов и виллы, сочетающие в себе разные стили – арабский, византийский, лангобардский. Сейчас это крошечный городок на холме, где все жители знают друг друга, каждый день звонит к обедне колокольня собора Святого Пантелеймона, а с террасы каждого дома открывается самый красивый в мире вид.

Основала кулинарную школу Мама Агата, которая готовила для Фреда Астера, Хамфри Богарта, Жаклин Кеннеди, Феллини, Элизабет Тейлор. Сейчас в прихожей школы можно увидеть несколько огромных гостевых книг с фотографиями и автографами звезд. В наше время в школе преподает дочь основательницы Кьяра и ее муж, итальянский сомелье Дженнаро. Еще Кьяра – постоянный гость на «Master Chef» и многих кулинарных шоу BBC.

В этом доме на холме в Равелло семья Мамы Агаты живет больше двухсот пятидесяти лет. Сумасшедшие виды открываются прямо с порога.

Чтобы передать цвет моря на Амальфитанском побережье, итальянцы удваивают слово «голубой», говорят azzurro-azzurro. Голубой-преголубой.

По дороге в Равелло я останавливалась на каждом уступе попялиться на фантастические пейзажи, запуталась в поворотах горного серпантина, поэтому опоздала на урок, и времени на экскурсию по вилле у меня не было. На арене Кьяра и Мама, стендап-комедия. Кьяра – такой заводной веселый одуванчик: она шутит, громко смеется, бегает от плиты к плите. Мама же стоит с непробиваемым лицом, изредка вставляет комментарии очень низким хриплым басом и всех осуждает.

Как только я вошла (а было это в десять часов утра), Кьяра тут же с порога мне заявила:

– Даша, мы тут пьем очень хороший Pino Griggio, сейчас самое время, где-то наверняка уже пять часов вечера, возьми себе стаканчик.

Кто сказал, что кухня имеет строго функциональное назначение? Наверное, тот, для кого еда – это белки-жиры-углеводы. Кто сказал, что кухня – это храм? Ни в коем случае. В кухне с особым удовольствием творится библейский грех чревоугодия. Кухня – это художественная галерея, театр и лаборатория дополнительных культурных смыслов одновременно.

На каменном полу рядами у Кьяры стоят корзины с овощами и фруктами – мелкими и упругими алыми помидорами, яркими, как солнечный свет, лимонами. Баклажаны нужно всегда брать тонкие и изящные, как балерина Лопаткина. Они так равномернее пропекаются. Или вот артишоки. Никогда мне не понять, каким образом рука первого неандертальца поднялась взрезать такую красоту и обнаружить, что их, оказывается, тоже можно есть.

На деревянных досках остывает ноздреватый пахучий хлеб. С потолка свисают связки лука, острого перца и чеснока. Я тоскливо вспомнила свою кухню. У меня дома на месте таких колоритных закромов обычно висят полиэтиленовые пакетики, набитые полиэтиленовыми пакетиками.

Вся работа на кухне выполняется примитивными, я бы даже сказала, первобытными средствами. Никаких миксеров и измельчителей – каменная ступка, острые ножи, керамические терки.

– А это для чего? – полюбопытствовала я, глядя на видавшую виды деревянную доску, вставленную в глубокую сковородку.

– Как для чего? – изумилась Кьяра. – Закрывать еду от ветра из окна, конечно!

Действительно, чего это я. Не подумала.

У Кьяры очень тонкий мелодичный голос и очень хороший английский. Она нам доверительно рассказывает:

– Мама ни слова не понимает по-английски, и она убила бы меня, если бы узнала, что я вам это говорю, но иногда, – она переходит на шепот, – когда надо быстро, я тоже разогреваю что-то в микроволновке.

Тут же раздается скрипучий злой скрежет Мамы Агаты:

– Alla finestra! (В окно эти ваши микроволновки!)

Из окна на голубом-преголубом фоне неба золотом горят сбегающие к морю цитрусовые рощи. В воздухе чувствуется дыхание перегретой земли вперемешку с ароматами базилика и розмарина.

– Самый главный секрет моей кухни – это август. Мы собираем помидоры в августе, когда они уже очень сладкие, и тогда в соус не надо ничего больше добавлять. И помидоры я никогда не очищаю от шкурок, вот еще! Так и проще, и вкуснее. Найдите у меня на кухне перец! Я никогда не использую перец! Что вы чувствуете, когда добавляете в пищу перец? Перец! А что вы чувствуете, когда не добавляете? Гармонию! Даша, хватит уже трескать помидоры, сколько можно?

За обедом выяснилось, что у одной ученицы семеро детей.

Кьяра своим певучим ласковым голосом на итальянском рассказывает Маме:

– Мама, представляешь, у Патришии семеро детей, сетте бамбини!

И опять хриплый скрежет Мамы:

– Брава Патришия!

По-моему, Мама Агата впервые за весь день улыбнулась.

– А вот это соус из острого перца, который мы называем Red Hell («красный ад»). Девушки, кормите своих мужей Red Hell-ом, и ваша жизнь изменится навсегда!.. Нет, Патришия, к тебе это не относится, тебе уже хватит!

Кроме того, что это место выглядит и пахнет раем, оно точно такое же на слух. Итальянский язык красив везде, но особенно – на кухне. Там, где все остальные готовят, нарезают, разминают и подрумянивают, итальянские хозяйки делают кучинаре (cucinare), талльяре (tagliare) сбричиоларе (sbriciolare) и розоларе (rosolare). А кроме того, итальянский кулинарный язык проник в ежедневное общение. Человек, который сует нос не в свои дела, называется «петрушка» (prezzemolo), недалекий дурачок – это салями (salami). Вляпался в историю? – Попал в омлет (fatto una frittata). Влюбился? – Готов (cotto).

Самое смешное – я не помню в деталях все рецепты блюд, что мы готовили. Есть ли там вообще рецепты?

Но кое-чему я все-таки научилась. Наверное, самому главному. Крошечным Фокусам. Из Крошечных Фокусов и состоит высокое искусство кулинарии. Я помню, как однажды меня шокировал украинский борщ, в который свеклу не сварили, а запекли. Разницы в приготовлении – на копейку, но разница в результате была размером со Вселенную. Это был борщ, который оставляет память о себе на всю жизнь. Борщ-Отец, Верховный Борщ гастрономического пантеона.

Так и здесь. Баклажаны в parmigiana di melanzane (баклажанную запеканку) нужно класть слоями крест-накрест – так конструкция устойчивее. Каперсы нужно покупать только в соли, ни в соусе, ни в масле, только в соли. Моцареллу нужно использовать только из коровьего молока. Только из коровьего! (Вот это я, кстати, не помню почему, но помню, что обязательно.) Ходить по кухне необходимо меееееедленно. Готовить нужно только из сладких августовских помидоров, трогать землю обязательно руками, закрываться от ветра из окна деревянной дырявой доской, добавлять в оливковое масло только что сорванный розмарин, никогда не садиться за стол в одиночестве. Chi non mangia in compagnia è un ladro o una spia. (Кто ест в одиночестве, тот либо вор, либо шпион.)

В любой непонятной ситуации – кормить мужа Red Hell-ом.

В жизни все всегда начинается на кухне. Буквально все. Кухня немедленно чувствует фальшь, не терпит халтуры, она сразу улавливает твое отношение к труду, к семье, к красоте, к любви, к земле.

За ужином мы сидели на террасе, болтали и смотрели, как солнце садится в Тирренское море. Солнце здесь такое же, как и все остальное в этом месте, – яркое, сытое, ленивое, медленное.

В таких местах лучше всего начинаешь понимать, каким образом итальянцы придумали свой язык.

Например, для слова «запомнить» в итальянском языке есть аж три варианта: запомнить головой, оставить факты в памяти (rammentare), запомнить телом, запомнить на вкус, на ощупь (rimembrare), запомнить сердцем (ricordare).

Для того чтобы сохранить в памяти настроение этого деревенского амальфитанского вечера, хватило бы и одного. Его придумал автор итальянского языка Данте Алигьери – «imparadisata», унесенный в рай.

Вообще-то Данте Алигьери был страшно злопамятным человеком. Кто-то посчитал, что среди семидесяти девяти персонажей, помещенных им в «Ад», тридцать два – флорентийцы. Зато в «Чистилище» флорентийцев всего трое, а в «Раю» – двое, один из которых прадед поэта.

А вот и поделом. Когда-то флорентийцы выгнали Данте из родного города за принадлежность к партии белых гвельфов. В изгнании он успел пожить в Болонье, Париже, Вероне и закончил свои дни в Равенне.

Вокруг могилы Данте, кстати, сейчас нельзя кататься на велосипеде – стоит соответствующий знак. Я было хотела схохмить: «Да что они тут себе воображают?! Полицейское государство, душители свобод». Но потом мне подумалось, что ну вот кто-то же сочиняет эти запреты, вешает эти таблички. Вот он как вообще себе это представляет?

Я приехала в Равенну в день карнавала. В отличие от яркого, но холодного и полного мистики и таинственности венецианского карнавала, равеннский очень милый, провинциальный и теплый. Обжигающе-морозное мартовское солнце заливает каменные мостовые, густые итальянские краски заполняют пространство, гомонит шумный народный праздник на фоне древних развалин. По улицам под аккомпанемент местного оркестра (который наверняка играет на всех свадьбах и похоронах) медленно и торжественно едут повозки, в которых сидят римский император Юстиниан, король остготов Теодорих, король Италии Одоакр и Галла Плацидия и кидают конфетти в бегущую за ними толпу детей.

Галла Плацидия была королевой вестготов, римской императрицей, а также тещей дикого варвара Аттилы. Ее дочь Юста Грата Гонория, чтобы избежать принудительного замужества, позвала Аттилу на помощь. Он пришел, девушку спас, сам на ней женился, заодно по дороге завоевал Западную Римскую Империю. Аквилея была разграблена, а местные жители ударились в бегство. В лагуны. Так, между прочим, родилась Венеция.

Я приехала в Равенну в три часа дня. В это время в городе совершенно невозможно поесть. Закрыты все остерии, рестораны, бистро. Я ходила кругами вокруг исторического центра и не нашла ни одного заведения, предлагающего хоть что-то, кроме кофе с пирожными. Когда я окончательно отчаялась и настроение совсем упало, то вдруг сорвала банк! Траттория! Открыта! Горит свет и за столиками сидят люди! А перед ними супы, салаты, еда! Я зашла внутрь и села у порога, стала ждать, пока меня проведут за столик, постепенно сходя с ума от запахов. Ждала пять минут, десять… Потом медленно стало доходить. Это же частная вечеринка. Они все тут друг друга знают, вместе веселятся, шумно пьют за здоровье друг друга и перекидываются шутками из одного конца зала в другой. С присущей мне элегантностью и тактом я ввалилась на чей-то день рождения.

Подошел хозяин и подтвердил мою догадку. Ресторан закрыт на частное мероприятие. Lasciate ogni speranza. Оставь надежду всяк сюда входящий. У меня непроизвольно полились слезы. Я сделала самое жалостное лицо и голосом Кисы Воробьянинова прохныкала:

– Синьоре, пер фаворе, о фаме, вольо манжаре мольто, тантиссимо. (Синьор, пожалуйста, я сейчас умру от голода.)

Это самая ужасная ошибка, которую может сделать голодный человек. Обычно я подаю только тем просящим, в которых чувствую остатки достоинства. Сама себя я сейчас оставила бы умирать на улице. Но хозяин ресторана, добрая душа, придирчиво осмотрел меня и все-таки сжалился, усадил где-то рядом с кухней и накормил лазаньей.

– Сегодня мы все пьем за дядю Томазо. Томазо. Капиши? (Понимаешь?) Ты тоже за него пей. Вот сиди, пей и старайся не шуметь.

Благословенны дни твои, хозяин.

За день я обошла все капеллы и баптистерии, посмотрела все саркофаги и византийские мозаики. Зашла в гробницу Галлы Плацидии. Два самых главных итальянских путешественника, Павел Муратов и Генри Мортон, пишут о ее синем мозаичном потолке – «сияющий синим огнем воздух». И это чистая правда, ни одна фотография не передаст этого мерцания тяжелой темной синевы.

Зашла в главный кафедральный собор. В Дуомо в одной из исповедален сидит падре и принимает исповеди. Сидит как менеджер по продажам в офисе. И рядом часы работы. В рабочие дни принимает с 9.30 до 10.30 утра. По воскресеньям – с 17.30 до 18.15. Час в день на всех прихожан. Прямо скажем, грешат здесь, судя по всему, без особого энтузиазма.

В галерее рядом с Дуомо продаются наиуродливейшие шкатулки для драгоценностей. Пластиковые, с именами владелиц на крышках. Анна, Мария, Натали. Жуткая безвкусица, не годится даже как сувенир. Ко мне пристал продавец, а мне не хотелось одергивать его грубо, в стиле «не нужен де мне твой хлам», поэтому я вежливо улыбнулась и сказала:

– У меня очень редкое имя, у вас наверняка нету.

– Как же вас зовут?

Я решила фантазийно соврать и выдала первое, что пришло в голову:

– Беатриче.

– Есть!!! – продавец победоносно достал из закромов пластиковую ерунду.

А мне подумалось, что только я способна так ловко найти такое редкое имя в городе, где похоронен Данте.

Так вот Данте. В память о родном городе в гробнице поэта денно и нощно горит лампада со специально привезенным для этого флорентийским маслом. Все исследователи и биографы поэта считают: несмотря ни на что, он всегда мечтал вернуться домой, во Флоренцию.

«Он из ада ей послал проклятье и в раю не мог ее забыть, – но босой, в рубахе покаянной, со свечой зажженной не прошел по своей Флоренции желанной, вероломной, низкой, долгожданной…»

Находясь в солнечной и доброжелательной Равенне, это достаточно сложно осознать. И чего ему не хватало? Здесь в воздухе веет адриатической свежестью, здесь живы духи грозных вождей и великих императоров. Здесь родилась и умерла Римская империя. Маленький ручеек Рубикон, который перешел Цезарь, приведя в движение силы, создавшие империю, течет всего в сорока километрах отсюда. Последний римский император тоже родился и умер здесь. До сих пор жив пиниевый лес, в который Бокаччо поместил свой лучший рассказ о привидениях и в котором Байрон любил ездить с хорошенькой молодой графиней Терезой Гвиччиоли. Этот город любили Оскар Уайльд, Блок и Гессе…

Да что и говорить, здесь до сих пор живут самые милые и добродушные люди, и cреди них – именинник дядя Томазо, благодаря которому я не умерла с голоду.

Равенна приняла Данте, окружила почестями, здесь он закончил «Божественную комедию», добился политического влияния, умер в достатке, почете и окруженный любящими людьми. А он хотел вернуться в город, который его отверг, полный его врагов.

Все-таки очень странно мы устроены. Мы любим то, что любим. А то, что не любим, не любим. Деньги, семья, признание, почет, статус – это не сама жизнь, это всего лишь наши обстоятельства. Это то, из чего наша жизнь состоит на какие-то жалкие, ну скажем, девяносто девять процентов. Но очень часто мы отчаянно цепляемся за этот один последний процент. Это то, что мы не можем измерить или объяснить даже сами себе. Эта сила притяжения, которая возникает ниоткуда, владеет нами и зовет нас туда, где нас, возможно, никто не ждет. В то место, которое наше сердце назначило домом.

Самый симпатичный город может стучаться к нам в душу, окружая нас всем самым лучшим, а мы способны запросто остаться к нему глухи. И ничего с этим не поделаешь.

Да что там города! С людьми та же история.

В Сиене мы жили на съемной квартире в старинной башне в самом центре. Я слишком часто езжу в командировки по работе, поэтому не люблю отели. В отпуске я люблю снимать квартиры. Вставать с утра, идти в булочную за свежим хлебом, сплетничать с зеленщиком, по дороге покупать свежую газету, раздражаться, когда слишком громко шумит у соседей телевизор, на своем балконе пить собственноручно сваренный кофе.

В этот раз моя хозяйка Аделина даже взялась показать мне свои самые любимые места в городе. Но начала она, конечно, с самого главного – сиенского пирожного Panforte.

Вообще-то панфорте – это простой пряник с сухофруктами и орехами, но, как и везде в Италии, за ним стоит десяток замечательных сказок. Его любили крестоносцы, королева Маргарита Савойская, Иисус Христос и, ни больше ни меньше, даже сам Джейми Оливер.

Аделина отвела меня к своему знакомому булочнику Пьерлуиджи. Мне достались панфорте с фигами, поэтому я сразу окрестила булочника «продавец фиговых пирожков». Пьерлуиджи, вопреки моим ожиданиям, оказался совсем не похож на кондитера, толстого, лучащегося сытым благочестием, а, вовсе даже наоборот, походил на болезненно бледного мученика с картин Эль Греко. Я, чтобы попробовать сократить дистанцию, тут же пожаловалась ему:

– Послушай, Пьерлуиджи, я уже такая толстая стала с вашей едой, невозможно отказаться.

– Я сейчас тебя научу, как похудеть. Смотри, попробуй вот эту коврижку. А теперь закрой глаза.

Я закрыла.

– А теперь скажи вслух «sono felice» («я счастлива»). Сказала? Ну и кому теперь какое дело, толстая ты или нет?

Когда человек с внешностью оптинского старца таким образом отпускает тебе твой самый главный грех, всегда хочется верить беспрекословно.

В Сиене мы ходим по следам Мортона, а он считает, что дом Екатерины Сиенской – самое красивое место в городе. Вообще, Екатерина Сиенская – женщина мутная и мрачная, вела аскетичный образ жизни, постилась, видела галлюцинации, блюла чистоту помыслов. Я таких не люблю. Мне вот что подумалось. Это ужасно странная католическая традиция – доверять важные стратегические решения людям, целью жизни которых являются пост, молитва и аскеза. Насколько прекраснее был бы мир, если бы им управляли веселые, талантливые, полные жизни, предельно развратные добряки.

Да даже не обязательно я! У них же был Паваротти.

Но основной целью, конечно же, в этот раз была «Маэста».

Я не очень люблю художника Симоне Мартини. Вынуждена признаться, питаю к нему личную неприязнь. Потому что когда-то давно вычитала у Генри Мортона про рукопись Вергилия, принадлежащую Франческо Петрарке, большому другу Симоне Мартини. Рукопись Вергилия досталась ему от отца, огромный бесценный фолиант. Петрарка, ничтоже сумняшеся, позвал друга проиллюстрировать свое сокровище. А потом зачем-то на форзаце «изящным почерком описал, как увидел свою Лауру». Каково? На рукописи Вергилия про Лауру. Ну не гопники? Какой интеллигентный человек позволит себе писать в книге, тем более в такой? Да даже бы и про любимую женщину. Да даже бы и Петрарка!

И тем более рисовать картинки. Еще у Мартини очень надменные Мадонны. Сходите в Уффици, убедитесь. Ужасно надменные. Какие-то гламурные светские львицы на борту яхты «Эклипс», а не Мадонны. Чего еще ждать от человека, который позволяет друзьям писать в ценнейших рукописях! Нет, ну все-таки каково? А?

Я очень много читала про его фреску «Маэста». Чтобы из нее исходило сияние, он вставлял в нее толченое стекло. Мне так нравится история ее создания, про то, как жители устроили торжественное шествие, когда он ее наконец закончил. Я не помню, где я про это читала, наверное, у Муратова.

Хотя я заранее знала, что, скорее всего, это тот случай, когда история создания шедевра гораздо интереснее и значительнее его самого. Так бывает. Ну вспомнить хотя бы обычный пряник панфорте.

Но мне очень хотелось отдать дань уважения истории, которая так сильно меня впечатлила. Я люблю такую мифологию. Она гораздо долговечнее материальных шедевров, которые остаются нам от великих. Легенды украшают нашу жизнь, на них воспитываются поколения.

Все знают Герострата, который сжег храм Артемиды в Эфесе (это, кстати, произошло в тот же день, когда родился Александр Македонский). Его проклинают, про него пишут книги, снимают фильмы, его изучают историки, археологи, его именем назван психиатрический синдром. А храм-то… Да черт его знает, может, и не было его никогда. Поди разберись сейчас.

Когда мы пришли в Палаццо Публико, меня вдруг осенило – я забыла, как выглядит фреска. Поэтому попросила мужа:

– Слушай, пойдем сначала в магазин сувениров и найдем открытку с ней. Я хотя бы посмотрю, как она выглядит.

– Не понял. Разве мы сюда пришли не посмотреть, как она выглядит на самом деле? В оригинале, а не на открытке?

– Понимаешь, я боюсь ее не узнать. Фресок много, подписи тут не ставят, я боюсь, мы ее пропустим.

– Ну не узнаем, значит, не узнаем, потом купим открытку, догонимся.

Но мы ее, конечно, узнали.

Большая сияющая золотоволосая задумчивая владычица волшебной страны с немного испуганным ребенком на руках, в окружении подданных. И совсем не надменная. Вот он – портрет настоящего достоинства, подлинного величия.

Странно даже пытаться рассказать, как она выглядит. Это как пытаться одной эсэмэской объяснить, почему этот мир спасет именно красота.

Сам Палаццо Публико – это волшебный мир, наполненный ангелами, бесами, вампирами, богами. Фрески Лоренцетти можно рассматривать бесконечно, это как средневековые комиксы. Или картины Брейгеля. Там никакой благости, настоящая жизнь, сцены битвы. Толстые ленивые уродливые человеческие пороки, рыцари с перекошенными лицами, Спаситель крестит ребенка, а тот уворачивается с таким отвращением, с такой красноречивой гримасой. С таким лицом хорошо сидеть в очереди к нотариусу или в каком-нибудь подобном же пристанище человеческой скверны.

А в сувенирном магазине можно купить открытку с аллегорией мира. Аллегория мира – это толстая добрая женщина, которая лениво мечтает, подпирая затылок рукой. Это в общем-то почти что мой портрет.

Мы забрались на самую высокую точку Сиены, на башню Торре-дель-Манжа. Желающих попасть туда немного, потому что надо пройти пешком, наверное, тысячу ступенек. Так вот, когда я была на самом верху, подул страшный ветер, который чуть было не сбил меня с ног. У меня засвистело в ушах. Я посмотрела сверху на изумрудные холмы эти тосканские, на солнце, которое, резко пробиваясь сквозь тучи, скользит по терракотовым черепичным крышам.

И мне захотелось вспомнить продавца фиговых пирожков Пьерлуиджи. Закрыть глаза, раскинуть руки навстречу этому ветру и закричать изо всех сил: «Соно феличе!»

Соно мольто-мольто феличе!

Абсолютно ни одно описание Кортоны, ни один путеводитель не обходится без упоминания одной книги с названием про солнце, которую написал автор, достаточно долго проживший в здешних местах. Каждый путешественник обязательно вставляет в свой рассказ эту деталь. Ну что ж, сделаю это и я.

В часе езды от Кортоны, в обители святого Дамиана, Франциск Ассизский услышал глас Божий, воспламенился и написал свою «Песнь о Солнце».

А, и еще. Ни одно описание Кортоны не обходится без упоминания фильма, который здесь снимали по сценарию автора, прожившего тут достаточно долго и очень любившего эти места. Тоже поучаствую. Именно в Кортоне Роберто Бениньи снял один из лучших фильмов за всю историю кинематографа – «Жизнь прекрасна». У этого фильма три «Оскара» и еще несколько десятков самых главных кинопремий мира.

Этруски основали Кортону более двух тысяч лет назад на высоком холме, и по сей день ее окружает городская стена, оставшаяся с того времени. Здесь до сих пор ведется активное изучение культуры этого древнего народа. В наполеоновские времена на холме построили террасу, с которой открывается великолепная панорама на долины Валь-ди-Кьяна, Валь д’Орча, на Умбрию, на озеро Тразимено. Это, как мне кажется, самые живописные в мире виды (а мне в этом вопросе можно доверять, я – видавшая виды женщина).

Именно здесь проходила граница владений Папы Римского (Умбрия) и Карла Великого (Ареццо). На эту картину гордо смотрит со своего монумента Джузеппе Гарибальди, великий собиратель земель итальянских.

И, как и везде в Тоскане, меня удивляет один и тот же феномен. Здешние холмы, изумрудные долины и кипарисовые рощи, рыжие домики с темно-зелеными ставнями и аркады старинных палаццо с расставленными под ними кадками ярких цветов, закатное небо в нежно-розовом перламутре – возможно, самое красивое место в мире. Непонятно, почему при всем этом местные жители, любуясь такими пейзажами, поклоняются самым мрачным святым женщинам. Любимая поверелла кортонцев – святая Маргарита. Женщина красивая, но так же, как и святая Екатерина Сиенская, одобрявшая бедность, отдававшаяся со всей силой служению Господу, наносившая себе тяжелые телесные увечья и подвергавшая себя публичным унижениям.

Весь город – это крутой холмистый лабиринт. Ходить по нему без серьезной физической подготовки действительно тяжело. Именно поэтому в некоторых местах прямо на улицах для подъема построены эскалаторы. Во всей Кортоне всего одна ровная улица – Виа Национале. Местные жители называют ее Ruga Piana (плоская складка). На ней много ресторанов, где можно поесть черной капусты с чесноком и котлет из кьянины. А маленькие трактиры называются фиаскетерия (fiaschetteria). Fiasco – это бутылка, обитая соломой, в которую наливают вино. Стало быть, фиаскетерия – это место, где можно выпить домашнего вина.

Самые лучшие этимологи ломают копья, откуда в таком случае взялось выражение «потерпеть фиаско». Некоторые считают, что все очень просто – если у стеклодува во время работы дрогнула рука, то бракованное изделие используется как обычная бутылка для вина. Поэтому «потерпеть фиаско» – это потерпеть поражение. Но мне нравится история из антикварного словаря Морица Михельсона «Ходячія и мѣткія слова», опубликованного в 1896 году, которую он рассказал между словами «финтить» и «флюгеръ»: «Флорентинский арлекин Бианконелли имел обыкновение являться на сцене с какой-нибудь вещью и по поводу ее смешить публику остротами. Однажды, вышедши с бутылкой, обтянутой соломою, он желаемого эффекта не произвел: публика не смеялась. Тогда Бианконелли, обратясь к бутылке, сказал: „Это ты виновата“ и швырнул ее от себя через плечо. Хотя эта выходка и понравилась, но с тех пор при неудаче артистов в публике говорили: „Это фиаско Бианконелли, это фиаско“».

Я забралась на самый высокий холм оглядеть окрестности. Ну какая вокруг красота! И в центре церковь городской святой Маргариты. Заходить или нет? Среди таких пейзажей нельзя думать ни о чем тяжелом. К черту угрюмых женщин. Зашла. А там темнота! Окна крошечные, тени расползались по стенам, святые зловеще перемигивались в подрагивающем свете свечей. И тишина! Шаркнешь ногой – и кафедральная акустика немедленно делает свое дело: сухой шорох тут же отражается от всех готических сводов собора. А посреди этого стоит стеклянный саркофаг с телом Маргариты!

Я немедленно впечатлилась и решила сделать страшную фотографию. Щелкнул фотоаппарат! Затвор! Боже, какой громкий все-таки у меня затвор. Звук такой, как будто рота солдат перезарядила винтовки. Я поежилась в темноте. И вдруг… Тысячи иерихонских труб, землетрясение, большой взрыв – собор огласил такой грохот, что я инстинктивно опустилась на корточки и спряталась за скамейку. Это сбоку от меня хлопнула входная дверь. Схватившись за сердце, я медленно повернулась, предвидя самое страшное.

У меня за спиной стояла толстенькая монашка в темной рясе. Она широко улыбалась, вращая безумными свято-маргаритскими глазами, а в руках у нее был тяжеленный золотой подсвечник метра на полтора.

– Силенцио, пер фаворе, – самым елейным и сладким голосом сказала мне она. («Потише, пожалуйста, святое место все-таки».)

Да что я! Я-то микроб. Сам Хичкок умер бы от ужаса в тот момент.

Однажды мы с мужем и ребенком ехали в город Лукка. Подъезжая к городским стенам, муж вдруг переменился в лице:

– Я знаю это место!

Я было развернула свой блокнот, собираясь начать лекцию о том, что именно здесь родился и творил великий композитор Джакомо Пуччини, что именно здесь Цезарь, Красс и Помпей установили триумвират, именно здесь в соборе Святого Мартина висит «Тайная вечеря» Тинторетто, естественно, в городе почитают мрачную работящую святую Зиту, а еще…

– Здесь снимали «TopGear!» – перебил меня он. – Эпизод, где Кларксону, Хаммонду и Мэю дали практически невыполнимое задание выехать из города без карты.

«Примитивное животное», – подумала бы на моем месте любая другая женщина. Но я тоже не пропустила ни одной серии «TopGear», поэтому решила особо с соборами не наседать.

Мы проголодались с дороги и зашли в милый ресторанчик. Столики на улице, цветочки в горшках, симпатичный расторопный официант, большое меню. Три столика занято, стало быть, место хорошее.

Сели. Официант, каждый раз проходя мимо нашего стола, заигрывал с моим сыном Петруччо, Петруччо визжал от удовольствия. Все как обычно.

Вдруг зашла очень красивая молодая девушка. Официант тут же поменялся в лице, широко улыбнулся и направился к ней. Подошел, раскланялся, проводил до столика, а потом – хлоп ее по заднице.

Вот это поворот! Меня аж перекосило. Опять! Опять эта картина. В Италии очень сложно пройти по улице, будучи юной красавицей, и не собрать самые противные липучие взгляды, самые сомнительные комплименты, свист и прикрикивания. Но чтобы вот так!..

Я уже было набрала воздух в легкие и собралась подойти к бедняге, чтобы прочитать ей лекцию о том, что мы, женщины, не должны позволять с собой так обращаться, по горячим следам надо немедленно сдать гада в квестуру!

«Кто свидетель? Я свидетель!»

И тут вдруг из какой-то подсобки вышел этот официант, неся на руках маленькую девочку Паолу, и посадил ее на колени прекрасной посетительницы.

«Муж и жена», – осенило Штирлица.

Тем временем муж и жена решили покормить девочку, та завизжала и испачкалась. Родители начали переругиваться, сначала тихо, потом живенько жестикулируя, толкаясь, и дальше по нарастающей, пока не дошло до крика. Весь ресторан затих, все посетители пригнули головы. Что-то будет? Из-за кассы выплыла огромная женщина, которая нависла над официантом и деловитым басом начала его укорять.

– Теща, – мрачно догадался мой муж.

Пока эти трое ругались, мы безучастно следили за этой сценой. Но вдруг кто-то из клиентов отпустил какую-то шутку, и все хором загоготали.

– Соседи, что ли? Друзья семьи? – переглянулись мы с мужем.

Все начали живо обсуждать происходящее. Из соседнего ресторана через цветочную ограду перегнулся официант и тоже как-то прокомментировал ситуацию. Все опять захохотали.

– Браво, Чезаре, – теще шутка понравилась.

– Мы, похоже, тут единственные не «свои», – опять гениально осенило меня, – как-то неудобно. Это как прийти в гости и застать там скандал, может, пойдем?

– Погоди пять минут, они сейчас успокоятся, – предложил муж.

И правда, еще пять минут покричали, потом теща и официант разошлись в разные стороны, сердито ругаясь. Все посетители вернулись к своим делам, остальные участники разошлись. Прошло еще немного времени, и все вернулись к столу как ни в чем не бывало, сели вместе, начали улыбаться, заигрывать друг с другом, забавлять Паолу.

Это стратегия, замечательно проверенная временем, как людьми, так и самим городом Лукка вместе с другими тосканскими городами-государствами. Сначала нужно вступить в близкие договорные отношения. Это всегда выгодно с точки зрения экономического развития и защиты своих интересов. Потом надо внести какого-то напряжения, чтобы показать, кто здесь главный. Рекогносцировка на месте, вовлечение в конфликт союзников, объединение сил против общего противника, разведка, шантаж, подкуп, организованные военные действия. Потом неизбежная капитуляция, пакт о ненападении, восстановление статус-кво. Когда это в тосканских княжествах было по-другому?

Девочка Паола, улучив момент, плюнула в моего Петруччо мороженым.

Началось!

Я поняла, что таким образом нас приняли в семью. Во всяком случае, мне очень хочется, чтобы так оно и было.

Когда-то в детстве я украла книжку из библиотеки. Ну то есть как украла… сначала взяла почитать. Это был «Таинственный остров» Жюля Верна. Прочитала за ночь. На тот момент это была лучшая ночь в моей жизни. Потом я просто не вернула книгу, сказала, что потеряла, и заплатила штраф (ну то есть как заплатила… попросила родителей).

Или вот еще случай был. Однажды за кулисами театра «Метрополитен-опера» я тайно выкрутила гвоздь из декорации к опере «Иоланта».

И даже этим дело не ограничилось. В городе Этрета в какой-то пещере вытащила из стены булыжник с интересной дыркой. В Рио-де-Жанейро – подставку под пиво с надписью «Garota de Ipanema».

Специалисты объясняют эту безобидную клептоманию следующим образом: это «сочетание инфантильной структуры личности, некоторой социопатии и, в базисе, ощущение себя как лишенного любви».

Вообще, это немного странно. Под этот прекрасный словесный портрет подходит большинство моих знакомых (в основном, конечно, это порядочные интеллигентные люди с высшим образованием, без вредных привычек), но только у меня это почему-то выливается в мелкое постыдное гопничество.

Я очень жадный человек, когда вижу вокруг прекрасный мир, я глотаю его огромными ломтями, хочется забрать его себе целиком, впихнуть, втолкать, утрамбовать внутрь все восхитительные виды, всю музыку городских закоулков, запахи кофеен, смех прохожих, трещины на старинных фасадах, утренний перезвон колоколов, послеобеденное томление городских площадей, длинные растянутые тени, солнечные блики на окнах, тепло древних камней, запах мокрой пыли, одиночество бездомных кошек. Все хочется унести с собой, всем захлебываюсь. И вот иногда не умещается. Мир большой, а я маленькая. Поэтому приходится кроме приема внутрь дополнительно прихватывать с собой гвозди, камни, картонки. У меня еще есть какие-то объявления, треснутый указатель, поломанный калейдоскоп, осколок тарелки, подвесной крюк. Много всякого любимого хлама, много. Все мое! При этом в приличные дома меня до сих пор пускают без опасений за серебряные ложечки. «Таинственный остров» до сих пор остается моим самым дорогим (в финансовом смысле) трофеем.

И я не очень люблю покупные сувениры, сделанные в Китае. Вот интересно, зачем китайские туристы покупают в Италии магнитики, сделанные в Китае. Круговорот китайских магнитиков в природе.

У меня еще есть теория, что и итальянский язык я тоже учу исключительно из жадности. Для того, чтобы присвоить его себе. Моя личная собственность – итальянский язык. Даже иногда расстраивает, когда я вижу, как итальянцы громко спорят на улице по-итальянски. Как будто они без спросу взяли попользоваться что-то, принадлежащее только мне. Хотя в действительности-то все ровно наоборот.

И вот это случилось со мной опять в городе Бергамо. (Ударение, кстати, на первый слог.)

Бергамо – город удивительно красивый. Как будто бы для удобства туристов он построен на холмах, с которых открываются потрясающие панорамы. Живописцы, окуните ваши кисти. С холма Сан-Виджилио видно, как острые шпили церквей верхнего города протыкают полотно серебристого предрассветного тумана. Внизу ряды терракотовых крыш нижнего города, купающиеся в зелени ломбардийской долины, заснеженные горы на горизонте. Уютная старая площадь, вымощенная розовой брусчаткой, дворец подесты, строгая кампанила Компаноне, резные мраморные арки капеллы Коллеони (самого главного человека в истории Бергамо), красные каменные львы.

Удивительная историческая несправедливость по отношению к этому городу состоит в том, что его уроженец архитектор Джакомо Кваренги, один из тех, кто сделал город Санкт-Петербург самым красивым городом в мире, не построил в родном Бергамо ничего.

В базилике Санта-Мария-Маджоре похоронен другой самый известный местный уроженец – композитор Гаэтано Доницетти. Ария деревенского дурачка Неморино «Una furtiva lagrima» из оперы «Любовный напиток» известна даже тем, кто не знает про оперу вообще ничего (ну как же ее поет Паваротти, ах!). И там же, в этой базилике, находятся самые загадочные произведения самого загадочного венецианского художника Лоренцо Лотто, деревянные интарсии на библейские мотивы.

Лоренцо Лотто – это уже своего рода покровитель Бергамо. Про него обязательно стоит почитать труды самых лучших искусствоведов, писавших про итальянское искусство, – Беренсона, Муратова и Ипполитова. Еще за четыреста лет до Сальвадора Дали он имел смелость демонстрировать, что новаторство и нарушение всех канонов – это и есть настоящее творчество. Когда-то Лотто расписал Ватикан, но его росписи были сбиты, чтобы расчистить место Станцам Рафаэля. Это ставит один из самых неразрешимых вопросов в сослагательном наклонении в истории искусства. А что бы было, если бы «Банда Рафаэля» не выжила бы Лотто из Ватикана? Да, тогда бы у нас остался Лотто, но ведь тогда не было бы Рафаэля!

Из Венеции его выгнал Тициан. После этого Лотто долго скитался, создавая многочисленные произведения для церквей Средней и Северной Италии, пока наконец бергамаски не пригласили его в Бергамо расписывать свою церковь.

«Однако умение Лотто переживать свет и цвет глубоко, по-венециански, так, как его не переживали ни флорентинцы, ни ломбардцы, ни тем более фламандцы, остается при нем, и это сообщает его произведениям внутреннюю напряженность, так как внутренний цветовой заряд, скованный линеарностью, все время готов прорваться безумной вспышкой, пожрав предметность, как огонь пожирает дерево, и этот внутренний конфликт и делает искусство Лотто столь оригинальным, отмеченным печатью особенности, непохожести ни на кого и столь привлекательным для модернизма. Экспрессивность Лотто, напоминающая одновременно и экстаз, и истерику, пришлась по вкусу аристократам Бергамо».

Интарсии Лотто – наверное, самые странные, самые загадочные аллегорические ребусы в истории искусства.

Солнце, в центре которого глаз, а из глаза растут руки и ноги, или голый бородатый мужчина, сидящий на осле и держащий в руках зеркало и циркуль, а на голове у мужчины птичья клетка, и обрамляющий их занавес со змеей и отрубленной головой, а по бокам маска и военный шлем.

Хотя, как говорит Ипполитов, «что уж такого загадочного в голом мужике на осле с пустой клеткой на голове? – обыкновенная заметка о том, что человечество, в общем-то, неумно».

Я не знаю, как эти безумие и эзотерика действуют на других, у каждого свои причуды, а я, воровато озираясь, подошла к какому-то стенду и стащила оттуда фотографию Папы Римского Франциска (Папа Франческо). Прямо под торжественные звуки органа, под огромным тяжелым сусальным куполом непосредственно на виду у Бога.

И вполне удовлетворенная этим маневром, вышла из здания на Старую площадь. Но только мы с мужем решились свернуть за угол и поискать, где бы поесть ломбардийской поленты с грибами, из церкви, запыхавшись, выбежал служащий с фотографией позапрошлого Папы Римского Иоанна Павла второго (Папа Джованни Паоло Секондо) в руках.

– Синьора, я увидел, что вы интересуетесь. Какое счастье! Настоящая набожность – это такая редкость сейчас. – Он наклонился ко мне поближе. – Меня тоже в трудную минуту поддерживает святой лик Папы. Сразу уходят все страхи и беспокойства. Вот вам еще. Эту можно даже в кошельке носить. Тут даже молитва есть на обратной стороне. Благослови вас Бог. Хорошего дня.

И так же быстро убежал, оставляя растерянную меня стоять посреди улицы с фотографиями двух Пап Римских, как аллегорию добродетели, ну и в тяжелой атмосфере стыда и иронии происходящего.

После этого мы спустились в нижний город и, естественно, решили заглянуть в Академию Каррара. Это музей мирового уровня. Несколько залов, где по стенам развешен весь цвет венецианского Возрождения – Тициан, Тьеполо, Беллини, Каналетто, Рафаэль, Мантенья.

Мы вошли в зал, в котором висело аж семь полотен Лоренцо Лотто.

– Ну? – Муж заговорщицки наклонился ко мне. – Что ты хочешь, чтобы мы здесь украли?

На любой организованной экскурсии всегда есть человек, которого все ненавидят. Даже на самом адском солнцепеке он бежит самый первый за экскурсоводом, внимательно все слушает и постоянно задает вопросы, тем самым задерживая группу и растягивая время экскурсии. Все бы уже давно сбежали бы из этих музеев, пошли и выпили пива, а этот гаденыш все никак не унимается.

– Какой-какой год, извините, я не расслышал? – старательно записывает он. – А это картина или мозаика? А это Перуджино или Гирландайо? Скажите, а это сам Рафаэль или уже ученики доделывали? А это подлинник? А вот тут почему павлин? А это Папа Климент или Урбан? На какой, вы сказали, фреске Микеланджело мы можем наблюдать похожую позу у Христа?

Только самые добрые самаритяне желают этому зануде диареи, обычно все хотят сжечь эту сволочь на костре на Кампо дей Фьори. В подавляющем большинстве случаев этот раздражающий всех мерзавец – я.

Я люблю историю. Причем даже не в научном строго-архивном варианте, а в более размытом, поэтичном и философском.

Мне кажется, что на свете нет ничего более всемогущего. Я согласна, это спорное утверждение, с ним, безусловно, будут не согласны физики-ядерщики, обладающие властью делить ядра урана по своему усмотрению. И мне бы, вообще говоря, просто из чувства сопричастности нужно занять их сторону. Когда-то на физтехе сам академик Семен Соломонович Герштейн, последний ученик Ландау, лично поставил мне пятерку по теории поля. Разумеется, незаслуженно. Разумеется. Но кто я такая, чтобы спорить со светилом?

Однако все дело в том, что физика, вооружившись изотопами урана, лишь определяет, как мы все можем вдруг умереть, тогда как история иногда меняет то, как мы будем жить. А это все-таки, согласитесь, гораздо актуальнее.

Ну вот возьмем для примера Аппиеву дорогу. С точки зрения современного дорожного строительства, так себе дорога. Древние римляне-то строили хорошо, но посмотрите на нее сейчас. Булыжники, сточенные за две с половиной тысячи лет миллионом ног, дыры, сквозь которые пробивается трава, есть cовсем разрушенные участки, ширина, опять же, для современного человека совершенно недостаточная, нет разметки, поручней, отдельной дорожки для велосипедистов. Да дрянь дорога по современным стандартам, чего уж там. Но именно на ней апостол Петр встретил Христа, к которому обратился с вопросом: «Куда ты идешь, Господи?» (Quo vadis, Domine?)

В тот момент, когда Петр ступил на этот путь, возможно, почувствовав через сандалию жар от нагретых солнцем камней, он защитил, застраховал его на века. В мире нет ни одной дороги важнее. Через две тысячи лет добивает эта страховка. Две тысячи лет, сквозь войны и землетрясения, люди оберегают эти камни, которые помнят, что тут происходило.

Сейчас, конечно, римляне работают куда как расслабленнее. Попробуйте хотя бы поесть в два часа дня. Один раз, гуляя по Трастевере, мы набрели на ресторан, на котором висела табличка «Non-stop service». Очень необычно для Италии. Хотели зайти – закрыто. Рядом курил человек, объяснил, что ресторан открыт с семи до полуночи. И когда открыт, то тогда да, сервис нон-стоп. А сейчас вот закрыто.

Мой муж очень любит кофе. Это чувство занимает у него в душе все то место, которое у других людей отведено на веру в Бога, любовь к родине, хобби и девяносто процентов повседневных забот. Много то есть места. Я бы сказала, что это единственная его настоящая страсть.

Я много слышала про итальянский кофе, поэтому надеялась, что хотя бы в Италии хоть раз в жизни увижу счастливое лицо мужа. И пока что все не получалось. Мы нигде не пробовали плохого кофе, но и wow-эффекта не случалось. Я вычитала в путеводителе про легендарный кофе в Tazza D’Oro в Риме. Мы пришли, муж взял чашечку ристретто, выпил залпом, лицо его озарилось, и он сказал:

– А вот этот очень даже ничего.

Любой, кто знает моего мужа, поймет, что это как если бы обычный человек прям там написал восемь томов сонетов в честь этого напитка, завещал хозяевам все свое имущество и был готов отдать жену и сына им в пожизненное рабство.

Я взяла себе чашечку и осторожно попробовала.

В ту же секунду у меня в мозгу взорвался Большой Адронный коллайдер, а каждую мышцу подсоединили к отдельной гидроэлектростанции. Ну и адский же термояд!

Чтобы заговорить по-итальянски, мне пришлось много месяцев учиться каждый день, слушать аудиокурсы, читать книги, общаться на итальянских форумах. И это все не помогло нам в Риме, когда нас арестовала полиция. Дело в том, что было очень жарко, и мой сын Петруччо полез купаться в фонтанах. Маленькая щекастая Анита Экберг, дерзкая и прекрасная. И вот на пьяцца Навона нас замели. Пока составляли протокол, я не умолкала ни на секунду.

– Синьоре, простите, мы первый раз, мы иностранцы, нигде не написано, что нельзя, мы без плохих намерений, мы больше никогда, я вас уверяю, мы обычно себе ничего такого не позволяем, но посмотрите, как жарко… Я с вами совершенно согласна, пьяцца Навона – самое красивое место в мире и мы ее осквернили, мы никогда в жизни больше себе этого не позволим…

Полицейские даже не слушали, просто продолжали заполнять бумаги. Я грустно замолкла и стала покорно ждать, что же будет дальше. Вдруг муж, которому идея учить не только итальянский, но и вообще какой-то язык специально для поездки очень неблизка, вышел на первый план.

Он театрально скривился, указал на Петруччо и голосом Саввы Игнатьича выдал сразу все итальянские слова, которые знал:

– Синьори!.. Бамбино! («Ребенок! Киндер! Шо с его взять!»)

Полицейские тут же отставили бумаги и начали трещать ему в ответ, размахивать руками и спорить. А он с очень понимающим лицом начал кивать и поддакивать:

– Си, синьоре, си. Си!

И на этом месте случилось чудо! Выговорившись, полицейские посовещались между собой и потом, сильно жестикулируя, вернули нам паспорта и показали жестами – убирайтесь отсюда к чертовой матери. Мы не заплатили ни одного цента штрафа.

Ну так вот – история. Это самый чудодейственный эффект в мире – когда какое-то пространство вдруг заполняется историей. И с Римом по этой заполненности не сравнится ни один город. Pax Romana, Лукреция и Тарквиний, Август, Ватикан, Бернини, Боргезе, Микеланджело и Рафаэль. Но иногда сердце наполняется тщеславной гордостью, что и у тебя есть, пусть даже и криминальная, но все равно своя собственная история с этим городом.

Чем старше становишься, тем больше любишь утро. Что бы ты ни делал, утро всему сообщает такую драматическую трепетность. Утро – это что-то такое очень нетронутое, свежее, только что родившееся, такая табула раса. Что-то, куда нельзя грязными ногами, к чему надо очень бережно. Неважно, что ты при этом делаешь. Идешь ли на работу, полный трудового энтузиазма и планов. Сидишь ли с любимым мужчиной на окне, смотришь на просыпающийся мир. Страшно все испортить, страшно из этой хрупкой чистоты шагнуть в обычную жизнь, хочется любой ценой задержать это мгновение, пока все еще хорошо, задержать, насколько возможно.

Поэтому, приехав на Лаго Маджоре, озеро на границе Италии и Швейцарии, я ходила купаться на озеро исключительно по утрам. В это время как-то особенно остро чувствуешь на себе ласку этого места.

Лаго Маджоре – одно из четырех великих итальянских озер, Озеро большое, с причудливо изрезанной береговой линией. От внешнего мира его скрывает горная гряда Альп, поэтому тут, как правило, мягкая погода, чистая вода и захватывающие дух виды. Время от времени с горных вершин на озеро спускается туман, который погружает вырастающие из воды Замки Каннеро и Борромейские острова в загадочное сфумато. Оттого, что берега засажены душистыми зарослями вербены, и окрестности, и местный главный город называются Вербания. Здесь успели побывать все знаменитые путешественники прошлого, поэтому про Маджоре говорят: «Это магнит для гениев и аристократов».

Хемингуэй, живя тут в роскошном отеле, писал «Прощай, оружие». Где же еще? Роман-то про войну, смерть и разруху.

Каждый день на рассвете я выходила из дома и шла мимо соседней террасы. А на ней всегда в это время сидел старичок в шляпе и очках, завтракал и читал газету, широко расставив руки. Я всегда ему кланялась и очень сердечно приветствовала:

– Buongiorno, fa cosi bello oggi! (Добрый день, прекрасная погода сегодня!)

Хоть бы раз он меня заметил. Ну хоть бы раз! Ах ты, образина невоспитанная. Тебе жалко, что ли, поздороваться со мной?

Очень меня раздражают мнительные идиоты, которые резко судят других, не имея достаточной информации. Ну а вдруг я окажусь очень милая? И со мной приятно пообщаться. Ну а вдруг? Почему бы не попробовать? Так и ходила мимо него каждое утро, обижалась.

А сегодня с утра был ветер, газету сдуло, и оказалось, он просто дремлет в такой позе. Сидит с поднятыми руками и спит.

Все-таки ничто в жизни не развлекает меня сильнее, чем мои собственные близорукость и астигматизм. Ну и очень раздражают мнительные идиоты, которые резко судят других, не имея достаточной информации. Даже если я – одна из них.

Идти обычным путем мне было очень лень, поэтому я срезала через лес. В лесу из-под ног разбегались ящерицы, похрустывала сухая хвоя, а пахло… Я первые несколько дней думала, что схожу с ума. Итальянский лес пахнет моей институтской столовкой. И потом только осенило – лавровый лист! Вокруг сплошные лавровые кусты. А в них копошатся страшенные коричневые озерные чудовища – жуки размером с кулак.

У меня был ключ к закрытой территории, относящейся к этому комплексу. Но там теннисные корты, бассейны, фонтаны и причал. А мне плебейские корни запрещают купаться в бассейне, мне надо было перелезть через забор, спуститься по мраморной стене, исцарапавшись о ветки нависающих на нее деревьев, и спрыгнуть на обычный галечный пляж, разбить колени, ладони.

В это время тут обычно никого нет. Но сегодня там купался какой-то работяга со стройки неподалеку.

– Шею свернешь, акробатка.

– И вам не болеть.

– Зачем такие трюки? Пройди вон двести метров, там лестница есть.

Говорю же, ничто не развлекает меня сильнее, чем близорукость и астигматизм. Там, оказывается, все это время была лестница.

19 марта в Италии отмечается La Festa del Papa – День отца. Посвящен он святому Джузеппе. Я ничего с собой поделать не могу, каждый раз умираю со смеху, когда вспоминаю про этот праздник.

Потому что святой Джузеппе – это муж девы Марии, Иосиф. Святые Мария и Джузеппе, и сын их Иисус. Джузеппе!

Все-таки ничто не меняет нас сильнее, чем родительство. Оно вползает к нам в мозг, душу и сердце и не покидает, даже когда ребенка нет рядом, меняет наш образ мыслей, кровообращение.

Вот что, к примеру, делают люди, оказавшиеся в романтических обстоятельствах наедине второй раз за последние пять лет? Они красиво наряжаются, включают спокойный джаз, раскладывают закуски, наливают в бокалы апероль-шпритц, выходят на террасу с самым умопомрачительным видом на Лаго Маджоре и начинают любоваться закатом.

В моем детстве было очень красивое слово «полуночничать». Даже «полуношничать». Не в напряженном хопперовском смысле, когда сидишь в кафе в одиночестве посреди темного города, а, наоборот, в вечернем уютно-дачном смысле. С ароматом растрепанного дождем шиповника, суетливыми комарами, ароматно-дымящим самоваром, гитарой и картами. Очень давно не слышала этого слова. Почему, интересно, сейчас никто не полуношничает? Или вот как здесь. Полуношничать в тишине, глядя на зажигающиеся звезды над ломбардийскими Альпами.

В Москве в это время старенький дедушка читает сыну этих двух счастливчиков сказку на ночь. Потому что на часах «Время сказок». Как выглядит романтический вечер двух людей, у которых пять лет подряд именно в этот час было «Время сказок»?

– Умеют, – наконец нарушает молчание кто-то из родителей, широким жестом указывая на закат.

Это правда. Уж где-где, а в Италии знают толк в хорошем небе. Красота такая, что хочется немедленно построить собор и расписать фресками.

– Красивый закат, – отвечает второй. – Такие облака пушистые.

– Мне кажется, это мастер облаков расчесывает бороду.

– Лучше мейстер. Мейстер облаков Джузеппе. Седой, как Армен Джигарханян. Расчесывает бороду розовой расческой и пританцовывает. Аккуратно поправляет завитушки, раскладывает по вершинам холмов, чтобы не помялась. Глядится в озеро, вертится из стороны в сторону, любуется, как вся эта красота переливается в закатном свете.

– Женщину ждет, прихорашивается?

– Нет, друзей. У него мальчишник.

– А красное солнце – это апельсин. Мейстер голодный?

– Нет, это пицца. У него там forno a legno, дровяная печь, и он печет пиццу quattro stagioni.

– А сейчас придут друзья и подарят ему телескоп.

– А почему телескоп?

– Ну не знаю… подглядывать за девчонками.

– От радости надерутся апероль-шпритца и начнут громыхать всю ночь. Тогда у нас будет гром.

– … и искать туалет, освещая себе путь вспышками зажженных телефонов. Тогда у нас будут молнии.

– А чайки, чайки – это такие почтовые сообщения от их женщин. Вместо сов, сварливые такие, всю ночь голосить будут.

– А с утра вернутся их женщины, рассядутся на самом видном холме и начнут противно моросить мелким дождиком. Всю душу вынут. А мейстер Джузеппе будет виновато сидеть, заслоняя свет и понуро опустив голову. С похмелья он будет сер, мрачен и молчалив.

Все именно так и было.

Как говорил один из моих любимых поэтов Джузеппе Бродский:

«…нас меняет то, что мы любим, иногда до потери собственной индивидуальности».

По пути в Чинкве-терре я в аэропорту зашла в книжный магазин и зацепилась взглядом за картинку на обложке книги «Beautiful ruins» Джесса Уолтера. На картинке была деревня Вернацца, в которую я как раз направлялась. Крошечные разноцветные домики на холме, скалистое лигурийское побережье, лазурное море. Книжку я, естественно, купила и прочла в самолете. Ерундовый любовный роман, конечно. Но мне очень понравилась одна цитата:

«„A writer needs four things to achieve greatness: desire, disappointment, and the sea“.

„That’s only three“.

„You have to do disappointment twice“.

(«Писателю нужны четыре вещи, чтобы стать великим: желание, разочарование и море.

– Но это всего три.

– Разочарование нужно испытать дважды».)

Я и не подозревала, насколько буквально случайно пойманное слово «разочарование» материализуется в мои первые секунды в Чинкве-терре.

Вокзал Вернаццы отправил меня в нокаут. Случилось это потому, что за день до этого я отдыхала у друзей в роскошных двухэтажных апартаментах с панорамным видом на Лаго Маджоре.

Я высадилась из поезда и прямо на ступеньках заплакала. Зачем я сюда приехала? Зачем, ну зачем я это сделала? Я могла бы лежать в шезлонге, мазать аргановым маслом ноги со свежим педикюром, пить апероль-шпритц и рассматривать, как ужасно богатые старички играют на пляже в теннис. А вместо этого оказалась вот тут. Адова шумная толпа, облупленная штукатурка домов, вонь пережаренной во фритюре рыбы из десятков ресторанов, тинейджеры в дредах, курящие анашу прямо на главной площади, жара, суета, грязь.

Вообще со мной такое впервые. Обычно какой-нибудь специальный интерес я ставлю гораздо выше бытового комфорта. Но тут ничего не могла с собой поделать. Еще и поезд опоздал, и хозяйка нашей квартиры ушла на пляж и забыла про нас, и денег взяли больше, чем ожидалось. И не найти никого, и закрыто везде. Даром что северная, а все ж таки Италия.

– Это не для меня, давай уедем, ну, пожалуйста, давай вернемся на озера, – умоляла я мужа.

– Ну, Даша, ты же сама знаешь, зачем ты сюда приехала. Смотри, какое место фотогеничное.

Вообще, это правда. Когда-то мне рассказали, почему все рыбаки Чинкве-терре красили свои дома в разные цвета. Чтобы издалека с моря узнавать в этой пестряди свои окна, чтобы смотреть, горит ли по вечерам дома свет. Ждет ли дома жена или шляется где. Я люблю такие истории, я за ними гоняюсь, они мгновенно надувают мне паруса. Два года я мечтала попасть сюда, погулять по заповеднику, самостоятельно наловить рыбы себе на ужин.

– Давай так. Одна ночь. Мы ночуем здесь, погуляем вместе по Лазурной тропе, поужинаем на закате на катере в море. И если это тебя не вылечит, если этой красоты будет недостаточно, я сразу же увезу тебя обратно на озера.

Чинкве-терре, или Пять Земель Лигурии, – это национальный парк у Лигурийского моря. На скалистом берегу расположены пять небольших деревень – Монтероссо-аль-Маре, Вернацца, Корнилья, Манарола и Риомаджоре. Добраться сюда можно только на поезде или по воде. Здесь ограничено автомобильное движение. Именно поэтому тут до сих пор живы старые традиции и удивительно хорошо сохранился простой быт крошечной рыбацкой деревушки.

Когда во всем мире роботы с искусственным интеллектом делают нейрохирургические операции, здесь по старинке выращивают виноград, ловят рыбу, обжаривают во фритюре какую-то местную барабульку на каждом углу и сдают комнаты в своих разноцветных домиках на лето тысячам итальянских студентов, которые приезжают сюда на каникулы.

Все деревни соединяет пешеходная тропа, вырубленная в скале, а ее самый известный участок соединяет Риомаджоре и Манаролу, называется Дорога любви (via dell’Amore) и связан с красивой легендой о несчастных влюбленных, погибших из-за вражды жителей двух деревень.

Весь следующий день я гуляла по Лазурной тропе и прыгала с камней в воду. Сначала в Риомаджоре, потом дома, в Вернацце. Сперва мы сигали с пирса, потом пришли посторонние мальчишки и позвали нас прыгать со скал. Мы соревновались с каким-то пацаненком в скорости и красоте полета. Потом он сказал:

– А ты наверняка не сможешь прыгнуть вот оттуда, там ого-го как страшно, – и показал на еще более высокие камни.

Как будто меня вот так просто можно взять на слабо… Хотя вообще-то именно так и можно. Мы прыгали с ним весь вечер, наперегонки, в разных позах, пока наконец он не крикнул своему деду на берегу:

– Дедушка, смотри, мы с синьорой совсем подружились.

Какой удивительный малыш! Я расплылась в улыбке, какая я все-таки молодец. Ну кто еще может так мастерски найти общий язык с кем угодно? Ну что и говорить, работает виртуоз. Самое главное – всегда в душе оставаться ребенком. А тут такой замечательный мальчик.

– Она тоже умеет хорошо прыгать вниз… Хотя, по-моему, сама даже старше мамы.

Мерзкий маленький гаденыш!

Вечером рыбак из Вернаццы по имени Винченцо согласился нас покатать на своей лодке. Когда мы проезжали у берегов Монтероссо, он вдруг страшно развеселился и начал показывать на берег:

– Смотри-смотри, свадьба. Il matrimonio.

– Где?

– Да вот же, вот, смотри. Святая Мадонна, какая невеста красивая!

– Какая молоденькая! Девочка же совсем.

– Дай им Бог счастья, детишек много. Да пребудет с ними Божья милость. Divina misericordia.

И перекрестился.

Как же я люблю вот такое наивное и искреннее деревенское простодушие! Пусть и с тобой, Винченцо, всегда прибудет divina misericordia.

Ужинали в ресторане на самом верху. Перед входом кто-то разложил горкой шоколадные пирожные. Такие маленькие, на один укус. Снаружи хрустящие, а внутри текучие. Ах!

Но я твердо решила, что нет, ни за что. Я и так уже в эту поездку съела столько сладкого. В этот раз буду только мидии и овощи. Никаких послаблений. Никаких.

Сидела и жалостно смотрела на них. Смотрела, смотрела, смотрела. Все время, пока мы ели, я смотрела на эту горку. Мы провели там больше часа. Муж отлучался фотографировать закат, возвращался, мы съели салаты, рыбу, выпили все вино, кофе.

И вдруг муж предложил мне:

– Я для тебя, так уж и быть, украду одно.

Мне аж сделалось нехорошо. Все потому, что он – классический pignolo. То есть человек, который педантично соблюдает все правила. Чтобы он? Для меня? В это было невозможно поверить.

Но он подошел к столику с горкой, огляделся и быстро положил пирожное к себе в карман. Зрелище было такое, как если бы вдруг он прямо там прыгнул в море в поперечном шпагате.

Но когда мы собрались уходить, нас догнал очень услужливый официант. У него в руках был пакет таких пирожных.

– Синьор, вот возьмите еще, вы столько заплатили, а взяли только одно. Вот, берите еще.

На следующий день мы собрались пойти позавтракать.

– Чего бы ты хотела на завтрак?

И тут меня опять ни с того ни с сего прорвало:

– Чего бы я хотела? Я бы хотела овсянку на воде, я бы хотела творог и фрукты, сырники, я бы хотела яичницу с овощами, бутерброд с арахисовым маслом. Вот зачем ты меня спрашиваешь, если точно знаешь, что все равно это будет пицца маринара? Я устала! Я не хочу больше завтракать пиццей и круассанами. Дайте нормальной еды. Почему они все едят на завтрак этот мусор?

И только я так сказала, как мы уперлись в вывеску «Breakfast. Eggs!» («Завтрак. Яйца»). Я от счастья даже не нашла, что сказать.

В меню было аж три пункта, да каких!!!

1) яичница с овощами;

2) яичница с беконом;

3) просто яичница.

К нам подошел официант.

– Чего желаете?

– А можно мне яичницу с овощами?

– К сожалению, нет. Овощей пока не завезли.

– Тогда с беконом?

– Нет, бекона тоже нет. Будет позже.

И самое главное – стоит, продолжая на меня смотреть вопросительно. Я выдержала паузу и осторожно сказала:

– Ну, может, тогда просто яичницу?

Он развел руками и смачно мне улыбнулся.

– Прекрасный, прекраснейший выбор, синьора!

И в этот момент меня попустило! Я хохотала минут десять, по-настоящему, захлебываясь своими слезами, соплями, плюясь кофе и хлебными крошками. Я разбудила всех соседей, все пять деревень. Я не могла остановиться, я корчилась, держалась за живот и не могла заставить себя выпрямиться. Из соседних кафе на нас стали заглядываться посетители, озабоченно переговариваться. Мне бесплатно принесли воды, муж стал бояться, что кто-нибудь догадается вызвать полицию.

Итальянцев часто за многое ругают. И по делу! У меня тоже к ним много претензий.

Но как же я вас все-таки люблю, родные мои, любимые вымогатели вы бессовестные, безответственные, рассеянные гады, лентяи, пупсики вы мои южные.

Ни разу не смогла я никому внятно объяснить, за что я вас так люблю, ни разу у меня не получилось оправдаться, почему я тут – дома. Почему все вы для меня – родня. Почему даже камни эти меня лечат, эти легенды, которыми они омыты-отшлифованы, эти сказки, этот воздух, почему этот язык ваш смешной так кружит мне голову.

Мы не выбираем наши страсти, это они выбирают нас. Мы совершенно бессильны против них, они глумятся над нами, управляя нашими поступками, мыслями и эмоциями. Наверное, это и есть та причина, почему только они способны творить с нами настоящие чудеса!

Вообще, в Парму мы не собирались, это получилось случайно. Мы покидали солнечный бодряк Чинкве-терре, и по дороге нужно было где-то пообедать. Где же еще, как не на родине пармезана и пармской ветчины? Здесь же находится штаб-квартира Европейского комитета по контролю безопасности пищевых продуктов.

История, возможно, самого главного пармского произведения искусства тоже связана с гастрономией. Кафедральный собор Пармы украшает один из наиболее странных куполов в мире. Его расписал Корреджо. На куполе изображено Вознесение Пресвятой Девы. Сама Дева Мария уже наполовину вознеслась в облака, и из них торчат только ее ноги и задравшаяся юбка. А также разные части тела сопровождающих ее ангелов. Заказчик сравнил эту работу с рагу из лягушек – так поразила его смелая перспектива. Но Тициан, однако, заметил: «Даже если бы вы вывернули этот купол наизнанку и наполнили его золотом, все равно вам не удалось бы достойно расплатиться за него».

Мы слонялись по улицам совершенно хаотично.

– Слушай, а почему здесь столько плакатов с изображением Верди? – задал мне вопрос муж. – Он что – здесь родился?

Поставил в тупик. Вообще, в студенческой юности я играла в «Что? Где? Когда?», поэтому мой мозг на девяносто процентов забит информацией, которая никогда в жизни мне не пригодится. Сотни дат рождения, мест рождения, интересных фактов. Я вот знаю, например, что Пьетро делла Франческа родился в городе Сансеполькро, а в день, когда он там же и умер, Христофор Колумб высадился в Америке. Или вот Шекспир и Сервантес умерли в один день. Или вот Леонардо да Винчи родился ни разу не в Винче, а в Анкиано, и из серьезных научных трудов, помимо набросков парашюта, у него есть совершенно дивное эссе «About the penis» («Трактат о мужском члене»). А отца русского писателя Федора Достоевского утопили в водке собственные крепостные, а английские слова science (наука) и shit (говно) происходят от одного и того же слова. Ну и так далее. Из такого мусора состоит мой мозг практически целиком. Особенно если это касается музыкальной литературы или чего-нибудь итальянского. Но вот где родился композитор Верди, я позорно не знала.

– Да нет, не здесь. В какой-нибудь ломбардийской дыре, как обычно. Я не знаю. Знаю только, что все «вердиевские» места находятся в Милане. Их, собственно, три – дом Верди, Гранд-отель и музей «ЛаСкала».

Мы шли по улицам, а Верди вокруг становилось все больше и больше: плакаты, названия, открытки, постеры, книги. Я знаю, что в 2013 году был юбилей, двести лет со дня рождения композитора. А еще тут будет ежегодный фестиваль. Но это ведь в октябре. Рановато.

И тут мы уперлись в памятник.

– А вот это случайно не он? – спросил меня муж.

Перед нами был монумент, изображавший Верди, завернутого в античную тогу и окруженного музами. Это было уже слишком. Мы зашли в ближайший магазин сувениров, целиком посвященный Верди, и я взяла с полки его биографию.

«Композитор Верди родился в городе Ронколе 10 октября 1813 года».

– Если выйдем сейчас, то будем там через полчаса, – вычислил по gps муж. Ну мы и поехали.

Интересный факт. Дом, где родился Верди, находится на улице Тосканини.

В доме не осталось абсолютно ничего оригинального. Крепкие каменные полы, свежепобеленные перекрытия, как написали бы специализированные журналы, строгий рустикальный дизайн. Свежесколоченная кровать, на которой всегда лежит букет свежих красных роз. Стилизованный кабинет, несколько блокнотов-молескинов с записями на все еще белых страницах, антикварный подсвечник. Помещение трактира (отец Верди – трактирщик), прядильня (мать пряла шелк). Старые бочки, ржавые сковородки…

Зато есть копия школьного журнала успеваемости класса, в котором учился композитор. Еще одно интересное совпадение: одноклассником Верди был мальчик по фамилии Бочелли (обставил нашего на три балла по грамматике). А свидетельство о рождении Верди написано на французском языке, так как Ронколе была в те времена частью наполеоновской империи.

Все это вызывает смешанные чувства. Я не очень люблю современные стилизации. В них все равно чувствуется фальшь, это безжизненный вектор, очень приблизительно задающий направление мысли, здание без фундамента, хлипкая декорация. Композитор не родился на этой кровати, не прикасался к этим предметам, не ел из этих тарелок, его мама не шуршала юбками по этому полу. Я понимаю умом, что это правильный образовательный проект, но у меня самой не получается за что-нибудь эмоционально зацепиться. Никак не протягивается этот мост через столетия от него ко мне, тот мост, который появляется при самых первых звуках «Аиды» или хора евреев из «Набукко». Когда в оперном театре поднимается занавес, Верди подходит ко мне, берет за руку и ведет по лабиринту своих мыслей. А здесь – пустота.

Мы уезжали из Ронколе практически на закате и обратили внимание, что на улицах нет ни души. Все магазины закрыты, никто не гуляет по улицам, никто не смотрит в окна, вообще никого вокруг. Пустынный город призраков. Немножечко жутковато. Но потом, уже оказавшись на окраине Буссето, поняли, в чем дело. В каком-то трактире на открытой террасе собралась вся деревня. Играли скрипачи, звучал рояль. Огромная веселая толпа народу отмечала конец недели и начало праздника Успения Богородицы (Феррагосто). Кто-то играл в карты, кто-то пил пиво, кто-то плясал, кто-то рассказывал байки, веселое народное гулянье, такой буйный дым коромыслом. Деревенские пляски с картин Брейгеля.

И мне подумалось, что вот же он – фундамент, на котором стоит магия этого места, вот он – этот мост через столетия, эта красота, эта непрерывность созидания. Здесь тот же воздух, что и двести лет назад, те же пейзажи, музыка здесь все так же инстинктивна и играется по любому поводу; это общий вирус, которым заражены все жители деревни, традиция, которая свято соблюдается. Здесь все подлинное. Люди здесь не изменились со времен Верди, они собирают урожай, варят сыр, пьют вино, поют, радуются, поддерживают друг друга, смеются, верят в Бога.

Мне сразу вспомнился рыбак Винченцо из Вернаццы. Когда мы с ним увидели чужое веселье, чужую свадьбу, он, ни секунды не задумываясь, искренне, от всей души, как ребенок, порадовался этому совершенно постороннему счастью. «Пусть Бог не оставит их своей милостью».

Вот так и тут захотелось сказать то же самое. Пусть никогда не покидает этих мест, пусть всегда остается здесь divina misericordia. Уж если не здесь, то где же еще?

В моем любимом сериале «Slings & Arrows» («Пращи и стрелы») о закулисных интригах шекспировского театра есть очень интересный эпизод. Чтобы научить актеров правильно играть Ромео и Джульетту, режиссер заставляет их бегать в кроссовках вокруг театра, отжиматься от пола, делать выпады в прыжке. В итоге получается идеальная сцена на балконе. Раскрасневшиеся актеры тяжело, прерывисто дышат, не могут говорить связно, у них на лбу выступает пот, трясутся руки, они в изнеможении падают друг к другу в объятья. Надо сказать, все это очень правдоподобно и выглядит как еле сдерживаемая подростковая страсть.

Я часто вспоминаю этот эпизод и думаю: надо же, какими иногда странными путями мы приходим к правильной цели, оказываемся в правильном пункте назначения.

Так получилось, что Бургундия-Нормандия-Шампань-или-Прованс начались для нас в больнице города Пуасси.

Вернее, началось все в аэропорту Шарль-де-Голль. С ребенком, у которого жар, тошнота, рвота и отсутствие жизни в глазах, мы сели в машину и поехали в больницу. Был вечер пятницы, поэтому именно в этот день и в этот час все французы, все гости столицы, все туристы, все люди в мире выехали на загородное шоссе постоять в многочасовой пробке. Путь, который должен был занять сорок минут, мы ехали четыре часа.

Как всем давно известно, я королева трагедии, непревзойденный мастер театральной истерики, виртуоз драматического нагнетания саспенса. Я не умею оценивать ситуацию адекватно, я это признаю. Я не умею спокойно себя вести, я не умею трезво мыслить, когда мой сын болеет. Четыре часа в пробке на шоссе с тошнящим ребенком в чужой стране провели меня по всей шкале материнских эмоций.

От «мой сын, мой малыш умирает, сделайте что-нибудь, люди добрые, возьмите все, что хотите, заберите у меня все, только пропустите нас» до «сволочи вы французские, я этого так не оставлю, я в газету, я президенту вашему напишу, я вам припомню день Бородина! „Рука бойца колоть устала, и ядрам пролетать мешала гора кровавых тел!“ Кровавых, вы слышите? Я на вас бомбу брошу. Ядерную».

Высадив нас у больницы, мой муж поехал искать нам ночлег в Пуасси. Больница в Пуасси – это адов лабиринт, дворец в Кноссе. Мой друг музыкант Зисман про такое бы сказал: «Это здание проектировали сумасшедшие Мебиусы». Была тихая безлюдная ночь, я бегала с совсем обессиленным, обезвоженным ребенком на руках по пустынным коридорам, искала приемную для экстренных случаев, детскую, ну или хотя бы медсестру какую, чтобы нас приняли. Наконец на мой крик отозвалась уборщица и провела меня в приемную.

– Номер социального страхования? – спросила у нас медсестра, неспешно заполняя карточки.

Я решила пойти с козырей.

– Мы заплатим наличными. Мы иностранцы, у нас есть страховка, но моему сыну нужна срочная помощь, давайте я заплачу деньгами. Сколько скажете, никакой торговли.

Как ни странно, это не только не сработало, но и вообще остановило процесс.

– Значит, у вас нет номера социального страхования? Ну посидите тут, я спрошу, как мне вас оформить.

Я села в приемной ждать.

Шло время. Бежали годы, мелькали столетия. Одна эпоха сменяла другую. А к нам никто не выходил. Мой измученный сын заснул на стуле, а я уже потеряла всякую надежду.

Наконец нас позвали в кабинет врача, где в облаке сизого никотинового дыма сидел самый счастливый детский доктор в мире. Я знаю, каково это – быть среди курящих людей, мне не впервой, но тут у меня закружилась голова.

– Доброй ночи, мадам, – сказал наш врач тоном доктора Ливси из мультика и восторженно захохотал.

Внимательно оглядев почти безжизненного ребенка, а потом и мое зеленое, самое несчастное в мире лицо, он деловито спросил:

– Кто из вас болен? – потом подумал и добавил: – Более болен?

– Доктор, мой сын умирает.

– Мадам, ваш сын не умирает, у него ротавирус, а вот вам совсем не мешало бы коньячку! – и снова захохотал.

Когда осмотр был закончен, доктор Ливси жестом хорошего официанта достал откуда-то странный прибор.

– Что это?

– Это ректальный градусник. Я должен измерить вашему сыну температуру.

Я не могла поверить своим глазам. После всех мучений, которые перенес мой малыш, сейчас ему будут измерять температуру ректальным градусником? Как это вообще возможно в двадцать первом веке? Уже снаряжена экспедиция на Марс, по Калифорнии ездят машины без водителей, роботы делают операции на открытом сердце, а кто-то где-то еще измеряет температуру ректальными градусниками?

– Мадам, я должен зафиксировать температуру. Так будет точнее, – извиняющимся тоном пояснил доктор Ливси.

Мой мальчик дрался как лев! Сначала его эффектно стошнило сразу на все медицинские приборы в комнате. Потом он опрокинул стул на колесиках и раскидал вокруг доктора все его же, доктора, бумаги. Потом начал кусаться и драться ногами. На визг сбежалась вся ночная смена. И тут наконец в дверях показался мой муж.

– Что тут происходит?

– Мы меряем температуру ректальным градусником.

– Эээээ… а это обязательно?

– Он говорит, что так точнее.

– Спроси его, а нам обязательно нужна такая точность?

Я повернулась к доктору и сказала:

– Послушайте, уважаемый, раз мы уже выяснили, что у моего ребенка острый гастроэнтерит, может, правда, измерим обычным градусником? На диагноз-то не повлияет.

Так и разошлись.

Через два дня мы ехали в Трувиль. Ребенка вылечили, приехал дедушка. Все обошлось. Но мы нечеловечески устали, мы не спали три ночи, перенервничали, и делать не хотелось ничего. И уж тем более не хотелось ездить по давно намеченному маршруту.

Мы проезжали дорожные указатели, и я фиксировала все, что мы не сможем сделать.

– Лез-Андели. Чудесные виды. У Флобера, по-моему, что-то написано о них. Не посмотрим.

Нефшатель-ан-Бре. Знаменитый сыр, кальвадос, сидр, самый большой рынок. Не посетим.

Руан. Жанна д’Арк и руанская дева по прозвищу Пышка. Собор, часы. Сегодня без нас.

Алувиль-Белефос, дубовая капелла. Опять без нас.

Дьепп. Там алебастровый берег, викинги, пираты, порт, паромы в Англию. Не посмотрим.

Фекан. Дворец Бенедиктина, там монахи бодяжат самый старый в Европе ликер. Про это все написано у Мопассана. Не посмотрим. Не попробуем.

Как и следовало ожидать, за этот троллинг мне попало.

– Послушай, ну чего ты добиваешься? Ну да, не посмотрим. Ну да, мы все это упустили. Но зато мы сейчас приедем к морю, расслабимся и выспимся. А завтра придумаем, как нам быть дальше.

– Знаешь, если мы сейчас куда-нибудь не заедем, то единственное воспоминание, которое на всю жизнь останется у меня о Нормандии, – это ректальный градусник.

– Ну выбери, куда нам поехать. Только такой город, где можно провести максимум час. Чтоб нам еще не задерживаться. Чего-нибудь посмотрим и сразу домой.

Недалеко как раз оказалась Этрета. Туда приезжал Клод Моне рисовать скалу. Он сошел на ней с ума, приезжал каждый год, изобразил ее несколько десятков раз. Там еще жил Мопассан и описал эти скалы много где.

Так и поехали.

Когда мы вышли на набережную, мне показалось, будто меня достали из затхлого сырого подвала, где я скрывалась последние двадцать лет, и вывели на свежий воздух. Оглушительный морской запах, чайки, волны, бьющиеся о берег, горизонт этот бесконечный, небо самых невероятных закатных переливающихся прямо на глазах цветов. Жирное плавящееся солнце, отражающееся в скалах. И сами скалы! Фантастические гиганты, останавливающие стихии. Сказочные аркады. Это было зрелище такой целительной силы, что я даже не сразу нашлась, что сказать.

Мы, конечно, остались на весь вечер. Поели нормандских мидий, таки выпили бенедиктинского ликера из Фекана. Ходили по набережной, собирая камни, в которых вода прорезала причудливые узоры.

Один такой я даже привезла домой. Я уже писала, что тащу в дом всякий хлам, так и этот камешек навсегда останется со мной. На память о городе, который после достаточно неприятной истории вылечил меня, взял на руки, успокоил и показал, как можно совершенно по-другому, радостно и свободно, вдыхать этот французский воздух.

Однажды я поспорила с одним знакомым психиатром о том, что пьют герои Ремарка в «Трех товарищах». Мне почему-то казалось, что все герои Ремарка всегда пьют только кальвадос, яблочную кислятину из Нормандии. Я проиграла. Три товарища пьют коньяк. А кальвадос пьет Равик из «Триумфальной арки».

Я не очень люблю кальвадос, но очень люблю место, где его изобрели и производят. Живописная французская глубинка с деревеньками, состоящими из крошечных фахверковых домиков (по-французски эти коричневые и белые балки называются «коломбаж») с фасадами, украшенными венками роз, гирляндами, горшками с цветами. Тут же пекарни, прядильные и кружевные лавки, магазинчики с антиквариатом и книгами, до сих пор работающие мельницы на заболоченном пруду, маленькие сыроварни. Непременно есть крошечная площадь перед мэрией, где по вечерам собираются все без исключения жители. В выходные устраиваются театрализованные представления, куда на старинных машинах съезжаются нарядные жители со всей округи.

А вокруг сплошные яблоневые сады. На глинистых почвах Нормандии выращивают несколько сотен сортов, поэтому прелыми яблоками пахнет все вокруг – трава, воздух, молоко. Даже местный сыр пахнет ими (здесь находятся деревни Камамбер, Ливаро, Пон-л’Эвек, где производят сыры с соответствующими названиями).

Именно поэтому кальвадос – это родной брат коломенской пастилы. В том смысле, что он тоже является ответом на вопрос «куда же, черт возьми, девать излишки яблок?».

Про это место есть дивный старый фильм «Нормандская дыра» с Бурвилем и Бриджит Бардо про простодушных пейзан, буколические пейзажи и несомненную пользу образования. «Нормандская дыра» – это французская гастрономическая традиция выпить рюмочку кальвадоса с целью облегчения пищеварения. Во Франции даже существует Большой орден Нормандской Дыры, его девиз: «Пей мало, но хорошего» (Bois peu mais bon).

Когда я приехала в деревню Беврон-ан-Ож с населением в двести тридцать девять человек, то моя хозяйка, толстая булочница Надин, научила меня печь нормандский пирог.

Я по привычке называю его «шарлотка», но, вообще говоря, это совершенно неприлично. Какая «шарлотка»? Такая Шарлотта Арчибальдовна. Ничего мелкопомещичьего, простецкого, никакой развязности и амикошонства. Отель «Дорчестер» как минимум, банкет после инаугурации, бал дебютанток.

Сначала я карамелизую яблоки в сахаре с Гранд Мариньером (хорошо бы с кальвадосом, но я не люблю), они расползаются по сковородке, проходя через совершенно новые причудливые агрегатные состояния. Тру туда палочку корицы, масла, чтобы там в пузырящейся массе пошли столкновения совершенно новых смыслов. Гвоздички туда тертой в порядке внезапной импровизации – погода располагает к игривости. Такая коричневая пыль в сладкой жирной массе, бурые точки. Как сирийские беженцы примерно. Черт его знает интегрируются в общую массу или, наоборот, все испортят. Поживем – увидим. Да и мускату туда, гулять так гулять. Добавишь еще имбиря – и готов сироп от кашля. А так пока все затейливо рифмуется там, булькает. Тесто такое пушистое, уютного желтого цвета, шафранчику туда, потому что хорошо.

Фасадная штукатурка такого цвета обычно называется «солнечный свет» или «итальянская соломка» (погуглите – очень красиво!). На дно формы – еще сахару коричневого, чтобы корочка карамельная была.

Ах, «как порог перед входом лучистым в рай из грешной земли».

Не гуглите, это Джозуэ Кардуччо про Умбрию.

Я вспомнила, как пекла яблочный пирог раньше. В 2000 году я жила в четвертом общежитии физтеха (Московского физико-технического института) и один раз тоже решила испечь шарлотку для своего будущего мужа. Я вообще люблю, когда мужчинам нравится, как я готовлю. Это немножечко странно прозвучит для тех, кто жил тогда рядом. Примерно раз в месяц, как правило особо погожим воскресным утром, на нашей кухне раздавался взрыв, и вся она – потолок, стены, окна – оказывалась в вонючей горелой коричневой липкой жиже. Однокурсники, я знаю, вы меня читаете. Это была я. Так я варила себе сгущенку, чтобы намазывать на хлеб по утрам.

Но в этот раз мне хотелось удивить. Это тоже такая задачка непростая. В наличии имелся стакан сахара, стакан муки, яблоки и шесть яиц. И две вилки. Сделать из этого немудрящего набора десерт, способный заставить мужчину потерять голову и жениться на мне, – это нужны были как минимум какие-нибудь специальные гастрономические преобразования Лоренца, там я не знаю, псевдоевклидово пространство, очень конформные отображения. Поэтому мы с моей соседкой Катей использовали наш единственный шанс – по очереди взбивали двумя вилками эти яйца до потери сознания. Сидели несколько часов и взбивали.

За это время приходили знакомые фопфы (студенты факультета общей и прикладной физики), дали списать задания по оптике. Предложили множество креативных способов вздыбить яйца, например, добавить в них несимметричный диметилгидразин с азотным тетраоксидом.

Потом приходил самый умный человек факультета Дима. Предлагал дать списать задания по диффурам. Но с его почерком, конечно, списывать глупо. Проще самой решить.

Приходили однокурсники, одолжили оптику, которую принесли фопфы.

Приходили спелеологи. Звали в поход в Лосево. Но я не могу. Мне надо проверить пятьдесят школьных тетрадок, и сессия вот уже на носу. Да и вообще, вы не видите? – я инвестирую в новую любовь – пирог делаю. Какое мне сейчас Лосево?

А мы с Катькой все взбивали и взбивали наши шесть яиц. Часа три взбивали, пока они все не взмолились к нам о пощаде человеческими голосами. Нет, пока эта масса не увеличилась в четыре раза, так, что в ней уже можно было при желании спрятаться с головой.

Мы испекли пирог. Это до сих пор самое лучшее, что я когда-либо создала своими руками. Он был пышный, румяный, рассыпчатый, он безумно пах на все четыре этажа общежития. Это был выставочный экземпляр. В палате мер и весов стоит точно такой же, иллюстрирует, каким должен быть самый лучший в мире яблочный пирог.

А муж все не шел. Мобильного телефона у меня в 2000 году не было. Поэтому что делать дальше, мы не знали. Мы позвали фопфов, спелеологов, однокурсников (Диму тоже звали, но он опять учился, поэтому не пришел), разрезали пирог и засели играть в мафию. Играли всю ночь и все утро.

А наутро пришел муж. Он вчера задержался на работе и уже не поехал в Долгопрудный, а остался ночевать дома у родителей в Москве. Извинялся. Но мне уже было все равно. Мафия ночью с фопфами, спелеологи с гитарой, предчувствие сессии и несделанные задания по оптике и диффурам – все это способно творить чудеса. Утром я уехала со спелеологами в поход в Лосево.

Вот, села писать про Нормандию, а кислые яблоки мгновенно унесли меня домой, в институт, к друзьям. Яблочный пирог – это самая домашняя еда в мире, свой рецепт есть в каждой стране. В подлинном тексте Ветхого Завета, кстати, нет яблок на древе познания. Там – плоды. Но когда переводчики подумали, ну какое же единственное фруктовое дерево могло быть в раю, то решили – чего гадать? Конечно же, они – яблоки. Наверное поэтому, что из них ни делай – все в яблочко.

Очень хороший актер Робин Уильямс про Канаду говорил так: «Canada is like a really nice apartment over a meth lab» («Канада – это как очень приятная квартира над лабораторией по производству метамфетамина»). Я сейчас поясню.

Однажды я приехала на выходные в город Нанус-бей на острове Ванкувер. Это крошечная канадская деревня на берегу океана, где с удовольствием проводят время на пенсии канадские старички.

Интересно, что в честь капитана Джорджа Ванкувера названы настолько непохожие друг на друга географические объекты, находящиеся меньше чем в ста километрах друг от друга. Город Ванкувер и остров Ванкувер.

Город Ванкувер – это современный мегаполис, перенаселенный, дорогой, яркий. Здесь кипит деловая жизнь, снимается много голливудского кино, каждый день открываются десятки IT-стартапов, происходят многочисленные фестивали, строятся стеклянные башни небоскребов, по улицам ездят электромобили, на рынке жилья происходит кровавая резня за квадратные метры.

Остров Ванкувер – это настоящий край света, где кончается цивилизация. Неприветливые скалистые берега, суровая северная красота, молчаливые древние пихтовые леса, синие озера, горные ручьи, сливающиеся в гремящие водопады, пустынные пляжи. Здесь растут деревья, которым больше тысячи лет. У некоторых из них даже есть свои, совершенно сказочные имена – Гигант Карманах, Большой одинокий Даг. Седобородые энты из Фангорна.

Морской берег тоже прекрасен. На нем в период отлива обнажаются колонии актиний, ракушек, устриц и морских звезд. Рядом копошатся крабы, а совсем недалеко от берега проплывают морские львы и котики. Совсем вдалеке иногда, если повезет, можно увидеть хвосты настоящих гигантских китов.

Здесь до сих пор сохранились индейские резервации, и поэтому можно встретить дорожные указатели на индейских языках. Да и сами названия тоже индейские. Город Уклулет с языка народа нутка переводится как «Люди из безопасной бухты». Или вот название поселения Эзовиста переводится как «Забитые насмерть палками», ну или Хэсквиат – «Разрывающие зубами». Добро, в общем, пожаловать!

Хронология событий в тот день была примерно следующая.

Утром я выгуливала собаку.

Для этого нужно было встать в семь утра, тогда как раз приятно по свежему морозцу через лес выйти к заливу. У собаки смешно разъезжались лапы на льду, над заливом уже вставало солнце, но воздух еще был очень кусачим. Мы шли себе вдоль берега, а в воде плескались морские львы, зависали в воздухе жирные чайки, у причала яхты, водные самолеты стартовали – это кто-то на работу в Ванкувер летел.

На повороте нас догнал грузовик, который вдруг ни с того ни с сего начал нам сигналить.

«Ну и свинья, такую идиллию разрушил», – подумали мы с собакой, но вслух только улыбались.

Но водитель грузовика остановился, высунулся из окна и начал извиняться.

– Я прошу прощения, я знаю, что сигналить не очень-то вежливо, но тут особо опасный поворот, я хотел убедиться, что вы уйдете с дороги. Простите великодушно, прекрасного дня.

– Ничего страшного, прекрасного дня.

Мы пошли дальше, нас догнал старичок, который бегает тут каждое утро. Поговорили о погоде, о местных красотах, о том, что я из России. Завели разговор о еде. Я ему рассказала, что больше всего скучаю в Канаде по настоящему творогу и ржаному хлебу (по настоящему рыхлому хлебу из детства, с горелой корочкой, пахнущей хмелем).

– Да, беда, – посочувствовал нам старичок. Его зовут, кстати, Росс.

Вернулись домой. Через полчаса к нам домой пришел Росс. Принес ржаного хлеба.

– Хотел вам приятное сделать, чтобы вы позавтракали с удовольствием.

Я решила, что негоже оставлять это дело просто так. И в качестве ответной вежливости напекла миндального печенья. Отнесла ему. Сойдя с ума от радости, он пообещал прийти к нам вечером домой и поиграть нам на волынке.

У меня оставалось еще печенье, поэтому мы занесли немного в соседний дом просто потому, что у них красивая иллюминация во дворе. Нам по ночам очень приятно из окна смотреть на нее. Хозяин так удивился, но сразу нашелся, как ответить.

– Я вообще-то хотел сегодня все снимать, но оставлю еще на десять дней, до вашего отъезда, раз такое дело.

Днем гуляли по центральной улице. В самом центре города рождественский магазин, на витрине – эльфы, игрушки, щелкунчики, гирлянды, гномы. Красота. Но закрыто. Висит объявление, что магазин закрыт до следующего сезона, до октября. Я стояла перед витриной и расстраивалась.

– Красота, правда? – посторонний прохожий остановился поглазеть со мной.

– Ага. Но закрыто, так жалко.

– Ну осенью откроют же, для подготовки к следующему Рождеству.

– Но осенью меня здесь уже не будет. А я так люблю новогодние игрушки.

– Ты чего, правда расстроилась?

– Правда расстроилась.

– Ну постой здесь. – Он затараторил, как старая печатная машинка. – У меня есть подружка, у нее еще подружка (я с ней не разговариваю), вот она хозяйка магазина леденцов, а у нее сестра (у нее, кажется, рак груди), она работала раньше с мужичком, который выпиливает из дерева (ну это у которого сын работает фотографом в Австралии, ты была в Австралии? Ой, там так здорово, обязательно побывай в Австралии), у которого теща (она похожа на Джуди Денч), вот она, кажется, знает хозяина этого магазина. Стой здесь, я сейчас все улажу.

Прежде чем я успела что-то сказать в ответ, незнакомец испарился. Но через десять минут привел запыхавшегося хозяина магазина с ключами.

Я, если честно, была в таком шоке, что не знала, как реагировать. Купила в магазине эльфа почему-то с ведром молока. И пригласила всех к себе:

– А приходите сегодня к нам вечером в гости, ко мне придет знакомый играть на волынке.

– Э-э-э-э, на волынке… как-нибудь в другой раз, очень занят сегодня. Но спасибо за приглашение.

К приходу Росса мы решили заказать пиццу с инжиром и козьим сыром. Я позвонила в пекарню.

– Мы работаем до шести, приезжайте, забирайте.

– Простите, но мы не успеем к вам до шести.

– Ну тогда просто заходите, я оставлю дверь открытой. Оставлю коробку с пиццей в холодильнике для вас. Повешу бумажку с вашим именем.

– А деньги? Запишите номер кредитки хотя бы.

– Ну вот еще. А вдруг вы не доедете? Лучше сделаем вот как. Там будет коробка на столе, положите деньги туда. Двадцать один доллар. А если еще что-то понравится, то тоже возьмите. Там ценники везде висят. Денег доложите соответственно. И брауни, возьмите брауни просто так, бесплатно. Сегодня особенно вкусные получились.

Обычный день в обычной канадской деревне.

P. S. Волынка, коллеги, это все-таки перебор. У нас собака от страха обкакалась и потом два дня из-под стола не вылезала.

Есть такой анекдот: «Четыре гопника ночью в темной подворотне подошли к Анатолию Вассерману и спросили у него, который час. И неожиданно для себя получили высшее техническое образование».

Мы с компанией возвращались из похода и переправлялись с острова Ванкувер в город Ванкувер на пароме.

Паром из Ванкувера в Ванкувер огромен. Семиэтажный дом, у которого два этажа отведены под автомобили, а на остальных – рестораны, кофейни, сувенирные магазины, столы для деловых переговоров, автоматы с кока-колой и шоколадками и просто места для пассажиров. Интереснее всего, конечно же, на открытых палубах. Паром плывет медленно, позволяя публике рассмотреть фьорды, маленькие холмистые острова. Оттуда же, с открытых палуб, можно наблюдать разнообразную морскую жизнь пролива Джорджия, для удобства пассажиров стоят подзорные трубы. Но интереснее всего то, что именно в таких местах вынужденного скопления людей настолько разношерстная публика, что можно встретить совершенно кого угодно.

Мы поставили машину на минус третий этаж, а сами долго искали свободное место на пассажирских палубах и в конце концов уселись между помойкой и кухней «Макдональдса». Вообще, в мировой эволюции занимать место между мусором и смердящей плитой по производству канцерогенной картошки неприятно, но мы постарались соответствовать, приняли максимально походные позы и начали играть в карты.

В «Бесприданнице» Островского есть симпатичный, как говорится, лайфхак. Шампанское утром пить можно, если налить его в чайник и подавать в стаканах с блюдечками. Это Вожеватов наливает Мокий Парменычу. Дескать, от насморка хорошо помогает, если натощак. Конспектируйте там.

Так вот вся эта ситуация ощущалась именно так. Сами-то мы люди образованные, интеллигентные, сложные, как шампанское, но вот именно сейчас – в стаканах с блюдечками.

Опять же неприятно признаваться, но играли мы в карточную игру, где надо было сортировать разноцветные карточки – зеленые класть в зеленую стопку, а красные – в красную. Кто быстрее рассортирует свое, тот и победил. Игра была такая увлекательная, что, когда мужчина за соседним столиком спросил меня, кто выиграл, я при ответе ошиблась три раза.

Мужчина за соседним столиком оказался режиссером театра. Родом из Монреаля, но сейчас ехал ставить «Вишневый сад» по Чехову в Вашингтоне.

Как его зовут, я не разобрала, поэтому мы назвали его Просто В.

В первый же миг между нами возникло классовое напряжение. Просто В. выглядел именно так, как должен выглядеть старый питерский интеллигент. Очки, cедая бородка, аккуратный зеленый свитер, под ним белая рубашка, в руках старомодный кожаный портфель с бумагами, плавные движения, спокойный голос.

Я мысленно оглядела нашу компанию со стороны.

Мы были громкие, дерганные и расхристанные в своих спортивных костюмах, пахнущие костром и лесом.

Вместе с Просто В. мы выглядели как пролетариат и председатель домкома Швондер в гостях у профессора Преображенского.

Но он улыбался нам вполне доброжелательно.

Узнав, что мы русские, воодушевился необычайно. Рассказал нам, как его вдохновляет Чехов, Толстой, Булгаков. Нам стало так приятно. Вот оно! Наше богатство, наш щит и меч, наша защита от обстоятельств. Даже когда мы сидим возле помойки, дымные, грязные, уставшие, возвращаемся из леса, то даже тогда Чехов и Булгаков приподнимают нас над толпой. Я приосанилась и решила поддержать разговор о русской литературе.

– А вы читали рассказ Чехова «Предложение»? – спросил он нас.

Мы не читали.

– Ну что вы, прекрасная вещь, такой юмор, я вам сейчас расскажу.

И начал нам пересказ разными голосами, играя лицом, похохатывая, делая акценты и паузы в правильных местах.

– Это ли не изумительно? Гений. А вот у Толстого я недавно ставил спектакль «Три старца». Ну неужели же вы не читали?

Мы не читали.

– Не может быть. Ну что вы, такое упущение. Я вам сейчас перескажу.

Театр одного актера продолжился. Мне стало так стыдно, что я не читала рассказ «Три старца», что я поклялась себе перечитать полное собрание сочинений Толстого.

– Ну хорошо, тогда давайте так. Какой у вас любимый русский поэт?

Вообще-то мой любимый русский поэт Осип Мандельштам, но в тот момент я по совершенно непонятной для себя причине выдала, наоборот: «Пастернак». Почему-то мне показалось, что уж Пастернака-то он точно знать не должен.

– Потрясающе! Изумительно. Давайте я вам почитаю свое любимое стихотворение Пастернака «Август».

Истязание длилось три часа. Он был безупречен, как Мона Лиза. Надо же, и ведь перевели же это все на английский.

Мы же провалили этот экзамен с оглушительным треском.

Никто из нас не знал ни одного произведения, которые упоминал Просто В. Вообще говоря, Чехов мой любимый писатель, и при переезде в Канаду я больше всего жалела, что мне не удалось перевезти тринадцать его томов, которые я стараюсь перечитывать раз хотя бы в пять лет. Да и вообще, была бы посмелее, закричала бы ему: «Возьмите, возьмите меня к себе, я самая лучшая Раневская в мире, я умру за искусство», но по мере того, как Просто В. продолжал перечислять любимые рассказы Чехова, я, опустив глаза, все больше пристыженно сникала. Где он такое нашел вообще? «Тина», «Перекати-поле», «Огни». Хоть это, судя по всему, какие-то редкие вещи, известные только профессионалам, нам все равно было невероятно стыдно.

После того, как Просто В. понял, что с нами о русской душе не поговорить, а мы близки к тому, чтобы немедленно умереть от стыда, он вздохнул, взял у нас гитару и предложил:

– Давайте, что ли, я вам спою… Это «Битлз». – Он еще раз критически оглядел нашу компанию и добавил: – Была такая известная рок-группа.

В жизни в центре Ванкувера есть очень много преимуществ. Например, каждый житель здесь либо приветливо улыбается, либо вот-вот расплывется в широкой улыбке. Дело даже не только в том, что рядом раскинулся океан, а за силуэтом города возвышаются Скалистые горы, и, казалось бы, что еще нужно человеку для счастья. Но тут другое. Он всегда заряжен приятным ожиданием… Я сейчас попробую объяснить.

Я живу на тихой набережной. Мой друг и сосед, поэт Рупасов, называет это «наша рыбацкая деревушка». Каждое утро я завтракаю, наблюдая, как речные трамвайчики перевозят людей с одного берега на другой, на волнах качаются дорогие яхты (к мачте одной из них хозяин прикрепил «Веселый Роджер», а еще одна называется «Тоска» в честь оперы композитора Пуччини), а встающее солнце золотит окна высоких небоскребов. Я покупаю хлеб всегда в одной и той же булочной, у румяной итальянской толстушки, которая, кажется, и не слышала о последней моде есть все безглютеновое. Когда я хорошо себя веду, то позволяю себе мороженое в кафе, которое основали студенты местного университета (мороженое тут делают методом моментального замораживания прямо при тебе на приборе, напоминающем по виду обычную сковородку). У меня есть даже свой любимый бездомный, который всегда очень деловито спрашивает, как успехи в арт-школе у моего сына, пока я ищу в карманах для него мелочь. Запомнил ведь про арт-школу, каков профессионал, а?

В лифте мне часто встречается музыкант местного симфонического оркестра. Это всегда очень смешно. Он занимается в спортзале на первом этаже, поэтому в лифте он постоянно мокрый, в серых спортивных трусах. Смешно это потому, что я довольно часто бываю на симфонических концертах, где он во фраке и при бабочке играет на контрабасе какой-нибудь серьезный «Реквием» Верди.

Здесь довольно трудно быть в плохом настроении, потому что вокруг все свои, центр города-то совсем крошечный. Тут живут люди, о которых ты знаешь очень много, и они являются частью каждого твоего дня. Пока дойдешь до остановки автобуса, десять раз с кем-нибудь поздороваешься, обсудишь новости, на тоску и сплин даже просто нет времени.

Но один раз у меня день не заладился прямо с утра. Не помню у себя такого паршивого настроения. Мой любимый колумнист «The New York Times» Дэвид Пог как-то организовал в своем «Твиттере» акцию – придумывать приквелы к известным произведениям. Мой самый любимый комментарий там: «У нас заканчиваются могикане». Так вот, я немедленно его украла себе в коллекцию мемов. И теперь, когда у меня плохое настроение, я использую именно эту фразу. Не спрашивайте почему. Так вышло.

В этот день могикане закончились у меня прямо с утра, поэтому я засела в «Старбакс» и решила больше никуда не ходить и сидеть там весь день. Обычно, когда я расстраиваюсь, то виртуозно предаюсь сразу трем смертным грехам – чревоугодию, лени и унынию. А когда я не такая уставшая, то к ним обязательно добавляются похоть и гордыня, но в этот раз пронесло.

Начала писать колонку в глянцевый журнал. Почему-то на нуле пишется гораздо легче, чем на небывалом радостном подъеме. Восприимчивость и фантазия у меня просыпаются именно в тот момент, когда бороться с хаосом мироздания нет никаких сил, хочется найти красоту в уже существующем мире, вместо того чтобы идти и создавать ее своими руками.

Рядом сидел мужчина и читал «Globe & Mail». Спортивный мужчина лет, ну наверное, сорока пяти. Абсолютно ничем не примечательный, сидел себе и сидел, читал себе и читал. Я вообще обратила внимание только потому, что именно на нем закончился самый крепкий кофе, и мне из-за него пришлось пить какую-то дрянь.

Вдруг в кафе вошла женщина.

Очень стройная маленькая азиатка тоже лет сорока-сорока пяти в молодежной майке кислотного цвета и скинни-джинсах. Заказала себе латте и села за барную стойку прямо напротив него. Вот как-то моментально в атмосфере что-то изменилось, даже до меня долетел аромат зарождающейся интриги. Она приглашающе улыбнулась ему и весело начала ни к чему не обязывающий разговор.

– What a beautiful day, heh? (Какой прекрасный день, не правда ли?)

Он радостно откликнулся:

– It is, by the way… (Да, кстати…)

И дальше они несколько минут поддерживали беседу ни о чем. Шутили, смеялись, говорили глупости, обсуждали новости. Оба подались навстречу друг другу так, что стал очевидным обоюдный интерес. Я бы подумала, что это самый обычный, ни к чему не обязывающий разговор ни о чем, но мужчина явно пошел в наступление.

– А ты одна ездила в горы или с мужем? А-а-а-а, с подругой. А сегодня какие планы на вечер, с бойфрендом пойдете куда? А-а-а-а, никаких планов и бойфренда нет? А тебе говорили, что у тебя очень красивые глаза?

Я с блокнотом притаилась в углу в ожидании развития событий. Подслушивать не хотелось, но сопротивляться было сложно. В этом зрелище было столько радостной легкости, столько естественной красоты. Просто мужчина и женщина непринужденно флиртуют друг с другом, еще ничего не случилось, но вот-вот родится что-то очень важное. Мой самый обаятельный друг Яша как-то рассказывал мне, что в отношениях с женщинами вот это «вот-вот» и «недо-» – это самое сладкое. Несколько метров до финиша, одна секунда до окончательного «да».

Но потом внезапно женщина встала, тепло попрощалась с собеседником и направилась к выходу. У мужчины на лице отразился сложный мыслительный процесс. Он сгреб газету и привстал, как бы собираясь бежать за ней. Потом сел. Потом посмотрел ей вслед, еще раз сгреб газету и телефон… на старт? – все-таки нет. Расслабился и развалился на стуле. Все, отпустил. Просто проводил взглядом. А она за окном в лучах вечернего солнца, с развевающимися волосами, на бегу помахала ему рукой и быстро удалилась. А он остался смотреть в окно, забыв о газете.

Было очень интересно наблюдать за его лицом. Легкая загадочная улыбка, как отражение мимолетного воспоминания, сожаление, что ничего не случилось, отблеск закатного света в глазах.

А мне стало очень хорошо. Как все-таки нас меняет прикосновение чего-то волшебного. Буквально из ничего могла родиться красивая история. Не родилась. Но ведь могла! Это невероятная потенциальная энергия, которая преобразила весь день вокруг меня. И внезапно оказалось, что день сегодня такой красивый, осенью пахнет. Как будто мне очки протерли холодной свежестью, и я первый раз оглянулась по сторонам.

Лето в Ванкувере – пора drum circle. Круга барабанов.

Так как город по периметру окружает цепь перетекающих друг в друга пляжей, то именно там и концентрируется вся самая интересная жизнь. По вечерам собираются совершенно незнакомые друг с другом люди, чтобы поучаствовать в древнем ритуале взаимодействия с помощью ритма.

Начинается все за несколько часов до заката. На удобном пятачке третьего пляжа Стенли-парка собираются два-три самых первых заводилы и начинают тяжелый набатный стук, сначала одиночный и даже воинственный.

Им не до нас, а вот нам как раз до них.

Потом к ним подтягиваются завсегдатаи и сумасшедшие. Самозародившийся ритм набирает силу, ускоряется, обогащается звуками этнических барабанов всех размеров, обрастая дополнительными бряцаниями бубнов, грохотом трещоток, затягивая в себя компанию подростков в дредах, девушек в легких шароварах, жонглеров с хулахупами, танцоров с лентами. Индейская восьмидесятилетняя старушка, бьющаяся в эпилептических судорогах, обходит круг, приглашая всех поучаствовать. Многие над ней зло подсмеиваются, а она с неизменной счастливой улыбкой танцует по кругу, воздевая руки к солнцу.

Блаженны сумасшедшие, только они живут по своим собственным правилам, тогда как все остальные вынуждены жить по правилам, которые для них выдумывают другие.

В конце концов собирается большая толпа. Девушки в бикини, мышцатые татуированные красавцы, просто прохожие, вялые розовотелые туристы, толпа с фотоаппаратами. Весь пляж заполняется. Эти звуки – они сильнее любой воли, подчиняют себе и управляют тобой. Я, обычно неповоротливая, как заборный дрын, тоже не могу противостоять этой дикарской гармонии, этой совершенно первобытной стихии. Толпа, следуя каким-то древним инстинктам, двигается в такт барабанному перестуку, как единый обветренный и обожженный солнцем организм. В этих движениях нет ничего фальшивого, надуманного – только чистая раскованная чувственность и свобода. Время от времени кто-то издает эти истошные перекатные вопли «трррррррррйииха». Как они, интересно, называются?

Горячее солнце садится за горизонт, отдавая свой огонь этому буйству, очерчивая чернеющие танцующие силуэты резким лиловым свечением. Волны спокойно бьются о берег. Пахнет не запрещенными в Ванкувере веществами. Хотя, казалось бы, зачем? Этой безумной страсти, разлитой в воздухе, уже достаточно, чтобы раздвинуть границы реальности до бесконечности. Последняя полоска красного солнца. Наверняка к завтрашнему дождю. В Ванкувере вообще все приметы всегда к дождю.

Я часто прихожу сюда потанцевать, и у меня уже есть тут знакомые. Я давно заметила одну пару. Он – замечательный заводной старик с седым волосатым пузом, в льняных шортах и смешной панамке. Через шею у него перекинута лента от среднего размера барабана. А она – изящная русалка с седыми волосами до пояса. В руках у нее светящиеся шары на веревках. Он барабанит, а она исполняет какой-то диковинный танец, извивается как змея, вертит своими светящимися нунчаками, неистово кружится, переламывается, валится навзничь, как жрица какого-то языческого обряда.

Что удивительно – по сути, это совершенно некрасивые, немолодые, не идеально сложенные люди. Но от этого зрелища невозможно было оторвать взгляд. Кому вообще интересны идеальные люди? А эти… Настолько изящно, гордо они держались, с таким достоинством несли свои недостатки, настолько страстно друг на друга смотрели, настолько резко у них перехватывало дыхание, когда они прикасались друг к другу.

Меня всю жизнь раздражает глупость «все счастливые семьи похожи друг на друга», это красное словцо, которое Толстой вживил нам всем в мозг как гранитную истину. Я бы с таким удовольствием притащила бы его сюда за бороду и спросила бы: «А вот это, Лев Николаевич, ты видел? Вот такое мог себе представить? Сначала думай, потом говори».

Медленно стихает знойный карнавал. На небо высоко поднимается луна с нечеткими очертаниями. После того, что здесь только что творилось, сложно поверить, но такая луна наверняка тоже к дождю. В Ванкувере вообще все приметы всегда к дождю.

Один из самых симпатичных городских проектов в мире, на мой взгляд, – это пианино в публичных местах. На площадях, в скверах, в переходах метро, на станциях. Началось все в Англии в городе Шеффилд. Там владелец при переезде в новый дом просто не смог затащить свое пианино по ступенькам и временно оставил его снаружи. Какая-то внутренняя склонность к социальным экспериментам заставила его повесить табличку, приглашающую прохожих поиграть на инструменте. Предложение было встречено с энтузиазмом: многие останавливались, играли, об этом написали в газетах, пианино быстро стало местной достопримечательностью. Возле него стали собираться любители поиграть, зеваки, любители сенсаций, да и просто прохожие. История быстро стала популярной, потом публичные пианино начали появляться в других городах Англии, и сейчас уличные инструменты стоят в тысячах городах по всему миру.

Это очень милая традиция. Как правило, на таких пианино играют дети, уличные музыканты, городские сумасшедшие, изящные старушки с маленькими собачками, экспериментируют прыщавые подростки, а уж как джемуют бомжи… Это такой объект притяжения всех людей, открытых к музыке, к экспериментам, да просто к общению друг с другом.

В Ванкувере такое пианино стоит под мостом Камби, на берегу залива, рядом со станцией морских трамвайчиков. Оно пестрит разноцветными надписями, давно рассохлось от ванкуверских дождей, в нем западает половина клавиш, каких-то нет вообще, все остальные чудовищно расстроены. У этого несчастного инструмента богатая и, судя по всему, очень печальная история. Но вот стоит ведь, труженик потешной урбанины.

Рядом с этим местом находится моя любимая кофейня, поэтому мимо пианино я хожу два раза в день. За это время, конечно, прослушала миллионы собачьих вальсов, вариаций бетховенской багатели «к Элизе», джоплинских регтаймов. Романтичные девочки наигрывают вальсы Яна Тирсена из фильма «Амели». Иногда, конечно, попадаются профессионалы. Вокруг них мгновенно собирается толпа. Но это бывает редко, и они, чтобы понравиться толпе, обычно играют поп-баллады и известные джазовые стандарты.

Но в тот день я тоже шла мимо и вдруг услышала картинку Рахманинова «Море и чайки». Рахманинов здесь, в Ванкувере, под мостом, на улице. Даже в самые лучшие времена этот жестоко изуродованный инструмент не облагораживали такие звуки.

С ума сойти! Откуда? Что это?

За пианино сидел седой старик в тяжелых рокерских ботинках и в кожаной куртке с заклепками. Рокер-пенсионер. Рядом стояли ходунки для инвалидов. Спина старика была обезображена тяжелейшей формой сколиоза, поэтому головы видно не было, она опустилась совсем низко, почти на клавиатуру.

Когда-то я была на концерте, где это произведение исполнял импозантный пианист Мацуев на «стейнвее» за полмиллиона долларов. Рядом, почтительно сложив инструменты, сидел королевский оркестр Нидерландов, а первых рядов зрителей не было видно из-за яркого сверкания бриллиантов.

И все это, включая красные ковры, позолоту, бархатные портьеры и кристальные люстры, у Мацуева получилось превратить в океанскую набережную, с резким ветром, гоняющим мрачные тучи, с пронизывающим холодом, с солеными брызгами, с криками чаек, запахом водорослей, рыбацкими лодками, маяком, тревожно мигающим вдали.

Здесь же, в Ванкувере, весь этот пейзаж был совершенно настоящий. Океан, брызги, наши чайки, которые на самом деле никакие не чайки, а мутировавшие жирные летающие бегемоты, окончательно осатаневшие от безнаказанности. Если они начинают истошно орать, то звуковой волной с корнем вырывает деревья во всей округе. Ну хорошо, тут я преувеличила – конечно, в общем наши чайки – это безжалостные твари, которым не страшен и конец света.

И посреди этого прелюдирует черная сгорбившаяся фигура. И эта музыка.

Старик и море, море и чайки, «Море и чайки».

Когда он закончил играть, я подошла поближе.

– Как хорошо вы играли, – говорю. – Это Рахманинов?

Он сначала ничего не сказал, а очень отстраненно кивнул. Потом посмотрел на меня исподлобья:

– Я вас расстроил?

– Нет, – сказала я, – мне, наоборот, очень нравится. Сыграйте еще. А то я застала совсем чуть-чуть.

– Вот еще. Не хочу. – Он отвернулся и заиграл какой-то развеселый мотив для проезжавших мимо скейтбордистов.

Опа! Немного резко. Следующий?

Мимо проходили какие-то юные девочки – он мгновенно переключился на «I will always love you». Они приветливо помахали ему. Проходила парочка пенсионеров – он тут же передал им музыкальный привет Леонардом Коэном «Halleluja».

В те полчаса, что я там сидела, старик показал, каким тонким психологом может быть. Для каждого прохожего он подбирал подходящую мелодию. Это была очень занимательная игра «найди для жизни подходящий саундтрек» или «озвучь мысли прохожего по внешнему виду». На самом деле наблюдать за ним было очень приятно. Дедушка играл с душой. Сухие морщинистые руки летали над клавиатурой, ногой в тяжелом ботинке он отстукивал себе ритм. Совершенно не казалось, что эта музыка звучит из сухого, видавшего виды, дырявого ящика. Прохожие шли и улыбались. У каждого на какие-то двадцать секунд становилось немного светлее на душе.

Я вдруг подумала, ну ведь получается, что Рахманинов-то, Рахманинов был для меня? Так ведь получается?

Я подошла к нему еще раз, вытаскивая десять долларов. И, пытаясь максимально уважительно подобрать слова, чтобы не обидеть, я протянула ему купюру.

– Мне было так приятно вас слушать, примите, пожалуйста, с искренней благодарностью.

Ну, может быть, сейчас сыграет? А?

Он забрал мою десятку, посмотрел на меня и объявил:

– Всем спасибо за внимание! Концерт окончен! И ты, пожалуйста, иди отсюда.

И начал собираться.

Мне от обиды подумалось: «Когда-нибудь тебя поймают в темной подворотне и набьют лицо. Хорошо Темперированным Клавиром. Это буду я. Это же надо. Ну и черт с тобой». Тем более мне надо было возвращаться, я развернулась и ушла.

На следующее утро я опять шла по набережной, он как раз пристраивал свои ходунки рядом с пианино, садился, раскладывал на крыше свои бумажки, пакетики, бутылку с водой.

Увидев меня, он сильно расстроился.

– Ты?

Я поспешила его успокоить.

– Послушайте, не надо ничего для меня играть. Я не для этого. Не хотите – ради Бога, не утруждайтесь. Я вообще мимо проходила.

Он виновато посмотрел на меня.

– Слушай, ну зачем ты меня вынуждаешь признаваться? Самое сложное в мире – это оправдывать свои собственные ожидания, соответствовать своим собственным стандартам, вспоминать, каким ты был, и пытаться дотянуться до той планки. Мне восемьдесят восемь лет. Когда ты шла вчера, я пытался тряхнуть стариной, но ничего не вышло. Получается плохо, пальцы уже не слушаются, и на этом, – он показал на пианино, – много не сыграешь. Давай, может быть, что-нибудь еще?

Голос у меня в голове сказал с интонацией Остапа Бендера: «Я бы взял частями, но мне нужно сразу».

А так я, конечно, только примирительно улыбнулась и сказала:

– Играйте, что хотите.

– Может быть, «Georgia on my mind»? Все-таки джаз позволяет себя бесконечно усложнять и бесконечно же упрощать.

Я все-таки была права, первое впечатление – самое правильное.

У меня дома есть «Стена Счастья». Это стена в моей гостиной, увешанная фотографиями тех моментов, когда в голову мне приходила мысль: «Ну вот сейчас совершенно точно невозможно быть счастливее, чем я».

Там есть одна фотография Стамбула. На ней изображен суровый турецкий февраль (а точнее, 14 февраля, День святого Валентина), пролив Босфор, Голубая мечеть, Мраморное море, Айя-София, крыша какого-то недорогого отеля, кофе и совершенно ослепительное турецкое утреннее небо. Кроме того, когда я на нее смотрю, у меня в душе распускается весна, пахнущая свежей прохладой с моря, какими-то местными рыжими петуниями, кунжутом, печеными каштанами и анисом.

И одновременно с этим в небе над минаретами Голубой мечети, Айи-Софии и мечети Фируза-паши сплетаются протяжные и печальные голоса муэдзинов. Аллах ниспослал им громкоговоритель, чтобы ни у одного правоверного не осталось шанса пропустить утренний намаз. Эти удивительно красивые звуки моментально переносят любого туриста в самые колоритные восточные сказки.

Тогда я приехала в Стамбул всего на три дня, чтобы исполнить стандартную программу любого туриста: отстоять очередь во дворец Топкапы, увидеть Голубую мечеть, Айю-Софию, ипподром, купить пять килограммов рахат-лукума, яблочный чай, покататься на старинном трамвае в районе Истикляль, потеряться на восточном базаре, увидеть танцы живота в башне Галаты и сходить в турецкие бани. В Цистерне Йеребатан саспенсу нагнетает загробная подсветка, и зловещую тишину нарушают только звуки капающей с потолка воды. Император Юстиниан хранил здесь пресную воду, режиссер Кончаловский снимал «Одиссею», а дэнбрауновский злодей растворил смертельное биологическое оружие массового поражения. Очень, очень рекомендую.

Про мою любимую стамбульскую достопримечательность в путеводителях пишут до обидного мало. Это Змеиная колонна на площади Султанахмет. Ее отлили из оружия персидских воинов, побежденных в битве при Платеях в 479 году до н. э. Лично я считаю, что во всей мировой истории не было события важнее. Если бы в этой битве победили, наоборот, персы, то через десять лет, возможно, персидским рабом, а не свободным афинским гражданином родился бы Сократ. Персидскими подданными бы в младенчестве стали отцы трагедии Софокл и Еврипид, отец истории Геродот, отец комедии Аристофан, отец медицины Гиппократ, да и просто великие люди Фидий и Перикл. Но все они родились свободными греками и подарили нам самое дорогое, что у нас сейчас есть, – философию, театр, историю, архитектуру, медицину и демократию.

Мост через Босфор соединяет Европу и Азию, хотя именно здесь и становится ясно, что и Европа, и Азия, да и вообще вся политическая география – иллюзия, фикция, ухищрение воображения, не более того. В стамбульской Азии восточные дворцы стоят на Босфоре и радуют глаз роскошью, а азиатки ездят на лимузинах в ближайший «Hermes». В стамбульской Европе на улице пекут кукурузу, не смолкает шум базара, зазывал нет разве что у общественных туалетов, а «Hermes» можно купить по сходной цене на любом углу.

Я отношусь к тому типу путешественников, которых все обычно ненавидят за занудство, всезнайство и надоедливость. Мы везде ходим с увесистыми блокнотами наперевес, периодически выуживая оттуда заранее заготовленные интересные факты и литературные отсылки, мучая всех вокруг и мешая им просто гулять и наслаждаться самим городом.

«А вот Бродский назвал Стамбул „светофором, в котором все три цвета загораются одновременно“», – все никак не отпускал меня энтузиазм туриста-новобранца, пока наконец в историческом квартале нам навстречу из переулка не вывалились три громких парня, судя по всему, студенты расположенного неподалеку университета.

– Это ваш? – спросили они, показывая на мой фотоаппарат.

«Будут грабить», – сжалось все у меня внутри от страха.

– Наш, – осторожно вслух ответила я, надеясь, что хотя бы бить будут несильно.

– А сфотографируйте нас втроем, – попросили они и начали смешно позировать и кривляться.

Отсняв несколько кадров, я попросила:

– Дайте ваш адрес, я пришлю фотографии.

– Да не надо. Пусть останется у вас на память фотография троих привлекательных мужчин, – ответили они и, громко хохоча, сбежали.

Так при помощи совершенно невинного розыгрыша меня наконец отпустил поучительный пафос, и я расхохоталась прямо там, на улице. И дальше уже захотелось бродить с совершенно простым и хулиганским настроением.

На Галатском мосту, с которого прыгала Ванесса Паради в фильме Патриса Леконта «Девушка на мосту», нужно обязательно съесть копеечный хот-дог с барабулькой, которую поймали за две минуты до этого и пожарили прямо при тебе. Под мостом предлагают пятьдесят видов кальяна, и можно устроить настоящий восточный дебош (вообще-то я этим воспоминанием не горжусь, но из песни слов не выкинешь).

Освоить новое ремесло можно в любом рыбном ресторане на набережной. За пятнадцать минут толстая усатая женщина научила меня печь лепешки. А жуликоватого вида музыкант – играть на турецких гуслях. Потом был колоритный чистильщик ботинок… Да обрушит Аллах все несчастья мира на голову коварного проходимца.

Принято говорить, что в Стамбуле физически чувствуется время. Это чистая правда. Но обычно путеводители пишут это потому, что здесь очень много что связывает нас с прошлым. С Римской империей, с Византийской, Османской. С крестоносцами, султанами, с битвами, великими победами и поражениями. Но, кроме того, здесь остро чувствуется его, времени, нехватка. Нехватка для наших, собственных историй. Историй, которые роднят нас с городом и делают его немножечко нашим собственным. Время всегда заканчивается очень стремительно. И остается только какая-нибудь расписная тарелка, отвоеванная в неравном торговом бою на Главном базаре, трое юных смешливых балбесов, которые помогли тебе по-другому прочувствовать эту стамбульскую весну, ну и самая любимая фотография на «Стене Счастья».

Мой нью-йоркский приятель Эндрю как-то, поднимаясь по эскалатору музея современного искусства (MoMA), сказал:

– Я люблю эскалаторы, это апофеоз американской мечты.

– Это почему?

– Ну как. Ты ничего не делаешь и в то же самое время все равно продвигаешься.

Вот тут надо объяснить.

С Эндрю я люблю гулять по Нью-Йорку в качестве биологически пассивной добавки. У него есть качество, которому я всегда бесконечно завидую, – в любой ситуации он умеет сохранять серьез. Как артист Леонид Броневой, который смотрит, как граф Калиостро закусывает алюминиевой вилкой. Его практически невозможно чем-то удивить. Это всегда очень хорошо уравновешивает мою излишнюю восторженность.

Один раз на вечеринке к нам подошел какой-то очень подвыпивший гость и стал убеждать, что у него женщин было гораздо больше, чем у всех остальных гостей, вместе взятых.

Эндрю критически оглядел его с ног до головы и участливо спросил:

– Я так понимаю, ты по весу считал?

Мы с его женой наряжались в оперу, пока наконец она не вышла из себя:

– Что ни надену, все равно выгляжу как учительница литературы.

Эндрю с дивана, не обращая на нас внимания:

– Согласен!

– Что???

Поняв, что сморозил глупость, он поспешил поправиться:

– Ну я имел в виду такая… очень сексуальная учительница литературы… Преподающая «Пятьдесят оттенков серого».

Однажды мы гуляли по Метрополитен-музею, и я пыталась рассказывать все, что знаю про Рембрандта.

– Рембрандт вообще написал больше девяноста автопортретов. Ну то есть, – делаю максимально логичное заключение я, – если перед тобой картина Рембрандта, то на ней, скорее всего, либо он, либо его жена Саския.

Именно на этом месте мы остановились перед картиной Рембрандта, на которой изображен мужчина в шляпе, который и не Рембрандт, и не Саския.

Эндрю посмотрел на меня сочувственно и попытался чем-то сгладить мой провал.

– Может, сосед?

Вот с таким человеком я пришла в музей современного искусства. Поднимаясь по эскалатору в МоМа, Эндрю вдруг стал очень серьезен и тих. А потом очень просто сказал:

– Если бы в наш город прилетели инопланетяне и сказали бы мне: «У тебя есть только один шанс. Покажи нам что-то, что переубедит нас взрывать вашу планету», то я привел бы их к «Лилиям» Клода Моне.

Это было очень неожиданно. Лиричные эмоции всегда стоят гораздо дороже, когда исходят от человека, совершенно к ним не расположенного.

Я в нерешительности замолчала.

Мы сошли с эскалатора и вышли в зал, где висело множество холстов разных оттенков, закрашенных заводским способом без градиента, простым ровным слоем. Двадцать картин разного цвета одинакового размера, занимающие все помещение. Честно говоря, в обычной ситуации я бы не удержалась и со всей мощью своего сарказма обрушилась бы на устроителей.

Вообще-то я cерьезно считаю великими художниками Казимира Севериновича Малевича и Марка Ротко, которые любили писать разноцветные квадраты. Я измеряю эти картины теми философскими смыслами, которые вкладывали в них авторы.

Я обожаю юмориста Альфонса Алле, который за тридцать лет до Малевича написал картины «Битва негров в пещере глубокой ночью», «Уборка урожая помидоров на берегу Красного моря апоплексическими кардиналами», а также «Первое причастие страдающих анемией девушек в снежную пору». Это тоже три квадрата – черный, красный и белый. Я измеряю их той иронией, с которой они написаны.

Но в данном случае эта выставка напомнила мне пробники краски «Tikkurila». Только очень гигантского формата.

На самом деле хороший вкус не только не тождественен личному вкусу, но существует вопреки ему. Человек, обладающий хорошим вкусом, характеризуется не склонностью к критике, как кажется на первый взгляд, а большей терпимостью и открытостью. Потому что хороший вкус – это в первую очередь способность видеть гармонию, в том числе слаборазличимую и неочевидную, в том числе – чуждую. Поэтому такие люди могут оперировать в незнакомых эстетических координатах. Как хороший кулинар – это тот, кто может приготовить блюдо из большего количества продуктов, чем повар, который оперирует только в рамках арсенала макароны – вода.

Но тут нужно быть осторожным. Мало ли что, можно опять наступить близкому человеку в самое чувствительное место.

– Что ты думаешь при взгляде на эти произведения? – осторожно спросила я Эндрю.

– Я думаю о том, сколько стоит недвижимость на Манхэттене и сколько Рембрандтов можно уместить только на одной вот этой стене.

Это все-таки удивительный феномен. Некоторые люди с таким трудом иногда сбрасывают маску цинизма и скепсиса. А под ней все равно опять цинизм и скепсис.

Линкольн-центр несколько раз в месяц устраивает экскурсии за кулисы для любителей оперы. Во время такого тура тебя ведут за кулисы театра «Метрополитен-опера» и рассказывают про устройство сцены, про костюмерный цех, про историю создания театра, про легендарных исполнителей, которые выступали на этой сцене. Очень интересно.

Билеты раскупаются мгновенно, мы с Эндрю долго пытались попасть, и вот наконец нам повезло.

Мы пришли к театру за час, долго болтались в фойе, рассматривали фотографии на стене, пока нас не подобрала крошечная изящная старушонка Хиллари, бывшая балерина труппы Джорджа Баланчина. Состоящая исключительно из острых углов, с длинными нечесаными волосами и ярко-оранжевой помадой. Я всю жизнь пытаюсь доказать, что необязательно быть крайне эксцентричным снобом, чтобы любить оперу. Хиллари, очевидно, работала в противоположном направлении. Она начала показывать нам здание.

Вот фрески Марка Шагала. Они много раз выручали театр в кризис. Как только наступают тяжелые времена, в первую очередь закладывают их. Они и сейчас не принадлежат театру. Их продали «Банку Америки» c условием, что они навсегда останутся в этом здании.

Вот самые знаменитые сверкающие люстры. Они похожи на гигантские кристальные кляксы, разбрызгивающие слепящие искры вокруг. Они такой странной формы именно потому, что дизайнер, который декорировал внутренние помещения театра, по неосторожности капнул тушью на проектную документацию. Переделывать не стали. И теперь люстры-кляксы создают тот самый магический момент перед спектаклем. Представление начинается, переливающиеся разноцветными затухающими всполохами плафоны медленно едут вверх, поднимается занавес.

А вот задняя дверь, вместо ступенек здесь пандус. Это сделано для того, чтобы вводить на сцену лошадей и слонов для «Аиды», ослов – для «Севильского цирюльника» и прочую разнообразную живность. VIP-гости тоже заходят через этот вход.

А вот единственный именной кабинет во всем здании. С табличкой «Рихард Вагнер».

Дальше вдруг Хиллари остановилась и показала висящий на стене портрет Лучано Паваротти в образе Канио из оперы «Паяцы».

– Кстати, расскажу вам интересное суеверие Лучано Паваротти. Как вы знаете, он пел здесь многократно и с удовольствием…

Я уже писала, что люблю маэстро всей душой, поэтому насторожилась. Эндрю торжественно посмотрел на меня. Вот, дескать, уже не зря пришли.

– Синьор Паваротти перед каждым выходом на сцену выкручивал гвоздь из декорации и клал себе в карман. Гвоздь был залогом того, что выступление будет удачным, что голос не подведет, что публика примет. Представляете, как мило? Когда это стало широко известно, ему начали присылать гвозди со всего мира, золотые, инкрустированные сапфирами. Редкие, коллекционные гвозди. Отборнейшие гвозди! Ха-ха-ха, наверное, бывают и такие. Так вот, несмотря на это, он всегда выкручивал обычные ржавые гвозди из пола.

Она сложила руки и мечтательно закатила глаза, как Фрекен Бок.

– Милый. Милый. Ну все, пойдемте теперь в декораторскую.

Дальше были репетиционные комнаты, раздевалки, костюмерные. В декораторских цехах есть макет «Богемы», которую в свое время ставил Дзефирелли. В раздевалках – вешалки из «Веселой вдовы», которые не успели убрать со вчера. Рабочие сновали туда-сюда, что-то строили, раскрашивали, кто-то распевался. Всю дорогу Хиллари приводила какие-то данные: размер сцены, сколько грузовиков нужно, чтобы привезти один сет со склада. Сколько складов находится в Нью-Йорке. Размеры женских костюмов, которые шьют для солисток.

Травила какие-то байки про артистов. Например, историю про то, как певицу Леонтин Прайс на первом же представлении «Антония и Клеопатры» замуровали в египетскую пирамиду и не смогли потом открыть. Ей три часа пришлось петь оттуда.

Или про то, как во время выступления Рене Флеминг за кулисами начала выть собака по имени Паша, так они и пели дуэтом.

Ну то есть много чего могла узнать я во время такого тура. Могла бы. Но не узнала, потому была очень занята и практически ничего не слушала. Занята я была, конечно, тем, что выкручивала гвоздь из декорации к «Иоланте», спрятавшись за толпу посетителей.

За этим занятием меня застал Эндрю. В глазах его читались разные сложные эмоции. Во-первых, конечно, уверенность в том, что когда он начнет учить русский язык, то первыми словами будут слова Маргариты Палны из «Покровских ворот»: «Алавидзе, от тебя один дискомфорт».

Я извиняющимся тоном попыталась оправдаться:

– Так делал Паваротти…

Он посмотрел на меня с заботливым участием, прикидывая, как бы изобразить монолог Саввы Игнатьича: «На всех языках, как птица, поет, но по этой же самой причине нет равновесия в голове».

– Ну то есть ты реально сейчас думаешь, что это хоть что-то объясняет?..

Любовь к кумирам, как и любовь вообще, достаточно сложно описать. Она порой принимает очень интересные и даже слегка психиатрические формы.

А вот с дружбой все гораздо проще.

Мы вместе довыкручивали гвоздь, нас никто не заметил. Забегая вперед, скажу, что в этой декорации потом спели пять спектаклей Анна Нетребко и польский тенор Петр Бечала; на них не обрушился потолок, они не ушли под землю, стены выстояли, все закончилось благополучно, то есть, делаю вывод я, если мы и нанесли какой-то ущерб театру, то хотя бы обошлось без человеческих жертв. А гвоздь я до сих пор храню как самую дорогую реликвию.

Через несколько дней ко мне в гости опять пришел Эндрю. Он положил мне руку на плечо, сделал очень серьезное лицо и сказал:

– Идем на дело. Можешь на меня положиться, я тебя не оставлю.

– Какое дело?

– Я купил нам билеты в театр на мюзикл «Кабаре» с Аланом Каммингом. Так что…

Он торжественно протянул мне хром-ванадиевые клещи-гвоздодер.

Элегантнейшая, надо сказать, вещица.

– Я еду к тебе в Канаду снимать зиму, я хочу, чтобы ты была моей моделью.

Мне позвонила Наташка из Калифорнии. Она наконец-то написала книгу про стиль, и ей понадобились хорошие фотографии для иллюстрации главы про верхнюю одежду.

С Наташкой мы познакомились десять лет назад. Тогда она писала в блог рассказы про свое альтер эго Ляську, проводила дни и ночи на танцполе, гоняла по Калифорнии на своем голубом кабриолете и участвовала в ретро-фотосессиях. Один раз она жутко напилась и написала рассказ про то, зачем нужно покупать себе трусы, которые годятся только восьмидесятилетним бабушкам. Бабушкины трусы – это легенда, это в разы смешнее, чем даже Ляська в клубе для престарелых свингеров. До сих пор не могу забыть.

Мы любим путешествовать вместе, с нами постоянно что-то случается. Один раз мы пили водку со льдом ночью на Бродвее в компании мультипликаторов-интеллектуалов и скрипача Ювала Вальдмана. Обсуждали при этом Лени Рифеншталь, концерты Сибелиуса и ижевский майонез-провансаль. Не спрашивайте.

Но я отвлеклась. Потом она стала писать куда как рафинированнее и наконец пришла к занятию, в котором легко смогла применить свой вкус, рентгеновский глаз, интеллект и умение легко, красиво, смешно, непафосно и небанально писать. Она стала имидж-консультантом.

Когда-то она изобрела свое определение, что такое стильная женщина.

«По-настоящему стильная женщина познается не на красной дорожке, а в приемной травмпункта. Выглядеть хорошо на церемонии „Оскар“ легко, потому что это как минимум полгода подготовки. А если она в экстремальной обстановке, на бегу не глядя, вытащила две вещи из шкафа, нацепила на себя, и они идеально подошли друг другу, тебе и ситуации – вот тогда это по-настоящему стильная женщина».

И вот она написала книгу.

– Мне нужен снег, причем снег в городе. Где я его найду в Калифорнии?

Вместе мы поняли, что самый лучший зимний урбанистический пейзаж нужно искать в Нью-Йорке, поэтому опять приехали в Гарлем. Наташка привезла с собой несколько вагонов разного барахла. Каждое утро, бредя на кухню, мы спотыкались о шляпные коробки, чемодан перчаток, горы разноцветных сапог. Все столы были завалены меховыми воротниками, ремнями, аксессуарами, сумками. А еще она привезла чемодан, в котором были одни правые туфли.

– А почему здесь только правые?

– Ну зачем нам обе-то?

– Вот я тоже никогда не мог понять, чего это они всегда по две, – подал голос с кухни мой друг Эндрю.

– Ну, нам же фотографироваться. На фотографиях не нужны обе. А если брать полноценные пары, то в багаж все бы не влезли.

Согласно популярной теории, все люди делятся на цветотипы. Цветотипов всего четыре – осень, зима, весна, лето.

Вот я, например, по цветотипу лето. Это значит, что у меня «летний» тип внешности, мне подходят «летние» цвета.

Наташка составляла план съемок на завтра и рассуждала вслух про модель.

– Вот ее очень сложно определить, кто она по цветотипу – лето или все-таки весна. Очень сложный тип, прямо на границе.

Эндрю, искренне пытаясь помочь, подытожил:

– Получается, по цветотипу она – конец мая где-то?

– В каждом образе мы должны найти panache. Это шик, лоск, кураж. Дайте мне panache.

Вообще, эта женщина всегда получает то, чего хочет. Проблемы обычно начинаются на стыке нескольких желаний. Когда мы снимали гламурную сессию с выгулом питбуля Фэнни, крупными противными мокрыми хлопьями повалил снег. Снег, которого не найти в Калифорнии и которого мы все так ждали. Но оказалось, что чем снежнее и мокрее вокруг становится пейзаж, тем быстрее уходит из тебя panache.

Такой вот парадокс.

Мы снимали весь день, бегая по Нью-Йорку с ворохом белья, фотоаппаратуры и планом работ. После фотосессии решили пойти в ресторан «Bouley». Оттуда как раз выгоняли пару туристов, которые явились в шортах и тапочках-вьетнамках. Встретить ресторан с жестким дресс-кодом в современной Америке крайне сложно. Это страна небрежной повседневности и торжества спортивного стиля. Я люблю красиво одетых людей, поэтому в целом, наверное, против этого тренда, но я и против тяжелых санкций в отношении нарушителей. Поэтому предусмотрительно смолчала.

Наталья Львовна же пришла в неописуемый восторг. Начала немедленно писать этому ресторану положительные отзывы, фотографировать белоснежные скатерти и расписной фарфор в «Инстаграм» и объяснять мне, что люди не должны ходить в одеждах, напоминающих пакеты для мусора.

Я, может, и собралась бы поспорить, но в это время официант в смокинге принес мне тарелку икры в малиновом соусе, и все оперативные мощности моего мозга были брошены на решение вопроса, какого размера вилками это едят.

Все-таки я очень люблю рестораны высокой кухни. В них всегда успеваешь наесться еще до того, как что-либо закажешь. Пока я разбиралась с остальными неизвестными закусками, которые подавались как комплименты от шефа, к нам подошел концептуальный хлеборез. Мужчина в смешных очках, в галстуке-бабочке, толкающий перед собой тележку с хлебом.

– Я вас узнал, – признался он нам.

– Неужели? – мы принялись недоумевать, о чем речь, и на всякий случай зарделись от смущения.

– Вы дизайнеры принтов для одежды.

Мы просто застенчиво улыбнулись ему в ответ.

– Я тоже дизайнер, – шепотом признался он. – Вы же понимаете, что вот это все, – он обвел широким жестом весь ресторан, – это временно.

Следующие полчаса мы обсуждали историю моды, историю квартала Tribeca, документальный фильм «Schmatta: Rags to Riches to Rags».

Потом он внезапно спохватился и спросил:

– Какого хлеба вам нарезать? – Тут он очень понизил голос и как своим посоветовал: – Возьмите вот этот, с шафраном и грецкими орехами, вам понравится.

Не соврал.

– Ты послушай, как тут мирно гремят вилками, – вдруг восхитилась Наташка.

– Гремят вилками?

– Ты никогда не замечала, что по тому, как гремят посудой, можно судить о настроении в доме, об атмосфере? Послушай, насколько здесь тихо и приятно перебирают приборы.

Я вспомнила, что когда я ночью после работы мою посуду, то из моего дома в ужасе бегут даже микробы. Тут же вокруг царила какая-то праздничная суета: звенели бокалы, официанты сновали туда-сюда, и где-то фоном очень умиротворяюще перекладывали с места на место столовое серебро.

Почему-то до сих пор я не могу забыть этот образ. Мягкий, даже мелодичный перебор посуды, тихо встраиваемый в задушевную беседу как признак счастья.

Наташка уехала, и жизнь сразу стала в разы медленнее. Я как-то моментально впала в любимый лирический анабиоз. С утра пошла бездумно слоняться по улицам, гулять в Централ-парк, в оба магазина при MoMA скупать блокноты. В музей Фрика, там была изумительная выставка эскизов. Изумительная.

Потом села в «Старбакс». Стыдно вообще-то признаваться, но да, я люблю смешиваться с обычной толпой в «Старбаксе». Еще, когда вблизи нет никаких стилистов, я с удовольствием ношу джинсы, кроссовки и черное.

В этом разница между настоящей дивой, для которой собственный имидж может быть встроен только в интерьер дорогого ресторана, где каждый официант – неудавшийся дизайнер, и мной, несуразной женщиной с panache, в одной правой туфле и с фантазиями про ложки.

Ко мне подошла женщина.

– Я вас узнала. Вы писательница.

Вот это очень странный момент, потому что вроде бы как положительный ответ был бы правильным, но очевидно, что она имеет в виду не меня, и от этого было очень обидно.

– Вас зовут Соня, я как раз купила вашу книгу в подарок сестре, – подтвердила она мои подозрения.

Сказала ей, что я не писательница, а дизайнер принтов для одежды.

Основоположник музыкального стиля босанова бразильский музыкант Антониу Карлос Жобим как-то сказал: «Каждая женщина, которой у меня нет, – это песня, которую я пишу». Мне очень стыдно в этом признаваться, но я немедленно залезла в Википедию и проверила – всего Жобим выпустил тридцать семь дисков своих песен, не считая музыки к кинофильмам.

Конечно же, самой известной такой женщиной стала «Девушка из Ипанемы».

В далеком 1962 году он и его друг, поэт Винисиуш Мораиш, сидели в баре «Veloso» в квартале Ипанема и работали над заказанным мюзиклом. Дело не клеилось, пока мимо не прошла юная красавица Элоиза Пинто. Так и родилась «Garota de Ipanema», визитная карточка босановы, которая по числу аранжировок, римейков и пародий находится на втором месте после битловской «Yesterday». По легенде, песня была написана друзьями прямо за столиком в баре, на бумажных салфетках. Сейчас, конечно, бар называется «Garota de Ipanema», а улица, на которой он находится, переименована в улицу Винисиуша Мораиша.

Эта песня сводит меня с ума с самой ранней юности. Я никогда даже не мечтала, что попаду в Рио-де-Жанейро и когда-нибудь зайду в этот самый бар за стаканчиком кайпириньи. Мне всегда было достаточно этой музыки. Вся неизвестная страна Бразилия и так была в ней. Соленый ветер с океана, нещадно палящее солнце, чистый горизонт, мужчина и женщина, воздух, пропитанный вдохновением, свободой и предчувствием счастья. В этой музыке есть удивительная искренность, сдержанная интимность и южная истома.

Удивительный факт: на Ипанеме зачем-то продают соки из экзотических фруктов, повышающие либидо. Я, если честно, не очень поняла эту бизнес-модель. Нигде в мире я не видела настолько красивых и одновременно настолько голых людей. Здесь в любом сезоне принято носить безупречные тела и самые чародейные в мире попы. Это беззаботный край вечной молодости, где никогда и никому не могут понадобиться какие-то спецсредства для потенции.

На въезде в Бразилию в декларации написано, что сюда категорически запрещено ввозить продукцию порнографического содержания. Наверное, потому, что куда же еще? Бразилия и так вся из порнографического содержания. Тут я видела католического священника в шортах, местный катехизис терпелив и простил бы, даже если бы падре нарядился в комбидресс и перья. Здесь любят писать на майках: «There is no sin below the equator» – ниже экватора не существует греха.

Вообще-то меня очень много пугали тем, что город Рио-де-Жанейро очень криминальный. И это чистая правда. Один из самых тяжелых фильмов «Город Бога» снят о фавелах Рио на основе реальных событий. После съемок этого фильма режиссер Фернанду Мейреллиш признался, что, несмотря на то что он был готов ко всему, реальность шокировала и его.

Но молодость – это именно такое время, когда кажется, что любимая музыка в голове – это единственное в мире, что имеет значение; а возможность, что придут угрюмые ребята с пушками за твоими деньгами, телефоном и фотоаппаратом, – просто колоритная особенность ландшафта.

Поэтому я ожидаемо сходила с ума от счастья. Танцевала на пляжах самбу, бегала фотографировать разноцветные дома, безумно красивых кариок (carioca – человек, который родился и живет в Рио), специально забралась в фавелу Санта-Тереза и затащила всю нашу компанию на большой карнавал.

Именно во время карнавала мы в конце концов оказались одни на совершенно пустой улице. Долго петляли маленькими закоулками и в результате потерялись. Почему-то в этом месте, несмотря на непозднее еще время и солнечную погоду, не было ни души. Стало совсем не по себе, мы быстро вспомнили все предостережения от прохожих, от персонала отеля, серьезные предупреждения в путеводителях. Надо было думать, как бы выбраться. Мимо меня просвистел холодильник для продажи воды. Управлял им мальчишка, продавец напитков и мороженого, а верхом на холодильнике сидела девочка с розовыми пластмассовыми рожками. Они были так увлечены поездкой, так хохотали, что мы не решились их догонять, а просто сделали фотографию. Я, кстати, очень часто думаю о той девочке. Ей же сейчас лет двадцать. Как сложилась ее судьба, стала ли она для кого-то музой, живет ли до сих пор в фавеле или переехала куда-нибудь?

Мы долго грустно бродили по улицам, пока наконец из-за угла не вывернул он. Серьезный большой мужик умопомрачительной красоты, с пижонской бородкой и в очках. Энди Гарсия в молодости. Увидел нас и как-то очень довольно осклабился, руки засунул в карманы.

Драгдилер. Или криминальный авторитет. А в кармане пистолет. Я спряталась за мужа и прошептала:

– Может, он нас не тронет, если мы положим камеру на землю и поднимем руки?

– Молчи уже, что ли.

– А если бежать? Вдруг ему будет лень нас догонять? В такую-то жару. Ну почему бы и нет? – Пока человек шел к нам, я серьезно обдумывала, что, может, лучше резко кинуться к нему и дать ему фотоаппаратом по голове, ну эффект неожиданности такой.

Он подошел к нам и на чистом английском спросил:

– Заблудились? Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Нет, мы просто мимо шли и вот решили отдохнуть тут на жаре, – попыталась юморить я.

– Да, мы заблудились и были бы благодарны, если бы вы показали нам дорогу в центр, – вежливо попросил муж.

– Пойдемте, я провожу вас, я как раз туда же иду.

– У нас нет денег, – продолжала настаивать я.

– Вот это очень жаль, – озабоченно ответил он. – Могу одолжить вам десять реалов.

Я была не готова встретить остроумного человека в этой части города и замолчала.

Когда мы уже проделали полпути, он вдруг остановился и, обращаясь к мужу, спросил:

– Вы не возражаете, если мы сделаем небольшой крюк, мы тут должны встретиться с моей женщиной?.. – Он сделал паузу, выразительно посмотрел в мою сторону и добавил: – Как раз планирую продать ее на органы.

Так по дороге мы подобрали ослепительную красотку Гау, а придя в центр города, решили поужинать вместе в ресторане.

Оказалось, что Ренату – кандидат химических наук, знает четыре языка и скоро должен делать доклад в канадском университете McGill о своих исследованиях в области искусственного наращивания каких-то клеток в эстетической медицине. Нет, ну кто мог подозревать, что в Рио во время карнавала, в месте, куда страшно ходить даже с базукой, можно встретить кандидата химических наук?

На следующий день он возил нас кататься на вертолете над Христом-Спасителем, потом куда-то под Рио купаться и смотреть экзотических ящериц. На прощание он подарил мне тапочки-вьетнамки.

С тех пор прошло много лет, а мы все еще дружим.

Я не знаю, почему нам так повезло. Но я получила от Рио все, чего хотела, и гораздо, гораздо больше.

Я не знаю, поеду ли я в Рио еще раз.

Как я уже и говорила, босановы мне достаточно, она заставляет меня мечтать, как в детстве. Я включаю эту музыку, и тут же возникает силуэт девушки из Ипанемы, вокруг зажигаются сочные краски Рио, и теплыми волнами начинает расходится спокойный чувственный ритм.

Самый большой книжный магазин в мире находится в городе Портленд, Орегон, США. Называется он «Powell’s City of books», книжный город Пауэлла, и занимает весь квартал, начинающийся от перекрестка десятой улицы и Бернсайд. Это и в самом деле целый город с небоскребами из книжных полок, переходами, кафе, компьютерным музеем, детским садиком внутри, «площадями» для встреч и собраний. На каждом перекрестке висит подробная карта, организуются экскурсии. Я вообще-то не люблю такую гигантомахию, но у этого магазина совершенно неповторимое обаяние. Здесь продают старые книги, букинистику, новинки, запрещенную литературу, игры, старые пластинки, постеры. Все полки и лестницы удивительно скрипучие и уютные. Здесь собираются научные сотрудники, туристы, просто люди, которым нечем заняться. В Интернете есть подсказки, как там не потеряться или, наоборот, как в этих лабиринтах сбежать от неприятной компании. И как не разозлить персонал, если пришел продать или обменять уже прочитанные книги (заходите через Оранжевый зал, это бизнес-секция, там вам всё простят).

Выбор, конечно, огромен. От учебников по астрофизике до наборов лесбийских журналов, от путеводителей по наркопритонам до Геродота. Самой старой книге, которая там продается, пятьсот тридцать семь лет. То есть ее издали, когда Леонардо да Винчи было двадцать восемь лет, за четырнадцать лет до изобретения виски, за восемьдесят четыре года до рождения Шекспира.

В Портленде сегодня живут два американских классика – Урсула ле Гуин и Чак Паланик. Мне очень нравится думать, что, пока я тут гуляю в Жемчужном зале, они, возможно, тоже где-то там рядом шарятся, ищут, чем бы поживиться в разделе новинок.

В Золотом зале кафе. Я взяла с полки книгу, купила литр кофе, чтоб надолго хватило, и подошла к седой беззубой старухе, которая сидела там же у окна, завернутая в какую-то драную кофту и клетчатый платок, и шумно пила зеленый чай. Выражение ее глаз, да что там выражение глаз – вся поза говорила, что она только и ждет, на кого бы напасть с воспоминаниями о былом. Все ее обходили и старались сесть подальше. Ну а мне как раз было не жалко. Я благодарный слушатель чужих исповедей.

– Между прочим, прихожу сюда каждый день, – без предисловия начала старуха хриплым голосом и таким тоном, как будто бы в этом есть особая доблесть. Я очень ей позавидовала. Тоже мне достижение. Я бы тоже приходила, если бы могла.

– Вот они – мои друзья, – показала она на стопку латиноамериканских классиков. – Марио и Габо, my favourite guys!

Очевидно, имелись в виду нобелевские лауреаты Марио Варгас Льоса и Габриэль Гарсия Маркес.

«My favourite guys!» Мои любимые парни. Я вообще не очень люблю такое задушевное панибратство, но почему-то именно ей оно очень шло. Она выглядела как женская версия Хемингуэя, старый морской волк на гаванском рыбацком судне.

– Ты знаешь, что когда-то они были лучшими друзьями? Дружили домами, крестили детей друг друга, хотели писать вместе. А потом на одном банкете подрались и больше никогда не разговаривали. Маркес умер, так и не закончив мемуары, чтобы не разглашать причины ссоры. И Варгас Льоса молчит уже столько лет. Интересно же.

– Очень. Творческие люди. Может, плагиат, деньги, издатели? Не поделили славу? Пьедестал главного писателя Латинской Америки?

– Я подозреваю, что в этом замешана женщина! Мне кажется, что для таких мужчин только власть женщин, наша, – уточняюще прошамкала она, выпрямляя спину, – наша власть над ними имеет какое-то значение! Ну надо же! Какие мужики! Талантливые, и при этом настоящие мужики! Я всегда любила только таких. Немало из-за меня было побито лиц и носов.

Удивительная полоумная старуха с книгами, вещающая о своей власти над мужчинами. «Наша власть над мужчинами». Это было бы смешно, если бы не было так обаятельно и по-латиноамерикански просто. Такое неосознанное наплевательство на то, что подумают другие. Одно из самых привлекательных качеств в людях вообще. Только дети и сумасшедшие имеют столько настоящей внутренней силы и уверенности в себе. Я посмотрела ей в глаза, прозрачные серые глаза, и мне открылось, что да, она когда-то имела право на эти слова. Археолог, глядя на бледные, едва различимые краски на развалинах в пустыне, видит полный жизни древний город. Так и тут. Остались только глубокие морщины, седые неухоженные патлы, изувеченные болезнью пальцы и желание зацепиться за спасительный ежедневный распорядок («Я прихожу сюда каждый день»), чтобы не утонуть в своем одиночестве. Но ведь они все – свидетели яркой жизни и, возможно, от каких-то больших красивых трагедий.

Мы попрощались со старухой, и я пошла гулять по Портленду и думать, как же ему идет латиноамериканская дерзость. Увидел красивое – овладей! Здесь до сих пор сохранилась колониальная архитектура времен первого ку-клукс-клана, но в отличие от скорбных окаменелостей, которые служат достопримечательностями в других местах, эти полны жизни и нового смысла. В городе ловко орудуют братья Макменамин, которые превращают старинные здания в спиртоводочные заводы и бары. В историческом здании школы не стали менять ничего, даже не сняли расписания занятий и фотографий учеников, и устроили здесь пивоварню, рестораны и отель. И получилось заведение, полностью синхронизованное с сегодняшними реалиями, старая форма, наполненная новым содержанием.

Моя старуха тоже ведь не выпивала брудершафта с писателями, однако называет их ласково Габо и Марио. Смогла же она меня убедить, что они подрались бы из-за нее.

У меня оставалось время на шопинг, поэтому я зашла посмотреть, чем удивляют в модном квартале. Гуляя по галереям с одеждой, я увидела двух настоящих красавиц (как раз из тех, что наверняка имеют настоящую, не воображаемую власть над мужчинами). Одна из них громко сказала:

– And here is my favourite guys!

Я аж вздрогнула. Повернулась посмотреть, о ком это она.

В руках у нее были леопардовые трусы.

Все началось 4 июля 2008 года. Я что-то искала в Интернете и наткнулась на пост в ЖЖ какой-то незнакомой художницы Регины Шафир про Италию. Она поехала туда и вместо того, чтобы фотографировать, стала делать зарисовки тушью в блокноте. Никаких знакомых пейзажей, соборов, достопримечательностей. На страницах ее блокнота сидела тетушка-мечтательница, господин Весельчак, матрос Антонио, «Клаудиа на вокзале в Милане, с сумкой, похожей на целый дом», «Белинда, которая держит лавку домашней еды», «Джованни и чемодан, оба расстроены, что рейс задерживается». Маски, ботинки, мороженое, бокалы с граппой. В общем, всякая ерунда. Моя самая любимая ерунда!

Получалось так, что Регина карандашами и красками делает то же самое, что я пытаюсь сделать словами, – изобразить происходящее вокруг, какую-то живую жизнь в интересных декорациях, остановить это мгновение, которое, как водится, прекрасно. При этом она очень уместно цитирует моих любимых поэтов, умеет находить значительные детали и точно так же, как я, любит Италию.

А я как раз собиралась в командировку в Лондон, где она тогда жила, поэтому написала ей письмо с просьбой о встрече. Мало, конечно, было шансов, что она согласится. Незнакомый человек ни с того ни с сего зовет тебя выпить кофе. Подозрительно. Что ему нужно? Но я подумала, что художники должны быть все немного сумасшедшие, почему бы и нет? Такое приключение.

Вот это был как раз тот случай, когда домашнее задание делать все-таки необходимо. Где-то за несколько часов до встречи я случайно выяснила, что Регина Шафир – атташе по культуре посольства Израиля в Великобритании. Я совершенно растерялась. Что делать? Я хотела угостить кофе в дешевой кофейне богемную художницу, а вовсе не атташе по культуре Израиля. Куда вообще водят атташе? О чем с ними разговаривают, с атташе? Я не умею себя вести с атташе. К ним на встречу вообще пускают в джинсах?

Мы встретились возле станции метро в Хэмпстеде.

– Это мой любимый район. Мы с тобой пойдем сегодня погуляем здесь в переулках, по блошиному рынку и зайдем в арт-магазин. А пока пойдем съедим по блину здесь на углу, прямо на улице, там огромная очередь, но очень вкусный креп-сюзетт.

В этой бесконечной очереди, окутанной жарким смрадом от двух огромных уличных печей, в запахах горелого сахара мы и познакомились.

Мне достаточно полчаса погулять по городу с человеком, чтобы понять, насколько он мне близок. Оказалось, что у Регины, как и у меня, самые главные сокровища – это кофейни и подворотни, автопортреты Рембрандта и кладбища, старинные скособоченные двери и потайные ходы, сказочные леса и колокола на башнях, дети на площадках и городские сумасшедшие. И, конечно же, уличный креп-сюзетт.

Мне кажется, я и книгу-то написала, чтобы мы вместе виртуально погуляли с ней по моим самым любимым местам.