© Переяслов Н. В., 2019

© Издательство «Прометей», 2019

Фёдор Фёдорович Раскольников

Имя затерянного в лабиринтах российской истории революционера, воина, писателя и дипломата Фёдора Фёдоровича Раскольникова выплыло из глубин многолетнего забвения, благодаря публикации статьи о его удивительной судьбе, написанной доктором исторических наук В. Д. Поликарповым и напечатанной в июньском номере общественно-политического и литературно-художественного журнала «Огонёк» за 1987 год. Вместе с рассказом о бурных событиях жизни этого невероятно энергичного политика и литератора были опубликованные почти никому до этого не известные две его политические работы — «Как меня сделали „врагом народа“» и «Открытое письмо Сталину», показывающие, что в 1930-е годы в Советском Союзе были политические силы, способные выступать против воцаряющегося в стране режима жестокого сталинского культа и сопровождающих его тяжёлых репрессий. Беглая информация об этих письмах впервые была озвучена в декабре 1963 года после решения пленума Верховного суда СССР, отменившего постановление 1939 года по «делу» Раскольникова «за отсутствием в его действиях состава преступления» и восстановившего его в рядах Коммунистической партии, которой он безоговорочно отдал 30 лет своей жизни, активно участвуя в построении в стране социализма. Полностью же советским читателям основные положения «Открытого письма Сталину» впервые стали известны только из упомянутой выше статьи Поликарпова «Фёдор Раскольников», и только потом уже появилось несколько её публикаций в периодической печати.

История судьбы Фёдора Фёдоровича Раскольникова отмечена очень глубокой жизненной двойственностью: для одной части нашего народа он — истинный герой Октябрьской революции и Гражданской войны, подлинный революционер и коммунист, который до корней волос, всю свою жизнь отдал исполнению воли партии; а для другой части он — откровенный предатель и перебежчик, постыдный невозвращенец и изменник, оставивший в 1938 году свой дипломатический пост и не вернувшийся по зову партии на свою Родину.

Такой необычайно яркой судьбой, как у Фёдора Раскольникова, не могли бы похвастать, пожалуй, ни один из его революционных соратников — ни Молотов, ни Калинин, ни Каганович, ни Орджоникидзе, ни Троцкий и никто-либо другой из его окружения. Даже сам Иосиф Виссарионович Сталин выглядит на фоне деятельности Раскольникова весьма бледновато. А ведь, помимо революционной, боевой и политической работы, Фёдор Фёдорович в течение нескольких лет был секретарём знаменитой газеты «Правда», заместителем председателя Кронштадтского Совета военных депутатов, замнаркома по морским делам, командующим Каспийской и Балтийской флотилиями, членом Реввоенсовета Республики, ответственным редактором ряда литературно-политических журналов и издательств, а также активным журналистом и писателем, выпустившим несколько публицистических книг и пьес, в последние годы работавшим полпредом Советской России в Афганистане, дипломатом в Эстонии, Дании и Болгарии. Он был правой рукой Ленина и Троцкого, хорошо знал Сталина, был знаком с Буниным и Горьким, Пильняком и Есениным, Молотовым и Коллонтай, Каменевым и Зиновьевым, Дыбенко и Луначарским, а также с множеством других русских и иностранных писателей, политиков, дипломатов, военных, актёров, музыкантов, художников и поэтов. Его биография могла бы лечь в основу не одного головокружительного романа, представив его в роли как революционного героя, так и отчаянного авантюриста и проходимца, потому что в его судьбе хватает признаков и того, и другого, не считая терзающих душу эпизодов яркой человеческой любви. Оценивать его участие в истории нашей страны будут, наверное, гораздо наши более бесстрастные, чем мы, потомки, но познакомиться с его фантастической жизнью будет не лишним уже и нам сегодняшним…

Фёдор Фёдорович Раскольников, имевший по матери фамилию Ильин, родился 28 января 1892 года (по новому стилю — 9 февраля) в Санкт-Петербурге, в не совсем «законной» семье, которая состояла только в гражданском браке. Дело в том, что мать его, Антонина Васильевна Ильина, была дочерью генерал-майора, а его отец — Фёдор Александрович Петров — был протодиаконом Сергиевского всей артиллерии собора, который, будучи церковным служителем, состоял до этого в церковном браке, а потому после смерти своей первой жены не имел права венчаться вторично. Но поскольку своей любви к Антонине сдержать он не мог, то создал свою новую семью «подпольно», не получив на это благословения Церкви. Родившиеся от него Фёдор и его младший брат Александр официально считались внебрачными детьми, живя с клеймом «незаконнорождённых», из-за чего они вынуждены были начинать свои жизни с острыми чувствами обиды на судьбу. Они спокойно могли бы вписаться в столичную элиту, но, боясь увольнения со своей должности, протодьякон Фёдор Петров навещал свою семью только тайком, его невенчанной супруге пришлось целыми днями работать в лавке, а обоих своих сыновей она была вынуждена отдать в городской приют.

Вот «Автобиография» самого Фёдора Раскольникова, собственноручно написанная им в 1913 году:

«Я, Фёдор Фёдорович Ильин, родился в 1892 году, 28 января, в г. С.-Петербурге, на Большой Охте, на Мироновой улице. Я — внебрачный сын протодиакона Сергиевского всей артиллерии собора и дочери генерал-майора, продавщицы винной лавки, Антонины Васильевны Ильиной. Узами церковного брака мои родители не были соединены потому, что отец, как вдовый священнослужитель, не имел права венчаться вторично. Оба были люди весьма религиозные и все 19 лет совместной жизни прожили крайне дружно. Отец родился в 1846 году в селе Кейкино Ямбургского уезда Петербургской губернии, а мать является уроженкой С.-Петербурга, дата её рождения — 3 июня 1865 года. Отец скончался 12 апреля 1907 года; он покончил жизнь самоубийством, вскрыв себе бритвой сонную артерию. Причиною смерти послужила боязнь обыска и опасение судебного привлечения и широкой публичной огласки компрометирующего свойства вследствие подачи его прислугою жалобы в СПБ окружной суд об её изнасиловании отцом. По признанию отца и лиц, его окружавших, жалоба была неосновательна. Защитником был приглашён присяжный поверенный Николай Платонович Карабчевский и его помощник — помощник присяжного поверенного Атабеков. По мнению адвокатов, исход дела был безнадёжен для предъявительницы обвинения вследствие полного отсутствия улик и очевидцев-свидетелей. Но отец не дождался судебного разбирательства и на 62-м году порвал счёты с жизнью. По свидетельству всех знавших покойного, он обладал мягким характером и выдающимся голосом. Мать жива и в настоящее время; она служит продавщицей казённой винной лавки № 148, помещающейся на Выборгской стороне, в финском переулке, в доме № 3. Оклад её содержания — 750 рублей в год; кроме того, она пользуется казённой квартирой в 3 комнаты, имея готовое освещение и отопление.

Формально я крещён по обряду православного вероисповедания, но фактически уже около 10 лет являюсь безусловным и решительным атеистом. Разумеется, никогда не говею и никогда не бываю в церкви. Что касается истории рода, то хотя и интересуюсь генеалогией своего родословного древа, но деятельностью предков никогда не кичусь, помня золотые слова Сумарокова (или Хераскова): „Кто родом хвалится — тот хвалится чужим“. Предпочитаю направлять свою личную и общественную деятельность таким образом, чтобы она сама и её результаты, а не доблестные деяния родоначальников, служили предметом счастливого самоудовлетворения и упоительной гордости. Со стороны отца предки ничем не прославились, так как свыше 200 лет священнослужительствовали в Петропавловской церкви села Кейкино Ямбургского уезда Петербургской губернии. Помимо отца, мой дед Александр Фёдорович и мой дядя Николай Александрович Петровы также покончили жизнь самоубийством, как передают, из-за женщин. Предшественники отца, как рассказывают, происходят из рода дворян Тимирязевых, впоследствии получили фамилию Осторожновых и лишь в сравнительно недавнее время были переименованы в Петровых, по имени одного из святых, которым посвящён Кейкинский храм. Мой род с материнской стороны, фамилию которого я ношу, более знаменит в истории России. По женской линии наш род ведёт своё происхождение от князя Дмитрия Андреевича Галичского. В XV и XVI столетиях мои предки занимали придворные должности и служили стольниками, чашниками, постельничими и т. п. Мой прапрадед, Дмитрий Сергеевич Ильин, отличился в царствование Екатерины II, во время Чесменского сражения 1770 года, тем, что геройски потопил несколько турецких судов. В честь его был назван минный крейсер береговой обороны Балтийского флота „Лейтенант Ильин“, который в настоящее время относится к разряду судов устаревшего типа и передан в распоряжение Морского училища дальнего плавания императора Петра I. Мой прадед, Михаил Васильевич Ильин, был подполковник морской артиллерии, оставивший после себя несколько научных специальных исследований, о которых упоминается в критико-биографическом словаре русских писателей и учёных, в энциклопедическом словаре и во многих других изданиях. Скончался М. В. Ильин в 1849 году. Мой дед, отец матери, Василий Михайлович Ильин, артиллерийский генерал-майор, был преподавателем Михайловского артиллерийского училища и умер в 1885 году.

Кроме меня, у моей матери есть ещё один сын, Александр, родившийся 16 ноября 1894 года. Привлечённый по делу организации учащихся в средних учебных заведениях (т. н. „процесс витмеровцев“), он в 1912 году был исключён из VIII класса Введенской гимназии без права поступления. В настоящее время он является стипендиатом московского миллионера Николая Александровича Шахова, живёт за границей и состоит студентом Женевского университета…»

В 1900 году восьмилетнего федю Ильина, выраставшего формально без отца, матери удалось устроить в приют принца П. Г. Ольденбургского (на углу Дровяной улицы и 7-й Красноармейской), где обучение шло по программе реального училища.

Здесь он провёл восемь лет жизни, бывая дома только по субботам, зато окончил курс с наградой. «В этом кошмарном училище, где ещё не перевелись бурсацкие нравы, где за плохие успехи учеников ставили перед всем классом на колени, а училищный поп Лисицын публично драл за уши», — вспоминал он впоследствии эти годы учёбы.

Тем не менее, училище дало ему бесплатное образование и открыло дорогу в Политехнический институт, который Фёдор окончил в 1913 году по экономическому отделению. А в сентябре того же года он стал слушателем Императорского Археологического института. И кроме того, занимался любимой им библиографией у профессора С. Венгерова. А ещё в том же 1913 году он работал статистом в театрах Александрийском, Михайловском и Комиссаржевской.

В стенах окружающего его Ольденбургского училища в Фёдоре впервые проснулся дух протеста и неповиновения, и здесь он сделал первые свои шаги на пути реального сопротивления существующим порядкам — он дважды участвовал в ученических забастовках, за что едва не был исключён из училища.

«Политические переживания во время революции 1905 года, — писал он, — и острое сознание социальной несправедливости стихийно влекли меня к социализму. Эти настроения тем более находили во мне горячий сочувственный отклик, что материальные условия жизни нашей семьи были довольно тяжёлыми».

И ещё один примечательный момент из жизни молодого Фёдора. Хотя его родители были глубоко религиозными людьми, он под влиянием прочитанных им книг, к которым пристрастился ещё во время своей учёбы в училище, самостоятельно пришёл к атеизму.

В 1907 году его отец, как говорят, был несправедливо обвинён в изнасиловании служанки, из-за чего наложил на себя руки. (Вспомним отмеченных в автобиографии будущего героя революции его деда и дядю, которые в своё время тоже покончили с собой из-за их сексуальных связей с женщинами!..) От сопутствовавших Фёдору «свинцовых мерзостей жизни» он уходил с головой в книги, отождествляя себя с их яркими героями, чувствующими себя жертвами несправедливости.

В 1909 году семнадцатилетний Фёдор поступил на экономическое отделение Санкт-Петербургского Политехнического института, а уже в декабре 1910 года он становится членом партии РСДРП, куда его привлёк будущий известный государственный деятель Вячеслав Михайлович Молотов, который уже в то время вёл активную работу в большевистской фракции Политехнического института, где сразу же включился в революционное движение и сам Фёдор.

Одновременно с изучением дисциплин официального курса Политинститута Фёдор Фёдорович постигал уже начавшуюся распространяться в то время по России марксистскую литературу — он читал труды Плеханова, штудировал, насколько это возможно, «Капитал» Маркса и другие революционные книги.

Вступив в большевистскую партию, Фёдор Раскольников хочет сеять миру доброе, нужное слово: его активность в партии проявляется в редакциях «Звезды» и «Правды».

Весной 1911 года он начал свою литературную работу в большевистской газете «Звезда», где сотрудничал до 1914 года. Впервые появившись в редакции, он заявил, что «полностью солидарен с направлением газеты и отдаёт себя в распоряжение редакционной коллегии». Дежурный редактор «Звезды» и «Правды» Константин Степанович Еремеев отнёсся к желанию студента с пониманием и предложил начать с нескольких строк в разделе хроники. Начинающий журналист был немного обескуражен, но, познакомившись поближе с Еремеевым (которого все сотрудники называли «дядей Костей»), нашёл в его лице себе прекрасного учителя, начавшего делать из него профессионального журналиста. Но и сам Фёдор оказался тоже весьма способным учеником — начав с простой хроникёрской информации, он довольно быстро перешёл к расширенным заметкам и большим глубоким статьям, а для подписания своих газетных материалов выбрал себе красивую фамилию — «Раскольников».

По некоторым воспоминаниям, этот псевдоним у него возник будто бы из клички, которой наделили его однокашники к моменту окончания училища при приюте принца Ольденбургского — за длинные волосы и широкополую шляпу, что, по их мнению, придавало ему сходство с известным героем романа ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» — Родионом Раскольниковым. Бунтарский и мятежный характер этого персонажа соответствовал Фёдору Ильину — он был настоящим романтиком революции. Причём, настолько фанатичным, что в училище даже возник вопрос о проверке его психического состояния: Фёдор Фёдорович периодически вёл себя отчасти неадекватно.

Так это было или иначе, сегодня уже со стопроцентностью не выяснить, но с дней его сотрудничества с газетами «Звезда» и «Правда», а также журналом «Просвещение», в котором стали появляться его статьи, псевдоним Фёдора — Раскольников — начал решительно вытеснять со страниц этих изданий его подлинную фамилию — Ильин.

(Мало кто знает, но в начале своей революционной карьеры будущий Раскольников придумал себе совсем иную кличку — Немо, в честь знаменитого жюльверновского капитана. Но вскоре понял, что с кличкой он ошибся. Матросы и солдаты слыхом ничего не слыхивали о таком литературном герое-борце за свободу Индии от английских поработителей, гениальном изобретателе и первом великом моряке-подводнике — именно так был подан образ капитана Немо знаменитым писателем Жюль Верном в его чудесном романе «80 тысяч лье под водой», да к тому же само имя «Немо» ассоциировалось у окружающих с понятием «немой». Более неудачного прозвища для начинающего оратора и трибуна придумать было нельзя. Поэтому неперспективный Ильин-Нёмо вскоре исчез, зато появился многозначительный Ильин-Раскольников).

С 5 мая 1912 года «Правда» начала выходить под руководством Владимира Ильича Ленина. Став с этого времени газетой ежедневной, она потребовала от сотрудников редакции более высоких нагрузок, и одним из первых это почувствовал Фёдор Раскольников, которому вскоре предложили стать её штатным секретарём. Понятно, что вместе с этой должностью у него появились и новые обязанности — надо было принимать посетителей, отвечать на многочисленные письма и, конечно же, надо было и самому ему всё время писать большие серьёзные статьи.

Однако секретарём ему довелось пробыть в «Правде» совсем недолго — ровно через месяц после выхода первого номера газеты Фёдор за свои острые статьи был арестован. Как писал в девятьсот семидесятые годы в своём очерке «Фёдор Раскольников» известный писатель Варлам Тихонович Шаламов: «Он отсидел три месяца в Доме предварительного заключения и был приговорён к трём годам ссылки в Архангельскую губернию. Ссылка по ходатайству матери была заменена высылкой за границу, и Раскольников собрался в Париж на улицу Мари Роз, чтобы познакомиться с Лениным. Но Ленин уехал оттуда в Австрию, а Раскольников решил всё-таки отправиться в Париж. Он знал французский язык, готовился встретиться с большой эмиграцией. Но Раскольникова арестовали на границе. Его подвела молодость, а скорее по-современному собственные гены остросюжетного характера. У него нашли план Парижа с красными крестиками, эти крестики ему поставил К. С. Еремеев в редакции „Правды“.

Братья

Это были адреса знакомых ссыльных в Париже, не больше. Разобрались, в чём дело, и Раскольников был освобождён.

Но быстро не быстро, а пять дней на эти справки ушло. А там началась пока ещё не война, а преддверье войны в удвоенной бдительности. Фёдора вернули в Вержболово, и он не повидал тогда Париж…»

Но зато хорошо с заграницей познакомился младший брат Фёдора Фёдоровича —

Александр Фёдорович Ильин-Женевский, исключённый за революционную деятельность из гимназии без права поступления в высшие учебные заведения в пределах Российской империи, а потому вынужденный был выехать за границу. Там он и взял себе (по месту его учёбы в институте) добавочную приставку к фамилии — Женевский…

А ввиду отмечавшегося трёхсотлетия дома Романовых, Фёдора Раскольникова вскоре амнистировали, и он опять вернулся в свою родную редакцию.

«20 февраля 1913 года я проводила младшего сына, — писала его мать Антонина Васильевна, — и осталась дома совершенно одна. Но этот же февраль скоро принёс мне и радость: старший сын, всё ещё находившийся на излечении, подпал под амнистию 21 февраля 1913 года и в конце апреля был возвращён домой… Мы немедленно выехали на дачу в Пискарёвку… Значительно оправившись после болезни, старший сын с этого же времени снова возобновляет свою работу в „Правде“.

Весь 1913 год прошёл почти безмятежно, если бы не отсутствие младшего сына…»

А младший сын тем временем поступил студентом факультета общественных наук в Женеве и летом 1913 года во время вакаций совершил путешествие на велосипеде чуть ли не по всей Европе, проехав по Швейцарии, Италии и франции. При этом во время своей поездки по Италии он заезжал на Капри и побывал в гостях у Максима Горького…

Всё активнее втягиваясь в редакционную работу, Фёдор уже не мыслил своего существования вне газеты, хотя институт был благополучно закончен и ему представлялась возможность идти по инженерной стезе. Для дальнейшего продолжения учёбы он записался было в состав слушателей Археологического института, но на деле всё больше отдавал себя журналистике. Нет сомнения в том, что в этот период на него оказали огромное влияние работавшие в «Правде» газетчик Константин Еремеев, которого Раскольников называл своим «крестным отцом» в партийно-литературной деятельности, а также публицисты М. С. Ольминский, М. И. Ульянова, И. И. Скворцов-Степанов, М. А. Савельев и другие партийные литераторы.

«Моё участие в газете, — вспоминал позже Раскольников, — усилилось весной 1914 года, со времени приезда из-за границы Л. Б. Каменева. К этому времени стали появляться мои большие статьи, написанные по заказу редакции и обычно пускавшиеся фельетонами в подвальном этаже газеты…»

С этого времени Раскольников в «Правде» присутствует почти ежедневно. Он много пишет, ездит по заводам, беседует с рабочими. В газете часто появляются его статьи и фельетоны. Несколько реже он посещает журнал «Просвещение», где также печатаются его статьи. Казалось бы, жизненная линия Фёдора вполне чётко определилась, и теперь, пройдя столь основательную партийную, политическую и газетную школу, можно будет полностью отдать себя литературной работе. И, наверное, так бы оно и было, если бы не начавшаяся вдруг в то время мировая война. Она снова круто переломила судьбу Фёдора Раскольникова…

* * *

В 1915 году, в соответствии с рекомендациями партийной линии, Фёдор Фёдорович уклонился от первой мировой войны,

записавшись в открытую школу гардемаринов, хотя ему в то время было уже 23 года, и он был одним из самых старших среди курсантов. Россия выполняла тогда программу воссоздания сильного флота, намеченную ещё в канун войны. Для вступающих в строй кораблей нужны были офицерские кадры в таком количестве, которое никак не мог обеспечить привилегированный Морской корпус, куда раньше по традиции принимались только представители дворянского сословия. Срочным образом были созданы Отдельные гардемаринские классы, в которые начали зачислять и подлежащих призыву выпускников гимназий, реальных училищ и студентов. Раскольников уже имел тогда высшее политехническое образование, но, поскольку он продолжал проходить курс обучения в Археологическом институте, то его причислили к студентам и определили в Отдельные гардемаринские классы. В отличие от Морского корпуса, учащиеся гардемаринских курсов носили не белые, а чёрные погоны, за что их в морской офицерской среде называли «чёрными гардемаринами», не без намёка на «чёрную кость». Однако курс обучения в классах был хотя и сокращённым по времени, но весьма глубоким, а главное, здесь отводилось гораздо больше времени учебным плаваниям, причём не в тесных рамках финского залива, а на просторах Тихого океана. Раскольников дважды был в таких учебных плаваниях — на крейсере «Орёл» он прошёл тысячи миль от Камчатки до берегов Индии, побывал в Японии и Корее, проведя таким образом в плаваниях полтора года.

Фёдор-матрос

Февральские события застали недоучившегося мичмана врасплох, как и саму царскую власть, которая до последнего момента была уверена в том, что народ великой империи остаётся ей вечно преданным. Для Фёдора, скучавшего в гардемаринских классах, грянувшая революция стала самым настоящим праздником. «Сегодня женский день, — промелькнуло у меня в голове утром 23 февраля. — Будет ли сегодня что-нибудь на улице?.. Как оказалось, „женскому дню“ суждено было стать первым днём революции. Женщины-работницы, выведенные из себя тяжёлыми условиями жизни, первые вышли на улицу, требуя „хлеба, свободы, мира“», — писал Фёдор Раскольников 8 марта 1917 года.

К началу вызревающей в России революции в семье Ильиных произошло несколько серьёзных событий, определивших во многом их дальнейшую судьбу, и мать Фёдора Фёдоровича — Антонина Васильевна — об этом времени так писала:

«…В начале февраля 1917 года департамент полиции, неуклонно следивший за старшим сыном, прислал директору Гардемаринских классов уведомление, чтобы кончающий классы старший гардемарин Ф. Ф. Ильин не был допущен в действующий флот, а зачислен в чиновники по Адмиралтейству.

Ввиду выдающихся способностей, а также хорошего поведения моего сына, педагогическим советом такое предложение было отклонено, и директор сам — лично — вызвался ехать на объяснения с морским министром.

Но случилась февральская революция, перемешавшая все карты и переменившая все обстоятельства…»

В своей книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» Фёдор Раскольников так описывал последние дни этого революционного февраля месяца:

«…На следующее утро к зданию гардемаринских классов подошла несметная, многотысячная толпа, среди которой больше всего пестрели солдатские шинели цвета хаки…. Навстречу явившимся на подъезд вышел начальник Отдельных гардемаринских классов — Фролов. Толпа заявила, что она требует немедленного роспуска всех гардемарин по домам и безоговорочной выдачи огнестрельного и холодного оружия.

„Господа, это невозможно, — попробовал возражать Фролов. — У нас сейчас экзамены, гардемарины экзамены держат“. — „Какие тут экзамены? — громко воскликнул кто-то из толпы. — Сейчас вся Россия экзамен держит!“ Такие меткие, необыкновенно удачные выражения, вырывающиеся из самой гущи толпы и неизвестно кому принадлежащие, нередко свойственны историческим, революционным моментам.

Представители толпы тем временем храбро вошли в ротное помещение, беспрепятственно захватили винтовки и потребовали ключи от цейхгауза. Мичман Ежов, заведующий цейхгаузом, по обыкновению пьяный, самолично проводил их туда. В общем, всё прошло чинно и мирно в отличие от морского корпуса, где черносотенно настроенные гардемарины под руководством князя Барятинского оказали вооружённое сопротивление, забаррикадировав ходы и выходы здания и открыв стрельбу с верхних этажей.

С радостным чувством покидал я затхлые казармы, чтобы присоединиться к восставшему народу…»

Таврический дворец встретил Раскольникова митингами и речами. Он зарегистрировался в военной комиссии Петроградского Совета, получив удостоверение на право ношения оружия, потом присутствовал на первых легальных заседаниях Петроградского комитета большевиков, которые проходили тогда в здании Биржи труда. Здесь впервые он встретился с Михаилом Ивановичем Калининым, и тот поручил ему право провести предвыборное собрание в пулемётном полку.

Когда с 5 марта 1917 года начала выходить возрождённая «Правда», Раскольников поспешил в редакцию, где встретил его старый наставник Еремеев, тут же рассказавший, какие материалы нужны в данный момент в газету. И снова на страницах газеты стали появляться одна за другой статьи знакомого читателям Фёдора Раскольникова. Он уже подумывал о том, чтобы переключиться целиком на работу в центральном партийном органе, но вскоре получил партийное поручение: ехать в Кронштадт и возглавить там только что созданную большевистскую газету «Голос правды». Вспоминая позже об этом назначении, он в своей книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» писал следующее:

«Однажды я застал в редакционной комнате товарищей Еремеева и Молотова. „Не хотите ли поехать для работы в Кронштадт?“ — встретили они меня вопросом. „Здесь недавно были кронштадтцы, — пояснил тов. Молотов, — они просят дать им хоть одного литератора для редактирования местного партийного органа `Голос правды`. В частности, называли вашу фамилию“. Я ответил полным согласием. „Но только если ехать, то нужно немедленно, — прибавил тов. Еремеев, — они очень просили, так как находятся в затруднительном положении. Влияние нашей партии в Кронштадте растёт, а закреплять его некому, так как газета не может быть как следует поставлена из-за отсутствия литературных сил“.

17 марта я уже ехал по Балтийской дороге в Ораниенбаум. Поезд был переполнен офицерами, в бурные дни бежавшими из Кронштадта и теперь постепенно возвращавшимися к своим частям. Их разговор вращался вокруг недавних кронштадтских убийств. По их словам, выходило так, что гнев толпы обрушился на совершенно неповинных лиц. Главная вина за эти стихийные расправы над офицерами возлагалась, разумеется, на матросов. Наряду с непримиримым озлоблением офицеры проявляли шкурный страх за ожидающую их судьбу. „Да, не хочется умирать, — сформулировал их общие мысли один молодой поручик, — любопытно бы посмотреть на новую Россию“.

Кстати, об этих убийствах. Буржуазные газеты с бешеным ожесточением приписывали расстрелы кронштадтских офицеров нашей партии, в частности, возлагали ответственность на меня. Но я приехал в Кронштадт уже после того, как закончилась полоса стихийных расправ. Что касается нашей партии, то она, едва лишь овладев кронштадтскими массами, немедленно повела энергичную борьбу с самосудами.

Расстрелы офицеров, происходившие в первых числах марта, носили абсолютно стихийный характер, и к ним наша партия ни с какой стороны не причастна.

Но когда впоследствии, находясь в Кронштадте, я пытался выяснить происхождение и природу этих так называемых „эксцессов“, вызвавших всеобщее возмущение буржуазии наряду с полным равнодушием рабочего класса, то я пришёл к определённому выводу, что эти расстрелы совершенно не вылились в форму „погрома“ и поголовного истребления офицерства, как пыталась изобразить дело буржуазия. Матросы, солдаты и рабочие Кронштадта, вырвавшись на простор, мстили за свои вековые унижения и обиды. Но достойно удивления, что это никем не руководимое движение с поразительной меткостью наносило свои удары. От стихийного гнева толпы пострадали только те офицеры, которые прославились наиболее зверским и несправедливым обращением с подчинёнными им матросско-солдатскими массами…

В первый же день революции был убит адмирал Вирен, стяжавший себе во всём флоте репутацию человека-зверя… Вся его система была построена на суровых репрессиях и на издевательстве над человеческой личностью солдата и матроса. Неудивительно, что всеобщая ненависть, которую он посеял, прорвалась при первом же удобном случае.

Не менее грубым и бесчеловечным начальником слыл во всём Кронштадте и даже далеко за его пределами командир 1-го Балтийского флотского экипажа полковник Стронский. На Вирена и Стронского в первую голову и обрушился гнев революционной толпы. Их участь разделили приспешники этих старорежимных сатрапов, которые, подлаживаясь к господствовавшему курсу, осуществляли политику палки и кнута. Справедливые и гуманные начальники оказались не только пощажены, но в знак особенного доверия были выбраны даже на высшие командные посты…»

По официальным сведениям, как сообщил Раскольников, всего было убито 36 морских и сухопутных офицеров. Другие были арестованы и отправлены в следственную тюрьму. В эту категорию вошли те офицеры, которые были известны своим не в меру суровым отношением к команде или были замечены в недобросовестном отношении к казённым деньгам.

Весь день 1 марта по улицам ходили процессии, весь день производились аресты сторонников старого режима. А с 15 марта стала выходить ежедневная большевистская газета «Голос правды».

Дело выпуска газеты для Раскольникова было давно знакомым, и он с удовольствием отдался ему, в короткий срок создав чрезвычайно популярное издание, пользовавшееся неизменным спросом не только в Кронштадте, но и Петрограде, Гельсингфорсе, Выборге, Ревеле и других близлежащих городах. Многие материалы в этой газете были написаны его рукой — и передовые, и фельетоны, и исторические статьи, и заметки из местной жизни. Матросы и солдаты с удовольствием читали их, пересказывали, рекомендовали другим. Казалось, судьба и в новых обстоятельствах предопределила ему быть профессионалом-газетчиком. Но случилось так, что как раз в Кронштадте появилось и быстро развилось то качество натуры, о котором, возможно, он и сам раньше не подозревал, — оказалось, что Раскольников умеет находить и налаживать самые тесные контакты с массами на митингах и собраниях, проходивших в ту пору чуть ли не ежедневно. При этом он почти всегда умел убедить солдат и матросов в правоте своих слов и повести их за собой. Словом, у него проявилось незаурядное ораторское дарование, а это имело в тех условиях огромное значение: кто только не пытался завладеть вниманием кронштадтцев, увлечь их своими лозунгами и призывами! Лучшие ораторы от различных партий приезжали сюда, пытаясь обратить обитателей Кронштадта в свою «веру». Но — не получалось! Не помогали ни увещевания, ни угрозы. Кронштадт, вырвавшийся в дни февральской революции из оков палочной дисциплины, унизительной муштры и изощрённой системы наказаний, переживал период «митинговой демократии», и часто стихия выплёскивалась через край, не считаясь с доводами разума. В этих условиях особенно нужны были люди, чьё слово воспринималось с доверием.

И мичман Раскольников в этой ситуации пришёлся как нельзя кстати. Он знал матросский жаргон, сидел в тюрьме, побывал в ссылке, был исступлён, ярок и неистов — короче говоря, он стал самым популярным оратором и любимцем кронштадтской братвы.

Именно тогда Фёдор сыграл выпавшую на его долю немалую роль и чрезвычайно помог большевикам в сближении с кронштадтцами, так как, благодаря ему, кронштадтские матросы перешли на сторону большевиков. Раскольников, как оказалось, был не только опытным редактором газеты и агитатором, но ещё и прекрасным оратором, страстным и убеждённым, и, кроме того, замечательным организатором, — а эти два качества редко встречаются у одного и того же человека. Поэтому Фёдора и ввели в состав Кронштадтского комитета большевиков, а в Совете избрали товарищем председателя.

* * *

В один из своих приездов из Кронштадта в Питер Фёдор Раскольников зашёл к Алексею Максимовичу Горькому. Его знакомство с ним состоялось заочно ещё в 1912 году, когда он отправил ему на Капри письмо от имени Петербургского землячества студентов Петербургского политехнического института с просьбой бесплатного предоставления из книжного склада «Знание» литературы для земляческой библиотеки. Алексей Максимович тогда быстро ответил согласием, и так как момент его письма совпал с обострением студенческого движения, то он к своему письму прибавил несколько строчек политического содержании: «От души желаю бодрости духа и в трудные дни, вами ныне переживаемые. Русь не воскреснет раньше, чем мы, русские люди, не научимся отстаивать своё человечье достоинство, не научимся бороться за право жить так, как хотим». (Это письмо Горького в числе других «преступлений» Раскольникова было инкриминировано ему жандармами ещё во время ареста летом 1912 года.)

Лично же Фёдор познакомился с Горьким только весной 1915 года в Петрограде на Волковом кладбище, где проходили похороны историка В. Я. Богучарского. Обратив внимание на его гардемаринскую шинель, Горький тогда с добродушным сарказмом заметил: «Здорово вас, правдистов, переодели». Это было как раз во время империалистической войны.

А вскоре после февральской революции Фёдор посетил Горького у него на квартире, где проводилось очередное заседание.

«Меня провели в небольшую гостиную и попросили подождать, — описывал свою встречу с Алексеем Максимовичем Раскольников. — Дверь в соседнюю комнату была открыта, и оттуда доносились обрывки чьей-то речи…

Вскоре в комнату, где я ожидал конца достаточно нудного заседания, быстрой походкой вошёл беллетрист И. Бунин, сейчас обретающийся в бегах. Узнав, что я приехал из Кронштадта, Бунин буквально засыпал меня целой кучей обывательских вопросов: „Правда ли, что в Кронштадте анархия? Правда ли, что там творятся невообразимые ужасы? Правда ли, что матросы на улицах Кронштадта убивают каждого попавшегося офицера?“ Тоном, не допускающим никаких возражений, я опроверг все эти буржуазные наветы. Бунин, сидя на оттоманке с поджатыми ногами, с огромным интересом выслушал мои спокойные объяснения и вперил в меня свои острые глаза. Офицерская форма, по-видимому, внушала ему доверие, и он не сделал никаких возражений.

Вскоре совещание в соседней комнате закончилось, и Горький в сопровождении гостей прошёл в столовую, приглашая нас за собой. Мы уселись за чайным столом.

За столом Бунин, обращаясь к Горькому, сказал ему: „А знаете, Алексей Максимыч, ведь слухи о кронштадтских ужасах сильно преувеличены. Вот послушайте-ка, что говорят очевидцы“. И я был вынужден снова повторить рассказ о кронштадтском благополучии. Максим Горький выслушал меня с большим вниманием, и хотя на его лице промелькнуло недоверчивое выражение, он открыто ничем не показал его…»

Выслушав Раскольникова, Горький сказал, улыбаясь:

— Молодцы, моряки! Да и вы молодец! — и похлопал дружески мичмана по плечу.

* * *

16 апреля в Петроград прибыл Владимир Ильич Ленин, который был восторженно встречен трудящимися. На площади финляндского вокзала с башни броневика перед тысячами встречавших его революционных рабочих, солдат и матросов Ленин призвал партию, рабочий класс и революционную армию на борьбу за социалистическую революцию. Вот как описывал эти события в своём романе «Отступник: драма Фёдора Раскольникова» писатель Владимир Иванович Савченко:

«…Лев Борисович Каменев жил на Песках, на одной из Рождественских улиц, ближе к Таврическому саду, в квартире просторной и пустоватой. В комнатах, выходивших в прихожую, и в самой прихожей по стенам стояли голые диваны, служившие для ночёвок партийных товарищей, приезжавших на время в Питер, или припозднившихся питерских из заневских районов. Здесь каждую ночь толклось множество народу.

Владимир Ильич Ленин

Отсюда было недалеко до Таврического дворца, где заседал Петроградский Совет, в работу которого он немедленно включился, войдя в большевистскую фракцию. Не так далеко было и до редакции возобновлённой „Правды“. Каменев был введён в редакцию „Правды“ Русским бюро ЦК вместе с его товарищем по сибирской ссылке, членом бюро ЦК — Сталиным. Эти двое, в сущности, и заправляли газетой.

Каменев с женой Ольгой Давыдовной ждали Раскольникова, были одеты, готовы ехать. Но ждали и ещё кого-то, кто должен был подойти ещё раньше, однако задерживался. Каменев нервничал, не опоздать бы на вокзал, железнодорожники обещали подать специальный поезд для петроградской делегации встречающих…

В одной из дальних комнат происходило многолюдное совещание, время от времени оттуда выскакивали возбуждённые люди, искали Каменева, перекидывались с ним двумя-тремя фразами и снова исчезали в недрах квартиры.

И. В. Сталин

Вышел в прихожую Сталин, небольшого роста сухорукий грузин, тоже о чём-то переговорил с Каменевым. Двинулся было обратно во внутренние покои, но, заметив Раскольникова, приостановился, как бы подумав о чём-то, неспешно подошёл к нему. Со Сталиным знаком был Раскольников через „Правду“, приходил туда к Каменеву или Молотову, с которыми связан был ещё по довоенной „Правде“, доставлял им новости из Кронштадта, и всегда при их разговорах присутствовал этот молчаливый грузин. Он никогда ни о чём не спрашивал, не делал никаких замечаний, не давал указаний, Фёдор тоже его ни о чём не спрашивал, ни о чём не просил, хотя знал, что он имеет вес и влияние и в редакции газеты, и в ЦК.

— Как дела в Кронштадте? — спросил Сталин.

— Не хватает активных работников, — сказал Раскольников. — Нас пятеро в партийном комитете. У каждого свои задачи — газета, партшкола, работа в Совете. Но сейчас главное — агитационная работа в частях, а на это сил недостаточно. Главный агитатор у нас Семён Рошаль, мы его освободили от других обязанностей, он каждый день объезжает корабли, казармы, мастерские, оратор он прекрасный, но он один.

— Хорошо, — помолчав, сказал Сталин. — Пожалуй, я вам товарища Смилгу направлю. Опытный товарищ, старый партиец…

Подбежал Каменев.

— Всё, больше ждать не можем. Едем! Ещё найдём ли извозчика?..

Вышли на улицу.

На Рождественской извозчиков не было. Перешли на Бассейную — и тут же, за углом, увидели свободный экипаж. Уселись — и Каменев успокоился, повеселел.

На улицах было немного народу, экипаж попался удобный, лошадь хорошая, ехали ходко, к редактору „Правды“ вернулось обычное его благодушное настроение, он сделался разговорчив…

— Представьте себе, они-таки проехали через Германию — чистая авантюра! Воображаю, какой вой поднимется в кадетской печати — завтра же, когда это выяснится для публики. Истинно, нужно быть Ильичом, чтобы на такое решиться.

— Как это им удалось?

— Понятия не имею! Увидимся с ними — узнаем.

Каменев помолчал. Потом засмеялся, вспомнив что-то весёлое:

— Вы, Фёдор Фёдорович, кажется, не встречались с Ильичом?

— Нет.

— Что ж, приготовьтесь: вас ожидают сюрпризы. Ильич вас поразит. Вам, писателю, особенно полезно будет с ним познакомиться. Вы интересуетесь, насколько я могу судить по вашим очеркам о Робеспьере и Бабефе, историческими персонажами подобного типа. Чего же лучше? Ильич — уникальный объект для изучения. Его плохо знают, — Каменев опять рассмеялся. — Сказать вам, как мы встретимся? Я имею в виду себя и его. Мы старые друзья, не виделись много лет. Конечно, обнимемся. Но первыми его словами, обращёнными ко мне, будет брань. Да, зубодробительная разносная критика. Бесцеремонная и бескомпромиссная.

Откинувшись на спинку сиденья, он весело смеялся, представляя себе, должно быть, эту сцену.

— Брань — первым делом!

— Почему брань? За что? — спросил Раскольников.

— Есть за что. С его, понятно, точки зрения, — с удовольствием продолжал Каменев, смеясь. — Во-первых, за последние статьи в „Правде“, в которых изложена позиция относительной поддержки Временного правительства. Это, разумеется, не может быть согласно с его позицией. Во-вторых, за то, что мы опубликовали лишь первое из его четырёх „Писем из далека“, и то с купюрами, остальные отложили.

— А почему отложили?

— Разве вы их не читали? По-моему, вы их читали в конторе „Правды“? — вопросительно уставился Каменев на Раскольникова.

— Читал.

— И что же, по-вашему, их можно было печатать? В том виде, в каком вы их читали? — Каменев с любопытством ждал ответа.

— Не знаю, — неуверенно заговорил Раскольников. — Мне показалось, что там развивается тема первого письма, не совсем, правда, понятно, куда автор клонит, к чему в конце концов придёт, но ведь обещано пятое письмо…

— Да вы смелее! Скажите прямо: ничего там не развивается. Текст напоминает бред помешанного, явно его писал человек в состоянии крайнего возбуждения, потерявший контроль над своими мыслями. В первом письме заявлено: преступно поддерживать буржуазное Временное правительство, которое не способно дать рабочим ни мира, ни хлеба, ни свободы, нужно переходить ко второму этапу революции, социалистическому. Хорошо. Кто с этим спорит? Но вопрос: как переходить? Обещано: об этом — в следующих письмах. И вместо внятных соображений о тактике перехода — на десятках страниц брань: в адрес Чхеидзе, Керенского, Скобелева, лакействующих перед буржуазией, разоблачение мирового империализма. Всего этого было довольно и в первом письме.

— Может быть, таким образом он движется к выводам, которые в пятом письме…

— Нет у него никаких выводов! — отрезал Каменев с раздражением. — Писал он эти письма в лихорадке, в первой реакции на газетные сообщения о революции в России. Читает газеты и обнаруживает поразительный факт противостояния

Временного правительства и Совета рабочих депутатов, тут же, естественно, возникает ассоциация с Парижской коммуной, появляется соблазн через Советы скакнуть в социализм, но как это сделать в условиях сегодняшней России — неизвестно… Он — не изобретатель идей. Изобретают другие — Плехановы, Мартовы. Но выбрать из ряда чужих идей какие-то элементы, скомпоновать из них нечто, по видимости примиряющее противоречия, и затем с фанатическим упорством добиваться признания своей правоты — в этом ему нет равных. Вот приедет, переругается со всеми, и смотришь, что-то из этого образуется, слепится какая-то линия. Ленинская линия! И все мы примем её и пойдём за ним. И вы, и я, многие. Многие! А почему?

Раскольников не мог понять, говорил Каменев серьёзно или ёрничал, и чувствовал себя неловко, но слушал с жадным вниманием, удивляясь, что так говорил об Ильиче один из ближайших его соратников.

— Потому, — продолжал Каменев, — что мы в критические минуты больше доверяем другим, чем себе, тем, кто больше нашего уверен в себе, не знает сомнений. Сомневающийся вождь — нонсенс. А Ильич — вождь. И об этом я ему сегодня же скажу. Скажу, что в его лице в Россию возвращается вождь партии, с которым мы, может быть, и дойдём до социализма, — неожиданно закончил свою странную филиппику Каменев, с довольной и вместе лукавой улыбкой посмотрев на Раскольникова, на жену, снова на Раскольникова…

Они уже подъезжали к вокзалу.

Площадь перед вокзалом по обыкновению была многолюдна, тем не менее, сразу бросились в глаза кучки людей с кумачовыми флагами и транспарантами, явно подошедшие для встречи эмигрантов представители заводов и воинских частей. Было ещё рано, и флаги и транспаранты не были развёрнуты.

…В Белоостров, пограничный пункт между Россией и Финляндией, прибыли уже в сумерках. На перроне — толпа рабочих с красными флагами и транспарантом: „Наш рабочий привет Ленину!“

Когда поезд с эмигрантами подошёл к перрону, эти рабочие обступили вагон, в котором ехал Ленин, не дали ему сойти на землю, подхватили его и на руках пронесли в зал вокзала.

В зале было тесно, шумно, не протолкаться. Окружённый рабочими, Ленин что-то говорил им. Раскольников и Каменев, протиснувшиеся в зал, слышали отдельные слова, обрывки фраз. Но смысл речи нетрудно было уловить: пора кончать империалистическую бойню, Временному правительству — никакой поддержки, с войной удастся покончить, когда рабочие возьмут власть в свои руки, нужно продолжать революцию, — да здравствует всемирная социалистическая революция!

Раскольников и Каменев переглянулись.

— Вот и ленинская линия, — произнёс Каменев с поднятой бровью. — Ну что ж…

Ленин и другие приехавшие — Крупская, Зиновьев-Радо-мысльский с женой, Инесса Арманд, Сокольников-Бриллиант — прошли в комнату, где проверялись паспорта. Толпа в зале стала редеть. Члены питерской делегации продвинулись к двери, за которой скрылись приехавшие.

Вскоре Ленин вышел оттуда, с паспортом в одной руке, с шапкой в другой. Он был в расстёгнутом демисезонном пальто, сером костюме. Небольшого роста, плотный, с лысиной через всю голову, с реденькой татарской бородкой, улыбался растерянно, а глаза-щелки тревожно и цепко озирали зал, обступивших его людей. Увидев Марию Ильиничну, порывисто шагнул к ней, обнял…

Обнял, расцеловался с Коллонтай. И все приехавшие из Петрограда, старые его друзья и видевшие его впервые, протискиваясь к нему, говоря слова приветствия, обнимались с ним, целовались. Трижды расцеловался с ним расстроганный до слёз Каменев. Расцеловался и Раскольников. Он приготовил какие-то слова, но не в силах был их произнести. Отошёл в сторону, стараясь унять волнение.

Гурьбой, окружив Ленина, двинулись к его вагону. Набились в купе. Крупская с женщинами прошла в соседнее купе. Раскольников остался стоять в коридоре. Ильич, скинув пальто и шапку, бросив на столик цветы, которые ему вручила в зале Коллонтай, усевшись на диван, напротив Каменева, заговорил с ним деловито:

— Что же вы, милостивый государь, пишете в „Правде“? Мы видели несколько номеров и крепко вас ругали. О какой поддержке Временного правительства можно вести речь, когда оно окончательно определилось как реакционное, насквозь империалистическое? Никаким давлением на него не добьётесь отказа от аннексий, начала мирных переговоров. Кончить войну миром нельзя, не свергнув власти капитала… — Он умолк, заметив, что Каменев с весёлой улыбкой взглянул на Раскольникова, и сам посмотрел на Раскольникова. — Вы кто, товарищ?

— Это известный вам Раскольников Фёдор Фёдорович, — поспешил замять неловкость Каменев.

— Раскольников, — повторил Ленин, с любопытством рассматривая его. — У вас, товарищ Раскольников, если не ошибаюсь, есть брат? Только фамилия другая?

— Ильин Александр Фёдорович.

— Да, Ильин. Оригинальный молодой человек. Представьте, на велосипеде объехал францию, Швейцарию, Италию, — обернувшись ко всем, объяснил Ленин. — Прекрасный шахматист. А что ваша форма означает, товарищ Раскольников? Вы моряк?

— Да, Владимир Ильич. Мичман флота.

— Товарищ Раскольников по направлению Петербургского комитета работает в Кронштадте, — заметил кто-то из комитетчиков.

— Вот как? Интересно. Пройдите сюда, товарищ Раскольников. Садитесь. Очень приятно, — говорил Ильич, подвигаясь на диване, уступая место Раскольникову рядом с собой, пожимая ему руку. Говорил он, несколько грассируя, не выговаривая букву „р“. — О Кронштадте много толков, мы ничего не знаем. За границу ни одна газета левее „Речи“ не доходит. Что правда, что ложь в слухах о кронштадтских ужасах? Действительно ли там анархия, матросы на улицах убивают каждого попавшегося офицера?

— Слухи преувеличены, Владимир Ильич. Никакой анархии нет. Хотя эксцессы были, в самом начале марта. Когда матросы узнали о революционных событиях в Петрограде, они вышли на улицу, расправились с наиболее ненавистными офицерами. Такими, как военный губернатор адмирал Вирен, контр-адмирал Бутаков, командир флотского экипажа полковник Стронский…

— Много всего жертв?

— Человек тридцать офицеров.

— Немало!

— Это в Кронштадте. По всему Балтийскому флоту — больше ста убитых. Несколько сотен арестовано, ждут революционного суда. Пострадали те, кто прославился жестоким обращением с матросами. Справедливых начальников не только не тронули, но в знак доверия некоторые даже были выбраны на высшие командные посты.

— Выбраны?

— Да. Сейчас в Кронштадте вся военная и гражданская власть в руках Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов. Совет ввёл выборность командного состава. Например, начальником всех морских сил Кронштадтской базы, на адмиральскую должность, выбран старший лейтенант Ламанов.

— Замечательно! А чем вы занимаетесь?

— Я редактирую нашу партийную газету „Голос правды“, в Кронштадтском Совете являюсь одним из двух товарищей председателя исполкома, от большевистской фракции. Другой товарищ председателя — эсер.

— А сам председатель?

— Беспартийный. Но в Совете, как и в кронштадтских массах, наибольшим влиянием, Владимир Ильич, пользуемся мы, большевики.

— Это хорошо, но недостаточно. Мы должны полностью завоевать Советы. Завоевав Советы, сможем свалить буржуазное правительство. Другого пути нет, если мы хотим идти к социалистической революции, — Ленин уже говорил, обращаясь ко всем, но его перебили.

Из коридора послышались голоса:

— Рабочие просят товарища Ленина выступить… Владимир Ильич, несколько слов…

— Выступить? — переспросил Ленин. — Пускай Григорий выступит. Скажите ему… попросите товарища Зиновьева выступить! Где он?

— Я передам ему, — поспешил исполнить просьбу Раскольников, ему неудобно было сидеть, стесняя Ильича. Он вышел в коридор.

Зиновьев ораторствовал в своём купе, у него тоже сидели питерские товарищи. Когда их знакомили в зале вокзала, Зиновьев показался Раскольникову тщедушным, болезненным человеком. Теперь он его лучше рассмотрел. У Зиновьева было бледное одутловатое лицо с близко посаженными глазами, длинный нос, как бы давивший на короткую верхнюю губу, на голове шапка густых растрепанных волос. Тщедушным, однако, назвать его было нельзя, несмотря на его бледность и странную развинченность всей фигуры. Это был бодрый тридцатидвух-тридцатипятилетний парень, с резким высоким голосом. Говорил он очень быстро, размахивая руками. Выступить перед рабочими он согласился охотно. Рабочие тесной толпой стояли перед вагоном. Зиновьев с площадки заговорил о войне, о социалистической революции словами Ленина.

Раскольников вернулся в купе. Ленин рассказывал о том, как удалось организовать проезд через Германию. Помогли в этом швейцарские социалисты-интернационалисты. Они заключили письменное соглашение с германским послом в Швейцарии. По условиям соглашения, ехать могли все эмигранты без различия взглядов на войну. Вагон с эмигрантами должен был пользоваться правами экстерриториальности, никто не имел права войти в вагон без разрешения сопровождавшего его секретаря Швейцарской социал-демократической партии Платтена. Не должно было быть никакого контроля паспортов, багажа…

— Запломбированный вагон? — поднял брови Каменев.

Реплика не понравилась Ленину. Он нахмурился.

— Не накаркайте, Лев Борисович. Чего доброго, Милюковы и Суворины ухватятся за ваше словцо. Не запломбированный — закрытый соглашением для каких бы то ни было контактов эмигрантов с кем бы то ни было на территории Германии. Это условие было выполнено. Главное же условие заключалось в том, — продолжал Ленин, — что едущие обязывались агитировать в России за обмен пропущенных эмигрантов на соответствующее число интернированных немцев и австрийцев.

Поезд медленно тронулся.

В Питере едущих ожидала ещё более пышная встреча. Вдоль освещённой платформы по обеим её сторонам выстроились в почётном карауле матросы и солдаты петроградских полков. Как только Ленин вышел из вагона, оркестр заиграл „встречу“, матросы и солдаты взяли на караул.

Командовавший почётным караулом командир Второго флотского экипажа Максимов, молодой офицер, беспартийный, которому поручено было военной организацией Петроградского Комитета отдать рапорт именно Ленину, подошёл к нему по всей форме, стал рапортовать. Закончил он рапорт, вероятно уже от себя, выражением надежды, что товарищ Ленин войдёт во Временное правительство. Спутники Ленина заулыбались. Ленин, промолчав, двинулся по фронту почётного караула. Максимов его остановил, о чём-то тихо попросил, должно быть предложил обратиться к матросам и солдатам с речью. Ленин вернулся на несколько шагов, остановился, заговорил:

— Матросы и солдаты! Товарищи! Приветствуя вас, я ещё не знаю, верите ли вы всем обещаниям Временного правительства. Но я знаю: когда вам многое обещают — вас обманывают! Народу нужен мир, а вам дают войну, нужен хлеб, нужна земля, а на земле оставляют помещика. Товарищи, нам нужно бороться за революцию до полной победы пролетариата! Тогда

будет мир, будет земля, будет хлеб. Да здравствует социалистическая революция!

И он быстро пошёл вперёд, к вокзалу. Максимов шёл за ним следом, стараясь не отставать и всё-таки отставая; вид у него был обескураженный.

В ярко освещённых парадных комнатах финляндского вокзала приезжих встречали представители исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов меньшевики Чхеидзе и Суханов-Гиммер. Чхеидзе, председатель исполкома, тучный, неповоротливый, упорно уводя большие немигающие глаза от группы большевиков, обращаясь к бундовцам, приветствовал возвратившихся на родину от имени Петроградского Совета, пожелал успеха в деятельности, направленной на благо народа. Ему ответил Ленин. Поблагодарил за встречу и заявил, что благом для народа он и большинство приехавших товарищей считают деятельность, направленную на осуществление социалистической революции. Не обращая более внимания на Чхеидзе, Ленин двинулся дальше, к выходу.

Вышли на подъезд вокзала. Площадь и прилегающие улицы были заполнены народом. В толпе преобладали военные. Шеренгой стояли броневики с включенными фарами, лучи выхватывали из темноты красные флаги, возбуждённые лица людей. У подъезда ожидала Ленина легковая машина, но солдаты не дали ему сесть в машину, потребовали, чтобы он поднялся на броневик, сказал речь.

И снова Ленин, обращаясь к толпе, говорил о том, что нельзя доверять обещаниям Временного правительства, нужно продолжать революцию до полной победы пролетариата, до победы социалистической революции.

Колонна броневиков, с Лениным в люке одного из них, медленно двинулась к Сампсониевскому мосту, на Петроградскую сторону, толпа пошла за ними. Рабочие на ходу выстраивались в колонны…

…Когда они подошли к дому Кшесинской, там шёл митинг, толпа плотно обступила дворец, кто-то из комитетчиков держал речь с балкона второго этажа.

В дверях стояли часовые, проверили мандат Раскольникова…

Поднялись на второй этаж. В большой комнате было тесно, собрались все видные работники питерской организации и Центрального комитета партии. В разных концах комнаты оживлённо переговаривались, слышался смех, но центром собрания, незримым, однако ясно ощутимым, было то место комнаты, неподалёку от приоткрытой балконной двери, где сидел на стуле Ленин со стаканом чая в руках. Вид у него был довольный, хотя и утомлённый. Он разговаривал с Каменевым и одновременно прислушивался к речам выступавших с балкона перед демонстрантами, — время от времени кто-то из находившихся в комнате выходил на балкон, сменяя очередного оратора. Иногда с улицы доносились аплодисменты, крики „ура!“, заключавшие речи ораторов. В группе кронштадтских комитетчиков увидел Раскольников брата — кронштадтцы и брат стояли за стульями Ленина и Каменева…

Ленинская гвардия

С улицы стали слышны крики: „Ленина!“ Толпа требовала его выступления. Ленин был не прочь выйти к толпе, стал искать, куда поставить пустой стакан. Каменев, чтобы завершить беседу, встал, громко сказал, обращаясь к Ленину и ко всем присутствующим:

— Владимир Ильич, товарищи! Думаю, я выражу общее настроение, если скажу о значении нашей сегодняшней встречи с товарищем Лениным так. Мы можем быть согласны или не согласны со взглядами товарища Ленина, можем расходиться с ним в оценке того или иного положения, но безусловно одно: в лице товарища Ленина вернулся в Россию признанный вождь нашей партии и с ним вместе мы пойдём вперёд, навстречу социализму.

Все, кто находился в комнате, с одушевлением отозвались на слова Каменева и аплодировали всё время, пока Ленин шёл к балконной двери…»

Практически сразу же после возвращения Владимира Ильича из-за границы в Россию Фёдор Раскольников находился на его стороне, а рождённый им в эти дни афоризм ещё долго был в советской истории крылатым. «Кратчайшая линия от февраля к Октябрю — есть Ленинская прямая», — произнёс как-то Фёдор Фёдорович после прослушания одной из речей Ильича, и эта его фраза легла на сердце каждому, кто принял революцию в России.

16 мая случилось непредвиденное — Кронштадтский Совет по предложению фракции беспартийных вынес резолюцию о том, что должность назначенного Временным правительством комиссара отныне упраздняется и Совет берёт всю полноту власти в свои руки. Большевистская фракция (правда, в отсутствие Раскольникова и его друга Рошаля) тоже голосовала за это предложение, вызвавшее бурное ликование кронштадтцев. Но совсем иную реакцию это постановление вызвало в правительственных кругах, у руководителей соглашательских партий. Буквально на следующий день на страницах буржуазных и эсеро-меньшевистских газет появились сенсационные сообщения об «отделении Кронштадта от России» и о «воцарившейся там анархии».

Позже Раскольников в своей книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» писал об этом: «18 мая, к нам совершенно неожиданно приехал член ЦК партии большевиков молодой рабочий Григорий Фёдоров. Посещение цекистов было для нас вообще большим событием. В данном же случае прибытие Фёдорова без предварительного извещения являлось совершенно необычным.

— Что у вас тут произошло? В чём дело? Что означает создание Кронштадтской республики?.. ЦК не понимает и не одобряет вашей политики. Вам обоим придётся поехать в Питер для объяснения с Ильичом, — объявил Фёдоров мне и С. Рошалю.

Посоветовавшись, мы пришли к выводу, что Семёну Рошалю необходимо остаться в Кронштадте, а в Питер поеду я.

Быстроходный катер доставил меня вместе с Г. Федоровым к Николаевской набережной, и через некоторое время мы уже стучались в дверь редакционного кабинета „Правды“, помещавшейся тогда на Мойке.

— Войдите, — послышался хорошо знакомый отчётливый голос Ильича.

Мы отворили дверь. В. И. Ленин сидел, вплотную прижавшись к письменному столу и низко наклонив над бумагой голову. Нервным почерком бегло писал очередную статью для „Правды“.

Закончив писать, он положил ручку в сторону и бросил на меня сумрачный взгляд исподлобья.

— Что вы там такое наделали? Разве можно совершать такие поступки, не посоветовавшись с Цека? Это нарушение элементарной партийной дисциплины. Вот за такие вещи мы будем расстреливать…

Я начал с объяснения, что резолюция о переходе власти в руки Кронштадтского Совета была принята по инициативе беспартийных.

— Так нужно было их высмеять, — перебил меня Ленин. — Нужно было им доказать, что декларирование Советской власти в одном Кронштадте, сепаратно от всей остальной России, это утопия, это явный абсурд.

Я указал, что в момент решения данного вопроса руководителей большевистской фракции не было в Совете. Потом детально описал Ильичу, что, по существу, в Кронштадте положение всё время было таково, что всей полнотой власти обладал местный Совет, а представитель Временного правительства, комиссар Пепеляев, не играл абсолютно никакой роли. Таким образом, решение Кронштадтского Совета только оформляло и закрепляло реально создавшееся положение.

— Мне всё-таки непонятно, зачем понадобилось подчёркивать это положение и устранять безвредного Пепеляева, по существу служившего вам хорошей ширмой? — спросил Владимир Ильич.

Я уверил товарища Ленина, что в наши цели не входит образование независимой Кронштадтской республики и наши намерения не идут дальше избрания Кронштадтским Советом правительственного комиссара из своей собственной среды.

— Если мы вообще выдвигаем принцип выборности чиновников, — говорил я, — то почему нам частично, когда это возможно, не начать делать сейчас? Конечно, выборный комиссар не может быть большевиком, так как ему до известной степени придётся проводить политику Временного правительства. Но почему не может быть выборного комиссара вообще? Всегда найдётся честный беспартийный, который мог бы выполнить такую роль. Почему мы, большевики, должны бороться против принципа выборности комиссара, если того желает большинство Кронштадтского Совета?

Мои объяснения, видимо, несколько успокоили Ильича. Его выразительное лицо мало-помалу смягчалось.

— Наиболее серьёзная опасность заключается в том, что теперь Временное правительство будет стараться поставить вас на колени, — после короткого раздумья медленно и выразительно произнёс Владимир Ильич.

Я обещал, что мы приложим все усилия, дабы не доставить триумфа Временному правительству, не стать перед ним на колени.

— Ну хорошо, вот вам бумага, немедленно пишите заметку в несколько строк о ходе последних кронштадтских событий, — примирительным тоном предложил мне Ильич.

Я тут же уселся и написал две страницы. Владимир Ильич сам внимательно просмотрел заметку, внёс туда несколько исправлений и отложил её для сдачи в набор.

На прощание, пожимая мне руку, он попросил передать кронштадтским товарищам, чтобы в следующий раз они не принимали столь ответственных решений без ведома и предварительного согласия ЦК. Разумеется, я с готовностью обещал дорогому вождю строжайшее соблюдение партийной дисциплины. Владимир Ильич обязал меня ежедневно звонить по телефону из Кронштадта в редакцию „Правды“, вызывать к аппарату его самого и докладывать ему важнейшие факты кронштадтской политической жизни.

С облегчённым сердцем я возвращался в Кронштадт. Было приятно, что Ильич в конце концов примирился с резолюцией Кронштадтского Совета, хотя и опасался, что Временное правительство заставит нас капитулировать, что мы будем вынуждены с позором взять свою резолюцию назад. Любопытно, что товарищ Ленин совсем не настаивал на отказе от резолюции. Он не хотел нашего отступления…»

Вскоре после этого инцидента Раскольников, с согласия Ленина, возглавил делегацию кронштадтцев, которая побывала в Выборге, Гельсингфорсе, Або и Ревеле. Выступая на городских площадях, на заседаниях Советов, на кораблях и в казармах, он рассказывал правду о Кронштадте, призывая моряков к защите революционных завоеваний. Эта поездка сыграла немалую роль в большевизации Балтфлота и ближайших к Петрограду гарнизонов.

Впервые особенно громко имя Фёдора Раскольникова прозвучало летом 1917 года, когда 4 июля он вывел на улицы 10 тысяч кронштадтских моряков с оружием в руках. Первыми эту акцию затеяли анархисты, а большевикам пришлось присоединиться к ней и её возглавить, поскольку нельзя было остаться в стороне, чтобы не потерять поддержку радикальных масс. Неразберихи в партии тогда хватало, даже единомышленники противоречили друг другу. Зиновьев призывал немедленно взять власть в свои руки, а Каменев звонил Раскольникову, требуя срочно остановить моряков. Если верить воспоминаниям, Фёдор ему тогда ответил: «Кто сдержит катящуюся с вершин Альп лавину?..» Это действительно было похоже собой на правду, так как столь «высокий штиль» тогда был типичен для высказываний именно Раскольникова.

В свою очередь комиссары Балтийского флота Сакс и флеровский телеграммой докладывали Троцкому: «Считаем необходимым доложить, что даже в наиболее надёжных командах проявляется резкое недовольство частью первоначального состава Морской коллегии, чрезвычайно непопулярны Раскольников и Вахрамеев. Эта непопулярность даёт великолепную возможность демагогам вести нить против Советской власти, прикрываясь тем, что они выступают лишь якобы против отдельных лиц».

Комиссары однозначно дают понять Троцкому, что «чрезвычайно непопулярного» Раскольникова надо убирать подальше от флота, и чем скорее, тем лучше и для флота, и для революции. Но Троцкому плевать на непопулярность своего любимца, главное, что Раскольников предан лично ему, а всё остальное для Троцкого неважно!

Из воспоминаний эмигранта контр-адмирала Дмитрия Вердеревского. «Раскольникова офицеры не любили, если не сказать больше. Он платил им тем же. Сбежав от прямых мичманских дел, выступил одним из организаторов беспорядков, названных потом восстанием. Многие офицеры были убиты без какого-либо суда…»

Сам Раскольников в своей нашумевшей в своё время книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» писал, оправдываясь: «Происходил отнюдь не поголовный офицерский погром, а лишь репрессии по отношению к отдельным лицам». При этом позднее документами было подтверждено, что на Балтийском флоте было убито тогда более 120 офицеров и чиновников, арестовано, избито и искалечено ещё свыше шести сотен. По Раскольникову — это всего только «отдельные лица». Что и говорить, «революционный топор» был в надёжных руках.

Хотя и эти цифры тоже являются приблизительными и, скорее всего, далеко не полными.

22 июля 1917 года в «Известиях» Петроградского Совета была опубликована информация Прокурора Петроградской Судебной Палаты о событиях 3 июля, которая послужила основанием для привлечения к судебному следствию В. И. Ленина и других. В ней сообщалось следующее:

«3 июля из Петрограда в Кронштадт прибыл мичман Ильин, именующий себя Раскольниковым, с некоторыми делегатами от пулемётного полка и выступил на митинге на Якорной площади, призывая к вооружённому выступлению в Петроград для низвержения Временного правительства и передачи всей власти Советам рабочих и солдатских депутатов. В тот же вечер исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов города Кронштадта собрался под председательством Раскольникова, который вынес резолюцию собраться в 6 часов утра всем войсковым частям на Якорной площади с оружием в руках, а затем отправиться в Петроград и совместно с войсками Петроградского гарнизона провести вооружённую демонстрацию под лозунгами: „Вся власть в руки Советам рабочих и солдатских депутатов“.

Постановление это за подписью Раскольникова в ту же ночь от имени начальника всех морских частей города Кронштадта было разослано во все сухопутные и морские части города. По данному гудком сигналу солдаты, матросы, рабочие, вооружённые винтовками, 4 июля на утро стали собираться на Якорной площади, где на трибуне были произнесены Раскольниковым и Рошалем речи с призывом к вооружённому выступлению. Здесь же были розданы собравшимся патроны.

Руководителями этого выступления были Раскольников и Рошаль. Отряды матросов под их командованием занимали ключевые позиции в городе. Раскольников неоднократно приказывал открывать огонь по жилым зданиям, задерживать и расстреливать сторонников Временного правительства.

Число участвовавших в выступлении было около 5 тысяч человек. Высадившись около 11 часов у Николаевского моста, все они выстроились в колонну и под руководством тех же лиц двинулись к дому Кшесинской. Там скоро на балконе появились сначала Луначарский, а затем Ленин, которые приветствовали кронштадтцев как „красу и гордость революции“, призывали отправиться к Таврическому дворцу и требовать свержения министров-капиталистов и передачи всей власти Совету рабочих и солдатских депутатов, причём Ленин сказал, что, в случае отказа от этого, следует ждать распоряжений от Центрального Комитета.

Во время произнесения Лениным речи один из кронштадтцев крикнул ему: „Довольно, товарищ, кормить нас одними только словами, ведите нас туда и затем, зачем нас позвали“. После чего было отдано приказание идти к Таврическому дворцу по маршруту, указанному Раскольниковым и Рошалем. По пути на Литейном проспекте была открыта перестрелка, продолжавшаяся около часа и повлекшая за собой многочисленные жертвы. Эти части подошли к Таврическому дворцу возбуждёнными и пытались произвести арест некоторых из министров, принимавших в то время участие в заседании в Таврическом дворце, и (Исполнительного) Комитета Совета рабочих и солдатских депутатов…

Все руководящие указания исходили из дома Кшесинской, называемого свидетелями домом Ленина, где и помещался Центральный Комитет».

О том, что обстановка в те дни в Петрограде была напряжённой, говорит телеграмма, которую Морской генеральный штаб послал находящемуся в Ставке Керенскому:

«Четвертого июля вооружённые кронштадтские матросы и солдаты в числе около семи тысяч с Рошалем и Раскольниковым высадились в 11 часов в Петрограде и вместе с некоторыми частями гарнизона произвели вооружённую демонстрацию, окончившуюся мелкими столкновениями… Сегодня разведены мосты, дом Кшесинской изолирован».

По распоряжению Временного правительства командующий военным округом отдал приказ, в котором предписывалось «очистить Петроград от вооружённых людей, нарушающих порядок».

На другой день было отдано распоряжение об аресте Владимира Ильича Ленина. Вождь революции, партия большевиков ушли в подполье.

Раскольников вернулся в Кронштадт. Он много пишет. «Голос правды» рассказывал всем о происходящих в стране событиях. Редакция получала статьи из Петрограда. Кронштадтская газета временно заменила собой «Правду», чуть ли не весь её тираж сразу же из типографии на пароходах доставлялся в Петроград.

В ночь на 13 июля мичман Раскольников был арестован и посажен в «Кресты».

Там же за тюремной решёткой вскоре появился и его друг Семён Рошаль, следом привезли Павла Дыбенко и Владимира Антонов-Овсеенко, а чуть позже в тех же «Крестах» оказался и Лев Троцкий. Их дело было приобщено к общему процессу готовящегося, но не свершившегося суда над Лениным.

Троцкий, 1916

Постоянно общаясь с Львом Давидовичем в тюрьме, Раскольников с этой поры станет его горячим поклонником, что будет стоить ему впоследствии карьеры, а в конечном счёте — и жизни. Но пока что эта неожиданно возникшая с ним дружба откроет для Фёдора широкие двери в революцию, сделав его одним из весьма самых значимых фигур в иерархии новой власти в России.

В «Крестах» же пока шли допросы…

Позже Фёдор Фёдорович Раскольников в своей книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» так опишет происходившие в те дни в заключении события:

«В особой комнате, рядом с кабинетом начальника тюрьмы, меня ожидал следователь морского суда Соколов в блестящем форменном кителе. Подавая мне лист бумаги, он с преувеличенной корректностью, невольно напомнившей мне царских жандармов, предложил заполнить показаниями официальный бланк.

Кронштадт и Питер в 1917 году

Когда я закончил изложение своей роли в июльских событиях, морской следователь многозначительно информировал меня, что, по старым законам, так же как по новому положению, введённому на фронте, за вменяемые мне преступления полагается смертная казнь.

— Закон обратной силы не имеет, — возразил я.

В самом деле, в момент демонстрации смертная казнь формально ещё не была введена, к тому же моя деятельность протекала в Кронштадте и в Питере, а никак не на фронте. Но следователь недоумённо развёл руками. Я догадался, что понятие „фронт“, очевидно, допускает самое широкое толкование. Элементарные юридические формулировки, вроде „обратная сила закона“, существуют лишь в мирное время, а в эпоху революции отпадают сами собой. Мне стало понятно, что в рядах опьянённого победой и жаждой мести Временного правительства существует немало сторонников самой жестокой расправы с большевиками.

В начале моего тюремного сидения я был подвергнут строжайшему одиночному заключению: дверь моей камеры была постоянно закрыта и даже на прогулку „по кругу“ меня выводили отдельно, тогда как другие товарищи, седевшие в одиночках, имели общую прогулку, во время которой устраивались небольшие импровизированные митинги.

В двадцатых числах июля в „Кресты“ привезли тов. Троцкого…»

Писатель Владимир Савченко в своей книге «Отступник» так описывает эти памятные дни в тюрьме Керенского:

«В конце июля во время прогулки, только вышли во дворик, кто-то из вышедших следом за Раскольниковым товарищей громко сообщил:

— Троцкий в „Крестах“!

Оказалось, Троцкого привезли рано утром, поместили в их же корпусе в первой камере от входной двери. Возвращаясь с прогулки, Раскольников подошёл к его камере.

— Фёдор Фёдорович! — обрадовался ему Троцкий. — Я о вас думал! Знаете ли вы, милостивый государь, что попал я сюда из-за вас? Не пугайтесь, вашей вины в этом нет никакой. На днях пришла ко мне ваша матушка, пригласила защищать вас в суде, я, разумеется, согласился. Позвонил в министерство юстиции. Оттуда ответили, что препятствий никаких, и записали мой адрес. А ночью ко мне на квартиру явилась милиция…

Голос у Троцкого был добродушный, говорил он, посмеиваясь, подтрунивая над своей незадачливостью. Но Раскольников был смущён. Говорить через запертую дверь было неудобно. Раскольников сказал, что постарается устроить более комфортное свидание.

Устроил. Вечером после ужина, когда тюрьма засыпала, надзиратель впустил его в камеру Троцкого, запер за ним дверь.

Троцкий ждал его. Они обнялись, сели рядышком на койку.

Заговорили о положении партии, Троцкий подтвердил общий бодрый вывод большевистских газет о том, что партия не разгромлена, настроение у людей боевое, события 3–5 июля рассматриваются, как урок, из которого следует извлечь положительные выводы. И они извлекаются.

От него Раскольников узнал об открывшемся в Петрограде, вполне легально, шестом съезде партии. На съезде обсуждалась резолюция Ленина об изменении тактики партии. Сам Ленин на съезде не присутствовал, скрывался. В своей резолюции он предлагал снять лозунг „Вся власть Советам“. Поскольку о мирном развитии революции через постепенное завоевание

Советов уже не могло быть и речи, партия должна, доказывал Ленин, перейти к непосредственной борьбе за власть, взять курс на немедленное вооружённое восстание. И съезд эту резолюцию принял.

— Вот положительный вывод, который партия извлекла из уроков третьего-пятого июля, — с удовлетворением сказал Троцкий. — В те дни был удобный момент для захвата власти. Но мы не были готовы к нему.

— Вы считаете, надо было тогда брать власть?

— Почему вас удивляет такая постановка вопроса? Разве вы думали не о том же, когда стягивали войска к дому Кшесинской?

— Лев Давыдович, мне многое непонятно в том, что тогда происходило. Войска к дому Кшесинской я стягивал пятого числа утром. А четвёртого числа днём я, как и вы, пытался охладить революционный порыв кронштадтцев. Помните, как вы освобождали Чернова? Призывали моряков воздерживаться от насильственных действий?

— Это было ошибкой. Меня тогда же поправил Ильич.

— Почему же нам, кронштадтцам, ничего не было сказано об изменении тактики? Я пришёл к Ленину за указаниями, а он накинулся на меня чуть не с кулаками. Кричал, что меня расстрелять мало.

Троцкий рассмеялся.

— Не обижайтесь. Ильич гневался не на вас лично. Вы олицетворяли для него в тот момент умеренные силы партии и саму массу, не способную, как оказалось, к самостоятельному революционному творчеству. Для него было чувствительным ударом осознать это. Говорю вам это вполне ответственно, мы с ним в те дни имели случай обсудить этот момент. У него было иное представление о творческом потенциале масс. Власть валялась на земле, и не поднять её! С ума можно было сойти. Наверное, мы все тогда немного пошатнулись в уме. Правда, он раньше всех понял: надо брать власть. Четвёртого числа был самый подходящий для этого момент. Но дело было пущено на самотёк. Когда он осознал, что само собой ничего не произойдёт, массы надо направлять железной рукой, было поздно что-либо предпринимать, под рукой уже не было ни ваших кронштадтцев, которых вы увели в казармы, ни солдат, никого. Тогда и решено было прекратить демонстрацию. Это было в ночь с четвёртого на пятое. Ваши, Фёдор Фёдорович, судорожные действия пятого числа были чистым недоразумением. К тому времени юнкера уже разгромили „Правду“ и к Питеру приближались верные правительству части. Но ничего. Всё поправимо. Время работает на нас…»

Заключение в «Крестах» по-прежнему тянулось медленно, но что-то в воздухе постепенно менялось, и в тюрьме чувствовались какие-то незримые перемены. Вскоре был отменён режим одиночного заключения, двери всех камер вдруг распахнулись и их теперь запирали только на ночь. С введением «режима открытых дверей» тюрьма превратилась в гудящий с утра до позднего вечера политический клуб.

Раскольников встречался с Троцким теперь каждый день, обычно в его камере. Троцкий редко покидал её, так как он с утра до вечера просиживал за столом, строча фельетоны для партийных газет, а также много читал. Раскольников бывал у него по вечерам, в сумеречное время, когда работать было уже невозможно, а электричество в тюрьме ещё не зажигалось. В эти часы они обменивались новостями, почерпнутыми из газет и переписки.

С воли им сообщали, что стали стремительно расти цены на продукты питания, в сентябре газеты написали, что они подскочили более чем на триста процентов, тогда как рост зарплаты рабочих не поспевал за ними, и на некоторых предприятиях она была вообще заморожена. С каждым месяцем всё длиннее становились очереди за хлебом и другими продуктами, выдававшимися по карточкам. Исчезли из продажи керосин, свечи. Рабочие начали бастовать. В сентябре на несколько дней остановились все железные дороги страны, бастовавшие железнодорожники требовали повышения зарплаты…

В своей книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» Фёдор Раскольников писал, рассказывая о времени проведения в петроградской тюрьме «Кресты»:

«…Нам в тюрьму прислали цветы, и Семён до вечера ломал голову, теряясь в романтических догадках. А на следующий день меня и Рошаля вызвали в кабинет смотрителя тюрьмы, где нас ожидала девушка, представительница какой-то организации вроде политического Красного Креста. Отрекомендовавшись анархисткой Екатериной Смирновой, она передала нам целую гору чёрного хлеба и сообщила, что ещё вчера добивалась свидания, но не получила пропуска. Тайна загадочного букета раскрылась сама собой.

Один из первых вопросов, которыми засыпала нас Смирнова, касался снабжения:

— Не хотите ли вы апельсинов? Я могу вам принести.

— Отчего же? — ответили мы. — В тюремной обстановке всякое даяние — благо.

— Но у меня апельсины особенные, — загадочно произнесла Смирнова, взглянув на меня своими светлыми, почти бесцветными глазами.

Не оставалось сомнений, что речь идёт о бомбах. Но так как мы к побегу не готовились, то в чёрных „апельсинах“, конечно, не нуждались. Пришлось поблагодарить и отказаться от любезно предложенных „фруктов“. Смирнова искренне огорчилась. В её глазах это предложение было так естественно, а отказ — непонятен…»

В сентябре большевики впервые получили большинство в Петроградском и Московском Советах. Это немедленно сказалось на судьбе заключённых большевиков.

Первым вышел из «Крестов» Лев Троцкий.

«Перед тем как оставить тюрьму, он зашёл к Раскольникову в его камеру, — писал в своём „Отступнике“ Савченко. — Был он в своём заграничном просторном плаще, фетровой шляпе, в крепких туристских ботинках со шнуровкой и на высоких каблуках. В одной руке зонтик, в другой — узел с вещами.

— Пришёл попрощаться, — заговорил он торопливо, снимая, протирая пенсне. — Представьте, выхожу. По решению Петроградского Совета. Первое, что сделаю, постараюсь и ваше пребывание здесь сократить. Если не удастся вовсе прекратить ваше дело, то уж под залог или, как там, выцарапаем вас отсюда, не сомневайтесь. Ну, не скучайте. Готовьтесь. Набирайтесь сил, скоро они ох как понадобятся.

Они обнялись. Раскольников проводил Троцкого до выхода из корпуса. Они снова обнялись, и Раскольников вернулся в камеру».

2 октября судебные власти повторили попытку ознакомить Рошаля и Раскольникова с материалами предварительного следствия. Но эта попытка окончилась так же неудачно, как первая, и вынудила Фёдора Фёдоровича апеллировать к общественному мнению рабочего класса следующим письмом, которое он написал в своей камере в тот же день. Написанный им текст впоследствии вошёл в книгу «Кронштадт и Питер в 1917 году», став там подглавкой «Допросы возобновляются», входящей в VIII главу под названием «В тюрьме Керенского». Он в ней писал:

«Дорогие товарищи <…>, судебный следователь, работающий под руководством Александрова, сделал вторичную попытку ознакомить меня и товарища Рошаля с законченным следственным материалом по „делу“ большевиков. Материалом, занимающим, шутка сказать, 21 том!..

…Один свидетель штабс-капитан Шишкин утверждает, что, находясь в плену, он однажды слышал речь приехавшего в их лагерь Зиновьева, говорившего, что „все немцы — наши, друзья, а все французы и англичане — враги“. Но указанный свидетель неожиданно для себя, сам того не подозревая, дал маху. Он все время говорил, как он сам отмечает, о приезде какого-то „старика Зиновьева“. Между тем все мало-мальски знающие Зиновьева могут засвидетельствовать, что его при всем желании нельзя назвать стариком, так как ему всего 33 года.

Другим источником, якобы „уличающим“ товарища Ленина в служении германскому империализму, является документ, носящий вычурное название: „Донесение начальника контрразведывательного отдела при генеральном штабе о партии Ленина“. Этот, с позволения сказать, „важный“ документ представляет нечто совершенно невообразимое.

На основании агентурных контрразведывательных данных здесь приведён список „германских агентов“, членов „партии Ленина“. В этом замечательном списке значатся следующие имена: Георгий Зиновьев, Павел Луначарский, Николай Ленин, Виктор Чернов, Марк Натансон и др.

Этот список, приобщённый к делу, прямо шедевр. Контрразведка, пришедшая на помощь г. Александрову, вместе с ним занявшаяся инсценировкой политических процессов, взявшая на себя моральное убийство видных революционеров, настолько не справилась со своей задачей, что даже не сумела точно выяснить имена подлежащих убийственному скомпрометированию политических деятелей. Известно, что Зиновьев никогда не звался Георгием; его настоящее имя Евсей Аронович, а партийное — Григорий. Т. Луначарского зовут Анатолием Васильевичем. Правильно названы своими именами Чернов и Натансон. Но они, насколько известно, никогда не состояли в „партии Ленина“. И разумеется, всякому ясно как день, что никто из перечисленных деятелей никогда не был „германским агентом“.

Вот как неподражаемо работает поглощающая так много народных средств „республиканская“ контрразведка.

Вот какие безграмотные, насквозь фантастические, сумбурные документы выдвигаются в качестве „несокрушимых“ улик.

Остаётся с нетерпением ждать суда, который будет судом над создателями этого вопиющего, неслыханного дела, судом над всей „обновлённой“, „республиканской“ юстицией.

Раскольников.

Выборгская одиночная тюрьма („Кресты“),

2 октября 1917 года».

Через несколько дней пришла весть, что Троцкий избран председателем Петроградского Совета. А ещё через несколько дней в тюрьму явилась комиссия из прокуратуры, направленная сюда министерством юстиции под давлением нового председателя Петросовета, настаивавшего на прекращении дела «Ленин, Зиновьев и другие». Проходивших по этому делу большевиков стали одного за другим выпускать из тюрьмы под залог. Вышли на волю Дыбенко, Антонов-Овсеенко, Багдатьян.

Одиннадцатого октября наступила очередь Раскольникова…

В книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» Фёдор Фёдорович так рассказывал о своём освобождении из «Крестов»:

«Начальник тюрьмы, прапорщик, эсер, лично явился обрадовать меня ордером на освобождение. Тов. Рошаль был несколько удивлен и опечален тем, что на этот раз он был отделен от меня. После дружной совместной работы в Кронштадте паши имена настолько неразрывно спаялись вместе в хитросплетениях „третьеиюльского“ процесса и в травле буржуазной печати, что даже партийные товарищи иногда смешивали нас. Я был изумлен не менее, чем Рошаль, что меня отрывают от политического близнеца, против которого, к тому же, следствием было собрано меньше обвинительного материала, чем против меня. Я постарался успокоить Семёна, пообещав ему сделать всё возможное для восстановления попранной справедливости.

В приёмной тюрьмы меня ожидал кронштадтский матрос тов. Пелихов, собственноручно привёзший приказ о моей свободе и уже успевший внести из партийных средств три тысячи рублей залога, так как формально, подобно другим товарищам, выпущенным ранее из тюрьмы, я числился освобождённым „под залог“.

Но наше „дело 3–5 июля“, обильно уснащённое клеветой раскаявшегося немецкого шпиона Ермоленко и фальсификацией царского следователя Александрова, прекращению не подлежало, и вокруг него г. Алексинский и К° продолжали плести свою чудовищную паутину. Однако ровно через две недели восставший рабочий класс захлопнул папки „дела 3–5 июля“ и сдал их на хранение в исторический архив, как яркий образец следственного пристрастия и подлога.

Выйдя из тюрьмы на Выборгскую набережную и глубоко вдохнув вечернюю прохладу, струившуюся от реки, я почувствовал радостное сознание свободы, знакомое только тем, кто научился ценить её за решёткой…»

Освободившись, Раскольников сразу же направился в комитет партии, базировавшийся тогда в Смольном институте. Там он узнал, что большевики за это время создали Военно-революционный комитет — формально для защиты от уже арестованного Корнилова, а фактически — для взятия власти. На бумаге им руководил левый эсер Лазимир, на деле — твёрдые ленинцы Подвойский, Антонов-Овсеенко и «адъютант» Троцкого — Лашевич.

В тюрьме, пишет в книге «Кронштадт и Питер в 1917 году» Фёдор Раскольников, «мы не могли наглядно представить себе действительных размеров движения, но уже первый день в Смольном и многочисленные беседы с товарищами окончательно убедили меня, что настроение масс достигло точки кипения, что они в самом деле готовы для борьбы и партии; нужно немедленно возглавить движение, призвать рабочий класс и крестьянство к новой революции, чтобы не упустить на долгое время исключительно благоприятный момент.

Встретившись с Л. Б. Каменевым, моим старинным другом, я тотчас завёл с ним разговор на тему о „наших разногласиях“. Исходный пункт Льва Борисовича сводился к тому, что наша партия ещё не подготовлена к перевороту. Правда, за нами идут большие и разнородные массы, они охотно принимают наши резолюции, но от „бумажного“ голосования до активного участия в вооружённом восстании ещё очень далеко. От Петербургского гарнизона трудно ожидать боевой решимости и готовности победить или умереть. При первых критических обстоятельствах солдаты нас бросят и разбегутся.

— С другой стороны, правительство, — говорил тов. Каменев, — располагает великолепно организованными и преданными ему войсками: казаками и юнкерами, которые сильно натравлены против нас и будут драться отчаянно, до конца.

Делая отсюда неутешительные выводы относительно наших шансов на победу, тов. Каменев приходил к заключению, что неудачная попытка восстания приведёт к разгрому и гибели нашей партии, тем самым отбросит нас назад и надолго задержит развитие революции. Я не мог разделять эту точку зрения и откровенно высказал свои соображения тов. Каменеву. Но, как всегда бывает между убежденными людьми, мы оба разошлись, оставшись каждый при своём мнении…»

Ленинские мысли всё сильнее овладевали сознанием Фёдора, всё властнее вели его за собой. Лозунг: «Вся власть Советам» — это, понял он, не что иное, как призыв к восстанию.

Получалось, что Ленин как бы беседовал с ним, мичманом Раскольниковым. Говорил ему: «флот, Кронштадт, Выборг, Ревель — могут и должны пойти на Питер… свергнуть правительство Керенского…».

Он ясно видел, что нужно делать, куда зовут его партия и Ленин.

«Да, промедление смерти подобно», — повторял он ленинские слова. Твёрдой матросской походкой, как будто под ним качающаяся палуба корабля, он, не спеша, ходил по комнате, обдумывая ситуацию. «Надо собрать комитет, — решил он. — Немедленно…»

Тов. Пелихов, неотлучно сопровождавший Раскольникова, уже давно настаивал на отъезде, так как он обещал Кронштадтскому комитету сразу из тюрьмы привезти его в Кронштадт и, наверное, «ребята» уже давно ждали его на пристани. И, выйдя из Смольного и сев на приготовленный катер, они отправились в Кронштадт.

Далее продолжает Савченко:

«На пароходе тов. Пелихов познакомил меня с кронштадтскими настроениями, дошедшими до высшей стадии революционного напряжения, и пополнил мои сведения о партийных делах. Тут же он дал мне прочесть письмо тов. Ленина, обращённое к членам партии. Это письмо окончательно укрепило меня в правоте своих взглядов на неотложность переворота. Тов. Ленин очень убедительно защищал эту идею, исходя из анализа реального соотношения сил… Окончательный вывод был таков, что подавляющее большинство рабочего класса и значительная часть крестьянства стоят решительно за нас. Жажда мира обеспечивает нам большинство солдатской массы. Политическая атмосфера накалена до крайности. Настало время пролетарской революции, свержения ненавистного правительства Керенского и установления диктатуры рабочего класса и крестьянства. Этот момент не должен быть упущен. Дальше ждать нельзя. Революции угрожает опасность. За нами верная победа.

Блестящее письмо Ильича — этот революционный призыв к восстанию, пламенный зов на баррикады — как нельзя более подняло мое настроение.

Наш маленький катер уже приближался к Кронштадту. Издали сверкали огни „красного острова“, они становились всё ближе и ярче, пока, наконец, катер не проскользнул военную гавань.

Несмотря на поздний час, на летней пристани, в парке, перед памятником Петру Великому, стояла большая толпа моряков и рабочих. Оказывается, товарищи готовили мне встречу: раздались знакомые звуки морского оркестра. Катер ошвартовался.

Весь под впечатлением возбуждающих слов тов. Ленина, я произнёс горячую речь. Все точки над „i“ были поставлены. После короткой уничтожающей характеристики режима Керенского я в заключение употребил такую фразу: „Временное правительство инкриминировало мне призыв к вооружённому восстанию. Но это была наглая ложь. Тогда я призывал вас, кронштадтцы, не к восстанию, а всего только к вооружённой демонстрации. Но сейчас я говорю вам: восстаньте и свергните это ненавистное буржуазное правительство Керенского, которое гноит в тюрьме большевиков, держит Ленина на нелегальном положении и, не останавливаясь ни перед чем, душит революцию“».

Переночевав в Кронштадте, Фёдор на следующее утро в обществе того же неразлучного Семёна Пелихова опять вернулся в Питер. И в одном из длинных коридоров Смольного института встретился с Львом Борисовичем Каменевым.

«— Вот кто поедет вместо меня — Раскольников! — стремительно схватывая меня за рукав и широко улыбаясь, проговорил тов. Каменев обступавшим его со всех сторон военным.

Но товарищи, согласившись на предложение, всё-таки продолжали настаивать, чтобы кроме меня обязательно приехал и Каменев, так как химикам уже объявлено об его выступлении и даже напечатаны и расклеены афиши. Лев Борисович усиленно пытался освободиться от этой поездки, но представители химиков оставались неумолимы. Делать нечего, Льву Борисовичу пришлось подчиниться.

— Хорошо, — сказал он, — только подождите минуту, мне нужно ещё кое с кем переговорить.

Вскоре он возвратился, и мы поехали в запасный огнеметнохимический батальон.

Приехав на Петербургскую сторону, мы прошли в какой-то большой манеж.

Он был до половины уставлен скамейками, уже занятыми химиками, солдатами соседних полков и рабочей публикой. За недостатком мест многие стояли. Мы взошли на импровизированную эстраду, посреди которой возвышался председательский стол.

Тов. Каменев предложил мне выступить первым.

Я начал с заявления о том, что только вчера передо мной раскрылись железные двери тюрьмы. Затем, обрисовав мошеннические проделки царских следователей и прокуроров, я от этого частного вопроса перешёл к общей критике политического режима Керенского. Речь я закончил буквально теми же словами, как на Кронштадтской пристани, т. е. призывом к восстанию.

Уже с первых слов я почувствовал между собой и аудиторией тесный контакт, самое близкое взаимодействие. Речь, видимо, находила отклик у слушателей, а их настроение, в свою очередь, влияло на меня. Поэтому тон речи непрерывно повышался, и резкость её выводов всё нарастала.

После меня выступил тов. Каменев. Он сразу начал говорить очень горячо. Резкость всего его выступления имела большой успех. Трудно было предположить, что в действительности он являлся противником немедленного восстания. Напротив, брызги революционного огня искрились в его зажигательной речи.

Своими подлинно революционными как по характеру, так и по настроению речами тов. Каменев оказал крупнейшие услуги делу пролетарской революции…

Прямо с митинга я пошёл на ночёвку на Выборгскую сторону, а наутро, 13 октября, явился в ЦК, помещавшийся в то время на барственно-тихой фурштадтской улице.

После больших комнат, сверху донизу заставленных связанными тюками литературы, я спустился на несколько ступенек вниз и, пройдя по коридору, в небольшой комнате налево отыскал Я. М. Свердлова. Не теряя времени, Яков Михайлович с места в карьер ввёл меня в курс деловых вопросов. Ознакомив прежде всего с последними решениями ЦК, тов. Свердлов пояснил, что вся работа партии сейчас заостряется на подготовке свержении Временного правительства.

— В Кронштадте вам делать нечего; там уже всё хорошо подготовлено, — тоном, не допускающим возражений, пробасил тов. Свердлов, дыша на снятое пенсне и протирая его носовым платком, — а вот вам придётся немедленно поехать в Лугу — там не всё благополучно.

Мне поручалось произвести глубокую разведку относительно настроения Лужского гарнизона и создать там благоприятную для нас атмосферу.

Едва мы успели в общих чертах закончить наш разговор, как в комнату вошла группа руководителей Новгородского партийного комитета во главе с Михаилом Рошалем. Новгородские товарищи заявили, что на днях у них состоится губернский съезд Советов, на котором необходимо присутствие оратора „из центра“.

— Вот, дайте нам Раскольникова, — потребовали они.

Яков Михайлович сперва не соглашался под тем предлогом, что у меня есть другая ответственная работа, но затем, после недолгого раздумья, уступил, однако с условием, что, пробыв два-три дня в Новгороде, я оттуда поеду в Лугу…»

Сразу же после разговора со Свердловым Раскольников отправился сначала в Новгород, а затем в Лугу, чтобы привлечь там на свою сторону местные гарнизоны. Выступая в Луге с речью в местном цирке «Модерн», Фёдор там сильно простудился и, едва потом добравшись до дома, тут же свалился в постель с высоченной температурой. Ночью его трясло, он горел в жару и даже немного бредил. А утром 26 октября его разбудили дверной звонок и громкие голоса в прихожей.

«Дверь его комнаты распахнулась, и вошёл кронштадтский матрос Пелихов, большевик-комитетчик, возбуждённый, взъерошенный, с зажатой в кулаке бескозыркой:

— Поздравляю, революция началась! Зимний дворец взят, и весь Петроград в наших руках. Как вы себя чувствуете?

Раскольников выскочил из постели.

— Я за вами, — продолжал матрос. — Меня послал товарищ Троцкий, просил узнать, когда сможете прийти.

— Сейчас пойдём, — сказал Раскольников, торопливо одеваясь. Его пошатывало от слабости, ещё держалась высокая температура. — Как началось восстание?

— Началось третьего дня, — стал рассказывать Пелихов. — По приказу Военно-революционного комитета во всех частях гарнизона стали заменять комиссаров правительства комиссарами комитета. Восемь комиссаров во главе с Мехоношиным комитет послал в штаб округа. Командующий округом отказался признать их полномочия, и тогда комитет через своих комиссаров призвал гарнизон не исполнять никаких приказов командования без его санкции. Дальше — больше. Керенский послал юнкеров громить большевистские газеты и разводить мосты. ВРК приказал отбить мосты и захватить телеграф, вокзалы. В Неву вошли „Аврора“ и четыре миноносца с десантом наших кронштадтцев. И пошло-поехало. Ночью открылся Второй съезд Советов, он поставлен перед фактом восстания…

— Правительство арестовано?

— Да, министры в крепости.

— И Керенский?

— Керенский сбежал. Он в ставке. Говорят, двинул на Петроград третий конный корпус генерала Краснова. Но это пока слухи…»

О победе пролетарской революции говорил также и Лев Троцкий:

«Власть завоевана, по крайней мере в Петрограде. Ленин ещё не успел переменить свой воротник. На уставшем лице бодрствуют ленинские глаза. Он смотрит на меня дружественно, мягко, с угловатой застенчивостью, выражая внутреннюю близость».

Как рассказывал впоследствии Всеволод Рождественский, в ту ночь с 25 на 26 октября, когда Раскольников боролся с высокой температурой, он в составе роты охранял Дворцовый и Биржевой мосты от юнкеров Павловского училища на Петроградской стороне. К Дворцовому мосту пришли три эсминца с Балтики и десант моряков для штурма Зимнего. Матрос из десанта с гордостью сказал: «Нас привела Рейснер, решительная, боевая», — имея в виду активную и очень красивую революционерку и поэтессу Ларису Рейснер, которая раньше была влюблена в поэта-акмеиста Николая Гумилёва, а 25 октября, в день совершения революции, она дала команду произвести легендарный выстрел с «Авроры».

Слухи тогда возни кали очень быстро, и много из них было самых невероятных. Слух о Ларисе и «Авроре» дошёл до Вадима Андреева даже в Финляндии.

А Лев Никулин, который тогда работал в политотделе Балтфлота, в своей книге «Записки спутника» приводит такое четверостишие, бывшее хорошо известное в его кругу:

Плыви, мой чёлн, и в этом рейсе Линкор старинный не задень, Где, может быть, Ларисы Рейснер Бессмертная проходит тень.

28 октября в «Правде» было напечатано письмо, обращённое «Ко всем честным гражданам города Петрограда», в котором говорилось:

«От команды крейсера „Аврора“, которая выражает свой резкий протест по поводу брошенных обвинений, тем более обвинений не проверенных, но бросающих пятно позора на команду крейсера. Мы заявляем, что пришли не громить Зимний дворец, не убивать мирных жителей, а защитить и, если нужно, умереть за свободу и революцию от контрреволюционеров. Печать пишет, что „Аврора“ открыла огонь по Зимнему дворцу, но знают ли господа репортеры, что открытый бы нами огонь из пушек не оставил бы камня на камне не только от Зимнего дворца, но и от прилегающих к нему улиц. А разве это есть? К вам обращаемся, рабочие и солдаты г. Петрограда! Не верьте провокационным слухам, что мы изменники и погромщики, и проверьте сами слухи. Что же касается выстрелов с „Авроры“, то был произведен только один холостой выстрел из 6-дюймового орудия, обозначающий сигнал для всех судов, стоящих на Неве, и призывающих их к бдительности и готовности».

Залп, прозвучавший с «Авроры» и ставший сигналом к штурму Зимнего дворца 25 октября 1917 года — одна из наиболее красочных легенд о главном революционном крейсере, и эта легенда возникла сразу же после Октябрьского переворота. Рассказывают, что взошедшую на корабль красавицу-революционерку, несмотря на общеизвестную присказку о женщине на корабле, моряки не только не прогнали, но и не посмели даже ослушаться. Бледнолицая, высокая и стройная девушка неземной красоты с косами вокруг головы отдала им приказ: «Пли!», — а затем бесследно исчезла.

Как писал в статье «Её любил Гумилёв…» Юрий Москаленко, «после февральской буржуазной революции Лариса Рейснер стала ещё более активно поддерживать большевиков. С одной стороны — у неё было столько энергии, что ей буквально не сиделось на месте, с другой — ей очень хотелось „положить на лопатки“ Фёдора Раскольникова, потому что он стал по сути первым мужчиной, который отказал ей. До этого право выбора всегда было за нею…

Но нет такой крепости, которую не могли бы не взять большевики! Вскоре Лариса стала всё чаще бывать в штабе Балтийского флота, где нос к носу сталкивалась с объектом своей страсти. Она решила так: если он не может полюбить во мне женщину, так пусть полюбит единомышленника. Очень скоро „красная богиня“ стала незаменимым человеком на флоте. Если где-то затевалась буча (воевать за рабочее дело хотелось не каждому) на корабль или в казармы посылали непременно Ларису. Она умела воодушевить: когда улыбкой, а когда, напротив, неприкрытой жёсткостью. Вот и на „Аврору“ не случайно послали именно её…»

Фёдор и Лариса

Большинство историков склоняется к версии, что призраком «Авроры» была действительно непосредственно она — известная журналистка, писательница и революционерка Лариса Михайловна Рейснер. Говорят, что на легендарный корабль её тогда послали не наугад, а с чисто психологическим расчётом на то, что такой красивой женщине ни один матрос не откажет.

Понятно, что эту историю слышал в те дни и Фёдор Фёдорович Раскольников, и впоследствии эта красивая легенда ещё многократно усилит его чувство к этой легендарной женщине, ставшей впоследствии среди волжских боёв и взрывов его женой и спутницей…

…Но это случится немного позже, когда он уже будет воевать под Свияжском, Сарапулом и Казанью, а тогда, 26 ноября, забыв про свою болезнь, Фёдор тут же помчался во взбудораженный народом Смольный. К этому моменту убеждённый сбежавшим из дворца Керенским атаман казачьей дивизии Пётр Краснов двинулся с ней на Петроград. Его казаки без боя заняли городки Гатчина и Царское Село, и уже собирались наступать на саму столицу.

Георгий Миронов в своей книге «Герои гражданской войны», так пишет о роли Раскольникова в происходивших событиях: «Фёдор зашёл к Антонову-Овсеенко. Тот занят, еле успевает отвечать на телефонные звонки, отдавать распоряжения. К нему то и дело входят с докладами красногвардейцы, матросы, солдаты. Поговорить так и не удалось.

В комнату вошёл Ленин. Поздоровался за руку. Настроение у него хорошее. Он улыбался. Расспросил, как чувствуют себя фронтовики. Раскольников не успел ответить. Владимира Ильича вызвали срочно к прямому проводу. Вбежал раскрасневшийся от холодного ветра Бонч-Бруевич. Торопливо рассказал о последних событиях в Петрограде и куда-то снова убежал, не простившись, сказав лишь одну короткую фразу:

— Красногвардейцев надо проинструктировать…

Снова появился Ленин. Он отдал распоряжение Антонову-Овсеенко о посылке опытного агитатора навстречу отряду самокатчиков, который вот-вот будет в Петрограде.

— Кого же послать? — спрашивал Владимир Ильич, ни к кому не обращаясь.

— Раскольникова, — выпалил Антонов-Овсеенко.

— Правильно, — подтвердил Ленин, и его снова позвали к телефону.

Через несколько минут Раскольникову вручили мандат, написанный на бланке военного отдела исполкома Петроградского Совета:

„Военно-революционный комитет делегирует тов. Раскольникова для встречи войск, прибывающих с фронта, на Варшавский вокзал и назначает его комиссаром прибывающих войск“.

Подписал председатель ВРК Н. И. Подвойский.

Выполнив задание, Раскольников вернулся в город».

Не успев ни с кем обсудить положение дел, он тут же был вызван к Ленину.

«Он был здесь же, в штабе округа, сидел за длинным столом, который обычно покрывался зелёным или красным сукном, но сейчас зиял своей грубой деревянной наготой, — пишет Фёдор Фёдорович в своей статье „Ильич на боевом посту“. — Это придавало всей комнате какой-то неуютный вид. Перед Ильичом лежала развернутая карта окрестностей Питера.

— Какие корабли Балтийского флота вооружены крупнейшей артиллерией? — с места в карьер спросил меня Ленин.

— Дредноуты типа „Петропавловск“. Они имеют по двенадцати двенадцатидюймовых орудий, не считая более мелкой артиллерии.

— Хорошо, — едва выслушав, нетерпеливо продолжал Ильич. — Если нам понадобится обстреливать окрестности Петрограда, куда можно поставить эти суда? Можно ли их ввести в устье Невы?

Я ответил, что из-за глубокой осадки линейных кораблей и мелководья Морского канала проводка их в Неву невозможна. Эта операция имеет шансы на успех лишь в исключительно редких случаях при большой прибыли воды в Морском канале.

— Так каким же образом можно организовать оборону Петрограда кораблями Балтфлота? — спросил В. И. Ленин, пристально глядя на меня.

Я сказал, что линейные корабли могут стать на якорь между Кронштадтом и устьем Морского канала примерно на траверзе Петергофа. Там помимо непосредственной защиты подступов к Ораниенбауму и Петергофу они будут обладать значительным сектором обстрела в глубь побережья. Ленин не удовлетворился моим ответом и заставил показать на карте примерные границы секторов обстрела разнокалиберной артиллерии.

В этот день Владимир Ильич был в повышенном нервном возбуждении. Занятие Гатчины белогвардейцами, видимо, произвело на него сильное впечатление и внушило ему опасения за судьбу пролетарской революции.

— Позвоните по телефону в Кронштадт, — обратился ко мне Ленин, — и сделайте распоряжение о срочном формировании ещё одного отряда кронштадтцев. Необходимо мобилизовать всех до последнего человека. Революция в смертельной опасности. Если сейчас мы не проявим исключительной энергии, Керенский и его банды нас раздавят.

Я попытался вызвать Кронштадт, но ввиду позднего времени дозвониться не смог. Владимир Ильич предложил воспользоваться аппаратом Юза.

Попытка связаться с Кронштадтом по телеграфу также не увенчалась успехом.

— Ну вот что, — сказал мне Владимир Ильич, когда я доложил ему об этом, — поезжайте завтра утром в Кронштадт и сами сделайте на месте распоряжения о немедленном сформировании сильного отряда с пулемётами и артиллерией. Помните, время не терпит. Дорога каждая минута…»

Контрреволюционные войска вступили в Царское Село. В городе вспыхнуло восстание юнкеров.

И в этот критический для революции момент новорождённый большевистский режим был спасён прибывшим к петербургским матросам Фёдором Фёдоровичем Раскольниковым — по его просьбе корабли из Гельсингфорса и Кронштадта подошли к Питеру. Это были четыре миноносца: «Забияка», «Деятельный», «Победитель» и «Меткий». Они были направлены на боевые позиции к селу Рыбацкому. А крейсер «Олег» и линкор «Заря свободы» стали на якорь в устье Морского канала. Для связи с действующими частями в район Пулковских высот была высажена с кораблей группа корректировщиков.

Фёдор Раскольников, организовав пехотно-артиллерийские отряды из Кронштадта и с фортов, прибыл с ними под Пулково. Матросы доставили восемь снятых с кораблей орудий и установили их на Пулковских высотах, заняв удобные для обстрела позиции.

Всего пары пушечных выстрелов хватило, чтобы не очень-то горевшие желанием проливать свою кровь казаки запросили мира. Войска Керенского были разбиты. Опасность, нависшая над революционной столицей, миновала. Генерал Краснов был помилован и уехал со своими казаками на Дон, а Фёдор отправился во главе отряда моряков в Петербург.

Раскольникова вызвали в Военно-революционный комитет. Прибыл он туда далеко за полночь. Вошёл в кабинет. Подвойский и Еремеев спали на стульях. Он разбудил их.

— Очень хорошо, что прибыли, — сказал Подвойский. — Вам придется сегодня же принять командование сводным отрядом моряков. Его по указанию Владимира Ильича мы посылаем на помощь московским товарищам… Константин Иванович, — он указал на Еремеева, — поедет туда же.

Отряд состоял из 750 матросов. Помощником командира назначили Николая Ховрина, начальником штаба — Анатолия Железнякова. Выехали ночью. В районе станции Бологое настигли бронепоезд белых. Загнали его на запасную ветку и принудили к сдаче. Тут же бронепоезд был укомплектован матросской командой.

В одном из своих очерков Раскольников впоследствии так писал о кипящих вокруг него событиях во время их возвращения из Питера: «С каждой минутой мы приближались к объятой восстанием Москве, где судьба пролетарской революции ещё не была решена окончательно. Мысли об этом невольно настраивали на воинственный лад.

Уже в Вышнем Волочке я был разбужен. Сообщили, что меня вызывает к телефону из Питера Рязанов.

Прошёл к железнодорожной телефонной будке. Громко, ясно и медленно выговаривая каждое слово, Рязанов передал мне последние политические новости, касавшиеся московских событий. Он сообщил, что между советскими войсками и белой гвардией заключено соглашение, на основании которого военные действия прекращаются и белая гвардия разоружается. Было ясно, что Октябрьская революция восторжествовала не только в Питере, но и в Москве…»

Когда прибыли в Москву, уличные бои здесь шли уже к концу. По заданию ревкома моряки помогали ликвидировать остатки контрреволюционных гнезд, арестовывали мятежных офицеров и юнкеров. Под предлогом поисков складов с оружием проводили повальные обыски и аресты, практиковались расстрелы на месте. В кратчайший срок отряд Раскольникова подавил всякое сопротивление и установил в городе постоянное патрулирование.

В эти дни по его приказу подчинённые ему красноармейцы палили из пушек по Кремлю и в упор расстреливая сдавшийся им гарнизон. После этого бойцы его отряда ещё несколько дней отлавливали по всей Москве и расстреливали на месте юнкеров. Эти «подвиги» героя революции не прошли мимо вождей, и вскоре он был назначен комиссаром Морского генштаба — своего рода «красным лордом» Адмиралтейства.

Первый год советской власти стремительно катился к концу и нужно было срочно принимать бюджет на предстоящее время. Для решения этого, а также ряда других вопросов, в Смольном, в спартански суровом кабинете Ленина, собрались для очередного собрания члены Совнаркома. В книге «О времени и о себе» в главе «Ленин и Гуковский» Раскольников пишет: «Ленин сидел за письменным столом, вплотную придвинутым к стене. За его спиной полукругом расположились на венских стульях народные комиссары и их заместители: Коллонтай, Дыбенко, Шлихтер, Елизаров, Глебов-Авилов.

Председатель Ленин сидел не лицом к собранию, а спиной и во время речи оратора вполоборота поворачивался к нему и внимательно слушал, поглядывая на часы: регламент был строгий — Владимир Ильич не любил „болтовни“, как он выражался, оратору полагалось три минуты. Слушая речь, он в то же время тонким, косым почерком писал записки присутствующим: запрашивал о каком-нибудь деле, что-то напоминал, давал новые поручения.

Глебов-Авилов уныло докладывал о забастовке почтовотелеграфных служащих. По предложению Ленина Совнарком решил объявить забастовщиков уволенными со службы и перешёл к обсуждению бюджета. Нового бюджета в ту пору ещё не было, а временно, до конца 1917 года, оставался в силе старый бюджет Временного правительства. Все наркомы нападали на бюджет Народного комиссариата по морским делам и требовали его сокращения по всем статьям. Наркоммор Дыбенко и я, его заместитель, не возражали: мы тоже считали, что бюджет раздут. По окончании прений Владимир Ильич продиктовал сидевшему рядом с ним секретарю Совнаркома Николаю Петровичу Горбунову постановление: „Поручить товарищу Раскольникову сократить смету Народного комиссариата по морским делам и ежедневно докладывать Совнаркому о произведённых сокращениях“.

— Слово „ежедневно“ подчеркните и следите за исполнением, — добавил он Горбунову.

Николай Петрович, сверкнув очками, взглянул на Ленина и безмолвно кивнул головой.

По окончании заседания Владимир Ильич отвёл меня к окну и сказал:

— Для сокращения морского бюджета вам нужен хороший специалист. Вы поезжайте к Гуковскому и передайте ему от моего имени приглашение на работу. Это хороший спец по финансам. Он когда-то работал в Баку, был в нашей партии, но потом, в эпоху реакции, как многие интеллигенты, отошёл от партии. В последнее время он состоял маклером Петербургской биржи.

В кабинет вошёл Сталин. Его лицо было сумрачно, в руках вилась длинная бумажная лента — результат переговоров по прямому проводу с Киевом, где Украинская Рада отложилась от советской Москвы. Ленин и Сталин ушли совещаться в соседнюю маленькую комнату, где стояла солдатская койка, на которой иногда ночевал Ленин.

Через просторную канцелярию, где шумно стрекотали „ундервуды“, я прошёл в столовую и выпил стакан крепкого, обжигающе-горячего чая. Наутро я поехал к Гуковскому — он жил где-то на Петербургской стороне. Среднего роста, широкоплечий, с рыжеватой бородой и усталыми глазами, Гуковский принял меня очень приветливо и сразу, без тени колебания, согласился поступить на советскую службу. Ему очень польстило, что приглашение исходило лично от Ленина. Он охотно согласился сократить бюджет Народного комиссариата по морским делам.

— Только мне трудно докладывать каждый день о сделанных сокращениях, — добавил он. — Конечно, я могу сегодня вычеркнуть одну статью, завтра другую, но это будет неправильно. Гораздо целесообразнее изучить весь бюджет и тогда уже сразу произвести сокращения; по всем статьям и параграфам.

Такой деловой подход мне очень понравился.

— Хорошо, я доложу ваше мнение товарищу Ленину.

Вечером, когда кабинет Ленина проветривался перед заседанием Совнаркома, я в одной из больших комнат Смольного рассказал Владимиру Ильичу о поездке к Гуковскому. Разговаривая, мы ходили взад и вперед по крашеному полу. По военной привычке, я старался попасть в ногу собеседника. Большие пальцы обеих рук Ленина были заложены в верхние жилетные карманы.

— Какое впечатление произвел на вас Гуковский? — внезапно остановившись, спросил Владимир Ильич, прищурился и пристально посмотрел мне в глаза.

— Очень хорошее, — ответил я, — он сразу взял быка за рога.

Владимир Ильич обрадовался и согласился, чтобы доклад о сокращении сметы Морского комиссариата был заслушан по окончании всей работы Гуковского. Я познакомил Гуковского с бывшим адмиралом Максимовым по прозвищу „Пойка“ — он заведовал всеми хозяйственными делами комиссариата, — и они дружно приступили к работе. Через две недели пересмотр бюджета был закончен: сокращение дало экономию в десятки миллионов рублей. Первый дебют Исидора Эммануиловича Гуковского на советской службе оказался удачен: Владимир Ильич Ленин остался доволен его работой…»

(На самом деле сокращение бюджета Морского комиссариата станет причиной задержки выдачи жалованья матросам, что вызовет потом среди них большое недовольство. Сокращение бюджета приведёт также к резкому ухудшению рациона питания команд, посадив их, в буквальном смысле, на голодный паёк, что в недалёком будущем станет одной из причин мятежа в Кронштадте.)

В ноябре — декабре 1917 года началась мощная агитационная кампания на фабриках и в казармах Петрограда. Типичным образцом речей того времени может быть выступление большевика Фёдора Раскольникова, произнесённое им на митинге в петроградском цирке «Модерн», где он, в частности, говорил: «Учредительное собрание откроется, когда наберётся его 400 членов. Но мы, революционеры, не признаём фетишей, мы не дикари, мы не принимаем слова за их красоту, мы воспринимаем вещи в их реальности. Нам нужно Учредительное собрание, чтобы ратифицировать декреты о мире, о земле, о рабочем контроле. Если нет, мы его разгоним. Если это Учредительное собрание покажет себя прислужником контрреволюционеров, трепещущим перед буржуазией, я буду там и скажу вам, товарищи: возьмите ваши винтовки, и мы его распустим» (всеобщие аплодисменты).

5 января 1918 года было созвано Учредительное собрание, о начале работы которого первым объявил Яков Свердлов. В одну минуту большевики появляются в зале, а Яков Михайлович, председатель ВЦИКа, быстрыми шагами вбегает на трибуну, одной рукой отодвигает говорящего и громким металлическим голосом, от имени Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, объявляет открытие Учредительного собрания.

Несколько выразительных штрихов к этому рассказу добавил Фёдор Фёдорович Раскольников: «Лишь только на трибуне появилась осанистая фигура Швецова, мы, члены большевистской фракции, тотчас организовали обструкцию. Кто-то из наших схватил Швецова за рукав, собираясь стащить его с трибуны. В течение нескольких минут мы своим шумом буквально заглушили голос Швецова. Товарищ Свердлов отобрал у него звонок и с властной уверенностью отстранил его в сторону…»

Так Яков Михайлович и его товарищи «делали историю».

В третьем часу ночи Фёдор Фёдорович Раскольников от имени большевиков заявил, что, «не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание с тем, чтобы передать Советской власти депутатов окончательное решение вопроса об отношении

к контрреволюционной части Учредительного собрания», после чего приказал Железнякову очистить зал. Так из уст Железнякова прозвучала знаменитая на всю страну его фраза: «Караул устал», — и таким образом «вопрос о власти» в России был решён на ближайшие семь десятилетий.

Учредительное Собрание

«Утром следующего дня, — писал впоследствии в журнале „Огонёк“ Леонид Млечин, — нарком по военным и морским делам Павел Дыбенко и его заместитель Фёдор Раскольников явились к Владимиру Ильичу — рассказать ему, как разогнали Учредительное собрание. Выслушав их, тот „долго и заразительно смеялся“».

«Разгон Учредительного собрания, — довольный сказал Ленин, — есть полная и открытая ликвидация формальной демократии во имя революционной диктатуры. Урок будет твёрдый».

Один из руководителей немецких социал-демократов Отто Браун, потрясённый происшедшим, писал в партийной газете «форвертс»: «Советский коммунизм, который Ленин навязал России, располагая всего четвертью мест в парламенте, представляет собой „военную диктатуру, равной которой по жестокости и беспощадности не было даже при позорном режиме царей…“» А ещё недавно немецкие социал-демократы были союзниками и единомышленниками российских! Демонстрацию в поддержку Учредительного собрания расстреляли. Количество жертв установить так и не удалось…

Уничтожив парламент, большевики устранили из политической жизни другие партии — конкурентов и соперников. «После разгона Учредительного собрания, — вспоминал депутат от партии эсеров Владимир Зензинов, — политическая жизнь в Петрограде замерла — все партии подверглись преследованиям. Партийные газеты были насильственно закрыты, партийные организации вели полулегальное существование, ожидая каждую минуту налета большевиков. Большинство руководителей как социалистических, так и несоциалистических партий жили на нелегальном положении». В следующий раз свободно избранный парламент соберется в России не скоро. Но как мало людей в ту пору сожалели о разгоне парламента! Иван Бунин описал уличную сценку. Люди горячо говорят:

— Наш долг был и есть — довести страну до Учредительного собрания!

Дворник, сидевший у ворот и слышавший эти слова, горестно покачал головой:

— До чего в самом деле довели, сукины дети!..

Ленин точно знал, что ему делать, когда возьмёт власть. В отличие от главы Временного правительства Александра Керенского, которому власть свалилась в руки. Тот отказывался подписывать смертные приговоры: как можно распоряжаться чужими жизнями?! А Ленин себе объяснил: без крови власть не сохранить. Он никогда не забывал о врагах.

И 18 января 1918 года Фёдору было поручено руководить расстрелом рабочей демонстрации, вышедшей в поддержку Учредительного собрания, для чего он использовал участие пулемётных расчётов. По разным данным, тогда было убито и ранено около двух с половиной тысяч человек.

Дыбенко с Раскольниковым выполнили всё в точности так, как им приказали: Учредительное собрание разогнали, демонстрации протестующих рабочих расстреляли. Расстреливать — это в глазах большевиков значило: утверждаться в судьбе и истории, не только удаляя своих политических соперников, но и подминая волю всех тех, кто в принципе когда-нибудь хотя бы теоретически могли сделаться их противниками. «Мы расстреливали и будем расстреливать контрреволюционеров! Будем!» — декларировала ставшая то ли в мае, то ли в июне 1918 года женой Фёдора Раскольникова Лариса Рейснер, которая в запальчивости борьбы говорила иногда просто чудовищные слова обвинений. Она не раз слышала на съездах выступления Ленина, и по свидетельству современников, была часто под властью ленинской магии и ума. А про неё саму говорили, что это — та молодая красивая девушка, которая с садисткой улыбкой расстреливала пленных.

В архивных стенограммах сохранилось ещё одно памятное высказывание Анатолия Железнякова, прозвучавшее на III Всероссийском Съезде Советов в январе 1918 года. «Мы готовы расстрелять не единицы, а сотни и тысячи. Ежели понадобится миллион, то и миллион!» — заявил он тогда с трибуны, и это было не просто бахвальством, но декларацией реального принципа борьбы за власть.

«К сожалению, такова природа не только советской власти, — пишет в своей книге „Записки гадкого утёнка“ Григорий Соломонович Померанц и приводит далее слова лорда Джона Эктона: „Всякая власть развращает. Абсолютная власть — развращает абсолютно“».

Сегодня стало известно, что под руководством Павла Дыбенко и Фёдора Раскольникова творилось чудовищное насилие в отношении флотских офицеров и их семей. Потом жертвами резни стали все, кого можно было назвать «контрой». Дикие сцены матросского разгула описаны многократно, одно из свидетельств этого — книга А. Ольшанского «Записки агента Разведупра» (Париж, 1927). Позже, 4 октября 1997 года, газета «Красная звезда», рассказывала о событиях на линкоре «Император Павел I», как «лейтенанта Савинского ударом кувалды по затылку убил подкравшийся сзади кочегар Руденок. Той же кувалдой кочегар Руденок убил и мичмана Шуманского. Он же убил и мичмана Булича. Старший офицер, старавшийся на верхней палубе образумить команду, был ею схвачен, избит чем попало, затем дотащен до борта и выброшен на лёд».

В январе-марте 1918 года Раскольников пытался захватить власть в Финляндии и вместе с тем же Павлом Дыбенко участвовал в организации Красного террора в Хельсинки. Офицеров тогда убивали только за то, что они офицеры. И топили в прорубях. А некоторых не топили. Перепившиеся «братишки» Дыбенко с Раскольниковым катались на впряжённых в рысаков санях по связанным офицерским телам, вдавливая их в снег и навоз. Это, по рассказам некоторых, было любимым «развлечением» Раскольникова с Дыбенко. Нечто подобное увековечил в своей «Оде революции» и Владимир Маяковский, так описывавший тогдашние события в столице Финляндии:

…Пьяной толпой орала. Ус залихватский закручен в форсе. Прикладами гонишь седых адмиралов вниз головой с моста в Гельсингфорсе…

Из нашей памяти эти события были надолго вытравлены, но те места, где базировался наш флот, сейчас — это территория Финляндии, и там «товарищей» Дыбенко и Раскольникова помнят и по сей день. В конце Второй мировой войны большие и мощные страны без долгого сопротивления сдавались напору Советской Армии, а вот маленькая Финляндия вдруг проявила такую стойкость, которая смутила даже самого Сталина. И вовсе не исключено, что причиной тому были тела русских офицеров, раздавленные в Хельсинки санями двух пьяных революционеров. Тех офицеров Финляндия запомнила очень надолго…

…Зима — весна 1918 года были для России одним из самых тяжёлых периодов, ожидая белогвардейской угрозы со всех сторон. Не случайно ЦК партии призвал всех коммунистов к защите Советской республики. В эти дни Ф. Ф. Раскольников, а также товарищ наркома по морским делам И. И. Вахрамеев и член коллегии комиссариата С. Е. Сакс выступили в печати со своим коллективным обращением к морякам:

«Революционные моряки, которым дорога свобода и близок социализм, не станут дезертирами революции, не разъедутся по домам, а займут боевые позиции и как на море, так и на сухом пути покажут чудеса храбрости, мужества, исполнения революционного долга.

Пылающий остров социалистической революции, Советская республика, Россия в смертельной опасности.

Вперёд, товарищи моряки, спешите вперёд, к ней на помощь!»

При активном участии Раскольникова все силы флота были мобилизованы на отпор германским интервентам.

Весной 1918 года Фёдор Раскольников был назначен комиссаром Морского генерального штаба и заместителем наркомвоенмора Льва Троцкого по морским делам. Вся его работа на этой высокой должности сводилась, в основном, к поиску «изменников» среди морских офицеров. Расстрел командующего Балтийским флотом адмирала ЕЦастного — это, по мнению ряда специалистов, тоже является отчасти его «заслугой» совместно с Троцким. По крайней мере — выразившееся в его пассивности.

* * *

«На исходе марта 1918 года к стоящему на рейде „Кречету“ причалил катер, — писал военный журналист Валерий

Громак. — В каюту к капитану 1 ранга Алексею Михайловичу Щастному постучались. „Кто бы это в поздний час? — подумал он. — Не иначе что-то стряслось…“ Перемирие с немцами было очень шатким.

Прибывший из Петрограда член Верховной морской коллегии бывший мичман Фёдор Раскольников (Ильин) держался уверенно:

— Вступайте в должность, Алексей Михайлович, флот без командующего».

(Не пройдёт и двух месяцев, как этот же Фёдор Раскольников в качестве свидетеля поддержит обвинение против Щастного…)

Но тогда, приняв командование флотом, Алексей Михайлович проведёт через льды финского залива в Кронштадт 236 построенных перед самой войной кораблей, среди которых было 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев и миноносцев, 12 подводных лодок, 25 сторожевиков и тральщиков, а также другие суда. Благодаря его личной энергии, Балтийский флот не был затоплен и не был оставлен неприятелю, хотя на Брест-Литовских переговорах Совет народных комиссаров обязался перед немцами уничтожить или разоружить свои корабли. Проведя свой флот за ледоколами по так называемому «альтфатерскому фарватеру» (т. е. по мелководью вдоль северного берега финского залива), Щастный провёл русские суда в Кронштадт, придя сам с последним кораблём. Этот рейд, казавшийся невероятным, историки назовут Ледовым походом, а осуществившего его Щастного в Петрограде встретят как триумфатора и станут его называть «народным адмиралом».

Но у руководителей страны этот поход восторга не вызвал, потому что согласно попавшей в руки Алексея Михайловича дешифровке секретных переговоров Ленина и Троцкого с немцами о будущем Балтийского флота, из них вытекало, что вожди большевиков склонялись к тому, чтобы отдать корабли немцам в обмен на гарантии безопасности северной столицы.

Свою тревогу за судьбу флота Щастный высказал на Совете комиссаров флота, сообщив там о переговорах Ленина и Троцкого с немцами. Совет постановил: флот, как реальную силу для обороны Петрограда, сохранить во что бы то ни стало. Но для руководителей советской республики обнародование их замысла было подобно разоблачению предательства, поэтому прямо в своём кабинете Троцкий арестовал Щастного, заявив, что он «хочет стать диктатором». А в газетах вскоре появилось сообщение, которое многих на флоте повергло в состояние шока: «Приказом по флоту и Морскому ведомству начальник морских сил Щастный, обнаруживший недостаток твёрдости духа и распорядительности, сеявший панику среди моряков Балтийского флота вместо того, чтобы вносить мужество и решительность к борьбе, и вмешивавшийся в политические вопросы с явно реакционными целями, уволен со службы и предаётся суду».

В день ареста Щастного в Петроградское отделение Генмора ушла телеграмма, подписанная Фёдором Раскольниковым: «Наморси Щастный арестованъ постановлешем за преступления по должности и контръ-революцюнныя действы для преданы суду». Это сообщение вызвало глухой ропот на флоте.

Тем временем, готовясь к предстоящему судебному процессу, Троцкий выспрашивал у свидетелей — как, по их мнению, относился к советской власти Алексей Михайлович Щастный? Бывший одним из свидетелей по делу арестованного Фёдор Фёдорович Раскольников (29 января 1918 года назначенный заместителем народного комиссара по морским делам с правом решающего голоса, а весной того же года ставший заместителем наркомвоенмора Троцкого по морским делам), по рекомендации которого Щастный и был в марте 1918 года назначен на высокую адмиральскую должность, в ответ на опросы Троцкого написал, что тот «с сожалением говорил о том, что приходится работать с советской властью, потому что нет другой структуры». Эта запись и будет впоследствии использована в числе чуть ли не главного свидетельств о враждебности Щастного к советскому государству. Но сам Раскольников на этом суде не присутствовал. Да, собственно говоря, никто из всех перечисленных свидетелей на суд не пришёл, кроме Льва Троцкого, который и выступил в роли главного обвинителя, принудившего суд вынести первый в советской истории смертный приговор.

20 июня в 12 часов дня открылось заседание революционного трибунала в составе Отто Карклина, Ивана Жукова, Г. И. Бруно, Карла Петерсона, Александра Галкина, Бронислава Веселовского и секретаря трибунала Зыбко. Председательское место в поспешно созданном верховном судебном органе занял Сергей Медведев, бывший рабочий-металлист Обуховского завода. Все судьи, а также следователь Виктор Кингисепп и обвинитель Николай Крыленко являлись членами ВЦИК — высшего законодательного, распорядительного и контролирующего органа государственной власти. Свидетели Раскольников, Блохин, Сакс, флеровский на заседание, как сказано выше, не явились, хотя извещения им были направлены. Свидетель на процессе был всего лишь один. Он же представлял собой и обвинение. Звали его — Лев Давыдович Троцкий.

20 июня члены трибунала после пятичасового совещания признали доказанным, что Щастный «сознательно и явно подготовлял условия для контрреволюционного, государственного переворота», а потому в итоге он был приговорён к расстрелу по обвинению «в контрреволюционной агитации, попустительстве таковой во флоте, неисполнении приказов Советской власти и планомерной дискредитации её в глазах матросов с целью её свержения».

Выслушав этот жестокий приговор, защитник Жданов воскликнул:

— Как вы смеете? Смертная казнь отменена!

На что последовала реплика члена коллегии наркомата юстиции РСФСР, председателя Революционного трибунала Николая Васильевича Крыленко (партийная кличка «Абрам»), которую тот бросил со смешком:

— Чего вы волнуетесь? Щастный приговорён не к смерти, а всего лишь к расстрелу, а это совсем не одно и то же.

(Вряд ли он мог предположить, что довольно скоро наступит тот час, когда и его самого будут тоже готовить к такому же неправому суду…)

Игра большевиков заключалась в том, чтобы «не отказываясь от английских денег, скрыть наличие германских субсидий, которыми в течение нескольких лет подпитывалась ленинская партия». Как писал в газете «Известия» от 25 октября 1990 года в своей статье помощник начальника военных трибуналов полковник юстиции Вячеслав Звягинцев: «Л. Д. Троцкий пошёл на изощрённую хитрость: с помощью английских денег пытался отработать задолженность перед немецким Генеральным штабом». Щастному же в это время давались путаные, противоречивые указания с целью добиться от него перебазирования кораблей в Кронштадт лишь тогда, когда сделать это, исходя из ледовой обстановки, было бы уже невозможно. Или взорвать — но без боя и крайней на то необходимости. Да так, чтобы корабли остались на плаву, став лёгкой добычей большевистских финансовых покровителей.

А. М. Щастный в такой ситуации был вынужден вести свою игру. С единственной целью — спасти флот. Причём для него, как и для нас сегодня, первостепенное значение имело не установление фактов финансовой поддержки большевиков немцами, о чём в те дни говорило полгорода, а выяснение путей и способов компенсирования выплаченных большевикам денег. Щастный, вероятно, полагал, что тайные договорённости по этим вопросам были достигнуты в Брест — Литовске и расплачиваться решили флотом. Свидетельство тому содержится в воспоминаниях Г. Н. Четверухина, писавшего со ссылкой на адмирала С. В. Зарубаева (Щастный встречался с ним накануне вызова в Москву): «Алексей Михайлович находился в крайне возбуждённом состоянии, нервно ходил из угла в угол, в своей каюте на „Кречете“. Затем, остановившись, сказал прерывающимся от волнения голосом: „Сегодня, 21 мая, Беренс сообщил мне секретную резолюцию Троцкого, которую он наложил на моём последнем донесении. Вы понимаете, что он предлагает мне, русскому морскому офицеру? Составить списки лиц, которым должны быть поручены работы по уничтожению судов, для выплаты им денежных наград за удачное выполнение взрывных работ. Значит, я должен вербовать этих Иуд Искариотов и обещать каждому за его грязное дело тридцать сребренников! И ещё: усиленно проповедуя необходимость коллегиального обсуждения всех подлежащих решению важных вопросов, он почему-то в данном случае не доводит его до сведения Совкомбалта, понимая, очевидно, что это вызовет бурю негодования. Он замыкает его только на меня, с тем чтобы в случае необходимости сказать: `Товарищи, да это подлое дело рук одного Щастного!` Поэтому я прихожу к убеждению, что в Брестском мирном договоре имеется тайный пункт об уничтожении флота, который и объясняет настырность Троцкого в этом вопросе…“»

Именно поэтому же Лев Давыдович не мог допустить пребывание обладающего этими сведениями офицера на свободе и вскоре после заседания суда его быстренько расстреляли в Александровском юнкерском училище.

«Мы расстреляли Щастного», — запомнил тогда же слова Ларисы Рейснер писатель Лев Никулин.

А в те же самые дни Фёдор Фёдорович был срочно отправлен в Крым для потопления Черноморского флота, в связи с чем он и не смог тогда присутствовать на суде над Щастным. Когда флот перебазировался в Новороссийск, немцы ультимативно потребовали вернуть его в Севастополь и передать им для интернирования до конца войны, угрожая в противном случае возобновить наступление по всему фронту. Советское правительство официально согласилось выполнить это требование, само же негласно распорядилось уничтожить все корабли. Члена коллегии Морского комиссариата Вахрамеева отправили в Новороссийск провести эту акцию, но с самого начала у него не заладилось.

Как знал Раскольников из сообщений Вахрамеева, на митингах моряков-черноморцев шли бесконечные споры между сторонниками и противниками потопления. Не хотели моряки топить свой флот… И Раскольников их прекрасно понимал. Но понимал он и то, что другого выхода у них не было. Не отдавать же свои корабли немцам! До последнего дня он втайне надеялся, что, может быть, неприятное дело устроится без него. Но, похоже, пришла и его очередь…

«— Поручили Сталину, уехавшему в Царицын на заготовку хлеба, отложить всё и выехать в Новороссийск немедленно, помочь Вахрамееву привести в исполнение приказ о потоплении, это сейчас всего важнее, — сказал ему Ленин со сдерживаемым раздражением. — Что же вы думаете? Смотрите, что он телеграфирует.

Порылся в груде бумаг на столе, нашёл расшифрованную телеграмму Сталина.

— В Царицыне, видите ли, тяжёлое положение, — пробегая глазами текст телеграммы, передавал и комментировал его содержание. — Приводит факты тяжёлого положения. В связи с чем, видите ли, „не счёл целесообразным, — выделил голосом эти слова, — выехать в Новороссийск, послал туда вместо себя Шляпникова, снабдив его всеми документами…“ Как изволите это понимать? Почему послал вместо себя Шляпникова? Что за уловки? Шляпникову, наркому труда, как раз целесообразнее оставаться в Царицыне. Шляпникову, а не ему. Не понимаю…

Бросил телеграмму на стол. Однако не стал развивать эту тему. Подумал, глядя на бумаги. Снова поднял глаза на Раскольникова.

— Вам придётся сегодня же выехать в Новороссийск. Позвоните в Наркомпуть Невскому и попросите его от моего имени приготовить для вас экстренный поезд. Непременно возьмите с собой пару вагонов с матросами и с пулемётом. Между Козловом и Царицыном неспокойно.

Ильич встал, вышел из-за стола, подвёл Раскольникова к зелёной карте.

— Донские казаки перерезали железную дорогу, захватили Алексиково, показал на карте станцию между Борисоглебском и Себряково. — А на Волге настоящая Вандея. Я хорошо знаю приволжскую деревню. Там сильны кулаки… Сейчас напишу вам мандат.

Резко повернулся, поспешил назад к столу.

— Сегодня воскресенье, и Бонч-Бруевича здесь нет. Но это всё равно. Зайдите к нему на квартиру поставить печать. Вы знаете, где он живёт?

— Знаю.

Вытащив из стола чистый бланк с надписью в левом верхнем углу „Председатель Совета Народных Комиссаров РСФСР“, низко нагнувшись над листком, стремительно застрочил. Кончив писать, протянул листок Раскольникову:

— Желаю успеха.

Мандат удостоверял, что член коллегии Морского комиссариата Раскольников командирован Советом народных комиссаров по срочному и важному делу в Новороссийск, в связи с чем всем гражданским, военным и железнодорожным властям надлежало оказывать ему всяческое содействие…»

По пути в Новороссийск, в Царицыне, Фёдор встретился с находившимся там наркомом национальностей Иосифоом Сталиным, который также заявил о себе как о стороннике затопления флота. В Тоннельной Раскольников встретился и с оставившими Новороссийск Лучиным и Авиловым-Глебовым, подробно сообщившим Фёдору Фёдоровичу о положении дел в эскадре.

До окончания немецкого ультиматума оставались уже считанные часы — поэтому 18 июня в пять утра в Новороссийск прибыл товарищ Раскольников с мандатом Ленина. Те, кто хотел спасти корабли, уже уплыли в Новороссийск. Команды оставшихся судов были хорошо обработаны. Раскольников быстро и решительно организовал затопление оставшейся части флота. Несмотря на то, что были сторонники сохранения флота, которые предлагали другие варианты решения проблемы — к примеру, перебазирование флота в нейтральные порты, — Расколы ников любым средствам переубеждения предпочёл насилие: несогласных с затоплением флота он объявлял «врагами революции» со всеми вытекающими последствиями.

В книге «Правда о потоплении Черноморского флота в 1918 году», вышедшей пять лет спустя после этих драматических событий (в 1925 году), Владимир Андреевич Кукель счёл необходимым отметить следующее: «Не могу не отметить резко бросившуюся в глаза разницу между деятельностью представителей центрального правительства — Вахрамеева и Раскольникова. Несмотря на то, что Раскольников прибыл в Новороссийск лишь ранним утром 18 июня, среди окончательно уже деморализованных к тому времени масс появился, благодаря его влиянию, резкий перелом. Потопление судов сразу приобрело общую симпатию, что несомненно сильно способствовало успеху».

В 1928 году другой участник этой операции — Семён Михайлович Лепетенко — писал в шестом номере «Морского сборника», что «с приездом Раскольникова начавшее было падать настроение стало быстро подниматься. Многие из матросов и поныне утверждают, что, если бы Раскольников с его авторитетом среди моряков, свойственной ему тактичностью и энергией, явился в Новороссийск хотя бы за день до ухода части судов в Севастополь, флот удалось бы затопить весь полностью. Я с Куке л ем вполне разделяю это мнение».

В тот же день команда «Керчи», предварительно заложив в машинное отделение каждого корабля взрывные патроны, с короткой дистанции расстреляла в Цемесской бухте все остававшиеся в Новороссийске суда Черноморского флота.

«Уже с берега, — писал об этом всё тот же Владимир Савченко, — наблюдал Раскольников за последним актом драмы. Наблюдал не он один, весь город высыпал к морю. Пристань, набережную, мол сплошь усеяли люди. Около цементного завода стояли на берегу рабочие, взбирались на известковые насыпи, откуда были видны вы веденные из гавани, поставленные на внешнем рейде в ряд беспомощные корабли.

Первым пошёл ко дну „фидониси“, взорванный самоходной миной, которую выпустила по нему „Керчь“. От взрыва эсминец окутался клубами дыма, когда дым отнесло в сторону, все увидели — передний мостик обрушился, кормовая рубка помята, обе мачты сломаны. Нос корабля приподнялся кверху, и вдруг, будто по ледяной горке, корабль заскользил вниз — и скрылся под водой. Потом один за другим взрывались и, быстро наполняясь водой, шли ко дну остальные эсминцы, тонули под развевавшимися красными флагами, с сигналом, поднятым на мачте: „Погибаю, но не сдаюсь“.

Меньше чем за полчаса с эсминцами было покончено. Оставалась „Свободная Россия“. С „Керчи“ сделали залп по линкору из двух минных аппаратов. Одна мина прошла под килем корабля, другая взорвалась под носовой орудийной башней. Клуб чёрного дыма, поднявшийся из воды, закрыл серый борт корабля до боевой рубки. Корабль, однако, держался на воде. Ещё две мины, поразившие линкор в кормовой части, не изменили положения корабля. На „Керчи“ нервничали, кончался запас мин, а бронированная громада не поддавалась. Пятая мина чуть не потопила саму „Керчь“, что-то случилось в её механизме, и она заметалась в воде, меняя направление, то отдаляясь от миноносца, то вдруг направляясь прямо на него. Наконец, неожиданно вынырнув из воды, переломилась надвое и вмиг затонула.

Свободная Россия — линкор (с 1917 г.)

Шестая мина ударила в самую середину линкора. Густой белый дым окутал весь корабль. Дым рассеялся, и стали видны во многих местах огромные пробоины. Корабль, покачиваясь, начал медленно крениться на правый борт. Посыпались, перекатываясь по палубе, паровые катера, шлюпки. Тяжёлые круглые башни с двенадцатидюймовыми орудиями, отрываясь от палубы, катились по гладкому настилу, сметая всё на своём пути, и обрушивались в море, подымая столбы брызг. Через несколько минут корабль перевернулся, подняв кверху обросший тиной и ракушками тёмный киль, но ещё с полчаса держался на поверхности, будто губка, пропитываясь водой, пока не ухнул в пучину, образовав бурно кипящий водоворот.

Люди на берегу, как на похоронах, обнажили головы. Слышались сдавленные рыдания…»

(Лев Никулин запомнил слова, которые были сказаны Ларисой Рейснер по поводу затопления кораблей в Новороссийске, а также об эсерах и о себе:

— …Трагедия? — воскликнула она. — Да, трагедия. Но революция не может погибнуть! А левые эсеры — кокетки. Только путаются в ногах…

Этим левым эсером был писатель, учёный-филолог, теоретик кино Виктор Шкловский, который участвовал в февральской революции, был эмиссаром Временного правительства на Румынском фронте, а из рук Корнилова получил Георгиевский крест.)

В книге «Правда о потоплении Черноморского флота в 1918 году», вышедшей пять лет спустя после этих драматических событий, В. А. Кукель счёл необходимым отметить, что только приезд Раскольникова, его выступления позволили резко переломить настроение окончательно деморализованных к тому времени матросских масс. Другой участник этой операции — С. М. Лепетенко писал о том, что многие матросы-черноморцы считали: явись Раскольников в Новороссийск хотя бы на день раньше, флот удалось бы затопить весь полностью.

Тем временем «Керчь» развернулась, дала полный ход и вскоре скрылась за мысом. Она ушла к Туапсе, с тем чтобы там затонуть, как решила команда, благоразумно остерегаясь проделать это в Новороссийске. А на рассвете следующего дня она была затоплена недалеко от города Туапсе, и перед погружением на тёплое морское дно с антенны приготовленного к гибели корабля была отправлена печальная радиограмма:

«Всем, всем, всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии.

Эскадренный миноносец „Керчь“».

Так были потоплены миноносцы, эсминцы и транспорты «Гаджибей», «Калиакрия», «Пронзительный», «феодониси», «Громкий», «Сметливый», «Капитан-лейтенант Баранов», «Стремительный», «Лейтенант Шестаков», «Оксюз», «Эльбрус», «Женероза», «Фредерикс», «Сербия» и дредноут «Свободная Россия».

По воспоминаниям одного из очевидцев, город Новороссийск «в этот день не работал, и весь присутствовал на похоронах, всё было усеяно народом; очень многие не выдерживали такой картины, со слезами на глазах ругали и Советскую власть, и тех, которые ушли в Севастополь…»

Позднее были отправлены на дно ещё и 25 коммерческих пароходов.

А в Москве в этот день получили лаконичную телеграмму Раскольникова о проделанной им в Крыму работе:

«Приехав в Новороссийск… взорвал на внешнем рейде все находившиеся к моему приезду суда».

Выступая 28 июня того же года на IV конференции профсоюзов и фабрично-заводских комитетов Москвы, Владимир Ильич Ленин так говорил о потоплении русского флота:

«…Там действовал товарищ Раскольников, которого прекрасно знают московские и питерские рабочие по его агитации, по его партийной работе. Товарищ Раскольников сам будет здесь и расскажет вам, как он агитировал за то, чтобы мы лучше пошли на уничтожение флота, чем на то, чтобы на нём двинулись немецкие войска против Новороссийска».

Рейснер Лариса

Как писал потом в своей работе «Великая русская революция» Пётр Романов, «в революционном механизме есть передаточное звено — от вождей к массам. И без него — никуда. Раскольников и был таким революционным „дельцом“ — одним из колёсиков этого передаточного звена». И если бы не было таких «колёсиков», то не было бы, вполне возможно, и самой революции. А, возможно, не было бы и любви, без которой нельзя было жить ни революционерам, ни поэтам. О чём и написал весной 1918 года в своей книге «Жили-были» писатель Виктор Шкловский:

«Помню как-то Маяковский пришёл в „Привал комедиантов“ с Лилей Брик. Она ушла с ним. Потом Маяковский вернулся, торопясь.

— Она забыла сумочку, — сказал он, отыскав маленькую чёрную сумочку на стуле.

Через стол сидела Лариса Михайловна Рейснер, молодая, красивая. Она посмотрела на Маяковского печально.

— Вы вот нашли свою сумочку и будете теперь её таскать за человеком всю жизнь.

— Я, Лариса Михайловна, — ответил поэт, — эту сумочку могу в зубах носить. В любви обиды нет…»

Рядом с гостиничным номером, в котором расположилась тогда Рейснер, поселили матроса Анатолия Григорьевича Железнякова, вошедшего в историю фразой: «Караул устал», с которой он как начальник караула Таврического дворца обратился к депутатам Учредительного собрания, закрывая их заседание. Здесь же проживал и Фёдор Раскольников, который в эти дни уезжал в Новороссийск для потопления флота.

После того как черноморские корабли умиротворённо легли на дно Цемесской бухты, Раскольников быстро организовал отправку спасённого им имущества, а сам с отрядом матросов пробился в Царицын. Потом, по возвращении в Москву, он сразу же получил новое задание — ЦК партии направил его на Восточный фронт членом партийно-следственной комиссии, наделённой чрезвычайными полномочиями, и 16 июля Совнарком принял решение о назначении Раскольникова членом реввоенсовета Восточного фронта, который летом 1918 года стал главным для Советской Республики. К тому времени части мятежного чехословацкого корпуса и белогвардейские отряды захватили крупнейшие города Сибири, Урала и Поволжья. Особенно тревожно было положение на Волге — враг, заняв первоначально Сызрань и Самару, неуклонно продвигался вверх по реке. Вскоре он овладел Симбирском, а к началу августа вышел к Казани, обошел её, отрезав пути отступления оставшимся в городе красноармейцам.

«Сейчас судьба России стоит на одной карте: быстрая победа над чехословаками на фронте Казань — Урал — Самара. Всё зависит от этого», — с такими словами обратился Ленин к командирам восточного фронта. Это не удивительно: на тот момент Казань имела стратегическое значение: здесь находился пороховой завод, а в местном отделении Госбанка хранился весь золотой запас Российского государства, так что это был важнейший железнодорожный узел. В связи с угрожаемым положением на Восточном фронте Центральный Комитет партии направляет Фёдора в качестве своего представителя в Поволжье. В мандате на имя Раскольникова говорилось, что он «назначается ЦК РКП членом партийно-следственной комиссии, учреждённой для расследования поведения всех членов партии в связи с военными действиями на фронте, и уполномоченный отстранять от всякой партийной и советской работы и исключать из партии всех членов партии, деятельность которых окажется несоответственной задачам партии и требованиям момента».

А перед тем как вручить Раскольникову мандат, Ленин предупредил его, требовательно и настойчиво смотря прямо в глаза:

— Вам придётся нелегко, фронт — в безобразном состоянии. До сих пор никакой организованности. С партизанской расхлябанностью надо кончать решительно и беспощадно. Действуйте, не останавливаясь перед расстрелом предателей и дезертиров. Либо мы одолеем расхлябанность, либо она поглотит нас. Полномочия у вас самые широкие, как представителя ЦК. На ближайшем заседании Совнаркома введём вас в реввоенсовет фронта… Нужно остановить чехословаков, — подбежав к карте, перекрыл ребром ладони район Среднего Поволжья и Урала. — Не дать им соединиться с контрреволюционным донским казачеством. Как можно скорее закончить переформирование войск фронта и крепко ударить. Освободить Поволжье и Урал. Без хлеба и сырья этих районов нам не выжить. Телеграфируйте ежедневно…

Уезжал Раскольников на Волгу не один, а вместе со своей красивой женой (или пока ещё — только будущей?..) Ларисой Рейснер, которой предстояло заведовать агитпропом при реввоенсовете фронта. По слухам, они жили вместе уже с ноября прошлого года, но поженятся не раньше лета 1918-го.

Ехала она на фронт ещё и в качестве корреспондента газеты «Известия», обещав его редактору регулярно писать о ходе боевых действий. Кроме того, она была сотрудницей газеты Максима Горького «Новая жизнь», а также печаталась в журнале «Военмор», где не скрывала в своих очерках правды о Гражданской войне: о жестоких убийствах священников и о том, как расстреливали по приказу Троцкого провинившихся солдат «как собак резанных».

До связи с Раскольниковым она, по слухам, была спутницей-любовницей поэта Николая Гумилёва, потом — спутницей-секретарём наркома просвещения и друга Владимира Ильича

Ленина — Луначарского, подругой анархиста Якова Блюмкина и писателя Сергея Колбасьева, а после них — секретарём и любовницей Льва Троцкого, поражающей всех одновременно как своей красотой, так и воинственностью.

В письме к родителям она пишет: «Троцкий вызвал меня к себе, я ему рассказала много интересного. Мы с ним теперь большие друзья, я назначена приказом по армии комиссаром разведывательного отдела при штабе (прошу не смешивать с шпионской контрразведкой), набрала и вооружила для смелых поручений тридцать мадьяр, достала им лошадей, оружие и от времени до времени хожу с ними на разведки. Говорю с ними по-немецки».

В этой роли Ларису описала другая пассионария — Елизавета Драбкина:

«Впереди на вороном коне скакала женщина в солдатской гимнастёрке и широкой клетчатой юбке, синей с голубым. Ловко держась в седле, она смело неслась по вспаханному полю. Это была Лариса Рейснер, начальник армейской разведки. Прелестное лицо всадницы горело от ветра. У неё были светлые глаза, от висков сбегали схваченные на затылке каштановые косы, высокий чистый лоб пересекала суровая морщинка. Ларису Рейснер сопровождали бойцы приданной разведке роты Интернационального батальона».

Писатель Лев Никулин встречался с Ларисой летом 1918 года в Москве в гостинице «Красный флот», служившей чем-то вроде общежития красного «Комиссариата по морским делам». В вестибюле стоял пулемёт «максим», на лестницах находились вооружённые матросы, в комнате Ларисы — полевой телефон, телеграфный аппарат прямого провода, а на столе — браунинг…

Вот и на идущей сквозь жестокие бои по Поволжью яхте «Межень», превращённой Раскольниковым в его плавучий штаб-квартиру, вызывающе спокойно вела себя 23-летняя красивая женщина в чёрной кожанке и с браунингом в изящной руке. Ею, как сказано выше, была жена «командора», его адъютант и флаг-офицер Лариса Рейснер. С одной стороны, она не жалела себя, наравне с матросами терпела лишения, грязь, кормила вшей в окопах, превозмогла долго мучившую её тропическую лихорадку. Но с другой стороны, она при случае не отказывалась ни от каких «мелких радостей жизни», с удовольствием прогуливалась по Волге на царской яхте «Межень», наряжаясь в трофейные «дореволюционные» платья и «шляпы с траурными перьями».

Говорят, её боялись все матросы флотилии, потому что она не пряталась от вражеских снарядов, бесстрашно стояла под огнём на капитанском мостике и с садисткой улыбкой расстреливала пленных белогвардейцев. Именно с неё писал портрет решительной комиссарши в пьесе «Оптимистическая трагедия» Всеволод Вишневский. Даже не верится, что когда-то могла быть в реальности такая «крутая» женщина, наводящая страх на прокуренных мордастых хмельных матросов, размахивающих клёшами.

Но, оказывается, реальная Рейснер была куда ужасней её. Ведь она умела не только усмирять и вести в бой взбунтовавшихся анархистов, но любила часто превращаться в кокетливую светскую барышню.

Здесь же, в Нижнем Новгороде, на принадлежавшей раньше царской семье яхте «Межень», Рейснер по-хозяйски и со вкусом расположилась в покоях бывшей императрицы Александры Фёдоровны. Тут она с удовольствием сменила свою кожанку на «трофейные» платье и шляпу, уже зная, что жена Николая Второго со всем семейством была недавно расстреляна в Екатеринбурге. Её это известие, как говорили, откровенно обрадовало.

Яхта Межень

На пути следования их флотилии находилось множество «ничьих» помещичьих имений, брошенных убежавшими хозяевами, на которых Лариса облачалась в оставленные ими роскошные наряды. Её гардероб становился всё больше, а на руке сиял огромный красивый алмаз — память о работе в комиссии по учёту и охране сокровищ Эрмитажа и других музеев. Утомившись в боях, она принимала в захваченных поместьях ванны из шампанского и писала своим родственникам письма с приглашением «погостить» у неё. Как ни странно, но теперь она гораздо больше прежнего любила роскошь. Плавала на бывшей царской яхте, по-хозяйски располагаясь в покоях бывшей императрицы. Узнав из рассказов команды, что та однажды начертала алмазом на оконном стекле шикарной кают-компании своё имя, она тотчас же зачеркнула его и процарапала алмазом над ним своё имя.

Соответственно этим эпизодам, главными злодеями мировой истории являются «кровожадные» большевики, сумевшие втянуть «в развязанную» ими революцию целые народы. Об этом свидетельствует сценарий фильма под названием «Лери» (автор — Н. Беленицкая), посвящённого Ларисе Рейснер и Фёдору Раскольникову и опубликованного в рубрике «Большое кино» в журнале «Синопсиз». Посмотрим на один из его фрагментов:

«…Любовная сцена между Ларисой и Раскольниковым. Они в каюте военного корабля, за иллюминатором — революция, кровь. Это явно добавляет адреналина… Раскольников — экзальтированный психопат. Вид крови его опьяняет. Лариса говорит о нём как о герое, но картинка показывает другое — от опасности он убегает, а бьёт врага в спину. Раскольников захватывает царскую яхту „Межень“, зверски убивая белых офицеров. Лариса с чисто женским упоением принимается мерить царские наряды. Больше всего ей нравится амазонка императрицы — в ней она и будет учить матросов скакать на лошадях. На окне кают-компании она выцарапывает своё имя, перечеркнув имя императрицы…»

Во всём этом, конечно, видится откровенный перебор, но какая-то часть всего этого материала действительно имела место в реальности. Как вспоминали очевидцы, Лариса, примеряя царские наряды, произнесла однажды с невероятным бесстыдством: «Мы строим новое государство. Наша работа созидательная, было бы лицемерно отказывать себе в том, что достаётся людям, стоящим у власти, без всяких усилий».

При этом Раскольников со своей женой жили на широкую ногу, не отказывая себе ни в чём, тогда как многие вокруг конкретно голодали. Писательница Лариса Николаевна Васильева в своей книге «Кремлёвские жёны» утверждает, что они с лёгкостью реквизировали в свою личную пользу имущество ближайших усадеб, в том числе шикарные наряды и украшения. И даже детскую одежду.

Рассказывая о своей встрече с женой Льва Каменева — Ольгой Давидовной Каменевой, сестрой Льва Троцкого, — поэт Владислав Ходасевич так передавал её историю о сыне Александре, которого в их семье все звали Лютиком — двенадцатилетнем подростке, который летом 1918 года упросил Фёдора Фёдоровича Раскольникова взять его с собой на Волжский фронт. Вот как она говорила об этой истории, расписывая качества своего Лютика:

«А какой самостоятельный — вы и представить себе не можете! В прошлом году (то есть в 1918-м) пристал, чтобы мы его отпустили на Волгу с товарищем Раскольниковым. Мы не хотели отпускать — опасно всё-таки, но он настоял на своём… Я потом говорю товарищу Раскольникову: „Он, наверное, вам мешал? И не рады были, что взяли?“ А товарищ Раскольников отвечает: „Что вы! Да он у вас молодчина!..“» И дальше Ольга Давидовна добавляет к своему рассказу: «Вернулся наш Лютик совсем другим: возмужал, окреп, вырос… Товарищ Раскольников тогда командовал флотом. И представьте — он нашего Лютика там на Волге одел по-матросски: матросская куртка, матросская шапочка, фуфайка такая, знаете, полосатая. Даже башмаки — как матросы носят. Ну, настоящий маленький матросик!..»

«Слушать её мне противно и жутковато, — пишет Ходасевич. — Ведь так же точно, таким же матросиком, недавно бегал ещё один мальчик, сыну её примерно ровесник: наследник, убитый большевиками, ребёнок, кровь которого на руках вот у этих счастливых родителей!

А Ольга Давидовна не унимается:

— Мне даже вспомнилось: ведь и раньше, бывало, детей одевали в солдатскую форму или в матросскую…

Вдруг она умолкает, пристально и как бы с удивлением глядит на меня, и я чувствую, что моя мысль ей передалась. Но она надеется, что это ещё только её мысль, что я не вспомнил ещё о наследнике. Она хочет что-нибудь поскорее добавить, чтобы не дать мне времени о нём вспомнить, — и топит себя ещё глубже.

— То есть я хочу сказать, — бормочет она, — что, может быть, нашему Лютику в самом деле суждено стать моряком. Ведь вот и раньше бывало, что с детства записывали во флот…»

Похоже, она доподлинно знала, чью матросскую курточку, матросскую шапочку, полосатую тельняшку и даже башмаки получил в подарок от Фёдора Раскольникова её сын. Ходасевич считал, что это была матросская форма убитого месяц тому назад царевича Алексея, наследника престола Романовых, так как Раскольников плавал по Волге именно на царской яхте «Межень», где находилась походная одежда юного Алексея.

* * *

В 1918 году, когда по всей России шла Гражданская война и красные отступали от Екатеринбурга, Яков Свердлов, Председатель ВЦИКа, подписал приказ о расстреле всей царской семьи. Мальчика в матроске не стало. Его больная кровь пролилась невинно. Но вскоре не стало и самого Свердлова. Ходил слух, что рабочие, когда он выступал на одном из московских заводов, якобы в порыве энтузиазма, подбрасывали его после выступления и нарочно уронили на землю, отбив ему все внутренности. В отместку за кровь царской семьи.

Имущество царя — дворцы, яхты, земли, конюшни — досталось большевикам. Попала в их руки и яхта «Межень», ходившая по Волге и Каме. Именно на этой яхте летом 1918 года, может быть, даже в день убийства царевича Алексея, командир Красной большевистской флотилии Фёдор Раскольников вместе со своей возлюбленной и помощницей, поэтессой Ларисой Рейснер, нарядили Лютика, сына большевика Каменева, в матросский костюм, найденный в гардеробах яхты.

Матроска пришлась Лютику, что называется, впору. Но откуда было знать его умилённой матери, что вместе с матроской убитого ребёнка Раскольников и Рейснер надели на Лютика судьбу убиенного царевича Алексея?..[1]

* * *

…В Свияжск Троцкий прибыл в полубронированном поезде, и тут же приказал поставить его в тупик — в знак, мол, того, что дальше отступать им некуда. С ним была многочисленная охрана, одетая в кожаные куртки, а также оркестр, корреспонденты газет и кинооператоры, готовые снимать документальный фильм «Взятие Казани товарищем Троцким» (кинолента потом демонстрировалась в казанском кинотеатре «Аполло» в ноябре 1918 года). Троцкий ехал в Свияжск с решимостью ввести в армии единоначалие и дисциплину, покончить с партизанщиной и начать строить армию, опираясь на военных специалистов.

Служившая комиссаром штаба Волжской военной флотилии Лариса Рейснер писала: «В Свияжске обнаружился весь организационный гений Троцкого, сумевшего наладить снабжение, протолкнуть к Свияжску по явно саботировавшим железным дорогам свежую артиллерию и несколько подвод — всё необходимое для обороны и дальнейшего наступления…»

В одном из своих первых приказов, изданных в Свияжске 14 августа, Троцкий предупреждал: «Если какая-либо часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули. За это я ручаюсь перед лицом всей Красной Армии». С такой же решимостью угрожал Троцкий и казанцам: «Всякий, кто во время господства чехо-белогвардейцев оказывал им содействие, будет расстрелян».

Позже, по его предложению, стали освобождать арестованных ранее белых офицеров, давших согласие служить в Красной Армии, взяв у них предварительно подписку о том, что их семьи — заложники в случае их измены. А кроме того, были введены заградительные отряды. Но именно в Свияжске Троцким была осуществлена первая децимация — расстрел каждого десятого в воинской части, бросившей свои позиции. Так в ночь на 29 августа 1918 года 2-й Нумерной Петроградский полк под натиском превосходящих сил белогвардейского генерала Каппеля оставил позиции и позорно бежал с поля боя. Узнав об этом, разъярённый Троцкий потребовал расстрелять комиссара полка Пантелеева и командира Гнеушева. Всего тогда были расстреляны 41 человек. Трупы расстрелянных побросали в воду и для верности проутюжили их ещё винтами катеров.

Утром местные жители выловили несколько обезображенных тел. Этих несчастных потом похоронили монахи на монастырском кладбище Успенского монастыря.

«Жёсткие методы тов. Троцкого для этой эпохи партизанщины и недисциплинированности были наиболее всего целесообразны и необходимы. Уговором ничего нельзя было сделать, да и времени для этого не было. В течение тех 25 дней, которые тов. Троцкий провёл в Свияжске, была проделана огромная работа, которая превратила расстроенные и разложившиеся части 5-й армии в боеспособные и подготовила их к взятию Казани», — рассказывал позднее старый большевик Гусев.

Активное участие в осуществлении методов Льва Троцкого принимал также и Фёдор Раскольников. Из его приказа от 26 августа: «Всякого рода халатность, неисполнительность, медлительность выполнения данного поручения, не говоря уже о прямом неповиновении, будут мною жестоко преследоваться. Социалистическая Революция не расправится со своими врагами раньше, чем те, кто стоят под её знаменами, не проникнутся сознанием твёрдой, объединяющей всех судовой товарищеской дисциплины. В нашу среду просачивались шкурнические, трусливые элементы, отбросы нашей флотской семьи. История никогда не простит Красному флоту, что главные силы лево-эсеровского мятежа состояли из отряда Попова, сформированного из балтийских и черноморских моряков. Пусть же волжские военные моряки воскресят былую славу матросов, как рыцари без страха и упрёка».

Анализируя положение дел на Волге, Фёдор отчётливо видел, что своим быстрым продвижением вверх по реке противник в значительной мере обязан помощи созданной белогвардейцами флотилии, которую возглавил бывший царский адмирал Старк. Наспех вооружённые речные суда красных не могли сдержать её натиска, отходили с боями, обнажая фланги сражающихся частей Красной Армии. «Сейчас для нас самое важное — создание сильной флотилии», — докладывал он Ленину.

Фёдор принимал все эти поручения без оглядки, и в одной из своих автобиографий он о своей деятельности так писал: «Я затрудняюсь точно классифицировать характер моей работы. Туда, где острее всего ощущалась какая-либо неувязка, где образовывалась зияющая прореха, туда сейчас же с молниеносной быстротой бросались большевики…»

27 июля Фёдора Раскольникова назначили командующим всей охраной и обороной водных путей на Волге, и прибыв в Поволжье, он принялся активно организовывать флотилию…

В это необыкновенное клокочущее время в Свияжске, под Казанью, Ларису Рейснер ожёг своими пламенными речами и очаровал Лев Троцкий, а Фёдора Раскольникова сразили её красота и обаяние. Таким образом здесь ненадолго возник магический треугольник: Раскольников — Рейснер — Троцкий. Для Ларисы Троцкий был примерно тем же, чем и Раскольников: воплощением революционной стихии, которую она мечтала подчинить себе. Троцкий — был вторым человеком в государстве, великолепный оратор, человек невероятной харизмы; покорить его как мужчину означало для неё приобщиться к самой революции, к власти…

* * *

6 августа, решительно смяв не организованную как следует большевистскую оборону, белочехи всё-таки взяли Казань. Красноармейские отряды охватила паника, и многие из них начали спешно покидать фронт. Катера и до конца не переоборудованные в военные корабли пароходы Раскольникова отошли к Нижнему Новгороду, а он сам в этой завертевшейся кутерьме где-то внезапно потерялся.

Об этих днях Лариса Рейснер с волнением писала своим родителям:

«…Вы, наверное, знаете, что из проклятой Казани мы ушли вполне благополучно. Я с печатями и важными бумагами в 6 часов (со мной были оба Миши), а Федя в 9 часов уже с боем, в последние минуты пробился к шоссе. Через 3 дня мы были в Свияжске (в штабе) — о феде стало известно, что он попался в плен и сидит в Казани. Тогда мы с Мишей взяли лошадей и пробрались в Казань вторично. Поселились у пристава — черносотенца, и всё шло хорошо. Часами (с забинтованной головой) торчала в их штабе и очень скоро выяснила, что Федя спасся.

К сожалению, Мишу, по доносу соседа из гостиницы, узнали и арестовали где-то в городе. Нет его день, нет два, я без гроша денег, без паспорта. Пристав настоятельно предлагает проводить меня в штаб „для справок“. Пришлось пройти. В штабе, где я часами справлялась о мифических родственниках, меня сразу узнали. Сравнили фамилии — не сходятся. Ваш паспорт? Нету. Начался ужасающий, серый, долгий допрос. Допрашивал японец-офицер. Никогда не забыть канцелярию, грязный пол и вещи уже „оконченных“ людей на полу по углам. Целые кучи.

На минуту мой палач ушёл в соседнюю комнату, направо за прокурором. У часового потухла папироска, он вышел закурить налево. Осталась большая, заколоченная войлоком, зимняя дверь посередине. Я её рванула, вырвала с гвоздями и оказалась на лестнице, потихоньку сошла вниз, сорвала с головы бинты, попала на улицу. Тихим шагом до угла, потом на извозчика. Куда же, Боже мой, ехать? И вспомнила Булыгина, белогвардейца, с которым ехала когда-то в Казань. Застала дома — они дали мне платье кухарки, 5 рублей, и я скоренько побежала к предместью. В четырёх верстах, отшутившись неприличными шутками от двух патрулей, набрела на нашу цепь. Так чудом спаслась, а бедный Миша погиб. В Свияжске узнала, что Раскольников жив…»

Чуть позже Лариса описала всё это в своём тревожном очерке «Казань», где она обрисовала свои хождения по белогвардейским штабам, пытаясь выяснить хоть что-нибудь о своём пропавшем муже. И у неё тоже, так же, как в прозе Раскольникова, острая публицистика тесно переплетается с документалистикой и всё это скрашивается яркой художественностью. Вот как она рисует открывающуюся перед ней захваченную белогвардейцами Казань:

«Телега въехала в пыльную широкую слободскую улицу. Деревянный тротуар, во всех его щелях простодушная трава; одноэтажные деревянные домики, ворота с петухами и скрипом, зелёные и белые, всегда сонные ставни. Словом, сплошная голубизна купеческого неба, облачка, как пар от послеобеденного самовара, городок Окуров в шёлковых, ярких и жирных красках Кустодиева. Догадливый кум остановил повозку перед самым нарядным и сдобным домиком, поцеловался с нами на прощанье и отечественно сдал на руки вышедшему на крылечко куму — приставу…

…В предместье трамвай остановился, чтобы пропустить подводу, гружённую всё теми же голыми, торчащими, как дерево, трупами расстрелянных рабочих. Она медленно, с грохотом, тащилась вдоль забора, обклеенного плакатами: „Вся власть Учредительному собранию“. Вероятно, люди, налепившие это конституционное вранье, не думали, что их картинки станут частью такого циничного, общепонятного революционного плаката…»

Тем временем аналогичное приключение произошло и с Фёдором Фёдоровичем, до самого последнего момента защищавшим с красноармейцами от беляков Казань, а потом окольными путями начавшего выбираться из окружённого города. Перед выходом из Казани Раскольников увиделся с Ларисой в штабе: она навешивала на себя документы, которые собиралась вынести из города. Договорились, что она с двумя матросами будет пробираться в Свияжск (это в 20 верстах от Казани), а Раскольников вскоре подойдёт туда со своим отрядом.

Однако в Свияжске он через несколько дней нашёл не только Ларису, но и Льва Давидовича Троцкого, который сидел в каюте Ларисы неодетый, рядом с незастеленной постелью, где они только лежали… Для Ларисы Троцкий был примерно тем же, чем и Раскольников: воплощением революционной стихии, которую она мечтала подчинить себе. Троцкий, второй человек в государстве, великолепный оратор, человек невероятной харизмы — покорить его как мужчину означало приобщиться к революции, к власти… Раскольников смог и понять, и простить её. Этот эпизод с Троцким не сыграл практически никакой роли в их отношениях…

Восстановив всё случившееся в эти дни с Раскольниковым и Ларисой по рассказам тех, кто был с ним знаком по совместному участию в гражданской войне, писатель Владимир Савченко в своём романе «Отступник: драма Фёдора Раскольникова» с максимальными подробностями описывает события, связанные с падением Казани, при этом концентрируясь, в основном, только на том, что касается непосредственно самого Фёдора Фёдоровича. В частности, он об этом пишет следующее:

«…Он уходил с отрядом красноармейцев, который прикрывал отход обозов с беженцами и воинским имуществом, выбиравшихся на Сибирское шоссе. Шли в арьергарде, отстреливаясь от наседавших чехословаков.

Получилось так, что, прикрывая с фланга какую-то часть, решившую зацепиться на задворках лесопильного завода, задержались, оторвались от обозов, они ушли далеко вперёд. И тут неожиданно, отсекая отряд от шоссе, из-за окраинных хибар вымахала конная батарея белоказаков, две упряжки низкорослых гривастых сибирских лошадей с всадниками и полевыми пушками, с грохотом, гиканьем понеслись полем к лесопилке. Лихо развернулись там, всадники по спрыгивали с коней, мигом привели орудия в боевое положение и стали лупить разрывными снарядами по лесопилке. А следом за батареей из-за хибар высыпали пехотинцы в темно-серых мундирах, не чехи и не казаки, должно быть, какой-то отряд армии Комуча, с винтовками наперевес устремились в том же направлении, к лесопилке <…>.

Нужно было прорываться к шоссе. Командовал арьергардным отрядом красноармейцев немолодой солдат с черной бородой, в черной барашковой, несмотря на жару, папахе, в шинельной скатке через плечо.

— Значит, так, — сказал солдат, оглядев своё воинство, штыков двадцать, лишь комиссар с револьвером. — Двум смертям не бывать, одной не миновать. Возьмём на испуг. Всем держаться кучей. Выйдем за хибары — и бегом к шоссейке. Орудовать штыком, патроны зря не жечь. Перемахнул шоссейку — дуй вдоль неё с той стороны, там вроде низина <…>.

Вышли за последние дома и побежали. Оказавшиеся у них на пути солдаты в незнакомых мундирах замешкались, увидев несущуюся на них молча, с выставленными штыками ораву красноармейцев, брызнули в стороны, не думая сопротивляться. Но не все успели убраться с дороги, два или три человека упали, наколотые на штыки, ещё одного, опомнившегося из первых, выставившего было свой собственный штык, застрелил Раскольников. Это был румяный молодой мужик с голубыми глазами, весёлой ямочкой на щеке, он хотел пырнуть пробегавшего мимо него Раскольникова, тот увернулся, солдат изготовился послать винтовку сильнее, и Раскольников, не целясь, пальнул в его сторону из револьвера.

Добежавшие низиной до рощицы, налево от шоссе, остановились, переводя дух, стали совещаться, как двигаться дальше <…>. Неизвестно было, что творится на территориях, занятых белыми, поэтому решили двигаться небольшими группами.

Раскольников и ещё трое бойцов, перейдя Казанку, какое-то время шли вдоль неё на север, обходя стороной попадавшиеся на пути деревеньки, потом повернули на запад. Заночевали на опушке лесочка, в копне сена, стоявшего возле леса.

Пока шли сюда, Раскольников ловил на себе косые взгляды попутчиков — он, комиссар, был для них чужаком. Люди были ненадёжные, неизвестно, что у них на уме, могли и выдать, случись напороться на белых, и Раскольников решил отстать от группы. Ночью, когда все уснули, встал тихонько и пошёл полем, вдоль леса, стараясь не терять западного направления.

Утром неподалёку от какого-то хутора, стоявшего на большой почтовой дороге, наткнулся на место недавнего боя, по полю были рассеяны разбитые орудия, повозки, изувеченные трупы лошадей, попадались неубранные тела убитых красноармейцев. Возле трупа одного красноармейца он остановился, поколебавшись, перевернул его. На нём была вполне сносного вида солдатская обмундировка. Преодолевая отвращение, раздел его, снял с себя бросавшуюся в глаза флотскую форму, облачился в одёжку убитого… Отправился дальше.

…К вечеру он добрался до расположения советских частей. Переночевал в штабе левобережной группы войск. Несколько дней пришлось провести при этом штабе, разъезжая с агитационными речами. На пятый или шестой день, на рассвете, переправившись через Волгу, был в Свияжске. Узнав, что Лариса находится при штабе Волжской флотилии, поспешил к месту стоянки кораблей.

Поднялся на борт белоснежной „Межени“, бывшей царской яхты, где у них с Ларисой была большая роскошная каюта с ванной, горячей водой, запасом чистейшего тонкого белья. Его радостно встретил на палубе „Межени“ Лепетенко, скосив взгляд, сказал, что Лариса Михайловна у себя. Ещё сказал, что на борту — Троцкий. При этом взгляд его ещё больше уплыл в сторону.

Недоумевая, зачем понадобилось Троцкому посетить яхту, Раскольников спустился к своей каюте. В коридоре дежурил латыш из охраны наркомвоенмора. Он отдал честь Раскольникову, сделал движение, будто хотел что-то сказать, но как бы не решился и замер с каменным лицом.

Дверь каюты была заперта изнутри. Раскольников постучал — никто не ответил. Он постучал громче, подумав, что Лариса, должно быть, ещё спит, не слышит. Опять никакого ответа. Начиная странно тревожиться, громко позвал Ларису, снова постучал.

Дверь отворилась, за ней стоял Троцкий.

— Входите. Рад вас видеть, — незнакомым скрипучим голосом заговорил Троцкий, отступая в глубь каюты. — А мы тут, бог знает, что передумали о том, где вы, что вы…

Троцкий был не вполне одет, в расстёгнутом френче, надетом на белую рубаху, плохо заправленную в шаровары, пытался застегнуть пуговицы френча, но пальцы не слушались. Ноги засунуты в незашнурованные ботинки с высокими каблуками. И Лариса была полуодета, в ночной сорочке, в накинутой на плечи светлой шали, с распущенными волосами. „Вот так номер“, — подумал Раскольников, не столько с огорчением, сколько с удивлением. Было ясно: они только что встали с постели. Постель была разобрана.

— И не смотрите на меня так, — продолжал Троцкий, теперь уже раздражённым тоном. — Ничего страшного не случилось. Сцены между нами, надеюсь, не будет. Нет причины. Я не собираюсь уводить у вас жену, у меня своя есть. То, что произошло между нами с Ларисой Михайловной, закономерное чувство взаимной симпатии, усиленное естественным же желанием дойти в любопытстве друг к другу до конца. И вот мы дошли до конца. И что же? Любопытство удовлетворено. Мы остаёмся с Ларисой Михайловной добрыми друзьями. Так, Лариса Михайловна?

— Так, — улыбалась она.

— Ничего подобного между нами больше не будет, уверяю вас. И мне, и Ларисе Михайловне это не нужно. И самое главное: это ни в малейшей степени не касается её чувств к вам, как и моих чувств к моей жене. Если бы вы знали… впрочем, она вам расскажет, как она металась, когда получила известие, что вам грозит гибель, как сама чуть не погибла, пытаясь спасти вас. Она была прекрасна в своей трагической страсти. Страстной любви к вам. Это была разъярённая тигрица. Признаюсь, я позавидовал вам. Смею вас уверить, такая любовь дорогого стоит…

— Лев Давыдович, вы недооцениваете Фёдора Фёдоровича, — перебила его Лариса. — Зачем столько слов? Ему ничего не надо объяснять, он и без длинных речей понимает вас правильно. Я права, Федя?

— Да, разумеется…

— И прекрасно, — сказал с облегчением Троцкий и протянул свою руку Раскольникову. — Останемся и мы друзьями.

Он крепко пожал руку Раскольникову.

— Засим, друзья, позвольте мне оставить вас. Мне пора. Фёдор Фёдорович, надеюсь вас ещё увидеть сегодня на оперативном совещании. До встречи.

Троцкий удалился.

— Что будем делать, Фёдор? — без тени смущения, с любопытством смотрела на него Лариса.

Что он мог ответить? Он чувствовал себя сбитым с толку. К тому же и сам был не безгрешен. Он подошёл к ней.

— Позволь, сначала тебя обниму, — обнял её за плечи, притянул к себе, зарываясь лицом в её душистые волосы.

Она слегка отстранилась:

— Ты не ответил.

— Что будем делать? — ответил он. — Будем любить друг друга. Как любили.

Она припала к нему…»

(Похоже на то, что во время отсутствия Раскольникова дома, который участвовал в военных операциях, «валькирия революции», как называли Ларису Рейснер, и раньше проводила ночи вместе с Троцким в купе его наркомовского поезда. Не случайно необычайно нежно для Троцкого и почти с намёком на близость звучали слова о ней в книге его воспоминаний, где он писал: «Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина… Она всё хотела видеть, обо всём знать, во всём участвовать…»)

* * *

…Ночи над Волгой в августе тёмные, звёздные. Даже противоположного берега не видно. Бакены не горят. Огни прибрежных сёл и деревень скрыты ставнями. Волга стала фронтовой рекой, ареной жестоких боёв. О Волге заговорил весь мир. Это название вдруг замелькало на страницах сотен газет. Великая русская река всё чаще стала упоминаться в секретных планах генеральных штабов западных стран.

На Волге в те дни решался вопрос, быть или не быть советской власти. Интервенты и белогвардейцы заняли всю Среднюю Волгу. Враг готовился к походу на Москву. С севера наступали англичане. Они рвались к Волге, чтобы единым фронтом наступать на столицу большевиков.

Летом 1918 года Центральный Комитет партии считал Восточный фронт решающим фронтом. Для руководства боевыми операциями создаются Реввоенсовет и штаб Восточного фронта. Руководителями назначаются опытные партийные работники, по решению ЦК сюда направляются тысячи коммунистов.

Бои шли за Волгу. Кровопролитные, тяжёлые. Противник располагал большим отрядом хорошо вооружённых кораблей. Войска сопровождали авиация, бронепоезда.

Для успешной борьбы с врагом нужны были свои боевые корабли. Без них противника не одолеть. Совнарком принимает решение: срочно создать Волжскую военную флотилию. В постановлении говорилось «о передаче всей охраны водных путей Волжско-Каспийско-Камского бассейна морскому ведомству с возложением руководства на тов. Раскольникова». Он назначался командующим флотилией.

23 августа 1918 года Раскольников принял командование Волжской флотилией. А Лариса Рейснер была назначена его старшим флаг-секретарём. В эти её обязанности входило ведение личной канцелярии комфлота.

Сам же Фёдор Фёдорович особенно заботился об укреплении в своём флоте ядра коммунистов, он поставил перед политотделом Восточного фронта вопрос о том, чтобы при распределении партийцев, прибывавших по партийной мобилизации, нужды флотилии учитывались в первую очередь. Неоднократно просил он прислать коммунистов с Балтики. По его же настоянию ряд товарищей, работавших в центральном аппарате, тоже были направлены на Волгу.

Из Нижнего Новгорода в Москву Антонову-Овсеенко направляется жёсткая телеграмма: «Всех военных моряков, отказывающихся идти на Чехословацкий фронт, следует незамедлительно увольнять со службы и отправлять в Свияжск в распоряжение товарища Троцкого для предания суду Революционного трибунала». И надо сказать, что даже на фоне ужасов Гражданской войны кровавые расправы Троцкого над красноармейцами в 1918 году в Свияжске стояли на особом месте. Ни до, ни после этого в Красной армии не было таких жутких массовых казней. А потому приказ Раскольникова присылать провинившихся военных моряков к Троцкому в Свияжск на расправу был равносилен подписанию им смертного приговора.

26 августа он обратился к морякам с приказом, в котором призывал их следовать примеру революционных моряков — героев Октябрьского восстания, отстаивать честь и достоинство Красного флота, проявлять мужество, дисциплину, самоотверженность. Раскольников был крут и даже беспощаден по отношению к дезорганизаторам, трусам, нарушителям дисциплины. Суровая обстановка обязывала быть таким. В первые же дни командования флотилией Раскольников предал суду несколько запятнавших себя моряков.

Жёсткие меры встречали сопротивление со стороны малосознательных и нестойких людей из числа «матросской вольницы». Но большинство понимало необходимость создания твёрдого порядка на флотилии.

А 27 августа 1918 года в Нижнем Новгороде состоялся большой митинг. В тот день, миновав различные препятствия и трудности, сюда пришли с Балтики три долгожданных миноносца. На этом митинге с яркой речью выступил Раскольников. Он сказал, что корабли принесли с собой не только количественный перевес над противником, но и революционную закалку, свойственную балтийцам. И призвал моряков с честью выполнить революционный долг и вписать своими подвигами новые страницы в историю русской революции.

Лариса Рейснер об этих бурлящих днях впоследствии писала: «Чистополь, Елабуга, Челны и Сарапул — все эти местечки залиты кровью, скромные сёла вписаны в историю революции жгучими знаками. В одном месте сбрасывали в Каму жён и детей красноармейцев, и даже грудных пискунов не пощадили… Жёны и дети убитых не бегут за границу, не пишут потом мемуаров о сожжении старинной усадьбы с её Рембрандтами и книгохранилищами или китайских неистовствах Чеки. Никто никогда не узнает, никто не раструбит на всю чувствительную Европу о тысячах солдат, расстрелянных на высоком камском берегу, зарытых течением в илистые мели, прибитых к нежилому берегу. Разве было хоть одно местечко на Каме, где бы ни выли от боли в час нашего прихода…»

* * *

…Раскольников только позавчера прибыл на Волгу. Одновременно с ним пришли сюда и балтийские миноносцы. За их переходом лично следил Ленин. Корабли были посланы по его указанию ещё в начале августа. В пути немного задержались, и тут же в Рыбинск полетела телеграмма комиссару и старшему командиру отряда миноносцев:

«Приказываю самым срочным порядком закончить погрузку орудий, снарядов и угля и незамедлительно следовать в Нижний. Работа эта должна быть выполнена в самый кратчайший срок. Местный совдеп и советские организации должны оказать полное содействие. Каждая минута промедления ложится тяжёлой ответственностью и повлечёт соответствующие меры по отношению к виновным. Телеграфируйте исполнение.

Председатель Совнаркома В. Ульянов (Ленин)».

Вахтенный начальник докладывает командующему, что скоро Верхний Услон. А в чёрной темени ночи ничего не видно. Только крутизна левого берега, покрытого лесом, чуть-чуть вырисовывается на фоне звёздного неба. Раскольников знает: здесь у противника сосредоточены крупные силы. Высоты укреплены артиллерией. Батареи расположены так, что простреливают не только фарватер Волги, но и противоположный берег. Орудия шестидюймовые, скорострельные. В помощь им придан бронепоезд. Он курсирует по железнодорожной ветке вдоль берега. У пристани стоят корабли флотилии. Они охраняются дозорными катерами.

Так доложила разведка. Теперь эти сведения надо уточнить, проверить на месте огнём.

— Ну что ж, — говорит Раскольников командиру корабля, который стоит тут же на мостике, — благословляйте артиллеристов, пусть начинают. А штурману передайте: как начнётся ответный огонь, сразу к правому берегу прижимается и на обратный курс ложится. Нам тут делать нечего. Мы только прощупаем их, — он указал в сторону белогвардейских батарей, — засечём огневые точки… А ударим завтра.

Миноносец открыл огонь. Залпы глухим эхом повторились где-то на обоих берегах. И сразу же на высоком уступе, что тёмной громадой поднимался над рекой, вспыхнули огненные столбы снарядных разрывов. Берег ответил не сразу. Но его батареи ударили одновременно все. Тяжёлые снаряды падали далеко от борта корабля. Миноносец успел отойти. Сделав ещё несколько залпов, снова резко отвернул в сторону. Теперь заговорил бронепоезд. На пристани вспыхнул пожар. Видимо, загорелись складские постройки. Пламя, яркое, высокое, осветило стоящие у причалов корабли.

— Ударить по ним! — отдаёт приказание Раскольников. Он внимательно следит за вспышками на берегу, запоминает. Завтра это всё пригодится…

В базу вернулись ещё до восхода солнца. Ещё раз уточнили план совместных действий по разгрому верхнеус л онского укреплённого района.

Первой наносит удар по врагу флотилия. Миноносцы, прорвавшись к берегу Верхнего Услона, своей артиллерией подавляют огонь тяжёлых батарей. По этой же цели действует плавучая батарея «Серёжа», вооружённая 120-миллиметровыми морскими орудиями. Канонерские лодки обстреливают стоящие у пристани суда, бьют по бронепоезду. Под прикрытием их огня высаживается десант. Как только он зацепится за берег, начинается наступление пехоты. В прорыв сразу вводятся два полка 28-й дивизии. Их действия на берегу обеспечивают огневой поддержкой канонерские лодки. Миноносцы продолжают обстрел батарей до полного их уничтожения.

К полудню флотилия изготовилась к походу…

Бой длился около двух часов. Огневой удар начали наносить миноносцы. Батареи противника сразу же были вынуждены замолчать. Но вскоре снова открыли огонь. От их снарядов погибли две канлодки — «Ташкент» и «Дельфин». Осколками шрапнели выведен из строя орудийный расчёт на миноносце «Прочный». Плавучая батарея получила пробоину. Но и бронепоезд противника стрельбу прекратил совсем.

Меткими залпами «Ретивого» потоплены три вооружённых парохода прямо у причалов. Остальные корабли, отстреливаясь, ушли вниз по Волге. Десант высадился успешно. Но, встреченный сильным пулемётным огнём, вынужден был отступить к берегу. Помог миноносец «Прыткий». Подошёл почти вплотную к кромке воды и огнём своих пушек расчистил дорогу десанту. Сухопутные войска вскоре ворвались на окраины Верхнего Услона, овладели высотами, где стояли батареи. К вечеру противник был окончательно сломлен. Путь на столицу Татарстана открыт…

* * *

10 сентября 1918 года Казань была с боями освобождена от белогвардейцев, хотя в городе осталось ещё немало противников советской власти. Поэтому в сентябре-октябре этого же года Раскольникову пришлось выступить активным участником Красного террора в Казани и кровавого подавления Ижевско-Боткинского восстания рабочих против голода и репрессий. Никакого отношения к органам ВЧК или к революционным трибуналам он не имел, но это не помешало ему отдавать самочинные приказы о расстрелах, в том числе, больших групп лиц. За это Троцкий сделал его членом Реввоенсовета Республики и наградил орденом Красного Знамени. В приказе Реввоенсовета Республики об этом было указано: «Награждается орденом Красного Знамени командующий Волжско-Камской флотилией тов. Раскольников за отличное боевое руководство флотилией в кампании 1918 г., когда наша слабая Волжская флотилия остановила двигающуюся с юга сильнейшую флотилию противника, за действия при взятии 10 сентября 1918 г. красными войсками Казани, за отбитие под Сарапулом 17 октября 1918 г. отрядом из трёх миноносцев под личным его командованием баржи с 432 арестованными противником советскими работниками и за активную оборону низовьев и дельты Волги в кампании 1919 г.»

После взятия Казани начался поход вверх по Волге, на Каму — за флотилией Старка, которая устремилась к Ижевскому и Боткинскому заводам за помощью. Историкам известно про отбитую Раскольниковым под Гольянами «баржу смерти» и нешифрованную телеграмму, текст которой был принят на митинге, который состоялся на площади Сарапула утром 18 октября: «Сарапул, ШТБ. Москва, Совнарком Ленину. Копия Кремль, Свердлову. В ночь с 16 на 17 октября Волжская флотилия прошла от устья реки Белой в Сарапул, где и соединилась с дивизией тов. Азина. Получив здесь сообщение о том, что выше Сарапула в 23 верстах по течению Камы стоит баржа, нагружённая арестованными красноармейцами и советскими работниками, вывезенными Белой гвардией при отступлении от Сарапула, флотилия тотчас направилась вверх по Каме. Обстреляв белых, наши прибыли в Гольяны, где и действительно была обнаружена баржа, охраняемая караулом в 45 человек. Не открывая огня по неприятельской пехоте, наблюдавшей за действиями флотилии с берега, и, находясь, всё время операции в виду шестидюймового орудия, поставленного также на берегу, миноносцы подошли к белогвардейскому пароходу и приказали ему именем командующего взять на буксир баржу с арестованными и немедленно следовать в реку Белую. Принимая нашу флотилию, идущую без флагов, за белогвардейскую, караул немедленно подчинился, и под охраной миноносцев баржа была приведена в Сарапул. На ней оказалось 432 советских работника. Все они были почти голые, покрытые одними рогожами, голодные и больные. Все они были приговорены к расстрелу с наступлением темноты».

В 1965 году Председатель Совета ветеранов Волжско-Камской флотилии Евгений Григорьевич Белов прислал в Гольянский школьный музей своё письмо с описанием того, что произошло в 1918 году на Каме, и в частности, о степени причастности к этой операции некоторых бывших командиров.

«Не верьте никому из них, пытающихся приписать себе руководство этим походом. Руководил этой операцией Ф. Ф. Раскольников, — утверждает Евгений Григорьевич. — Не рискни он на этот шаг, никто бы из этих командиров не совершил бы этого похода. Заслуга тут только за Ф. Ф. Раскольниковым… Придя в Сарапул, который заняли не мы, а дивизия Азина, там уже находился Полтавский полк и его командир Головко. Вот этот Головко и Гундорин А. П., командир артиллерии дивизии и представители Советской власти Сарапуля, обратились к Раскольникову [с просьбой] спасти баржу в Гольянах с узниками, Ф. Ф. собрал совещание командиров и работников штаба — Н. Н. Струйского, комиссара, военмора Б. К. Юрчук. На этом совещании Ф. Ф. изложил свой план похода. Он знал, что вверх по Каме нет флотилии адмирала Старка, она ушла в Белую. Поэтому он и решил выдать себя за флотилию Старка. Миноносцы пошли без флагов. Некоторые писаки говорят, что на гафель были подняты Андреевские флаги. Это неверно. Их в то время на судах уже не было. Их просто сожгли в топках…»

Первое по времени документальное свидетельство об этой барже содержится в оперативной сводке Штаба второй армии Восточного фронта от 18 октября 1918 года. Свияжский исследователь Алексей Коробейников в своей книге «О мичмане Ильине, его жене и „Гольянской барже“» рассказывает, что «баржу с арестованными пленниками долго не пришлось разыскивать; приблизительно было уже известно, где она постоянно находилась и какая она сама из себя; да она и стояла совершенно изолированная от других, а именно почти на самой середине реки, и около неё стоял маленький буксирный пароход…

Миноноски подходят прямо к этой барже, раздаётся голос Раскольникова:

— С чем эта баржа?

Находящийся на ней караул отвечает, что это баржа с хлебом.

— Что вы врёте, эта баржа с красноголовиками, нашими врагами!

— Так точно! — ответили некоторые из караульных.

— От имени Командующего Уфимской Народной армии приказываю сейчас же поднимать пары на пароходе, выхаживать якорь на барже и принять буксир с парохода. Эта баржа с арестованными пойдёт на реку Белую, а там, возможно, в Уфу!

Получив такое распоряжение от т. Раскольникова, белогвардейцы зашевелились, немедленно приступили к его исполнению, и через несколько минут пароход стоял уже на полном ходу, принял баржу на буксир, и слегка отрабатывая в сторону, чтобы не нанесло баржу на мель, пароход с баржей двинулся вперёд.

Для всякой предосторожности, якобы от нападения со стороны „красных“, т. Раскольников даёт распоряжение, чтоб одна миноноска шла впереди баржи, другая — около неё, а третья — позади, как бы замыкала возможные нападения, но скорей всего, не от красных, а от белых: чёрт их знает, возможно, и догадываются, т. к. документы из белогвардейского начальства никому не были предъявлены. Таким образом, по мере движения вперёд расстояние от Гольян стало увеличиваться, и на душе всего отряда т. Раскольникова становилось веселее и свободнее, зная, что они вырвали более четырёхсот жизней от отъявленного врага…

Не доходя вёрст пять до Сарапула, флотилия останавливается, одна миноноска посылается к городу за отрядом чекистов, которые должны были снять на барже белогвардейский караул человек в 35, снять которых в то время представлялось также штукой не весьма лёгкой: они, сопротивляясь, могли открыть огонь. Но, к счастью, всё обошлось благополучно; белогвардейцы, ничего не подозревая, охотно сдали караул новому, оставив своё оружие в караульном помещении, а сами занялись кто чем. Видя, что белогвардейский караул сам себя обезоружил, команда матросов объявляет их всех арестованными. Таким образом, всё обошлось благополучно, пленники спасены.

Баржу привели из Гольян 17 октября поздно ночью и поставили посреди Камы у Сарапула, чтобы на берег никто не сошёл. Видимо, ночью чекисты работали оперативно, выявляя поведение каждого в заключении, и на следующий день произвели селекцию.

Когда матросы открыли люки, и сказали им: „Вы, товарищи, свободны!“, то и тогда ещё им не верилось. Убедились только тогда, когда матросы сами спустились в баржу, и начали раздавать им одежду, а потом принесли хлеба, кипятку и папирос. Тогда радостям не было конца; все спешили благодарить своих освободителей, и, в первую очередь, т. Раскольникова, высказывали желание идти в ряды Красной армии и защищать Советскую власть от чехословаков и белогвардейцев. Но, видя их изнурённое состояние, им предложено было отдохнуть.

Снабжение продовольствием взял на себя Ревком, и в продолжении полумесяца в столовых можно было видеть вырванных из когтей хищников 418 человек…»

Некоторую дополнительную (и скорее затемняющую, нежели проясняющую) информацию об этом не до конца ясном событии даёт в небольшом нижеследующем тексте А. В. Галанов, который в период описываемых событий находился в должности Военного комиссара города Сарапула, и, следует полагать, в силу своего служебного положения был хорошо осведомлён в деталях, излагаемых им в своих воспоминаниях.

«На одном из заседаний Сарапульского Ревкома, — пишет он, — было получено извещение, что флотилия в несколько миноносок под непосредственным руководством т. Раскольникова с реки Волги направилась по реке Каме до Сарапула. Конечно, ожидать долго не пришлось, и 16 октября, действительно, к Сарапулу подошли несколько миноносок и буксирный пароход, который вёл на буксире аэростат, служивший для наблюдения за неприятелем.

В тот же день Раскольников, его жена Вера Николаевна и её мать, прибыв в Ревком, нас информировали, как флотилии пришлось пробираться от Казани до Сарапула. Конечно, много раз приходилось выдерживать бои, т. к. по Закамью повсюду находились Белые войска, а в особенности в Камбарке. Но, тем не менее, они без потерь прибыли в город Сарапул.

(Здесь „Вера Николаевна“ всей правды, похоже, не рассказывает, по-видимому, не желая огорчать сарапульцев. Засекречивание сведений о собственных поражениях и потерях является обычной практикой войск во все времена. А мемуарист, видимо, даже к 1922 году не имел возможности узнать реальную историю флотилии; в действительности, она понесла ощутимые потери, потеряв несколько судов на своём пути от Казани до Сарапула. — А. В. Коробейников.)

На этом заседании выяснилось, что когда отступали Белые войска, то они баржу с арестованными взяли с собой, и по сведениям она находится в Гольянах. Зная, что она заполнена пленниками, т. Раскольников здесь же заявил, что приложит все усилия к тому, чтобы эту баржу увести…»

Изучавший уже в наши дни эту историю Алексей Коробейников замечает, что в соответствии с общепринятой в историографии версией событий жизни Фёдора Раскольникова женой и соратником командующего Волжским флотом была «валькирия революции», комиссар политотдела и флаг-секретарь флотилии Лариса Михайловна Рейснер. А вот «Вера Николаевна» в источниках, доселе находящихся в научном обороте, никогда ранее не упоминалась и, по-видимому, оставалась всё это время в густой тени событий Раскольникова. Таким образом получается, что член Сарапульского ревкома военный комиссар

А. В. Галанов говорит в своих мемуарах о какой-то пока не установленной другими историками женщине, по-видимому — первой жене Фёдора Фёдоровича.

Как замечает Коробейников, судя по всему, эти «жена Раскольникова Вера Николаевна и её мать» пришли к военным не чаю попить — похоже, они имели доступ на заседания чрезвычайного властного органа, в котором обсуждаются детали предстоящих военных операций, содержащие военную тайну. Значит, доступ туда они имели не иначе, как в силу своего служебного положения, занимаемого ими в штабе или политотделе флотилии, либо же (а скорее всего, так оно и было) благодаря своим родственным связям с Раскольниковым. Не исключено, что ещё в тысяча девятьсот шестнадцатом или пятнадцатом году, а может быть и раньше, Фёдор женился на приглянувшейся ему однажды некой девице Вере Николаевне, которая вскоре после их бракосочетания надолго выпала из поля его зрения, потому что он всё это время то плавал по морям на крейсере «Орёл», то сидел в тюрьме Керенского, то воевал с белогвардейцами, то расстреливал в Чёрном море русские корабли. А в те дни, когда Вера Николаевна с матерью наконец-то приехали вслед за Фёдором в Сарапул, рядом с ним уже была завладевшая его сердцем Лариса Михайловна Рейснер, любовная связь с которой уже вовсю разгорелась между ними в пламени гражданской войны, когда каждый день, прожитый ими вместе на этом пожарище человеческих судеб, мог бы считаться по своей драматической насыщенности воистину длинным годом. Их уже называли тогда все «мятежной четой», и они находились в самом авангарде пролетарской революции, защищая её своими отчаянными жизнями.

По различным сведениям, Фёдор впервые увидел Ларису ещё в 1917 году, но тогда у неё был бурный роман с поэтом Николаем Гумилёвым, из-за чего она Раскольникова «не заметила». По другой информации, она с Фёдором случайно познакомилась то ли в Смольном институте после октябрьских событий, то ли в воинском эшелоне, следовавшем из Петербурга в Москву, когда она сама напросилась к нему на ночлег в купе. Но есть ещё версия, по которой Лариса познакомилась с мичманом-революционером непосредственно в клокочущей купели Восточного фронта, на царской яхте «Межень» в Свияжске, и уже там она согласилась сделаться его супругой.

Но даже будучи его официальной женой, Лариса не отвергала возможностей своих мимолётных романов с другими интересующими её мужчинами — такими, например, как Лев Троцкий, от которого она хотела родить ребёнка; прозаик-маринист и любитель джаза Сергей Колбасьев; авантюрист и анархист Яков Блюмкин или же афганский принц Амманулы, любовный роман с которым стал известен всему миру и поставил в неловкое положение её мужа Раскольникова, бывшего тогда советским посланником в Афганистане. Главным требованием при заключении брачного союза между ними было гарантирование каждому из них свободы личных отношений, на что Фёдор вынужден был нехотя согласиться, боясь в случае неприятия этого условия потерять свою любимую.

Музей в Свияжске. Троцкий и Рейснер

Считается, что они были женаты с 1918 по 1923 год, а неизвестная никому «Вера Николаевна» в том же 1918 году молчаливо отступила в сторону, уступая своего Фёдора Фёдоровича его новой жене…

В начале осени 1918 года Фёдор Раскольников так писал об участии Волжской военной флотилии, которой он тогда командовал, в освобождении Волги и Камы от белогвардейцев и чехов: «10-го сентября она принимала непосредственное участие во взятии Казани, а затем, с ежедневными боями преследуя белогвардейскую флотилию, совершила поход по Каме, причём ей удалось загнать неприятельские суда в реку Белую и заставить их укрыться в Уфе. Освобождение Камы от белогвардейских банд удалось довести выше Сарапула до Гальян, где нас застал начавшийся ледоход, ввиду чего Красной Волжской флотилии пришлось срочно идти на зимовку в Нижний Новгород. После окончания кампании я вернулся в Москву, где в качестве члена Реввоенсовета республики принимал участие в его заседаниях и вместе с покойным Василием Михайловичем Альтфатером руководил морским комиссариатом».

В Реввоенсовете Раскольников отвечал за морские вопросы, являясь на тот момент главным начальствующим лицом в военно-морском флоте страны. Себя он не без гордости именовал в это время «красным лордом», намекая тем самым, что он, вчерашний недоучившийся мичман, вознёсся ныне до вершин власти лордов британского Адмиралтейства.

Жена поэта Осипа Мандельштама Надежда, несколько раз навещавшая в Москве «мятежную чету», рассказывала, что Раскольников с Ларисой и в голодной столице жили по-настоящему роскошно — у них были «особняк, слуги, великолепно сервированный стол».

При всём при том, надо признать, что отношение к деятельности Фёдора Фёдоровича на флотской службе со стороны некоторых морских офицеров и рядовых моряков было очень неоднозначным, одни из них считали его «своим парнем» и героем, другие же — откровенным авантюристом и даже убийцей. Хотя многие понимают, что совершать такие революции, как в России, в белых перчатках невозможно, кровь в таких случаях льётся всегда. Революция сама по себе жестока, а расправы над офицерами — обычные для той поры, самосуды одичавшей толпы. И когда Раскольникова назначили командующим флотилией, Ленин писал командарму Вацетису, что это удивительно удачное назначение. Классовая ненависть бушевала, надо было объединить матросов с офицерами. Фёдора Раскольникова любили моряки, импульсивный, жаждущий немедленных действий, он умел повести людей за собой, никогда не кричал, не тыкал, в самых напряжённых ситуациях не повышал голоса. Он был своим также и для многих офицеров, не боясь вступаться за них и устраняя ретивых политработников.

Что же касается командования Раскольникова Волжской флотилией, то, судя по высказываниям ряда других офицеров, никакого выдающегося участия в этом он не проявил, и единственное, что было удачно проведено под его началом — это упомянутое выше и отмеченное в указе о награждении орденом похищение баржи с пленными красноармейцами у белых под Сарапулом. Этот случай, не имеющий прямого отношения к боевой деятельности флотилии, был разрекламирован на всю страну, как необычайная по смелости и дерзости операция. Говорят, чтобы увеличить эффект пиара, Раскольников сам писал статьи о себе, без всякого стеснения прославляя в них собственный героизм. На самом же деле ничего героического в этом событии не было, баржу с арестованными охраняли всего несколько старых солдат, которые без всякого сопротивления сами подали буксирные концы на пароход Раскольникова.

Будучи неплохим журналистом, Раскольников прекрасно понимал значение газетного слова и умело этим пользовался. Пленение баржи было возведено им и Троцким в ранг блестящей оперативной операции. Хотя кто-то утверждает, что на деле Фёдор занимался не столько руководством своей флотилией, а сколько совсем другими делами. Мол, будучи верным слугой Троцкого, он сочинял в это время приказ о провозглашении красного террора на Восточном фронте, в котором заявлял: «Каждый по справедливости получает то, что он заслужил своей ролью в революции и контрреволюции».

Что стояло за словами «красный террор» объяснять не надо: это массовые расстрелы пленных и заложников из числа представителей чуждых классов, а также знаменитые жуткие децимации Троцкого и многое другое. Нравится это кому-то или нет, а непосредственное отношение ко всему этому имел и Раскольников. Ведь недаром его жена Лариса с гордостью говорила о тех днях на Волге, что «мы расстреливали красноармейцев, как собак…» Но, может быть, это была только бравада, а подлинную правду о своём участии в войне она воплотила в прозе.

Друг и соратник Фёдора Раскольникова, бесстрашный боец партии, неутомимая Лариса Рейснер прекрасно рассказала об этих краях и той далёкой боевой осени в своих фронтовых очерках-былях. Несколько лет трудной и горячей жизни они были друг с другом рядом. Она прошла с Волжской флотилией весь её боевой путь. Была не только летописцем героических дел, но и активным участником боевых событий на Волге и Каме. Вместе с моряками она делила радость общих побед и горечь утрат. Её пламенные речи агитатора звучали в корабельных кубриках, в солдатских окопах, в крестьянских хатах освобождённых от белогвардейцев деревень. Она ходила в разведку по тылам врага. Несла правду о революции в занятые противником сёла и города. Она была по духу и по сердцу боевым комиссаром. И, может быть, верен рассказ о том, что прообразом женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского была неустрашимая Лариса Рейснер…

6-го ноября, в связи с приближением начала ледохода, все корабли были отведены Раскольниковым на зимовку в Нижний Новгород, после чего он доложил Ленину и Реввоенсовету Республики, что Волжская флотилия, очистившая от противника Волгу и Каму, приведена в Нижний Новгород на зимовку. В тот же день его отозвали в Москву.

Тем временем Балтийский флот, собранный к концу 1918 года в Кронштадте и Петрограде, стремительно деградировал, превращаясь в ржавую груду железа из-за нехватки умелых начальников, команд и угля. Впоследствии Раскольников дал ему свою уничижительную характеристику: «Полгода никаких плаваний и работ не проводилось. К ничтожным остаткам обученных матросов добавились совершенно неопытные в морском деле люди, нанявшиеся служить часто ради того, чтобы куда-то пристроиться».

Сломить «балтийское неподчинение» Троцкий и задумал, назначив туда Раскольникова, чтобы тот «почистил конюшни». Поэтому поводом для приезда Раскольникова в Кронштадт и явилась очередная перетряска руководства Балтийским флотом, затеянная в конце 1918 года Троцким. Председатель реввоенсовета в очередной раз избавлялся от инакомыслящих, приводя к рычагам военной власти только своих приверженцев.

Почти одновременно Раскольников получает и самый большой политический пост в РККф — председателя бюро морских комиссаров, а заодно дополнительно и ещё две должности — члена РВС Балтики и помощника командующего 7-й армией по морской части.

В декабре 1918 года Раскольников по приказу Троцкого пытался организовать дерзкий морской набег на город Ревель (нынешний Таллинн), где в то время стояли английские суда. Как член Реввоенсовета Республики, он был поставлен во главе отряда особого назначения. В кабинете начальника морских сил Балтийского моря состоялось заседание, на котором был разработан конкретный план действий. По техническому состоянию кораблей, находившихся в зимнем ремонте, командование Балтфлота смогло выделить для операции только небольшие силы — линейный корабль «Андрей Первозванный», крейсер «Олег» и три миноносца — «Спартак», «Автроил» и «Азард», которые поступили в распоряжение Раскольникова. При этом Раскольников, как никто другой, знал, что Балтфлот был далеко не в том состоянии, чтобы можно было принимать участие в боях, но ослушаться приказа тогда было невозможно…

Когда «Спартак» вышел на траверз острова Вульф, для того, чтобы выяснить, сколько кораблей находится в Ревельской гавани, пришлось пройти мимо этого острова и обнаружить, нет ли на нём батарей. Для этого «Спартак» открыл по Вульфу огонь из стомиллиметровых орудий, но этот вызов остался безответным. Это придало участникам рейда большую смелость, и корабль уверенно продолжил свою разведку.

«Но, — как писал в своём очерке Раскольников, — едва поравнялись с траверзом Ревельской бухты, как в глубине гавани показался дымок, затем другой, третий, четвёртый, пятый. Мы развернулись на 180 градусов и, взяв курс на ост, полным ходом направились в сторону Кронштадта. Но пять зловещих дымков приближались к нам с большой быстротой. Вскоре показались резкие очертания военных кораблей. На наших глазах они сказочно вырастали, дистанция между нами стремительно сокращалась.

Мы без труда определили, что нас преследуют пять английских лёгких крейсеров, вооружённых 6-дюймовой артиллерией и обладающих скоростью хода, превышающей 30 узлов. Послали радио „Олегу“ с призывом о помощи. Но англичане уже сблизились с нами до пределов орудийного выстрела и первыми открыли огонь. Мы отвечали залпами из всех орудий, за исключением носового, у которого предельный угол поворота не позволял стрелять по настигавшим нас английским кораблям…

Вдруг случайный, шальной снаряд, низко пролетев над мостиком, шлёпнулся в воду вблизи от нашего борта. Он слегка контузил Струйского и сильным давлением воздуха скомкал, разорвал и привёл в негодность карту, по которой велась прокладка. Это временно дезорганизовало штурманскую часть. Рулевой, стоявший у штурвального колеса, начал непрестанно оборачиваться назад, следя, где ложатся неприятельские снаряды.

Раздался оглушительный треск, и наш миноносец резко подбросило кверху. Он завибрировал и внезапно остановился. Мы наскочили на подводную каменную гряду. Все лопасти винтов отлетели к чёрту.

Позади нас торчала высокая веха, обозначавшая опасное место.

— Да ведь это же известная банка Девельсей, я её отлично знаю. Она имеется на любой карте. Какая безумная обида! — с горечью восклицал Струйский.

Осознав полную безвыходность нашего положения, я послал „Олегу“ радиограмму с приказанием возвращаться в Кронштадт.

Английские матросы рассказывали потом, что адмирал, находившийся на головном корабле, уже поднял сигнал к отступлению: отогнав наш миноносец от Ревеля, он считал свою миссию законченной. Но при виде нашей аварии английские суда опять пошли на сближение. Ни на минуту не прекращая огня, они не сделали ни одного попадания, хотя расстреливали нас почти в упор. Сидя на подводных камнях, наш миноносец продолжал отстреливаться из кормового орудия. Но никакого вреда неприятельскому флоту тоже не причинил.

Заметив наше беспомощное положение, английская эскадра решила захватить миноносец „живьём“. Я предложил открыть кингстоны, но это приказание не было выполнено. Инженер-механик Нейман ответил, что кингстоны не действуют.

Вскоре английские крейсера окружили нас и спустили на воду шлюпки.

Военморы из команды „Спартака“ увели меня в кубрик и переодели в матросский бушлат и стёганую ватную куртку. Они заявили, что ни в коем случае не выдадут меня, и тут же, впопыхах, сунули мне в руки первый попавшийся паспорт военного моряка, оставшегося на берегу. Я превратился в эстонца, уроженца феллинского уезда. При моём незнании эстонского языка это было как нельзя более неудачно, но в тот момент некогда было думать. Кок миноносца — товарищ Жуковский — взял на хранение мои часы.

Не успели мы оглянуться, как на борту нашего миноносца появились английские матросы. С проворством диких кошек они устремились в каюты, кубрики и другие жилые помещения и самым наглым, циничным образом на глазах у нас принялись грабить всё, что попадалось под руку. Затем стали перевозить нас на свой миноносец.

На следующее утро миноносец „Wakeful“ („Бдительный“), ставший для нас плавучей тюрьмой, снялся с якоря и отправился в поход. Прильнув к иллюминатору, я тщетно старался определить направление корабля…»

На рассвете 28 декабря российских матросов вызвали наверх. Раскольникова поставили во фронт — на левом фланге спартаковской команды. И в этот момент на шканцах появилась группа белогвардейских офицеров, среди которых Фёдор тотчас узнал высокую, долговязую фигуру его бывшего товарища по выпуску из гардемаринских классов — мичмана Оскара феста, который принадлежал к прибалтийским немецким дворянам. Вместе с другими белогвардейски настроенными офицерами он остался в Ревеле. На английском корабле фест был единственным одетым в штатское платье…

«Остановившись против нас у правого борта корабля, — пишет в своих воспоминаниях Фёдор Фёдорович, — фест медленно провёл взглядом вдоль всего фронта, и его широко раскрытые голубые глаза буквально застыли на мне. Обычный для него румянец с ещё большей силой залил продолговатое лошадиное лицо. Он сказал что-то своим белогвардейским спутникам, и меня тотчас изолировали от всей команды, раздели донага, подвергли детальному обыску.

В каюту, где проводилась эта унизительная процедура, буквально ворвался какой-то белогвардеец в форме морского офицера, взглянул на меня и, захлебываясь от радостного волнения, громко воскликнул: „Не is the very man“ („Это тот самый человек“). Очевидно, он знал меня в лицо. Увидев теперь на мне матросский бушлат, скромное бельё и порванные носки, издевательски произнёс:

— Как ты одет! А ещё морской министр!..»

…Спустя некоторое время Раскольников был перевезён в Шотландию, а оттуда поездом доставлен в Англию. На какой-то промежуточной станции один из матросов купил свежий номер газеты, прочитав которую, Фёдор не смог удержаться от смеха. Заметка была озаглавлена: «Мы захватили в плен первого лорда большевистского адмиралтейства!» Сочетание таких противоположных понятий, как «лорд» и «большевизм», было очень неожиданным. Но, как видно, английская буржуазная газета не могла перевести иначе звание члена Реввоенсовета Республики на понятный для своих читателей язык.

А между тем, в январе 1919 года Раскольникова привезли в Лондон…

…В начале февраля в Совнарком неожиданно поступила телеграмма из Англии от самого Фёдора Раскольникова, в которой сообщалось, что он захвачен англичанами и содержится как заложник вместе с комиссаром эсминца «Автроил» Нынюком. С этого времени Л. Д. Троцкий и Лариса Рейснер начали принимать активные шаги по освобождению Фёдора из плена.

Проведя пять месяцев в Брикстонской тюрьме, он успел за это время прилично выучить английский язык по Евангелию и англо-французскому словарю, а также познакомиться с самим Лондоном. В мае он и находившийся с ним Нынюк были переведены в отель недалеко от Британского музея. В посольство Дании на имя Раскольникова из Москвы пришли деньги. Датская комиссия Красного Креста, наверное, была единственным иностранным представительством, находившимся тогда в Москве. Пленные приобрели себе приличные костюмы, Раскольников купил ещё мягкую фетровую шляпу. За 12 дней они успели познакомиться с Лондоном и Британским музеем, который произвёл на Фёдора грандиозное впечатление богатством археологических и художественных коллекций. В «Ковент-Гардене» они слушали оперу «Тоска» в исполнении первоклассных итальянских певцов, а также побывали в Зоологическом саду.

На английском миноносце, ещё раз пройдя мимо Ревеля, пленные прибыли в Гельсингфорс. До Белоострова им предоставили вагон третьего класса. Сопровождавшие их представители английского консульства и уполномоченный датского Красного Креста возмутились таким отношением финского офицера, который не скрывал вражды и надменности по отношению к русским, и потребовали перевести их в мягкий вагон.

«Была ясная солнечная погода, когда под конвоем финских солдат, в сопровождении англичанина и датчанина, с чемоданом в руках мы проходили путь от финской пограничной станции к Белоострову, — писал позже Фёдор Раскольников. — Вот, наконец, показался Белоостровский вокзал с огромным красным плакатом, обращённым в сторону Финляндии: „Смерть палачу Маннергейму!“, — и впереди обрисовался небольшой деревянный мостик с перилами через реку Сестру. На советской стороне я увидел развевающиеся по ветру ленточки красных моряков. Медные трубы оркестра ярко блестели на солнце. Коренастый финский офицер, руководивший церемонией обмена, вышел на середину моста. Советский шлагбаум тоже приподнялся, и оттуда один за другим стали переходить в Финляндию английские офицеры. Первым прошёл майор Гольдсмит, офицер королевской крови, глава английской кавказской миссии, арестованный во Владикавказе. Он с любопытством разглядывал меня, по-военному взял под козырёк. Я приподнял над головой фетровую шляпу и слегка поклонился. Когда восемь или девять английских офицеров перешли границу, наши моряки запротестовали. Они потребовали, чтобы я был немедленно переведён на советскую территорию. Но финны упрямились. Они тоже не доверяли нашим. Было решено поставить меня на середину моста, с тем что, когда от нас уйдет последним англичанин, я окончательно перейду границу. Едва я вступил на мост, как наш оркестр громко и торжественно заиграл „Интернационал“, финские офицеры, застигнутые врасплох, растерялись и не знали, что им делать. На счастье, их выручили из беды англичане. Те, словно по команде, все, как один, взяли под козырёк. Безмерная радость охватила меня, когда после пяти месяцев плена я снова вернулся в Социалистическое Отечество. Я поблагодарил моряков за встречу. На вокзале наши пограничные красноармейцы попросили меня поделиться своими впечатлениями, и я с площадки вагона произнёс небольшую речь о международном положении…»

Два года назад Фёдор Фёдорович встречал здесь возвращавшегося из эмиграции в Россию Владимира Ильича Ленина. А теперь на той же самой станции Белоостров он сам, возвращаясь из пятимесячного английского плена, был обменян на семнадцать британских офицеров, находившихся в то время в плену в российской тюрьме. Двадцать пятого мая Лариса Рейснер отправила по этому поводу юзограмму товарищу Зофу: «Сегодня выезжаю в Петроград, везу англичан на обмен Раскольникова, приготовьте помещение для английской миссии — 17 человек, желательно изолированное для всех мер предосторожности, и помещение для охранного отряда 20 человек».

И сегодня этот обмен состоялся.

Было это 27 мая 1919 года, и активное усилие в его освобождении из английского заточения принимали его жена Лариса Михайловна Рейснер и Лев Давидович Троцкий. Но окончательное слово было, как всегда, за товарищем Лениным, и он предложит англичанам обменять Раскольникова на пленных морских офицеров — великий вождь уважал жизни своих верных соратников. И Фёдор, и Лариса пройдут школу свирепой жестокости презрения к человеческой жизни, когда своих же красноармейцев, струсивших или просто растерявшихся, они (или при них по их приказу) расстреливали безжалостно, «как собак резанных», опричники товарища Троцкого в кожанках. Но вместе с тем, они были не чужды и любви, долетело ведь одно письмо из Брикстонской тюрьмы от Раскольникова до Ларисы, это было ещё 22 января: «Дорогая моя, любимейшая Ларисочка! Шлю тебе жаркий привет из далёкого пасмурного Лондона…» Хотя нахождение в те годы в Лондоне, даже в такой тюрьме, как Брикстонская, было отнюдь не отдыхом…

А после возвращения Фёдора Раскольникова из плена в Россию он оказался окружённым густым ореолом романтической славы. Сергей Есенин не скрывал своего удовольствия от встречи с ним и от того, что «сам» Раскольников восхищается его стихами и взял его книгу с собой на фронт, вспоминал друг поэта — Рюрик Ивнев. Именно он и рассказал в своём очерке вскоре после возвращения Раскольникова из Англии о его знакомстве в Москве с поэтом Сергеем Есениным:

Гостиница «Люкс» на Тверской отведена для приезжих ответственных работников, но в виде исключения в неё временно поселили руководящих деятелей Москвы, которым жилу-правление не подыскало подходящей квартиры.

Около восьми вечера мы подошли к одному из номеров четвёртого этажа. Постучали. Ответа не последовало.

— Раз он хотел меня видеть, — сердито произнёс Сергей, — надо было прийти днём.

— Но он приглашал вечером, — ответил я. — Назначил, когда? В восемь часов.

— Мало ли что! Времени у него не хватает. Пришли бы днём, было бы лучше.

— Серёжа, ты рассуждаешь, как ребёнок!

— А ты — как чиновник! — огрызнулся Есенин.

— Довольно дурить. Постучим ещё раз.

Со свойственной деликатностью стучу в дверь. Ответа нет.

— Разве так стучат! — воскликнул Сергей.

— Иначе не умею! — я рассердился. — Не нравится, стучи сам.

— Если я начну стучать — дверь треснет, — улыбнулся Есенин. — Ты мне скажи, как было дело? Он действительно хотел меня видеть?

— Я уже десять раз говорю об этом: встретился он мне сегодня утром на Тверской и спрашивает: «Правда, что вы близко знаете Есенина?» Я отвечаю: «Это мой друг». Он обрадовался, улыбнулся и сказал: «В таком случае у меня к вам большая просьба. Познакомьте меня с ним. Я так люблю его стихи. Хочется посмотреть, каков он. Приходите сегодня вечером часов восемь вместе с ним… А ты хочешь, чтобы я привёл тебя в три часа и сказал: „Здравствуйте, мы пришли к вам обедать“, — так, что ли?

Есенин засмеялся.

— Ну ладно, тогда постучу я. — И забарабанил так, что через минуты две дверь приоткрылась и показалась голова Фёдора Фёдоровича Раскольникова. Увидев меня, он догадался, что рядом Есенин, и широко распахнул дверь.

Сергей Есенин

— Простите меня, грешного. Задремал, а потом и заснул крепким сном.

— А вот Серёжа так громко стукнул в дверь, что вы проснулись. Знакомьтесь: это и есть тот знаменитый поэт, которого вы любите и которого просили представить перед очи свои.

Раскольников обнял Сергея.

— Так вот вы какой! Я вас таким и представлял. Именно таким. Разве чуть-чуть повыше.

— Какой уж есть, не обессудьте, — шутливо проокал Есенин.

— Ну располагайтесь в моих апартаментах. Других нет. С трудом нашёл эту комнату. А вот и дары природы, которыми я в данный момент располагаю. — Он указал на яблоки. — Что касается напитков, то могу предложить абрикосовый сок.

Раскольников, недавно „выпущенный“ из Англии, <…> был в ореоле романтической славы. Воодушевлённый и целеустремлённый революционер, он держался просто и естественно, очаровывал не только умом, но и обаятельной внешностью. С дружелюбием и доброжелательным любопытством всматривался в улыбающееся лицо Сергея, который не мог скрыть удовольствия, что „сам“ Раскольников заинтересован им и восхищается его стихами. Мне было понятно, что они так быстро нашли общий язык. Не было и тени стеснения, какое бывает при первом знакомстве. Через несколько минут все говорили, будто давно знали друг друга.

Раскольников попросил Есенина прочесть новые стихи. Сергей не отказывался. Он поднялся с кресла, прошёлся по комнате, чуть не задев ломберный столик, улыбнулся, отошёл от него подальше и начал читать:

Свищет ветер под крутым забором, Прячется в траву. Знаю я, что пьяницей и вором Век свой проживу. Тонет день за красными холмами, Кличет на межу. Не один я в этом свете шляюсь, Не один брожу. Размахнулось поле русских пашен, То трава, то снег. Всё равно, литвин я иль чувашин, Крест мой как у всех. Верю я, как ликам чудотворным, В мой потайный час. Он придёт бродягой подзаборным, Нерушимый Спас. Но, быть может, в синих клочьях дыма Тайноводных рек Я пройду с улыбкой пьяной мимо, Не узнав навек. Не блеснёт слеза в моих ресницах, Не вспугнет мечту. Только радость синей голубицей Канет в темноту. И опять, как раньше, с дикой злостью Запоёт тоска… Пусть хоть ветер на моём погосте Пляшет трепака.

Фёдор Фёдорович слушал внимательно. На его выразительном лице отражалось ничем не скрываемое восхищение. Стихи были прекрасны.

— Рюрик, может быть, и вы что-нибудь прочитаете?

— Давай, давай, не ломайся! — Есенин захлопал в ладоши.

Я начал читать:

Найду ли счастье в этом мире тленном Средь пестроты наречий и одежд? Во мне тоска невинно убиенных И неосуществившихся надежд! Во мне живёт душа вселенских предков, И пламя их горит в моей крови. Я в этом мире видимая ветка Невидимого дерева любви. Вот почему при каждом крике боли Душа моя пылает, как в огне, Вот почему нет самой горькой доли, Не отражённой тотчас же во мне.

— Молодец! — Есенин обнял меня.

Раскольников пожал мне руку. Мы начали пить абрикосовый сок. Раздался стук в дверь. В комнату вошёл молодой человек, словно сошедший с революционного плаката.

— А, Щетинин! — воскликнул радостно Раскольников. — Заходи, заходи, боец! Знаю, что от абрикосового сока тебя бросит в жар, но ничего другого не нашлось. Знакомься — поэты Сергей Есенин и Рюрик Ивнев. А это — фронтовой товарищ, неугомонный Санька Щетинин — гроза контрреволюционеров и бандитов, да и сам в душе бандит, — засмеялся Раскольников. — Только бандит в хорошем смысле слова.

— Ну, Федя, ты скажешь, — добродушно улыбнулся пришедший, и мягкая улыбка на суровом лице показалась ласточкой, опустившейся на острую скалу.

Щетинин подошёл к столу, взял бутылку с остатками абрикосового сока и вылил в полосатую чашку. Затем медленно опустил руку в карман шаровар, извлёк бутыль водки и произнёс: — Вот это дело! Это по-нашему, по-деревенски, широко и вольготно. В городе всё шиворот-навыворот. Придумали дамские пальчики, соки-моки…

Я поёжился. Мне показалось, что сейчас начнётся попойка, а у меня врождённое отвращение к алкоголю. Но вопреки опасению всё получилось иначе. Начало было угрожающим, но Щетинин приготовил стол, деловито и аккуратно подобрал из разнокалиберной посуды всё необходимое. Я был изумлён: пиршество ограничилось тем, что Раскольников осушил четверть стакана с гримасой, которую никак нельзя назвать поощрительной. Есенин выпил без особого энтузиазма полстакана, виновник торжества — один стакан с удовольствием, но без бахвальства и понукания других следовать его примеру. Закусывали двумя огурцами, извлеченными из необъятных карманов щетининских шаровар, и куском сыра. Хлеба не оказалось, да он и не понадобился. Но формальности были соблюдены, и теперь каждый из присутствующих, если бы походил на многих других, имел бы полное основание сказать на следующий день: „Вчера мы здорово тяпнули!“

Нас вновь попросили прочесть стихи. Щетинин добродушно признался, что ни черта в них не понимает.

— Вот песни — это другое дело. Орёшь и сам не знаешь, что орёшь, но получается весело, а когда что-нибудь революционное, аж в груди замирает.

— Но всё-таки, — приставал к нему Есенин, — что-нибудь ты понимаешь, не деревянный. Что за поклёп на себя возводишь?

Щетинин отшучивался.

— Ну, пусть поклёп. Разорви меня бомба, если вру! Слова-то я понимаю и смысл, кажется, но вот хорошие стихи или плохие, не знаю. Абрикосовый сок от водки отличу сразу, а хороший стих от плохого — не могу. Да и не моё это дело. Куда мне со своим рылом соваться в калашный ряд!

— Ну, запел, — засмеялся Есенин, — тебя бы с Клюевым познакомить — тоже клянётся: я, дескать, стихов читать не умею, не то что писать.

— Да вы артист, Серёжа! — воскликнул Раскольников. — Точная копия Клюева. Я слышал недавно его в „Красном петухе“.

— Как, — удивился я, — успели и там побывать?

— Каменева затащила, — улыбнулся Раскольников. — Это её детище.

— Знаю, знаю, там бывал и теперь захожу. Но откровенно: наряду с интересным там много карикатурного.

— Не в бровь, а в глаз, — засмеялся Раскольников. — Я оттуда едва нога унёс. Вышла какая-то громадная поэтесса…

— Это Майская…

— Фамилию не расслышал. Но плела такую чушь про искусство, что даже его поборникам стало тошно.

— Она! Она! Конечно Майская!

— Я говорю, что ничего не понимаю в стихах, а как послушал вас, вижу, что и вы ни черта не понимаете, раз считаете друг друга карикатурными.

— Это ты перебрал, — сказал Раскольников. — Мы считаем карикатурными не всех, а тех, кто действительно является таковым.

— Ну, значит, я вообще ничего не понимаю, — сдался с добродушной улыбкой Щетинин. — Искусство — старое, новое — для меня высокая материя. Давайте выпьем! — добавил он. — Однако не сделал ни малейшего движения в сторону принесённой бутылки.

— Жаль, что вы вылили абрикосовый сок, — с напускным огорчением произнёс я, обращаясь к Щетинину, — я бы с удовольствие выпил сейчас.

— Сок можно заменить чаем, — улыбнулся Раскольников.

— Нет-нет, не будем отнимать у вас столько времени, да и нельзя долго засиживаться. Утром я должен отнести в „Известия“ стихотворение. А оно ещё того… не допеклось, — сказал Есенин.

— Серёжа, ты возводишь на себя поклёп, — улыбнулся я.

— Нет, серьезно, — ответил Есенин. В глазах его светились искорки смеха. — Понимаешь, как получилось: я даже не успел написать, как зашёл заместитель редактора. „Прочти, говорит, да прочти!“ Я и прочёл. А он: „Принеси к нам, да поскорей. Больно к моменту!“

— Отпускаю с условием, — сказал Раскольников, — что вы будете заходить ко мне часто. Чем чаще, тем лучше. Ведь я здесь временный гость. Скоро меня направят по назначению. И стихи приносите. И книжечку, если она сохранилась. Хоть одну раздобудьте, чтобы я взял её на фронт».

И сказанные им слова оказались пророческими — Раскольникова и правда уже ждало направление. Но так всё равно успела завязаться эта прерывающаяся, пунктирная дружба между великим русским поэтом и легендарным революционером, флотоводцем, дипломатом и писателем, жизнь которого была похожа на кем-то придуманную, авантюрную, непостижимую историю…

* * *

Через две недели после возвращения в Советскую Республику Раскольников был назначен командующим Волжско-Каспийской флотилией. Это было довольно тяжёлое для неё время, так как было нужно срочно восстанавливать корабли и освобождать порты и акваторию от врагов.

Фёдор Фёдорович не постеснялся дать ход чувству семейственности и тут же назначил своего тестя начальником политотдела, а культурно-просветительный отдел вручил своей жене Ларисе. И это назначение явилось для неё самым настоящим звёздным часом. Нарядившись в кожаную куртку и взяв в руки парабеллум, Рейснер быстро превратилась в глазах моряков в символ революции. Она участвовала в боях, поражая мужчин своей неутомимостью, выдержкой и бесстрашием. Она, как все, страдала от голода и вшей, заболела лихорадкой, от которой мучилась до самой смерти.

Вместе с флотилией Лариса Рейснер прошла с боями от Казани до персидской границы. Однажды она даже попала в плен к белякам, но благодаря красоте и своим не очень строгим моральным принципам, с успехом выбралась из него…

Волга тогда была перерезана неприятелем сразу в нескольких местах и, по образному выражению одного из участников событий, она «превратилась прямо в слоёный пирог». Неспокойно было также и в самой Астрахани, где размещалась главная база флотилии. В мае войска Деникина вышли к Царицыну и на дальние подступы к Астрахани. С другой же стороны — на город нацелилась отдельная Уральская армия, а с Каспия угрожали ей корабли вражеского флота.

Ленин был очень обеспокоен положением дел в Астраханском крае, и командированному туда чрезвычайному уполномоченному Совета Труда и Обороны А. И. Рыкову сообщал:

«На днях Раскольников и специальная комиссия выедет в Астрахань для обследования позорно-трусливого или преступного бездействия и поведения. Абсолютно все меры, чтобы не сдать Астрахань, должны быть приняты».

Командующему Морскими Силами Республики Е. А. Беренсу прибывший в Астрахань Раскольников докладывал: «Принял флотилию в расстроенном состоянии… Принимаются все меры для приведения всей флотилии в состояние боевой готовности».

Реорганизация наличных сил была проведена им в кратчайшие сроки. По предложению Раскольникова все корабли, действовавшие на Волге и Каспии, приказом Реввоенсовета Республики были объединены в составе образованной Волжско-Каспийской военной флотилии, в которую в августе входило 122 боевых судна. Слаженные действия всех сил флотилии, умелое руководство Раскольникова, героизм моряков помогли 11-й армии удержать охваченную эпидемией, испытывающую резкую нехватку продовольствия, медикаментов, боеприпасов, горящую от воздушных бомбежек Астрахань. В эти трудные месяцы непрерывных сражений родилась и окрепла дружба Раскольникова с Сергеем Мироновичем Кировым, возглавлявшим оборону города. Фёдор участвовал в боях под Царицыном, Чёрным Яром и в обороне Астрахани, а после взятия Баку и провозглашения советской власти в Азербайджане он был назначен командующим морскими силами Каспийского моря, а затем командующим Азербайджанским флотом.

Всё побережье Каспия, вплоть до границы с Персией, было освобождено от белогвардейцев и интервентов, и только на южном, персидском берегу всё ещё находились английские войска — сильный гарнизон был в Реште, около двух тысяч солдат и офицеров с артиллерией, бронеавтомобилями и авиацией располагались в Энзели, в порту которого базировался военный флот белогвардейцев и находились корабли, уведённые белогвардейцами Деникина из русских портов, а в береговых складах лежало имущество, вывезенное из Петровска и Баку.

1 мая 1920 года в Баку пришли корабли Волжско-Каспийской военной флотилии во главе с Фёдором Раскольниковым, и 9 мая правительство Советского Азербайджана избрало его командующим Красным флотом Советского Азербайджана.

Чтобы покончить с разбойничьим шастаньем англичан по Каспию, советское командование поручило флоту нанести удар по базе интервентов Энзели, захватить белогвардейский флот, а также имущество, увезённое деникинцами и англичанами из Петровска и Баку.

Командующий Морскими Силами Советской России

В. А. Немитц послал Раскольникову директиву-извещение о необходимости захвата персидского порта Энзели:

«Очищение Каспия от белогвардейского флота должно быть выполнено во что бы то ни стало. Так как для достижения этой цели потребуется десант на персидской территории, то он и должен быть совершен вами. Вы известите при этом ближайшие персидские власти о том, что десант предпринят военным командованием исключительно для выполнения боевого задания, которое возникло только потому, что Персия не в состоянии разоружить белогвардейские суда в своей гавани и что персидская территория остается для нас неприкосновенной и будет очищена немедленно по выполнении боевого задания. Это извещение должно исходить не от центра, а только от вас».

Данная телеграмма была согласована Немитцем с Лениным и Троцким. Нарком иностранных дел Чичерин предложил хитрый ход — считать высадку в Энзели личной инициативой Фёдора Раскольникова, а в случае осложнений с Англией «повесить на него всех собак», вплоть до объявления его мятежником и пиратом.

Планируя выполнить эту непростую задачу, Фёдор Фёдорович просил Троцкого дать ему указания хотя бы на то, какой политики ему следует придерживаться по отношению к Персии (тогда так назывался Иран): требовать ли ему выдачи всех кораблей дипломатическим путём или же вести боевые действия на её территории. Ответ Троцкого, одобренный Лениным, был однозначен: «Если для полного достижения цели потребуется десант, то он должен быть совершён». При этом Раскольников должен был уведомить персидские власти, что территория страны будет якобы немедленно очищена после выполнения боевого задания.

…Вечером перед отходом кораблей Раскольников зашёл к Серго Орджоникидзе. За чаем засиделись до полуночи. Время бежало незаметно. Попрощались.

— До лучшей встречи!

— Семь футов под килем!

На рассвете 18 мая эскадра подошла к Энзели. 17 мая 1920 года из Баку вышла Волжско-Каспийская военная флотилия под командованием Фёдора Раскольникова и Сергея Орджоникидзе, и взяла курс на Энзели, где находились корабли, уведённые белогвардейцами Деникина из русских портов. Ранним следующим утром силуэты кораблей этой флотилии показались у каспийского побережья Ирана, её составляли крейсера «Роза Люксембург», «Бела Кун», «Пушкин», две канонерские лодки и три транспорта с отрядами десантников. На флагштоке флагманского крейсера «Роза Люксембург» развевалось яркое красное знамя. Вскоре они подошли к иранским берегам возле порта Энзели, где располагалась британская военная база, и открыли по ней и городским пригородам, после чего на берег высадили десант, который под командованием Фёдора Раскольникова захватил плацдарм на берегу.

Позже Раскольников так описывал эти события в своём очерке «Взятие Энзели»:

«Когда персы и англичане ещё спали, наша эскадра неожиданно появилась перед глинобитными, с плоскими крышами домами Энзели. В бинокль был виден стоящий на берегу дворец губернатора, окружённый бананами и зонтиками стройных пальм. Влево от Энзели раскинулся военный город Казьян с его казармами, складами и ещё какими-то длинными одноэтажными зданиями. На ясном бирюзовом небе резко выделялись две тонкие мачты беспроволочного телеграфа.

Я на своём миноносце прошёл вдоль берега. („Миноносец `Карл Либкнехт`, словно гончая, промчался вдоль побережья, вынюхивая место для высадки“, — напишут позднее об этом моменте в своей повести „Красная Валькирия“ Михаил Кожемякин и Елена Раскина.)

Восточнее Энзели и Казьяна в поле зрения моего цейсовского бинокля попало несколько тяжёлых шестидюймовых орудий. Они стояли на открытом песчаном берегу без всякого искусственного прикрытия. Людей нигде не было видно. Выбрав место, удобное для высадки десанта, я распорядился поднять сигнал о начале десантирования.

Дул южный ветер, и разноцветные флаги колыхались и рвались улететь на север. Мёртвая зыбь мерно раскачивала корабли и переваливала их с борта на борт.

Наши моряки в синих голландках с белыми воротниками и развевающимися на ветру длинными ленточками фуражек энергично гребли. Но шлюпки медленно подвигались к берегу. Отлив относил их в открытое море. Наконец, несколько матросов в кожаных сапогах с высокими голенищами, крепко сжимая в руках коричневые винтовки, бодро выскочили на песчаную отмель. В их руках, как огромная птица, трепетало широкое Красное знамя с перекрещенными молотом и серпом.

Матросы с привычной ловкостью и проворством влезли на телеграфные столбы, срезали медную пряжу проводов. Телеграфная связь Энзели с внешним миром была прервана. Затем они заняли шоссейную дорогу, идущую из Энзели на Решт и Тегеран.

Мимо грозных, но странно молчавших орудий я прошел на миноносце к Казьяну и сделал несколько выстрелов, чтобы разбудить спящих безмятежным сном англичан. Не желая разрушать лёгких и воспламеняющихся, как солома, домов мирного населения, мы сосредоточили артиллерийский огонь всецело по казармам.

Из Казьяна вышла цепь солдат и быстро двинулась на сближение с нашим десантом. Это были храбрые и воинственные гуркасы из индийского „независимого“ государства Непал. Их головы, словно бинтами, были обмотаны белоснежными чалмами. Из двух орудий „Карла Либкнехта“ мы стали производить пристрелку…»

— Дальномер, координаты! — обернулся Раскольников к суетившимся на мостике военморам. — флажковый семафор — всем: прицел двадцать восемь, целик — два. Взрыватель осколочный. По пехоте интервентов… Огонь!..

Лариса или, как назвали её в своей повести Кожемякин и Раскина — Красная Валькирия, — в тот момент «почти» любовалась мужем. Спокойный, уверенный, сильный, принимающий единственно верное решение, презирающий опасность… Он был прекрасен той разрушительной и пугающей красотой, за которую она полюбила революцию! Но это зловещее «почти» не давало ей покоя: мешало полностью довериться Раскольникову и полюбить его так, как когда-то она любила Гафиза. Красота революции была временной: у этой ужасающей красоты, близкой к безобразию, недолгая жизнь: ей дано взметнуться бесполезным и ослепляющим пламенем и погаснуть, тогда как поэзия живет вечно. Эта мысль заставила Ларису грустно улыбнуться, и Раскольников, который словно спиной почувствовал её сомнения и боль, обернулся и удивлённо-встревоженно посмотрел на жену. «Ничего, Фёдор, я с тобой», — сказала она ему глазами и улыбкой, и Раскольников успокоено отвернулся. (Слава Богу или слава Революции — жена по-прежнему любит его, «красное вдохновение» находится с ним рядом!)

Все корабли, словно обрадовавшись, открыли частую и оглушительную пальбу.

«Только когда частые разрывы снарядов встали на пути стеной, — пишет в своей книге „Взятие Энзели“ Раскольников, — непальские стрелки разбежались. В этот момент дежурный телеграфист принёс мне из радиорубки наспех записанную карандашом депешу. Английский генерал с очаровательным запозданием спрашивал меня о цели визита красного флота. Радиограмма на английском языке была подписана командиром бригады генералом Чемпейном.

Я ответил, что красный флот не имеет никаких агрессивных намерений ни против английских войск, ни против персидского правительства. Наша цель — вернуть суда и военное имущество, украденные деникинцами.

Неудачливый английский военачальник вступил со мной в радиопереписку.

— По чьему поручению вы явились сюда? — задал он мне щекотливый и довольно неделикатный вопрос.

Моим ответом было:

— Красный флот не имеет никаких агрессивных намерений ни против английских войск, ни против персидского правительства. Наша цель — вернуть суда и военное имущество, украденные деникинцами. Во избежание недоразумений, предлагаю британскому командованию немедленно вывести войска из Энзели, но предварительно воспрепятствовать порче или уничтожению указанных судов и имущества белогвардейцами.

И ещё добавил:

— Любая враждебная вылазка белогвардейцев будет отнесена на счёт британского командования и повлечёт наш жестокий ответ…»

Вот как описывает происходившие тогда в Энзели события один из находившихся в городе белогвардейцев — русский морской офицер, капитан 2-го ранга Анатолий Петрович Ваксмут: «В одно прекрасное утро мы проснулись от орудийных выстрелов и падения снарядов среди порта и среди наших кораблей. Взобравшись на мачты, мы увидели в море массу кораблей, стрелявших по Энзели. В английском штабе — полная растерянность, ни одна из батарей красным не отвечала. Оказывается, от этих батарей англичане бежали чуть не в одном белье. Через некоторое время мы увидели, как лейтенант Крислей сел на один из наших быстроходных катеров, поднял белый флаг и вышел в море к красным. Мы поняли, что англичане — плохая защита, и решили действовать сами, то есть нам надо было срочно уходить. Чем дальше мы уйдём, тем в большей будем безопасности…»

Так что захват порта и города Энзели прошёл, как говорится, без сучка и задоринки. Окопавшиеся в нём англичане численно уступали советскому десанту и потому сочли за благо ретироваться, тем более что местное население, ненавидевшее оккупантов и шахское правительство, встретило красный флот с энтузиазмом.

Сам город Энзели находится между морем и лиманом. С запада возле него тогда было болото, а единственная дорога в глубь страны проходила по узкой полоске земли. Высадившиеся с кораблей красные эту полоску перекрыли и пропускали только английских солдат. Белые общаться с большевиками не хотели, но и сражаться — тоже. В мемуарах они ссылаются на то, что у них из оружия были только револьверы. Но британцы-то побросали везде и пулемёты, и орудия! Так что белогвардейцы, похоже, тоже не очень горели желанием воевать…

Сдача англичанами Энзели вызвала в Великобритании большой скандал. 27 мая 1920 года газета «Таймс» писала: «Страна открыта большевизму, весь английский престиж теперь поставлен на карту, захват персидского порта Энзели является громадной угрозой, которая может заронить искру в легко воспламеняющийся материал, рассеянный по всему Среднему Востоку».

Но воевать с большевиками британцы в тот момент не собирались. Большевики фактически плюнули им в лицо — а гордые бритты спокойно утерлись. Зато трудящиеся Энзели встретили красных моряков, как долгожданных друзей.

Энзелийская операция, проведенная по плану, разработанному Фёдором Раскольниковым и под его командованием, заслужила высокую оценку Совета Труда и Обороны и Реввоенсовета Республики. В специальном его приказе говорилось:

«18 мая 1920 г. отрядом Каспийской военной флотилии, несмотря на значительное превосходство сил противника, взят г. Энзели; находившемуся в нём белогвардейскому флоту пришлось сдаться. Быстро и доблестно выполнила Каспийская флотилия поставленную ей задачу — очистить Каспийское море от белогвардейского флота. За проявленную боевую доблесть, энергию и преданность делу защиты интересов пролетариата Революционный Военный Совет Республики постановил:

а) передать всем командирам, комиссарам и всему личному составу флотилии товарищеский привет и благодарность;

б) наградить Каспийскую флотилию Почётным Знаменем».

В результате Энзелийской операции Советской России

были возвращены 10 вспомогательных крейсеров, 7 транспортов и все угнанные корабли бывшего белогвардейского флота Каспийской флотилии: крейсера «Президент Крюгер», «Америка», «Европа», «Африка», «Дмитрий Донской», «Азия», «Слава», «Милютин», «Опыт» и «Меркурий», плавбаза торпедных катеров «Орлёнок», авиатранспорт «Волга» с шестью гидропланами, четыре английских торпедных катера, десять транспортов, свыше 50 орудий, 20 тысяч снарядов, свыше 20 радиостанций, 160 тысяч пудов хлопка, 25 тысяч пудов рельсов, до 8 тысяч пудов меди и другое имущество.

«Вы блестяще справились с возложенной на Вас боевой задачей», — телеграфировал В. И. Ленин 21 мая 1920 года командующему Каспийской военной флотилией Ф. Ф. Раскольникову. Боевая задача, которую упоминал в этой телеграмме Ленин, состояла в том, чтобы внезапным набегом с моря на порт Энзели вернуть захваченные на Каспийском море белогвардейцами и находившиеся там под охраной интервентов корабли, вооружение и военное имущество.

Выполнив эту операцию, Раскольников телеграфировал Ленину: В Москву же на имя Владимира Ильича Ленина была послана Фёдором торжественная телеграмма:

«Захватом в плен всего белогвардейского флота, в течение двух лет имевшего господство на Каспийском море, боевые задачи, стоящие перед советской властью на Каспии, всецело закончены.

Отныне Российский и Азербайджанский советские флоты являются единым и полновластным хозяином Каспийского моря. Притоку нефти к сердцу республики не угрожает никакая опасность. Все вооружённые суда, пригодные для водного транспорта, будут немедленно разоружены и приспособлены на перевозку нефти из Баку в Астрахань.

Красный флот, завоевавший для Советской республики Каспийское море, приветствует с его южных берегов любимого вождя пролетариата товарища Ленина.

Командующий Красным флотом Каспийского моря Раскольников».

В тот день Раскольников доложил Троцкому о своей победе и предложил оставить флот в Энзели «по просьбе населения», а сам запросил разрешения десантникам продвигаться вглубь страны, чтобы занимать город за городом, везде провозглашая советскую власть.

Москва же публично отмежевалась от акции в Энзели. Ведомство наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина заявило, что всё произошедшее — это, мол, только личный почин товарища Раскольникова, а руководство РСФСР не имеет к нему никакого отношения. В своих инструкциях командующему Каспийской флотилией Троцкий приказывал уважать суверенитет Ирана и не допустить «никакого военного вмешательства под русским флагом». Но всё это было обычной дымовой дипломатической завесой: вторжение санкционировал лично сам Троцкий.

«На другой день, — рассказывает в своей книге „На боевом посту“ Фёдор Раскольников, — я нанёс визит губернатору. Он принял меня в своём дворце под флагом вооружённого мечом льва и лучистого солнца. Одинокая пальма в саду, точно часовой вросшая в землю перед самым подъездом, тихо шевелила листьями, узкими и острыми, как кинжалы.

В просторной комнате, во всю длину покрытой зелёным ковром с замысловатыми узорными арабесками, было неуютно, как в сарае. В отдалённом конце стояло несколько стульев. На одном из них едва помещался откормленный смуглый брюнет с одутловатыми лоснящимися щеками. Я представился и объяснил ему цель прихода в Энзели Красного флота.

Переводчик губернатора в белых брюках, похожих на грязные подштанники, сосредоточенно перевёл мои слова. Губернатор помолчал, рассеянно перебирая мясистыми короткими пальцами чётки, и сумрачно кивнул головой.

Старый слуга, неслышно и легко ступая по ковру, принёс на серебряном подносе дымящийся густой кофе в миниатюрных фарфоровых чашечках.

— Сегодня прекрасная погода, — перевёл разговор на другую тему губернатор.

Я выпил кофе, встал и откланялся. Пожимая тугую и полную руку губернатора, заверил его, что мы не намерены вмешиваться во внутренние дела Персидского государства. В крупных печальных глазах моего собеседника блеснуло выражение лукавства. Переводчик проводил меня до подъезда.

Ответного визита губернатора я не дождался. В ту же ночь он бежал в Тегеран, и уже с утра весь город нарядно разукрасился новенькими ярко-красными флагами…»

Когда Лариса, как пишут в своей «Красной Валькирии» Кожемякин и Раскина, впервые вышла во внутреннюю гавань раскинувшейся перед ними Энзели, окружившие её виды потрясли буквально её воображение. Это был тот самый пышный и многоцветный Восток, о котором ей писал когда-то из окопов империалистической войны Гумилёв. Она увидела встречавшую их пёструю толпу на пристани: персов в высоких и круглых каракулевых шапках, их женщин в душных чёрных чадрах, свисавших до самой земли, крикливых босоногих ребятишек, чёрных и юрких, как галчата. Среди вееров раскидистых пальм, над светло-зелёными кронами деревьев губернаторского сада развевался выцветший персидский флаг со львом, мечом и солнцем, флаг, казалось, приветствовал Ларису и говорил ей о том, что она попала в страну торжествующего солнца, пропитанную знойными, щедрыми, победными лучами, о которой мечтал её любимый Гафиз.

В гавани она увидела весь стоявший там деникинский флот: чёрные нефтеналивные пароходы были превращены во вспомогательные крейсера, над их маслянисто поблескивавшими бортами серели длинные жерла морских орудий. На берегу лежали гидропланы, распластав крылья, словно мёртвые альбатросы. Помимо морского и воздушного флота, добычу раскольниковской флотилии составили полсотни полевых орудий, пулемёты, снаряды, винтовки и большой запас патронов. Британцы вероломно разоружили деникинцев за несколько дней до штурма, и отправили их в лагерь вглубь страны. Именно этому Раскольников был обязан своей лёгкой победой, но на мостиках флотилии предпочли деликатно промолчать. Зато искренне обрадовались известию о захваченных в Казьяне английских продовольственных складах.

Пока Раскольников с командирами флотилии занимались трофеями и ромом, Лариса отправилась осматривать город. Она увидела пёстрый и шумный базар, напомнивший ей сказки «Тысяча и одной ночи». По обе стороны узенькой средневековой улочки, как в шахской сокровищнице, выставленной напоказ, дозревали на солнце овощи и фрукты, золотились тонкокожие персики, тянулись бесконечные мешки с рисом. Женщины в чёрных чадрах запускали в рис смуглые узкие ладони, расписанные хной, и он рассыпался серебристыми брызгами. В прохладной темноте, под навесами, на пёстрых коврах стояли ярко раскрашенные блюда, чайники, пиалы. В пёструю восточную толпу уже затесались чёрные клёши, полосатые тельники и не совсем трезвые медно-красные физиономии матросов.

К Ларисе подбежал торговец в полосатом шёлковом халате и быстро прикоснулся кисточкой к её запястью. «Мадам! Благовония! Лучшие ароматы Персии!», — на вполне сносном русском закричал он, и Лариса невольно поднесла руку к лицу, чтобы почувствовать сладкий, обволакивающий, пряно-фруктовый аромат. Ей было душно и тяжело в комиссарской кожаной «броне», захотелось надеть что-нибудь лёгкое, яркое, расшитое золотом или, на худой конец, серебром. Местные торговцы сначала удивленно посматривали на странную женщину в мужской воинской одежде, но их удивление быстро сменилось равнодушием: и не такое видали в славном городе Энзели за последние годы.

Новые завоеватели освоились тут на удивление быстро. Лариса увидела, как двое «братишек» по-хозяйски взвалили на плечи толстый рулон персидского ковра. «Надоело на железной шконке дрыхнуть!», — хохотнул веснушчатый молодой матрос и, походя, саданул прикладом по физиономии впившегося было в свой товар торговца. «Вот тебе наши краснофлотские деньги, персюк вонючий!», — прокричал он. Поэтому, когда взгляд Ларисы упал на выставленные ювелиром изящные серьги с бирюзовыми подвесками, сухолицый перс с крашеной седеющей бородой, учтиво поклонившись, протянул ей заветный ларчик. «Примите в знак почтения, луноликая пери!», — пышно пояснил он, подставляя Ларисе зеркало, чтобы она могла примерить серёжки. Другие, более везучие торговцы в это время поспешно сворачивали свои лотки…

Одновременно с захватом Энзели сухопутную границу между Азербайджаном и Ираном под видом партизанского отряда перешёл кавалерийский дивизион Красной армии. После нескольких дней боёв Азербайджан пал. Комендантом захваченной страны был назначен Сергей Миронович Киров, отличившийся только что особой жестокостью в Астрахани. В считаные часы в Баку и стране был установлен жестокий режим красного террора. Министры, генералы, депутаты Меджлиса, которые не успели бежать в Грузию или скрыться в горных деревнях, были арестованы и убиты. Путь на Иран был открыт.

Через несколько дней после высадки советского десанта Раскольников без обиняков заявил местным властям, что «ввиду восторженного приёма советских моряков населением и раздающихся со всех сторон просьб о том, чтобы мы остались с ними и не отдавали на растерзание англичанам, красный флот останется в Энзели даже после того, как всё военное имущество будет вывезено».

Под Энзели, как писала Лариса Рейснер, окончился трёхлетний боевой путь прославленной флотилии и её командира, начатый под Казанью и Свияжском, и растянувшийся затем на тысячу вёрст. В приказах Реввоенсовета о награждениях Раскольникова отмечены основные вехи этого славного пути. Первый орден Красного Знамени — «за отличное боевое руководство флотилией в кампании 1918 г.» и «за активную оборону низовьев и дельты Волги в 1919 г.». Второй орден — за энзелийскую операцию, флагманский корабль Раскольникова — эсминец «Карл Либкнехт» за бой с двумя вражескими кораблями у форта Александровский был первым в советском флоте награждён

Почётным революционным Красным знаменем, а уже после Энзели такой же награды была удостоена вся флотилия.

* * *

Из России в северную провинцию Персии — Гилян, где в 1920 году начали разворачиваться революционные события, широким потоком потекли материальные и финансовые ресурсы, переправлялись военное снаряжение и военные отряды, которые были переданы под командование Кучек-хана. Под его руководством была образована Персидская Красная армия, которая вскоре заняла крупнейший город провинции Решт. Кучек-хан объявил в Гиляне советскую власть, создал правительство и попросил Москву прислать опытных революционеров для укрепления власти.

В этом же 1920 году вместе с российским революционером, террористом, советским чекистом и разведчиком, авантюристом и государственным деятелем Яковом Блюмкиным вслед за красноармейцами в сторону Персии подался его близкий знакомый поэт — Сергей Есенин, который воспел персидские красоты в своём известном цикле стихов «Персидские мотивы». Как потом выяснилось, в Персии он никогда не был, свои стихотворения написал под впечатлением пребывания в Баку, но все современники Есенину безоговорочно поверили, потому что он вполне мог запросто в неё попасть, если бы того захотел. Как, например, этого захотел другой известный поэт — Велимир Хлебников, который получил в Персии от местных прозвище «урус дервиш», то есть русский дервиш. У него было ещё одно звание — «председатель земного шара», и здесь он написал большой цикл стихов — «Труба Гульмуллы», в одном из которых есть такие запоминающиеся строки:

Клянёмся золотыми устами Заратустры — Персия будет советской страной. Так говорит пророк!

Но пророк ошибся. Из Энзели Персармия двинулась в столицу Гилянской республики Решт, чтобы потом идти от неё на Тегеран. Волжско-Каспийской флотилией, как мы уже знаем, командовал тогда Фёдор Раскольников, а собравшаяся в Реште революционная армия была самой что ни на есть многонациональной — в ней были русские, азербайджанцы, персы, курды, армяне, грузины, горцы Дагестана и Северного Кавказа. На русском языке здесь выходила газета Персармии «Красный Иран», к которой раз в неделю издавалось отдельное приложение — «Литературный листок», сотрудником которого стал великий поэт и будетлянин Хлебников, которого занесли в те дни на дороги Персии ветры революции. Так ненадолго пересеклись на дорогах Персии судьбы знаменитого поэта и «будетлянина» Велимира Хлебникова, флотоводца, революционера и журналиста Фёдора Раскольникова, а также его красавицы-жены Ларисы…

…В один из неповторимых приморских вечеров Лариса и Хлебников сидели за чаем, который они подливали из мятого медного самовара в узорные персидские пиалы, смотрели, как гаснет над Каспием зелёный закат, говорили о поэзии, Петербурге и многом другом ни о чём.

С самого начала этого непривычного для нынешних окаянных времён разговора Ларисе хотелось спросить о Гумилёве — быть может, Хлебников что-то знает о нём, слышал от друзей-поэтов, оставшихся в Петрограде? Лариса долго собиралась с силами, не решаясь тронуть больную для неё тему, и, наконец, имя Гафиза вырвалось из её сжатых губ, как птица из клетки.

— Скажите, Виктор Владимирович, как там Гумилёв? Он по-прежнему читает лекции студистам в Институте живого слова? А сам живёт в Доме искусств?

Хлебников не смог скрыть удивления. Он, как и многие из богемного мира, знал о коротком и трагически-напряжённом романе Рейснер и Гумилёва, но полагал, что та, которая в стихах и прозе называла себя Ариадной, должна ненавидеть бросившего её Тезея. Хотя, кто из них кого бросил — непонятно… А она, оказывается, не только не ненавидит, а любит его до сих пор, иначе зачем был этот робкий вопрос, это предательское смущение, дрожь в голосе, румянец на щеках, неумелое и неудавшееся желание скрыть свою заинтересованность в судьбе Николая Степановича?

Правда, Хлебников о Гумилёве знал очень мало. Он слышал, что над ним сгущаются тучи, и что, выступая перед матросами Балтфлота, Гумилёв с вызовом и бравадой прочитал смолящим махру «братишкам» стихотворение о портрете государя императора, подаренном какому-то абиссинскому шейху.

— Говорят, что недавно он читал стихи перед матросами, — произнёс, наконец, Велимир. — О времени. У него, как я знаю, тоже есть своя теория времени.

— Да? И какая же? — пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе, спросила Лариса.

— Эта теория вряд ли понравится вам, — со вздохом ответил Хлебников. — Вы ведь на других позициях.

— Но всё же, расскажите! — попросила его Лариса. — Если Гумилёв рассказывал об этом матросам, то и мы можем знать.

— Ну что ж, извольте. Николай Степанович говорил, что в древние времена власть принадлежала сначала жрецам-духовенству, а затем — воинам. А сейчас наступил период власти пролетарской, но он ложен…

— Ложен? — переспросила Лариса с волнением.

— Ложен, — кивнул головой Хлебников. — А когда этот период закончится, власть перейдёт к поэтам, к людям высшего разума, и тогда…

— Что тогда? — не удержавшись, ахнула Лариса.

— И тогда наступит новая, прекрасная жизнь, о которой все мы сейчас можем только мечтать!

И в воздухе повисла такая напряжённо-застывшая тишина, какая иногда бывает после шумно отплясавшего каплями по листьям ливня…

* * *

В телеграмме, адресованной Раскольникову от 21 мая 1920 года и подписанной Владимиром Ильичом Лениным, было сказано: «После того, как Вы блистательно справились с возложенной на Вас боевой задачей, Совет Труда и Обороны временно поручает Вам важнейшую для Социалистической республики задачу, именно: вывоз нефти из Баку на Астрахань. За вычетом тех сил и средств, которые необходимы для поддержания порядка и безопасности на Каспии, Вам надлежит все имеющиеся в Вашем распоряжении силы и средства приспособить для вывоза нефти из Баку. Передайте руководимым Вами славным красным морякам, что Республика ждёт от них такой же героической хозяйственной работы, как и их работа боевая».

* * *

…Согласно плану, Рейснер должна была идти от Астрахани по Каспийскому морю в Петровск на транспорте «Курск» вместе с подведомственным ей политсоветом Волжско-Каспийской флотилии. Но Ляля любила экзотику и решила идти на эсминце «Деятельный». В особняк Ларисы был вызван командир эсминца Исаков, которому она капризно заявила: «Вот что, кэптен! Я решила идти в Петровск с вами на миноносце!»

Однако мичман решительно отказал по весьма веской причине: «В гальюне офицерского отсека — только одно очко».

Так и пришлось Ляле идти в Петровск на «Курске».

В июне 1920 года Троцкий назначил Раскольникова командующим Балтийским флотом. Из Астрахани до Петрограда двое суток поездом. Но Федя и Ляля целый месяц вояжировали до Ярославля на яхте «Межень».

* * *

Вот небольшой, но очень выразительный штрих, который писательница Лариса Васильева добавляет к «подвигам» красного флота под командованием Фёдора Раскольникова: «В 1918 году военная флотилия прошла по Волге, Каме, Белой, помогая Красной армии отвоёвывать города и посёлки от белогвардейцев. На пути флотилии было множество брошенных помещичьих усадьб. В некоторых остались мебель, пища, одежда. Всеми этими „ничьими“ богатствами краснофлотцы и красноармейцы активно пользуются. „А разве нельзя? Мы воевали и заслужили!“

Из этого волжского похода Фёдор Раскольников и его боевая подруга Лариса Рейснер привезли захваченные в царских рыбных складах бочки с чёрной икрой. Они выложили горы этого деликатеса перед участниками приёма в Кремле по случаю второй годовщины революции.

„Эта икра стоном прошлась по устам поколений — забыто, кто, когда, по какому поводу её привёз; помнится — едят икру ложками, а люди голодают!“» — пишет Лариса Васильева.

* * *

Получив должность командующего Балтийским флотом, Фёдор, в связи с этим, помимо своей собственной воли вошёл в тогдашнюю классику «антисоветского фольклора». Подтрунивая над приверженностью новой власти к аббревиатурам (колхоз, наркомпрос, комбед, культпросвет, совнарком и тому подобные), должность Раскольникова в шутку иногда называли словосочетанием «замкомпоморде», которое происходит от должности «заместитель комиссара по морским делам», что образует при его сокращении ироническое словообразование «замком по морде».

В том же месяце Фёдор и Лариса поселились (в основном, конечно, она, потому что он всё время проводил на кораблях) в апартаментах бывшего военного министра Григоровича в Адмиралтействе. По воспоминаниям поэта Всеволода Рождественского, комната Рейснер была забита волжскими трофеями, и он был просто «поражён обилием предметов и утвари — ковров, картин, экзотических тканей, бронзовых Будд, майоликовых блюд, английских книг, флакончиков с французскими духами… И сама хозяйка была облачена в халат, прошитый тяжёлыми золотыми нитками, и над нею, на стене — наган и старый гардемаринский плащ. Она служила режиму, но не забывала и о себе…»

Обосновавшись снова в Петрограде, Лариса окунулась с головой в столь обожаемую ею светскую жизнь, для которой у неё снова были и возможности, и средства, и время. Как обычно, общественное мнение мало что для неё значило: когда она ехала по разорённому Петрограду в роскошной машине, ухоженная, в новенькой морской шинели, невероятно красивая, — горожане готовы были плевать ей в след. О её прогулках с Александром Блоком на лошадях, специально для неё привезённых с фронта, много и осуждающе судачили по петроградским гостиным.

Наконец-то она вернулась в мир литературной богемы, который она покинула три года назад, и вот окружающие её писатели — кто со страхом, кто с восхищением, кто от голода, а кто с любовью, — принимали её в свои литературные ряды. Среди её друзей-писателей были Максим Горький, Всеволод Рождественский, Михаил Кузьмин, Лев Никулин, Осип Мандельштам, Борис Пильняк, Исаак Бабель, Вадим Андреев (сын писателя Леонида Андреева), Александр Блок, а также другие известные люди. Художники Лансере, Шухаев, Чехонин и Альтман. Политики Троцкий и Бухарин, адмирал Альтфатер и академик Бехтерев, министр Луначарский и посол Коллонтай. Она присутствовала на заседании у Ленина. О своей влюблённости в неё писал Варлам Шаламов. Поэт Борис Пастернак, впервые встретившись с Рейснер, был поражён её красотой и интеллектом: с этой женщиной — небесным созданием среди свирепой матросни — они в два голоса читали наизусть друг другу стихи Рильке. Он был в неё безответно влюблён, и возлюбленную героя своего романа «Доктора Живаго» назвал в честь её — Ларисой.

А Сергей Есенин предложил ей однажды свою руку и сердце, на что она ответила ему пушкинскими строчками про коня и лань в одной телеге. Это было три года назад, он говорил тогда, что был влюблён в неё и даже звал за себя замуж. Её, утончённую поэтессу, он называл «ланью», а себя — «златогривым жеребёнком», и однажды признался, что глаза её «как удар молнии, раскололи его душу». Лариса рассмеялась: «Есенин, зачем вы врёте? Эх вы!..» — «Вот те крест, не вру!» — задохнулся он. «А я в крест-то как раз и не верю», — ответила будущая героиня революции. Потом, после вечера в Тенишевском, где Лариса бешено хлопала не вполне приличным частушкам его, поэт догонит её на улице и, на волне успеха, бухнет: «Я вас люблю, лапочка! Мы поженимся». Вот тут-то она и хлестнула поэта: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань…»

Всецело любя Николая Степановича Гумилёва, Лариса дала ему такую критическую характеристику в своём автобиографическом романе 1919 года «Рудин»: «Нет в Петербурге хрустального окна, покрытого девственным инеем, которого Гафиз не замутил бы своим дыханием, на всю жизнь оставляя зияющий просвет в пустоту между чистых морозных узоров…»

И тем не менее, узнав однажды, что жена Гумилёва Анна Ахматова сильно голодает, приволокла к ней огромный мешок с продуктами.

Известный советский драматург (а в то время — ещё молодой пулемётчик флотилии Раскольникова) Всеволод Вишневский, будучи на всю жизнь потрясённый красотой Ларисы Рейснер, написал впоследствии пьесу «Оптимистическая трагедия», прославившую его собственное имя и обессмертившую её саму. Пьеса, премьера которой прошла в Камерном театре, долгие годы потом не сходила со сцен России и всего мира.

А поэт Всеволод Рождественский, бывший сокурсником Ларисы Рейснер в Петербургском университете, вспоминал: «Лариса Михайловна часто выступала с чтением своих стихов, но больше любила поднимать острые, принципиальные споры. В этих спорах, очень жарких словесных боях она не имела противников. Находчивая, остроумная, скорая на реплики, она даже в крайней степени возбуждения никогда не теряла самообладания.

И втайне гордилась своим „мужским умом“, хотя сама была воплощением женственности, тонкого кокетства. Ей была свойственна романтичность, она любила всё яркое, даже резкое и решительное, но умела сдерживать свои порывы инстинктом вкуса».

Молодую издательницу волновало всё новое, свежее и талантливое в литературе. Так она одна из первых заметила в выступлениях Владимира Маяковского «его гнев, его месть, его жажду освобождения». Уже в этот ранний период творчества у неё обнаружился яркий тон в полемике с благодушно настроенными людьми и политический наступательный темперамент, непримиримость борца. Некоторым современникам эти качества казались не совсем подходящими для молодой поэтессы. Но именно такие качества: беззаветная преданность делу прогресса, стремление отдавать всю себя этому делу — были опорой её литературного таланта.

Но и в этом весьма свободолюбивом мире Лариса вела себя с удвоенным чувством вседозволенности. Однажды она захотела прийти на маскарад в «Доме искусств» — в бесценном костюме Льва Бакста к балету «Карнавал». Драгоценное платье охранялось целым взводом костюмеров, но Лариса всё же смогла появиться в нём на балу, вызвав неимоверный фурор. К сожалению, вскоре там появился сам директор государственных театров Экскузович — и платье немедленно вернули на место. Вернувшись, Лариса наблюдала, посмеиваясь в кулак, как директор пытается дозвониться в костюмерную.

В конце все того же 1920 года «мятежная чета» переехала в Москву. И тут Лариса сразу же попадает в объятия бомонда того времени. Осип Мандельштам, несколько раз навестил их в новой квартире. Много позже он с удивлением вспоминал, что Раскольников с Ларисой жили в голодной Москве с невероятной роскошью: огромный особняк, слуги, великолепно сервированный стол.

Короче, почти по-царски. Когда Осип, заикаясь, спросил у Ларисы, мол, а как же с пролетарской революцией, красавица-комиссар с большой долей цинизма ответила: «Так это же её плоды!» Вот именно этим своим поведением они резко отличались от большевиков старого поколения, надолго сохранявших скромные привычки.

Она открыто наслаждалась своей красотой, молодостью и положением, невзирая на сплетни и потоки грязи в свой адрес. Лариса говорила: «Надо уважать людей и стараться для них. Если можно быть приятной для глаз, почему не воспользоваться этой возможностью?..» И она старалась быть приятной не только для глаз: Осип Мандельштам в письме к своей супруге Наденьке однажды с ужасом говорил о том, что Лариса Рейснер, обласкивая и вызывая на откровенность на своих вечеринках полуголодную интеллигенцию, «сдаёт» потом слишком вольнолюбивых собеседников в ЧК…

Вот что написал в своих мемуарах один из свидетелей этого безумства: «Давно отвыкшие от подобной роскоши и блеска гости неловко топтались на сверкающем паркете. Они боялись даже протянуть руки за давно забытым изысканным угощением — душистым чаем и бутербродами с чёрной икрой». Но Лариса не только развлекалась и веселилась. Одновременно она выполняла очень важные партийные задания. Так однажды одну из вечеринок Комиссар флота устроила по просьбе (или приказу) ВЧК. Нужно было облегчить чекистам арест приглашённых к ней гостей — адмиралов и высших офицеров флота.

Вдобавок ко всему в личном распоряжении Ларисы Михайловны находился огромный коричневый автомобиль Морского штаба. По тем временам вещь тоже невероятно дорогая и единственная на всю необъятную порушенную Российскую империю.

Какими-то нитями она была связана с Александром Блоком — нежно обожала его, но при этом, надеясь на свои женские чары, пыталась обратить его в революционную веру. «Из Москвы приехала Лариса Рейснер, жена известного Раскольникова, — вспоминала Мария Андреевна Бекетова, тётушка Блока. — Она явилась со специальной целью завербовать Александра Александровича в члены партии коммунистов и, что называется, его охаживала. Устраивались прогулки верхом, катанье на автомобиле, интересные вечера с угощеньем коньяком и т. д. Александр Александрович охотно ездил верхом и вообще не без удовольствия проводил время с Ларисой Рейснер, так как она молодая, красивая и интересная женщина, но в партию завербовать его ей всё-таки не удалось, и он остался тем, чем был до знакомства с ней…»

Пикантная подробность: коней, на которых отправлялась на прогулки несравненная Лариса, ей специально доставляли с фронта.

Став комиссаром Балтфлота, Лариса прямо-таки упивалась этой своей новой значительной ролью. В морской чёрной шинели, элегантная и красивая, она отдавала приказы революционным матросам, как королева — своим пажам. В ней легко уживались революционность и буржуазность. Говорят, что ещё в мае 1918 года она вступила в партию большевиков и вскоре вышла замуж за Фёдора Раскольникова. По дореволюционным меркам он был ей неровня — бывший царский мичман и простолюдин, однако в обстоятельствах военного коммунизма это была поистине блестящая партия. Раскольников — молодой, энергичный, мужественный, весьма перспективный революционер, очень любил Ларису. Он сделал её жизнь необыкновенно интересной. Лариса вплотную приблизилась к большевистской верхушке, которая её восхитила. Она становится «придворной» большевистской дамой: разъезжает на автомобиле в кожанке, красной косынке и с браунингом; повергает в ужас «недорезанных буржуев» и восхищает пролетариев.

А покрасовавшись перед матросской братвой в морской шинели или комиссарской кожанке, Лариса в своей каюте переодевалась в роскошное платье и садилась за письменный стол. И за скупыми, сжатыми, как пружина, и по-женски эмоциональными строчками её текстов возникает образ сильной, энергичной и в то же время нежной женщины. «И над сдержанной тревогой судов, готовящихся к бою, над отблеском раскалённой топки, спрятавшей свой дым и жар в глубине трюма, — высоко, выше мачты и мостика, среди слабо вздрагивающих рей, восходит зелёная утренняя звезда», — писала она в лежащем перед нею очерком, опять становясь на некоторое время собой прежней, настоящей…

Тридцатого декабря 1920 года Лариса вместе с Михаилом Кирилловым, который работал в политотделе Кронштадта, поехала в Москву. В Большом театре началась дискуссия о профсоюзах. «Мы устроились удачно — в помещении оркестра, откуда все выступающие были великолепно видны, — писал позже Кириллов. — Слушали Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Ленина. После выступления Владимира Ильича раздался шквал аплодисментов… Лариса Михайловна сказала: „Да-а-а… Лев Давыдович — блестящий оратор, но сегодня он потерпел одно из крупнейших поражений за свою жизнь!“»

А в письме к Михаилу Лозинскому в 1920 году она напишет, вспоминая весну 1917-го, когда Гумилёв уехал из России, о пережитом ею отчаянии. После ряда недомолвок следует знаменательное признание:

«Совсем сломанной и ничего не стоящей я упала в самую стремнину революции. Вы, может быть, слышали, что я замужем за Раскольниковым — мой муж воин и революционер. Я всегда его сопровождала — и в трёхлетних походах, и в том потоке людей, которые, непрерывно выбиваясь снизу, омывают всё и всех своей молодой варварской силой. И странно, не создавая себе никаких иллюзий, зная и видя всё дурное, что есть в социальном наводнении, я узнала братское мужество и высшую справедливость, и то особенное волнение, которое сопровождает творчество, всякое непреложное движение к лучшему. И счастье…»

В стихотворении Сергея Обрадовича «Кронштадт» из сборника «Город», который попал в список «устриц», как называл Раскольников тоненькие стихотворные сборнички, которые нужно «глотать, не разжёвывая», внимание остановила в нём лишь одна из строф с вполне модернистской рифмой:

…Но призрачную тишь ещё не раз Расколет Зов Совнаркома, и в тревожный час Ещё не раз За подписью Раскольникова Получит военмор приказ…

Тут у пролетарского поэта, члена «Кузницы», видна откровенная погоня за чисто звуковым ударом, модернистским приёмом, но в общем, стихотворение было довольно правдивым, несло в себе невыдуманную информацию.

Однажды Лариса тоже попросила Фёдора взять её на заседание Совнаркома, членом которого был он сам. И она пришла — вызывающе красивая, невероятно элегантная, благоухая духами, в модных высоких красных ботинках. На фоне мужчин в потрёпанных военных мундирах и поношенных костюмах она смотрелась фантастически. Ленин косился на неё, постепенно раздражаясь, затем потребовал вывести всех посторонних, а оставшимся наркомам устроил разнос. Впредь пускать на заседания посторонних было запрещено.

Сам же Фёдор Фёдорович, сделавшись командующим Балтийским флотом, тоже впал в какое-то одурманившее его состояние и разъезжал по Кронштадту на открытом автомобиле в окружении поэтессы Ларисы и свиты девиц лёгкого поведения, да ещё и закатывал в Морском собрании с ними банкеты. И это — на небольшом острове, в военном городке с вековыми морскими традициями! Отвлекаясь от флотских дел, Раскольников дал втянуть себя в дискуссию о профсоюзах, которую Ленин назвал «непозволительной роскошью» для того тяжёлого периода, который переживала страна. При этом он был в этой дискуссии на стороне платформы Троцкого. И, пока тянулись собрания и споры, руководство Балтфлотом было значительно ослаблено, а с этим падал авторитет и самого командующего, и политических органов флота.

То ли он опьянел от своих побед на Каме и Каспийском море, то ли утратил контроль над собой, легко пройдя через английский плен и своё окружение под Казанью, но, как бы то ни было, Фёдор вместо всеобщего уважения к себе среди моряков Кронштадта, как это было в 1917 году, он стал вызывать у всех только неприязнь и раздражение. Любивший его раньше флот теперь относился к нему не как к герою и любимцу, а как к шкурнику и корыстолюбцу.

Что же касается состояния Балтийского флота к моменту назначения Раскольникова его командующим, в боевом отношении он — всего только тень прежних военно-морских сил Балтийского моря. Спасённые в Ледовом походе весной восемнадцатого года корабли теперь в большинстве своём были мертвы, ржавели у причалов. Но и те, на которых находились команды, не имея топлива, стояли без движения, с изношенными вконец механизмами. Матросы жили впроголодь, свирепствовала цинга. Очевидец тех дней писал в журнале «Красный флот»:

«В 1920 году суда стояли на Кронштадтском рейде без паров. Команды, сходя на берег, кидались искать ягод и грибов, чтобы хоть как-нибудь утолить голод. Ряды косил сыпняк. И всё бы это выдержал флот, если бы не перерождение кадров. Моряки новой формации были далеко не прочным элементом».

Короче, флот находился уже в таком полуразложившемся состоянии, что Фёдор не сумел сделать ровным счётом ничего для его организационно-идейного, нравственного и технического укрепления, а его крайне неумелые действия привели только к резкому возрастанию роста недовольства большевиками на флоте. Помимо жестокости, присущей всем сторонникам Троцкого, Раскольников отличался ещё и заносчивостью, и высокомерием. А под воздействием своей жены Ларисы он стал еще и определенно стяжателем, превращаясь в такого же буржуя, против которых недавно он сам боролся.

Зимой 1920–1921 года в голодном и холодном Кронштадте он с Ларисой вёл образ жизни, который самым мягким словом определялся бы как «нескромный». Конечно, давно уже существовали спец-пайки для «ответственных работников», «госдачи» и другие подобные привилегии, однако эта новоявленная традиция предписывала коммунистам никак своё положение не афишировать, тем паче достатком своим не хвалиться. А супруги-революционеры устраивали в своём доме пышные «приёмы», на которых мадам любила блистать чуть ли не царскими нарядами. Туалеты Рейснер были не просто красивы, а вызывающе роскошны. Когда в Петрограде царил голод, один из знакомых Ларисы Михайловны встретил её, двадцатидвухлетнюю, надушенную и разряженную, кокетливо называвшую себя «коморси» — командующей морскими силами. На ней была голубая шубка, сиреневое платье, лайковые перчатки, благоухающие герленовскими духами «фоль арома». Нечего и говорить, какое впечатление всё это производило на голодных и оборванных моряков, особенно на партийных, тем более, когда в Кронштадте в это время морякам и офицерам Балтфлота подавали супы из селёдочных хвостов. Ну как им было не проклинать жирующих в своих богатых палатах начальников?..

«Матросов Раскольников считал людьми второго сорта, — писал о нём председатель Кронштадтского отдела трибунала Балтфлота Ассар. — Моряки голодали, а командующий Балтфлотом с женой жили в роскошном особняке, держали прислугу, ели деликатесы и ни в чём себе не отказывали».

Загулы знаменитой четы не были ни для кого секретом, а потому Кронштадт требовал от руководства страной не только прекращения продразверстки в деревнях, не только создания Советов без большевиков, но и привлечения к ответу перерожденцев от революции, и в первую очередь Раскольникова с Ларисой Рейснер. Разумеется, что «светская жизнь» Раскольникова с Рейснер не была причиной восстания, но она явилась одним из поводов к нему.

Ко всему этому вместе с Фёдором Фёдоровичем на Балтику прибыло большое количество лиц, ранее работавших с ним, и в течение лета 1920 года почти две трети руководящего состава сменилось. Новые назначения были, мягко говоря, неожиданными. Так, например, должность начальника Политотдела Балтийского флота занял тесть Раскольникова, бывший приват-доцент Психоневрологического института Михаил Рейснер. А начальником штаба Фёдор поставил своего начштаба по Волжско-Каспийской военной флотилии Владимира Кукеля. Несколько должностей в политотделе флота он отдал своей жене Ларисе Рейснейр.

Лариса-Рейснер-революционерка

Новое начальство Балтийского флота не чуралось Бахуса. На линкоре «Петропавловск» комиссару Николаю Николаевичу Кузьмину моряки жаловались, что Раскольников и его окружение чаще инспектируют винные погреба, чем пороховые…

Военные заслуги Фёдора и Ларисы были высоко оценены большевистским правительством — Раскольников получил должность командующего Балтийским флотом, просторный кабинет и роскошную квартиру в Адмиралтействе. Туда он и привёл молодую жену Ларису. «Мятежная чета» (так называли парочку в городе на Неве) вела аристократическую жизнь. К ним часто заглядывали артисты, музыканты, художники, журналисты. В разгар голода гостей ожидали щедро накрытые столы и шампанское.

«Мы воевали на революционных фронтах и заслужили право быть сытыми!» — в один голос говорили Фёдор и Лариса. Она оборудовала супружескую спальню в восточном стиле, а сама щеголяла в нарядах, реквизированных в помещичьих усадьбах.

В конце 1920 года молодожёны переехали в Москву, где Лариса превратила свою квартиру в литературный салон, куда наведывались Маяковский, Мандельштам, Пастернак. Последний сразу оценил ум и красоту Ларисы и посвятил ей проникновенные строки:

Осмотришься, какой из нас не свалян Из хлопьев и из недомолвок мглы? Нас воспитала красота развалин, Лишь ты превыше всякой похвалы!

Когда Раскольникова, попавшего в опалу из-за допущенного в Кронштадте мятежа, в следующем году направят послом в Афганистан, Лариса без возражений последует за своим мужем, радуясь тому, что ей скоро откроются новые экзотические территории…

…А старые кронштадтцы до сей поры продолжают рассказывать легенды о тех безумных оргиях, которые устраивали в 1920 году зарвавшиеся от неограниченной власти Раскольников с Ларисой Рейснер в голодном Кронштадте: о царских лимузинах, на которых гоняла, давя зазевавшихся пешеходов, не слишком трезвая чета революционных начальников, о ваннах с шампанским, которые любила принимать вечерами пламенная революционерка Рейснер. В громадной адмиральской столовой, вмещающей не менее сотни гостей, Лариса устраивала ослепительные приёмы, появляясь на них в мехах и бриллиантах.

Писатель Лев Никулин вспоминал: «Петербуржцы много злословили по поводу прогулок верхом на вывезенных с фронта лошадях, — эти прогулки Ларисы Рейснер и Блока в то время, когда люди терпели лишения, были неуместны».

Александр Александрович Блок в своём дневнике записал: «Рейснеры издавали в Санкт-Петербурге журнальчик „Рудин“, так называемый „пораженческий“ в полном смысле, до тошноты плюющийся злобой и грязный, но острый. Мамаша писала под псевдонимами рассказы, пропахнувшие „меблирашками“. Профессор писал всякие политические сатиры, Лариса — стихи и статейки». Одно из самых характерных для неё стихотворений — «Песня красных кровяных шариков»:

Мы принесли, кровеносные пчёлы, из потаённых глубин на розоватый простор альвеолы жаждущих соков рубин. Вечно гонимый ударом предсердий, наш беззаботный народ из океана вдыхаемой тверди солнечный пьёт кислород. Но, как посол, торопливый и стойкий, радости долгой лишён, мы убегали на пурпурной тройке, алый надев капюшон. Там, где устали работать волокна, наш окрылённый прыжок бросит, как ветер, в открытые окна свой исступлённый ожог.

На самом деле Лариса Рейснер никогда не была идейной большевичкой, а обычной декаденткой, которая просто оказалась в нужное время в нужном месте, и своего шанса на власть, славу и шикарную жизнь она не упустила. Себя в разговорах она называла не иначе, как красной Клеопатрой!

Поэт Всеволод Рождественский впоследствии рассказывал, как однажды он навестил Ларису вместе с поэтами Михаилом Кузьминым и Осипом Мандельштамом: «Лариса жила тогда в Адмиралтействе. Дежурный моряк повёл по тёмным, гулким и строгим коридорам. Перед дверью в личные апартаменты Ларисы робость и неловкость овладели нами, до того церемониально было доложено о нашем прибытии. Лариса ожидала нас в небольшой комнатке, сверху донизу затянутой экзотическими тканями. На широкой и низкой тахте в изобилии валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарём. На низком восточном столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами и какие-то медные, натёртые до блеска, сосуды и ящички. Лариса одета была в подобие халата, прошитого тяжёлыми нитями».

Историк капитан 1-го ранга Михаил Александрович Елизаров пишет: «В свете накопленного в Кронштадте революционного потенциала в среде морских партийных кругов эта оппозиция была направлена, прежде всего, на командующего Балтийским флотом Ф. Ф. Раскольникова. Выступления партийных низов против него в известной мере можно считать первым этапом Кронштадтского восстания. Для кронштадтцев актуальной уже была не борьба со старой властью, а оппозиция новой, Ф. Ф. Раскольников олицетворял новую власть в полной мере, причём попытками партийного диктата матросским массам был известен ещё с 1917 года. По этой причине его большевизм, так же как приближённость Ф. Ф. Раскольникова и его жены Л. М. Рейснер к власти, были для кронштадтцев уже скорее не „плюсом“, а „минусом“. Поэтому его действия сразу стали вызывать недовольство. К тому же сам Раскольников поздно осознал обстановку и допустил на старте новой должности серьёзные ошибки: „перехлёст“ (в тех условиях) с укреплением дисциплины, назначение начальником политотдела флота тестя М. А. Рейснер, стремление к „богемному“ образу жизни Л. М. Рейснер при её нескрываемом влиянии на мужа и др. Недовольство Ф. Ф. Раскольниковым достигло апогея в сентябре… Дискуссия о профсоюзах сняла здесь тормоза, Ф. Ф. Раскольников являлся сторонником Л. Д. Троцкого и пытался провести его платформу на флоте. Общее собрание Кронштадтской организации РКП(б) 14 января 1921 года, на котором доклад и содоклад с разных позиций делали Н. Н. Кузьмин и Ф. Ф. Раскольников, большинством в 525 голосов против 96 отвергло платформу Л. Д. Троцкого и высказалось за проводимую докладчиком позицию Зиновьева и Ленина».

Россия уже устала от троцкизма и от таких, как Раскольников. После бегства начальственной четы из Кронштадта матросы откровенно радовались:

— Мы выгнали комфлота и его б…

* * *

Барство Раскольникова и его пренебрежительное отношение к матросам надо оставить на совести самих обвинителей. Матросы ему доверяли и шли за ним в бой. Этот факт отрицать нельзя. А вот конфликт между матросами и командующим Балтийским флотом был.

В чём причина этого конфликта? Дело в том, что Балтийский флот не принимал активного участия в боевых действиях во время гражданской войны. Значительная часть наиболее сознательных матросов была мобилизована на сухопутные фронты. Им на смену пришли так называемые «жоржики», которые имели очень приблизительное понятие о флотской службе и никогда не выходили в море. Оценивая состояние флота в начале 1921 года, М. В. Фрунзе писал: «В общем ходе революции и случайностях гражданской войны на долю морского флота выпали особенно тяжкие удары. В результате их мы лишились большей и лучшей части его материального состава, лишились огромного большинства опытных и знающих командиров, игравших в жизни и работе флота ещё большую роль, чем во всех других родах оружия, потеряли целый ряд морских баз и, наконец, потеряли основное ядро и рядового краснофлотского состава. В сумме всё это означало, что флота у нас нет».

Раскольников был боевым командиром, и он пытался возродить флот как боевую единицу. О состоянии флота Фёдор Фёдорович доложил секретной телеграммой руководству страны и партии. Его телеграмма стала известна среди матросов, что и вызвало негативную реакцию.

* * *

Но сказать, что Раскольников был стопроцентно бездеятельным в отношении жизни моряков и думал только о прокормлении себя и своей собственной семьи, было бы неверно, так как он не раз предупреждал Кремль о тревожной ситуации на Кронштадте. В декабре 1920 года делегация от флота, направленная в Москву с просьбой выхлопотать увеличение пайка морякам, была в полном составе арестована. Узнав об этом, Фёдор Фёдорович требовал, чтобы московская власть срочно освободила их, аргументируя это тем, что «иначе Кронштадт может повернуть свои орудия против Петрограда», однако в Москве его не услышали, и это неотвратимо приблизило назревавшее на острове восстание.

Оглядываясь назад, можно увидеть, что катализатором кронштадтского мятежа стали в первую очередь тяжёлые экономическое положение в стране, продразвёрстка и восстания крестьян, а вдобавок к этому председатель Реввоенсовета Республики Лев Троцкий в июне 1920 года назначил командующим Морскими Силами Балтфлота своего любимца Федора Раскольникова. По мнению многих исследователей российской истории, «новый 26-летний командующий не был ни Бонапартом, ни Нельсоном, а был типичным авантюристом революционного времени». С началом революции он отправился в Кронштадт, потом сблизился с Троцким и вместе с ним выехал в Свияжск воевать с белочехами. Лев Давыдович назначил его командующим Волжской военной флотилией и там же познакомил его с Ларисой Рейснер — бывшей до этого его фавориткой, которая вскоре стала женой Раскольникова. На Волге, на Каспии и в Кронштадте Фёдор Фёдорович и Лариса всегда занимали лучшие особняки, заводили прислугу, и нетрудно догадаться, как это влияло на простых матросов.

1 марта на Якорной площади Кронштадта состоялся то ли пятнадцати-, а то ли даже шестнадцатитысячный митинг под лозунгами «Власть Советам, а не партиям!» и «Советы без коммунистов!» Спасать положение прибыл председатель ВЦИК Михаил Калинин. Калинин попытался успокоить собравшихся, но матросы сорвали его выступление, неоднократно выкрикивая реплики: «Брось, Калиныч, тебе тепло!», «Ты сколько должностей-то занимаешь, и поди везде получаешь?», «Мы сами знаем, что нам надо. А ты, старик, возвращайся к своей жене».

Чувствуя приближение вызревающего мятежа и свою невозможность его предотвратить или хотя бы на время отодвинуть, 26 января 1921 года Раскольников после тяжёлого разговора с Лениным подал в отставку со всех своих постов, и на заседании пленума ЦК РКП(б) его просьба об освобождении от обязанностей командующего Балтийским флотом была удовлетворена, и со следующего дня он был смещён со своего поста. С этого дня по девятое марта его место занимал его друг Куке ль.

Ветеран Союза ветеранов Государственной безопасности Евгений Корякин и полковник в отставке Виктор Унин так говорили о трагических событиях этого года в Кронштадте:

«В марте двадцать первого обстановка в Северной Коммуне, где самодержавно царствовал Григорий Зиновьев, закадычный друг и компаньон Ильича по знаменитому отшельничеству в шалаше на станции Разлив, накалилась до предела. Бастовали-итальянили питерские пролетарии, доведенные до ручки прелестями военного коммунизма. Восстали моряки Балтфлота в крепости Кронштадт. Военморов во многом спровоцировал „красный лорд“ большевистского адмиралтейства — небезызвестный Фёдор Раскольников, потомок отважного лейтенанта Дмитрия Сергеевича Ильина, который поджёг турецкий флот в Чесменской бухте. (Николай Владимирович Скрицкий в книге „Самые знаменитые флотоводцы России“ писал: „Так получилось, что отдалённый потомок лейтенанта Д. С. Ильина, героя Чесменского сражения, Ф. Ф. Ильин-Раскольников через столетия оказался во главе флотилии, которая добилась одной из первых побед Советского флота“.) Он и его гражданская пассия Лариса Рейснер вели в Кронштадте вызывающе роскошную жизнь. Лариса временами принимала молочные ванны. Фёдор предпочитал дорогие коньяки, а на закуску — красную и черную икру. А из деревень, откуда призывом было новое поколение балтийцев, просачивались вести о том, как бесчинствуют продотрядовцы, как пухнут с голоду бабы и ребятишки…»

В январе 1921 года проходила первая конференция моряков, где открыто было высказано недовольство разными условиями жизни для руководящей партийной элиты и остальных моряков. В Ленинградском партийном архиве в «Деле Ф. Ф. Раскольникова» сохранилась телеграмма Раскольникова Троцкому, в которой он сообщает, что собрание моряков «фактически вотировало мне недоверие как комфлоту. Тов. Зиновьеву и Евдокимову стоило большого труда, чтобы удержать собрание от вынесения открытого порицания… Я вынужден просить ЦК об освобождении меня от исполняемых мною обязанностей. Интересы флота будут лучше ограждены, если во главе его будет поставлено лицо, пользующееся полным доверием масс и политической поддержкой Петербургского комитета».

Историки считают, что у Раскольникова был конфликт с Зиновьевым. Раскольников доложил в ЦК партии об угрожающих настроениях моряков в Кронштадте. Зиновьев и Евдокимов расценили этот доклад как клевету. В книге «Кронштадтский мятеж» (выпущенной Ленинградским институтом истории ВКП(б) в 1931 году) приведена следующая информация:

«Организовано в зале Морского Корпуса 19-го января общее собрание моряков-коммунистов, 3500 человек. За платформу Троцкого голосовало 40–50 человек. Группа Троцкого была во главе с Раскольниковым… Раскольников помогает разложению флота путём введения неправильной политики: отпусков, вербовки личного состава и поведением своей личной жизни — прислуга, излишний комфорт лиц, окружающих его…»

В конце января Раскольников был в Москве на совещании делегатов-моряков 8-го съезда Советов. Совещанием он назначен в Комиссию по восстановлению морских сил республики. Из Москвы в поезде М. И. Калинина, как «троцкистский» оппонент он поехал на юг с дискуссионными митингами. С ним уехала и Лариса:

«Дорогие мои, ма, па, Тетля и Лоти, мои брошенные за две тысячи вёрст среди вражьего стана. Что с Вами, боюсь об этом думать. Но мне пришлось выбирать. Утром приехали в Москву — вечером — попали в поезд Калинина… С Федей случилась беда — в Харькове он слёг, его лёгкие запылали, и я одна, в женском душном купе, оказалась прачкой, сиделкой и уборщицей. Ну, к счастью, вмешался Калинин, дали вина, особый стол, лекарства — кризис прошёл. Счастье, что я была около. Врачи нашли острую угрозу лёгочной болезни и в течение 10 дней запретили митинговать. Что делать дальше?

Дискуссия практически закончена, проскакивать на съезд фуксом от какого-нибудь городка Федя не хочет, да и не сможет сейчас: он вдребезги болен и разбит. И вот нас озарило. Рядом в 200–300 верстах отсюда лежит рай земной — Сочи. В Новороссийске нас, как родных, встретили моряки, среди них масса каспийцев. Они добыли нам вагон, который потом доставит нас и в Москву; обещали в Сочи кормить — словом, сквозь серый пепел последних недель заулыбалось тропическое солнце, Федя лежит на койке белый и сухой, как травка, и его бедное лицо даёт мне мужество не видеть Вас ещё месяц и спасать малого в Сочи… Уже в Новороссийске на нас пахнуло счастьем, мы ездили смотреть в горах наши батареи, неслись над пропастью, где внизу лениво и бескрайне дышит море… И жизнь опять показалась нам нужной и прекрасной. Милые, милые, только бы Вас никто не обидел. Калинин будет Вам из Москвы звонить, он обещал всё сделать, чтобы на наше гнездо до Фединого выздоровления никто не смел покушаться…»

Но в Кронштадте тем временем всё-таки вызревал мятеж…

В адрес бунтующих матросов были произнесены угрозы о «железном кулаке пролетариата», способном уничтожить «недисциплинированность и измену». Однако, несмотря на эти угрозы, резолюция была митингующими принята, а 2 марта на острове и в самом деле начался матросский мятеж. Хотя кто будет брать власть, кто и как будет руководить страной, откуда брать продовольствие для страны и так далее — найти ответы в наивных резолюциях восставших было невозможно…

Если бы все гарнизоны Кронштадта поддержали тогда Ревком, то остров бы стал неприступен. Через три-пять недель должен был вскрыться лёд, и тогда мятежники могли бы получать продовольствие из-за рубежа. В этом случае даже без военной помощи извне крепость могла оставаться неприступной много долгих месяцев.

В преддверии этой ситуации британский и французский флоты начали быстро готовиться к походу на Балтику. Воспрянули духом и врангелевцы. Всё это заставило Ленина бросить значительные силы на подавление мятежа. При этом председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий был наделён чрезвычайными полномочиями, фактически он стал диктатором не только в Петрограде, но и по всей стране. Энергии и опыта управления войсками Льву Давыдовичу было не занимать, и он воссоздаёт 7-ю армию под руководством Михаила Николаевича Тухачевского, усиленную бронепоездами и авиаотрядами. На северном и южном берегах финского залива было сосредоточено свыше 45 тысяч штыков.

Мятежникам был направлен ультиматум: тем, кто решил сдаться, обещали сохранить жизнь. Сразу же после предъявления ультиматума на город с самолётов начали сбрасывать листовки с лапидарным текстом: «Сдавайтесь! Иначе будете перестреляны как куропатки. Троцкий».

Одним из участников подавления кронштадтского мятежа был уже упоминавшийся ранее Павел Ефимович Дыбенко, командовавший 561-м полком, находившимся под общим командованием Михаила Николаевича Тухачевского, возглавлявшего Сводную дивизию. Заместитель начальника особого отделения Юдин так докладывал о его деятельности в то время: «561-й полк, отойдя полторы версты на Кронштадт, дальше идти в наступление отказался. Причина неизвестна. Тов. Дыбенко приказал развернуть вторую цепь и стрелять по возвращающимся. Комполка 561 принимает репрессивные меры против своих красноармейцев, дабы дальше заставить идти в наступление».

Как говорится, расстрел на расстреле и расстрелом погоняет. Захваченных при штурме острова матросов потом судили и разбирали каждое дело индивидуально, при этом многие из них завершили смертными приговорами. И только для поэтов всё закончилось стихами, как у Эдуарда Багрицкого в поэме «Смерть пионерки» (и то не у всех, как это видно по судьбе Николая Гумилёва):

Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лёд…

Усмирение Кронштадтского восстания стало «звёздным часом» Тухачевского, действовал он решительно и очень жестоко, после польского провала ему больше нельзя было проявить слабину. Приказы его были ультимативными: «Приступ вести стремительно и смело, подготовив его ураганным артиллерийским огнём». Тухачевский взял от подавления Кронштадта не только славу, но и жену комиссара Балтфлота Николая Кузьмина, которая стала его любовницей.

В Кронштадтском мятеже участвовали 16 тысяч повстанцев, которые отказались сложить своё оружие. 17 марта 1921 года наступающие части прорвались по льду в Кронштадт и к следующему дню город был окончательно взят штурмом войсками 7-й армии. Мятежники потеряли убитыми около тысячи человек, четыре с половиной тысячи были взяты в плен, а многие бежали по льду в Финляндию. Расправа с теми, кто остался в России и не бежал за границу, была беспощадной: 2103 человека были расстреляны, 6459 человек отправили на Соловки. Признавать состоявшийся мятеж восстанием большевики не хотели, поэтому всё произошедшее приписали раскрытой ЧК летом 1921 года Петроградской боевой организации, за участие в которой были расстреляны 96 человек, в том числе поэт Николай Гумилёв. Семьи многих участников восстания были репрессированы, примерно половину гражданских жителей Кронштадта — около 10 тысяч человек — выселили как неблагонадёжных, а около восьми тысяч человек ушли по льду за границу.

(Сталин запомнил всё: и в 1944 году при заключении мира с Финляндией он потребовал выдачи всех этих беглецов Советскому Союзу…)

Кронштадтское восстание можно назвать одним из самых кровавых мятежей за всю российскую историю, мятеж был жестоко подавлен, но только недавно, как говорят, выяснились причины этой кровавой резни и имена тех, кто спровоцировал эти беспорядки. Это были командующий Балтфлотом Фёдор Раскольников и его подруга Лариса Рейснер. Именно она, как сегодня свидетельствуют историки, играла главную роль во многих эпизодах «красного мятежа». Хотя её отлично знали не только писатели, но и политики, её имя было широко известно по России. Моряки знали её как бойца Волжской военной флотилии, офицеры — как комиссара Морского Генерального штаба, читатели «Известий» — как автора «Писем с фронта».

Эту женщину называли советской «красной императрицей», и её связь с Львом Троцким стала началом её восхождения к власти. Это был настоящий роман, во время которого Лев Давидович открыто представлял её своей женщиной. Он назначил Рейснер своим секретарём, через неё начали проходить все важнейшие документы, в том числе и расстрельные списки. Она могла вносить в эти списки любого не понравившегося ей человека, чем, по мнению историков, и пользовалась. Некоторые говорят, что именно жестокость и произвол Ларисы Рейснер смутили Троцкого, который и сам не был святым. И он решил избавиться от подруги и придал остроумный план: знакомит её со своим заместителем Фёдором Раскольниковым. И этот план заканчивается успехом: Лариса влюбляется в красавца Раскольникова, и уже в 1918 году они празднуют революционную свадьбу. После разрыва с Гумилёвым она связала свою судьбу с революционерами, став не только женой, но и адъютантом Фёдора Раскольникова, на тот момент командующего Волжско-Каспийской флотилией, а в скором будущем — видного военного и политического деятеля, дипломата, члена Союза советских писателей. А он поначалу был влюблён в Александру Коллонтай, но устранился, когда та обратила внимание на Павла Ефимовича Дыбенко. Перешагнув через свою первую любовь, Лариса однажды сказала Шкловскому:

— Любовь — это пьеса с короткими актами и длинными антрактами.

После разрыва с Гумилёвым она стала откровенно циничной: когда видела постланную постель, говорила: «Кушать подано!..»

Николай Кузьмин в своём историческом романе «Сумерки» придерживается того мнения, что Рейснер «стала настоящей психопаткой: она сумела забраться даже в поезд Троцкого и прокатиться с ним на Восточный фронт. А из-под одеяла „красного главкома“ нырнула в постель балтийского мичмана Раскольникова».

Тогда Троцкий даже не подозревал, что пара Рейснер — Раскольников всего через пару лет создаст реальную угрозу Советской власти.

Страна, охваченная гражданской войной, голодом и смутой, даже не подозревала, как живут слуги самопровозглашенной

Советской власти. А когда Раскольников был назначен командующим Балтфлотом, и супруги перебрались в Петроград, их имущество, отнятое у низложенных аристократов, стало расти с невиданной скоростью.

Сегодня многие историки считают, что матросы Балтфлота восстали потому, что были недовольны поведением Раскольникова, Рейснер и других командиров, обнаглевших от вседозволенности. Это, как говорят они, был самый настоящий народный гнев, к которому позднее прибавились остатки эсеров. И в жестоком подавлении восставших людей принял участие и сам Фёдор Раскольников, которому пришлось стрелять в тех, с кем он до этого вместе служил на флоте и с ними общался. Очевидцы утверждают, что всё это время он очень сильно пил, пытаясь заглушать в себе голос совести, и то и дело цитировал строки из Достоевского. И глядя на всё это, находившийся рядом с ним Павел Ефимович Дыбенко написал рапорт о его отозвании, так что Троцкому пришлось к этому рапорту внимательно прислушаться: состояние Раскольникова начало внушать опасения уже и ему самому.

Дальнейшую судьбу Фёдора Фёдоровича определила его случайная встреча с заместителем наркома иностранных дел РСФСР Львом Караханом, который предложил ему пост полномочного представителя советского правительства в Кабуле. Наркомату иностранных дел в это время как раз катастрофически не хватало своих профессиональных кадров, и Раскольников — человек вполне образованный, с двумя высшими образованиями, знающий несколько иностранных языков, — был ценнейшей для них находкой.

Во время поездок в Кронштадт и на другие базы флота Раскольников простудился и слёг. Врачи сказали: нужно лечение на юге, и он с Ларисой отправился к Чёрному морю.

Едва живыми добрались до Новороссийска — поезда ходили еле-еле, были переполнены пассажирами. Случайная встреча в дороге со старым петроградским знакомым Раскольниковых — Львом Михайловичем Караханом, заместителем наркома по иностранным делам и начальником брата Ларисы Игоря, только что вернувшегося из Афганистана, — определила дальнейшую судьбу Раскольникова: Карахан предложил ему отправиться, по выздоровлении, полпредом в Афганистан. Довод Карахана был неотразим: его ведомству катастрофически не хватало образованных партийцев, знающих иностранные языки, Раскольников же — человек с двумя высшими образованиями, знал французский, немецкий и английский, в университете изучал восточные языки…

20 марта 1921 года оргбюро ЦК РКП (б) приняло решение направить Фёдора Фёдоровича полномочным представителем РСФСР в Афганистане. И Раскольников согласился. А вместе с ним решила отправиться за рубеж и его молодая красивая жена. Не та, промелькнувшая на сарапульском заседании Вера Николаевна, а находившаяся рядом с ним в Свияжске, Энзели и Кронштадте Лариса Михайловна Рейснер, которую ещё называли как «красная Валькирия…»

30 марта 1921 года Фёдору Фёдоровичу были вручены соответствующие документы на русском и персидском языках, и 16 апреля советская дипломатическая миссия выехала из Москвы через Ташкент, Бухару и Термез в Кушку. Вот как описывал в своей книге «Молодость века» день отправления из Ташкента поезда с советской миссией Николай Александрович Равич:

«Не было ни одного матроса, красноармейца или партийного работника, который бы не слышал о Раскольникове. Раскольников был председателем Кронштадтского комитета большевиков; он поднял Кронштадт вместе с Дыбенко, Коллонтай и Рошалем. Раскольников сражался против англичан на Балтике, когда началась интервенция, был взят в плен и выменян на 17 английских офицеров…По указанию Ленина руководил потоплением Черноморского флота в Новороссийске и с отрядом матросов пробился оттуда через Ставрополь — Царицын — Котельниково на Москву. Он был организатором Волжской военной флотилии, которая прославилась в боях с белыми, взял с ней у англичан персидский порт Энзели. Затем Раскольников командовал Балтийским флотом и ушёл с флота вследствие ссоры с Зиновьевым. Кронштадтский мятеж произошёл, когда его на флоте уже не было…

…Поезд Раскольникова стоял недалеко от станции и был окружён вооружёнными матросами. Большинство из них были в дореволюционное время боцманами. Это были могучие люди огромного роста; у многих на шее висела дудка, а в ухе поблескивала серьга. Люди бывалые, серьёзные, они любили порядок и знали службу. Весь сопровождающий Раскольникова персонал, за исключением Никулина, состоял из морских штабных офицеров. Все они были уже награждены орденами Красного Знамени, прославлены в боях и сохранили тот стиль вежливого и спокойного обращения, который был принят среди морских офицеров. К тому же они прекрасно знали английский язык.

Сам Раскольников был очень красив и в этом смысле составлял удивительную пару со своей женой Ларисой Михайловной Рейснер, выдающийся ум и красота которой поражали каждого встречавшегося с ней человека. Фёдор Фёдорович был человек высокого роста, с голубыми глазами, тонкими чертами лица, которому нежный румянец придавал юношескую свежесть, и редкими по форме и, я бы даже сказал по изяществу, руками. Говорил он тихо, но, увлекаясь, начинал возвышать голос, и тогда его глаза загорались, румянец заливал щеки, и становилось понятно, почему этот человек мог повести за собой тысячи людей. Он был подлинным фанатиком революции и никогда не признавал никаких компромиссов. И в то же время какая-то истеричность и неуравновешенность чувствовались в нём. Бывали случаи, когда он впадал в ярость. Тогда самые бывалые моряки бледнели и, зная его нрав, старались не попадаться ему на глаза.

Уже тогда, во время одной из наших бесед с Раскольниковым, я заметил в нём одну необычную странность. Взгляд его вдруг становился отсутствующим, и он не слышал того, что ему говорят. А через несколько минут, как бы очнувшись, спрашивал: „Простите, что вы сказали?“

Потом, уже в Советском Союзе, мне приходилось по службе часто встречаться с Раскольниковым, и однажды я спросил его, чем объясняется такая рассеянность.

Он покраснел и ответил:

— Вы знаете, у меня бывают иногда какие-то провалы в сознании. Я долго болел в связи с этим, даже находился в больнице…

Вероятно, именно по этой причине Раскольников, человек легендарной храбрости, потерял способность управлять собой, когда столкнулся с жестокой действительностью. Иногда история требует от человека большего, чем физическая храбрость.

Лариса Михайловна Рейснер была молодая женщина, крупного, но удивительно пропорционального, я бы сказал, сильного телосложения, с большими серыми глазами, копной светлых волос и обаятельной улыбкой. К тому же у неё был чарующий, мягкий голос…»

Революция, как писала о ней Галина Гржиборовская, привлекала её не меньше, чем литература. «Как привлекали её яркие и опасные мужчины». Она любила риск, хотела быть на виду, тянулась к славе — любовь, литература и война сливались для неё в единое целое. А поезд всё полз от станции к станции, а она томилась в потёртой роскоши одноместного купе, писала, зачеркивала, снова писала. Ведь поначалу такого взлёта ничего не предвещало: литературная слава от неё ускользала, не везло и с любовью. Она поклонялась Блоку, но тот не обращал на неё никакого внимания. Влюбилась по уши в Гумилёва, почти до безумия, бегала к нему на свидания в сомнительный отель-полубордель, забыв обо всём на свете — а он её бросил, причём оскорбительно. И ладно бы ради Ахматовой, но нет — ради пустой и глупой девчонки со смазливым личиком.

Любовь к Гумилёву была первой, сильной и страшной, а затем всё закрутилось… В обществе шептались, что интеллигентную барышню прельстила грубая мужицкая сила, но на самом деле Раскольников был таким же мужиком, как она крестьянкой. Внебрачный сын протодиакона и генеральской дочки отучился в Политехническом институте, баловался писательством и отсиживался на тыловых курсах во время Первой мировой войны, а матросским атаманом его сделало яркое красноречие, пудовые кулаки да высокий рост. Он был ещё одним средней руки окололитературным декадентом, пошедшим за большевиками.

Отчасти таким же был и Троцкий, которого Лариса встретила на фронте. Он был неутомимым оратором, плодовитым публицистом, отличным организатором, неутомимым любовником. В нём собралось, казалось, всё, что привлекало её в мужчинах — ум, одарённость, напор и человеческий блеск…

Утешение от первой несчастной любви нашлось в литературном творчестве. Рейснеры всей семьёй стали издавать журнал, которому они дали название «Рудин» — по имени тургеневского героя-социалиста. В нём Лариса написала (причём, первая, никто этого до времени не заметил!), что революция — это вампир. И написала это, надо сказать, не с ужасом, а с восторгом. Она была настоящая женщина, поэтому трепетала перед Молохом революции и жаждала ему отдаться.

И этот момент настал — революция грянула.

Так что же делала Лариса Рейснер в гуще клокочущей гражданской войны? Была бесстрашной? Да. Рисковала? Да. Смерти смотрела в глаза. И в этом вихре она нашла своего истинного воина, красного командира — Фёдора Раскольникова. Любовь их родилась в бою. Был общий враг. Единые цели. И оба они тяготели к литературе…

…До Ташкента дипломаты добирались поездом, далее путь шёл через Бухару до пограничной станции Кушка, а оттуда — караваном до Кабула. В дорогу каждому было выдано по буханке чёрного хлеба, головке голландского сыра, немного чая и сахара. Естественно, этого запаса хватило ненадолго, и вся дипломатическая миссия, включая действительного и полномочного посла РСФСР Фёдора Раскольникова, села на голодный паёк. Рассчитывали, что путешествие продлится чуть более месяца. Но поезд шёл очень медленно: пути размыло весенним паводком Сыр-Дарьи.

По словам Галины Пржиборовской, жена поэта Мандельштама Надежда Яковлевна вспоминала, что они в это время выехали из Киева, потому что Осип Эмильевич очень сильно хотел попасть в афганский поезд Раскольникова: «Но в Москве выяснилось, что на эту авантюру мы опоздали, и мать Ларисы Рейснер сказала, что Раскольников упёрся и, несмотря на всё настояние жены, ни за что не согласился взять с собой „поэтишку“. Вместо Мандельштама он захватил в поезд Никулина… А Мандельштам сказал, что судьба его, видно, хранит, чтобы он не путался в афганские интриги Раскольниковых, и принялся искать оказию на Кавказ».

Начальник штаба Балтийского флота С. А. Кукель прибыл в распоряжение Фёдора Раскольникова прямо из тюрьмы, откуда он его вытащил для своей экспедиции. А бедствовавшему в то время Мандельштаму Фёдор Фёдорович категорически отказал, хотя за него просила Лариса Рейснер, и включил в состав посольства работника политуправления Балтийского флота Льва Вениаминовича Никулина, ставшего впоследствии известным советским писателем.

Николай Гумилёв, узнав об афганском путешествии Ларисы, будто бы сказал, что, «если речь идёт о завоевании Индии, моё сердце и шпага с ними». Говорили даже, что Гумилёв провожал Рейснер из Петрограда. Насколько достоверен этот слух, неизвестно, поэты ведь непредсказуемы, зато из Москвы поезд с советской миссией провожал Владимир Владимирович Маяковский, который через два года напишет большое стихотворение о Раскольникове. Лев Никулин в своих «Записках спутника» об этих проводах пишет: «Провожали нас так, как… в рискованную разведку. Владимир Владимирович простился с благожелательным любопытством».

А Всеволод Рождественский рассказывал, что перед отъездом они гуляли с Ларисой Рейснер на Островах и грезили об Индии.

Отъезд из Петрограда состоялся 4 апреля. Эшелон особого назначения состоял из двух мягких вагонов и шести теплушек. Из Москвы поезд отправился дальше на восток 16 апреля…

13 мая двадцать седьмой день своего рождения Лариса Рейснер встретила в дороге по направлению к Герату, с восторгом глядя на цветущие вокруг сады оазисов: «Белые, розовые, мелово-жёлтые метели цветения. Начали самые молодые яблони — отгорели в душистом снегу быстро, на заре весны. Потом, совсем особо, не спеша, не смешиваясь с юными, — старые яблони, могучие шатры благословенного белого цвета, с такими широкими объятиями, что для них не хватало солнца и пчёл. И, наконец, персики. Розовые одинокие деревца, которые выглядят искусственными — так много на их сухих коричневых ветках ярко-розовых пахучих цветов. Этим мы поклонимся, они — искусство среди всех обычных способов любить, благоухать, распускаться. Они — шедевр, символ простой, весенней религии, ещё не познанной людьми. Они — сродни лотосу Индии и хризантеме Хокусаи…»

В 20-х числах мая 1921 года судьба распорядилась таким образом, что, находясь в далёком Ташкенте, где на несколько дней остановился по пути в Кушку советский дипломатический поезд, Раскольников встретился с любимым в России поэтом Сергеем Есениным, который приехал сюда в гости к своему другу поэту Александру Ширяевцу. Они познакомились друг с другом в 1919 году и с той поры эпизодически встречались. Здесь они увиделись на базарной площади в знойный солнечный день, и Фёдор Фёдорович Раскольников впоследствии так описывал их встречу: «Прислоняясь к выбеленной извёсткой глинобитной стене, Есенин в новеньком сером костюме скромно сидел в базарной чайхане и с огромным аппетитом ел дымящийся плов с бараниной, запивая зелёным чаем из широкой, как маленькая миска, пиалы. В его глазах сияла безоблачная лазурь знойного ташкентского неба. Здороваясь, он привстал с вежливостью благовоспитанного пай-мальчика, очень приветливо улыбнулся и с интересом стал расспрашивать об Афганистане, куда я ехал. Мне сразу понравились ясные, голубые лучистые глаза Есенина, жёлтые волосы цвета спелой соломы, скромная сдержанность и пытливая любознательность ко всем проявлениям жизни».

О далёком Афганистане, куда Фёдор Фёдорович ехал в качестве полпреда РСФСР, Есенин знал мало, поэтому он внимательно вслушивался во всё, о чём ему говорил Раскольников. Революционная Россия активно поддерживала борьбу афганского народа за своё освобождение от английской зависимости. Делались ещё только первые шаги по налаживанию дипломатических связей между соседними государствами, но уже в 1920 году Советское правительство подарило афганскому народу оборудованную по последнему слову техники радиотелеграфную станцию. Это значительно сблизило горную страну с окружающим миром.

Раскольников не рассказал поэту, что вместе с ним в далёкий Афганистан в качестве корреспондента газеты «Правда» едет и его жена — Лариса Рейснер, с которой Сергей Есенин познакомился в Петрограде ещё в 1915 году и даже готов был на ней жениться.

Встреча в Ташкенте с Фёдором Раскольниковым и разговор с ним надолго запомнились Сергею Есенину. Спустя какое-то время, об Афганистане, который почему-то представлялся ему не горной страной, а равнинной с песчаными просторами, Сергей ещё не раз вспомнит эту далёкую азиатскую державу, и один раз упомянет её в своём стихотворении «Эта улица мне знакома»:

…Видно, видел он дальние страны, Сон другой и цветущей поры, Золотые пески Афганистана И стеклянную хмарь Бухары…

После встречи с Есениным в Ташкенте Раскольников встречался с ним ещё несколько раз в Москве, и один раз это было в редакции журнала «Красная новь», куда в октябре 1924 года

Фёдор Фёдорович был направлен работать после завершения дипломатической службы в Афганистане. Его назначение рассматривалось стремлением власти исправить политическую линию журнала. Илларион Виссарионович Вардин (Меладзе) сообщил Галине Бениславской, что «январскую книжку „Красной нови“ составляют уже они с Раскольниковым, а не Воронский».

Но это произойдёт только три года спустя, а практически сразу же после встречи с Есениным в Ташкенте Фёдор вместе с караваном советской миссии двинулся дальше на юг, и 3 июня 1921 года они прибыли в Кушку. Приехавших людей здесь ждали вьючные и верховые афганские кони. В этот же день вдогонку миссии была отправлена инструкция наркома по иностранным делам Чичерина, адресованная советскому полпреду в Кабуле, в которой говорилось: «Вы должны всячески избегать роковой ошибки искусственных попыток насаждения коммунизма в стране. Мы говорим афганскому правительству: у нас один строй, у Вас другой; у нас одни идеалы, у Вас другие; нас, однако, связывает общность стремлений к полной самостоятельности, независимости и самодеятельности наших народов… Мы не вмешиваемся в Ваши внутренние дела, мы не вторгаемся в самодеятельность Вашего народа; мы оказываем содействие всякому явлению, которое играет прогрессивную роль в развитии Вашего народа. Мы ни на минуту не думаем навязывать Вашему народу такой программы, которая ему чужда в нынешней стадии его развития».

Месяц спустя, 3 июля 1921 года, через провинции Герат — Гор — Бамиан, по горам, пескам, горам и долинам, многолюдный караван советской миссии отправился в 35-дневный путь в сторону столицы Афганистана — Кабула. Помимо непосредственно самого Фёдора Раскольникова, бывшего полномочным представителем Российской федерации в Афганистане, участие в истории с созданием советской республики в Персии принимала целая группа лиц, которые были давними друзьями и коллегами Фёдора Фёдоровича. Состав дипломатической миссии в Кабул под его руководством был довольно пёстрым и изобиловал неординарными людьми, яркими, во многом противоречивыми личностями. До этого они неоднократно встречались с Фёдором или работали на одном направлении — вместе совершали революцию, служили на флоте, воевали с белогвардейцами, очищали Волгу и Каму от врагов, штурмовали порт Энзели и так далее. Но в расстрельные 1930-е годы почти все из тех, кто были так или иначе причастными к работе Раскольникова в Афганистане, оказались жестоко репрессированными. Среди них были Иван Кузьмич Кожанов, флагман флота 2-го ранга, бывший военным руководителем десанта в Энзелийской операции, расстрелянный в 1938 году. Лев Карахан, замнаркома иностранных дел, порекомендовавший Фёдора на должность полпреда в Афганистане и курировавший события в Персии, расстрелянный в 1937 году. Владимир Андреевич Кукель-Краевский, командир эсминца «Керчь», приведший в исполнение приказ Ленина об уничтожении кораблей, занимавший различные должности в Морских силах Советской России, издавший книгу «Правда о гибели Черноморского флота в 1918 году», участник Гражданской войны, арестованный в 1937 году, объявленный врагом народа и в 1938 году расстрелянный. Семён Михайлович Лепетенко, расстрелянный в том же 1938 году, советник полпреда, видный троцкист времён партийных дискуссий 1920-х годов, а в годы Гражданской войны — начальник оперативного отдела штаба Волжской флотилии и Балтийского флота. Марсель Израилевич Розенберг, секретарь наркома иностранных дел Чичерина, первый секретарь советского полпредства в Афганистане и других странах, расстрелянный в 1939 году. Литератор Сергей Адамович Колбасьев, расстрелянный в 1937 году, радиолюбитель, энтузиаст джаза в СССР, прикомандированный к миссии благодаря знакомству с Рейснерами. Бруно Робертович Минлос — советский дипломат, учёный-востоковед и германист, кандидат исторических наук, член ВКП(б) с 1921 года, с ноября 1920 по январь 1923 года бывший 2-м секретарём и референтом Бюро печати, исполняющим обязанности 1-го секретаря Полпредства РСФСР в Афганистане, а с 1923 года — референт по Афганистану Отдела Ближнего Востока, вскоре после начала Великой Отечественной войны был арестован и в том же году умер в тюрьме города Казани.

Печальная судьба досталась впоследствии многим из тех, кто были в своё время моряками, представителями командного ранга, и работали вместе с Раскольниковым в Кабульской миссии Советского Союза. Да и не только им — но также и тем гражданским, кто однажды отправился вместе с ним из России для работы в далёкий Афганистан…

* * *

Из Герата в Кабул отправился караван советской миссии в количестве 100 человек в сопровождении 150 оседланных и навьюченных лошадей, верблюдов и ослов. Растянулся он на полкилометра, самих членов миссии было 32 человека, восемь моряков из них составляли конвой миссии. Начальником каравана был Семён Лепетенко, он ездил вдоль каравана с самодельным русско-персидским словарём в руках, подтягивал отстающих и наводил порядок. Афганцы говорили на персидском языке. Лошади доставались разные. В составе миссии было ещё пять молодых женщин, из которых две — переводчицы и машинистки. Все они, кроме Ларисы Рейснер, ехали в тахтараване — носилках, прикрепленных на спинах двух, идущих гуськом, лошадей.

Яков Сурин. Париж

А замыкал караван — некий уникальный баран, которого везла на себе в клетке вьючная лошадь. Вместо рогов у этого барана была необыкновенная костяная шапка, и наместник Герата подарил его эмиру Амануллу-хану. Двадцать слуг дрожали над здоровьем этого барана: если с ним что-нибудь случится, они будут избиты до полусмерти. «Так по дороге, проложенной Тимуром и Александром и ставшей кровеносным сосудом, в котором смешалась ненависть двадцати завоеваний, шествует больной и капризный баран, и встречные пастухи и крестьяне… уступают ему дорогу. И когда они стоят, униженно и подозрительно озирая наш караван, отчётливо видны их профили македонских всадников с примесью персидской и еврейской податливости», — писала впоследствии Лариса Рейснер.

Уже в четвёртом номере журнала «Красная новь» за 1921 год был напечатан первый очерк Ларисы Михайловны о её путешествии на Восток — «С пути». Она посвятила его Якову Захаровичу Сурицу — первому полпреду в Афганистане, предшественнику Фёдора Фёдоровича Раскольникова.

После шумных споров с начальником Лепетенко пять человек из этой миссии отвоевали себе право опережать караван на 2–3 километра, чтобы свободно распевать песни, пренебрегая дорожными опасностями и афганскими разбойниками. В один из дней они стали «дьявольской свитой» — пять всадников во главе с Ларисой Рейснер. В начале этого пути она писала в своей дневниковой поэме:

Несчастья начались от Кушки, когда на бешеных коней без одеял и без подушек уселось множеств людей…

Сама она ехала на боевом коне, который обожал свою всадницу и никого к ней не подпускал. А она, видя, как приуныли составлявшие конвой матросики, запевала то про ждущих их на берегу девчат, а то — про парящих над морем чаек. Ведь имя её Лариса по-гречески как раз и означает «чайка» — сильная, смелая, быстрая, хищная птица. Так что она полностью совпадала со своим греческим именем… И тогда самый озорной морячок доставал гармошку, веером расправлял меха и выдавал такие аккорды, что грусть сама собой испарялась. Все с благодарностью смотрели на свою «комиссаршу» и, не без доли зависти, на командира.

Лев Никулин об этом фантастическом путешествии по раскрытого перед ними Афганистану писал: «Матрос Харитонов вынул из дорожного мешка гармонь, и мы с уханьем и свистом и песнями ехали рысью по благополучному месту дороги, и тут, среди гор и ущелий, в полутысяче километров от Индии, появился мулла. Он ехал на жирном и сытом жеребце, сытый и дородный, величественно сидел на подушке и, торопясь, перебирал чётки. За ним ехал на осле тощий слуга и клевал носом в ослиные уши. Дальше шла запасная лошадь с палаткой и утварью; мулла возвращался из дальних странствий — может быть, из самой Мекки. И вдруг всадник и его конь окаменели, а слуга едва не упал под ноги ослу: прямо на них ехало существо, женщина в сапогах и мужских шароварах и шлеме со звездой, пела непонятные песни, а рядом гарцевали, ухали и свистели, приплясывали и шпарили залихватские частушки невиданные люди. Джигитовал Зентик, и пританцовывал в седле рыжий доктор, и гармошка выходила из себя. И это было в сердце Афганистана, в пятистах километрах от Кабула, в ста километрах от человеческого селения. Лариса Михайловна увидела сумасшедшие глаза муллы и зияющий, как пропасть, рот и оценила комизм положения. Мы проехали мимо муллы и его слуги, и когда оглянулись, то увидели их в том же положении — окаменевшими от изумления на дороге. Они даже не повернулись и не посмотрели нам вслед. Для них не было сомнений: они увидели шайтанов и демонов. Через час они повстречались с караваном, и может быть, что-нибудь поняли, увидев подобных людей, но вернее всего мулла на всю жизнь поверил, что видел самого дьявола со свитой…»

Лариса ехала в Афганистан, чтобы собственными глазами увидеть чудесный сад средневекового персидского поэта Гафиза, именем которого подписывал свои письма к ней Гумилёв. В этих письмах он был Гафизом — поэтом, которого современники называли «языком чудес», а она была — Лери, райской девой, попавшей в чудесный сад Гафиза и оставшейся там навсегда. Гумилёв подарил ей прекрасную Персию — страну поэтов, блистательнейшим из которых был Гафиз, и комиссарша ожидала увидеть хотя бы отблеск этой волшебной страны, хотя бы луч, упавший прямо из рая на сады земного Ирана.

Лариса Рейснер в Афганистане

Первое время всё, что Лариса обнаруживала вокруг себя, вызывало у неё восхищение, как будто она только впервые отвела свой взгляд от боёв и сражений, и вдруг увидела сияющее над головой небо: «Падают крупные звёзды, иные нисходят до тёмных ночных деревьев и в их дремучей листве теряются, как в распущенных волосах. Хорошо до сумасшествия!»

Обо всём встреченном и увиденном она потом на привалах в пути и на месте их прибытия с упоением писала:

«Лучше всего здесь — сады и гаремы. Сады полны винограда, низкорослых деревьев, озёр, лебедей, вьющихся роз, граната, голубизны, пчелиного гудения и аромата, причём такого густого и крепкого, что хочется закрыть глаза и лечь на раскалённые плиты маленького дворика. Тишина здесь такая, что ручьи немеют, и деревья перестают цвести.

Вот и гарем. Крохотный дворик, на который выходит много дверей. За каждой дверью — белая комната, расписанная павлиньими хвостами. В каждой комнате живёт женщина-ребёнок, лет тринадцати-четырнадцати, низкорослая, как куст винограда. Их волосы заплетены в сотню длинных чёрных косичек. Они очень красивы, эти лукавые и молчаливые бесенята в жёлтых и розовых шальварах…»

16 июля 1921 года Фёдор Фёдорович Раскольников официально становится советским полномочным представителем РСФСР в Афганистане. Первоначально объём работы в Кабуле был настолько велик, что свободного времени в их жизни практически уже ни на что не оставалось. Отношения с руководством Афганистана пришлось строить фактически на пустом месте, исходя с нуля. В стране было очень сильно влияние Великобритании, царившей здесь в предыдущие годы. Англичане не оставляли надежд если не включить Афганистан в состав своей колониальной империи, то по крайней мере, держать его в сфере влияния. И всё-таки Россия отыскала двери к воротам Афганистана, и помогла его открыть Лариса Рейснер.

Раскольников в Афганистане

7 ноября Аманулла-хан в знак уважения Советской России и её заслуг в деле освобождения Афганистана повелел считать день очередной Октябрьской годовщины государственным праздником, и на этот праздник были приглашены Фёдор и Лариса. О том впечатлении, которое оставил о себе этот праздник, Раскольников отрапортует своей телеграммой в Москву в Наркомат иностранных дел. Вот содержание его телеграммы из Кабула:

«Москва. Наркоминдел.

Празднество Афганистана, совпавшее с годовщиной Октябрьской революции, было торжественно отпраздновано в Кабуле. В течении 4–5 дней с 7 по 11 ноября главные улицы города были украшены национальными восточными флагами, среди которых заметно выделялся флаг РСФСР, флаги других европейских государств отсутствовали (работало английское представительство и члены английской миссии на празднике присутствовали).

После всевозможных народных игр, состязаний, скачек лошадей и слонов, пограничными племенами исполнены воинственные танцы, а песни горцев содержат всю историю независимых племен в борьбе за свободу.

Многотысячная толпа и трибуны, занятые эмиром, его двором и иностранными представителями, с величайшим вниманием и сочувствием выслушали их песни, полные жалоб и угроз: „Зачем ференги (европейцы) отнимают у нас землю, имущество и скот? Они хитры, но никогда не победят. Мы сотрем их с лица земли, как корова слизывает языком траву. Какая радость, что среди ференги нашлись большевики, которые идут заодно с мусульманами“.

В заключение этой демонстрации племена устроили овацию Полномочному Представителю РСФСР Раскольникову и с громкими приветственными возгласами бежали за его автомобилем».

Ещё более красочно описала этот праздник в Кабуле Лариса Рейснер, побывавшая на нём вместе с Фёдором по приглашению Аманулла-хана:

«Лошади бросаются в сторону от барабанного боя, южный ветер полощет бесчисленные флаги, в том числе и красный РСФСР, словом, праздник в самом разгаре. Но к смиренному ротозейству толпы племена сумели прибавить так много своего, героического и дикого, что этот казённый праздник стал действительно народным! — восторженно пишет она в своём очередном материале. — Их позвали плясать перед трибуной эмира — человек сто мужчин и юношей, самых сильных и красивых людей границы, среди которых голод, английские разгромы и кочевая жизнь произвели тщательный отбор. Из всех танцоров только один оказался физически слабым, но зато это был музыкант, и какой музыкант! В каждой клеточке его худого и нервного тела таился бог музыки — неистовый, мистический, жестокий.

Этот танец — душа племени. Пляска бьётся, как воин в поле, умирает, как раненый, у которого грудь разорвана пулей того сорта, что в Пенджабе и Малабаре бьёт крупного зверя и повстанцев. Они танцуют не просто войну, а войну с Англией».

А вот ещё одно наблюдение Ларисы над жизнью Афганистана, которое было зашифровано ею и отправлено в Москву:

«В маленьких восточных деспотиях всё делается из-под палки. При помощи этой палки Аманулла-хан решил сделать из своей бедной, отсталой, обуянной муллами и взяточниками страны настоящее современное государство, с армией, пушками и соответствующим просвещением. К сожалению, эмир при всём его врождённом уме и при огромных способностях, выделяющих его из среды упадочных династий Востока, сам не получил правильного образования и не имеет полного представления о европейских методах воспитания. И всё же Аманулла-хан заслуживает того, чтобы его называли реформатором. В наших интересах — всячески ему в этом помогать».

Такая информация дорогого стоила. В Москве её оценили по достоинству.

В Кабуле Лариса практически сразу же стала первой леди дипломатического корпуса и желанной гостьей на женской половине дворца эмира. Так как она умела не только хорошо говорить, но и внимательно слушать, многие тайны двора сразу же становились известными Раскольникову. В силу восточной специфики, не имея возможности непосредственно воздействовать на ход дипломатических переговоров, Лариса на правах жены посла познакомилась с любимой женой эмира Аманнулы-хана и его матерью, и довольно быстро завязала с ними тесные дружеские отношения. Поскольку обе эти женщины играли весьма важную роль в жизни Кабульского двора, то через них она смогла не только получать ценную информацию о придворных интригах, но и влиять на политическую обстановку в Кабуле. Благодаря её деятельности, Аманулла-хан под страхом смерти призвал всех афганцев возвратиться домой из банд, а вскоре — уже 11 августа 1921 года — Совет старейшин афганских племён Афганистана (Лойя-джирга) одобрил советско-афганский договор, вступивший в силу и через три дня эмиром ратифицированный. А 1 сентября афганское правительство заявило ещё об отказе от подрывной деятельности в пределах РСФСР и Туркестанской Советской Республики.

Ну и к тому же, ей удалось посмотреть Афганистан не из-за ограды посольства, а в самых разнообразных ракурсах: «закрытых» территорий для неё не существовало, её личной территорией были ежедневные верховые прогулки на любимом Кречете. Иногда она не слезает с коня целыми днями. Ну и главное — она может писать. Пишет отчёты, даёт портреты послов. Рассказывает о празднике Независимости, об экзаменах в первой женской школе, о танцах кочевых племён, о первой в Афганистане фабрике, об армии, которая «воспитывается в глубочайшем религиозном фанатизме», о самом эмире.

«В маленьких восточных деспотиях всё делается из-под палки. При помощи этой же палки Амманула-хан решил сделать из своей бедной, отсталой, обуянной муллами и взяточниками страны настоящее современное государство. Нечто вроде маленькой Японии — железный милитаристический каркас со спрятанной в нём, под сетью телеграфных и телефонных проволок, первобытной, хищной душой…»

В летней резиденции эмира в Патмане Лариса Михайловна играла с эмиром в лаун-теннис, оба были очень азартными игроками. За ужином эмирша предложила ей свою тарелку, что по-кабульски большая честь. С эмиршей она каталась верхом. «Советская аристократка», как называла себя Рейснер, блистала на дипломатических встречах, в том числе организованных ею в своём посольстве. На зависть жён послов Амманула-хан подарил ей, лихой наезднице, кавалерийскую шапочку.

Как-то Раскольниковым удалось узнать о готовящемся покушении на эмира:

«Во время чая у эмирши я успела её предупредить насчёт возможного покушения на жизнь её мужа… После прогулки эмирша пригласила меня на чай — каждую минуту ждали эмира. Но он приехал только через полтора часа, взволнованный, бледный, бешеный. Через всю комнату подошёл ко мне, пожал руку и благодарил за сделанное накануне предупреждение. „Оказывается… в городе объявили народу, что эмир убит, лавки закрылись, начали строить баррикады… Я должен был поехать в Кабул, чтобы показаться народу“.

Что тут поднялось!.. Эмирша со слезами бросилась мне на шею, мы целовались, и я тоже уронила некую дипломатическую слезу на её розовое персиковое плечо. Эмир часа полтора болтал со мною по-французски, я ему бранила англичан, и вообще была „большая политика“».

Но и сами Раскольниковы не избежали покушения. 3 мая 1922 года Лариса пишет родителям:

«Ну, милые, сегодня, вернее, вчера вечером нас могло уже не быть в живых — интересно, чувствовали ли вы какое-нибудь беспокойство. Я верхом приехала в Кабул за Федей часам к 4. Весенние сумерки наступают рано. В 4,5 выехали домой в Кала-и-фату на автомобиле, на заднем сиденье я, Федя и Мэри, перед Федей — Жданов, перед Мэри — Наль. Слева от шофера афганский офицер. Вдруг около Чельсубуна, где мы летели полным ходом, впереди мелькает толстый медный кабель, протянутый поперек дороги на уровне 1,5 человеческого] роста. Прежде, чем успели предупредить шофёра, машина карьером врезается в этот трос, настолько толстый и хорошо укреплённый, что он останавливает машину, продолжавшую работать на месте, сносит стекло, скашивает руль, как соломинку, цепляется за поднятый верх и, смяв его в кашу, спихивает авто боком в канаву. Через минуту вижу: Федя вскочил и стоит с лицом, залитым кровью. Тоже самое с Налётным, шофёром и офицером. Я и Мэри невредимы. Конечно, если бы верх авто был спущен (как я хотела, когда мы садились, но Федя запротестовал), нам бы сбрило головы всем. Ведь летели со скоростью 50 вёрст в час. феде железным краем исковерканного верха рассекло лоб над правой бровью (что, если бы на палец ниже?). Мой крохотный в постели; вся голова завязана, глаз опух и затёк. Я отделалась сильным ударом в плечо.

Оказывается, к Чельсубуну вели осветительный кабель, работу не кончили, и конец провода (толщиной в четыре пальца) перебросили поперёк шоссе к дворцовым воротам. Сейчас пост, люди до заката ходят очумелые от голода — похожи на пьяных. Словом, все условия для того, чтобы свихнуть себе шею…»

В начале их пребывания в Кабуле Ларисе вдруг показалось, что Фёдор недостаточно образован для дипломатической деятельности, и потому велела ему молчать во время первого приёма у короля Амануллы-хана, а говорить за него будет она, так как у неё это получится намного лучше. И вот во время их встречи она приветствовала короля:

— Ваше Величество! Я в восторге от Вашего мужества и других достоинств. Я хотела бы, чтобы мой сын был во всех этих качествах похож на Вас.

Рейснер, как известно, была довольно красивой женщиной, так что король с одобрением хмыкнул в ответ:

— Что ж, это можно устроить…

(По некоторым сведениям, это и вправду могло иметь место, так как Лариса и до этого позволяла себе «жить без оглядки и не опасаясь пересудов в обществе. Она считала себя выше всяких обсуждений за спиной», и спокойно допускала близость с другими мужчинами — к примеру, с Троцким или Колбасьевым. Молва приписывала ей связь со многими любовниками, злые языки утверждали, что она занималась любовью прямо на тёплых трупах расстрелянных белых офицеров со знаменитым террористом, шпионом, чекистом, полиглотом, поэтом и вдохновенным гулякой Яковом Блюмкиным. Хотя возможно, что это только злопыхательские измышления… Ну, а здесь, в Афганистане, Лариса даже несколько раз забеременела — и похоже, это действительно произошло не без участия Амануллы-хана, так как он был буквально покорён красотой русской первой леди, и они довольно часто встречались и проводили время наедине. Пили чай, играли в теннис… В то время она написала, что восточные женщины «ухитряются грешить, будучи затиснуты между двух страниц Корана». Писала она это скорее о себе самой, хотя была она «затиснута» совсем между другими страницами… Тут у неё случился выкидыш, и ребёнок не родился. Зато её любовный роман с афганским принцем стал известен всему миру, как ей о том написали из НКВД, пообещав за недостойное поведение исключить из партии.)

…Первое время Кабул после голодной Москвы казался Ларисе по-настоящему райским местом: пальмовые рощи, фонтаны, цветущие розы, воздух напоен левкоями. Сытно и красиво. Знаки внимания к первой леди посольства и любимый муж. Обычной женщине всего этого хватает для счастья с избытком, но «комиссару Рейснер» такое слишком спокойное существование показалось тюрьмой. И это при том, что работы было море. Главной задачей миссии была борьба с британским влиянием на Афганистан и с засылкой людей в банды басмачей.

Именно в Кабуле её настигло ещё одно страшное известие: в августе 1921 года по обвинению в участии в монархическом заговоре был расстрелян Николай Степанович Гумилёв. Узнав об этом, Лери несколько дней рыдала о своём Гафизе, как простая баба. Она до конца жизни была уверена, что будь она тогда в Петрограде, смогла бы спасти своего Гафиза от смерти… И кто знает, может быть, и вправду могла бы — для неё ведь в России не было ничего невозможного…

Но семейная жизнь Ларисы вдруг затрещала по всем швам, её беременность трагично прервалась, и в этом она обвинила мужа. Раскольников всеми силами пытался загладить свою вину, хотя она главным образом заключалась в том, что он так и не смог заменить ей любимого поэта…

В конце ноября 1921 года она написала письмо Анне Ахматовой, помянув Блока открыто и Николая Гумилёва между строк: «Газеты, проехав девять тысяч вёрст, привезли нам известие о смерти Блока. И почему-то только Вам хочется выразить, как это горько и нелепо. Только Вам — точно рядом с Вами упала колонна, что ли, такая же тонкая, белая и лепная, как Вы… Теперь, когда его уже нет, Вашего равного, единственного духовного брата — ещё виднее, что Вы есть, что Вы дышите, мучаетесь… Милый Вы, нежнейший поэт, пишете ли стихи? Нет ничего выше этого дела, за одну Вашу строчку людям отпустится целый злой, пропащий год…

И горы, и земля хорошо знают, как молчалива смерть. Целую Вас, Анна Андреевна… Искренне Вас любящая Лариса Раскольникова. При этом письме посылаю посылку, очень маленькую, „немного хлеба и немного мёда“».

Когда ситуация несколько успокоилась, Лариса всё-таки села заканчивать книгу своих очерков «Афганистан». В Кабуле она напишет свои лучшие журналистские очерки, и останутся они вечной памятью поэтического таланта славянской «Валькирии», спешившей вобрать в себя самые яркие впечатления пролетающего мимо времени: «последний месяц буду жить так, чтобы всю жизнь помнить Восток, пальмовые рощи и эти ясные, бездумные минуты, когда человек счастлив от того, что бьют фонтаны, ветер пахнет левкоями…»

Позже, уже в Москве, Лариса опубликует свои афганские дневники — поэтическую прозу, «написанную талантливой рукой словесной вышивальщицы». «Колёса, — писала она в своей книге „Афганистан“, — это катушки, на которые намотано пространство… Зрачок — таинственно текущие вещие воды, невидимые, пока молодая луна в них не бросит кусок серебра… Стрелка внутреннего радио тревожно дрожит, даже во сне поворачивая своё слепое острие — куда? Может быть, к будущему или к глухо запертым дверям совести…»

Её перу принадлежали такие очерки как «Машин-хане», «Казань. Лето и осень 1918 года», «Персидский посол в Афганистане», «Гражданский госпиталь», «Вандерлип на Востоке» и целый ряд других, которые вошли впоследствии в её книги «фронт» и «Афганистан».

Здесь же, в Кабуле, по свидетельству самого Фёдора, он имел достаточно много свободного времени для того, чтобы заниматься литературным творчеством. Именно здесь он написал такие работы как «Накануне Октябрьской революции», «3–5 июля 1917 года» и «Приезд тов. Ленина в Россию», составившие затем основу его лучшей мемуарной книги «Кронштадт и Питер в 1917 году», большое место в которой уделено революционной работе большевиков среди моряков Балтийского флота, итогом которой был неудержимый боевой порыв, с каким балтийцы штурмовали Зимний и громили Керенского и Краснова под Гатчиной.

С исключительной любовью Раскольников рисует здесь образ Владимира Ильича Ленина. Страницы, посвящённые приезду Ленина в Петроград, его кипучей деятельности по руководству восстанием, описание встреч автора с Владимиром Ильичем в Центральном Комитете партии и редакции «Правды» — лучшие места в книге.

В 1920–1930-е годы Раскольников был известен не только, как флотовождь и дипломат, но ещё и как талантливый литератор, автор публицистических работ, книг и пьес. В книге воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» (вышедшей в 1925 году) он в яркой художественной форме рассказал о революционных подвигах моряков Балтийского флота в подготовке, свершении и вооружённой защите Великого Октября. «Со страниц книги, — замечает рецензент, — предстаёт великий образ Владимира Ильича Ленина, по личным впечатлениям описаны встречи с ним, кипучая деятельность вождя пролетарской революции и главы первого рабоче-крестьянского правительства».

Интересны также дарственные надписи авторов на их книгах — здесь и желание напомнить о себе, и просьбы об улучшении их положения. Так, на первой странице очерка «Вандерлип на Востоке» Лариса Рейснер написала: «Дорогому Льву Давыдовичу от Л. М. с просьбой поскорее вытащить нас из Афганистана».

Первая дама советского посольства напропалую флиртовала с эмиром Амануллой, каталась верхом с его супругой-француженкой. Лариса жаждала действия, её воинственная душа требовала власти и славы, а Раскольников дать ей этого уже не мог. Они были заключёнными, словно замурованными здесь, вдали от активной жизни и действия, среди апельсинов и пальм. Ларису развлекал только флирт с эмиром, к которому она прибегла, как к последнему средству от скуки — и довольно опасному. флиртовать с эмиром было всё равно, что гладить против шерсти дикого зверя. Она вела опасную игру с восточным хищником, а тот забавлялся этой игрой, как довольный и сытый кот, которому ничего не стоит прихлопнуть зарвавшегося мышонка. Впрочем, игра в кокетство имела и другую цель: Лариса хотела позлить Раскольникова, которого утренние верховые прогулки жены и эмира доводили до бешенства.

Фёдор Фёдорович тем временем не упускал возможности углубить свои отношения с руководством Афганистана и вскоре сумел добиться самого главного: после того, как эмир запретил афганцам участвовать в набегах басмачей на территорию России, он повелел прекратить им вести антисоветскую пропаганду.

А между тем, летом 1921 года обстановка в зоне пуштунских племён складывалась явно не в пользу антибританских сил. Из-за сильной засухи во многих районах почти полностью погибли урожай и скот. В этой ситуации Фёдор вынужден был срочно оказать финансовую помощь лидеру вазиров, отправив ему 15 тысяч рублей золотом.

Одновременно с этим, Раскольникову пришлось приложить немалые усилия, чтобы нейтрализовать происки английской дипломатии, пытавшейся мешать осуществлению российской политики. Он также должен был всячески поддерживать контакты между советским полпредством и «Комитетом сподвижников священной войны», который способствовал приезду в Кабул ещё одного из лидеров этой организации — Мауланы Башира, общепризнанного вождя в борьбе пуштунских племён Вазиристана против Великобритании. Несмотря на то что у Башира был явный «антагонизм к коммунизму», Раскольников выплатил и ему 5 тысяч рублей золотом, договорившись с ним о дальнейшей связи.

Помимо этого, Фёдором было передано местным революционерам ещё 2 тысячи фунтов стерлингов «для финансирования (антибританского) движения среди независимых племён». Ещё около 5 тысяч фунтов стерлингов было израсходовано на поддержку индийских националистов.

Мохаммед Али, которому предстояло стать первым резидентом Коминтерна в Афганистане, просил представителя Коминтерна в Афганистане Раскольникова выделить на первые три месяца 10 тысяч рупий. Сверх этой суммы 12 тысяч рупий Али планировал в виде ежегодной субсидии выплатить руководству «Комитета сподвижников священной войны».

Фактически денег на поддержку антибританской борьбы пуштунских племён «независимой» полосы полпредство РСФСР тратило значительно больше. По данным английской разведки, с октября 1922 до октября 1923 года Фёдор Раскольников потратил на эти цели 800 тысяч афганских рупий (по курсу кабульских менял той поры — около 320 тысяч рублей золотом).

Антибританская деятельность Коминтерна в зоне пуштунских племён потребовала больших средств, которые ваххабиты и их сторонники получили в необходимом количестве. Так, к декабрю 1924 года хайберская группа истратила 12 447 фунтов стерлингов, а ванская — 4216 фунтов стерлингов.

* * *

Афганистан того времени был совсем небогатой страной, в которой ещё и шли реформы с попеременной стрельбой. Тем не менее, узнав о голоде в России, эмир Афганистана Аманулла-хан умудрился собрать 100 000 пудов пшеницы, и 3 февраля накладные на эту пшеницу были торжественно вручены нашему полпреду в Кабуле Фёдору Раскольникову. Но передать мало — надо ведь ещё доставить эту пшеницу до голодающих. Самолётов грузовых ещё нет, ближайшая железнодорожная ветка в Бухаре, но её повредили басмачи. А пшеницу уже ожидает нанятый у местных жителей караван, о чём позаботился эмир, отправив заблаговременно посла Гулям Наби-хана с 11 000 золотыми рублями. Посол ехал в Москву и по пути заранее улаживал все возможные логистические затруднения.

Груз доставили в Бухару, откуда потом он поехал через Ташкент — Оренбург — Самару — в Казань. В Оренбурге и Самаре пшеницу выдавали детдомам наши полпреды.

* * *

В 1922 году Российское представительство получило под своё размещение новый двухэтажный особняк на набережной реки Кабула в столичном районе Шир-Дарваз, напротив мечети Шах-до-Шамшира. А в 1923 году Фёдор Фёдорович переехал в другой пригород Кабула — Патман, где ему сначала предоставили «небольшой дом министра двора», а чуть позже — «очаровательную, выкрашенную в голубой цвет, только что выстроенную дачу незамужней сестры эмира». Щедрость Амануллы была явно следствием и того, что немного ранее афганской миссии в Москве был предоставлен добротный особняк бывшего тайного советника Д. Г. Волкова на Поварской, который сначала привели в порядок, меблировали, декорировали старыми картинами и ценным антиквариатом. (Там, говорят, были вещи, якобы принадлежавшие даже самому Наполеону.)

21 мая 1923 года Владимир Владимирович Маяковский в своём огромном (по объёму) стихотворении «Керзон» вернётся к той советской миссии, которую он два года назад провожал с дипломатическим поездом на московском вокзале, а точнее — к её руководителю, Фёдору Фёдоровичу Раскольникову. Приведём здесь две строфы из этого стихотворения, где упоминается имя российского полпреда:

…Во всяких разговорах Керзонья тактика — передёрнуть парочку фактиков. Напишут бумажку, подпишутся: «Раскольников», и Керзон на НКИД врёт, как на покойников… Снится за ночь Керзону раз сто, как Шумяцкий с Раскольниковым подымают Восток, и от гордой Британской империи летят по ветру пух и перья…

(Шумяцкий Борис Захарович — советский работник, полномочный представитель СССР в Иране. В ноте от 29 мая 1923 года Керзон требовал от Советского правительства отзыва Шумяцкого из Ирана и Раскольникова из Афганистана.)

В своей книге «Афганистан и английский ультиматум», выпущенной в 1924 году в Москве издательствами «Главполитпросвет» и «Красная Новь», Раскольников не просто раскрывает стороны международной политики того времени, но ещё и демонстрирует своё литературное мастерство, которое он представляет читателю даже при написании не художественной книги. «Афганистан, — пишет он, — представляет сужающийся к северо-востоку треугольник с рваными краями, вклинившийся между советской средней Азией, Персией и англо-индийской империей, причём персидская граница составляет основу треугольника, граница с СССР — короткую, а с Индией — более длинную стороны его. От восточной вершины треугольника ещё дальше на восток отходит узким язычком Вахан, разделяющий советские Памиры и подвластные англичанам княжества крайнего севера Индии…»

Далее в этой книге Фёдор рассказывает о чертах окружающего его народа, живописно изображая не столько их внешность, сколько их свойства и характер:

«Афганцы обладают определёнными расовыми чертами, выработанными суровыми условиями борьбы за существование и общественного производства. Окончательную „шлифовку“ афганскому народу дало его историческое прошлое. Поставленные у самых ворот Индии, афганцы то служили привратниками Индии, отражая шедшие с запада завоевательные волны, то присоединялись к ним в походе на плодородные долины Инда и Ганга. Так, в конечном итоге они приобрели уменье действовать крупными массами, способность подчиняться крепкой военной организации, что в сочетании с силой, выносливостью и мужеством делает из афганца непобедимого воина, великолепно приспособленного к горной войне».

Попутно он раскрывает суть выдвигаемого англичанами Афганистану ультиматума, сравнивая его с теми же условиями, которые Британия не так давно выдвигала России:

«Английский ультиматум, предъявленный Афганистану в декабре 1923 года, имеет много общего с майским ультиматумом Керзона, адресованным Советской России. И там, и тут англичане пытались взять на испуг и принудить соответствующее правительство к отказу от самостоятельной внешней политики на Востоке. Эти Керзоновские ультиматумы, по существу, просто блеф. Подобно тому, как в мае Англия была не в состоянии произвести новую интервенцию против Советской России, точно так же в данный момент Англия не может вести войну с Афганистаном. Прежде всего, общее международное положение Англии и глубокий внутренний кризис, создавшийся в связи с недавним поражением оголтелых консерваторов керзоновского типа, и с победой рабочей партии, образовавшей правительство Макдональда — все эти объективные условия, вместе взятые, не могут позволить Англии роскошь новой войны…»

Видя, какая большая работа была проделана Раскольниковым при написании этой серьёзной книги (а он за время своего пребывания в Афганистане написал ещё книгу «Кронштадт и Питер в 1917 году» и ряд других публицистических работ), понимаешь, что два года, проведённые им на афганской земли, не были временем отдыха и безделья. Он действительно совершенствовал своё литературное мастерство. И глядя на объёмы совершаемой Раскольниковым работы в Афганистане, кажется абсолютно неестественным утверждение о постоянных пьянках и загулах Фёдора Фёдоровича, которые то и дело встречаются у некоторых авторов, сочиняющих его биографию. Помимо постоянных контактов с афганским руководством и представителями местных политических организаций, Фёдор и Лариса работали там ещё и над своими книгами, которые каждым своим словом содействовали имиджу России и её сближению с Афганистаном.

23 июля 1923 года, благодаря активной деятельности Фёдора Фёдоровича на ниве сближения Москвы с Кабулом, были установлены прочные дипломатические отношения Афганистана с СССР. А 16 августа этого же года на заседании Политбюро ЦК РКП(б) было принято решение: «В виде исключения разрешить т. Раскольникову принять орден от афганского правительства, как правительства угнетённой капитализмом страны».

Раскольников, надо сказать, этот орден действительно заслужил. Хотя назначение для бывшего командующего Балтийским флотом на должность полпреда в далёкой от России и морей стране фактически является политической ссылкой за его ошибки и просчёты, приведшие, по мнению партийного руководства страны, к Кронштадтскому выступлению.

* * *

…Так сбылась мечта Ларисы Рейснер увидеть любимую Гумилёвым Персию, воспетую им в своих стихах и подаренную ей во время их прощания. Что же касается романа Ларисы с Гумилёвым, случившимся ещё в 1916–1917 годах, то Раскольникову о нём всё было давным-давно известно. Нельзя исключить, что среди бумаг жены он отыскал любовные письма Николая Степановича и посвящённые ей стихи, а также её письма и стихи, в которых она называла Гумилёва Гафизом — по имени знаменитого персидского поэта XIV столетия. В одном из своих стихотворений она ему писала:

Не дорожи теплом ночлега, Меха любимые надень. Сегодня ночь, как лунный день, Встаёт из мраморного снега. Ты узнаёшь подвижный свет И распростёртые поляны. И дым жилья, как дым кальяна, Тобою вызванный, поэт. А утром розовым и сизым, Когда обратный начат путь, Чья гордая уступит грудь Певучей радости Гафиза?

Раскольников не знал, что использованный им термин «гумилёвщина» для его жены — категорически неприемлем, а он, по-прежнему ничего не постигая, продолжал поучать свою супругу: «Больше всего бойся рецидивов нездоровых куртизанских порывов. Имей в виду, что гумилёвщина — это погоня за сильными чувственными ощущениями вне семьи…»

Назойливо повторяемый рефрен «гумилёвщина» выдавал его с головой. Он не ревновал жену ни к своему благодетелю Троцкому, ни к заместителю наркома по военным делам Э. М. Склянскому, хотя с первым она встречалась в Москве и продолжала переписываться в Кабуле, величая вождя Красной армии «дорогим другом», а второй настойчиво предлагал ей свою неверную руку и любвеобильное сердце. Фёдор ревновал её только к Гумилёву, воспринимая его как своего безусловного соперника, и испытывал незатухающую ненависть к этому поэту, усматривая в нём «деклассированного интеллигента».

* * *

Тем временем Лариса организовывала культурную жизнь среди дипломатов советской России, отстаивала интересы советской России на светских раутах, многочисленных конных прогулках с женой эмира и много писала. От поэзии, в которой ей было не под силу превозмочь Ахматову, она перешла к прозе. И писала много писем — родителям, Троцкому, Коллонтай…

Вот одно из писем, отправленное в ноябре-декабре 1922 года из Афганистана матери в Россию:

«Милая мама, я выходила не за буржуа с этикой и гладко — вылизанной прямой, как Lensen-all, линией поведения, а за сумасшедшего революционера. И в моей душе есть чёрные провалы, что тут врать… Мы с ним оба делали в жизни чёрное, оба вылезали из грязи и „перепрыгивали“ через тень… И наша жизнь — как наша эпоха, как мы сами. От Балтики в Новороссийск, от Камы к апельсиновым аллеям Джелалабада. Нас судить нельзя, и самим нечего отчаиваться. Между нами, совсем по секрету — мы — уже прошлое. Мы — долгие годы, предшествующие 18 году, и мы Великий, навеки незабываемый 18 год. И НЭП, и то, что за ним — потомки, вторая революция, следующая родовая спазма, выбрасывающая 10 и 100-летиями утопию в „настоящее“. Ещё несколько книг, на страницах которых будет красный огонь, несколько теорий, стихов, еще несколько наших революционных ударов по Церкви, по конституции, по пошлости — и finis comedia! Отлив надолго — пока пробитые за три года бреши не зарастут живым мясом будущего, пока на почве, унавоженной нашими мозгами, не подрастёт новый, не рахитичный, не мещанский, не зиновьевский пролетариат… Во всей ночи моего безверия, я знаю, что зиновьевский коммунизм (зиновьевское разложение партии), зиновьевское ГПУ, наука и политика — не навсегда.

Мы счастливые, мы видели Великую Красную чистой, голой, ликующей навстречу смерти. Мы для неё умерли. Ну, конечно, умерли — какая же жизнь после неё святой, мучительной, неповторимой».

* * *

На вопрос о том, как она представляет себе счастье, Лариса отвечала: «Никогда не жить на месте. Лучше всего — на ковре-самолёте».

В силу такого её характера, Ларисе действительно не сиделось на месте. Пешком, верхом, на автомобиле — она моталась по стране и жадно набиралась впечатлений. Они-то и стали основой книги «Афганистан», которая была издана по её возвращении в Москву. Эта книга до сих пор считается одной из вершин советской журналистики.

В одном из своих писем Александре Михайловне Коллонтай Лариса Рейснер привычно жалуется на неудобства своей кабульской жизни: «Моё семейное и служебное начальство, он же Ф. Ф. заставляет меня снимать бесчисленные копии с моих „Записок из Афганистана“ и посылать их по столь же бесчисленным адресам Коминтерна, „сотрудником-информатором“ которого я состою… Между тем единственный человек, который, может быть, прочтёт эти заметки об афганской женщине, — и которому они могут быть интересны, — это Вы. Мы живём под вечным бдительным надзором целой стаи шпионов. Не имеем никакой связи с афганским обществом и общественным мнением по той простой причине, что первое боится до смерти своего чисто феодального эмира и без особого разрешения от министра полиции или иностранных дел никуда в „гости“ ходить не смеет; а второе — т. е. общественное мнение вообще не существует. Его с успехом заменяет мечеть, базар и полиция, снабжённая соответствующей блямбой на околышке и дешёвенькими велосипедами».

В это время, в 1922 году, началась партийная чистка: 170 тысяч человек (25 %) были исключены из партии. Михаил Андреевич Рейснер добавляет: «Травля, особенно, насчёт Ларуни, не прекращается. По приезде сюда ей, наверное, грозит исключение из партии. Предлог очень прост: не пролетарский образ жизни при дворе и отсутствие работы среди рабочих масс, которых у вас, увы, не имеется…»

История с Бруно Минлосом, заведующим бюро печати в посольстве, весьма поучительна: он имел неосторожность не только не написать на Ларису обстоятельного доноса, но, наоборот, очень похвалил её. После этого его самого исключили из партии.

«Бедная моя „советская аристократка“, — продолжает письмо отец Ларисы, — никакими заслугами перед революцией и партией не стереть тебе ни твоей расовой красоты, ни твоих прирожденных дарований. А пока мы пережили счастливое выступление Ларуни в „Правде“. И Москва всколыхнулась. Лариса Рейснер опять на минуту вспыхнула, как метеор, рядом со своим супругом, который стал решительно звездой соответственной величины мемуарного неба».

* * *

В январе 1923 года Раскольниковы жили уже в Джелалабаде, недалеко от границы с Индией, где много зим подряд, спасаясь от суровых кабульских холодов, проводил эмир Афганистана Хабибулла-хан, отец Амануллы-хана. «Мы в раю. Ведь январь, а в этой чаше из сахарных гор — розы, кипарисы, мимозы, которые не сегодня-завтра брызнут золотом, перец, — всё, что прекрасно и никогда не теряет листьев, — снова писала Лариса домой своим родителям. — Конечно, Джелалабад — не Афганистан, а Индия. Настоящий колониальный городок с белыми, как снег, домами, садами, полными апельсинов и роз, прямыми улицами, обожжёнными кипарисами и нищим населением, ненавидящим англичан. Этот последний месяц под небом Афганистана хочу жить радостно и в цвету, как всё вокруг меня. Ходим с ф[едей] часами и не можем надышаться, пьяные этой неестественной, упоительной вечной весной. Вот он, сон человечества, „дикой Индии сады“. Но странно: в Кабуле писала очень много — а здесь не могу. Лежит масса черновиков — но, вероятно, нужен север, чтобы все эти экзотические негативы проявились…

Если сейчас, когда Афганистан] фактически воюет с Англией, когда на границе хлещет кровь племён и ни на кого, кроме нас, эмир не надеется, когда все поставлено на карту, когда рабочая Россия не смеет отказать в помощи племенам, сто лет истребляемым, сто лет осаждённым, — если мы этот момент пропустим, здесь больше нечего делать».

Из того же Джелалабада Лариса Михайловна пишет письмо своему давнему другу Мише Кириллову, который был отпущен поступать в театральную студию Всеволода Мейерхольда:

«…Пишу из Джелалабада. Этот последний месяц буду жить так, чтобы всю жизнь помнить Восток, Кречета, пальмовые рощи и эти ясные, бездумные минуты, когда человек счастлив оттого, что бьют фонтаны, ветер пахнет левкоями, ещё молодость, ну, сказать — красота, и всё, что в ней есть святого, бездумного и творческого. Боги жили в таких садах и были добры и блаженны. Я хожу и молюсь цветущим деревьям…»

* * *

По мере того, как отношения между двумя соседними странами налаживались и жизнь советской дипломатической миссии в Кабуле всё более и более приобретала рутинный характер, в семье Раскольниковых стал назревать кризис. Два незаурядных энергичных человека, Фёдор Раскольников и Лариса Рейснер, не могли существовать в условиях размеренного быта и покоя. Как только исчезло ощущение новизны в восприятии восточной экзотики, и ослаб накал дипломатических баталий, ими овладела скука и тоска по Родине. Особенно тяжело переживала оторванность от активной общественно-политической деятельности Лариса Рейснер. Энергия, кипевшая в ней и толкавшая её подчас на безумные поступки, искала выхода. Не спасали даже занятия литературой, на которые прежде не хватало времени. Размеренное течение жизни и убаюкивающий покой Востока вызывали раздражение и досаду. Всё это стало тяготить Ларису, да и Раскольников тоже стал её сильно раздражать, особенно после случившегося у неё выкидыша.

Они всей душой начали стремиться домой, но Москва на их просьбы не отвечала.

Понимая состояние жены и считая задачи, поставленные перед ним правительством, уже выполненными, Фёдор Раскольников обратился в Наркоминдел с просьбой отозвать его из Афганистана. Поскольку наркомат не торопился с ответом, они с Ларисой направили несколько писем Троцкому, рассчитывая на его содействие. Однако на этот раз Троцкий не смог им помочь. Распоряжение о смене полномочного представителя в Афганистане по разным причинам постоянно откладывалось.

* * *

В марте 1923 года, когда у Ларисы окончательно иссякло терпение и она послала из Афганистана в Москву известие о том, что она для выездов хочет (или даже уже купила) себе слона, лопнули нервы у руководства НКВД, и тогда оно разрешило ей вернуться в Россию. Официально она писала, что ей это нужно для того, чтобы похлопотать о переводе Раскольникова из Афганистана в Россию, на самом же деле — чтобы начать свою жизнь заново, без него. Если бы в Афганистане рядом с ней находился не Раскольников, а Гумилёв… Если бы у неё родился ребёнок… Если бы она была по-настоящему влюблена в своего мужа… А она его просто бросила, как надоевшую и ставшую ей больше ненужной вещь.

«Нет ничего бессмысленнее дипломатического корпуса при старинном восточном дворе, — произнесла однажды Лариса. — Ничего бессмысленнее и экзотичнее».

Хотя, расставаясь с Афганистаном, она сказала напоследок: «Эти два года. Ну, по-честному, положа руку на сердце. Вместо дико-выпирающего наверх мещанства [нэпа], я видела Восток, верблюдов, средние века, гаремную дичь, танцы племён, зори на вечных снегах, вьюги цветения и вьюги снежные. Бесконечное богатство. Я знаю, отсвет этих лет будет жив всю жизнь, взойдёт ещё многими урожаями. Я о них — не жалею».

* * *

Обратная её дорога в СССР с дипкурьером Аршаком Баратовым описана в сборнике «Дипкурьеры». Аршаку было всего 19 лет, он говорил на фарси, как чистокровный афганец, по-тюркски — как тюрк, а сам он был — армянин. В рабатах (т. е. «укреплённых монастырях») Аршака встречали как старого знакомого: «Салам алейкум, Барат-хан. Что везёшь?» — «Хрусталь». — И Аршак тайком указывает на свою спутницу. Устал он больше, чем обычно, потому что все ночи не спал, как следует. «Один глаз спит, второй начеку. Ведь мне что поручено?

Диппочта — раз, Лариса Михайловна — два. Что ценней, даже не знаю», — улыбался Аршак Баратов…

Возвратившись в Россию, Лариса вместо того, чтобы хлопотать о возвращении домой Фёдора Раскольникова, тут же отправила ему письмо с требованием предоставления ей срочного развода, при этом ничего ему не объясняя. Оказывается, на Родине она узнала о причастности своего мужа к аресту и смертному приговору её любимого Николая Гумилёва, который принимал активное участие в «Петроградской боевой организации». О деятельности Николая Степановича в кругу заговорщиков Таганцева зимой 1921–1922 года подтверждает поэт Лазарь Васильевич Берман, а также скрывшийся после провала мятежа за границей некий Сильверсман, говоривший, что эта организация действительно существовала, всерьёз работала, и что именно Гумилёв, якобы, его в её ряды и принимал. Фёдор Раскольников тоже был об этом осведомлён, потому что в 1932 году в серии «Литературное наследство» он анонсировал свою статью «Гумилёв и контрреволюция», хотя эта статья так и не была тогда опубликована.

И без того всё время ревновавший свою Ларису к тени Гумилёва, Раскольников настоятельно просил её не вмешиваться в открытое на него «дело», но она не могла остаться в стороне и писала многочисленные письма матери и знакомым в Москву, просила влиятельных друзей заступиться за Гумилёва, однако всё это было тщетно: Николай был приговорён к расстрелу. И уже после его казни Лариса узнала, что это её любимый супруг — Фёдор Фёдорович Раскольников — написал донос на Гумилёва.

Отыскав в Петербурге Анну Андреевну Ахматову, возможно — в память о своём романе с Николаем Степановичем, она оказала ей материальную помощь. И оборвала последние нити с Раскольниковым.

Так и получилось, что вскоре вместо добрых вестей о продвижении «миссии в Москве» Фёдор получил от жены письмо с требованием развода. Он недоумевал: за что? Уговаривал её: всё ещё можно поправить. Но она настаивала на своём. Без объяснений. Видимо, в процессе общения с высокопоставленными и компетентными друзьями из НКВД, она узнала о роли Фёдора Фёдоровича в аресте и смертном приговоре своего Гафиза. Его фотография в «деле» давала весомый повод для предположения, что Гумилёва постоянно избивали при допросах, как и Таганцева, а Лариса переносила это не легче расстрела.

Гумилёв и Рейснер

Раскольников открыто ненавидел «гнусную гумилёвщину» и никогда не забывал любовь своей Ларисы к этому буржуазному извращенцу. А влиятельные друзья у него были, так что было кому сказать словечко, чтобы его включили в какой-нибудь расстрельный список…

И вряд ли скорбел бывший командующий Балтфлота о расстрелянном поэте с монархическими взглядами, противоречащими большевистской линии — вскоре станет Фёдор Фёдорович редактором «Красной нови», которую перед его приходом обвиняли в «противодействии пролетарской культуре», разорвёт отношения с Троцким и включится в борьбу за установление жесточайшей партийной цензуры. «Не искусство как познание жизни, а искусство как продукт общественных отношений — вот единственно правильный марксистский взгляд на искусство», — таким станет надолго вывод Фёдора Раскольникова в литературной жизни.

Единственное, с чем не мог смириться Раскольников, так это с уходом от него Ларисы, о чём он пишет ей во множестве отсылаемых писем, часть из которых представляются в следующей главе.

Ничто так не раскрывает души людей, как их личные послания близким людям, особенно, если пишущие эти письма — журналисты или писатели. Их письма не просто излагают информацию о тех или иных эпизодах из жизни их авторов, но представляют собой ещё и литературные тексты, которые порой напоминают собой настоящие романы. Такими являются письма Ларисы Рейснер своим родителям Екатерине Александровне и Михаилу Андреевичу Рейснерам, а также письма к ней от её мужа Фёдора Фёдоровича Раскольникова и её ответы ему. Специально сочинить такие послания не сможет даже настоящий большой писатель. Потому что в них — одна только голая правда.

Из Афганистана Раскольникова вскоре отозвали, с должности сняли, но решили приберечь «старый партийный кадр» — отправили, словно в запас третьей очереди, руководить литературой. Но испытанный боец и в запасе есть боец! Раскольников, не смутившись, твёрдо решил сам заняться литературой. Отчасти, оттого, что больше было нечего делать; отчасти, чтобы доказать Ларе, что может писать не хуже этого Гумилёва. Тот посвятил Ларисе пьесу, значит и он, Раскольников, напишет пьесу для «Лебедёночка». Новые времена диктовали новые темы. Так родилась пьеса «Робеспьер» — о французской революции, о термидорианском перевороте, который отправил на гильотину «отработанных» вождей — Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона.

Фёдор Фёдорович сам был свидетелем и отчасти жертвой такого же переворота в большевистской партии, только без стрельбы и штурмов. Новый «Хозяин» провёл этот переворот, ниспровергнув ленинскую гвардию её же оружием — партийной бюрократией и «демократическим централизмом». Скоро все соратники покойного Робеспьера-Ленина сплочёнными рядами отправятся на гильотину, а пока могут наслаждаться ожиданием неизбежного…

Вернувшись, наконец, из Афганистана в Россию, Раскольников с 1924 года под псевдонимом «Петров» начал руководить Восточным отделом Исполкома Коминтерна, а с 1926 года — его восточным секретариатом, занимаясь в нём делами Китая и других стран Востока. Кроме того, с 1928 года он стал профессором факультета советского права и преподавал в 1-м МГУ международную политику и внешнюю политику СССР на Востоке. Короче, без дела он не сидел.

Робеспьер

Робеспьер. Афиша

Надо учесть, что в Москву он возвратился как раз к разгару внутрипартийной дискуссии о профсоюзах, которая протекала на фоне болезни Владимира Ильича Ленина. Эта «профсоюзная дискуссия», сдерживаемая сначала на уровне ЦК партии, превратилась со временем в открытый конфликт внутри партии и сделалась публичной: она противопоставила сторонников Ленина — в числе которых были Зиновьев и Сталин — и сторонников Троцкого, среди которых был и Фёдор Раскольников. Для неискушённых в политике речь шла о роли профсоюзов в пролетарском государстве. Троцкий требовал, чтобы профсоюзы путём железной трудовой дисциплины выполняли роль организаторов производства: в условиях разрухи на производстве — как на фронте. Ленин же настаивал на воспитательной роли профсоюзов и связи, которую они должны были обеспечить с партией.

Встретившись со Сталиным в его кремлёвской квартире, Раскольников вследствие серьёзного разговора с ним полностью убедился в правоте генеральной линии партии и принял активное участие в печати и на собраниях в борьбе с троцкизмом. При этой беседе присутствовали также Каменев и Зиновьев, но разговор с ним вёл только один Лев Борисович. Эта встреча была восстановлена в книжке Владимира Ивановича Савченко «Отступник», где приводилась такая беседа:

«…Сталин повернулся к двери, в передней слышны были голоса вошедших с улицы людей.

— Ух, холодно! — в комнату вкатился, потирая озябшие руки, Каменев.

Он мало изменился, такой же кругленький, те же бородка и усы, разве чуть поседевшие, та же суетливая пробежка ёжиком.

Обнялись с Раскольниковым.

Вошёл и Зиновьев, молча пожал руку Раскольникову, сел в уголок — пить, есть отказался: желудок.

— Ну-с, рассказывайте: чем дышите, чем намерены заниматься в ближайшем будущем? — ещё потирая красные от мороза руки, заговорил Каменев, присаживаясь к столу, наблюдая, как Сталин наливал ему водки, жестами показывая, чтобы не полный стакан. — Впрочем, нам известно, чем намерены заниматься: литературой. Прекрасно. Известно нам также, — он опрокинул в себя водку, закусил грушей, — что на совещании с оппозиционерами, на котором присутствовал вставший с постели Троцкий, вам предложено было место заместителя главного редактора „Красной нови“, помощника шута горохового Воронского, так?

Л. Б. Каменев

Заметив удивлённое и протестующее выражение на лице Раскольникова, Каменев сморщился в весёлой улыбке:

– <…> Мы предлагаем вам военный союз на время боевых действий с неприятелем, — шутливым тоном проговорил Каменев. — Вы нам нужны. У вас в руках перо, в сердце кипит молодой задор, даром что старый партиец. Послужим вместе делу единства партии.

— Иосиф Виссарионович говорил, что у вас есть замечания к моей книге, — напомнил Раскольников; он чувствовал себя неловко под этим напором Каменева.

— Да, замечания. О достоинствах книги распространяться не буду. Думаю, Коба о них сказал. Замечания касаются, как вы, должно быть, догадываетесь, фигуры Троцкого. Не слишком ли много места ему уделено? Никто не спорит, его заслуги в октябрьские дни неоценимы. Но по вашей книге получается, что он да Ильич были единственными застрельщиками Октября. Если бы не они, то и революции бы не было. А роль масс — разве ничего не значит в истории? Я уже не говорю о роли партии, как коллективного вождя масс. Не думаю, что вы так считаете.

— Я действительно так не считаю, — согласился Раскольников.

— И хорошо. Просмотрите текст, право, книга только выиграет от того, что вы устраните указанный перекос. А теперь я хочу вам сделать официальное предложение от имени Политбюро. В отличие от оппозиции, которая предлагала вам роль второго человека в журнале „Красная новь“, мы хотели бы отдать в ваше полное распоряжение такой же литературно-общественный журнал, назначить вас ответственным редактором журнала „Молодая гвардия“. Возьмётесь за это дело? Кроме того, мы подумали, что для дела полезно было бы ввести вас в редколлегию и литературно-критического журнала „На посту“. Журнал ведёт правильную линию на развитие пролетарского крыла современной литературы, но его молодых и бойких сотрудников иногда заносит, вы могли бы помочь им держать верное направление, подлинно марксистско-ленинское. Что вы на это скажете?

— Спасибо за доверие, Лев Борисович. Но это так неожиданно. Очевидно, мне надо подумать?

— А чего тут думать? О чём думать? Сразу и включайтесь в работу.

— Спасибо. Но мне сначала надо завершить мои отношения с НКИД. Кроме того, закончить и некоторые другие, кроме книги, литературные дела.

— Ну, завершайте и заканчивайте скорее…»

В мае 1924 года Фёдор Фёдорович Раскольников участвует в совещании при Отделе печати ЦК РКП(б) «О политике партии в художественной литературе» и активно вступает в полемику с Л. Д. Троцким. Лев Давидович критикует позицию бывшего своего верного друга, помощника и полпреда в Республике Афганистан: мол, Раскольников обрушился на линию, «которую защищает и проводит тов. Воронский» и которая «представляет собою явное искажение нашей большевистской линии в области художественной литературы».

Осенью того же года вышел из печати третий том сочинений Троцкого с полемической вводной статьёй «Уроки Октября». Раскольников обдумывал, как ему поступить с вводной, нельзя ведь было журналу не отозваться на неё, — и тут от Сталина пришёл пакет на его имя. Вскрыв его, он обнаружил в нём вырезанные из книги Троцкого страницы с текстом вводной статьи и короткую записку:

«Т. Раскольников! Автор этой статьи себя разоблачает. Использует исторический материал для сведения внутрипартийных счетов со своими оппонентами. С целью нанести очередной удар нашему партийному единству, пытается доказать, будто в партии ещё в семнадцатом году существовала некая правая социал-демократическая тенденция, боровшаяся с большевизмом, Лениным. Обратите внимание на подчёркнутые мною места, где товарищ явно перевирает факты. Это надо использовать. И ударить. Крепко ударить. Сталин».

Сталин и его ареопаг

Раскольников просмотрел отмеченные Сталиным места. Неточности не бог весть какие, тем не менее, это были неточности, за которые можно было ухватиться при подготовке полемической статьи.

Решив, что должен сам писать статью, Раскольников вначале думал ограничиться одними только этими неточностями, но, втянувшись в работу, почувствовал, что его несёт дальше задачи простого восстановления правды фактов. Вдумываясь в логику Троцкого, видел, для чего ему нужно выделить в партии несуществующую, выдуманную им социал-демократическую тенденцию, «правое крыло», корнями уходящее в 1917-й год, — явно, чтобы противопоставить эту «руководящую тройку» Ленину, «ленинизму» и ему, Троцкому. Натяжки были слишком очевидны, и это возмущало. Хотелось ответить по существу статьи.

И Фёдор ответил. Резко. Уличил Троцкого в подлоге, подтасовке фактов ради очернения своих оппонентов. Подходя к этой книге с позиций, детально разъяснённых ему во время встречи с Иосифом Виссарионовичем Сталиным, Раскольников в своей рецензии на этот том писал следующее:

«…Усиленно ища разногласий внутри нашей партии, т. Троцкий зачастую находит их там, где их никогда не было и в помине. Например, в предисловии „Уроки Октября“ мы встречаем следующую фразу: „Мы видим, как Ленин в начале мая сурово одёргивает кронштадтцев, которые, зарвавшись, заявили о непризнании ими временного правительства“ (Л. Троцкий, соч., т. III, ч. 1). Здесь всё неверно. „Мы видим“, — пишет т. Троцкий. Откуда видим? Это секрет тов. Троцкого. До этого абзаца и после него о Кронштадте ничего не говорится. Известная резолюция Кронштадтского Совета была принята не в начале мая, а 16 мая. Тов. Ленин никого сурово не одёргивал, а, напротив, руководил кронштадтцами в их борьбе с временным правительством. Наконец, самое главное, кронштадтцы никогда не заявляли о непризнании ими временного правительства. Сам т. Троцкий в 1917 г. думал иначе… Тов. Троцкий тогда писал буквально следующее: „Злобные перья контр-революционных клеветников пишут, будто мы, кронштадтцы, зовём народ к произволу, самосуду и анархии, будто мы подвергаем мучениям арестованных нами насильников и слуг царизма, наконец, будто мы отказались признавать власть временного правительства, отложились от России и образовали самостоятельную Кронштадтскую республику. Какая бессмысленная ложь, какая жалкая и постыдная клевета…“ На этом смело можно поставить точку».

И он отвёз свою статью Сталину.

— Очень хорошо, товарищ Раскольников. То, что нужно, — похвалил Сталин, просмотрев текст. — Отдайте один экземпляр в «Красную новь», пусть там появится эта статья. А второй экземпляр — оставьте у меня, для цековского сборника. Там будет и моя статья, и статьи товарищей Каменева, Зиновьева и других товарищей…

Увиделся Раскольников только зимой, уже после выхода в свет декабрьского номера «Красной нови» с его разносной рецензией на «Уроки Октября» Троцкого. Встретились в фойе рабочего клуба за Крестьянской заставой, где должно было состояться дискуссионное собрание рабочих и служащих московских издательств и типографий. В фойе было тесно, шумно, накурено. Троцкий стоял в группе рабочих, рассеянно слушал, что ему говорили, и оглядывался по сторонам. Заметив Раскольникова, остановил на нём взгляд. Между ними расчистилось небольшое пространство, и Раскольников пошёл к Троцкому, с улыбкой, готовясь вытянуть руку для рукопожатия. И Троцкий пошёл ему навстречу, не спуская с него глаз. Он, однако, не улыбался, глаза его за стёклами пенсне были странно невидящими. Шёл прямо на Раскольникова так, будто и правда не видел его, как будто перед ним было пустое место. Вероятно, он наткнулся бы на Раскольникова, если бы тот не отскочил в сторону. Не убавляя шага, не оборачиваясь, Троцкий прошествовал дальше.

Раскольников посмотрел ему вслед. Троцкий подошёл к другой группе рабочих, заговорил с ними, как ни в чём не бывало.

Вот как. Ему, Раскольникову, дали понять, что отныне он вычеркнут из жизни этого человека. Что ж. Этого следовало ожидать.

Одновременно с этим Фёдор в 1924 году со всей своей кипучей энергией окунулся в издательскую деятельность, занимая должности редактора журналов «Молодая гвардия» и «Красная новь», а также главного редактора издательства «Московский рабочий». При этом он, как писал Дмитрий Стровский, исходил прежде всего из требований ЦК о «лице» новой советской литературы. Если уж быть объективным, то Раскольников в жизни вообще мало принадлежал себе: он был полностью подчинен партийным интересам, и по должности, и в душе. Как один из руководителей журнала, он видел предназначение послереволюционного искусства в том, чтобы воспитывать с помощью литературы нового читателя, не связанного духовными корнями с традициями прошлого. Раскольников стоял на позициях «чистого» пролетарского искусства и целиком одобрял непримиримую позицию Пролеткульта, а затем и РАППа по отношению к писателям из других социальных групп. В журнал «Красная новь» Раскольникова как твёрдого большевика перебросили «на укрепление идеологической линии» издания. Эта необходимость, по мнению ЦК партии, была вызвана неустойчивой позицией тогдашнего редактора «Красной нови» Воронского.

Несмотря на своё противостояние с Воронским, Раскольников вполне дружески относился ко многим из тех писателей, кто был вхожим в круг журнала со времён Воронского. Он, например, давно был знаком с Сергеем Есениным и оставил в своих архивах немало интересных зарисовок о нём. В очерке «Сергей Есенин» Фёдор Раскольников, в частности, писал: «В начале 1924 года в наркоминдельский особняк на Штатном переулке, где я тогда жил, шумно и порывисто, как ветер, влетел Рюрик Ивнев и, не снимая пальто с меховым воротником, вытащил из бокового кармана сложенную вдвое тонкую тетрадку выстуканных на машинке стихов. Это был цикл новых стихотворений Есенина — „Москва кабацкая“. Рюрик Ивнев рассказал, что Есенин допился до зелёного змия и помещён друзьями в санаторий.

— Он близок к самоубийству, — с болью добавил Ивнев (…).

В том же 1924 году я встретился с Есениным на Воздвиженке, в квартире Вардина, где он одно время жил и писал „Песнь о великом походе“. Приходя домой, Вардин снимал пиджак и вешал его на спинку стула. Однажды Есенин из озорства пропил деньги, лежавшие в пиджаке гостеприимного хозяина.

С серьёзной теплотой ухаживала за Есениным, как за ребёнком, Анна Абрамовна Берзина, часто бывавшая у Вардина. Есенин с благодарностью глядел на неё: он так ценил внимание и ласку.

По вечерам, за бутылкой красного „Напареули“, Есенин по просьбе хозяина и гостей читал новые стихи. Он декламировал всегда сидя, без театральной аффектации, тихо, с грустью и задушевностью, свойственными ритму и содержанию его стихов. Когда его хвалили, он искренне улыбался широкой, детской улыбкой и со смущением встряхивал густой копной вьющихся жёлтых кудрей.

Ясные голубые глаза сияли от радости. Несмотря на славу, Есенин был падок на комплименты. Он особенно дорожил похвалой тех людей, к мнению которых прислушивался.

В конце 1924 года, когда я в первый раз был назначен в редакцию „Красной нови“, мне постоянно приходилось спорить с моим редактором А. К. Воронским. Он надсмехался над стихами Есенина.

— Вот почему, „задрав штаны, бегу за комсомолом“ и „давай, Сергей, за Маркса лучше сядем“?.. Вы подумайте: Сергей Есенин и — Маркс… Ну что может быть между ними общего?..

Я горячо защищал Есенина.

Последний раз я видел Есенина поздней ночью на углу Тверской и Малого Гнездниковского переулка. Я возвращался с какой-то вечеринки. Моей попутчицей была Анна Абрамовна Берзина. Вдруг из кабака вышел „проветриться“ Сергей Есенин. Он был без шапки, говорил, захлебываясь словами, плаксивым голосом обиженного ребёнка. Он жаловался на травлю критики, обвиняющей его в упадничестве, на резкие нападки журнала „На посту“.

Я стал уверять, что его ценят, как поэта, и, критикуя, хотят помочь ему уверенно перейти к бодрой лирике, мотивы которой уже звучат в некоторых его стихах. В частности, я упомянул о прекрасном отношении к нему редактора „На посту“ Вардина.

— Вардин — хороший человек! — сказал Есенин. — Но, знаете, мне так тяжело, что другой раз приходит в голову мысль взять и покончить с собой самоубийством, чтобы хоть этим обратить внимание на тяжёлое положение литературы.

Мы стали его успокаивать. Берзина, взволнованная его состоянием, осталась с ним.

Через некоторое время, в гостинице „Англетер“, в Ленинграде, он повесился лицом к окну, за которым грозно синела зимняя ночь и блестел в звёздном небе огромный, золотой купол Исаакиевского собора.

В день похорон, в Троицких воротах Кремля, у будки дежурного красноармейца, проверявшего пропуска, я встретил Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Скрипя по снегу новыми калошами, раскрасневшийся от мороза Бонч взволнованно сказал мне:

— Иду на похороны Есенина. Ведь это величайший поэт со времён Пушкина!

Вскоре после гибели Есенина Мариенгоф написал воспоминания о нём: „Роман без вранья“. Ленинградское отделение Госиздата попросило меня написать предисловие. Я прочёл рукопись, но от предисловия отказался. Мне показалось, что это не „Роман без вранья“, а враньё без романа».

К Есенину Фёдор Раскольников относился очень хорошо, восторженно отзывался о тех его стихах, которые поступили в редакцию. В своих воспоминаниях об этом поэте он писал: «Однажды сестра Есенина принесла в „Красную новь“ пачку его персидских стихов. Я выбрал для очередной книжки журнала несколько лучших стихотворений, в том числе замечательное „Шаганэ, ты моя, Шаганэ!“ Я спросил её о Есенине. Сестра сказала, что он путешествует по Закавказью».

Галина Бениславская писала Сергею: «У Раскольникова был Лебединский и Никифоров, и все трое в восторг пришли от персидских стихов. Раскольников заявил, что он Вас в каждом номере будет печатать».

17 января 1925 года Фёдор писал поэту: «Дорогой Сергей Александрович! Ваши последние стихи „Русь уходящая“, „Песнь о советском походе“, „Письмо к женщине“ приводят меня в восторг. Приветствую происходящий в Вас здоровый перелом. Жду от Вас нигде не напечатанных стихов для помещения их в „Красной нови“. Крепко жму Вашу руку. С товарищеским приветом Ф. Раскольников».

Во множестве мемуаров и биографических исследований о Сергее Есенине отмечалось, как он кричал в хмельном буйстве на всех углах: «Бей жидов и коммунистов!», — и отделывался при этом только составлением милицейских протоколов. По словам Андрея Соболя, «так крыть большевиков, как это публично делал Есенин, не могло и в голову прийти никому в советской России. Всякий, сказавший десятую долю того, что говорил Есенин, давно был бы расстрелян». Это подтверждает и Фёдор Раскольников: «Как скандалист и дебошир он (Есенин) был известен всем милиционерам Центрального района Москвы, но его не трогали».

Есенина, похоже, просто все любили, поэтому на многое в его поведении и закрывали глаза. После смерти поэта Раскольников написал воспоминания «Сергей Есенин» и статью «Пушкинские мотивы в творчестве Сергея Есенина», ставшие известными только после посмертной реабилитации Фёдора в 1964 году.

Сразу же в конце 1924 года Раскольников, недавно назначенный на должность главного редактора журнала «Красная новь», обратился к Алексею Максимовичу Горькому с просьбой продолжать своё сотрудничество с его журналом. Но Горький ему практически тут же самым категорическим образом ответил: «Моё отношение к искусству слова не совпадает с Вашим, как оно выражено Вами в речи Вашей на заседании „Совещания“, созванного отделом печати ЦК 9 мая 1924 года. Поэтому сотрудничать в журнале, где Вы, по-видимому, будете играть командующую роль, я не могу». (Архив А. М. Горького. Т. 10. Кн. 2. С. 14.)

Раскольникова это обстоятельство, конечно же, огорчило, но отказ Горького от сотрудничества с Фёдором — это его собственное решение. И побудило его к этому решению следующее: 19 сентября 1924 года на заседание правления МАППа пришёл заместитель заведующего отделом печати ЦК РКП(б) Владимир Сорин и заявил, что борьба между Воронским и мапповцами завершена, «напостовцы на 9/10 правы». «Это дано понять и Воронскому, — продолжал В. Сорин. — Его равнение было почти исключительно на попутчиков — вот ему и дали двоих „попутчиков“ в редакцию — меня и Раскольникова. Правда, я в редакции не бываю и некогда мне там бывать, но Раскольников приедет — он в эту работу войдёт целиком, сядет в редакции и вместе с Воронским будет делать дело…» (Вопросы литературы. 1957. № 5. С. 20.)

Воронский Горькому, находившемуся на Капри, так написал о своих проблемах: «Мне пришлось уйти из „Красной нови“. Журнал перешёл к „напостовцам“. Мою фамилию склоняют чуть ли не заборным образом из-за попутчиков. В „Нови“ хозяйничает Раскольников».

Алексей Максимович не замедлил ему с ответом: «Считаю позицию „напостовцев“ антиреволюционной, антикультурной, рассматривая самого Раскольникова как парня невежественного, я глубоко огорчён тем, что Вы ушли из „Красной нови“, и уверен, что этот журнал „напостовцы“ погубят».

Что же касается взглядов самого Фёдора Фёдоровича, то тот целиком поддерживал официальную позицию партии, открыто недолюбливая редактора «Красной нови» за его отношение к культуре. И потому охотно откликнулся на предложение отдела печати ЦК РКП(б) провести специальное совещание относительно обсуждения политики партии в области художественной литературы, на которое отдельно был вынесен вопрос о позиции Воронского. Совещание состоялось в мае 1924 года и в выступлении Фёдора Фёдоровича позиция Воронского была признана «не вполне марксистской». ЦК распорядился ввести в редколлегию «Красной нови» ещё двух редакторов — Фёдора Фёдоровича Раскольникова и заместителя заведующего отдела по печати ЦК РКП Владимира Гордеевича Сорина. Так что шестой номер «Красной нови» подписывают уже три человека, а вскоре после этого Воронский уходит из журнала. А в нём воцаряется главным редактором Раскольников, одновременно оставаясь руководить журналом «Молодая гвардия» и издательством «Московский рабочий». Так, некогда командовавший Балтийским флотом, он был назначен Сталиным на роль «главнокомандующего по армии искусств».

«Готовность руководить чем угодно, лишь бы руководить, выдавала неистребимую тягу к власти», — скажет о нём однажды историк. И вот бывшего военмора и экс-дипломата Раскольникова, словно в насмешку, назначают одновременно главным редактором двух журналов и издательства, а к тому же председателем Главреперткома, членом коллегии Наркомпроса и начальником Главискусства.

[Известные московские литературоведы и критики отец и сын Куняевы — Станислав Юрьевич и Сергей Станиславович — в своей книге «Сергей Есенин» писали: «После совещания 9 мая 1924 года были сделаны необходимые оргвыводы. Бардину, как говорил Есенин, „сломали позвоночник“, и журнал „На посту“ был закрыт. К Воронскому же в качестве комиссара был приставлен Фёдор Раскольников — профессиональный революционер, бывший командующий Волжской флотилией, известный дипломат и менее известный международный шпик, работавший на несколько разведок одновременно. Кроме того, он был известен и как драматург (абсолютно бездарный), человек, близкий к „напостовцам“ и разделявший все их установки…»

Некоторые нетерпимые авторы не раз уже говорили, что Раскольников — это «тёмный авантюрный деятель», «сын питерского выкреста», «экзальтированный психопат», «ещё тот фрукт» и «психически ненормальный человек с тяжёлой наследственностью», и вот теперь ему добавилось ещё и от Куняевых одно довольно тяжёлое определение — «международный шпик». Фёдор Фёдорович и без того был увешан негативными прозвищами, ему есть, за что отвечать перед Богом и историей, но награждать революционера с многолетним партийным стажем таким позорным прозвищем как «шпик» — это всё-таки оскорбление. Исследователь должен разворачивать перед читателем широкое биографическое полотно судьбы своего персонажа, а не награждать его унизительными эпитетами… (Как это, к примеру, сделал профессор А. П. Столешников, тоже голословно утверждающий в своей работе «Реабилитации не будет»: «то, что Раскольников был агентом англо-американской коалиции, не вызывает сомнения». Вот так — «не вызывает сомнения», и этого уже достаточно для обвинения человека без всяких доказательств!..)]

А через некоторое время Александр Воронский опять будет возвращён решением ЦК в редакцию «Красной нови», но в 1927 году в журнал опять придут новые люди, и одним из них будет всё тот же Фёдор Раскольников. Он же на расширенном заседании коллегии отдела печати ЦК ВКП(б) по вопросу о «Красной нови» был основным обличителем Воронского. Теперь он остался в журнале единоличным редактором, а Воронского исключили из партии и сняли с должности главного редактора. Теперь уже — навсегда.

Ну а Фёдор Фёдорович тем временем продолжал вживаться в литературную среду столицы, где его ещё прекрасно помнили по политической и дипломатической деятельности. Художник Борис Ефимович Ефимов, брат известного журналиста Михаила Кольцова, так рассказывал о своей первой встрече с Раскольниковым:

«Я впервые увидел его в доме своего брата, с которым он был в дружеских отношениях. Фёдор Фёдорович только что вернулся из Афганистана, где был полпредом Советского Союза. Я смотрел на него с любопытством, видя в нём легендарную личность, имевшую непосредственное отношение к штурму Зимнего дворца и аресту Временного правительства.

В дружеской застольной беседе Кольцов вспомнил забавный эпизод, свидетелем которого я был. Дело было в кулуарах Кремлевского дворца, где проходил очередной партийный пленум. В перерыве между заседаниями, стоя рядом с братом, я с интересом смотрел на известных всей стране партийных и государственных деятелей. Брат обратил внимание, что неподалеку от нас стояли Бухарин, Чичерин, Молотов, Андреев и Сталин. Бухарин держал в руках номер журнала „Огонёк“, редактируемого Кольцовым. Все они дружно смеялись. Мы с братом переглянулись, и он озабоченно сказал:

— В чём дело, интересно? Что их так могло рассмешить?

В это время Бухарин увидел Кольцова и, продолжая смеяться, жестом подозвал его к себе. Через пару минут брат вернулся ко мне, явно расстроенный.

— В чём дело? — шёпотом спросил я.

Оказалось, что на обложке „Огонька“ была напечатана фотография со следующим текстом под ней: „Полпред Советского Союза в Афганистане Ф. Раскольников (сидит на слоне), отзыва которого потребовало английское правительство. По лесенке со слона спускается супруга Раскольникова писательница Лариса Рейснер“.

— Бухарин спросил меня со смехом, чем провинился перед англичанами слон, что английское правительство требует его отзыва? Конечно, грамматически там всё правильно — поставлены скобки, но на слух получается досадный „ляп“, — сказал мне брат.

Этот эпизод со слоном очень рассмешил Раскольникова. Дальше разговор зашёл о минувших делах Волжской военной флотилии. Фёдор Фёдорович вспомнил, как в Свияжск проведать флотилию приезжал сам Троцкий, тогдашний глава Красной армии. В одном из своих очерков Лариса Рейснер писала, что „когда выступает Троцкий, то приходят на ум вожди Великой французской революции“.

— И это совершенно справедливо, — заметил Раскольников. — Именно такое впечатление производил Лев Давидович, но надо сказать, дело прошлое, что и на него немалое впечатление произвела красота и обаяние моей Ларисы.

— А что произошло потом? — довольно бестактно спросил Кольцов.

Раскольников посмотрел на него с неудовольствием.

— А что могло произойти? — сухо сказал он. — Ведь она любила меня.

— Да, да, конечно… — заторопился Кольцов. — Прости, пожалуйста.

Тем не менее, Раскольникову предстояло расстаться с Ларисой. Ко всеобщему удивлению она предпочла ему, мягко говоря, далеко не красавца, но прославленного своим острословием, весёлым цинизмом и авантюрной биографией Карла Ра дека».

Вернувшись в Москву из Азии, Лариса Рейснер тотчас же приложила все усилия, чтобы Радек влюбился в неё, увлекла его за собой, и их роман стал притчей во языцех. Поведение Ларисы в те годы вызывало у многих людей недоумение. Это было время, когда значительный слой коммунисток, участниц Гражданской войны, был подвержен влиянию Александры Михайловны Коллонтай, пропагандировавшей идею «любви пчел трудовых», в которой проводилась мысль, что мужчины и женщины должны свободно порхать с «цветка на цветок», отвергая какую бы то ни было семейную привязанность, объявлявшуюся «мещанством» и «пережитком частнособственнического отношения к женщине». Сама Коллонтай, не боясь стыда и не опасаясь подцепить заразу, «обслуживала» революционных матросов прямо на кораблях. Да что там — Коллонтай! Говорят, что даже Арманд и Ленин предавались плотским утехам, едва ли не в присутствии Надежды Крупской[3]. Та даже хотела было развестись с ним, но ЦК не позволил ей разрушать образ крепкого союза пламенных большевиков.

Радек, Карл

Фёдор, со дня на день ожидавший в Афганистане приказа о своём возвращении в Россию, получил вдруг письмо от жены, в котором она совершенно неожиданно, но решительно предложила ему с ней развестись. Шок заключался ещё и в том, что у Ларисы в это время случился роман с членом ЦК РКП (б) и членом исполкома Коминтерна Каролем Собельсоном (он же — Карл Радек). А в неё тогда был влюблён ещё и известный всей стране политический деятель Николай Бухарин, говоривший по этому поводу: «Радеку-чёрту незаслуженно повезло».

Надо сказать, что упоминание здесь Радека требует хоть небольшой информации о нём, хотя бы по той причине, чтобы сегодняшние читатели знали, что его в те дни называли «Остапом Бендером русской революции», поскольку он был автором множества анекдотов, каламбуров, язвительных острот и едких шуток. Судя по всему, он не верил ни в Бога, ни в чёрта, ни в Маркса, ни в мировую революцию, ни в светлое коммунистическое будущее. Дома он разгуливал по всем комнатам совершенно обнажённым, пугая своим огромным членом, свисавшим у него до колена, малых детей родной сестры, с которой он жил в одной квартире.

Он примкнул к международному революционному движению лишь потому, что оно давало ему широкий простор для его врождённых качеств бунтаря, искателя острых впечатлений и авантюрных устремлений. Он появляется то в Баку на съезде народов Востока, где темпераментно призывает к борьбе против английского империализма, то в Берлине, где агитирует против правительства Веймарской республики, то на Женевской конференции по разоружению, где выступает как один из руководителей советской делегации, бесцеремонно оттесняя главу делегации Максима Литвинова. До этого он становится секретарём исполкома Коммунистического Интернационала, много пишет, выступает с докладами. Однако наступают сложные времена, и Радек совершает первый крупный просчёт: он примыкает к Троцкому в его конфронтации против Сталина. И будучи мастером колкого, меткого слова, он направляет стрелы своего остроумия против Иосифа Виссарионовича. Его остроты ходят из уст в уста, что ни вылетевшее из него слово — то анекдот. Сталин однажды спрашивает у Радека: «Как мне избавиться от клопов?» И Радек тут же отвечает: «А вы организуйте из них колхоз, они сами разбегутся».

Почуяв однажды, что в борьбе побеждает Сталин, Карл Бернгардович довольно быстро перестроился и начал именовать Сталина руководителем партии и даже Великим архитектором социализма. Книга, изданная им к 50-летию вождя, вся была наполнена пылкими славословиями. Но это его уже не спасло.

Радек — член Заграничного представительства РСДРП в Стокгольме. Он был одним из организаторов переезда Ленина и его соратников из Швейцарии в Россию через Германию в запломбированном вагоне. Некоторые историки считают, что именно Радек и был главным переговорщиком по этому вопросу с германским Генштабом.

В 1937 году Радека судили по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра». Применяемых к нему пыток он не выдержал и стал подписывать всё, что подсовывали следователи. На суде он признал всё. И то, что был агентом немецкой и японской разведки, и то, что готовил убийство Сталина, и что договорился с Троцким отдать Украину немцам и реставрировать капитализм. В ходе следствия дал согласие выступить с разоблачениями и показаниями против кого угодно. А в последнем слове сказал:

— Я борюсь не за свою честь, я её потерял, я борюсь за признание правдой тех показаний, которые я дал…

…В Москве Ларису как-то по-тихому исключили из партии, отомстив ей, как они и обещали, за «недостойное коммуниста поведение». То ли ей поставили в вину её роман с афганским принцем, то ли какие-то её другие бессистемные связи. Но, похоже, что те поступки, которые прощались Александре Коллонтай, Ларисе оказались не прощёнными. Как пишет в своей книге близко знавшая Рейснер жена разведчика Игнаса Порецки — Элизабет Порецки: «Ходили слухи, что во время пребывания в Бухаре у неё были многочисленные связи с офицерами британской армии, на свидания с которыми она отправлялась в казармы обнажённая, в одной шубке. Лариса рассказывала мне, что автором этих выдумок был сам Фёдор Раскольников…»

Но зачем бы Раскольников распространял такие выдумки о своей собственной жене, кто скажет?

На то нет объяснений. Как нет их и на то, почему все мужчины, ставшие Ларисе близкими даже на короткий срок, умерли не своей смертью. Было ли это роковым совпадением или она несла в себе столь смертоносную и разрушительную силу — остаётся загадкой. Открыл печальный список её жертв гениальный русский поэт-акмеист Николай Гумилёв, первая её любовь и первый, по-видимому, мужчина, который был расстрелян чекистами в конце августа 1921 года как антисоветчик и заговорщик. В 1929 году по приказу Сталина был расстрелян ещё один из её мужчин — Яков Блюмкин, о котором Георгий Атабеков в книге «ЧК за работой» пишет, что Блюмкин «ушёл из жизни спокойно, как мужчина. Отбросив повязку с глаз, он сам скомандовал красноармейцам: „По революции, пли!“». Затем этот список пополнили Карл Радек и Сергей Колбасьев, погибшие в 1937 году в застенках Гулага, а потом Фёдор Раскольников, выброшенный в 1939 году из окна больницы во франции, и Лев Троцкий, которому в 1940 году пробили голову ледорубом, не спрятался от возмездия даже в Мексике.

9 февраля 1926 года от тифа умрёт и сама Лариса Рейснер. Первой сообщает о её смерти газета «Вечерняя Москва»: «Сегодня в 7 утра скончалась от брюшного тифа писательница Лариса Михайловна Рейснер… В течение последних дней т. Рейснер находилась в бессознательном состоянии и никого не узнавала…Тов.

Рейснер умерла, не приходя в сознание. В момент смерти около больной находились врачи и её отец, проф. Рейснер».

Тело Ларисы переносят в Дом печати, около гроба ставят почётный караул литераторов и поэтов. Более двадцати газет и журналов помещают сообщение о неожиданной смерти Ларисы Рейснер. Печатаются воспоминания о разных периодах её жизни, посвящённые ей стихотворения, а также тексты траурных писем, телеграмм из Кабула, Берлина, Парижа, от Раскольникова из Ташкента, из Осло от Коллонтай, от посольства Афганистана в Москве, от редакций, музеев, различных учреждений.

Ей было не суждено дожить до того безумного времени, когда начнётся поголовное уничтожение партийной и культурной интеллигенции — она выпьет стакан сырого молока и скончается в Кремлёвской больнице от брюшного тифа на руках у своей матери. Её родители впадут в депрессию после смерти любимой дочери: Екатерина Александровна Рейснер умерла вскоре после смерти дочери при невыясненных обстоятельствах. По официальной версии — выпила такого же сырого молока, как и её дочь, и заболела брюшным тифом, от которого уже не оправилась. Фёдор в эту версию не поверил ни на мгновение, догадываясь о страшной и обычной в те злые времена правде. Он не сомневался — смерть Ларисы тоже была насильственной, и Екатерина Александровна, дежурившая у постели дочери, знала об этом. С таким знанием — только в могилу…

Через год после смерти жены скончался и Михаил Андреевич Рейснер, один из создателей первой советской конституции. Казённая версия гласила: профессор угас от тоски по жене и дочери. Фёдор Фёдорович предполагал, что профессора убрали вслед за Ларой.

Но смерть Ларисы ещё вполне могла сойти за естественную, не зря ведь она говорила, что «революция бешено изнашивает своих профессиональных работников… Ещё немного лет, и из штурмовых колонн, провозглашавших социальную революцию, не останется почти никого».

Известная поэтесса Лариса Васильева в книге «Кремлёвские жёны», пишет о злоключениях Рейснер с известной долей патетики и трудно скрываемого восхищения: «Она бросала своё красивое тело под снег и град, под обстрелы, пила воду из вонючих луж, рядом с кавалеристами лихо сидела в седле и наслаждалась, чувствуя, что пуля не берёт её».

Но смерть придумала для неё другую форму. Стакан молока. В своей последней статье она написала:

«Немногие научились видеть революцию, смотреть, не мигая, в раскалённую топку, где в пламени ворочались побеждённые классы, и целые пласты старой культуры превращались в пепел. И всё-таки смотрели, не отворачиваясь, и написали потрясающее, безобразное и ни с чем не сравнимое в своей красоте лицо революции».

Словно бы в память о ней была написана поэтом Матусовским песня о чайке, предназначенная для популярного фильма «Оптимистическая трагедия», премированного в 1962 году в Каннах по сценарию Всеволода Вишневского, поставленного режиссёром Самсоном Самсоновым. Главной героиней этого фильма является комиссар флота, в котором все сразу же узнали Ларису Рейснер, а имя Лариса переводится с греческого языка как «Чайка». Так что и песня эта тоже о ней:

Не вейся ты, чайка, над нами, И голосом тонким не плачь, ты не плачь! Мы вышли на битву с врагами, Сыграй нам тревогу, трубач! Сыграй, чтобы люди вставали, Трубу твою слыша вдали, да вдали, Чтоб мёртвые вместе с живыми В атаку последнюю шли. Мы вышли бороться за счастье И нет нам дороги назад, нам назад, И наши матросские ленты Как чёрные птицы летят. И нас провожая в дорогу Ты нам пожелаешь удач, нам удач! Нам песен прощальных не надо Сыграй нам тревогу, трубач!..

А ведь это была бывшая салонная петербургская поэтесса, бывший комиссар Балтфлота, бывшая посольская жена… И она же — бывшая разведчица и всадница.

В 1920-е годы писатель, поэт, очеркист, общественный деятель и путешественник Вивиан Азарьевич Итин, автор утопического романа «Страна Гонгури», посвятил своей подруге Ларисе Рейснер поэму «Солнце сердца», в которой отразился весь ужас братоубийственной Гражданской войны в России:

…С тобой проститься не успели мы, За лёгкой славой ты ушла; Но всё ж путями нераздельными Дорога наша залегла. И — кто за прежнее поручится? — Быть может, бешено любя, В корабль враждебный с Камской кручи я Безмолвно целился — в тебя!..

Лариса Рейснер была для Вивиана звездой, солнцем его сердца. Да и как забыть такую красавицу! У неё была внешность олимпийской богини. Или валькирии древнегерманских саг. А её острый ироничный ум сочетался с мужеством и бесстрашием воина. Она обожала риск и упивалась опасностью.

Ну, а Итин на рубеже революции учился в институте и университете и слушал лекции известного юриста — профессора Михаила Андреевича Рейснера. Его, студента, охотно принимали в доме Рейснеров, он стал другом дочери профессора — Ларисы Рейснер, которая к тому времени уже опубликовала пьесу в одном из альманахов. Вместе с Ларисой Вивиан посещает кружок Л. И. Петражинского, приобщается к литературному обществу Петербурга-Петрограда. Он пишет свою первую повесть «Открытие Риэля». Здесь — и «блоковская девушка», и пастор, и остров в Тихом океане… Лариса Рейснер отнесла повесть в редакцию журнала «Летопись», который редактировал Максим Горький. Повесть была одобрена и принята в печать, но революционные события перевернули обычный ход вещей, журнал закрылся, а рукопись пропала.

После октября 1917 года Наркомат юстиции, в котором начинает работать Итин, переезжает из Петрограда в Москву. Из Москвы он пишет Ларисе Рейснер:

«Милая Лери! Я не помню, когда мы виделись в последний раз. У Вас были очень далёкие глаза и почему-то печальные, и это казалось мне странным, так как юноши не верят Шопенгауэру, что счастья не бывает. Сегодня Екатерина Александровна сказала мне, что Вы больны, опасно больны, и волны её беспокойства передались мне и не утихают, как волны неаполитанской баркароллы в моём сознании и в Вашем. Екатерина Александровна сама такая бледная, такая озабоченная сновидениями жизни или тем, что они по необходимости преходящи, что стала совсем пассивной и утомлённой, словно мир навсегда замкнулся красным, раздражающим коридором грязноватого отеля. Я спокоен, моя воля пламенеет больше, чем когда-либо, потому что я мало думаю о настоящей жизни, но я не знаю, как мне передать моё настроение. Будем выше… Ах, ещё выше!

Я живу в прекрасном доме, среди сети переулков. Шестой этаж, дали полей, чистота, свет, тишина. Мы все любим большой покой и большие бури. Сейчас я культивирую то, что можно вспомнить только из Сыкун-Ту. Когда я бываю в Третьяковской галерее, я всегда открываю что-нибудь новое, никем незамеченное, но такое, после чего невозможно и скучно смотреть на другие картины…

В Комиссариате всякие дрязги. В той Австралии, о которой мы так недавно мечтали, есть какие-то удивительные муравьи. Если разрезать насекомое на две части, то обе половинки начинают яростно сражаться друг с другом; так повторяется каждый раз, в течение получаса. Потом наступает смерть. Весь мир походит сейчас на такого муравья… Я страдаю только от одного: где бы мне найти друзей воодушевлённых, одиноких или хотя бы только жадных, презирающих гнусное равенство! Что теперь говорят про людей! N — комиссар, X — большевик, Z — контрреволюционер. Это всё: пусто.

Я надеюсь, Вы скоро поправитесь и вернётесь, и мы будем встречаться. Целую Вашу руку. Вивиан».

Письмо датировано: 16 февраля 1918 года. Летом того же года Вивиан Итин едет в Уфу, к своим родителям и навстречу своей печальной судьбе. Война помешала ему вернуться в столицу, и его жизненная дорог повернула в сторону Сибири. После долгих скитаний в 1934 году он стал ответственным редактором журнала «Сибирские огни», а также председателем правления Западно-Сибирского объединения писателей. А ещё он был делегатом Первого съезда Союза писателей СССР. В журнале «Сибирские огни» печатались главы его незаконченного романа «Конец страха». Лариса Рейснер нашла рукопись его повести «Открытие Риэля» и пересылает её ему, а он переделывает её в роман «Страна Гонгури» и издаёт на газетной бумаге.

За эти пролетевшие годы Вивиан женился, и у него родилась дочь, которую он назвал в честь промелькнувшей над его жизнью красавицей по имени Лариса…

А 30 апреля 1938 года Итин был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Постановлением «тройки» УНКВД Новосибирской области он был 17 октября этого же года приговорён к расстрелу, и не позднее 22 октября этот приговор был приведён в исполнение…

А у Ларисы осталось такое стихотворение:

Прощай, Пьеро! Довольно слёз и грима, Ночь отошла и день проходит мимо. На двери сломанный засов, И трезвый холод утренних часов Проник в подвал светло, неумолимо.

Всё-таки Гумилёв напрасно считал Ларису слабой поэтессой. Некоторые её строчки останутся в русской поэзии надолго…

* * *

…Спасаясь от одиночества и тоски по утерянной любви, Фёдор с головой окунается в журналистику, сотрудничая с такими изданиями как «Пролетарская революция», «Красная новь», «Молодая гвардия», «На посту» и другие, написав в них целый ряд статей, среди которых такие как «Рабкоры и пролетарская литература», а также «Традиции большевистской печати», в которых он призывал к привлечению писателей от станка. Так, например, в статье «Традиции большевистской печати», опубликованной в журнале «На посту», Раскольников писал: «Основное отличие нашей большевистской печати от всех остальных органов прессы заключается в том, что она рассчитана для обслуживания потребностей рабочего класса. Клара Цеткин однажды сказала тов. Ленину: „У нас, в Германии, председатель какого-нибудь собрания в каком-нибудь уездном городишке побоялся бы говорить так просто, так непритязательно, как вы. Он боялся бы показаться недостаточно образованным“. На это тов. Ленин ответил: „Я знаю только, что, когда я выступал, я всё время думал о рабочих и крестьянах“. В этих словах заключается ключ к пониманию основного принципа большевистской печати. Наша большевистская публицистика всегда имела перед собой рабочего и крестьянина, обращалась к рабоче-крестьянскому читателю. (…) Мы сумеем оздоровить нашу литературу и с её помощью повести рабоче-крестьянские массы Советского

Союза к нашей основной цели — к установлению полного коммунизма» (журнал «На посту», 1925, № 1).

Далее в этой статье отчётливо объясняется, кто является основой большевистской печати. «Наше будущее, — пишет Раскольников, — не „попутчики“, как бы талантливы они ни были, а рабоче-крестьянские писатели. Конечно, мы не должны отталкивать и „попутчиков“. Мы обязаны использовать тех из них, которые нам наиболее близки. Но необходимо, чтобы не попутчики руководили редакцией, а чтобы коммунистическая редакция руководила „попутчиками“. Старые большевистские литературные традиции до настоящего времени ничуть не устарели ни в области публицистики, ни в области литературы. Опираясь на эти традиции, имея их в своих руках, как путеводные нити, мы сумеем оздоровить нашу литературу и с её помощью повести рабоче-крестьянские массы Советского Союза к нашей основной цели — к установлению полного коммунизма».

А в статье «Рабкоры и пролетарская литература» Фёдор Фёдорович объясняет читателям, что такое быть рабкором, и что такое — быть пролетарским писателем: «Основная черта рабкора — это то, что он одновременно является и рабочим у станка, и корреспондентом, — говорит он. — Пролетарский писатель, — объясняет он дальше, — это рабочий или интеллигент, стоящий на точке зрения интересов рабочего класса и своими произведениями формирующий психику и сознание читательских масс в сторону коммунизма».

Так что Фёдор в данном случае хоть орудовал и казённым языком, но всё же выступал в роли необходимого учителя и наставника тем, кто только входил в литературу и даже больше — в журналистику, а потому нет ничего удивительного, что вскоре после его возвращения в Москву из Афганистана ему было поручено заниматься редакционно-литературной деятельностью, возглавив редакции нескольких журналов и одного издательства. В печати стали появляться его статьи и критические выступления по вопросам литературы. Это привело к довольно неожиданному результату — он познакомился с Натальей Владимировной Пилацкой, сотрудницей редакции журнала «Прожектор», а позже работавшей ещё в журнале «Рабоче-крестьянский корреспондент», так что её деятельность лежала непосредственно в тематике упомянутых выше статей Раскольникова.

В середине 1920-х годов Наташа выпустила две брошюры — «Кружок рабкоров и стенная газета» и «Редколлегия стенной газеты и кружок рабкоров», а через несколько лет, уже в 1969 году, издала книгу (под фамилией Астаховой) «Товарищ Ольга», которую она посвятила своей родной сестре — революционерке Ольге Владимировне Пилацкой, прожившей короткую, но яркую жизнь, сотрудничавшей с Владимиром Ильичом Лениным и занимавшей различные высокие посты. В 1918–1922 годах она — член Московского губчека, секретарь агитпропотдела ЦК РКП(б); с 1922 года находится на партийной работе в Украине; в 1926–1930 годах — заведующая женотделом ЦК КП(б)У, а в 1927–1930-м — член Оргбюро ЦК КП(б)У. В 1930–1937 годах она заместитель председателя Госплана УССР; одновременно в 1932–1934 году она директор института красной профессуры при ВУЦИК. В 1934–1936 годах — директор института истории партии и Октябрьской революции в Украине при ЦК КП(б)У. Делегат XV–XVII съездов ВКП(б), 6-го конгресса Коминтерна. Член советской делегации на Антивоенном женском конгрессе в Париже (1934). Член ЦИК СССР и Президиума ВУЦИК. А в 1937 году она была расстреляна.

Может быть, и не стоило бы перегружать биографическую книгу о Фёдоре Раскольникове этой посторонней историей, но раз уж судьба Ольги Пилацкой хоть краешком своей судьбы коснулась жизни Фёдора Раскольникова, то доскажем её до конца. После февральской революции 1917 года она была партийным организатором Городского района Москвы, а в октябрьские дни стала членом военно-революционного комитета района. Там же она познакомилась с оригинальным поэтом Василиском Гнедовым, с которым у них вспыхнул буйный роман, который осложнился тем, что Ольга Пилацкая была замужем за революционером Владимиром Михайловичем Загорским (в честь которого в 1930 году был переименован подмосковный город Сергиев Посад[4]).

Ольга Владимировна Пилацкая, как мы уже сказали — известная революционерка, знавшая Ленина задолго до 1917 года и занимавшая после революции высокие посты в Москве, а потом на Украине. Её роль в судьбе поэта Василиска Гнедова (который считал себя зачинателем «антиискусства») отчасти противоречива — с одной стороны, после знакомства с ней он фактически перестаёт писать стихи и переживает сильнейший психологический кризис, вызванный, как осознанием собственной поэтической и политической невостребованности, так и сжигающей его изнутри ревностью. (Ведь Ольга оставалась женой Владимира Загорского до той поры, пока его в 1919 году не взорвала бомба террориста.)

В 1918 году Ольга несколько раз отправляла поэта в психиатрическую лечебницу, а по выходе из неё она заботилась о нём и подыскивала ему различную работу, а в 1921 году переехала вместе с ним на Украину, где до самого ареста в 1937 году занималась партийной деятельностью на самых высоких постах.

В 1937 году Ольгу Владимировну обвинили в контрреволюционной деятельности и расстреляли, а Гнедов был 8 января 1938 года арестован и как муж участницы «контрреволюционной террористической организации» осуждён на 5 лет административной ссылки.

После отбывания своего срока заключения Василиск весной 1957 года переезжает в Киев и добивается того, чтобы их брак с Ольгой Пилацкой хотя бы задним числом признали официальным. И это в том же 1957 году осуществилось.

Что же касается Наташи Пилацкой, то она вела весьма активную журналистскую жизнь, заведовала несколькими редакционными отделами, а после 1929 года работала в отделе рабочей жизни газеты «Правда», которым руководила ответственный её секретарь Мария Ильинична Ульянова. Там же она принимала непосредственное участие в подготовке и проведении 1-го Всесоюзного совещания рабкоров, выработав на основе указаний Владимира Ильича Ленина практические рекомендации, которые впоследствии сыграют большую роль в развитии рабселькоровского движения.

Когда Наташа Пилацкая заболела туберкулёзом, Мария Ильинична срочно отправила её в Крым, в санаторий. Едва почувствовав себя лучше, Пилацкая известила редакцию телеграммой о своём возвращении в Москву. И вот какую телеграмму она получила в ответ: «Погода в Москве отвратительная. Ехать сейчас с юга, значит подвергаться серьёзной опасности. Очень просим переждать хотя немного. Сами страшно соскучились о вас и вызовем при первой возможности. Послушайтесь, Наташа, милая. Целуем. Ульянова».

Раскольников тоже в своей молодости работал в газете «Правда» и общался с Владимиром Лениным, и возможно, эта их «правдинская» с Пилацкой общность послужила каким-то подсознательным основанием для их неожиданного сближения, в результате чего Фёдор Фёдорович с Натальей Владимировной довольно быстро сошлись и образовали новую семью. С учётом Веры Николаевны, которая приезжала с матерью в Сарапул, и Ларисы Рейснер, с которой он развёлся перед отъездом из Афганистана, это была уже третья семья у Раскольникова.

«Наташа Пилацкая, — писал в своих воспоминаниях Борис Ефимов, — милый, культурный человек, была нашей с Кольцовым доброй знакомой, и завязалась, что называется, дружба домами. Я получил возможность довольно часто общаться с Раскольниковым. И странная вещь! — образ „легендарного“ участника Октябрьского переворота и Гражданской войны стал тускнеть. Я видел перед собой человека весьма заурядного и, откровенно говоря, малоинтересного. Но время показало, что я глубоко ошибся. Эти мои впечатления о личности Раскольникова оказались поверхностными и близорукими.

Шли годы, ознаменованные ожесточёнными внутрипартийными разногласиями. В первое время Раскольников примыкал к оппозиции, разделял взгляды Троцкого. Его оппозиционность, естественно, привела к тому, что он был освобождён от весьма высоких должностей, которые занимал в Военно-морском ведомстве, и направлен на дипломатическую работу, то есть по сути дела в почётную ссылку. А когда он уехал послом в Болгарию, был вообще почти забыт и „легендарным“ больше не числился.

Естественно, отзывались в Москву и бесследно исчезали и работники полпредства в Болгарии. Со дня на день без сомнения ждал своего отзыва и Раскольников, не ожидая, конечно, при этом ничего хорошего ни для себя, ни для своей молодой жены. Забыл сказать, что брак его с Наташей Пилацкой оказался непрочным. Они расстались, друг в друге, как я понимаю, разочарованные.

А в Софию он приехал со своей третьей и последней супругой с красивым именем Муза.

Не берусь судить, какие мотивы руководили Раскольниковым в тот критический момент. Был ли то естественный инстинкт самосохранения, нежелание бесславно закончить свою легендарную биографию в застенках НКВД или в нём заговорил волевой и решительный мичман Раскольников времен Октябрьского переворота и подвигов Волжской военной флотилии. Но в отличие от многих и многих, без сопротивления, покорно, как под гипнозом положивших голову на плаху, у Раскольникова созревало другое решение.

Ждать пришлось недолго. В один „прекрасный“ день 1938-го года на имя Раскольникова поступило из Москвы лаконичное приглашение на срочное совещание в Наркоминделе. Смысл этого приглашения не вызывал сомнений: то было приглашение на арест, ссылку или, скорее всего, через короткое время, — расстрел. Раскольников не стал колебаться — он ответил немедленно и решительно, что отказывается вернуться в страну, где „воцарился кровавый произвол и разнузданный террор“. То был открытый и дерзкий вызов всемогущему „Отцу народов“ и, понимая это, Раскольников счел за благо покинуть вместе с Музой Болгарию, откуда его из страха перед Сталиным вполне могли выдать советским властям, и уехал во францию.

Раскольников решительно и отважно перешёл политический Рубикон в своей биографии, но положение его за рубежом было весьма сложным и, прямо сказать, незавидным. Политического убежища ему во франции не предоставили. В той неспокойной международной обстановке не хотели, видимо, портить отношения с мощным Советским Союзом. Руководство французской компартии, целиком зависящее от субсидий из Москвы, видело в нём перебежчика в лагерь буржуазии, предателя социалистического отечества, а белая эмиграция не могла, конечно, простить „легендарного“ участия в окаянном большевистском перевороте. Но Раскольникова всё это, по-видимому, мало беспокоило. Он был слишком одержим в эти дни духом борьбы, гневом против сталинского режима.

Надо сказать, что в ту пору для советской действительности не были редкостью „невозвращенцы“, среди которых встречались и весьма ответственные лица, даже личные секретари и помощники Сталина, которые, зная непредсказуемый нрав „Вождя и Учителя“, предпочитали держаться от него подальше. Все эти невозвращенцы себя отнюдь не афишировали, жили по разным странам тихо и незаметно, стараясь, чтобы о них забыли. Конечно, и Раскольников мог бы спокойно доживать свой век вместе с Музой где-нибудь во французской или американской провинции, с успехом издавая мемуары о событиях „десяти дней, которые потрясли мир“, о подвигах Волжской военной флотилии, о встречах с Троцким, о своём пребывании с легендарной Ларисой Рейснер в Афганистане и многом другом, не затрагивая при этом личности Сталина, „ежовщины“ и „бериевщины“. Мог бы, конечно, но он, как оказалось, был сделан из другого материала…

Но как же я был близорук, когда при личном знакомстве с Раскольниковым не разглядел в нём подлинного бойца, волевого, мужественного, неустрашимого. А именно он, Фёдор Раскольников, оказался, пожалуй, единственным человеком, смело бросившим в лицо тирану слова обвинения и разоблачения. И мы вправе назвать его легендарным Раскольниковым. А я бережно храню небольшую книжку ярко и талантливо написанных воспоминаний о событиях Гражданской войны под названием: „Рассказы мичмана Ильина“. Я получил её в подарок из рук самого Фёдора Фёдоровича».

* * *

Многочисленные знакомства среди правительственных и литературных кругов России ощутимо облегчили Раскольникову освоение новых «боевых» постов. Так с 1924 по 1926 год он — редактор журнала «Молодая гвардия», а кроме того, возглавляет издательство «Московский рабочий» и является членом редакции журнала «На посту». Надо заметить, что назначение на эти должности свидетельствует о боевой настроенности Раскольникова в борьбе за гегемонию пролетарской литературы. Он утверждал, что литература должна создаваться пролетариями и быть им полезной. В статье «Традиции большевистской прессы» Раскольников призывал к привлечению писателей от станка, чтобы очистить литературу от формалистов и имажинистов… После открытого конфликта с Воронским Раскольников вошёл в обновлённую редакцию «Красной нови» (29 августа 1924 года), хотя и ненадолго: Луначарский и Фрунзе «обязали» Воронского вернуться к своей деятельности, и Раскольников был выведен из состава редакции. Тем не менее, будучи членом Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП), Раскольников продолжал участвовать в кампании идеологического наступления на Воронского, которого, в конце концов, сместили в октябре 1927 года. А через два года Политбюро всё-таки назначил Фёдора Фёдоровича главным редактором журнала «Красная новь», хотя всего только на год. Но и за это время он успел опубликовать несколько запомнившихся читателям произведений, среди которых следует прежде всего упомянуть удивительную повесть молодого писателя Юрия Олеши. Да и сам Раскольников пришёл, работая на этом посту, к некоторым серьёзным выводам, которые бы ничуть не помешали бы никому из высоких писателей и чиновников. «Культура, — сказал он, — не роскошь, не украшение жизни, а главнейшее условие её, без которого социализм такой же пустой звук, как демократия без общественной совести».

* * *

В феврале-июле 1926 года по поручению российского правительства Фёдор выезжал в качестве председателя Особой советско-афганской комиссии в Кабул. А 26 января 1928 года на заседании Коллегии Наркомпроса он был назначен председателем Главреперткома. На этом посту он, помимо многих других дел, запретил пьесу Булгакова «Зойкина квартира». Он считал, что Главрепертком должен не только формально разрешать или запрещать репертуар, но и стать идейным воспитателем драматурга, режиссёра, прокатчика, давать указания, каким образом улучшить пьесу, на этапе подготовки спектакля работники комитета должны работать вместе с театрами, приглашать автора и режиссёра-постановщика на свои заседания.

А ещё он отстаивал чистоту рядов и необходимость особых профессиональных организаций для пролетарских писателей «от станка» в борьбе с «попутчиками».

В начале 1928 года новый руководитель «Главреперткома» Фёдор Фёдорович Раскольников по собственной инициативе исключил из текущего репертуара Театра им. Вахтангова пьесу Булгакова «Зойкина квартира». Предполагают, что он запретил её из-за того, что считал Булгакова своим литературным конкурентом. За запрет пьесы выступал также Луначарский, высказывавшийся в печати с критикой «Зойкиной квартиры».

Но в качестве защитника пьесы выступил сам Иосиф Сталин. В протоколе заседания Политбюро от 23 февраля 1928 года в пункте 19 «О „Зойкиной квартире“» было записано: «Ввиду того, что „Зойкина квартира“ является основным источником существования для театра Вахтангова — разрешить временно снять запрет на её постановку». Протокол подписали Косиор, Бухарин и Сталин. В апреле 1928 года пьеса была возвращена на сцену театра.

Одновременно с этим пьесы Булгакова претерпевали следующие унижения.

1 марта 1928 года МХАТ заключил с Булгаковым договор на «Бег», оговорив возвращение автором аванса, если пьеса будет запрещена.

9 мая на заседании Главреперткома «Бег» запретили.

9 июня в «Вечерней Москве» председатель художественно — политического совета при Главреперткоме Фёдор Раскольников заявил, что из репертуара театра Вахтангова решено исключить пьесу Булгакова «Зойкина квартира».

30 июня коллегия Наркомпроса утвердила решение Главреперткома о снятии «Бега», а «Дни Турбиных» были оставлены в репертуаре МХАТа до первой новой постановки пьесы.

В сентябре Камерному театру неожиданно разрешили ставить «Багровый остров».

9 октября Главрепертком, после заступничества Горького, разрешил постановку «Бега», а уже 24 октября — запретил её.

5 ноября в «Рабочей Москве» вышла подборка материалов, посвящённых «Бегу». Подборка сопровождалась заголовком: «Ударим по булгаковщине! Бесхребетная политика Главискусств а. Разоружим классового врага в театре, кино и литературе».

15 ноября — статья в «Комсомольской правде» всё того же Фёдора Раскольникова, призывавшего «шире развернуть кампанию против „Бега“!»

11 декабря состоялась премьера «Багрового острова» в Камерном театре. Полный аншлаг не помешал худсовету театра осудить постановку и признать её разрешение Главреперт-комом ошибочным.

В январе 1929 года «Бег» запретили окончательно.

17 марта 1929 года пьеса Булгакова «Зойкина квартира» тоже была окончательно снята по решению Главреперткома, утверждённому коллегией Наркома просвещения со следующей формулировкой: «За искажение советской действительности». В газетах того времени тут же назвали постановку репертуарной ошибкой и писали: «Наконец-то идеологический мусор будет выметен», «Театры освобождаются от пьес Булгакова».

Раскольников создал общественный художественно-политический совет при ГРК из сорока пяти человек (представители ЦК ВКП (б), близкие по духу пролеткульту драматурги, театральные режиссёры, кинопрокатчики, литературные критики). Считал, что ГРК должен не только формально разрешать или запрещать репертуар, но и стать идейным воспитателем драматурга, режиссёра, прокатчика, давать указания, каким образом улучшить пьесу, на этапе подготовки спектакля работники комитета должны работать вместе с театрами, приглашать автора и режиссера-постановщика на заседания ГРК.

Он стал инициатором пересмотра всего кинорепертуара, сразу запретил четырнадцать фильмов, в которых идеализировались упаднические настроения, буржуазный образ жизни, популяризировались свободная любовь, уголовщина, садизм.

Для него, как и для многих большевиков из ленинской гвардии, продвигать революцию вперёд к осуществлению мечты было первоочередной задачей. И это казалось тем более реальным, что принадлежность к руководству страной ежедневно утверждала его в роли хозяина: иметь привилегии придавало уверенности в себе и требовало уважения со стороны окружающих. Востребованность тем, что он — эксперт по Востоку в Исполкоме Коминтерна, лектор Московского университета, член правительственных комиссий, защитник советской культуры от пошлости — это наполняло его гордостью. В то же время он представлял собой тип советского чиновника, к которому часть интеллигенции питала презрение. Так Михаил Булгаков, устранённый от всех театров своими гонителями, в том числе и Раскольниковым, имел все причины видеть этого последнего в плохом свете.

К 1 октября 1929 года Фёдор Фёдорович становится заместителем заведующего Главного Управления по делам художественной литературы и искусства (Главискусство), а вскоре он — Председатель Совета по делам искусства и литературы Наркомпроса РСФСР (бывшее Главискусство). А 16 ноября 1929 года Раскольников проводил читку своей трагедии «Робеспьер» перед режиссёрами и актёрами МХАТа, и сохранилась сделанная Еленой Булгаковой запись устного рассказа Михаила Афанасьевича об этом чтении — это происходило на юбилейном заседании «Никитинских субботников», в работе которых регулярно принимал участие и сам Булгаков. Заседание началось с сообщения Е. ф. Никитиной об исполнившемся пятнадцатилетии «Субботников». Прочитала своё стихотворение, посвящённое им же, и Вера Инбер. После этого Фёдор Фёдорович прочёл свою трагедию о Робеспьере. Звучат последние слова:

«…СЕН-ЖЮСТ: Но отчего же так тихо играет музыка? Громче трубите, музыканты! Под весёлые звуки Марсельезы сегодня на рассвете скатятся наши головы под ножом гильотины. Но пройдёт время, и все поймут, сколько благ приносит революция, наши потомки вкусят ее сладчайшие плоды, и грядущая раса благословит наши имена!..»

Раздаются громкие аплодисменты присутствующих, переходящие в овацию.

Кто-то кричит: «Браво!»

У Елены Сергеевны Булгаковой в тетради осталась подробная запись о состоявшейся сегодня читке, которая восстанавливает всё происходившее в деталях:

«Публики собралось необыкновенно много, причём было несколько худруков, вроде Берсенева, Таирова, ещё кое-кого — забыла. Актёры были — из подхалимов.

Миша сидел крайним около прохода ряду в четвёртом, как ему помнится.

Раскольников кончил чтение и сказал после весьма продолжительных оваций:

— Теперь будет обсуждение? Ну, что ж, товарищи, давайте, давайте…

Сказал это начальственно-снисходительно. И Миша тут же решил выступить, не снеся этого тона. Поднял руку.

— Берсенев Иван Николаевич, Александр Яковлевич Таиров… — перечислял и записывал ведущий собрание человек. — …(не помню — кто был третьим)… Булгаков… (человек сказал несколько боязливо)…дальше пошли другие, поднявшие руки.

Начал Берсенев.

— Так вот, товарищи… мы только что выслушали замечательное произведение нашего дорогого Фёдора Фёдоровича! (Несколько подхалимов воспользовались случаем и опять зааплодировали). Скажу прямо, скажу коротко. Я слышал в своей жизни много потрясающих пьес, но такой необычайно подействовавшей на меня, такой… я бы сказал, перевернувшей меня, мою душу, моё сознание… — нет, такой — я ещё не слышал! Я сидел, как завороженный, я не мог опомниться всё время… мне трудно говорить, так я взволнован! Это событие, товарищи! Мы присутствуем при событии! Чувства меня… мне… мешают говорить! Что я могу сказать? Спасибо, низкий поклон вам, Фёдор Фёдорович! (И Берсенев поклонился низко Раскольникову под бурные овации зала).

(Да, а Раскольников, сказав: давайте, давайте, товарищи… — сошёл с эстрады и сел в третьем ряду, как раз перед Мишей).

— Следующий, товарищи! — сказал председатель собрания. — А! Многоуважаемый Александр Яковлевич!

И Таиров начал, слегка задыхаясь:

— Да, товарищи, нелёгкая задача — выступить с оценкой такого произведения, какое нам выпала честь слышать сейчас! За свою жизнь я бывал много раз на обсуждении пьес Шекспира, Мольера, древних Софокла, Эврипида… Но, товарищи, пьесы эти, при всём том, что они, конечно, великолепны, — всё же как-то далеки от нас! (Гул в зале: пьеса-то тоже несовременная!..) Товарищи!! Да! Пьеса несовременная, но! Наш дорогой Фёдор Фёдорович именно гениально сделал то, что, взяв несовременную тему, он разрешает её таким неожиданным образом, что она становится нам необыкновенно близкой, мы как бы живём во время Робеспьера, во время французской революции! (Гул, но слов разобрать невозможно). Товарищи! Товарищи!! Пьеса нашего любимого Фёдора Фёдоровича — это такая пьеса, поставить которую будет величайшим счастьем для всякого театра, для всякого режиссёра! (И Таиров, сложив руки крестом на груди, а потом беспомощно разведя руками, пошёл на своё место под ещё более бурные овации подхалимов).

Затем выступил кто-то третий и сказал:

— Я, конечно, вполне присоединяюсь к предыдущим ораторам в их высокой оценке пьесы нашего многоуважаемого Фёдора Фёдоровича! Я только поражён, каким образом выступавшие ораторы не заметили главного в этом удивительном произведении?! Языка!! Я много в своей жизни читал замечательных писателей, я очень ценю, люблю язык Тургенева, Толстого! Но то, что мы слышали сегодня — меня потрясло! Какое богатство языка! Какое разнообразие! Какое — я бы сказал — своеобразие! Эта пьеса войдёт в золотой фонд нашей литературы хотя бы по своему языковому богатству! Ура! (Кто-то подхватил, поднялись аплодисменты).

— Кто у нас теперь? — сказал председатель. — Ах, товарищ Булгаков! Прошу!

Миша встал, но не сошёл со своего места, а начал говорить, глядя на шею Раскольникова, сидящего, как известно, перед ним.

— Д-да-а… Я внимательно слушал выступления предыдущих ораторов… очень внимательно… (Раскольников вздрогнул). Иван Николаевич Берсенев сказал, что ни одна пьеса в жизни его не взволновала так, как пьеса товарища Раскольникова. Может быть, может быть… Я только скажу, что мне искренно жаль Ивана Николаевича, ведь он работает в театре актёром, режиссёром, художественным руководителем, наконец, — уже много лет. И вот, оказывается, ему приходилось работать на материале, оставлявшем его холодным. И только сегодня… жаль, жаль… Точно так же я не совсем понял Александра Яковлевича Таирова. Он сравнивал пьесу товарища Раскольникова с Шекспиром и Мольером. Я очень люблю Мольера. И люблю его не только за темы, которые он берёт для своих пьес, за характеры его героев, но и за удивительно сильную драматургическую технику. Каждое появление действующего лица у Мольера необходимо, обосновано, интрига закручена так, что звена вынуть нельзя. Здесь же, в пьесе т. Раскольникова (шея Раскольникова покраснела) ничего не поймёшь, что к чему, почему выходит на сцену это действующее лицо, а не другое. Почему оно уходит? Первый акт можно свободно выбросить, второй переделать… Как на даче в любительском спектакле!

Что же касается языка, то мне просто как-то обидно за выступавшего оратора, что до сих пор он не слышал лучшего языка, чем в пьесе т. Раскольникова. Он говорил здесь о своеобразии. Да, конечно, это своеобразный язык… вот, позвольте, я записал несколько выражений, особенно поразивших меня… „он всосал с молоком матери этот революционный пыл…“ Да-а… Ну, что ж, бывает. Не удалась.

После этого, как говорил Миша, произошло то, что бывает на базаре, когда кто-нибудь первый бросил кирпич в стену. Начался бедлам…»

Самое интересное, что в последнее время удалось найти документальное освещение всего этого эпизода, подтверждающее верность основной канвы рассказа Елены Булгаковой. Первым из выступавших после читки раскольниковского «Робеспьера» был Л. С. Лозовский, который, как свидетельствует обнаруженная запись, сделанная прямо во время заседания, сказал: «Пьеса представляет большое событие — это первое приближение к большому театральному полотну. Наибольшая трудность — передача духа эпохи — преодолена автором. Сцена в Конвенте сделана неподражаемо. Единственный дефект — некоторое падение интереса в двух последних картинах…»

Взявший после него слово Сергей Городецкий говорил: «Главная трудность в поставленной автором задаче — не написать исторической пьесы — и главное, что удалось — это сделать пьесу глубоко современной, несмотря на исторический смысл и исторические фигуры. Вся вещь сделана в условном плане, стиль её — ораторский. И это не недостаток — если бы автор взял натуралистические тона, вещь не дошла бы до слушателя. Кроме некоторых моментов, декламационный стиль чрезвычайно целен…»

И именно после Городецкого взял слово Булгаков. Речь его записана одним из слушателей следующим образом (очень близко по тональности к тому, как она воспроизводилась впоследствии им самим): «Совершенно не согласен с Л. С. Лозовским и другими ораторами. С драматической и театральной стороны пьеса не удалась, действующие лица ничем не связаны, нет никакой интриги. Это беллетристическое произведение. фигуры неживые. Женские роли относятся к той категории, которую в театрах называют „голубыми“ ролями, действия нет».

И действительно — дальнейшее обсуждение сразу приобрело иной характер. Посыпались критические замечания. Один из выступавших (Н. Г. Виноградов) закончил свою речь так: «Пьеса ещё находится в процессе работы — ряд дефектов, которые в ней есть, вполне поддаются исправлению», другой утверждал: «В пьесе дана только внешняя трагичность — ни глубины, ни анализа положения Робеспьера в ней нет».

С. И. Малашкин стремился вернуть обсуждение на нужную стезю: «Сцена с рабочими производит громадное впечатление. Пьеса ценна тем, что она связана с современностью. Это большое произведение, напоминающее „Юлия Цезаря“ Шекспира». Но выступающий вслед за ним В. М. Волькенштейн утверждал: «Технически пьеса не вполне сделана», а В. М. Бебутов резюмировал происходящее — «Впечатление от пьесы и отзывов о ней хаотическое» — и соглашался с Булгаковым: «Женские образы действительно несколько „голубые“. Экспозиция включает так много материала эпохи, что задыхаешься. Надо несколько просветлить первые акты, иначе восприятие будет очень затруднено».

А. Я. Таиров: «Работа Ф. Ф. ещё не закончена. Робеспьер не показан ни в глубину, ни в ширину…Это не трагедия, а скорее хроника, в которой события изложены в хронологической последовательности…» ф. Н. Каверин: «Лучшие места в роли Робеспьера не даны автором, фокусники во втором акте вовсе не нужны. Затем неизвестно, почему все нужные автору люди собираются на бульваре. Надо, чтобы автор больше полюбил театр, захотел, чтобы актёру было что играть в пьесе. Пьесу нужно сократить до размеров трёхактной». М. В. Морозов закончил обсуждение и вовсе обескураживающей нотой: «Непонятно, почему погибает Робеспьер и откуда его сила. Так как не дана увязка Робеспьера с революцией, не получилось и трагедии».

Легко представить себе, как поражён был герой вечера непримиримой резкостью выступления, повернувшего ход обсуждения в сторону жёсткой критики, — ведь эту позицию занял человек, у которого вылетели из репертуара все его пьесы! Мало того — в этих обстоятельствах он заканчивал свою новую пьесу, судьба которой вот-вот должна была стать в зависимость именно от Ф. Ф. Раскольникова!

Чтобы читатель мог представить себе, какую глубинную неприязнь должен был вызывать Булгаков у Раскольникова — причём, не только своим творчеством, но и всем складом своей личности, манерой поведения, — процитируем хотя бы одно из писем Фёдора Фёдоровича к Ларисе Рейснер — от 9 мая. В нём он роняет, обсуждая личный сюжет, характерную фразу по поводу возможного соперника: «Я не остановлюсь перед тем, чтобы скрутить ему руки на лопатках и за шиворот представить по начальству перед высоким судилищем трибунала».

«Выстрелит в спину или не выстрелит?» — покидая зал, подумал Булгаков о Раскольникове.

И это при том, что Фёдор был широко открытым человеком, легко шедшим на контакты с людьми и дружившим со многими своими коллегами по литературе. Он, к примеру, не раз приходил в гости к Льву Борисовичу Каменеву — Председателю Моссовета в 1918–1926 годах, заместителю Председателя Совнаркома, члену ЦК в 1917–1927 годах, члену Политбюро ЦК в 1919–1926 годах, а затем кандидату в члены Политбюро. Его квартира была открыта для всех работников культуры, здесь решались многие их вопросы.

«Как администратор, Каменев был доступен, — писал Фёдор Раскольников. — Умный и благодушный „барин-либерал“, со склонностью к меценатству, он быстро схватывал суть дела и своим авторитетом пресекал произвол „власти на местах“, устранял „головотяпство“ помпадуров и с наслаждением восстанавливал попранную справедливость. Со свойственной ему добротой и гуманностью он нередко по просьбе родственников заступался за арестованных, и немало людей обязано ему спасением жизни. Он увлекался театром, литературой, искусством, заботился об украшении Москвы и с пеной у рта защищал от разрушения художественные памятники московской старины».

Каменев никогда не рвался к личной власти, не претендовал на лидерство, политическое честолюбие не было главным мотором его существования. В книге «О времени и о себе» Фёдор Раскольников пишет о главе Моссовета Льве Борисовиче Каменеве: «Несмотря на его политические грехи, ошибки и заблуждения, Ленин очень любил Каменева и высоко его ценил, как одного из крупнейших работников. В своей лебединой песне, предсмертной речи в Московском Совете, Ленин с огромной похвалой и сердечностью отзывался о Каменеве, как о хорошей лошадке, везущей три воза: Московский Совет, Совнарком и Совет Труда и Обороны. Ещё во время болезни Ленина руководство страной и партией перешло к „тройке“: Сталин, Зиновьев, Каменев. Как музыкальное трио, они великолепно дополняли друг друга: железная воля Сталина сочеталась с тонким политическим чутьём Зиновьева, уравновешивалась умом и культурой Каменева. Зиновьев и Каменев были более на виду, чаще выступали с докладами на огромных собраниях в Большом театре и в Колонном зале Дома Союзов, но маткой пчелиного улья, хозяином „тройки“ Политбюро и всего Центрального Комитета с самого начала был Сталин. Может быть, на первых порах Зиновьев и Каменев считали себя равноправными членами „тройки“.

Сталин считался с их мнениями и в отдельных случаях шёл им навстречу: это могло создать иллюзию коллективной работы. Но на деле гегемония принадлежала Сталину. Помимо превосходящей силы воли он обладал таким несоизмеримым преимуществом, как пост генерального секретаря партии. Захватив „палочку-воровочку“, Сталин крепко держал в мускулистых руках могучее орудие партийного аппарата с его руководящими центрами и разветвлениями по всей стране, заботливо расставляя всюду своих людей. На заседаниях Политбюро председательствовал Каменев, а потом Рыков, но решающую роль играл Сталин. Он сидел слева от председателя, напротив Молотова или с трубкой в зубах медленно и неслышно ходил по комнате, прислушиваясь к речам ораторов и бросая на них взгляд исподлобья, потом брал слово и формулировал предложение, которое всегда принималось… уже в начале 1930-х годах Каменев в предисловии к капитальному труду Никколо Макиавелли воздавал хвалу основоположникам марксизма-ленинизма Марксу, Энгельсу, Ленину и Сталину».

Вот что пишет Фёдор Фёдорович о своих встречах с Львом Борисовичем Каменевым и его гостями:

«С 1918 по 1926 годы я часто бывал в уютной квартире Каменева в Московском Кремле. <…> У него всегда можно было встретить артистов, писателей, художников, музыкантов. Это не был салон, но интеллигенция охотно посещала его гостеприимный дом. В начале 1920-х годов я познакомился там с Фёдором Ивановичем Шаляпиным, Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом, Ильёй Григорьевичем Эренбургом, Максимилианом Александровичем Волошиным, Георгием Ивановичем Чуйковым. Каждый приходил туда со своим нуждами, жалобами, просьбами, зная, что он найдёт благожелательное отношение. Мейерхольд просил дотацию для своего театра и вдохновенно рассказывал о планах постановок. Приехавший из Парижа Эренбург жаловался на травлю журнала „На посту“. Георгий Чулков, ссылаясь на отъезд Бориса Зайцева, просил отпустить его за границу. Писатели и поэты просили Каменева прослушать их новые произведения, и он всегда находил для этого время…»

Раскольников в рабочем кабинете (1920)

Точно так же старался находить время для большинства своих знакомых писателей и Фёдор Раскольников. Кому-то он помогал издать его рукопись, кому-то решить бытовые проблемы, кому-то избежать тюрьмы. В 1928 году готовилось десятое издание повести Александра Неверова «Ташкент — город хлебный», и Фёдор по первой же просьбе написал для него небольшое, но ёмкое предисловие:

«„Ташкент — город хлебный“ выходит десятым изданием. Это своего рода литературное событие. Своим успехом эта повесть Неверова обязана её литературным достоинствам. Написанная необычайно просто, без всяких претензий, она отражает целую эпоху, которую можно охарактеризовать как канун НЭПа. Действие происходит в 1921 году, во время голода. Несложный сюжет поездки крестьянского мальчика из Самарской губернии в Ташкент за хлебом для своей семьи дал возможность Неверову чрезвычайно выпукло изобразить картины голода и общей хозяйственной неурядицы в переходный период от военного коммунизма к новой экономической политике.

Как на экране, перед читателем проходят яркие сцены железнодорожной разрухи. Невероятные мытарства и лишения крестьян, настигнутых голодом и вынужденных за куском хлеба тащиться в Ташкент, даны сквозь призму переживаний и ощущений мальчика, что более усиливает впечатление. При этом Неверов обнаруживает изумительное знание эпохи и детской психологии. Но какие теневые явления не подмечал бы наблюдательный художник, в его подходе, во всём его умонастроении нет ни тени злорадства. Этим он выгодно отличается от некоторых других писателей, внутренно враждебных революции, пишущих на неё пасквили или принимающих её частично и своеобразно, по-сменовеховски. Каждая строчка произведений Неверова даёт чувствовать, что это действительно свой, близкий революции писатель, кровно связанный с трудящимися массами нашей страны. Творчество Неверова наглядно опровергает теорию о невозможности пролетарской и крестьянской литературы. Неверие в пролетарскую литературу не может иметь под собой никакой базы после произведений Неверова, Лебединского, Гладкова, Подъячева.

К сожалению, ранняя смерть Александра Неверова помешала развернуться во всю ширь его крупному беллетристическому дарованию.

Но в его художественном наследстве предлагаемая вниманию читателя повесть составляет одно из лучших произведений. Если бы Неверов не написал ничего, кроме этой повести, то и в таком случае он вошёл бы в историю нашей пролетарской литературы. Надеемся, это десятое издание повести „Ташкент — город хлебный“ не будет последним».

Предисловие Раскольникова к книге Александра Неверова написано в точном соответствии с его собственными статьями о пролетарской литературе, но это вовсе не значит, что он подгонял свои мысли под декларированные им ранее постулаты. Фёдор действительно воспринимал литературу как служение революции, и сквозь эту призму на неё он смотрел, и так он о ней писал. И на работающих в этом плане писателей он тоже смотрел, как на своих единомышленников и товарищей по боевому литературному кораблю.

Многочисленные знакомства среди правительственных и литературных кругов России в значительной мере облегчили Раскольникову освоение новых «боевых» постов после его возвращения в Россию. Так с 1924 по 1926 год он — редактор журнала «Молодая гвардия», позже становится редактором «Красной нови», а параллельно этому возглавляет издательство «Московский рабочий» и является членом редакции журнала «На посту». В первые месяцы после возвращения Фёдора из Кабула его жизнь с Троцким и Воронским вроде бы сошлась в одном направлении, выразив радость от их встречи. Иосиф Гальперин так изобразил в пьесе «Бродячая собака» момент возвращения Раскольникова в круг Троцкого:

«…Заболевший в самый разгар дискуссии Троцкий не мог выступать на партийных собраниях, не в силах был даже проводить совещания со своими сторонниками. Его появление у Воронского было, вероятно, его первым после болезни выходом в свет.

— А вот и нашего полку прибыло! — радостно встретил он Раскольникова, вытянул ему навстречу обе руки, не вставая, однако, с кресла, в котором сидел, укутанный верблюжьим одеялом, ещё, должно быть, не вполне оправился после болезни. — Знакомьтесь, товарищи, кто не знаком с товарищем Раскольниковым. Мы старинные друзья, и в тюрьме стенка в стенку сидели, и флотские щи хлебали из одного котелка. За длинным столом, стоявшим перед высокими стрельчатыми обледенелыми окнами, в которые било холодное солнце, сидело человек двадцать, кресло Троцкого было отодвинуто от стола, придвинуто к выложенной синими изразцами полукруглой печи — подальше от холодных окон, от сквозняков. Раскольникову подали стул, он сел возле Троцкого, поклонившись обществу, взглядом захватив лица знакомых — карлика Радека с большой незажжённой трубкой во рту; лысого, беспокойно вертящегося на своём стуле „гения военного коммунизма“ бывшего наркома финансов Крестинского; согнутого над столом нескладным вопросительным знаком прозаика Пильняка…

Лев Троцкий

— Что-то вашего голоса не слышно, Фёдор Фёдорович, в проходящей дискуссии? Приехали и затаились. Будто ушли в подполье. На вас не похоже. Может быть, болеете? Но по вашему виду этого не скажешь. Выглядите иностранцем. Этакий преуспевающий господин, — шутливым тоном говорил Троцкий, цепко вглядываясь в Раскольникова.

— Я не болен, не в подполье, занят своими литературными делами, кое-что написал в кабульском уединении, готовлю к печати, — отвечал Раскольников. — Присматриваюсь к новой Москве, новой России…

— Нэпмановской?

— Да, и нэпмановской.

— Интересны ваши впечатления свежего человека. Как вам НЭП?

— Не думаю, чтобы моё понимание того, что происходит, отличалось от вашего, Лев Давыдович. Многое нравится, многое не нравится.

— Партия теряет контроль над стихией рынка?

— И это есть. Но я не думаю, что дело зашло так далеко, что мы не справимся с этим.

— Кто — мы? Партия не едина.

— В этом я как раз пытаюсь разобраться…

…В прихожей прогудел телефонный аппарат, прислуга вызвала из комнаты Воронского, он вышел, оставив дверь в коридор открытой. Все стали прислушиваться к разговору Воронского… Воронский говорил громко, по отдельным его словам нетрудно было заключить, что ему сообщали подробности с проходящей Всесоюзной партконференции.

Вернулся в комнату насупленный, взъерошенный Воронский. Небольшого роста, востроносый, он в эту минуту напоминал нахохлившуюся птицу. <…>

— Принято решение о приёме в партию новых ста тысяч членов, исключительно рабочих от станка. Всё.

— Сталин и его друзья надеются таким образом получить опору в борьбе с оппозицией в лице этих рабочих, — откомментировал последнюю новость Троцкий. — За нами — примерно пятьдесят тысяч партийцев, из непролетарских ячеек главным образом. Что ж, надо усилить работу в пролетарских коллективах. — Повернувшись к Раскольникову, без видимого перехода: — Чем намерены заниматься помимо литературных дел?

— Всё-таки именно литературными делами, Лев Давыдович, — ответил Раскольников.

— В таком случае идите в „Красную новь“. В заместители к товарищу Воронскому. Возьмите на себя идеологию.

— Наш журнал — один из немногих островков свободной беллетристики и публицистики, противостоящих бесцеремонному административному нажиму. И, смею утверждать, лучший из толстых литературных журналов, — лёгкой скороговоркой заговорил подошедший близко к Раскольникову Воронский. — Нам удалось собрать вокруг журнала лучшие литературные силы России. Критерий отбора произведений всего один — талантливость…

— И честность, — вставил Троцкий.

— И честность. Подлинность изображаемого. Наших авторов пролеткультовская критика называет „попутчиками революции“. Но кто из так называемых „пролетарских“ писателей с такой силой отразил реалии революции, как Пильняк, Бабель, Замятин, Толстой?..

— Я согласен с вами. И я тоже считаю „Красную новь“ нашим лучшим литературным журналом, — сказал Раскольников. Повернувшись к Троцкому: — Я подумаю, Лев Давыдович.

— Держите связь с товарищем Воронским, — посоветовал Троцкий. — Я, к сожалению, вынужден на днях оставить Москву. Врачи отправляют меня на лечение на юг…»

Надо заметить, что назначение Раскольникова на должности главных редакторов литературных журналов в 1920-е годы свидетельствовало о боевой его настроенности в борьбе за гегемонию пролетарской литературы. Он утверждал, что литература должна создаваться пролетариями и быть им полезной. В статье «Традиции большевистской печати» Раскольников призывал к привлечению писателей от станка, чтобы очистить литературу от формалистов и имажинистов. Несмотря на сближение Фёдора с Воронским в первые месяцы его возвращения из Афганистана, он начал часто критиковать журнал «Красная новь», и в частности — его директора, который публиковал в основном «попутчиков» (И. Бабеля, К. Паустовского, А. Толстого, Б. Пастернака, Б. Пильняка, Л. Леонова, Всеволода Иванова и ряда других).

В 1924 году в издательстве «Красная новь» вышла целиком книга «фронт» Ларисы Рейснер, ни на какие другие не похожая, с сильным голосом самостоятельно мыслящего писателя. В предисловии к ней Лариса написала:

«Новую пролетарскую культуру, наше пышное Возрождение будут делать не солдаты и полководцы революции… а совсем новые, совсем молодые, которые сейчас, сидя в грязных, спертых аудиториях рабфаков, продают последние штаны и всей своей пролетарской кожей всасывают Маркса, Ильича… Это буйный, непримиримый народец материалистов… Скажите рабфакам „красота“, и они свищут, как будто их покрыли матом. От „творчества“ и „чувства“ — ломают стулья и уходят из залы. Правильно… Если нет для вас буржуазно-индивидуалистических Любовей, порывов и вдохновений, то есть Бессмертие этих только что отпылавших, в тифозной и голодной горячке отбредивших лет…

Чтобы драться три года, чтобы с огнём пройти тысячи вёрст от Балтики до персидской границы, чтобы жрать хлеб с соломой, умирать, гнить и трястись в лихорадке на грязных койках, в нищих вошных госпиталях; чтобы победить, наконец, победить сильнейшего своего, в трое сильнейшего противника, при помощи расстрелянных пушек, аэропланов, которые каждый день валились и разбивались вдребезги из-за скверного бензина, и ещё получая из тыла голые, голодные, злые письма… Надо было иметь порывы, — как вы думаете?..»

Журнал «Красный флот» вёл разговор о только что вышедшем «фронте» Ларисы Рейснер: «Ещё никто так одухотворённо не описывал гражданской войны, так тонко не подмечал её многообразной сущности, не развёртывал столько граней этой эпопеи…» А для Всеволода Витальевича Вишневского эта книга в 1928 году была лучшей из написанных о волжской кампании. Маршал Мерецков писал в своей книге «Моя юность» (1970), что, когда читал очерк «Казань» в журнале «Пролетарская революция», то «вспомнил казанскую эпопею, подивившись, насколько точно и живо описала события молодая женщина».

Но Лариса могла опубликовать и резкую статью «Против литературного бандитизма», в которой она открыто назвала Михаила Булгакова «врагом» СССР. Получается, что она едва ли не первая в стране заклеймила его, сказав, что: «Его книга — книга врага, и она не будет признана…»

А ещё после неё осталось несколько хороших стихотворений, и, хотя Николай Гумилёв считал её как поэтессу бездарной, некоторые из этих стихов заслуживают того, чтобы остаться в истории нашей литературы. Ну хотя бы такие, как стихотворение «Дождь после засухи»:

Расправили сосны душистые плечи, Склонили к земле увлажнённые гривы. Упавшие капли, как звонкие речи, И в каждой из них голубые отливы… Бесцельно-певучий, протяжный и сочный, Откуда ты, говор, ленивый и странный? Размыло ли бурей ручей непроточный, Усилил ли ветер свой бег непрестанный? И вслед водоносной разорванной туче Понёс утолённых лесов славословье Туда, где рождается ливень певучий, Где солнце находит своё изголовье…

Однако жизнь с Ларисой Рейснер и воспоминания о ней отходили куда-то всё дальше и дальше в прошлое, а рядом пульсировала настоящая сегодняшняя судьба и сегодняшние люди — причём, не только политики, командармы и писатели, но и простой народ, варивший в цехах сталь и выращивавший в полях хлеба. И не сбрасывая со своих счетов никаких литературных дел, Раскольников не отказывался и ни от какой другой агитационной работы. Так, например, в тагильской газете «Рабочий» за 1 апреля 1928 года было помещено объявление о том, что к ним приехал из Москвы член Исполкома Коминтерна Ф. Ф. Раскольников, который 1 апреля в 12 часов выступит в клубе «Металлист» на собрании партактива Нижнего Тагила с повесткой дня: «итоги пленума ИККИ (Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала)».

А 4 апреля в той же газете была опубликована большая статья П. Караульца «Это есть наш последний и решительный бой», в которой говорилось, что в большой зал клуба «Металлист» едва вместились все желающие послушать Фёдора Фёдоровича Раскольникова. «Докладчик рассказал, как Исполком Коминтерна решал вопросы международного коммунистического движения. В статье подчеркивается значимость речи „самого“ Раскольникова.

Нельзя не повторить, как в зале откровенно отзывались о докладчике: „Нашенский, из матросов…“, „участник Октябрьского переворота“, „испытанный большевик…“, „…Раскольников!..“ Ему аплодировали. Доклад длился полтора часа и дал подробную характеристику главнейшим вопросам, стоящим на пленуме Исполкома Коминтерна…

Раскольников говорил также о Зиновьеве и Каменеве, Пятакове и Троцком. В заключение было сказано о созыве VI очередного Всемирного конгресса Коммунистического Интернационала. Тагильчане одобрили решение пленума Исполкома Коминтерна и поручили ознакомить общественность города с выступлением т. Раскольникова. Докладчику было задано много вопросов, на которые Фёдор Фёдорович давал исчерпывающие ответы.

Так произошло знакомство тагильчан с Ф. Ф. Раскольниковым».

Много сил и времени Фёдор уделял своей работе в руководимых им журналах, приглашая в них как признанных, так и новых авторов, и расширяя журнальные страницы для новых оригинальных тем. Печатал, как и прежде, писателей из разных литературных групп — «Перевала», «Кузницы», «Серапионовых братьев», а также «попутчиков». Продолжал возиться с беспомощными рукописями рабочих, сам много правил, вытягивая их рассказы, очерки. Дал путёвку в жизнь группе комсомольских поэтов — Безыменскому, Жарову, Светлову, Михаилу Голодному. Привлёк-таки к журналу своего брата. Видя, что он успешно занимается покорением шахмат, получает звание мастера, становится чемпионом профсоюзов СССР, побеждает в международном турнире в Берлине, одерживает победу в турнире сильнейших шахматистов Закавказья и руководит шахматным клубом в Ленинграде, Фёдор тут же ввёл шахматный отдел под его редакцией.

Надо сказать, что его брат — Александр Фёдорович Ильин-Женевский — пользовался огромным уважением коллег. Вот, что писал о нём известный шахматист Михаил Моисеевич Ботвинник в своей книге «Портреты»: «Он обладал ангельским характером, удивительно порядочный человек был. Не прощал только плохого отношения к шахматам…

А. Ф. Ильин-Женевский, брат

В 1933 году Ильин-Женевский был советником полпредства СССР в Праге, естественно, общался с чехословацкими шахматистами, в том числе и с чемпионом страны. Сало флор всегда отличался предприимчивым характером — тогда он был шахматной надеждой Запада — и, рассчитывая, по-видимому, на нетрудную победу, предлагал сыграть матч с чемпионом СССР. Женевский послал два письма: одно — Крыленко, а второе — Вайнштейну для меня. Он был в восторге от предложения флора и верил в успех советского чемпиона…»

Сам Александр тоже был не чужд писательству и нередко выступал со статьями на шахматную тему. Так, например, он начинает статью «За шахматы как искусство», печатающуюся «Шахматном листке» № 4 за 1930 год с подзаголовком «В порядке обсуждения»:

«Что такое шахматы — искусство, спорт или ещё что-нибудь другое? Этот вопрос опять со всей остротой встает перед нами. И не думайте, что это вопрос отвлечённого, философского порядка. Нет, это вопрос актуальнейший, вопрос, тесно связанный с практикой и направлением шахматной работы сегодняшнего дня. От того или иного разрешения этого основного вопроса зависит то или иное разрешение целого ряда практических вопросов, стоящих перед нами.

Возьмём то положение, которое мы имеем сейчас. Шахматное движение в СССР является одним из составных частей физкультурного движения. Шахматные секции на местах и в центре являются секциями советов физической культуры. Следовательно, шахматы в данный момент рассматриваются нами как спорт…»

А заканчивает эту статью словами: «…Не так давно кто-то бросил мысль, что шахматам как искусству уместнее было бы строиться по линии Главискусства. Бывший председатель Главискусства Ф. Ф. Раскольников приветствовал эту мысль. Вот вопрос, над которым очень и очень следует подумать».

1924-й год — это год возвращения Фёдора в литературную жизнь России, его знакомство с новыми писателями и новыми литературными направлениями. Уже в наши годы доктор экономических наук, ведущий научный сотрудник экономического факультета МГУ, писатель Андрей Иванович Колганов написал фантастический роман «Жернова истории», в котором он со своей женой якобы оказывается в Москве 1920-х годов и встречается там с известными российскими писателями, проводящими свои вечера в Доме Герцена, на Тверском бульваре, 25, где тогда был ресторан (ныне в нём Литературный институт имени Горького). В 1840–1850-х годах этой усадьбой владел русский дипломат Дмитрий Николаевич Свербеев, у которого часто собирались известные литераторы и общественные деятели — П. Я. Чаадаев, В. Г. Белинский, Н. В. Гоголь, В. А. Жуковский, Е. А. Баратынский и многие другие. Именно в этот ресторан в булгаковском романе «Мастер и Маргарита» заявился преследовавший Воланда поэт Иван Бездомный, а потом ресторан сожжёт неразлучная парочка Коровьев и Кот Бегемот. В 1920-е годы здесь ели, пили, шумели, острили, дрались и выступали со своими произведениями первые советские поэты и прозаики — Блок, Есенин, Маяковский, Олеша, Толстой, Шкловский, Леонов, Фадеев, Радек, Либединский и многие другие, среди которых было значительное количество молодых людей, абсолютно никакого отношения ни к поэзии, ни к литературе не имеющих. Это были друзья поэтов, приходившие в Дом Герцена, чтобы с ними выпить.

Сюда же пришёл со своей женой автор романа «Жернова истории» Андрей Колганов, который первым делом заглянул в ресторанную уборную, чтобы проверить собственноручно начертанную там рукой Владимира Владимировича Маяковского надпись: «Хер цена — Дому Герцена!»

После этого, пишет он, «удовлетворив своё детское любопытство, возвращаюсь в зал, и сразу вслед за мной рядом со столиком появляется новая фигура. Не сразу узнаю вошедшего, но восклицание Фурманова: „Фёдор Фёдорович! Давайте к нам!“ — всё расставляет на свои места.

Это же Раскольников! До революции — партийный журналист, затем настоящий герой Гражданской войны, командующий рядом флотилий, одно время командовал Балтфлотом (но не слишком удачно), затем полпред в Афганистане. Его женой была такая яркая женщина, как Лариса Рейснер, сейчас оставившая его ради Карла Радека, что при всём при том нисколько не испортило отношений между Радеком и Раскольниковым. Сейчас он вновь на литературной работе. Уже около года работает редактором в журналах „Молодая гвардия“ и „На посту“, написал воспоминания о революционных днях „Питер и Кронштадт в 1917 году“[5], активно защищает пролеткультовские позиции и воюет с редактором „Красной нови“ Воронским, куда Раскольников прошлым летом послан ЦК РКП(б) одним из редакторов. Как раз в этом месяце в ЦК должно состояться бурное обсуждение работы Воронского. Да, в этой компании он свой. Хотя он не только литератор — заведует Восточным отделом Исполкома Коминтерна, преподает в 1-м МГУ…

Раскольников оказался довольно молодым ещё мужчиной (наверное, ровесник Фурманова) с жёстким, волевым лицом. Оглядев столик, занятый нашей компаний, он на секунду остановил взгляд на нас с Лидой, устроившихся на одном стуле, затем оглядел зал.

— А чего нам тут толкаться? — задал он резонный вопрос. — Здесь уже и не втиснешься никуда. Может, махнём ко мне в гостиницу? Номер большой, всех рассадим, честное слово!

— В какую гостиницу? — тихонько спрашиваю сидящего неподалёку Ра дека.

— Да ведь в „Люксе“ он живёт, — отвечает Карл Бернгард о — вич. — Как из Афганистана в конце двадцать третьего вернулся, так там и квартирует. Не торопится постоянное жильё подыскивать, и понятно почему, — складывает губы в язвительной улыбке Радек.

Всей компанией мы поднимаемся, рассчитываемся и направляемся к выходу, на ночную январскую стужу <…>.

Тем временем, пройдя по тёмной, заснеженной Тверской, мы разношерстной толпой ввалились в небольшой вестибюль гостиницы, архитектурное решение которой тяготело к модерну, но интерьер при этом был украшен лепниной в стиле ампир. Это здание, построенное купцом Филипповым, первоначально целиком занимала его компания. Тут была и знаменитая булочная, и кофейня, и хлебопекарные цеха во внутридворовых постройках, и общежитие рабочих-булочников… Лишь в одна тысяча девятьсот одиннадцатом году левое крыло было отдано под гостиницу. После революции всё здание было национализировано, и в нём в девятнадцатом разместилось общежитие НКВД, а затем уже — ведомственная гостиница Коминтерна. Впрочем, и булочная, и кофейня (под названием „кафе-столовая“) продолжали функционировать, по-прежнему притягивая к себе москвичей.

Здесь, на входе, нам пришлось застрять на некоторое время, пока Раскольников выяснял имена и фамилии всех собравшихся, а затем, поднявшись к себе в номер, по телефону заказал для нас пропуска. Этот порядок соблюдался неукоснительно, поскольку в гостинице жили в основном сотрудники Коминтерна и товарищи, приезжавшие из-за границы.

Предъявив пропуска красноармейцу, стоявшему на посту при входе, мы все попытались загрузиться в лифт за красивой чугунной решеткой, но его габариты не были рассчитаны на такую толпу. Раскольников и Либединский остались внизу, дожидаясь, когда лифт вернётся, выгрузив первую партию, и уже тогда поднялись на этаж, где располагался номер Фёдора Фёдоровича. Конечно, такому количеству людей у него было тесновато, но все так или иначе расселись вокруг стола, используя и стулья, и кресло, и диван, и даже кровать…

Пока все рассаживались, Раскольников полушутливо спросил Радека:

— Ну что, Карл, ты ещё не решил заняться художественной литературой? А то, смотрю, ты среди нашего брата-литератора всё время крутишься, на собраниях всяких, диспутах и на конференции ВАПП все дни просидел…

Лицо Радека перестало улыбаться, он молчал некоторое время, а потом заговорил, как будто ни к кому персонально не обращаясь, а доводя свои мысли до всеобщего сведения.

— Я не верю ни гадалкам, ни цыганкам-предсказательни-цам. Я не очень-то верю даже в политические науки, в смысле их способности предвидеть, — произнёс он, и было видно, что слова эти, в порядке исключения, не имеют даже и налёта позы или фальши. — Единственные люди, которые способны хотя бы в какой-то мере предсказывать будущее, — это писатели и поэты. Так всегда было и так будет. Достоевский, Толстой, да и Чехов, к ним ещё и Маяковского можно добавить — именно как поэта, не как политика, — знали, что грядёт революция, и предчувствовали её в своём творчестве. У людей творческих есть какое-то особенное чутьё, некая способность выхватывать из калейдоскопа настоящего образ грядущего. А у прочих смертных такой способности нет…».

В качестве подтверждения того, что, начиная с 1924 года, по вечерам в номере Фёдора Раскольникова в гостинице «Люкс» действительно проводились по вечерам собрания группы «напостовцев», то есть сторонников журнала «На посту», подтверждают записи русско-польского писателя Вацлава Сольского, издавшего в 2005 году свою книгу «Снимание покровов». Присутствовавший, по его рассказу, на этих беседах Юрий Николаевич Либединский был во много раз образованнее, чем Дмитрий Андреевич фурманов, но оба они были большевиками вовсе не потому, что они считали, что Маркс или Ленин были теоретически правы, а потому, что их захватила революция, что они верили в неё своим «нутром», ожидая от победоносной революции, прежде всего, перемены в области межчеловеческих отношений, «счастья для всех», «голубых городов» социалистического будущего. Так что НЭП не мог не быть для них чем-то непонятным и чуждым, потому что он нёс с собой прежнюю несправедливость, которую неминуемо создаёт власть денег.

Всё это выявилось в споре, который начался в комнате Раскольникова в гостинице «Люкс». Сам хозяин не принимал в нём почти никакого участия. Радек, что с ним случалось редко, в начале тоже помалкивал, подбадривая только Фурманова и Либединского с явным желанием узнать, как можно больше не о настроениях в писательской среде, а о настроениях вообще, потому что он считал, что талантливые писатели всасывают в себя общие настроения и всегда их отражают.

Таким образом, заседания «Напостовской группы» отличались тем, что на них всё говорилось прямо и откровенно. «Демагогия, оппортунизм и подобного рода вещи не допускались. Это, конечно, не значит, что группа не принимала оппортунистических решений. Но когда она это по тем или иным соображениям делала, то такое решение не прикрывалось псевдо-идеологическими или какими-нибудь другими ложными мотивами.

Так как Ф. Ф. Раскольников был, если не официальным, то фактическим руководителем „Напостовской группы“, то о нём надо сказать несколько слов… После Октябрьского переворота он был заместителем Наркома по морским делам, а в 1920 году командовал Балтийским флотом. С 1921 по 1923 год он был советским послом в Афганистане, а потом, недолгое время, редактором „Красной Нови“. Нетрудно заметить, что такого рода посты, включая посты дипломатические, означали не повышение, а понижение в его политической карьере. Понижение и фактическое отстранение Раскольникова от руководящей политической работы после двадцатого года объяснялось тем, что он был тоже революционером старого типа. Хотя он никогда не примыкал ни к какой оппозиционной группе, не разделял полностью линии партии и был — хотя и этого не высказывал публично, — принципиальным противником НЭПа. Были у него и другие разногласия идеологического порядка с партией, особенно с Лениным, который его очень ценил и любил, но с которым он постоянно спорил…»

Раскольников в те годы со многими спорил или же просто не очень дружил — с Михаилом Булгаковым, например, с Григорием Зиновьевым и некоторыми другими. Писал о тех, кто жил с ним рядом, а также о тех, кто уже скончался, хотя очерки о них почему-то в печать не пускали. Это были работы о ведущих поэтах Советской страны Сергее Есенине и Владимире Маяковском. Ну и, конечно же, о состоявшейся революции и социализме. Вот некоторые из высказываний Раскольникова на эти темы:

«Революция — это огромный прожектор, освещающий всю глубину природы, человека и общества».

«Социализм — это учение, которое обязательно должно быть согрето любовью к людям. При наличии слепой, фантастической веры без любви получится Торквемада».

«Подлинный революционер — это тот, кто ни при каких обстоятельствах не падает духом…»

А в 1927 году популярный фельетонист Юрий Олеша становится знаменитым прозаиком и в журнале «Красная новь» появилась его удивительная повесть «Зависть», которая вся, словно большое поэтическое стихотворение, была наполнена цветами и листьями, а также метафорами и изяществом, чему предшествовало чтение этого произведения на квартире Валентина Петровича Катаева, отмеченное в мемуарах сразу нескольких мемуаристов. В тот вечер у него собралось несколько молодых писателей и критиков, а также прибыл сменивший Александра Воронского новый главный редактор журнала, которым тогда уже и был Фёдор Фёдорович Раскольников.

Как писал в своём знаменитом романе-кроссворде «Алмазный мой венец» Валентин Катаев, «на город обрушился потоп, и ключик был уверен, что какие-то высшие силы природы сводят с ним счёты.

Он покорно стоял у окна и смотрел на текущую реку переулка.

Уже почти совсем смеркалось. Ливень продолжался с прежней силой, и конца ему не предвиделось.

И вдруг из-за угла в переулок въехала открытая машина, которая, раскидывая по сторонам волны, как моторная лодка, не подъехала, а скорее подплыла к нашему дому. В машине сидел в блестящем дождевом плаще с капюшоном главный редактор.

В этот вечер ключик был посрамлён как пророк-провидец, но зато родился как знаменитый писатель.

Преодолев страх, он раскрыл свою рукопись и произнёс первую фразу своей повести:

„Он поёт по утрам в клозете“.

Хорошенькое начало!

Против всяких ожиданий именно эта криминальная фраза привела редактора в восторг. Он даже взвизгнул от удовольствия. А всё дальнейшее пошло уже как по маслу. Почуяв успех, ключик читал с подъёмом, уверенно, в наиболее удачных местах пуская в ход свой патетический польский акцент с некоторой победоносной шепелявостью.

Никогда ещё не был он так обаятелен.

Отбрасывая в сторону прочитанные листы жестом гения, он оглядывал слушателей и делал короткие паузы.

Чтение длилось до рассвета, и никто не проронил ни слова до самого конца…

Главный редактор был в таком восторге, что вцепился в рукопись и ни за что не хотел её отдать, хотя ключик и умолял оставить её хотя бы на два дня, чтобы кое-где пошлифовать стиль. Редактор был неумолим и при свете утренней зари, так прозрачно и нежно разгоравшейся на расчистившемся небе, умчался на своей машине, прижимая к груди драгоценную рукопись…»

Ключик — это Юрий Карлович Олеша, а главный редактор — Фёдор Фёдорович Раскольников.

Решение о публикации «Зависти» было принято сразу же после того, как Олеша дочитал её до конца; ради напечатания этой повести Раскольников перекроил два уже подготовленных к выпуску ближайших номера «Красной нови».

Когда же повесть появилась в печати, то Олеша, как написал Катаев, лёг спать простым смертным, а проснулся знаменитостью…

* * *

В 1930 году Фёдор Фёдорович уже работал в Эстонии, но часто приезжал оттуда в Москву, где ещё доучивалась в институте его Муза. Литературовед Сергей Александрович Макашин (1906–1989), работавший в том году редактором «Литературного наследства», говорил, что Фёдор Фёдорович Раскольников «каждый раз, когда он приезжал из-за границы, он всегда считал своим долгом зайти в редакцию. Почему-то наибольшей симпатией у него пользовался я, у меня была отдельная комната в отличие от теперешней редакции, где мы все сидим в одной комнате, и всегда приносил какие-то подарки (я тогда курил): хорошие папиросы или там какие-то небольшие сувенирчики и так далее — и очень много беседовал…»

Это свидетельствует о том, насколько сильно притягивали Фёдора к себе материалы о больших русских поэтах, он и сам постоянно писал о них статьи и очерки. В том же 1930 году, после смерти поэта Владимира Маяковского, Фёдор Раскольников написал большой материал о нём, в котором он, хотя и несколько излишне прямолинейно, но зато честно, писал:

«Крупнейший поэт современности Маяковский был характерным представителем целой литературной эпохи. Он начал свою поэтическую деятельность как основоположник русского футуризма… Рост промышленности всколыхнул русскую литературу, оплодотворил её новыми темами, новым литературным стилем. На базе этого капиталистического развития в 1900-х годах, накануне войны и революции появился и русский футуризм <…>.

С самого начала русские футуристы, подобно их итальянским собратьям, выступили как певцы промышленного города и машинной техники. Неслучайно главным очагом русского футуризма был довоенный Петербург, уже тогда являвшийся крупным промышленным центром. Не сознание определяет бытие, а бытие определяет сознание. Бытие промышленного города определило собой сознание Маяковского. Уже в ранних, основательно забытых, рассеянных по старым журналам статьях его отчётливо оформилась его эстетическая теория <…>.

Поэт-общественник, поэт-революционер совмещался в нём с глубоким индивидуалистом. Старое, мелкобуржуазное начало вело в нём упорную борьбу с новым пролетарским мироощущением. И он далеко не всегда умел своё личное, индивидуальное начало подчинять интересам коллектива, класса, наконец, интересам пролетарской революции. Индивидуализм — характерная черта мелкой буржуазии, этот индивидуализм и погубил Маяковского.

Самоубийство было актом индивидуалиста и одновременно расправой над индивидуализмом…»

Не меньшую по объёму статью Раскольников написал о поэте Николае Ушакове, в которой он говорит: «В предисловии к „Весне республики“ Н. Ушакова поэт старшего поколения Н. Асеев отзывается об Ушакове, что „этот настоящий поэт ведёт и продолжает дело живой, революционной поэзии“.

Автор „стального соловья“ не ошибается. В лице Ушакова в советскую поэзию пришёл свежий, бодрый и оригинальный талант, по-новому продолжающий традиции революционной литературы. Основная тема поэзии Ушакова — строительство социализма в нашей стране. На языке художественных образов он воспевает весну Союза советских республик. Герои его стихов — машины, турбины, доменные печи, паровозы…

Вот, например, стихотворение „Лазарет“. С этим словом невольно ассоциируется представление о больничных палатах, о длинных рядах однообразных коек, о сдержанных докторах, о заботливых сёстрах и сиделках. Лазарет Ушакова совершенно иной. В обычном лазарете царят покой и тишина, изредка прерываемые стонами страдающих. Лазарет Николая Ушакова пыхтит и попыхивает. Дело объясняется тем, что его лазарет — это паровозное депо, где, совсем как люди, лечатся больные паровозы…

Любопытны сравнения и образы Николая Ушакова. Железнодорожные мастерские у него ассоциируются с лазаретом, рабочие — с хирургами; машина, словно живой человек, поджав шатуны, как ноги, ложится на операционный стол и подвергается операции без кокаина. Гайки, винты и стальные листы облекают машину, как бинты. Эти смелые метафоры в стихах Ушакова, однако, оправданы. Он знает, что эти паровозы принадлежат пролетарскому государству, и, в качестве сознательного гражданина, поэт, как рачительный хозяин, заботливо относится к каждому винтику… Поэт приветствует возвращение в строй отремонтированного паровоза, подобно тому, как родные и близкие радуются выздоровлению больного…

…Поэзия Ушакова — недостаточно насыщена коммунистическим содержанием. По его стихам можно заметить, что он не пролетарский поэт, а попутчик, хотя и близко примыкающий к рабочему классу. Николай Ушаков — левый попутчик; его отношение к строительству социализма, к событиям гражданской войны, к Октябрьской революции, наконец, к проблемам любви и смерти приближается к идеологии пролетариата.

Дальнейшее развитие творчества Ушакова должно показать, останется ли он левым попутчиком рабочего класса или со своим незаурядным поэтическим дарованием он вольётся в широкое русло пролетарской литературы, которой принадлежит будущее».

Этот объёмный по размерам отрывок из критической статьи Раскольникова ярко показывает, как Фёдор Фёдорович относится к современной ему литературе и по каким критериям он оценивает лежащее перед ним литературное произведение и самого его автора. И хотя сегодня эта статья воспринимается немного плоскостной и излишне прямолинейной, но это всё-таки намного глубже, чем современная нашему сегодняшнему времени критика, не проникающая ни внутрь анализируемого нынешними критиками текста, ни в душу написавшего его автора.

Крестным партийным отцом Фёдора Ильина был Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. Он же был и литературным отцом писателя Раскольникова. Это близкие лично друзья на протяжении трёх десятилетий. Бонч-Бруевич очень высоко ставил именно литературный талант Раскольникова, и они обменивались мнениями по литературным и общественным вопросам.

Переписка с ним велась в течение многих лет, Бонч делал подробные, тщательные разборы новых произведений Раскольникова, и до всех издательств, до всей и всяческой аудитории, и чтецов новая рукопись Раскольникова ложилась на стол Бонч-Бруевича. И Бонч-Бруевич отвечал подробнейше, в Раскольникове он видел не только героя Октября, но и одарённого писателя, прирождённого драматурга, призванного сказать новое слово именно в русской драматургии.

Но Бонч-Бруевич одобрял также и литературоведческие труды Раскольникова — «Убийца Лермонтова» и «Из истории цензуры», а ещё, в особенности, отмечал он драматургические работы Фёдора, о чём писал ему в своём письме: «Вы нашли себя в драматургии, обязательно добейтесь, чтобы Ваш „Робеспьер“ увидел сцену. Это новая, единственная у нас революционная драма». И в письме от 17 ноября 1930 года он писал ему о том же: «„Робеспьер“ должен быть поставлен в настоящее время на сцене во чтобы то ни стало и как можно скорее. <…> Именно теперь она необходима, так как она должна сильно поднимать дух истинных революционеров…»

Сохранились удивительно тёплые письма, которыми обменивались Раскольников и Бонч-Бруевич. Раскольников сердечно поздравляет Бонч-Бруевича с его 60-летием и выражает надежду, что поздравит его и с 70-летием. В ответ Бонч-Бруевич пишет: «Я очень болею, мне 62 года, весь год я почти не работал, лежал и только сейчас начинаю мало-помалу что-то делать. Долго жить не собираюсь, в крови появился сахар, а это — грозный признак. Я не строю, Фёдор Фёдорович, никаких иллюзий». С этим грозным сахаром в крови Бонч-Бруевич дожил до 82 лет, пережив своего корреспондента на целых 16 лет.

А Фёдор тем временем последовал совету Бонч-Бруевича и в том же 1930 году всё-таки небезуспешно дебютировал в драматургии, инсценировав роман Льва Николаевича Толстого «Воскресение» для Художественного театра, с большим успехом проехавшего по всей России. Горький в письме от 25 сентября 1930 года дал инсценировке снисходительно-кислую оценку, но спектаклю какое-то время держался.

Кроме того, он написал план пьесы о Наполеоне времён Ста дней и выпустил свою, однажды осмеянную перед всеми Михаилом Булгаковым, социальную драму на материале французской революции — «Робеспьер», которую сразу же начали ставить во многих театрах Советского Союза, а также за границей. Хотя нельзя умолчать о том, что даже благосклонная к Раскольникову советская критика отмечала, что ему в его пьесах всё-таки немного «недостаёт живости и реалистичности изображения».

Первая литературная редакция «Робеспьера» публиковалась в журнале «Красная новь» в 1930 году, а премьера этой пьесы состоялась в Ленинградском государственном академическом театре драмы 12 февраля 1931 года в постановке Петрова и Соловьева. Центральная сцена спектакля, в которой Конвент выносил смертный приговор Робеспьеру, производила ошеломляющее впечатление и врезалась в сознание зрителей в основном благодаря найденному художником-оформителем Николаем Павловичем Акимовым динамическому её решению. Неумолимость и вызывающая жестокость приговора, выносимого Конвентом, подчеркивались тем обстоятельством, что голосовали депутаты вставанием, как бы всем видом, всей статью выражая решимость. Зрители непременно должны были увидеть это их движение, ощутить его драматизм и удостовериться в его реальности. Тут не могло быть никакого выбора между допуском и неопровержимой очевидностью. Только очевидность!

На фоне окаймляющего сцену и создававшего ощущение чернеющей глубины бархата вдруг начинали возникать один за другим ряды белых пудреных париков. Депутаты поднимались со своих мест — так, во всяком случае, казалось — целыми вогнутыми шеренгами, как бы повторяя изгиб скамей, на которых они только что сидели. Отдельные шеренги чуть-чуть, самую малость задерживались, другие поднимались ровно и быстро, словно по команде. По движению третьих можно было понять, что кто-то в замешательстве не успел подняться сразу, как бы застигнутый минутой голосования врасплох.

В сложной динамике короткой и потрясающе неожиданной сцены отражались и мрачный автоматизм, с которым изменивший революции Конвент выносил своему недавнему любимцу смертный приговор, и страх депутатов, и поспешность, с которой они торопились выразить наигранное единодушие.

На следующий день после премьеры Горький послал Раскольникову свои критические замечания на пьесу, присланную ему давно, но с ответом на чтение которой он затянул:

«Она показалась мне тяжеловатой, несколько перенасыщенной словами, а характеры в ней недостаточно чётко оформлены. Посему я бы посоветовал Вам посмотреть на пьесу как на чужую и „проработать“ её: кое-где сократить, а главное подчеркнуть различие характеров отношением героев к быту, к внешним мелким фактам бытия. Человек ловится на мелочах, в крупном можно притвориться, мелочь всегда выдаст истинную „суть души“, её рисунок, её тяготение».

Отзывы о спектакле были противоречивыми. В театральных кругах «спектакль не имел успеха. Оставалось впечатление, что автор пьесы был озабочен в большей степени отображением политической ситуации, исторической обстановки, в какой действовал его герой, нежели драматургическим построением театрального зрелища. Тем не менее, спектакль шёл, вызывал разговоры и пересуды».

Надо сказать, что подобный страх владел в те годы и большинством граждан России, находившихся под постоянным надзором неусыпных карательных структур. При этом органы НКВД вели наблюдение не только за ненадёжными с точки зрения их политических позиций людьми, но и за облечёнными полным доверием самого «отца народов». И по этому случаю известный в то время бард революции Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов) однажды рассказал Фёдору Фёдоровичу Раскольникову, находясь у него в гостях, тревожащую его следующую историю.

Одно время Сталин приблизил к себе поэта, и тот сразу же стал всюду в большой чести. В то же время в круг близких друзей Демьяна затесался некий субъект, основатель Правительственной библиотеки Кремля, работник аппарата ВЦИК, помощник секретаря Президиума ЦИК Союза ССР Авеля Енукидзе, красный профессор Михаил Яковлевич Презент. Эта личность была приставлена для слежки за Демьяном. Презент вёл свой ежедневный дневник, где записывал все разговоры с Бедным, беспощадно их перевирая.

В один из дней Иосиф Виссарионович пригласил Демьяна Бедного к себе обедать.

«Он знает, что я не могу терпеть, когда разрезают книгу пальцем, — говорил Демьян Раскольникову. — Так, представьте себе, Сталин взял какую-то новую книгу и нарочно, чтобы подразнить меня, стал разрывать её пальцем. Я просил его не делать этого, а он только смеётся и продолжает нарочно разрывать страницы».

Возвратившись домой от Сталина, Демьян рассказывал, какую чудесную землянику подавали только что у него на десерт. И Презент записал: «Демьян Бедный возмущался, что Сталин жрёт землянику, когда вся страна голодает».

Этот дневник Презента был доставлен «куда следует», и с этого времени началась опала Демьяна. Гадостей и оскорблений в свой адрес Сталин не прощал никому.

Сам Михаил Яковлевич ещё недолго домысливал наблюдаемые им в жизни ситуации, 11 февраля 1935 года он был арестован по «кремлёвскому делу» и, спустя немногим более трёх месяцев, умер в тюремной больнице. А поэт пролетариата Демьян Бедный прожил ещё до 1945 года, а потом внезапно умер. От страха. «У него во всех президиумах было своё постоянное место, куда он и шёл привычно, — писала в книге „Расстрел через повешение“ Валерия Ильинична Гордеева. — И вдруг что-то изменилось. Только, было, направился он на своё обычное место во время очередного торжества, как Молотов, недобро сверкнув стёклышками пенсне, спросил его ледяным голосом: „Куда?!“ Испугавшись, Демьян долго пятился от него задом, как гейша, потом кое-как доплёлся до дома и умер. Об этом поведала его родная сестра».

Фёдор Фёдорович Раскольников ко многим советским писателям относился, можно сказать, по-дружески, печатая их произведения в своих журналах и поддерживая их творчество. Хорошо он относился и к известному прозаику Илье Григорьевичу Эренбургу, уважая его личность и творчество, и поэтому, став редактором «Красной нови», он тут же предложил ему «социальный заказ»: речь шла о серии литературных репортажей из Германии, Чехословакии и Польши. Так что весь 1927 год проходил у Эренбурга под лозунгом: «Лезь, Илья, лезь!», — и вот ему представилась уникальная возможность «пролезть» в ряды официально признанных советских писателей. Неужели в Москве вспомнили, что имеют дело с талантливым журналистом, автором «Лика войны»? Как бы там ни было, предложение это как нельзя более кстати: измученный долгим бездействием, Эренбург готов к новым приключениям: у него появился шанс стать советским Альбером Лондром и послужить правому делу…

А в 1930 году, будучи в то время одним из руководителей советского искусства, Фёдор Фёдорович начал своё предисловие к изданию книги Эренбурга «Визы времени» с того, что «в отличие от буржуазных писателей, которых мы вовсе не принимаем, Илью Эренбурга наряду с попутчиками мы принимаем „отсюда и досюда“». И в то же время он за наличие у него немарксистского подхода упрекал Эренбурга в своём предисловии за то, что «основной недостаток книги заключается в стремлении Эренбурга разгадать метафизическую „душу“ каждой нации вместо изучения своеобразных экономических условий, определяющих нравы, обычаи, политический строй, философию и культуру данной страны. Эренбург придерживается устарелой теории национальных характеров».

Машинная культура, машинный человек и сама по себе машина — всё это для Ильи Эренбурга представляло собой наваждение капитализма, мёртвую цивилизацию. Наибольшую же ценность и интерес представляла в его понимании абстрактная «культура» — некая духовная аура, соединяющая архитектурный облик городов и деревень с «душой народа». Несмотря на то, что Эренбург немало внимания отдавал изучению экономических условий, национальный характер для него всё-таки оказывался намного важнее.

Анализируя книгу Ильи Эренбурга «Виза времени», Фёдор Раскольников в своём предисловии к ней указывал советскому читателю на причины серьёзнейших недостатков в его творчестве: «Продолжительный отрыв от страны, охваченной энтузиазмом строительства и неутомимо закладывающей фундамент величественного здания социализма, не может пройти безнаказанно для писательской психики».

Вся деятельность Фёдора Фёдоровича показывает, насколько разносторонним был его талант: он и флотоводец, и дипломат, и партийный деятель, и литератор, и переводчик иностранных стихов. И чем бы он ни занимался, какое бы задание партии ни выполнял, всегда и во всём проявлялась его глубокая марксистско-ленинская убеждённость, революционная стойкость, большевистская страстность и высокая партийная выдержанность.

Фёдор Фёдорович Раскольников упорно и много работал над созданием нового жанра художественной прозы — ленинской мемуаристики. Очерки «Потерянный день» и «Гибель Черноморского флота» были наиболее отделанными вариантами этого нового жанра. Как всякий писатель, Раскольников стремился к литературному совершенству. План таких рассказов художественной прозы со всей ответственностью мемуариста он вынашивал давно, ещё в Кабуле он обсуждал их в письмах к Бонч-Бруевичу, предполагая дать своему сборнику название, соответствующее его морской идее: «Кильватерная колонна». Но по совету Бонч-Бруевича изменил его на более традиционное: «Записки мичмана Ильина». Раскольников искренне радовался этой книжке, положившей, по его мнению, начало его необычной мемуаристики.

(Однажды в московских архивах обнаружилось несколько удивительно тёплых писем, которыми обменивались Фёдор Фёдорович Раскольников и Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. В одном из них Раскольников сердечно поздравляет Бонч-Бруевича с его днём рождения и выражает надежду, что ещё поздравит его и с 70-летием. В ответ Бонч-Бруевич пишет: «Я очень болею, мне 62 года, весь год я почти не работал, лежал и только сейчас начинаю мало-помалу что-то делать. Долго жить не собираюсь, в крови появился сахар, а это — грозный признак. Я не строю, Фёдор Фёдорович, никаких иллюзий». С этим грозным сахаром в крови Бонч-Бруевич дожил ещё до 82 лет, пережив своего корреспондента на целых 16 лет.)

Создаваемые Раскольниковым в это время произведения не имеют в себе какого-либо чётко обозначаемого жанра, скорее всего, они представляют собой что-то среднее между публицистической зарисовкой, литературным очерком и рассказом. Именно таким выглядит его «Рассказ о потерянном дне», в котором соединяются элементы литературной художественности и исторической публицистичности. Фёдор Раскольников пишет в этом рассказе:

«Как заунывный осенний дождь, льются в зал потоки скучных речей. Уже давно зажглись незаметно скрытые за карнизом стеклянного потолка яркие электрические лампы. Зал освещён приятным матовым светом. Всё больше редеют покойные мягкие кресла широкого амфитеатра; члены Учредительного собрания прогуливаются по гладкому, скользкому, ярко начищенному паркету роскошного Екатерининского зала с круглыми мраморными колоннами, пьют чай и курят в буфете, отводят душу в беседах.

Нас приглашают на заседание фракции…»

Или вот ещё из этого же очерка (или рассказа):

«Под широким стеклянным куполом Таврического дворца в этот ясный морозный январский день с раннего утра оживлённо суетились люди. Моисей Соломонович Урицкий, невысокий, бритый, с добрыми глазами, поправляя спадающее с носа пенсне с длинным заправленным за ухо чёрным шнурком и переваливаясь с боку на бок, неторопливо ходил по коридорам и светлым залам дворца, хриплым голосом отдавая последние приказания.

У железной калитки проверяет билеты отряд моряков в чёрных бушлатах, затянутых крест-накрест пулемётными лентами. Я вхожу в погребённый под сугробами снега небольшой сквер Таврического дворца. По широкой каменной лестнице мимо прямых беломраморных колонн прохожу в просторный вестибюль, раздеваюсь и по старинным извилистым коридорам, пахнущим свежей краской, направляюсь в комиссию по выборам в Учредительное собрание, где мне выдают подписанный Урицким продолговатый билет из тонкого зеленого картона с надписью: „Член Учредительного собрания от Петроградской губернии“.

Громадные залы дворца наполняются депутатами. Рабочие и работницы, пришедшие по билетам для публики, заранее занимают места на хорах.

В одном из больших залов собираются члены фракции большевиков. Здесь встречаю членов ЦК Сталина и Свердлова. <…>

В ватном пальто с барашковым воротником и в круглой меховой шапке с наушниками быстрой походкой входит Ленин. На ходу раскланиваясь и торопливо пожимая руки, он застенчиво пробирается на своё место, снимает пальто и осторожно вешает его на спинку стула.

От зимнего солнца и ослепительно сверкающих за окнами мягких сугробов снега в комнате необычно светло.

Яков Михайлович Свердлов в чёрной лоснящейся кожаной куртке, положив на стол теплую меховую шапку, открывает заседание фракции…»

Рассказ Фёдора Раскольникова, как видим, старается тщательно следовать исторической правде, придерживаясь не только хроники революционных событий, но и достоверности описания предметов быта и одежды. Речь в рассказе идёт о проведении Учредительного собрания, которое большевики считали целесообразным распустить и не томить зря караул. Иначе эта депутатская «болтология» может длиться до бесконечности, о чём рассказывает Раскольников:

«Старчески трясущейся рукой Швецов берётся за колокольчик и неуверенно трясёт им. Эсеры хотели открыть Учредительное собрание независимо от Советской власти. Напротив, нам было важно подчеркнуть, что Учредительное собрание открывается не путём самопроизвольного зачатия, а волею ВЦИКа, который отнюдь не намерен передавать „учредилке“ свои права хозяина Советской страны.

Видя, что Швецов всерьёз собирается открыть заседание, мы начинаем бешеную обструкцию: кричим, свистим, топаем ногами, стучим кулаками по тонким деревянным пюпитрам. Когда все это не помогает, мы вскакиваем со своих мест и с криком „долой!“ кидаемся к председательской трибуне. Правые эсеры бросаются на защиту старейшего. На паркетных ступеньках трибуны происходит лёгкая рукопашная схватка. Швецов растерянно звонит в колокольчик и беззвучно, беспомощно шевелит бледными трясущимися губами. Своим шумом мы заглушаем его слабый старческий голос. Вдруг рядом с осанистым рыхлым Швецовым на председательском возвышении вырастает узкоплечий и худощавый Свердлов в чёрной кожаной куртке. С властной уверенностью берёт он из рук оторопевшего старца светлый никелированный колокольчик и осторожным, но твёрдым жестом хладнокровно отстраняет Швецова.

Неистовый шум, крики, протесты, стук кулаков по пюпитрам несутся со скамей взволнованных эсеров и меньшевиков. Но Свердлов, как мраморный монумент, с невозмутимым спокойствием застыл на трибуне и с вызывающей насмешкой глядит на противников сквозь крупные овальные стёкла пенсне. Он хладнокровно звонит в колокольчик и делает широкий повелительный жест худой волосатой рукой, безмолвно призывая собрание восстановить тишину. Когда постепенно шум смолкает, Свердлов с необыкновенным достоинством, громкой и внятной октавой на весь зал возглашает:

— Исполнительный комитет Советов рабочих и крестьянских депутатов поручил мне открыть заседание Учредительного собрания. <…>

На правых скамьях кто-то хихикнул. Яков Михайлович, смерив его уничтожающим, презрительным взглядом, повышает голос:

— Мы не сомневаемся, что искры нашего пожара разлетятся по всему миру, и недалёк тот день, когда трудящиеся классы всех стран восстанут против своих эксплуататоров так же, как в Октябре восстал российский рабочий класс и следом за ним российское крестьянство!

Как стая перелётных белых лебедей порывисто взметается к небу, так вырываются у нас восторженные аплодисменты…»

Как видим, в холодную полудокументальную казённую публицистику вдруг врывается яркая, образная, почти поэтическая метафора, выдающая в Раскольникове, за прячущимся революционером, флотоводцем и дипломатом, самого что ни на есть настоящего писателя, мастера художественного слова.

И дальше Фёдор продолжает свою историю:

«…Морозная свежесть врывается в полуоткрытую дверь, обитую войлоком и клеёнкой. Моисей Соломонович Урицкий, близоруко щуря глаза и поправляя свисающее пенсне, мягко берёт меня под руку и приглашает пить чай. Длинным коридором со стеклянными стенами, напоминающим оранжерею, мы обходим шелестящий многословными речами зал заседаний, пересекаем широчайший Екатерининский зал с белыми мраморными колоннами и не спеша удаляемся в просторную боковую комнату. Урицкий наливает чай, с мягкой, застенчивой улыбкой протягивает тарелку с тонко нарезанными кусками лимона, и, помешивая в стаканах ложечками, мы предаёмся задушевному разговору.

Вдруг в нашу комнату быстрым и твёрдым шагом входит рослый, широкоплечий Дыбенко с густыми чёрными волосами и небольшой аккуратно подстриженной бородкой, в новенькой серой бекеше со сборками в талии. Давясь от хохота, он раскатистым басом рассказывает нам, что матрос Железняков только что подошёл к председательскому креслу, положил свою широкую ладонь на плечо оцепеневшего от неожиданности Чернова и повелительным тоном заявил ему:

— Караул устал. Предлагаю закрыть заседание и разойтись по домам.

Дрожащими руками Чернов поспешно сложил бумаги и объявил заседание закрытым.

Было 4 часа 40 минут утра. В незавешенные окна дворца глядела звёздная, морозная ночь. Обрадованные депутаты шумно ринулись к вешалкам, где заспанные швейцары в потрёпанных золочёных ливреях лениво натягивали на них пальто и шубы…»

Русская литература знает немало отечественных публицистов, описывавших различные периоды нашей отечественной и зарубежной истории, но такое соединение публицистичности с художественностью встречается, скажем, далеко не много. Откроем рассказ Раскольникова «Люди в рогожах» и прислушаемся к музыке льющегося перед нами текста. Кажется, что он просто рисует перед нашими глазами увиденные им однажды картины Гражданской войны, в которой ему довелось участвовать. Словно это вокруг него и вовсе не война, а сказка:

«Три миноносца, как чёрные лебеди, плывут по широкой и многоводной Каме…

Острые форштевни узких миноносцев с лёгким журчащим плеском рассекают гладкую тёмно-синюю воду. В стройной кильватерной колонне головным идёт „Прыткий“, за ним „Прочный“ и, наконец, замыкает шествие „Ретивый“. Тёмная, беззвёздная осенняя ночь окутывает реку непроницаемой мглой. Изредка мелькают красноватые огни прибрежных сёл и деревень.

Тихо подрагивает стальной корпус военного корабля. В душном и грязном котельном отделении кочегары, мускулистые, как цирковые атлеты, сняв рубахи, ловко подбрасывают в открытые топки тяжёлые лопаты мелкого каменного угля. Машинисты осторожно, не спеша выливают из длинных и узких горлышек масленок темное и густое смазочное масло на легко ныряющие быстрые поршни.

На высоком мостике головного миноносца рядом со мной, держась за рога штурвального колеса и зорко вглядываясь в ночную мглу, стоит рулевой. Старый лоцман с длинной седой бородой, достигающей пояса, в чёрном поношенном картузе и долгополом пальто похож на старообрядца-начётчика…»

Валентин Петрович Катаев неспроста написал в своей повести «Алмазный мой венец», что главный редактор (под которым имелся в виду Фёдор Раскольников) даже взвизгнул от удовольствия, услышав первую строчку повести Юрия Олеши «Зависть», читка которой в 1927 году проходила на его квартире: «Он поёт по утрам в клозете». В чём-то Раскольников своим стилем был довольно близок Юрию Карловичу, процитированная выше фраза Фёдора «Три миноносца, как чёрные лебеди, плывут по широкой и многоводной Каме» откровенно перекликается с манерой Олеши, которая запечатлена в его знаменитой строчке: «Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев».

Всё же Раскольников был хорошим писателем, и те, кто принижает уровень его таланта, просто его как следует не читали.

Перечитаем хотя бы его новеллу «Батальон смерти» («Красная новь», 1937, № 12), в которой описываются дни революции в Петербурге: «Смольный был превращён в боевой лагерь. Снаружи, у колоннады — пушки, стоящие на позициях. Возле них пулемёты. Пулемёт внутри, в нетопленном вестибюле, с дулом, направленным в проходную дверь. Почти на каждой площадке всё те же „максимы“, похожие на детские игрушечные пушки…

Волны революционного прибоя вливались в широкое устье подъезда, дробились по этажам, разбегались направо и налево по огромным, прямым коридорам и рассачивались по сотням боковых комнат…»

Или же вот новелла под названием «Гробница Рахили», пока ещё неопубликованная, но давно уже ожидающая встречи с читателем:

«…На пароходе суетливо грохотала лебёдка. Торопливо убирали деревянные сходни, и пароход, мрачно гудя сиреной, величественно отошёл от пристани. Под кормой заклубилась пенистая вода, и пакгаузы под зелёной крышей тихо поплыли мимо. Пассажиры, как овцы, сгрудились на палубе возле горячей трубы… Над горизонтом, дрожа от холода, взошла одинокая звезда…»

Не менее эстетически выглядят строчки в главе «февральская революция» в книге Фёдора «Кронштадт и Питер в 1917 году»: «В морозной тишине февральской ночи всё чаще и всё слышнее раздавались ружейные выстрелы пачками и в одиночку. Борьба за свержение старого режима ещё не закончилась…»

Несмотря на то, что Раскольников работал по большей части в области публицистики, его тексты были во многом близкими к художественным и в них чувствовалось тяготение к литературе, а не журналистике. Такими кажутся даже самые публицистические материалы, хотя бы такие, как книга «Кронштадт и Питер в 1917 году» и входящая в неё глава «Начало великих событий», в которой Фёдор пишет: «…Когда вышел на Невский, первое, что бросилось в глаза, — это несметные толпы народа, собравшиеся у Казанского собора… Толпа бурлила, роптала, протестовала; из её глубины раздавались отдельные гневно негодующие возгласы. Против неё сплошной стеной стояла полиция, не допускавшая толпу к Адмиралтейству.

На Большой Конюшенной улице навстречу мне попался отряд быстро мчавшихся броневиков. Эти движущиеся грозные коробки с торчащими во все стороны дулами пулемётов производили жуткое впечатление. Резкие, тревожные и отрывистые звуки их рожков дополняли неприятное ощущение.

Со стороны Невского послышались частые ружейные залпы. Они гулко разнеслись в февральском морозном воздухе…»

Раскольников старался писать так, чтобы всё происходящее в рассказе было воочию увидено читателем, как будто он действительно находится среди героев его повествования, ощущая морозную ночь и слыша раздающиеся невдалеке выстрелы. Причём, это касается не только его прозу, но и рядовых писем, которые он во множестве рассылает из Кабула своим друзьям, коллегам и знакомым. Чтобы был понятен его эпистолярный стиль, приведу здесь небольшие фрагменты из его послания Льву Давыдовичу Троцкому:

«Кабул, 26 июля 1922 года.

Сколько я не уподобляюсь барону Мюнхгаузену, который, как известно, собственноручно вытащил себя за волосы из болота, однако оказывается, что невылазная афганская трясина засасывает крепче и глубже. Приезжающие из Ташкента дипкурьеры — славные начёсанные парни — находят какое-то болезненное удовольствие в том, что запугивают меня двузначными цифрами месяцев, оставшихся на мою горькую кабульскую долю. По правде сказать, полубиблейская, полусредневековая экзотика феодально-пастушеского быта, придавленного исламо-теократической государственностью, вызывает у меня ощущение безнадёжной скуки. Примитивная государственная „идеология“, как сказал бы профессор Рейснер, вполне гармонирует с усвоенными здесь методами внешней политики. Циничное вероломство, шитое белыми нитками, надувательства считаются тут образцом утончённого дипломатического искусства.

С помощью всемогущего удара кулаком по столу обычно удавалось восстанавливать равновесие, но через несколько дней их изобретательный на подлости мозг выдумывал новую бестактность, новую кричащую нелояльность.

Заразившись восточным фатализмом, я надеюсь, что всё образуется „самотёком“. Хотел бы узнать о флоте, о его судьбе и перспективах… но в доме повешенного не говорят о верёвке.

Крепко обнимаю Вас. С коммунистическим приветом —

Раскольников».

О личности Фёдора Фёдоровича Раскольникова сегодняшние читатели если и знают, то в основном, благодаря только его «Открытому письму Сталину», выплеснувшимся на рубеже XX–XXI веков через печать и интернет к народу, тогда как он практически всю жизнь занимался настоящим литературным творчеством, оставив в своих архивах огромное количество самых разнообразных произведений. Он ведь работал в публицистике, прозе, критике, писал стихи, переводил зарубежных поэтов. Читателям раньше были доступны, в основном, только книги «Афганистан и английский ультиматум» (1924), «Кронштадт и Питер в 1917 году» (1925), «Пробудившийся Китай» (1925) и «Рассказы мичмана Ильина» (1934), а также выпущенные уже через много лет после его смерти сборники публицистики: «На боевых постах» (1964) и «Раскольников о времени и о себе» (1989). Остаётся ещё огромное количество произведений, лежащих опубликованными в ранних выпусках различных журналов за 1920–1930-е годы, а ещё больше материалов лежат сегодня в архивах, среди которых надо отметить роман «1848 год», отрывок из которого был опубликован в пятом номере журнала «Красная Нева» за 1932 год; пьесы «Крестьяне», «Муза» и «Освобождение Толстого»; рассказы «Марафон танцев», «Встреча», «Жена консула», «Мещанки», «Друг народа»; рассказ «Красная горка», опубликованный в десятом номере журнала «Новый мир» за 1936 год; новелла «Угорь» в журнале «Молодая гвардия», 1935, № 6 («Успехи науки на Западе зависят от милости богатых меценатов.

На боевых постах

То ли дело у нас, где науку поддерживает государство! Я горжусь тем, что принадлежу к великой родине…»).

Пьеса «Освобождение Толстого» в двух вариантах, а также новелла «Бессмертный человек» о Мозесе Маймониде, увидевшая свет в журнале «30 дней» № 1 за 1938 год, которая привлекает к себе внимание откровенно эзоповым языком. В этом же ряду находятся новеллы «Папесса Иоанна», «Дракон», «Неподкупный», «Робкий человек», «Преступление Тирана»; статья «Памяти Камо»; «Рассказ о Кирове»; «Гонец», «Исповедь атеиста», «Жизнь и смерть комбрига Таёжного», «Пьяный бор», «Интуристка из Чикаго» — незавершённые наброски; «Мемуарная хлестаковщина» — рецензия на воспоминания А. Грибакова «Кронштадтцы в Петрограде в июльские дни»; «Движение русской революционной мысли в 60-х годах XIX века», статья; «Щит республики» — очерк, в журнале «Красная новь», 1934, № 1; статья «Марат — учитель Пушкина» в журнале «Молодая гвардия», 1937, № 1; «Прототип тургеневского Инсарова», статья; «Пушкин и масонство», заметки; «Сергей Есенин», статья; «Первая дуэль Лермонтова», статья, напечатанная в «Литературной газете», 1964, № 10; «Очерки о Гёте».

А ещё им были написаны очерки воспоминаний — «20–21 апреля 1917 года» (опубликован в журнале «Красная летопись», 1923, № 7) и «3–5 июля 1917 года»; а также статьи «Серго Орджоникидзе» (в журнале «Молодая гвардия», 1937, № 4) и «Максим Горький» («Молодая гвардия», 1937, № 6); литературоведческие работы, посвящённые творчеству Пушкина, Лермонтов, Гоголя, Чехова, Пильняка, Шолохова, очерки о Гёте…

Ну и ещё статьи и очерки, по большей части в рукописях: «Барон де Барант», «Брат Марата», «Граф фикельмон», «Движение русской революционной мысли в 60-х годах XIX века», «Дипломаты французской революции», «Книги в библиотеке Пушкина о французской революции», «Первая дуэль Лермонтова», «Прототип тургеневского Инсарова», «Пушкин и царизм», «Пушкин и масонство», «Пушкин и французская революция», «Щит республики», а также воспоминания: «Большевики спасли Россию», «Записки о подполье», «„Звезда“ и „Правда“», «Июльские дни», «Пулково», а также «Очерки по истории царской цензуры XX века (по неопубликованным архивным материалам)», 1930; статьи «Иосиф Пилсудский», 1931; «Бенито Муссолини», 1932; «Николай Ушаков», 1931; «Н. Гумилёв и контрреволюция», 1932; «Забытое письмо ф. М. Достоевского к московским студентам», 1932; воспоминания «Как меньшевики разоружили революцию», 1933; «Тов. Ленин и Кронштадтская республика»; «Я. М. Свердлов в Учредительном собрании» (без даты) и очерк «Адольф Гитлер», 1931.

В последнем очерке Раскольников, как и во многих других своих работах, удивительным образом соединяет в своём стиле мягкий лиризм с политической жёсткостью. Он пишет:

«В день моего приезда в старинный и очаровательный Данциг с его изящными узкими домами и тёмными каналами, по всему городу были развешаны огромные плакаты, извещавшие о собрании гитлеровцев. Афиши начинались патриотическим призывом: „Германия, пробуждайся!“ — и заканчивались зловещим антисемитским предостережением: „Евреям входить воспрещается“. На главной улице, сохранившей аромат семнадцатого столетия, недалеко от ратуши, гитлеровцы с фашистскими знаками на белых повязках раздавали прохожим прокламации…

В Германии не нашлось национального лидера фашизма. Пришлось импортировать его из Австрии. По своему национальному происхождению Гитлер — австриец.

„Куй железо, пока горячо“, — вспомнил Гитлер и принялся зарабатывать политический капитал…»

Даже в стопроцентно публицистических работах, таких, как его книга «О времени и о себе», Фёдор Раскольников оперирует сочные, как у поэта, метафоры, делая свой стиль ярким и запоминающимся. Вот он пишет о тогдашнем главе Моссовета Льве Борисовиче Каменеве:

«Я сомневаюсь в искренности Каменева. Едва ли он считал Сталина конгениальным Марксу, Энгельсу и Ленину… Каменев отлично знал разницу между глубокими работами классиков марксизма и скучными, как проповеди методистского проповедника, писаниями недоучившегося семинариста. Будущие филологи подсчитают количество слов, употребляемых Сталиным, и ужаснутся бедности его лексикона…»

Заслуживает отдельного внимания рассказ Фёдора Раскольникова о Марате, называющийся «Друг народа», суть которого выражена в предложении: «Аристократы его ненавидят, а патриоты считают другом народа…» Героиня рассказа Шарлотта Кордэ решает отомстить лидеру якобинцев Марату за преследование представителей аристократического класса и ставит перед собой задачу убить его. Чтобы её допустили к Марату, она принесла ему новый список жирондистов, и с этим попала к нему на приём.

«— …Гражданин Марат, теперь, когда вам известны фамилии, что вы намерены с ними делать?

— Через несколько дней они будут гильотированы в Париже, — спокойно отвечает Марат, и бегло записывает, вполголоса повторяя имена.

Шарлотта гордо встаёт, подходит к ванне, выхватывает из-за корсажа нож в чёрном футляре, порывисто обнажает его и страстным ударом с нечеловеческой силой вонзает до рукоятки холодное лезвие в широкую, обнажённую грудь Марата.

Нож проходит между первым и вторым ребром сквозь верхушку правого лёгкого, аорту и сердце.

Помадная банка, разбрасывая чернила, со звоном падает на пол. Вода в ванной становится красной…»

Но на этом творческая деятельность Раскольникова над образом Марата не заканчивается, и в первом номере журнала «Молодая гвардия» за 1937 год он поместил свою статью «Марат, учитель Пушкина», в которой пишет:

«Маленький, полный, в насаленном и напудренном седом парике, с толстым брюшком и короткими ножками, он был родным братом французского якобинца Марата…

Профессор французского языка в Царскосельском лицее, учитель А. С. Пушкина, он рассказами о Марате и Робеспьере пробуждал в своём воспитаннике интерес к Великой французской революции…»

Далее мы узнаем, что учитель Пушкина Давид Марат является младшим братом знаменитого Жан-Поля Марата, но после французской революции переменил свою фамилию на другую, по имени города своего рождения — Будри. И что 23 сентября 1821 года, когда он умер в 65-летнем возрасте, гроб его с телом от церкви до кладбища будут нести на своих плечах его бывшие ученики…

Деятельность Раскольникова-писателя и Раскольникова-драматурга всегда обозначается в его биографиях, хотя на фоне его революционной и дипломатической работы она никакого специального интереса не вызывает. А между тем, в длинном списке его произведений есть одно, на наш взгляд, заслуживающее внимания. Речь идёт о пьесе «Робеспьер», впервые поставленной в Ленинградском государственном театре драмы в 1931 году, после чего прошедшей с гастролями в некоторых советских городах и в Тарту, а затем в 1939 году сыгранной в Париже в театре Порт Сэн-Мартэн к 150-летию французской революции. Эта четырёхактная пьеса показывает Робеспьера за месяц до казни: месяц сомнений, подозрений и колебаний.

Французская революция надолго захватывает мысли Фёдора Раскольникова, помогая ему постичь её жестокую сущность, находящую своё отражение в русской революции. Внимание Раскольникова-писателя сосредоточивается, главным образом, на исторически значительных событиях общественной жизни. В 1930 году он пишет трагедию «Робеспьер», посвящённую драме мелкобуржуазной революционности, вступившей в конфликт как с потребностями крупной буржуазии, так и с потребностями пролетарских трудящихся масс.

Раскольников писал свою пьесу в 1927–1929 годах, занимаясь одновременно инсценировкой «Воскресения» Льва Толстого, премьера которого состоялась осенью 1929 года. Горький нашёл её драматургию «недостаточно действенной» и выразил уверенность в том, что театр (т. е. Владимир Иванович Немирович-Данченко) этот недостаток устранит.

Раскольников явно желал творить в стиле новой пролетарской драматургии, и в начале 1930-х годов у него уже были написаны нескольких пьес — такие как «Муза», «Освобождение Толстого», «В плену», «Крестьяне» или переработка пьесы Гергарда Менцеля «Борк».

Критики Стефан Стефанович Мокульский и Адриан Иванович Пиотровский оценили его амбициозное желание, специально отметив, в чём заключалась важность пьесы «Робеспьер»: «Впервые поставлена проблема советского историко-революционного спектакля. Конкретные задачи, стоящие здесь перед драматургом — отмести ретроспективно-эстетское любование прошлым как таковым, увязать показ этого прошлого с настоящим, нащупать точки их соприкосновения, найти в историческом событии тенденции, помогающие глубже разобраться в нашей сложной действительности и правильно показанным опытом прошлого вооружить зрителя на решение сегодняшних задач».

Критики единодушно восхваляли метод диалектического материализма, которым пользуется Раскольников, чтобы представить Робеспьера не как индивидуума, а как «воплощение мелкой буржуазии, осуждённой на гибель объективным ходом исторического процесса».

Приложенная к спектаклю «Памятка» безоговорочно однозначно объясняла: «Ставя „Робеспьера“, театр пробует найти форму исторического спектакля, который удовлетворил бы требованиям современности. Это значит, что в отличие от старых исторических хроник, которые рассказывали о фактах и ничего не говорили о причинах, их породивших, в „Робеспьере“ театр делает попытку не только отразить один из этапов Великой французской революции и показать судьбу одного из её вождей, но главное, вскрыть социальные противоречия классовых группировок, имевших место во франции в конце XVIII века, когда к власти пришла крупная буржуазия, аннулировавшая завоевания революции. Судьба героев „Робеспьера“ предопределена ходом событий, которые развиваются независимо от них… Вскрывая причины, приведшие французскую революцию к гибели, театр таким образом зовёт к дальнейшей борьбе за социализм, агитирует за сегодняшний день, на историческом примере показывая результаты оппортунизма и примиренчества».

Политический контекст, в котором происходило разведение двух революций, бесспорно, участвовал в написании пьесы: об этом красноречиво свидетельствует финальная сцена. Реплики трёх ремесленников, присутствующих при аресте Робеспьера, звучат как вывод о различии двух революций:

«Первый ремесленник (знаком подзывая к себе остальных): — Это была не наша власть, но мы придём.

Второй ремесленник (уверенно):

— Мы ещё придём.

Третий ремесленник (радостно):

— Мы придём победителями!

Первый ремесленник:

— Помните, что сказал Бабёф? французская революция только предшественница другой, ещё более величественной революции, которая уничтожит богатство и бедность, освободит человечество и установит коммунистическое равенство на земле».

Идеологическая направленность пьесы, — пишет Т. С. Кондратьева, — не мешает Раскольникову выразить устами персонажей некоторые размышления, сомнения и вопросы, свойственные не классу перед Историей, а индивидууму, самому Раскольникову или его современникам. Вот несколько примеров. В первом акте Робеспьер в разговоре с Элеонорой отвечает на её мечту найти отдых в горах Швейцарии: «Не касайся моих больных струн, Элеонора. Куда я уеду? Я никуда не могу уехать. Я здесь прикован, как Прометей к его скале. Знаешь, я ведь тоже мечтал когда-то, до революции. Я вспоминаю мою родину, скромный и тихий Аррас, зеленеющий пышными садами. Я — никому не известный, провинциальный адвокат, я мечтаю, пишу стихи… Но тут грянула Великая революция, как затрепетало от радости моё сердце! И беззаветно я ринулся в битву… О, да, я ни на минуту не раскаиваюсь, что стал борцом за спасение нации. А всё-таки, Элеонора, иногда меня тревожит мысль, а что, если во мне погибает философ и поэт?..»

Эти слова могли соответствовать состоянию самого Раскольникова, который служил революции и в то же время чувствовал себя ограниченным в своих мечтаниях библиографа, писателя, драматурга.

Во втором акте Тальен объясняет Баррасу: «Когда ведут борьбу, нет нужды, чтобы обвинение было правдиво, достаточно, если оно правдоподобно. Мы пустим слух, что он (Робеспьер) стремится к диктатуре». Нельзя не видеть, насколько сказанное Баррасом близко к тому, что происходило в СССР при Сталине.

Вот, что говорит Робеспьер в адрес Колло д’Эрбуа по поводу террора в Лионе: «Я вам говорю, что надо без пощады посылать на гильотину аристократов, заговорщиков, агентов Питта. Но ведь вы забыли закон справедливости — вы принесли в жертву невинных! Вам мало гильотины, вы заменили её картечью».

На что Колло д’Эрбуа отвечает: «Подумаешь, какая важность! Ну, расстреляли двести лишних негодяев! Есть о чём разговаривать. Когда идёт революция, трудно решить, что справедливо и что несправедливо».

Оглядываясь на исторические аналоги в прошлом, Раскольников, сопоставляя Сталина с характеристиками некоторых былых вождей, рисует его портрет. Вот небольшой отрывок из этой зарисовки:

«Сталин недоверчив и подозрителен. Несмотря на это, вернее, именно благодаря этому, он с безграничным доверием относится ко всему, что кого-либо компрометирует и, таким образом, укрепляет его природную подозрительность. На этой струнке с успехом играют окружающие его интриганы, когда им нужно кого-либо дискредитировать в его глазах.

Основное психологическое свойство Сталина, которое дало ему решительный перевес, как сила делает льва царём пустыни, — это необычайная, сверхчеловеческая сила воли. Он всегда знает, чего хочет, и с неуклонной, неумолимой методичностью, постепенно добивается своей цели.

— Поскольку власть в моих руках, я — постепеновец, — однажды сказал он мне.

В тиши кабинета, в глубоком одиночестве он тщательно обдумывает план действий и с тонким расчётом наносит внезапный и верный удар. Сила воли Сталина подавляет, уничтожает индивидуальность подпавших под его влияние людей. Ему легко удалось „подмять под себя“ не только мягкого и слабохарактерного старичка М. И. Калинина, но даже таких волевых людей, как Л. М. Каганович. Сталин не нуждается в советниках, ему нужны только исполнители. Поэтому он требует от ближайших помощников полного подчинения, повиновения, покорности, безропотной, рабской дисциплины. Он не любит людей, имеющих своё мнение, и со свойственной ему грубостью отталкивает их от себя. Он малообразован.

— Сталин ничего не читает! Разве можно представить его с книгой в руках? — говорил мне один старый большевик.

Но это неверно. Сталин кое-что в своей жизни читал. Теперь ему некогда, и он, как все, питается старым жиром. Всё, что когда-нибудь запало ему в память на школьной скамье Тифлисской семинарии или в симбирской ссылке, окаменело в его мозгу непререкаемой догмой. Ему недостаёт реализма, которым обладал Ленин и, в меньшей степени, Рыков. У него нет дальновидности. Предпринимая какой-нибудь шаг, он не в состоянии взвесить его последствий. Он не предусматривает события и не руководит стихией, как Ленин, а плетётся в хвосте событий, плывёт по течению. Как все полуинтеллигенты, нахватавшихся обрывков знаний, Сталин ненавидит настоящую культурную интеллигенцию — партийную и беспартийную в равной мере.

Он презирал и третировал самого культурного большевика А. В. Луначарского. Образованного историка-марксиста М. Н. Покровского он посмертно объявил вредителем. Не случайно он возвёл в столпы науки Стаханова и Папанина, таких же недоучившихся полуинтеллигентов, как он сам. Когда в „Правде“ и „Известиях“ сейчас воспевают гимны советской интеллигенции, то имеются в виду вовсе не действительные интеллигенты, а такие „великие учёные“, как Стаханов и Папанин. Сталин не постеснялся объявить „академиками-невозвращенцами“ и лишить советского гражданства таких крупных учёных с мировым именем, как Ипатьев и Чичибабин, хотя они не отказывались вернуться в СССР, не занимались политикой и с максимальной лояльностью держали себя за границей. Он был возмущён, что В. И. Ипатьев, которому была предоставлена квартира, автомобиль и обеды в столовой Совнаркома, осмелился, как беглый крепостной, не вернуться в срок к своему хозяину.

Сталин лишён гибкости государственного человека. У него психология Зелим хана, кавказского разбойника, дорвавшегося до единоличной власти. Презирая людей, он считает себя полновластным хозяином над их жизнью и смертью. Узкий сектант, он исходит из предвзятой схемы. Он такой же схематик, как Н. И. Бухарин, с той разницей, что последний был теоретически образованным человеком. Сталин стремится загнать жизнь в изготовленные им рамки. Чем неподатливее живая жизнь, со всем её пёстрым многообразием, укладывается в тесное прокрустово ложе, тем сильнее он коверкает и ломает её, отрубая ей члены. Он знает законы формальной логики, его умозаключения логически вытекают из предпосылок. Однако на фоне других, более выдающихся современников он никогда не блистал умом. Зато он необычайно хитёр. Можно сказать, что весь его ум ушёл в хитрость, которая у всех ограниченных людей вообще заменяет ум. В искусстве „перехитрить“ никто не может соревноваться со Сталиным. При этом он коварен, вероломен и мстителен. Слово „дружба“ для него пустой звук. Он резко от себя отшвырнул и послал на расправу такого закадычного друга, как А. С. Енукидзе.

В домашнем быту Сталин — человек с потребностями ссыльнопоселенца. Он живёт очень просто и скромно, потому что с фанатизмом аскета презирает жизненные блага: ни жизненные удобства, ни еда его просто не интересуют. Даже в друзьях он не нуждается. Единственный человек, к которому он был искренно привязан, — это его покойная жена Аллилуева, скромная и на редкость обаятельная женщина. Перед свадьбой её отец, старый партиец, рабочий Аллилуев, устроил в честь жениха вечеринку. Иосиф Виссарионович очень счастливый сидел, молча ухмылялся и наконец от избытка переполнявших его чувств схватил лежавшего на столе жареного цыплёнка и, размахнувшись, с силой швырнул его в стену. На обоях осталось огромное масляное пятно.

После самоубийства Аллилуевой Сталин сильно тосковал.

— И зачем она это сделала? — с горечью повторял он…»

Работая над своей пьесой, Раскольников не был несведущим человеком в отношении политических игр и ставок в окружающей его властной среде. Однако он считал это необходимой данью строительству социализма и оставался верен Идее. Его «Робеспьер» очень близко совпадал с образом вождя якобинцев, который создавали в это время историки-марксисты: да, вождь мелкой буржуазии должен был пасть вместе со своим классом. Однако пламенный революционер Робеспьер восхищал Раскольникова своей преданностью Идее революции, и критики не преминули отнести такое сочувствие к недостаткам пьесы.

Поэт и писатель Варлам Шаламов, уже отбыв своё двадцатилетнее заключение на Колыме и работая над книгой о Фёдоре Фёдоровиче, писал:

«Раскольников был абсолютно грамотный человек, весьма искушённый в литературных оборотах, опытный журналист, написавший сотни статей, до того и после того он произнёс сотни речей. Именно в Кабуле он начал работу над своими мемуарами, тоже сразу ставшими историческими, литературными. Герои революции вели хронику пролетарской революции, создав журнал „Пролетарская революция“. Литературные обороты были делом хорошо знакомым правдисту Раскольникову. Творческая дружба Рейснер и Раскольникова ничем не была полезна для пера мемуариста, журналиста, драматурга, литературного исследователя — всё это было впереди с того дня, когда Раскольников двигался по трибуне, по эстраде, по палубе Коммунистической аудитории Московского университета. Я подумал тогда, что этот мичман устоит и в сердечных, и в гражданских бурях».

С каждым годом Фёдор всё лучше и лучше осваивал литературное мастерство, сначала он овладел поэтическими переводами, а позже начал и сам писать неплохие стихи. К примеру, такие, как стихотворение «Весна в Болгарии», передающее его впечатления от пребывания в этой стране:

Когда опять придёт весна, Как радостно сердца забьются И реки шумно разольются, Вновь пробудившись ото сна. И звонко птицы запоют, Песком посыпятся дорожки, На чёрных липах зацветут Лимонно-жёлтые серёжки. Заколосится буйно рожь Густыми, длинными рядами, Перебежит дорогу ёж, Луга покроются цветами. На виноградниках начнут Копать лозу — лишь солнце встанет, В долинах розы расцветут, На Шипке рыхлый снег растает. И лесопилки засвистят, И забелеют пароходы, А безработные опять Придут сюда искать работы.

Как пишут биографы и исследователи жизни и творчества Фёдора Фёдоровича Раскольникова, его второй женой была Муза Васильевна Канивез (девичья фамилия которой Ржечицкая) — свидетельствовавшая о том, что Фёдор Фёдорович говорил ей однажды, что: «Быть партийным цензором культурной жизни, „давить и не пущать“, мне претит». Таким образом, Фёдор предпочёл служить революции вдалеке от внутрипартийной борьбы, которая слишком активно и грубо вмешивалась в искусство.

Не оспаривая этого момента, хочется для биографов Фёдора Раскольникова уточнить нечто и другое. В частности, тот факт, что Муза Васильевна Канивез-Ржечицкая была отнюдь не второй женой Раскольникова, как о том пишут практически все его исследователи, а, по моему мнению — четвёртой, поскольку первой женой у него была упомянутая в документах сарапульского военкома А. В. Галанова Вера Николаевна, приезжавшая со своей матерью к Раскольникову в Сарапул в 1918 году. Второй женой Фёдора Фёдоровича была известная всем революционерка-красавица Лариса Михайловна Рейснер, которая вышла за него замуж в 1918 году, а убежала от него из Кабула в 1923-м, из-за того, что она узнала о причастности Фёдора Раскольникова к расстрелу Николая Гумилёва. Третьей его женой была редактор-корректор журналов «Прожектор» и «Рабоче-крестьянский корреспондент» Наталья Владимировна Пилацкая, с которой Фёдор познакомился вскоре после своего возвращения (а точнее — бегства) из Афганистана и на недолгое время сошёлся с ней для совместной жизни, о чём рассказал в своей книге «Десять десятилетий: о том, что видел, пережил, запомнил» художник и брат журналиста Михаила Кольцова — Борис Ефимов. Ну и, наконец, четвёртой женой Фёдора Фёдоровича стала симпатичная московская студенточка Муза или Муза Васильевна, которую Раскольников в 1930 году увёз из Москвы в Эстонию, а затем оттуда в Данию, Болгарию, и потом уже — в Париж и Ниццу…

В один из дней Раскольникову позвонили из грузинского представительства в Москве и пригласили на вечер, где, как ему передали, его ждал сюрприз. Это звонил сам представитель Орехалашвили, старый знакомый Раскольникова, человек весьма добродушный и весёлый. На вопрос Раскольникова, что, мол, за сюрприз, он, смеясь, сказал, что это — секрет, и Раскольников всё узнает сам, когда придёт в представительство.

Сюрприз Орехалашвили, как оказалось, заключался в том, что ему прислали из Грузии какие-то документы о боевых подвигах в гражданскую войну группы грузин, бывших моряками Волжской военной флотилии, и просили передать Фёдору Фёдоровичу, чтобы он использовал их в своих воспоминаниях.

Раскольников удивился, вскинув брови: разве нельзя было переслать ему эти бумаги, зачем было ему ехать за ними? «Как зачем, дорогой? — смеясь, блестя чёрным лукавым глазом, вертел головой Орехалашвили. — Ты не хочешь провести вечер в хорошей компании? Не хочешь выпить хорошего грузинского вина? Спеть наши песни? Не поверю, дорогой. Ты посмотри, какие у нас сегодня гости! А девушки! Вах!»

Владимир Савченко с подробностями описывает всё, что произошло с Раскольниковым в этот запоминающийся вечер: «Вокруг длинного стола, уставленного бутылками с грузинскими винами, вазами с фруктами, шумно рассаживались действительно замечательные люди. Это были молодые русские и иностранные коммунисты, члены Коминтерна и КИМа, члены ЦК комсомола. Со многими из них Раскольников был знаком, иных знал по их выступлениям на международных конгрессах. Белокурый красавец Чаплин, нервный, порывистый

Косарев, невозмутимый Бессо Ломинадзе — вожди комсомола, сын Карла Либкнехта Вильгельм, Гейнц Нейман. Молодые иностранцы, вольнослушатели Плехановского института, привели с собой девушек-студенток, своих сокурсниц, весёлых, румяных, непринуждённо болтающих с гостями и хозяевами-грузинами, должно быть, им было не впервой находиться в этой компании.

Одну из этих девушек посадили между Раскольниковым и Ломинадзе. Тоненькая и стройная, с копной светлых волос на голове, делавших её похожей на одуванчик, девушка оглядела всех рассевшихся гостей, громко спросила, обращаясь к Ломинадзе:

— Раскольников ещё не приехал? Мне сказали, что будет Раскольников.

Ломинадзе с улыбкой посмотрел на Раскольникова. И девушка посмотрела на него.

— А как вы себе представляете Раскольникова? — спросил он.

— Ну, высокий, плечистый. Усатый, — уверенно ответила она. — Вроде Будённого или Щорса.

— Боюсь, что вы будете разочарованы, — сказал Раскольников. — Ему далеко до Будённого или Щорса.

Ломинадзе засмеялся. Девушка смутилась.

— Это и есть Раскольников, — сказал Ломинадзе.

— Вы? — неуверенно смотрела она на Раскольникова.

— Вы думаете, вас разыгрывают? Почему я не могу быть Раскольниковым? — спросил он.

— Я ничего не говорю. Но я подумала… Я приняла вас за иностранца, — бойко ответила девушка, справившись со смущением. — Вы одеты, как иностранец. Извините.

Она снова смутилась.

Он улыбнулся.

— Ничего. Как вас зовут?

— Муза.

— Как? Муза? Я не ослышался?

— Нет. Муза Васильевна Ивановская.

— Очень приятно, — привстал он учтиво. — Муза. Какое чудное имя. Если вас полюбит поэт, у него будет двойное право говорить вам: вы — моя Муза. Кто же вас так назвал? Мама? Папа?

— Конечно, папа.

— Почему конечно?

— Он большой выдумщик и вообще натура поэтическая.

— Чем он занимается?

— Преподаёт русский язык и литературу в школе второй ступени.

— А мама?

— А мама — красавица.

— Это как понять?

— Она нас с папой и сестрой давно бросила. В молодости семейная жизнь её не привлекала. Теперь у неё другая семья.

— Понятно. Но ваш папа… Хотелось бы мне познакомиться с вашим папой.

Муза смущённо умолкла. Он усмехнулся:

— Не подумайте, что я напрашиваюсь к вам в гости. Просто я люблю знакомиться с оригинальными людьми. Ваш папа, по-моему, из этой редкой породы людей.

— Спасибо. Мне это приятно слышать.

Весь вечер он болтал с Музой. Ему доставляло удовольствие смотреть на неё, слышать её мягкий голос. Она была начитанна, говорить с ней можно было на любую тему. Она обожала поэзию. Очень скоро он узнал, что она недовольна своим институтом, ей бы учиться в университете на филологическом, но ничего не поделаешь, приходилось терпеть, ей оставался всего год до выпуска. В нежном её лице была милая неправильность черт — нос как бы приплюснут, скулы слегка выпирали, но это не портило её, придавало лицу характерность. Особенно губы выделялись на лице, как бы растекались по лицу нежной алой патокой. В какой-то миг Раскольников поймал себя на том, что смотрит на них неотрывно, его неудержимо тянуло поцеловать их, он будто даже уже чувствовал на своих губах их сладкий медовый привкус…

М. В. Раскольникова-Канивез

Они стали встречаться. Ходили на выставки художников, в театры, катались на лихачах с рысаками в попонах, заходили перекусить в „Кружок“ — литературно-артистическое кафе, где собирались артисты, писатели, поэты, многие из них были знакомы Раскольникову. Ему приятно было представлять им свою юную подругу.

Осенью, когда начался новый театральный сезон, он пригласил её во МХАТ на премьеру поставленного по его инсценировке „Воскресения“ Льва Толстого. Она пришла в нарядном платье из серебристого шёлка, сшитом по последней моде, длинном сзади, укороченном спереди, в чёрных шёлковых туфлях, элегантная, юная, прелестная. У него замерло сердце: может быть, это судьба? Но разница в возрасте? Во взглядах на жизнь? Что она, беззаботная комсомолочка, знает о жизни? Она принимает его ухаживания охотно, но что у неё в душе? Может быть, ей просто льстит, что за ней, совсем ещё девчонкой, ухаживает зрелый мужчина, к тому же человек известный, герой гражданской войны, крупный партийный работник?

Он осторожно стал выведывать у неё заветное — её мысли, настроения. Оказалось, она была не так уж и наивна в своих взглядах. Прятала за внешней беззаботностью свои вопросы, недоумения, которые ей не с кем было обсудить.

Однажды она ему призналась:

— Я не понимаю, что у нас в стране происходит? Можете вы мне объяснить, например, зачем нужны чистки партии? В таком виде, как они обычно проводятся? У нас в институте сейчас проходит очередная чистка. Нас, комсомольцев, заставляют присутствовать на этих собраниях. В качестве воспитательной меры. Это ужас, что такое. Сначала от человека требуют полную исповедь о себе. Кто он по социальному происхождению? Если происхождение сомнительное, то поддерживает ли связь с родителями? Что делал в революцию, гражданскую войну? Не сочувствовал ли какой-либо оппозиции? Затем начинаются допросы с пристрастием. Как он объяснит факт, что его бабка торговала семечками или что у его жены кто-то как будто видел на руке золотое кольцо? И знаете, что меня больше всего поражает? Невозможность оправдаться. Человеку просто не верят, подозревают во лжи. Раздувают мелкие факты, из мухи делают слона. Зачем?

— Да, много нелепого, — согласился он. — Люди привыкли бороться со всякими уклонами, не могут остановиться. Со временем это пройдёт.

— Или вот ещё. Газеты твердят об успехах коллективизации, о том, что крестьяне валом валят в колхозы, мол, светлое будущее деревни обеспечено. А в это время у нас карточки на хлеб. Лишенцам и их не дают. Они лишены всего. А что на самом деле происходит в деревне? Моя мама недавно приезжала навестить нас, она живет в Краснодаре. Её муж, партиец, был мобилизован для внедрения колхозов. Так он рассказывал, как на деле происходит коллективизация. Как семьям, объявляемым кулацкими, приказывают собраться в полчаса, взяв с собой в узелок самое необходимое. А их дома и всё, что ими нажито, забирают в колхоз. Потом их увозят в скотских вагонах куда-то в Сибирь и там высаживают в безлюдных местах, в болотах, без продуктов, без всякого инструмента — выживай, если сможешь. Это как понять?

Что он мог ей ответить? Он честно признался, что и сам не понимает, как и почему дела в стране приняли такой трагический оборот, он тоже об этом много думает и пока не знает ответа. Но он благодарен ей за эту откровенность. Теперь он лучше знает и понимает её, ему это важно, потому что и у него есть вопросы, которые не с кем обсудить, у него нет друзей, с которыми он мог бы быть вот так же искренен и откровенен, как она с ним, и как, теперь он это знает, и он может быть искренним и откровенным с ней.

В начале ноября они возвращались с концерта Шумана. Шли пешком по уже пустым и тихим улицам. Падал первый снег. Оба молчали, музыка ещё звучала в душах. Вышли на Яузский бульвар, подошли к её дому. Пора была прощаться. Он взял её руку в свою. Она вдруг спросила:

— Фёдор Фёдорович, а вам нравится ваша работа?

Он засмеялся. Ответил, не отпуская её руки:

— Нравилась бы, если бы не приходилось иногда запрещать пьесы или даже целые спектакли. Да я собираюсь оставить эту работу. Мне предлагают место посла в Эстонии. — Помолчав секунду. — Выходите за меня замуж, Муза. Я вас люблю. Поедемте вместе.

Она растерялась.

— Не отвечайте сейчас ничего, — поспешил он прибавить. — Я понимаю, для вас моё предложение неожиданно. Подумайте, разберитесь в своих чувствах. Через некоторое время дадите ответ.

Он поцеловал её руку и, не удержавшись, давно тянуло, поцеловал её в губы, в самом деле ощутив на своих губах дразнящий вкус пенного мёда.

Они продолжали встречаться. Но их отношения уже изменились, оба понимали, что их судьба решена.

В конце года они поженились, она переехала в его двухкомнатную квартиру в гостинице „Люкс“, неподалёку от Страстной площади. А в начале следующего, 1930 года он уехал в Таллин, бывший Ревель. Она оставалась ещё некоторое время в Москве, ей нужно было сдать выпускные экзамены в институте…»

8 октября 1929 года в Политехническом музее был запланирован литературно-творческий вечер под названием «Открывается РЕФ», на котором должен был председательствовать и выступать Владимир Владимирович Маяковский. РЕФ означал собой литературное сообщество «Революционный фронт», который пришёл на смену знаменитому ЛЕФу, который расшифровывался как «Левый фронт». Желая собственными глазами увидеть момент создания этого литературного общества, Фёдор Фёдорович Раскольников обратился к администратору Политехнического музея с просьбой помочь ему сходить на этот вечер со своей невестой Музой, которую он в это время тоже начал приобщать к литературе и искусству. «Тов. администратор! — написал Фёдор в своей записке. — Устройте на сегодняшний вечер Маяковского 2 билета. Буду благодарен, Ф. Раскольников. 8.Х. 1929 г. Москва».

Так они с Музой начали регулярно посещать московские премьеры и шедшие в те годы повсюду литературные вечера и концерты. Муза начала с удовольствием принимать исходившие от Фёдора приглашения. Она говорит: «Я любила его рассказы о революции и гражданской войне, мне нравилось слушать эти эпические были из уст их участника и героя Волги и Камы. Он рассказывал мне о своих литературных замыслах, о новых книгах, о писателях. Несколько раз мы ужинали в литературно-артистическом клубе „Кружок“, где собирались артисты, писатели, поэты, художники. Раскольников знал их всех и познакомил меня с несколькими — Пильняк, Лидин, Никитин, Всеволод Иванов, Пантелеймон Романов. Знаменитый актёр Юрьев рассказывал нам, как он играл в спектакле „Маскарад“ в Петрограде в самую ночь февральской революции…»

Как и девять лет назад, предложение поработать за границей исходило от Карахана. Встретился Раскольников с ним с ним совершенно случайно в том же клубе «Кружок» и быстро разговорились. Раскольников сказал, что он решил уйти из Главискусства, так как ему надоело быть цензором, но он пока даже не представляет себе, чем ему заниматься в дальнейшем, поскольку нового места себе он нигде не приготовил. Любезный Караханчик сообщил ему, что он всё ещё считается в Наркоминделе номенклатурой наркомата, и его там помнят и ценят не только за работу в Афганистане в начале 1920-х годов, но и за участие весной 1926 года в работе смешанной советско-афганской комиссии, когда он ездил в Афганистан в качестве председателя советской делегации. И он сказал, что есть вакантное место полпреда в Эстонии и, если Раскольников не возражает, то он, Карахан, провентилирует вопрос у руководства. Раскольников не возражал. И вскоре Карахан позвонил ему и объявил, что дело с руководством улажено, в ЦК тоже возражений не встретилось, и он, Раскольников, может оформляться в НКИД на должность полпреда СССР в Эстонии.

Пока его юная жена готовилась в Москве к институтским экзаменам, Раскольников в Таллинне энергично входил в свою роль посредника между двумя этими соседними странами. Вникал в старые запутанные пограничные споры. Улаживал конфликты между экспортно-импортными организациями обеих стран и тому подобное.

Встречался с политическими и общественными деятелями. Неожиданно приятным в общении оказался Константин Пяте, один из кандидатов в президенты Эстонской республики, вскоре им и ставший. Голубоглазый улыбчивый человек, с выпуклым лбом в ореоле лёгких, как пух, седых волос, он обо всём судил оригинально, крупно.

Он удивил Раскольникова, однажды заявив ему:

— Европейскому сообществу грозит опасность не столько слева, сколько справа. Обратите внимание на молодую германскую национал-социалистическую партию Гитлера. Она ещё покажет себя. Уверяю вас, не пройдёт и нескольких лет, максимум три, четыре года, и Гитлер будет у власти в Германии. Европа обречена переболеть фашизмом. Как вы — коммунизмом. фашизм — естественная реакция на ваш коммунизм.

Привлекательным собеседником оказался и генерал Лайдонер, занимавший особое место в эстонском обществе. Именно он в 1924-м году подавил коммунистическое движение в стране. Считаясь «спасителем отечества», он был высшим нравственным авторитетом страны. В нём ничего не было от кровавого диктатора. Стройный, как юноша, с откинутой назад красивой головой, в разговоре он подчёркивал, что собеседник интересен ему своей индивидуальностью. Сам он судил обо всём с позиции своеобразного толстовства, странным образом сочетавшегося с его военной профессией. С женой своей, Лидией Ивановной, русской, тихой печальной женщиной (их взрослый сын погиб в автомобильной катастрофе), они составляли трогательную пару. В их небольшом поместье недалеко от Таллинна Раскольников с удовольствием проводил часы в неторопливой беседе о политике, о прошлом и настоящем России, о странностях их личных судеб. Он, конечно, ни на минуту не забывал, что философствует не с обычным человеком, перед ним политический и классовый противник. Но ничего не мог с собой поделать: его тянуло к этому человеку, точно так и к нему испытывал привязанность, питал добрые чувства этот странный генерал.

Для них общение с ним было небесполезным. Как человек осведомлённый, он помогал им точнее судить о стране Советов. Эстонцев более всего интересовал механизм принятия решений в СССР на высшем уровне. Интересовали их также и тревожили крутые перемены во внутренней политике СССР, частая смена курсов. До них доходили вести о том, какими методами осуществлялась в стране коллективизация. Как всё это следовало понимать? Эти люди в беседах с ним были предельно откровенны, не юлили, признавали просчёты и провалы в политике своего правительства. Платя откровенностью за откровенность, он объяснял всё так, как сам понимал. Да, в стране неблагополучно, много ошибок, руководство страны заносит то влево, то вправо. Всё больше политику определяет произвол небольшой, очень сплочённой группы членов Политбюро, первую скрипку в которой играет Сталин. Куда это приведёт страну? Неизвестно. Можно только надеяться, что со временем всё наладится, в партии есть силы, способные вести корабль государства более надёжным курсом.

Он, конечно, понимал, что, объясняясь так, не делал подарка режиму, установившемуся на родине. Но он давно решил для себя: он служит России, а не Ленину, Троцкому или Сталину. И собираясь ехать за рубеж, фактически убегая от тягостной обстановки, в которой жил последние годы, твёрдо знал, что едет служить России, что за границей он будет полезнее России, чем находясь в Москве, вблизи от Кремля, от тех, кто теперь определял ход жизни страны. Как бы то ни было, сознавал: не всё то хорошо для России, что хорошо для этого режима.

22 марта 1930 года Раскольников писал Горькому из Ревеля: «Шлю Вам сердечный привет из Эстонии, где я нахожусь всего только две недели. Я очень доволен, что ушёл из Главискусства, потому что, сказать по правде, эта административная работа меня не удовлетворяла. Искусством очень приятно наслаждаться, но им неприятно руководить. Меня гораздо больше влечёт к себе политическая работа в области международной политики и творчество, литература…»

В конце мая того же года Фёдор съездил в Москву за Музой, сдававшей последние экзамены в институте, привёз её в Таллин, приставил к ней учителей французского и немецкого языков. И она начала вживаться в жизнь за границей. Впоследствии она так писала об этом в книге «Моя жизнь с Раскольниковым»:

«Ранним июньским утром 1930 года мы приехали в Таллинн… От предшествующего А. М. Петровского нам в наследство досталась его кухарка Марфа Ивановна, пожилая русская женщина, всю жизнь прожившая в Эстонии. Меня поразило обилие пищи, после откровенно голодного существования в Москве. По заведенному женой Петровского порядку, после утреннего кофе с булочками, маслом, вареньем, мёдом, в полдень подавался завтрак: омлет, ветчина, шпроты, кильки, сыр и прочее. В пять часов обед: закуски, суп, рыба или мясо с гарниром, десерт. Наконец, в девять часов ужин…

Скоро я к своему удивлению заметила, что все сотрудники полпредства, особенно не принадлежащие к дипломатическому персоналу, жаловались на тоску „по родной советской стране“ и в один голос хулили всё в Эстонии. Здесь ничто им не нравилось: ни город, ни климат, ни люди, ни магазины, ни еда, ни кино. „У нас всё лучше“ или „будет всё лучше“ — слышала я. Такое единодушие сперва изумляло меня, но Федя объяснил мне его причину. Сотрудники полпредств, торгпредств и вообще все заграничные работники отбирались чрезвычайно внимательно Особым отделом ГПУ. Малейшая „зацепка“ — родственники за границей, родители, принадлежавшие к бывшим „эксплуататорским классам“, плохая характеристика ячейки и т. и. — и нет никакой надежды получить назначение. Тщательно протёртые песочком, вымытые в трёх водах, прошедшие через огонь, воду и медные трубы ГПУ, сотрудники являлись по месту службы. Но и здесь надо было держать „ухо востро“. В каждом полпредстве находились один или несколько представителей ГПУ. Они обыкновенно занимали второстепенные должности для „отвода глаз“ — секретарь консульства, завхоз… Если замечалась склонность к „моральному разложению“, настоящий жупел в полпредствах 1930-х годов, то виновный незамедлительно откомандировывался в СССР без надежды попасть ещё раз за границу…

Всем сотрудникам полпредства, кроме дипломатического персонала, были запрещены какие бы то ни было личные сношения с иностранцами и с обитателями страны, в которой они находились. Бедные люди изнывали, варясь в собственном соку…»

Муза, к счастью, относилась к дипломатическому корпусу, и потому имела право свободно общаться с эстонцами и обитателями Эстонии, благодаря чему они могли как самим посещать культурные мероприятия эстонцев, так и приглашать их в полпредство для встреч и знакомства с нами. Вследствие этого, пишет она, у нас завязались дружеские отношения с эстонской интеллигенцией, в особенности с писателями. Мы приглашали их на чай (это было в моде тогда) или на обед. Привожу выписку из одной газеты («Нооль», № 20, 1931 г.):

«В прошлый понедельник послом СССР, Министром Раскольниковым и мадам Раскольниковой были приглашены в посольство на пятичасовой чай представители эстонского литературного мира. Это было впервые, когда иностранное посольство сочло нужным ознакомиться, помимо экономических и политических деятелей, также и с людьми нашего духовного мира. Приглашены были все наши наиболее выдающиеся литераторы, главные редакторы крупнейших газет и некоторые театральные деятели. <…> Мадам Раскольникова своей простотой и сердечностью была для литераторов удивительной хозяйкой. Министр Раскольников умел разговаривать с каждым из лагеря как стариков, так и молодых… Как гости, так и хозяева подчёркивали, что необходима более тесная культурная связь между обоими соседскими народами».

Как жена полпреда («Чрезвычайного Посланника и Полномочного Министра» — значилось на визитных карточках Раскольникова), она должна была представиться жёнам аккредитованных при эстонском правительстве посланников и жёнам эстонских министров и видных общественных деятелей. Для этого требовались соответствующие туалеты, из-за чего они заказали у дорогих мастеров платья, шляпы, перчатки, сумочки, всё по европейской моде, игнорируя чичеринскую инструкцию, которой предписывалось женам полпредов одеваться скромно, в чёрные платья с длинными рукавами, без декольте. Первым от портного принесли вечернее платье, бледно-розовое, длинное, с открытыми плечами. Увидев Музу в этом наряде, Раскольников не удержался от комплимента, обратившись к ней с поклоном и довольной улыбкой: «Ваше изящество».

«Две недели жена старейшины дипломатического корпуса, посланника Финляндии, мадам Вуорима возила её представлять дипломатическим дамам. Потом она у себя в полпредстве принимала ответные визиты».

Весело было наблюдать Раскольникову, с каким увлечением осваивалась в новой для неё среде его подруга. Очень скоро рядовая московская комсомолка превратилась в светскую даму, хозяйку салона, в котором бывали видные политические и общественные деятели Эстонии.

После большого приёма в полпредстве 7 ноября таллиннские газеты писали о дружелюбной и раскованной атмосфере, царившей в уютных комнатах посольства, одобрительно отзывались о хозяевах представительства, замечая с удивлением, что «люди могут быть симпатичными, несмотря на различие мировоззрений».

Внутри полпредства обстановка была вполне сносной. Должности первого секретаря, генерального консула, военного атташе занимали люди, круг интересов которых был далёк от круга интересов Раскольникова, и отношения с ними с самого начала установились деловые, без амикошонства. Эти люди представляли собой новую породу дипломатических работников, в последние годы усиленно выводимую на родине. Это были «выдвиженцы», партийцы со стажем. Прошедшие ускоренные сталинские курсы марксизма-ленинизма, убеждённые в несокрушимой силе усвоенного ими на этих курсах «самого передового учения», они с высокомерием относились к политическим и общественным деятелям страны, где находились, пренебрежительно относились и к самой стране. Языков они не знали, к контактам с иностранцами не стремились. Впрочем, контакты с иностранцами и не поощрялись Москвой.

Однажды очень насмешил Раскольникова первый секретарь Антипов. Взволнованно вошёл к нему в кабинет, протянул номер русской эмигрантской газеты «Сегодня».

— Фёдор Фёдорович, смотрите, что о вас эти белогвардейцы написали.

В газете отчёркнута была фраза: «Он вышел на площадь и, как Раскольников, упал на колени и стал публично каяться в грехах».

Раскольников засмеялся:

— Это не обо мне. Речь идёт о герое «Преступления и наказания» писателя Достоевского. Вы не читали этот роман Достоевского?

— Я о таком писателе не слышал, — ответил удивлённый Антипов…

Осваивая раскрывшуюся перед ней заграницу, молодая жена Фёдора Фёдоровича Раскольникова активно знакомилась с культурными ценностями, традициями и людьми окружающей её Эстонии, о чём впоследствии рассказывала в своей книге «Моя жизнь с Раскольниковым». Вспоминая дни, прожитые ею вдвоём со своим мужем-дипломатом, Муза Васильевна об этом писала:

«У Фёдора Фёдоровича был необыкновенный дар располагать к себе людей. Когда мы приехали в Эстонию, отношение к нам было скорее холодное. Но очень быстро всё изменилось, и эстонцы стали относиться к нам действительно хорошо. Фёдор Фёдорович всегда проявлял живой интерес к истории и культуре той страны, в которой он находился. У нас постоянно устраивались приёмы для интеллигенции, чего, как правило, не делали другие наши посланники. <…>

Когда мы приехали в Таллинн, главой государства был Отто Штрандман, холодный и важный эстонец, бывший петербургский адвокат. По эстонской конституции того времени, вместо президента был глава государства, он же и премьер-министр. Пастор Латтик, простой и доброжелательный человек, занимал пост министра иностранных дел.

Со многими политическими и общественными деятелями у нас скоро завязались личные дружеские отношения. Среди них Константин Пяте — человек большого ума и личного обаяния. Я так ясно вижу его сейчас, его высокий лоб в ореоле седых, лёгких как пух волос, умные голубые глаза, доброжелательную улыбку. Раскольников часто говорил мне, что вести переговоры с Пятсом (он вскоре сделался президентом Республики, после изменения Конституции) было очень приятно. Его ум, широта политического горизонта, желание найти общий язык с собеседником, чтобы избежать ненужных осложнений и обострений, делало из него крупного государственного деятеля. Он очень ценил Раскольникова и был с ним в прекрасных личных отношениях.

Яан Тыниссон, одно время глава государства, — высокий, худой человек с твёрдыми политическими и моральными принципами, либерал, враг коммунизма. Но и он, особенно его жена, всегда выражали по отношению к нам самую искреннюю доброжелательность, выходившую за пределы простой дипломатической любезности. Август Рей, социалист, бывший петербургский адвокат, одно время министр иностранных дел, культурный и образованный человек. Его жена Тереза Рей, высокая полная блондинка, обладала хорошим сопрано и однажды даже выступила в роли Травиаты в Таллинской опере. По этому случаю я одолжила ей мой роскошный страусовый веер, подаренный мне Федей. Александр Ойнас, тоже социалист, тоже министр разных ведомств. У нас с ним и его женой, известной социалисткой Астрой Ойнас, была дружба. Вместе с А. Ойнасом мы совершили наше первое путешествие по Эстонии. На машине с шофёром Новожиловым, бравым комсомольцем, мы отправились в Гунгенбург, известный ещё в дореволюционной России морской курорт на финском заливе. Там, у моря, в чудесном сосновом лесу, мы провели три прекрасных дня. Там же, не помню как, мы познакомились с поэтом Игорем Северяниным.

Множество его стихов я знала наизусть. В школе одно время мы увлекались его поэзией. Оскар подарил мне несколько книжек Северянина: „За струнной изгородью лиры“, „Ананасы в шампанском“, „Поэзы“. В нашей суровой юности его поэзы были совершенно неуместны. Однако мы повторяли:

Это было у моря, где ажурная пена, Где встречается редко городской экипаж. Королева играла в башне замка Шопена, И, внимая Шопену, полюбил её паж…

Действительно, было „гротескно“ представить себе комсомолок в красных платках, повторяющих эти „красивости“. Но, вероятно, „Ананасы в шампанском“, „Мороженое из сирени“ и прочее были в какой-то мере бессознательным желанием смягчить суровость нашей жизни. Скоро это увлечение прошло. И я с интересом смотрела теперь на бывшего „Короля поэтов“. Это был высокий, аскетического типа человек, державшийся с большим достоинством. Он был женат на эстонке и жил в Эстонии. Игорь Северянин перевёл много стихов эстонских поэтов на русский язык. Видимо, не случайно в Тарту, в театре Вайнемуйне, была поставлена драма Раскольникова „Робеспьер“».

И хотя молодая жена Раскольникова с волшебным именем Муза и успела забыть сцену своего знакомства с поэтом эгофутуристом Игорем Северяниным в Эстонии, он воспоминания об этом непродолжительном визите к нему полпреда СССР с его женой сохранил в своей памяти надолго. Двенадцать лет живя вне своего родного отечества, Игорь Васильевич был искренне рад этому случайно выпавшему на его долю подарку судьбы. Вот, как ему запомнился этот неожиданный и неповторимый день, изложенный им самим на бумаге:

«Лето 1930 года в Тойле. Солнечный полдень. Жена со знакомой барышней, гостящей у нас, гуляют в парке. Не любя солнца и жары, сижу дома в одиночестве, перечитывая Лескова. На закате собираюсь, по обыкновению ловить рыбу. Окна нашей квартиры выходят в сад. У калитки (слышу, но не вижу) останавливается автомобиль. Скрипит калитка. Шаги по дорожке. В дверях — они распахнуты — высокого роста блондин в сером костюме.

— Разрешите войти?

— Пожалуйста.

Представляется. Известный эстонский государственный и общественный деятель.

— Я, собственно, не по своей инициативе. В автомобиле мой приятель полпред Раскольников с женой. Мы едем из Таллинна в Нарва-Йыезу. По дороге заехали к вам: они хотят с вами познакомиться. Но вы — эмигрант или беженец, я не знаю. Поэтому разрешите узнать, как вы смотрите на это знакомство? Удобно ли оно для вас?

— Прежде всего, я не эмигрант и не беженец. Я просто дачник. С 1918 года. В 1921 году принял эстонское гражданство. Всегда был вне политики. Рад каждому, кто рад мне. Передайте, прошу вас.

Спутник полпреда направился к автомобилю. Я остался ждать. Скоро все трое приблизились к крыльцу. Очень элегантная и миловидная молодая женщина с улыбкой, давшей мне понять, что творчество моё было ей знакомо и ранее сегодняшнего дня, протянула мне руку. Улыбкой такого же порядка приветствовал меня её муж. Сели.

— Не могли себе отказать в удовольствии заехать к вам.

— В таком случае могли бы зайти ко мне без предупреждения, — рассмеялся я.

— Бедный поэт! Воображаю, как вы разочарованы в современных женщинах. Читала в „Сегодня“ ваше „Годами девочка, а как уже черства…“

— Зато природа не изменяет. Если, конечно, люди от неё подальше, то есть не успели её испортить.

— Что вы теперь пишете? — спросил Раскольников.

— Большей частью пацифистские стихи.

— А помните свои строки: „Когда отечество в огне, и нет воды, лей кровь, как воду?..“

— Это написано в августе 1914 года, но уже в сентябре я опомнился и написал: „Ни капли крови и ничьей…“

— Ваши ближайшие планы?

— В октябре еду в Югославию и в Болгарию читать стихи, созерцать южную природу.

— А в СССР не хотели бы проехаться?

— Я слишком привык к здешним лесам и озёрам…

— Однако же, за границу едете?

— Там всё новое, неизведанное. Да и что я стал бы читать теперь в России? Там, кажется, лирика не в чести, а политикой я не занимаюсь. У меня даже стихи есть: „Долой политику — сатанье наважденье!“

— Лирика всегда и везде нужна. И в СССР.

Я показал посетителям свой синий кабинетик. Они внимательно разбирали надписи на портретах, подаренных мне некоторыми знаменитостями. Минут через 40 собрались ехать.

— Хотелось бы ещё парк и виллу осмотреть. Не прокатитесь ли с нами?

— С удовольствием.

В парке встретили жену со знакомой барышней. Вышли из автомобиля, познакомились. Спустились к Пюхаеги, поднялись на противоположный берег. Машина тихо следовала сзади. Я попросил управляющего дворцом показать все его сорок комнат. Всё было очень запущено, но природа понравилась. Гуляя по парку, всё время говорили о стихах, музыке, живописи.

Уезжая, Раскольников подарил мне едва начатую коробку русских папирос — совсем прежние! — „Нева“.

Кстати, пока полпред и его спутники сидели у меня, одна барышня беженка, как она сама мне впоследствии рассказывала, увидев советскую машину у нашего дома, побежала домой за белой краской и затем намалевала на автомобиле крест и корону…»

Спустя девять лет, то есть — в 1939 году, когда Фёдора Фёдоровича Раскольникова объявили в СССР врагом народа, Игорь Северянин написал этот мемуарный очерк о встрече с ним в Тойле — «Визит полпреда». Тем самым он подчеркнул перед всеми свою независимость от всякого рода политических игр. «Долой политику — сата́нье наважденье!» — эти строки из своего стихотворения «Долой политику!» Игорь Северянин демонстративно цитирует в очерке «Визит полпреда», удерживая таким образом встречу с Раскольниковым не только в своей собственной памяти, но и в сознании всех остальных читателей.

…А тем временем жизнь в Эстонии продолжала открывать перед Фёдором и Музой всё новые и новые жизненные просторы, понемногу заслоняя собой ту тоскливую, а порой и драматичную жизнь, которую они наблюдали в России.

«С Музой отношения складывались счастливо, — снова писал в своей книге „Отступник“ Владимир Савченко. — Ему нравилось доставлять ей большие и маленькие радости. Они много вместе читали, оставаясь одни, по вечерам. Она любила слушать стихи, и он часами читал ей из Бунина и Ходасевича, по-французски из Бодлера, Аполлинера. Читали прозу — Шмелёва, Ремизова, Набокова, Алданова, читали из мемуарной литературы, особенно интересовавшей его…

Оба любили путешествовать. В свободные дни садились в машину и отправлялись в Тарту, Пярну, Гунгенбург. В первый же отпуск он повёз её в Берлин и Париж.

В Берлине их поразила неброская, стыдливая нищета населения, очереди за благотворительным супом, прилично одетые мужчины, протягивающие шляпы за милостыней. Гейнц Нейман, водивший их по Берлину, рассказывал о падающей экономике, растущей безработице. Они встретили небольшую колонну марширующих штурмовиков со свастикой на рукавах коротких курток. Прохожие останавливались, смотрели на шествие с любопытством, иные — с ироническими улыбками.

— Кое-кто из политиков считает, что наци очень скоро могут взять верх в Германии, — сказал Раскольников.

Гейнц рассмеялся:

— Чепуха! Ничтожная кучка кретинов. Что они в сравнении с этой силой? — Они проходили мимо громадного дома немецкой компартии с типографией „Роте фане“, на этот дом указывал Гейнц.

В Париже без устали бегали по музеям, выставкам, объезжали знаменитые предместья. Жили в полпредстве, в прекрасном старинном, но страшно запущенном особняке — там по ночам по коридорам с визгом носились крысы.

Раскольникову хотелось повидаться с Эренбургом, жившим в Париже, с ним он давно был знаком, печатал у себя в „Молодой гвардии“, в „Красной нови“. Нашли его в полуразвалившемся доме на глухой улочке, в узкой, сырой, нетопленой комнате; оказалось, он сидел без гроша. Дали ему денег, он повёл их в знакомый ему кабачок, жаловался на московских критиков, обвинявших его в преклонении перед Западом, он же не мог парировать удары, живя вдали от Москвы. Отчего же он не часто появляется в Москве, спросил Раскольников. Съездил бы, устроил там свои дела и вернулся назад.

— Ездил бы чаще, но всякий раз, как соберусь ехать, меня останавливает мысль, что назад меня не выпустят, — сказал Эренбург с досадой.

На другой день он сам пришёл к Раскольниковым, предложил показать им в Париже такие места, о которых мало кто знает. Водил по каким-то задворкам со зловонными помойками, показывал сбитые из фанеры и кусков жести лачуги, в которых ютились плохо одетые люди, с неестественной горячностью живописал убогую жизнь этих людей. И потом исчез. Раскольников недоумевал: зачем он устроил этот спектакль, что ему эти люди, никогда прежде он как будто не проявлял беспокойства о судьбе парижских отверженных. Может быть, решил, что накануне сказал лишнее, вздумал таким способом очиститься в глазах Раскольникова? Неприятный осадок оставила эта встреча…»

Беря пример со своего пишущего супруга, Муза Васильевна тоже начала записывать свои впечатления от встреч с людьми и городами, что начало потихоньку складываться в симпатичную книгу, которая увидит свет гораздо позже. А пока она просто фиксировала всё, что видела вокруг себя:

«В октябре 1930 года мы с Федей съездили в Берлин и в Париж. Берлин поразил нас не скрываемой нищетой… Из Берлина мы поехали в Париж. Какое очарование этот город! Мы бегали по музеям, выставкам, сидели в кафе на бульварах, ездили в Версаль, Фонтенбло, Мальмезон. Жили в полпредстве на рю де Греналь, в прекрасном особняке XVIII века…»

Присутствуя в 1930 году в Стокгольме на церемонии вручения верительных грамот, Коллонтай обворожила семидесятилетнего шведского короля Густава V, а все газеты отметили броский туалет советского посла — русские кружева на бархатном платье. Муза Канивез впоследствии так вспоминала о первой встрече с послом: «Передо мной стояла невысокая, уже немолодая, начинающая полнеть женщина, но какие живые и умные глаза!..»

Во время официального обеда Александра Коллонтай пожаловалась Музе: «Во всём мире пишут о моих туалетах, жемчугах и бриллиантах и почему-то особенно о моих манто из шиншилл. Посмотрите, одно из них сейчас на мне». И Муза увидела «довольно поношенное котиковое манто, какое можно было принять за шиншиллу только при большом воображении…»

А 15 ноября 1930 года А. М. Горький опубликовал в газетах «Правда» и «Известия» статью, в которой заявляет: «Если враг не сдаётся, его уничтожают», что очень сильно огорчило Раскольникова тем, что это одобряет все, проходившие в то время в Москве, политические процессы.

В один из следующих отпусков Муза с Фёдором ездили в Италию. Готовились к этой поездке всю зиму, брали уроки итальянского, изучали справочники, путеводители по Италии. По пути исколесили Германию, останавливаясь на день-два то в Мюнхене, то в Гейдельберге, Дрездене, Баден-Бадене, прокатились на пароходе по Рейну.

Первым итальянским городом была Венеция. Известный по бесчисленным репродукциям, город всё равно поражал воображение. Ослепили кружева дворцов Большого канала, удивив странным сходством с дворцовой перспективой Невы в Петрограде. Блаженные часы провели они во Дворце дожей, в залах Академии, на площади Святого Марка.

После Венеции — Падуя с фантастическими фресками Джотто, Флоренция с её дворцами, церквами, садами. Им хотелось познакомиться с обычной, будничной жизнью итальянцев. Рано утром садились в маленький потрёпанный автобус местных линий, ехали до какого-нибудь Сан-Джиминьяно, проходили городок насквозь, заходили в дома местных жителей, заговаривали с хозяевами.

В Риме их устроил у себя полпред Курский, благожелательный и гостеприимный, широкая натура, с замашками русского барина. Он возил их на своём автомобиле, показывал Рим. Вечера неизменно проводили на веранде его квартиры, заплетённой виноградом.

Очарованные, опьянённые всем увиденным, пережитым в Италии за этот месяц, возвращались они в Таллин. В поезде, стоя у окна, мимо которого проносились утопающие в зелени римские предместья, он сказал ей с улыбкой:

— Обещаю тебе, Муза. Пока я жив, каждый год будем ездить в Италию.

Ездили в Италию и в очередной отпуск, летом 1932-го года. Позже Фёдор Фёдорович написал небольшое лирическое стихотворение, которое было адресовано жене и называлось «Музе», в котором откровенно прослушивалось эхо прекрасной далёкой Италии:

Я помню Ваш блестящий бал, Я помню этот праздник шумный, Как итальянский карнавал На площади полубезумной. Мы танцевали до утра, Нам было радостно и больно, Но кто-то нам сказал: «Пора!» — И распрощались мы невольно. С тех пор утрачен мой покой, Мне всюду пусто и тоскливо, И возвращаюсь я домой, Вздыхать о Музе сиротливо…

В феврале 1931 года Раскольников отправился из Эстонии в Ленинград на премьеру своей пьесы «Робеспьер». Разрешение на трёхдневную отлучку полпред получил, судя по всему, ещё в середине января, когда не шло речи о сроках возможного правительственного кризиса. 11 февраля Фёдор Фёдорович покинул Таллинн и 12 присутствовал на спектакле в Государственном академическом театре. Его радушно встретили. Приём был достаточно тёплым, чтобы драматург рискнул задержаться «на пару дней дольше разрешённого срока по болезни» (в действительности — на пять дней). Задержка, возможно, и не вызвала бы в Наркоминделе серьёзного недовольства, если бы не одно обстоятельство: полпред отсутствовал в Таллинне именно в те дни, когда происходило формирование нового состава правительства во главе с Константином Пятсом. В НКИД явно считали, что особые отношения, которые сложились у советской стороны с этим эстонским политиком, позволяли рассчитывать на то, что мнение Москвы, высказанное в корректной форме, может повлиять на процесс формирования правительства.

Вернувшись только 20 февраля в Таллинн и уже зная, что в правительство и, прежде всего, в министерство иностранных дел пришли люди, контакты с которыми наладить будет не только не просто, но, пожалуй, и невозможно, полпред в своём первом докладе попытался, тем не менее, успокоить руководство. «Думаю, — писал он, — с новым правительством будет работать легче».

С 1930-го по 1933-й год Раскольников работал полпредом в Эстонии, но, как пишет в своих воспоминаниях Муза, не менее двух-трёх раз в каждом году они выбирались ненадолго в Москву. Были они в Москве и зимой 1931–1932 года, оглядываясь на который, она пишет о запомнившемся ей тогда одном тревожащем уличном эпизоде:

«Однажды, выйдя из трамвая у Никитских Ворот, я вдруг увидела появившегося как из-под земли высокого молодого крестьянина с женщиной, державшей на руке младенца. Двое детей постарше цеплялись за юбку матери. Было в этих людях поразившее меня выражение последнего отчаяния. Крестьянин снял шапку и задыхающимся, умоляющим голосом произнёс: „Христа ради, дайте что можете, только скорее, а то нас заберут“. Ошеломлённая, я спросила: „Откуда вы, чего вы боитесь, кто вас заберёт?“ — и высыпала на ладонь крестьянина содержимое своего кошелька. Исчезая, он бросил: „Вы тут ничего не знаете. Деревня помирает с голоду. Нас гонят из домов, убивают…“

Я до сих пор вижу этого крестьянина и его семью…»

Эти ежегодные приезды в столицу советской России, как писала Муза Васильевна, «были всё более угнетающими. Усталость, страх и разочарование чувствовались очень сильно. „Обожествление“ Сталина шло быстрым темпом. Он был объявлен „великим корифеем науки“, „великим философом, классиком марксистской философии, равным Марксу, Энгельсу, Ленину“, „великим историком“, „великим лингвистом“, „лучшим другом детей“, „солнцем и луной“, „вождём, самым любимым из вождей всех эпох и народов“ и т. д. и т. п. На плакатах появляются уже четыре профиля: Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Под знаменем „социалистического реализма“ и борьбы с „формализмом“ критика грубо одёргивала „виновных“: писателей, театральных деятелей, художников, композиторов…»

А в 1933-м году, перед самым отпуском, который они тоже наметили провести в Италии, Раскольников неожиданно получил новое назначение — в Данию. И на пароходе они уплывали в Стокгольм.

Грустным и трогательным было прощание Раскольниковых с Эстонией. Здесь они оставляли уже много приобретённых друзей. В начале сентября, после бесчисленных прощальных приёмов, они взошли на борт парохода, отплывавшего в Данию. Провожали их с помпой — официальные лица, журналисты, знакомые, друзья. Музу завалили цветами, вся ванна в их каюте оказалась заполнена букетами…

Советское полпредство в Дании находилось в Копенгагене. Предшественник Раскольникова, Кобецкий, не поддерживал никаких отношений с датской общественностью. Соответственно, помещения полпредства представляли собой помесь большой коммунальной квартиры, где жили сотрудники, с заурядной канцелярией для штемпелевания входящих и исходящих бумаг. Приёмных комнат не было, посетителей принимали в коридорчике с журнальным столиком и парой стульев.

Раскольников вручил верительные грамоты датскому королю, Муза представилась королеве. Не теряя времени, стали делать визиты к общественным деятелям. Одновременно начали ремонт и переустройство дома.

Не кончив ремонта, уехали в отпуск — сначала в Париж, потом в Италию и Берлин.

Когда вернулись из отпуска, дом был отремонтирован, оборудованы два салона, большая столовая. Из Берлина были доставлены купленные ими там несколько хороших картин, ковры, кое-что из мебели. Полпредство приобрело приличный вид, можно было устраивать приёмы.

Как и недавно в Эстонии, Раскольников приглашал на приёмы датских писателей и поэтов. Переводчик ему не требовался, к осени он уже прилично говорил на датском. Одним из первых датских писателей, побывавших на приёме в полпредстве, был нобелевский лауреат Мартин Андерсен Нексе, известный советским читателям романами из жизни бедных людей.

Летом того же года у Раскольниковых гостил несколько дней Борис Пильняк с женой. Они ездили с ними на машине по всей Дании, побывали в знаменитом Эльсиноре, замке Гамлета, принца Датского.

«По вечерам усаживались на диване в салоне, ставили на стол коньяк для Пильняка, он читал свои рассказы, отвергнутые московскими журналами и издательствами, — ему не прощали „Повести о непогашенной луне“[6]. Высокий, рыжий, громкий, он то и дело вскакивал с дивана, делал круг по комнате, выпивал коньяк, потом продолжал чтение. Когда женщины уходили спать, мужчины ещё долго разговаривали. Раз засиделись до утра. Пильняк спросил, имея в виду свои неопубликованные рассказы:

— А вы, Фёдор Фёдорович, напечатали бы их? Если бы оставались в журнале?

— Сейчас — да, напечатал бы.

— Хорошо вам это говорить сейчас, когда вы сидите тут, а не там. Сидели бы там, держали бы хвост по ветру.

— И всё-таки, думаю, напечатал бы.

— Все рассказы?

— Ну, все не все. Но что-нибудь напечатал.

— Что-нибудь! Да мне не подачки нужны, мне нужно знать: могу я печататься в советских журналах или нет?

Пробежался по комнате, спросил:

— А вы сами что-нибудь пишете?

— Пишу, когда есть время, — ответил Раскольников. — Пишу пьесы. Рассказы тоже. Но не тороплюсь печатать. Пусть отлежатся.

— Да, вы можете себе это позволить. Завидую вам. — Снова сделав круг по комнате. — Сейчас в Москве готовится съезд писателей. Будет создан единый Союз писателей: ССП. Союз советских писателей. Злые языки поправляют: Союз сталинских писателей. — Усмехнулся. — Вы довольны? Ведь это ваша идея, Фёдор Фёдорович. Помнится, вы ратовали за единый Союз.

— Ничего хорошего от этого ожидать не приходится, — сказал Раскольников.

— Вот как? — удивился Пильняк. — Не ожидал это услышать от вас.

— Союз писателей будет строиться по аналогии с партией. Никакой фракционности. Писатели будут обязаны исповедовать одно направление. Какое? Теория соцреализма для этого самая подходящая. Я ратовал не за такой Союз. Впрочем, ваш упрёк принимаю.

— Значит ли это, что не надо вступать в такой Союз?

— Не знаю. Это каждый должен решить для себя сам.

— Но вы — вступите?

— Как и вы, Борис Андреевич, скорее всего — да. Куда мы денемся?

— Невесёлый у нас получился разговор, — уныло заключил Пильняк. — Но я вам признателен за откровенность. С этим, знаете ли, у нас становится всё труднее.

Желая как-то приободрить Пильняка, Раскольников устроил в его честь приём. Пригласил редакторов литературных журналов, издателей. Этим людям имя Пильняка было хорошо знакомо, его проза печаталась за границей…»

(Но в России творчество Пильняка воспринималось очень неоднозначно. В 5-м номере журнала «Новый мир» за 1926 год была опубликована его «Повесть непогашенной луны», в которой рассказывается о смерти видного военачальника Михаила Фрунзе на операционном столе, в чём обвинялся непосредственно Иосиф Сталин. Повесть была воспринята за клевету, весь тираж номера этого журнала в течение двух дней был изъят из продажи и уничтожен.

В 1929 году российские критики обрушились на повесть Пильняка «Красное дерево», написанную в Берлине. За это произведение он был отстранён от руководства Всероссийским союзом писателей. В 1930 году выходит его роман «Волга впадает в Каспийское море», в котором Пильняк изучает «новую русскую культуру», её появление и особенности. Но власти снова начинают травлю писателя, не воспринимая его точку зрения. В начале 1934 года на Первом съезде советских писателей его прощают и избирают членом Правления, предоставляя тем самым очередную возможность «исправиться». Он ездил за границу, писал письма Сталину и даже сжигал свои рукописи. И тем не менее, власти не могли простить Пильняку его чрезмерную дерзость, и поэтому 28 октября 1937 года его арестовали, а через полгода, 21 апреля 1938 года, его осудили и расстреляли.

И только в 1956 году его реабилитировали посмертно…)

К 1934 году все литературные группировки и течения были ликвидированы и создан единый Союз советских писателей. На Первом съезде Союза летом 1934 года Горький провозглашает «социалистический реализм» — новый художественный метод, ставший обязательным во всех областях культуры. На этом же съезде Сталин подарил писателям громкий титул «инженеры человеческих душ».

…Только проводили Пильняка, как из Москвы от наркома иностранных дел Литвинова Раскольников получил предложение переехать в Софию. С Болгарией, не имевшей дипломатических отношений с Россией ещё с 1914-го года, решено было восстановить их, и для Болгарии, писал Литвинов, оказалось невозможным найти лучшую кандидатуру, чем его, Раскольникова.

Не раздумывая, Фёдор согласился. Работа в бурлящей политическими страстями Болгарии представлялась более интересной, чем в благополучной Дании, с которой у Советского Союза отношения ограничивались торговлей. После отпуска, который Раскольниковы провели, как и прежде, в Италии, они простились с Данией и в начале ноября отправились в Софию.

В нарушение дипломатического иммунитета полицейские агенты с особой тщательностью обыскали багаж Раскольниковых — искали запрещённую к распространению в Болгарии революционную литературу.

Таковой не оказалось. Раскольников не посчитал возможным привезти в Болгарию даже свои книги, а он был членом союза писателей, автором нескольких сборников рассказов, пьес. Не обнаружив революционной литературы, полицейские агенты составили… подробный список туалетов мадам Раскольниковой, многочисленного багажа: антикварной мебели, дорогих картин, ваз, богемского хрусталя, венецианских люстр.

Самое серьёзное внимание полиция уделяла прослушиванию телефонных разговоров советского полпреда, перлюстрации его корреспонденции, а также слежке и составлению досье на всех граждан, вступавших в контакт с советскими дипломатами. Раскольников продолжал удивлять руководство полиции! Он практически не встречался и не поддерживал связей с представителями болгарской коммунистической партии, не привлекал связанными с ней людей к работе по ремонту и обслуживанию полпредства.

С первых дней пребывания в столице Болгарии Раскольников развил поразительную активность в дипломатическом корпусе. «Ненормальный масштаб визитов», — отметил в своём отчёте полицейский информатор.

Очень скоро Раскольников познакомился со всеми членами болгарского правительства, с широким кругом болгарской творческой интеллигенции. Он — частый гость ректора Софийского университета, посещает университетскую библиотеку, интересуется наличием советских книг, обещает содействие в пополнении фонда советскими изданиями.

В Софии первое время они с Музой жили в гостинице «Болгария», дожидаясь окончания ремонта пустовавшего двадцать лет здания русского посольства. Всё это время активно изучали болгарский язык, историю страны, листали подшивки болгарских газет за последние годы.

Раскольников довольно быстро овладел болгарским языком и сейчас же загорелся идеей перевести на русский особенно полюбившееся из болгарской литературы с намерением опубликовать переводы в Москве. Особенно нравились ему стихи Христо Ботева, многие из которых он впоследствии перевёл.

Раскольников не жалел времени для знакомства с Софией — город понравился ему своим живописным расположением, уютными улицами, обилием цветов и зелени.

С приобретением «Кадиллака» Раскольников стал совершать довольно частые поездки по стране — только за первые четыре месяца своего пребывания в Болгарии он посетил 20 городов и множество сёл. То-то задал он работы филёрам!

Особый интерес у него вызывали болгарские монастыри и церкви, хранившие шедевры болгарской средневековой иконописи, и памятники, воздвигнутые в честь русских воинов-освободителей, участников русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

И вот новая неожиданность! В монастырской книге Люлинского монастыря «Св. Крал» оставил такую запись: «Приехал из России, где уничтожены давно все монастыри и церкви. С особенной радостью посетил и посещаю святые обители, где, как когда-то и на моей Родине, теплится истинная христианская вера на радость и утешение народу. Молю Бога о вечном существовании Вашей обители».

Игумен монастыря, предоставивший Дирекции полиции монастырскую книгу, сообщил, что Раскольников неоднократно бывал в этом монастыре и каждый раз, входя в церковь, зажигал свечи и крестился. Лукавил ли Раскольников? Ведь в своей автобиографии, написанной в 1913 году, он писал: «формально я крещён по обряду православного вероисповедания, но фактически уже около 10 лет являюсь решительным и безусловным атеистом. Разумеется, никогда не говею и никогда не бываю в церкви». Однако слова, записанные в монастырской книге, сердечные и искренние. Видимо, ростки православной веры, заложенные в семье отцом протодиаконом, неожиданным образом проявились у Раскольникова в Болгарии к вящему удивлению агентов-информаторов, которые априори считали представителя большевистской России безбожником и поборником разрушения памятников старины. Такого же мнения придерживались и русские эмигранты.

Раскольников не поднимал вопроса о разрушении памятников во славу русского оружия. Однако, когда решался вопрос о судьбе церкви на улице Царя-освободителя, которую советское руководство первоначально намеревалось сохранить в распоряжении советского полпредства, Раскольников поддержал идею о её передаче Святому Синоду Болгарии при условии, что служить в ней должны не русские, а болгарские священники.

Таким образом классовая ненависть Раскольникова к белоэмигрантам возобладала над христианским милосердием к братьям по вере и по крови.

Свои ознакомительные прогулки и поездки Раскольников резко сократил, начав в конце 1934 года получать известия о готовящемся на него покушении со стороны экстремистских белогвардейских организаций. «Страх перед белогвардейским покушением очень мешает его работе в болгарском обществе», — отмечается в полицейских отчётах, в целом оценивающих поведение русских эмигрантов в отношении сотрудников советского полпредства как спокойное. По данным дирекции полиции, до апреля 1935 года 54 человека из числа русских эмигрантов обращались в советское полпредство с различными просьбами (14 из них ходатайствовали о возвращении в СССР).

Все контакты Раскольникова с русскими эмигрантами, проживающими в Болгарии, болгарская полиция оценивала, как попытки разложения и дискредитации русской эмиграции в глазах болгарских властей и общественности.

Из-за малочисленности состава советского полпредства (персонал его, согласно договоренности с болгарским руководством, в среднем составлял около 10 человек) Раскольникову приходилось заниматься административно-хозяйственными вопросами: организацией ремонта здания полпредства, оборудованием его интерьера. Работа эта велась с размахом: ремонт посольства был поручен одному из самых высокооплачиваемых архитекторов, мебель была куплена и в антикварных магазинах Москвы, и в Берлине, и у самых дорогих софийских торговцев.

В конце зимы белый двухэтажный дом русского посольства, выстроенный по соседству с царским дворцом, напротив собора Александра Невского, был отремонтирован. Он сиял чистотой снаружи и изнутри, был обставлен по вкусу Раскольникова и Музы.

15 апреля 1935 года состоялся первый официальный приём в отремонтированном здании советского полпредства: в центре Софии близ царского дворца заалел советский флаг. Для болгарского правительства и дипломатического корпуса дали большой обед. Газетчики не преминули отметить, с каким вкусом Раскольниковы подобрали самый изысканный бархат и шёлк для мебели и портьер, шикарные люстры, старинные картины и вазы. Неслыханная роскошь советского полпредства, многочисленные и дорогие туалеты мадам Раскольниковой кого-то восхищали, а кого-то покоробили — на слуху были сообщения о голоде в советской России и кампании по сбору средств в помощь голодающим за границей, в том числе и в Болгарии.

Как бы то ни было, в качестве постоянных посетителей советского полпредства полиция зарегистрировала более 100 представителей болгарской творческой интеллигенции — они неизменно составляли большинство на всех советских приёмах. В полицейском досье на советского полпреда подчеркивается, что Раскольников пользуется расположением творческой интеллигенции и журналистов как человек «по-настоящему интеллигентный и культурный».

Практически сразу же с восстановлением здания советского посольства и обустройством интерьера начались визиты, телефонные переговоры, встречи с журналистами. Русских дипломатов не видели здесь с начала мировой воины, когда Болгария выступила на стороне Германии, и журналистов интересовали перспективы советско-болгарских отношений. Нынешние правители страны во главе с царём Борисом видели выход из кризиса в присоединении, экономическом и политическом, к Германии, в которой ещё год назад с триумфом пришла к власти нацистская партия Гитлера.

Но в Болгарии не были забыты и давние близкие отношения с Россией. С первых дней появления Раскольникова в Софии его наперебой приглашали к себе сторонники сближения с «вечной братской» Россией. Старые русофилы, народные демократы, встречаясь с ним, много и горячо говорили о перспективах славянства, об угрозе германизации их родины.

Муза в своём дневнике о пребывании их с Фёдором в Болгарии писала:

«Мы часто устраивали большие и малые приёмы для болгарской интеллигенции. Мой муж не только читал в подлиннике болгарских писателей и поэтов, но даже перевёл на русский язык многие стихотворения Христа Ботева, Пейо Яворова, Николая Лилиева, Елизаветы Багряны и, особенно, Димчо Дебелянова. На этих приёмах речь шла только о книгах, поэзии, живописи, скульптуре. Болгарская интеллигенция очень интересовалась послереволюционной русской литературой и сожалела, что доступ в нашу страну так труден».

Но приёмы продолжались. На литературные вечера приходили известные поэты, читали свои стихи. Их стихи в русском переводе читал Фёдор Раскольников, который сам их и переводил. Болгарский язык он освоил довольно быстро и переводы давались ему легко, он перевёл много стихотворений, среди которых были такие, как: «В глухом поле», «Париж, Париж, убийца и отец», «Я чувствую сердце мёртвого дня» поэта Николая Лилиева; «Сейсмограф сердца» Елисаветы Багряны; «Карта» Отона Жупанчича; «За стеною», «Песня сироты», «Несу легко я жизни бремя», «Чёрная песнь», «В темнице», «Словно безумный или странный», «Письмо», «Пловдив», «Забота», «Утро», «Прошёл я жизни луг нескошенный», «Назад, сквозь тёмных снов туманы», «Когда вернёшься в отчий дом», «Помнишь ли…» — известного болгарского поэта Димчо Дебелянова, а также ещё целый ряд других стихов. Фёдор Фёдорович обнаружил в себе хорошие поэтические задатки, и его переводы на русском языке звучали просто замечательно, как, например, стихотворение Дебелянова:

Словно безумный или странный, Как бы злопамятный, злу рад, Раскинул крылья вечер ранний — Там, где мой скорбный виноград. Ложатся молча тени строго, И странно чувствую я сам: Подводят чёрные итоги Моё раскаянье и срам… Где моя радостная зелень? Где зноем виноград налит? Ах, весь мой труд был так бесцелен, Мечта бесплотна, как гранит. И где теперь я сердце спрячу, Последний пламень приютя?.. Далёко где-то эхо плачет, Таясь во мраке, как дитя.

В декабре 1934 года из Москвы в Софию долетела громоподобная весть: был убит Сергей Миронович Киров. И вслед за этим не менее оглушительная новость: арестованы Зиновьев и Каменев.

Сталин и Киров

Итальянские и французские газеты широко освещали эту тему, сообщая о начавшемся в Москве процессе Зиновьева, Каменева и ещё четырнадцати видных большевиков, которые обвинялись в убийстве Кирова, подготовке убийства Сталина и других преступлениях. Все подсудимые признавали свою вину. Пошли слухи о массовых репрессиях в Советском Союзе, особенно в Ленинграде, где ГПУ хватало людей практически без разбору.

«Раскольников передал газету Музе. Купил ещё несколько газет, на других языках, но и в них сообщались те же сведения. Подождав, пока Муза кончила чтение, сказал ей:

— Муза, ни единому слову обвинения я не верю. Всё это наглая ложь, нужная Сталину для его личных целей. Я никогда не поверю, что подсудимые совершили то, в чём их обвиняют и в чём они сознаются. Но почему они сознаются?

Теперь каждый день начинали с чтения газет. Бредом казалось всё, что говорилось на процессе. Решили съездить в Рим, чтобы там в полпредстве узнать что-нибудь более точно. Полпредом в Риме был Борис Ефимович Штейн. Но он избегал говорить о московском процессе, отделывался пересказом статей „Правды“ и „Известий“.

Это было невыносимо. Решили уехать. Но куда? Вернуться в Софию? Но возвращение из отпуска раньше времени могло быть истолковано в Москве в дурную сторону. Решили продолжить путешествие.

Безрадостным было это путешествие. Газеты приносили всё новые ужасные вести. Сообщили о казни Зиновьева и Каменева. Писали о многочисленных арестах в Москве. О том, что там готовятся какие-то новые процессы.

Раскольниковы побывали в Неаполе, проехали всю Сицилию, несколько дней провели в Афинах, в Стамбуле, наконец, в середине сентября, Восточный экспресс доставил их в Софию…»

Зарубежные газеты из номера в номер печатали длиннейшие статьи с анализом причин гибели Кирова. Мало кто верил официальной советской версии о том, что это дело рук оппозиции, будто бы перешедшей к террору против деятелей ВКП(б) и советского государства. Одни газеты намекали, а другие прямо связывали убийство Кирова с именем Сталина, которому мешал быстро набиравший авторитет в партии молодой, энергичный руководитель ленинградской партийной организации.

С тоскливым чувством вчитывался в эти зловещие пересуды Раскольников. Да, для Сталина Киров был серьёзным соперником в борьбе за власть. Вполне могло быть, что он убрал Кирова, как в своё время устранил со своей дороги Фрунзе.

Раскольников хорошо знал Кирова. Близко сошёлся с ним в 1920-м году во время военных действий на Каспии, в Азербайджане. С ним и с Серго Орджоникидзе он обсуждал тогда план нападения на Энзели. А кроме того, они втроём обсуждали и ещё один план, которому не суждено было осуществиться, — план выхода десантных отрядов раскольниковской флотилии после Энзели к Индийскому океану. Киров тогда загорелся, ухватился за эту мысль: «Выйдя к Индийскому океану, мы распространим наше влияние на всё Южное полушарие!»

И вот — Кирова нет…

Но жизнь, тем не менее, продолжалась, и надо было думать о делах насущных…

Начиная работать в Болгарии, он видел свою задачу в том, чтобы, содействуя восстановлению былых близких отношений между Болгарией и Россией, прерванных мировой войной, в то же время всеми возможными мерами мешать соединению Болгарии в политический и военный блок с фашистской Германией. В своих отчётах, представляемых в НКИД, он постоянно подчеркивал эту направленность дипломатических усилий в Болгарии, отчёты принимались без оговорок, во всяком случае, никаких претензий ему не заявляли. Хотя и проводить эту линию было очень и очень непросто…

Всё это время Раскольникова осаждали просьбами дать свои произведения для издания на болгарском языке, разрешить постановку его пьесы «Робеспьер», болгарские литераторы присылали ему свои труды на рецензию. Газета «Нови дни» печатала воспоминания Раскольникова о борьбе против белогвардейцев на Волге. В прессе часто публиковались доброжелательные статьи о советском полпреде, интервью с ним и его супругой.

Накануне нового 1935 года газеты «Утро» и «Камбана» подготовили развернутое интервью с Раскольниковым, которое было опубликовано в их новогодних выпусках вместе с фотографиями советского полпреда. «В предстоящем 1935 году, — отмечал Раскольников в обращении к болгарским читателям, — мы должны укрепить культурные, хозяйственные и политические отношения между Болгарией и Советским Союзом. Я надеюсь, что искренние чувства симпатии к болгарскому народу, с которыми я приехал в вашу страну, найдут ответный отклик».

И этот отклик Раскольников вскоре увидел, причём на страницах правительственной газеты «Ла Бюлгари», которая признавала: «Редко иностранный дипломат принимается у нас с таким интересом и такой живой симпатией, как полпред Советского Союза. И эти симпатии в равной степени относятся как к личности Раскольникова, так и к представителю братского народа, который занимает в наших душах и сердцах, в нашей общественной и культурной жизни огромное место».

Этот отклик не мог беспокоить надзирательные органы Софии да и всей Болгарии в целом. «Болгарская пресса в руках Раскольникова», — с тревогой отмечается в рапорте полиции, предлагавшей незамедлительно принять меры с целью разрушения тех представлений об СССР, которые создает Раскольников.

«В Болгарии Раскольников нашёл то, что нигде не встречал — люди сами идут ему навстречу». Журналисты как будто соревновались между собой в том, кто больше успел узнать Раскольниковых, жители Софии искренне приветствовали советского полпреда, где бы он ни появлялся.

В нарушение дипломатического иммунитета с особой тщательностью полицейские агенты обыскали багаж Раскольниковых — искали запрещённую к распространению в Болгарии революционную литературу.

Таковой не оказалось.

Болгарская полиция установила, что за Раскольниковым ведёт постоянное наблюдение один из сотрудников советского полпредства. Не осталось незамеченным также то обстоятельство, что мать Раскольникова с ноября 1934 года так и не получила разрешение в Советском Союзе приехать к сыну, а её письма были вымараны советской цензурой. Постоянное наблюдение за Раскольниковым привело дирекцию полиции к убеждению, что «товарищ Раскольников не имеет 100 % пролетарского доверия у своего руководства».

А вот какая характеристика на Раскольникова была подшита в его досье: «Неглупый человек. Достаточно отшлифован для своей дипломатической карьеры и умеет держаться в любом обществе. Он прекрасно знает, что нарушение общепринятых правил этикета, которое он себе позволит, ему простят как дипломату новой формации, а известными кругами это будет даже приветствоваться. Энергичен. Для чисто партийной работы в Советской России он не был бы годен, так как он ближе к буржуазии, чем к пролетариату. Он предан пролетариату только до тех пор, пока пролетариат связывает его с прошлым и позволяет вести ему буржуазный образ жизни».

Руководители болгарской полиции правильно поняли, что советский полпред больше не революционер. Трудно сказать, когда началась эволюция взглядов Раскольникова, однако очевидно, что именно пребывание в Болгарии позволило ему убедиться в том, что принцип революционной целесообразности, положенный в основу советской внешней политики взамен отброшенных вечных внешнеполитических интересов, ошибочен. В формировании общественного настроения в Болгарии определяющей оказалась не классовая ненависть, а традиционное русофильство, дух славянской солидарности и братства.

…А тем временем ужасы коллективизации, бесконечные московские процессы, аресты и расстрелы большого количества друзей, военных, писателей и дипломатов всё сильнее коробили Раскольникова в течение всего его пребывания на дипломатическом посту в Болгарии. Мрачные вести, приходившие из родной страны или доносимые иностранной прессой, теребили душу революционера, давили на его сознание, гасили теплившийся в нём энтузиазм. По воспоминаниям жены Раскольникова, поездки в Рим или Париж наполняли их сердца радостью, в то время как в Москве сердца сжимались от тревоги и печали за соотечественников, да и от опасности за самих себя. Путешествуя по Европе, Раскольниковы завели немало знакомств, в том числе и среди либералов. Конечно, они продолжали враждебно относиться к капиталистическому миру, но опьянение от его богатств не отвращало их от Идеи. Тем не менее, росло число вопросов и страшных мыслей, особенно в 1937–1938 годы, когда супруги жили в посольстве под постоянным наблюдением агентов НКВД. Стараясь сохранить свою цельность и преданность Идее, Раскольников безоглядно отдавался творческому труду. Помимо привычных для него публицистических очерков и статей, Фёдор стал всё чаще и чаще обращаться к поэзии, о чём свидетельствует написанное им стихотворение «Зима в Софии»:

Летят снежинки, мёрзнут уши, Нависла пасмурная мгла. Какие царственные груши Вчера кухарка принесла! Летят, спешат во все концы Автомобили и коляски, Звенят игриво бубенцы, Несутся под гору салазки. По снежным улицам визжат, Скрежещут длинные полозья, И на морозе дребезжат Полураздетых нищих просьбы. И Ви́тоша, и Муссала, И Красный флаг над белым домом. Какие древние слова Поют болгары дружным хором! Летят снежинки, мёрзнут скобы, Нависла сумрачная мгла. И белоснежные сугробы Метель до крыши намела.

Софию Фёдор Фёдорович искренне полюбил, как и саму Болгарию, и куда бы они с Музой ни уезжали в свои отпуска, но всегда с радостью возвращались на эту добрую и дружественную землю, где у них появилось столько настоящих друзей. А по выходным они иногда отдыхали в посёлке Чамкории — ездили на машине в это дачное место, когда им хотелось побыть одним, отдохнуть от людей и хотя бы на день-два выпасть из поля зрения наблюдающих за ними стукачей, когда в душе накапливались тоска и боль, о которых надо было поговорить друг с другом свободно.

Они снимали мезонин у знакомого болгарина. Дом был большой, тёплый, с громадным садом, за которым следил садовник, глухой старик, живший неподалёку. Каждое утро старик приходил со своим инструментом, привозил на тачке лопаты, грабли, брезентовую сумку с набором садовых ножей, ножниц. Работал час-полтора, не больше, но яблони и плодовый кустарник всегда носили на себе свежие следы ухода — сухие ветви обрезаны, обрезки собраны и сожжены, стволы деревьев побелены, и при этом всегда расчищены, разметены дорожки в саду. По этим дорожкам и любили гулять супруги Раскольниковы.

А ещё они иногда среди недели ездили к царскому дворцу во Вране, чтобы подышать там чистым полевым воздухом…

Вот как писал о работе Фёдора Раскольникова в Софии болгарский академик Веселии Хаджиниколов:

«Он поддерживал тесные контакты в политических и культурных кругах, содействуя нормализации болгаро-советских отношений, расширению влияния идей Великого Октября. Мудрости и такту Фёдора Раскольникова мы обязаны тем, что эксцессы культа личности Сталина, репрессии тридцатых годов в Советском Союзе не смогли омрачить в целом положительного воздействия достижений СССР».

Всего Фёдор Фёдорович проработал в должности полномочного представителя Советского Союза в Болгарии с 31 августа 1934 года по 5 апреля 1938 года. (Вручение верительных грамот состоялось 23 ноября 1934 года.) За это время он неоднократно получал вызовы в Москву — якобы для переговоров о назначении на более ответственную работу. Зная о судьбе, постигшей большинство советских дипломатов, Раскольников всячески оттягивал свой отъезд из Болгарии. Он, разумеется, не знал, что в НКВД уже были сфабрикованы показания о его принадлежности к «антисоветской троцкистской организации». Однако по многим признакам он чувствовал, что недоверие к нему растёт и даже в самом посольстве за ним уже ведётся постоянное агентурное наблюдение.

К середине 1930-х годов Болгарию густо наводнили немецкие коммерсанты, которые вкладывали свои капиталы в промышленность, строительство железных дорог, морских портов. Доля Германии во внешнеторговом обороте Болгарии росла всё быстрее и быстрее, и уже составляла более его половины. В разных городах Болгарии немцы устраивали художественные и промышленные выставки, проводили конференции учёных, раздавали стипендии в университеты.

Состязаться в этом с немцами было очень непросто. Наркоминдел и наркоматы, ведавшие торговлей с заграницей, не проявляли особенного интереса к болгарским делам даже тогда, когда намечались очевидно выгодные сделки. Осенью 1935-го года Раскольников попытался связать обе стороны сделкой, которая могла стать, как он полагал, поворотной в отношениях двух государств. Болгария хотела закупить крупную партию оружия. Могла купить его в Германии, могла купить и в Советском Союзе. Сделка с советской стороной представлялась ей более выгодной. Выгодной она была и для советской стороны: сбывали лишнее оружие и делали важный шаг для закрепления на Балканах.

И ничего не выходило. Почему? Никто не мог ответить на этот вопрос внятно. Литвинов, с которым Раскольников встретился в конце ноября того же 1935-го года в Москве, от разговора на эту тему уходил, хотя лично против сделки ничего не имел и не мог иметь, он поддерживал любую инициативу, имевшую антифашистскую направленность, отсылал Раскольникова к своему заместителю Крестинскому и к заведующим Западными отделами. Но Крестинский, бывший скорее администратором, чем политиком, ничего по существу дела сказать не мог, часто менявшиеся заведующие отделами тоже ничего не знали и отсылали Раскольникова назад к Литвинову. А может быть, просто боялись впутывать себя в любые заграничные дела, так как уже видели, что в стране подобные события могут вместо похвал и почётных наград обернуться очень тяжёлыми последствиями. Неспроста же Раскольников писал об одном похожем событии:

«Молотов рассказал мне, что видного командира Красной Армии Б. М. Шапошникова подозревали в шпионаже в пользу Германии. Была создана специальная комиссия с участием самого Молотова, которая расследовала обвинение и отвергла его за недоказательностью улик. Это было для меня совершенно неожиданной новостью. Я знал Бориса Михайловича Шапошникова во времена гражданской войны как талантливого оперативного работника, бывшего офицера Генерального штаба: он состоял начальником оперативного управления в штабе Военно-революционного совета республики и был правой рукой главнокомандующего Сергея Сергеевича Каменева. Обвинение Шапошникова в самом тяжком нарушении военного долга, в шпионаже, показалось мне до нелепости неправдоподобным. Это была первая вспышка молнии надвигающейся угрозы».

Во всех последующих событиях аналогичного рода уже никакие специальные комиссии не создавались, а если и создавались, то выдвинутых против кого бы то ни было обвинений они не отвергали. Чаще всего они работали только по принципу существующих «троек» — исключительно для того, чтобы утверждать расстрельные приговоры.

Возвратившись из Москвы, пишет Муза Васильевна, «мы с радостью вошли в белый посольский дом в Софи, с какой-то невероятной надеждой, что здесь ничего не изменилось…

С каждым днём, понемногу, но неотвратимо, безнадёжно мы отрывались от прежней жизни и летели в какую-то ужасную пропасть, каждый день Федя с кипой газет входил в мой маленький салон. Он молча указывал пальцем на заголовки газет, где имена героев революции печатались с эпитетом: „бешеные псы“, „похотливые гады“, „троцкистские шпионы и предатели“ и прочее. Так же молча мы обменивались взглядами. Мы поняли, что надо быть осторожными, что мы теперь находимся под особым наблюдением „недремлющего ока“ Яковлева, скромного секретаря консульства, негласного представителя НКВД. Я уже застала одну из уборщиц, жену курьера охраны, прильнувшей ухом к двери маленького салона. С тех пор мы никогда больше не вели откровенных разговоров о том, что происходит в СССР, в стенах полпредства. Мы знали, что у них есть уши…

Однажды Фёдор показал мне приказ всем библиотекам, присланный из Москвы. В нём после имени автора и названия книги стояло: „изъять все книги, брошюры и портреты“. На букву „Р“ после Радека стояло — „Раскольников: `Кронштадт и Питер в 1917 году`. — Изъять…“»

Раскольникову по дипломатической почте то и дело начали поступать из Народного комиссариата иностранных дел предложения сменить место работы в Софии на Чехословакию, Грецию или же Турцию. Раскольников всячески отказывался от этого, заявляя, что он вполне «удовлетворён своим пребыванием в Болгарии» и не хотел бы обрывать проекты, незавершённые в этой стране.

На мартовском Пленуме ЦК 1937 года в своей речи Сталин прямо заявил, что «враги» проникли во все поры государственного и партийного аппарата. Верить никому нельзя, шпионом может быть всякий, даже партийный билет не может быть гарантией. После этой речи безумие террора ещё возрастает — все граждане СССР, писатели, журналисты, деятели театра и кино, учёные — все должны включиться в эти сусшедшие поиски «врагов».

В июне того же 1937 года тяжёлым ударом и грозным сигналом для него явилось сообщение о процессе и расстреле Тухачевского, Якира, а также других его друзей и соратников. Эта новость показалась совершенно невероятной: в центральном аппарате Наркомата обороны органы НКВД раскрыли военно-фашистский заговор во главе с маршалом Тухачевским, до недавних пор — первым заместителем наркома обороны! Вместе с ним были арестованы и преданы суду — этот суд был закрытым — несколько высших военачальников, и в их числе командармы первого ранга Якир, Уборевич, Корк, комкоры Путна и Примаков. Их обвиняли в связях с военной разведкой «одного из иностранных государств», которое вело «недружелюбную политику в отношении СССР». Военным кругам этого государства они будто бы доставляли шпионские сведения, занимались вредительством в Красной Армии, готовили контрреволюционный переворот в СССР. Суд, состоявшийся 11 июня, вынес всем подсудимым смертный приговор, и на следующий день их расстреляли.

Всех этих людей Фёдор Фёдорович знал лично, они были его соратниками по гражданской войне, а некоторые и его друзьями, он с ними неоднократно встречался, бывая в Москве, и ни разу ни на секунду он не усомнился в том, что с ними могла произойти та же беда, что и с Пятаковым, Каменевым, Зиновьевым и другими осуждёнными по московским процессам. Суд был откровенно фиктивный, подсудимые были заведомо осуждены, независимо от характера улик, добытых следователями НКВД.

Высшее руководство Красной Армии было уничтожено. Раскольников тяжело переживал эти убийства. Он знал их всех лично. Они были его соратниками и друзьями.

«Это конец, — сказал Раскольников, когда они с Музой, приехав по обыкновению к царскому дворцу во Вране, чтобы без помех обсудить происшедшее, вышли из машины, пошли по тенистой пустынной дороге. — Больше надеяться не на что. Я думал, военные остановят безумие, заставят одуматься руководство. Интересы укрепления обороны страны вынудят их вмешаться в политику. Не может страна развиваться из-под палки НКВД. Нет, и их сломили. Какой-то бред. Не было и попытки сопротивления. Якир, Тухачевский, Примаков, храбрецы, позволили себя арестовать…»

1937 год проходил в СССР под знаком «ежовщины», косившей направо и налево кадры ВКП(б) и Красной Армии. Чистка перекинулась и за рубежи СССР. Советские дипломаты, вызываемые под благовидным служебным предлогом в Москву, попадали в ежовские застенки и подвергались жесточайшим репрессиям. «Правда» и «Известия» призывали повышать политическую бдительность, разоблачать «врагов народа», вредителей и шпионов везде и всюду. В полпредстве на собраниях партячейки верховодил секретарь генконсульства Яковлев, агент НКВД, заявлявший, что и в полпредстве есть тайные враги и долг коллектива выявить их и разоблачить…

С конца февраля вновь потекли вести, вызывавшие оцепенение. Сначала состоялся Пленум ЦК партии, который постановил предать суду Бухарина и Рыкова, ожидавших решения своей участи под арестом, а затем и процесс над ними и другими старыми большевиками, в том числе Раковским и Крестинским. Среди подсудимых, помимо старых большевиков, было несколько врачей и, что придавало процессу особый, пикантный оттенок — недавний глава НКВД грозный Ягода. Все эти люди, всего 21 человек, объединённые следствием в «правотроцкистский блок», обвинялись в шпионаже против СССР, измене Родине и, кроме того, в убийстве Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького, подготовке покушений на жизнь Ленина, Сталина, Свердлова, а также других деятелей партии. Суд был открытый, печатались стенограммы судебных заседаний, и, вчитываясь в них, снова приходилось поражаться вызывающему цинизму организаторов этих расправ.

По-прежнему никаких вещественных улик в деле не фигурировало. Судили и осуждали обвиняемых исключительно на основе их собственных признаний и взаимных оговоров, вынужденных, надо было полагать, тяжёлыми пытками. В чём только не признавались обвиняемые! Раковский заявлял: «Я вернулся из Токио, имея в кармане мандат японского шпиона». Крестинский говорил, что получал по двести пятьдесят тысяч марок в год прямо из гестапо. Ягода с подробностями показывал, как «по прямому сговору с японской и германской разведками» и «по заданию Троцкого» организовывал убийства «лучших людей нашей родины», используя в качестве убийц завербованных им известных врачей Левина, Плетнёва, Казакова, и почтенные доктора подтверждали этот бред…

Одновременно с информацией о новых процессах, начали поступать телеграммы из Наркомата иностранных дел, в которой Фёдору в самой категорической форме предписывалось немедленно приехать в Москву для получения новой должности. По словам Музы, Раскольников с этого времени стал носить в кармане заряженный револьвер, тогда как другой у него хранился в ящике ночного стола.

Зимой 1937–1938 года во время загородной прогулки в деревне Чамкории, куда Раскольниковы ездили чуть ли не каждые выходные, чтобы прогуливаться там по пустынному зимнему лесу, Фёдор сообщил жене о своём твёрдом решении в СССР уже не возвращаться, так как он чувствовал собирающиеся там над ним тучи. Да и что там было делать нормальному человеку, а тем более — честному писателю?..

Из «дела» Фёдора Фёдоровича Раскольникова (1963 год):

«…После XVII съезда он, находясь за границей, с тревогой наблюдает за развитием культа личности Сталина. В результате произвола и беззаконья бессмысленно гибли ленинские кадры партии и Советского государства, выдающиеся военачальники, которых Раскольников лично знал по гражданской войне, дипломатические работники, неугодные Сталину. Всё это настораживало Раскольникова. Работая в Болгарии, он стал замечать, как подосланные Ежовым, а затем Берия агенты ведут за ним слежку.

На протяжении 1936–1937 годов Наркоминдел неоднократно вызывал его из Софии в Москву якобы для переговоров о новом назначении то в Мексику, то в Чехословакию, то в Грецию, то в Турцию. Чувствуя „явно несерьёзный характер“ таких предложений, Раскольников отказывается от этих предложений, заявляя, что он „удовлетворён своим пребыванием в Болгарии“ или находя какие-нибудь веские поводы, для появления отказа. Наконец, Наркомин-дел не вытерпел и потребовал немедленного его выезда в Москву, обещая неопределённое „более ответственное назначение“.

В начале 1938-го года НКВД СССР получило от арестованного Павла Ефимовича Дыбенко, знаменитого в недавнем прошлом революционера, его собственные показания о принадлежности Фёдора Фёдоровича Раскольникова к „антисоветской троцкистской организации“. Самого Павла Дыбенко судьба уже со свистом несла по наклонной. Когда Сталин начал чистки в Красной армии, Дыбенко на первых порах выступил в качестве надёжного исполнителя террора. Он репрессировал подопечных в Ленинградском военном округе, где сам был командующим. Апогеем же его выслуги стало его участие в судебном процессе над маршалом Тухачевским летом 1937 года. А всего через несколько месяцев после этого эпизода он сам Постановлением высших органов государства на основании весомых обвинений был снят со всех своих должностей. Решение об этом гласило:

Постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) „О т. Дыбенко“ 25 января 1938 года.

СНК СССР и ЦК ВКП (б) считают установленным, что:

а) Т. Дыбенко имел подозрительные связи с некоторыми американцами, которые оказались разведчиками, и недопустимо для честного советского гражданина использовал эти связи для получения пособия живущей в Америке своей сестре.

б) СНК СССР и ЦК ВКП (б) считают также заслуживающим серьёзного внимания опубликованное в заграничной прессе сообщение о том, что т. Дыбенко является немецким агентом. Хотя это сообщение опубликовано во враждебной белогвардейской прессе, тем не менее, нельзя пройти мимо этого, так как одно такого же рода сообщение о бывшей провокаторской работе Шеболдаева при проверке оказалось правильным.

в) Т. Дыбенко вместо добросовестного выполнения своих обязанностей по руководству округом систематически пьянствовал, разложился в морально-бытовом отношении, чем давал очень плохой пример подчиненным.

Ввиду всего этого СНК СССР и ЦК ВКП (б) постановляют:

1. Считать невозможным дальнейшее оставление т. Дыбенко на работе в Красной Армии.

2. Снять т. Дыбенко с поста командующего Ленинградским военным округом и отозвать его в распоряжение ЦК ВКП (б).

3. Предложить т. Маленкову внести свои предложения о работе т. Дыбенко вне военного ведомства.

4. Настоящее постановление разослать всем членам ЦК ВКП(б) и командующим военными округами».

По итогам этого Постановления последовало несколько кадровых перестановок, после чего Дыбенко попал на работу в наркомат лесной промышленности, где он стал руководить заготовками древесины в ГУЛАГе. А в феврале 1938 года его арестовали самого. По тогдашней традиции Павел Ефимович Дыбенко был обвинён в шпионаже на иностранную разведку и даже в связях с Тухачевским, которого совсем недавно он сам помог карательным органам его посадить.

Известного военачальника Гражданской войны расстреляли 29 июля 1938 года.

А в июле 1939 года, находясь во франции, Раскольников узнаёт, что на Родине он объявлен «врагом народа» и поставлен вне закона. Тогда, оказавшись в чрезвычайно трудных условиях, Ф. Ф. Раскольников решает начать борьбу с культом личности Сталина. 26 июля 1938 года он публикует в парижской русской эмигрантской газете «Последние Новости» протестное письмо «Как меня сделали „врагом народа“», в котором решительно выступает в защиту себя и других невинно пострадавших видных деятелей партии и Советского государства.

С того времени органами НКВД было установлено наблюдение и за Фёдором Раскольниковым — «на основании данных о том, что Раскольников, являясь полномочным представителем СССР в Болгарии, хранил документы Троцкого». И от него всё настойчивее и настойчивее требовали приезда в Москву, откуда, как уже понимал Раскольников, не будет возврата…

Но не каждому была охота нести свою голову на подготовленную плаху, не захотел этого делать и Фёдор Фёдорович Раскольников. 1 апреля 1938 года по категорическому требованию из наркомата иностранных дел он со своими женой Музой и грудным ребёнком — полуторагодичным сынишкой Федей, родившимся в 1937 году, — выехал из Софии по направлению к Москве «для переговоров о новом, более высоком, назначении», однако, предчувствуя дома арест, в СССР он так и не вернулся. До поры в нём ещё теплилась робкая надежда на то, что его действительно вызывают в Москву для того, чтобы дать новое назначение, но, выйдя в Берлине на вокзале, он купил там одну из немецких газет и узнал из неё, что он только что был смещён с должности полпреда СССР в Болгарии. Он давно уже предполагал, что его былая связь с Троцким рано или поздно станет причиной ареста со всеми вытекающими последствиями, поэтому и вызов из Наркомата иностранных дел СССР в Москву он воспринял как тревожный сигнал. Томившие его всё время ранние опасения сегодня подтвердились. Стало очевидно, что впереди его ждёт такая же печальная участь, какая досталась уже многим другим видным деятелям — скорый арест и последующий расстрел. Поэтому, пересев в Праге на встречный поезд, идущий на запад, он уехал вместе со своей семьёй сначала в Берлин, потом в Брюссель, а оттуда — во францию, и поселился в Париже.

Устроив свою семью, он начал посылать письма И. В. Сталину и наркому иностранных дел М. М. Литвинову, прося оставить ему советское гражданство и объясняя «временную задержку» за границей различными формальными причинами. Но ответов из Москвы всё не было.

Однако развязка должна была наступить неизбежно, и 26 июля 1938 года в эмигрантской газете Милюкова «Последние новости» появилось протестное письмо Раскольникова под названием «Как меня сделали „врагом народа“».

Реакция на это советских властей последовала через год, когда Раскольников был заочно исключён из партии, лишён советского гражданства и объявлен вне закона, что в соответствии с постановлением ЦИК СССР от 21 ноября 1929 года влекло расстрел осуждённого через 24 часа после удостоверения его личности. Ответом Раскольникова на эти меры стало его знаменитое «Открытое письмо Сталину», работу над которым он завершил 17 августа 1939 года. Этот яркий документ, обличавший сталинские репрессии в отношении конкретных лиц прежнего руководства большевистской партии и рядовых советских граждан, был опубликован 1 октября 1939 года в эмигрантском издании «Новая Россия», выходящем под редакцией Керенского, но это было уже после смерти Раскольникова.

(Думается, что после того, как 6 апреля 1938 года газета «Правда» на весь мир опубликовала сообщение об освобождении Фёдора Фёдоровича Раскольникова от обязанностей полномочного представителя СССР в Болгарии, жить ему в СССР оставалось бы совсем немного. Да и зарубежье тоже не гарантировало долгой свободы, но всё-таки здесь был шанс где-то хоть немного отсидеться…)

Открытое письмо Раскольникова Сталину

Оттуда, из европейской «норы», Раскольников написал Сталину письмо, обвиняя его в избиении партийных кадров и пытаясь доказать ему, что он «никогда не отказывался и не отказывается возвратиться в СССР».

Он хорошо представлял себе, что ожидает его за измену Родине — именно так квалифицировали его побег за границу. До последнего дня он жил в невыносимой атмосфере страха, опасаясь за свою жизнь. Это не могло не сказаться на его физическом и душевном здоровье, что вскоре очень сильно скажется на здоровье Фёдора. Да и Иван Алексеевич Бунин это тоже скоро заметит.

Когда-то он так напишет о своей встрече с Раскольниковым во франции: «Погода всё последнее время всё-таки неважная. Солнце, облака, ветер с востока. Печёт — и прохладный ветер… Страна за страной отличается в лживости, в холопстве. Двадцать четыре года не „боролись“ — наконец-то продрали глаза. А когда ко мне прибежал на Belvedere сумасшедший Раскольников с беременной женой (бывший большевицкий посланник в Болгарии), она с восторгом рассказывала, как колыбель их первенца тонула в цветах от царя Бориса…»

Честно говоря, как-то не очень лицеприятно отозвался он здесь о Фёдоре Фёдоровиче. Ведь они были знакомы лет двадцать, а то и больше. Зато очень честно написал в своём стихотворении о встрече Раскольникова с Буниным современный русский поэт Дмитрий Мизгулин, дав ему название «Фёдор Раскольников в Париже»:

Минувшее явственно вижу, Прошедшие годы не в счёт. И вот по ночному Парижу Раскольников Фёдор идёт. Без паспорта въехал. Без визы. Трубят «фигаро», «Пари матч»: Он бросил нешуточный вызов, К вождю обратившись: «Палач!» Ах, память, ты, русская память! Оглянешься с мукой назад — Кроваво-закатное знамя, Туманно-ночной Петроград. И будет спасение миру, И счастье, и свет, а пока — Не ты ли в ночные квартиры Ломился с мандатом ЧК? Не ты ли, Раскольников, рьяно Великой идее служил? Как демон полночный с наганом Во тьме предрассветной кружил? Теперь спохватился — не слишком Взметнулся всемирный пожар? Во что же ты верил, братишка? Куда ж ты нас вёл, комиссар?.. Ах, память, ты, русская память! Всё вспомнишь, в конце-то концов. Тобой-де раздутое пламя Тебе опалило лицо. Огнями ночного Парижа Вся комната озарена, А память всё ближе и ближе, И всё беспощадней она. И снится убитый царевич, И кровью забрызганный лёд. И Бунин Иван Алексеич Руки тебе не подаёт.

(Надо полагать, что у Ивана Бунина, писавшего в своей знаменитой дневниковой книге «Окаянные дни» о жестокостях русской революции, действительно имелись реальные причины для того, чтобы не пожимать руку бежавшему за границу Фёдору Раскольникову, эту самую революцию в своё время и осуществлявшему. Но нам, сегодняшним, надо гораздо более пристально вглядеться в судьбу этого достаточно крупного российского деятеля, немало лет своей жизни отдавшего становлению советской власти и расцвету при ней своей собственной судьбы. Как это ни печально, но многие жизненные факты говорят нам о том, что октябрьскую революцию 1917 года большевики совершали лишь для того, чтобы сместить царскую власть и занять её место самим, но вот так ли это было на самом деле или нет, мы можем узнать только из погружения в реальные факты судеб революционных деятелей России, в том числе — и Фёдора Фёдоровича Раскольникова…)

…Узнав, что в Париже находится и Илья Эренбург, Раскольников навестил и его. Когда-то здесь, в Париже, он виделся с Ильёй Григорьевичем, в то время полуэмигрантом, и утешал его. Теперь их роли переменились. Фёдор пытался объяснить Эренбургу, почему он решил не возвращаться, и чувствовал, что тот его не слышит. Горячился, доказывая, что страна миновала социализм, а внешняя политика, тайная, ведет её к сближению с фашистской Германией, ссылался при этом на статью Кривицкого, к этому времени уже вышедшую в «Социалистическом вестнике». Эренбург же говорил об успехах индустриализации и об энтузиазме и единодушии народа, которых в России никогда прежде за всю её историю не бывало. Как и Суриц, который тоже советовал Раскольникову вернуться домой. В итоге разошлись, недовольные друг другом…

В телеграмме Якова Сурица в МИД Литвинову от 6 июля 1938 года было сказано: «Сегодня в моё отсутствие зашёл в полпредство Эренбург и оставил следующую записку: „Сегодня ко мне явился Раскольников… Он заявил, что остался как был коммунистом и совгражданином. Ехал в Москву, а по дороге, в Чехословакии, узнал о своём смещении без указания `товарищ`. Что он писал товарищам Сталину и Потёмкину, что он не хочет никак выступать против СССР, что боится, не был ли (или не будет ли) лишён советского гражданства, что думает жить литературной работой, а имеет печать дезертира“».

Любопытно, что в тот же день, 6 июля, в НКВД поступило совершенно аналогичное сообщение из Парижа, тоже со слов Эренбурга, но сказанных им на вокзале перед отъездом в Испанию.

Но эти телеграммы не оказали Раскольникову ни малейшей пользы. В 1938 году он был исключён из ВКП(б) и 17 июля того же года был объявлен врагом народа, а также лишён гражданства СССР и всех правительственных наград.

В августе 1938 года, избегая иезуитских призывов НКВД срочно явиться в Москву для получения нового назначения, в Париж приезжает Фёдор Фёдорович Раскольников, который в двадцатые годы редактировал журнал «Красная новь», где он опубликовал первые «советские» статьи Ильи Эренбурга. После того, как советский посол во франции Яков Суриц, к которому в отчаянье обратился Раскольников, тут же приказывает ему немедленно возвращаться в СССР (мол, ничего тебе не будет, так что не бойся), Фёдор приходит к Эренбургу.

Сегодня неизвестно, что именно сказал Эренбург Раскольникову (да и кто мог это знать, кроме самого Эренбурга?). Но мог ли Илья Григорьевич посоветовать Фёдору не возвращаться в Москву? Ведь произнести такие слова, это значило — подвергнуть себя страшному риску, самостоятельно положить свою голову под топор. Не исключено, что он повторил Фёдору те же самые слова, которые сказал ему накануне Яков Суриц, но в таком случае, почему он сохранил свою беседу с Раскольниковым в тайне — тоже неясно…

Так или иначе, Раскольников решил остаться во франции и через парижское агентство новостей обратился к Сталину с открытым письмом: «Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. <…> Рано или поздно советский народ посадит Вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного „врага народа“, организатора голода и судебных подлогов».

Но до опубликования этого страшного письма пройдёт ещё несколько тревожных и томительных недель, а то и месяцев…

В Париже Фёдор Фёдорович волей-неволей сошёлся с соотечественниками и сам не заметил, как оказался среди тех самых «белогадов», уничтожение которых считал главной заслугой своей жизни. Очень оказались приятные и душевные люди, а с некоторыми даже было занятно вспомнить былые сражения, узнать, как это выглядело с другой стороны. По негласному уговору они не касались только одной колкой темы: проклятых расстрелов, которых достаточно было на совести и у одной, и у другой стороны. Мёртвых уже не поднять, вспоминать — стыдно, а от ответа всё равно никуда не скроешься.

На удивление, эмигранты — и «беляки», и «революционеры» — или во Франции одной общиной, вместе тянули нелёгкую долю изгнанников и только иногда едко иронизировали друг над другом. Раскольникову они помогали, чем могли, и даже сочувствовали, называли его жертвой сталинского произвола. С эсэром Ильёй Исидоровичем Фондаминским-Бунаковым, редактором журнала «Современные записки», у Фёдора Фёдоровича установились особенно доверительные отношения. В 1918 году, после того, как большевики разогнали Учредительное собрание, Фондаминский-Бунаков скрывался на Волге, в Костромской губернии. Однажды судьба свела их на пароходе, куда Раскольников явился с обыском. Фёдор знал бывшего комиссара Временного правительства в лицо, но сделал вид, что не заметил, и отвернулся. За это Фондаминский был до сих пор благодарен Раскольникову и искренне предлагал ему помощь, хоть сам жил отнюдь не в роскоши.

«…Мне помощь не требуется, — ответил Раскольников. — А вот жене и дочери помогите, если понадобится. Меня могут убить, и тогда они останутся совсем одни…

— Вы ИХ опасаетесь? — поинтересовался Фондаминский, не упоминая вслух чекистскую зарубежную агентуру: так было принято среди эмигрантов.

— Я не опасаюсь, я знаю, — ответил Фёдор Фёдорович. — Меня в живых не оставят! Но кое-что сделать я ещё успею, и как следует вмажу этому усатому мерзавцу!.. За себя, за Лару Рейснер, за её семью, за всех, кого его проклятый режим лишил жизни, чести или доброго имени.

— Благородно, Фёдор Фёдорович, — похвалил его Фондаминский, без особого, впрочем, восторга. — Поздновато, правда… Но „спасён будет и пришедший в последний час“!..»

Раскольников продолжал испытывать колебания в вопросе о своём возвращении в Советский Союз и даже направил 18 декабря 1938 года Сталину униженное и льстивое письмо, в котором, в частности, говорилось: «Дорогой Иосиф Виссарионович! После смерти товарища Ленина мне стало ясно, что единственным человеком, способным продолжить его дело, являетесь Вы. Я сразу и безошибочно пошёл за Вами, искренне веря в Ваши качества политического вождя и не на страх, а на совесть разделяя и поддерживая Вашу партийную линию».

В начале 1939 года неожиданно умер сынишка Фёдора, заразившийся где-то энцефалитом. Много дней после похорон сына они не могли опомниться, не в силах были заставить себя заняться делами, всё валилось из рук. Теперь они не расставались ни на минуту. Фёдор не мог оставить Музу одну в квартире, здесь всё было полно памятью о сыне: игрушки Феденьки, его посуда, рубашонки — всё было ещё на виду. С утра уходили из дому, долгими часами бродили по Парижу и без конца говорили, говорили о сыне…

Когда немного отошли от горя, вдруг обнаружили, что они не в одиночестве разгуливают по городу. С первых шагов от дома за ними увязывалась безмолвная личность неопределённого возраста, незапоминающейся внешности. Шла за ними в некотором отдалении, иногда — по другому тротуару. Если они заходили в лавку, и она заходила, становилась рядом у прилавка, наблюдала, что они покупают. Они заходили в кафе, садились за столик, и она занимала столик неподалёку. Причём личность особенно и не таилась, это было самое странное. Назойливой не была, на пятки не наступала, но и не очень заботилась о том, чтобы остаться незамеченной.

Открытие было неприятное. Итак, их засветили. Прогулки по городу пришлось прекратить, тем более поздние: мало ли что было на уме у этого «хвоста»? Хуже всего было то, что сексоты теперь знали, где они живут, и могли наблюдать за ними круглосуточно. В первый же день, когда заметили за собой слежку, обратили внимание на то, что «хвост», проводив их до дому, не исчез. Выглянув из окна, увидели его на улице, на противоположном тротуаре, он стоял, прислонясь спиной к фонарному столбу, задрав вверх голову, смотрел на их окна. Несколько раз среди ночи выглядывал Раскольников из окна — агент стоял на своём месте. Он испарился только под утро. А утром на его месте стоял другой тип, похожий на него, но всё-таки другой.

Это продолжалось и в последующие дни. Конечно, следовало убираться с улицы Ламбларди, и как можно скорее. И проделать это так, чтобы не перетащить за собой слежку на новое место.

Несколько дней Раскольников изучал повадки наблюдателей. Уходил из дому теперь один, Муза оставалась дома. Оставалась, однако, не у себя в квартире, коротала время в радушном многочисленном французском семействе, жившем этажом выше, исполняла роль добровольной сиделки при больной хозяйке квартиры, занимала её разговорами, совершенствуясь во французском языке. Уходил из дому Раскольников с револьвером, клал в боковой карман пальто, готовый стрелять в случае, если агенты решились бы напасть.

В действиях сыщиков было много нелогичного. Непонятно было, почему они, наблюдая, не таились. Или почти не таились. Иногда Раскольников пользовался старым приемом подпольщиков: слыша за спиной аккуратно поспешавшие шаги «хвоста», резко оборачивался и шёл прямо на него. Тот исчезал. Но через десяток минут на его месте оказывался другой наблюдатель. Зачем? Если в их планы не входило скрывать слежку, могли бы и пренебречь этой фикцией маскировки. Ещё был случай. Приметил одного немолодого толстяка с голубыми глазами, с круглой рязанской физиономией, на какой-то людной улице так же резко обернулся к нему, нос к носу, быстро спросил по-русски:

— Вы русский?

— Да, — ответил тот, оцепенев от неожиданности.

— Сколько вам платят за хождение за мной?

— Извините, — пробормотал тот и поспешил затеряться в толпе.

Больше он не появлялся, его заменила фигура явно неславянского происхождения. Опять-таки, зачем эта замена, если они не стремились скрывать слежку?

Наблюдателей было три-четыре человека, сменявших друг друга каждые шесть-восемь часов. Дежурили они и днём и ночью. Но скоро Раскольников заметил, что дежурили они не всю ночь напролёт. Если в окнах Раскольниковых рано гас свет, редко агенты задерживались дольше часа-двух ночи, затем исчезали, с тем чтобы к шести-семи часам утра снова быть на посту. Возможно, что они были обязаны дежурить под окнами всю ночь, но до часа ночи их проверяли, поэтому они не покидали поста раньше этого времени, а после часа ночи они уже просто не выдерживали усталости, бросали пост; хотя, может быть, уходили куда-нибудь неподалёку, чтобы рано утром вернуться на место. Во всяком случае, именно этот отрезок ночного времени, от часа до шести, был наиболее удобным, чтобы улизнуть из дому незаметно. Несколько раз Раскольников проверил это, уходил из дому после часа ночи, и ни разу не заметил за собой слежки.

Когда нужно было, он легко отрывался от наблюдателя, помогали присмотренные ранее лавки с разными выходами, удобные проходные дворы. Возвращался домой — наблюдатель поджидал его возле дома.

Едва ли эти сыщики были специально присланными из Москвы агентами, они не производили впечатления профессионалов своего дела. Хотя, конечно, от любого из них можно было ожидать выстрела в спину или удара кинжалом. При том что все они были людьми крепкого сложения, пожилые отличались военной выправкой, явно бывшие офицеры, самый молодой из них, коротышка лет тридцати с продавленным носом, смахивал на оставившего ринг боксёра. И всё же чувствовалось: в сыске они люди случайные. Скорее всего, их нанимали уже здесь, во франции, вербовали из среды белой эмиграции.

Вербовать было из кого. До сих пор в среде белой эмиграции, судя по эмигрантской печати, велись бурные дебаты между так называемыми «пораженцами», с одной стороны, и «патриотами» или «оборонцами» — с другой, к последним ещё примыкали «возвращенцы». Особенно бурными эти споры были до московских процессов, на фоне которых все прочие темы заметно поблекли. Но вовсе не прекратились. Лишь резче определилась граница, отличавшая сторонников одного направления от другого…

В один из дней Фёдор Раскольников сошёлся с одним человеком, вполне своим, русским по происхождению и французом по паспорту, старым большевиком, товарищем по партии в октябрьские дни, Виктором Сержем (Кибальчичем). В 1928-м году он, как троцкист, был в Москве арестован и несколько лет провёл в сталинских лагерях и ссылке. Во франции тем временем в левых кругах велась кампания за его возвращение на родину во францию, и весной 1936-го года эта борьба дала результат — Сержу разрешили выехать из СССР. Несмотря на перенесённые испытания, он и до сих пор оставался большевиком. И, как и Раскольников, он считал Сталина злым духом контрреволюции, уничтожившим лучшие завоевания русской революции.

Виктор Серж предложил Раскольникову устроить ему встречу с кем-нибудь из редакторов «Последних новостей», где его, Сержа, неоднократно уже печатали, несмотря на его большевизм. Раскольников подумал и согласился. Договорились они встретиться в кафе на пляс Перер через пару дней в полдень.

«Раскольников чуть было не опоздал на это свидание, — писал в своём „Отступнике“ Владимир Савченко, — долго не мог отделаться от „хвоста“, нельзя же было тащить его за собой на пляс Перер. И когда входил в кафе, не был вполне уверен, что тот не явится следом за ним и не испортит его разговор. Пришёл всего за минуту до появления Сержа с журналистом. Только занял столик в углу, усевшись лицом ко входу, как появились Серж и его спутник, оба высокие, белокурые, моложавые.

Поздоровались, сели. Заказали кофе с коньяком. Разговор не сразу завязался, Раскольников всё поглядывал на вход, люди входили, выходили, боялся пропустить своего провожатого. Его беспокойство понимали собеседники, не торопили его, говорили о неважном. Но постепенно разговорились.

Раскольников сказал, что он задумал серию статей и очерков, в которых намерен показать, в чём, по его мнению, состоит преступление Сталина перед революцией и народом, перед партией, в чём смысл недавних процессов над большевиками.

— Прошу меня понять, — горячо говорил он, — я прежде всего коммунист и в коммунизм продолжаю верить. Сталин расстреливает старых большевиков за их преданность делу партии. Изменник — он, а не его жертвы. Это важно понять всем, кто следит за событиями в нашей стране. Не в большевизме надо искать корни того, что у нас происходит, а в политике тех, кто обманом захватил власть в партии и совершил контрреволюционный переворот, хотя и под большевистской вывеской…

И начнёт он, продолжал Раскольников, со статьи о своём деле, на примере собственной судьбы, истории своей отставки, покажет, откуда в сталинской России берутся „невозвращенцы“, „вредители“, „враги народа“. Может быть, так и назовёт статью: „Почему я стал невозвращенцем“.

— Это мы сможем, думаю, напечатать, — сказал журналист. — Как документальное свидетельство человека, пострадавшего от сталинской диктатуры. Подобно тому, как печатали разоблачительные материалы господина Кибальчича. Но что будет в других ваших статьях? Боюсь, читателей „Последних новостей“ не слишком заинтересуют счёты между правоверными большевиками и изменниками партии, какими вы считаете Сталина и его клику. Наши читатели не принимают большевизм, как таковой, не различают оттенков в нём. И не захотят разбираться в них. Другое дело, если бы вы, не отмахиваясь от анализа истоков большевизма, покопались в них, пусть и с позиций правоверного большевика, но дали бы уникальные факты, только вам известные, из истории революции, Октября, гражданской войны. О Ленине, Троцком, Бухарине, других вождях, которых лично знали. Это было бы то, что нужно. Думаю, если вы теперь вернётесь к пережитому вами, с учётом того, во что обратилась Россия сегодня, вы иначе обо всём напишете, чем писали, скажем, в „Кронштадте и Питере“, как полагаете? Нужна объективная история революции…

— Не подгоняйте меня, — перебивая журналиста, говорил Раскольников. — Не думайте, что так легко отказаться от взглядов и представлений, которые разделял десятки лет. Я признаю, многое нужно переосмыслить. И, поверьте, я это пытаюсь делать. Например… Вот вы заговорили о Ленине. Ленин и для меня загадка. Я бы хотел выяснить для себя его роль, по крайней мере, в некоторых обстоятельствах. Июль 1917-го года. Брестский мир. Партийное строительство. Ведь именно он заложил те организационные структуры партии, которые с успехом использовал Сталин для своей диктатуры… Но о Ленине я пока не берусь судить. Может быть, позже. Теперь, полагаю, важнее сосредоточить внимание на диктатуре Сталина. Это важно для всех — белых, красных, розовых, большевиков, меньшевиков. Освободив страну от сталинского деспотизма, можно было бы и попытаться исправить ошибки большевизма, Октября. Повторю: не в большевизме опасность — в диктатуре Сталина. Опасность теперь уже глобальная…»

В это же время в парижском театре «Сен-Мартэн» была поставлена пьеса Раскольникова «Робеспьер». В молодом генерале Бонапарте, штурмующем ратушу, где укрылись якобинцы, пришедшие на премьеру находящиеся в Париже русские эмигранты узнали Сталина. «Польстили вы советскому диктатору, — сказал Раскольникову Илья Фондаминский. — Ну какой он Наполеон? Скорее, помесь фуше с Талейраном… Ленин — это, конечно, Робеспьер, тут я согласен. Только гильотины у вас не было — расстрельными нарядами обходились или верёвкой».

Премьера в парижском театре «Сен-Мартэн», как и связи Фёдора Раскольникова с «белоэмигрантами», привели Сталина в крайнее раздражение. В Париже полпреда «невозвращенца» начали активно «пасти» агенты советской разведки. Однако Раскольников, воспитанный большевистским подпольем, нутром почувствовал ведущуюся за ним слежку и уехал с семьёй в Ниццу. Но и там его не оставили «без присмотра».

В июле 1939 года Раскольников узнал, что Верховный Суд СССР объявил его вне закона за «переход в лагерь врагов народа» и таким образом Фёдор был заочно объявлен «врагом народа» — проект этого приговора утвердили Иосиф Сталин и Вячеслав Молотов. Приговор этот гласил:

«Именем Союза Советских Социалистических Республик

Верховный Суд Союза ССР в составе: Председательствующего — председателя Верховного Суда Союза ССР тов. Голякова И. Т. и членов Верховного Суда Союза ССР тов. тов. Солодилова А. П. и Никитченко И. Т., рассмотрев в своем заседании от 17 июля 1939 года дело по обвинению Раскольникова Фёдора Фёдоровича, бывшего полпреда СССР в Болгарии, в невозвращении в СССР, установил:

Раскольников Фёдор Фёдорович, бывший полпред СССР в Болгарии, самовольно оставил место своей службы и отказался вернуться в пределы СССР, т. е. совершил преступление, предусмотренное Законом от 21 ноября 1929 года „Об объявлении вне закона должностных лиц — граждан Союза ССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства, и отказавшихся вернуться в Союз ССР“.

На основании ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР и Закона От 21 ноября 1929 года Верховный Суд Союза ССР — приговорил:

Объявить Раскольникова Фёдора Фёдоровича — ВНЕ ЗАКОНА.

п. п. Председательствующий Голяков.

Члены: А. Солодилов, Никитченко».

А 26 июля 1939 года Раскольников в качестве реакции на действия Москвы против него опубликовал в парижской русской эмигрантской газете «Последние Новости» протестное письмо: «Как меня сделали „врагом народа“». В нём он открыто, с явным вызовом, писал:

«17 июля <1939 года> Верховный Суд СССР заочно приговорил меня к высшей мере наказания — объявил вне закона. Мне неизвестно, на каких фактах базируется приговор суда, якобы установившего, что я „дезертировал со своего поста, перешёл в лагерь врагов народа и отказался вернуться в СССР“.

Меня никто не допрашивал и никто не требовал у меня объяснений. Заявляю во всеобщее сведение, что приговор по моему делу вынесен на основании фальшивого обвинения.

Я не признаю себя виновным ни по одному из пунктов обвинения. Меня обвиняют в дезертирстве с поста. Этому противоречит хронология фактов.

Ещё в конце 1936 года, когда я был Полномочным Представителем СССР в Болгарии, Народный Комиссариат Иностранных Дел предложил мне должность Полномочного Представителя в Мексике, с которой у нас даже не было дипломатических отношений. Ввиду явно несерьёзного характера этого предложения оно было мною отклонено.

После этого, в первой половине 1937 года мне последовательно были предложены Чехословакия и Греция. Удовлетворённый своим пребыванием в Болгарии, я от этих предложений отказался.

Тогда 13 июля 1937 года я получил телеграмму от Народного Комиссара, который, по требованию правительства, приглашал меня немедленно выехать в Москву для переговоров о новом, более ответственном назначении. Это мотивировалось тем, что занимаемый мною пост в Болгарии для меня недостаточен. Мне предлагалось немедленно сообщить дату отъезда и не откладывать его.

Ввиду того что первый и второй секретари уже уехали в Москву, я запросил: кому сдать дела? Мне было приказано ожидать возвращения второго секретаря при приезде заместителя из другого Полномочного Представительства.

Вновь назначенный первый секретарь Прасолов приехал в Софию лишь в январе 1938 года. С этих пор возобновились настойчивые требования моего немедленного приезда в Москву: Народный Комиссар писал о моём предполагаемом назначении в Турцию. Я просил разрешения совместить служебную командировку в Москву с очередным отпуском и получил разрешение, под условием проведения отпуска в СССР.

1 апреля 1938 года я выехал из Софии в Москву, о чём в тот же день по телеграфу уведомил Народный Комиссариат Иностранных Дел. Я покидал Софию в полной уверенности, что вернусь туда вручить отзывные грамоты и сделать прощальные визиты. Я не дезертировал с поста, а выехал совершенно открыто не только с официального разрешения, но по прямому вызову начальства. Вся советская колония в Болгарии провожала меня на вокзале.

Таким образом, предъявленное мне обвинение в дезертирстве, как противоречащее фактам, совершенно отпадает.

Через четыре дня, 5 апреля 1938 года, когда я ещё не успел доехать до советской границы, в Москве потеряли терпение и во время моего пребывания в пути скандально уволили меня с поста Полномочного Представителя СССР в Болгарии, о чём я, к своему удивлению, узнал из иностранных газет. При этом не был соблюдён минимум приличий: меня даже не назвали товарищем.

Я — человек политически грамотный и понимаю, что это значит, когда кого-либо снимают в пожарном порядке и сообщают об этом по радио на весь мир. После этого мне стало ясно, что по переезде границы я буду немедленно арестован. Мне стало ясно, что я, как многие старые большевики, оказался без вины виноватым, а все предложения ответственных постов от Мексики до Анкары были западнёй, средством заманить меня в Москву.

Такими бесчестными способами, недостойными государства, заманили многих дипломатов. Л. М. Карахану предлагали должность посла в Вашингтоне, а когда он приехал в Москву, то его арестовали и расстреляли. В. А. Антонов-Овсеенко был вызван из Испании под предлогом его назначения народным комиссаром юстиции РСФСР: для придания этому назначению большей убедительности постановление о нём было распубликовано в „Известиях“ и „Правде“. Едва ли кто-либо из читателей газет подозревал, что эти строки напечатаны специально для одного Антонова-Овсеенко. Поездка в Москву после постановления 5 апреля 1938 года, уволившего меня со службы как преступника, виновность которого доказана и не вызывает сомнений, была бы чистым безумием, равносильным самоубийству.

Над порталом собора Парижской Богоматери, среди других скульптурных изображений, возвышается статуя святого Дениса, который смиренно несёт в руках собственную голову. Но я предпочитаю жить на хлебе и воде на свободе, чем безвинно томиться и погибнуть в тюрьме, не имея возможности оправдаться в возводимых чудовищных обвинениях.

10 сентября 1938 года я посетил в Женеве М. М. Литвинова, чтобы узнать причины увольнения и выяснить моё положение. По вызову посла СССР во франции Я. 3. Сурица 12 октября 1938 года я явился в Полномочное Представительство СССР на рю де Гренель. По поручению советского правительства Я. 3. Суриц официально заявил мне, что, кроме самовольного пребывания за границей, никаких политических претензий ко мне нет. Он предложил мне ехать в Москву, гарантируя, что по приезде мне ничего не угрожает. От имени советского правительства он подчеркнул, что во всё время моего самовольного пребывания за границей я не совершил никаких не только антисоветских, но и антипартийных поступков.

Это было справедливо: несмотря на неслыханно возмутительное увольнение с поста, я, подавив оскорбленное самолюбие и чувство незаслуженной обиды, проявлял хладнокровную выдержку и сохранял лояльность, предоставляя инициативу Москве. Таким образом, предъявленное мне обвинение в „переходе в лагерь врагов народа“, как противоречащее фактам, совершенно отпадает.

12 октября 1938 года мне ещё не инкриминировалось ни „дезертирство“, ни „переход в лагерь врагов народа“, а только „самовольное пребывание за границей“, хотя уже одно это по советским законам карается смертью.

В письме Сталину от 18 октября 1938 года я заявил, что не признаю себя виновным в этом, единственном тогда обвинении. Я фактами доказал ему, что моё временное пребывание за границей является не самовольным, а вынужденным. „Я никогда не отказывался и не отказываюсь вернуться в СССР“, — писал я Сталину.

Таким образом, предъявленное мне обвинение в отказе вернуться в СССР, как противоречащее фактам, совершенно отпадает.

С тех пор никаких новых требований о возвращении мне предъявлено не было. Моё обращение в Парижское Полномочное Представительство с просьбой о продлении паспорта осталось без ответа.

Сейчас я узнал из газет о состоявшейся 17 июля комедии заочного суда.

Принудив уехать из Софии, меня объявили „дезертиром“. По произволу уволив со службы, объявили, что я отказался вернуться в СССР, игнорируя моё документальное заявление Сталину, что я никогда не отказывался и не отказываюсь вернуться в СССР. Мою лояльность объявили „переходом в лагерь врагов народа“. В ответ на просьбу о продлении паспорта меня объявили вне закона.

Это постановление бросает яркий свет на методы сталинской юстиции, на инсценировку пресловутых процессов, наглядно показывая, как фабрикуются бесчисленные „враги народа“ и какие основания достаточны Верховному суду, чтобы приговорить к высшей мере наказания.

Объявления меня вне закона продиктовано слепой яростью на человека, который отказался безропотно сложить голову на плахе и осмелился защищать свою жизнь, свободу и честь.

Я протестую против такого издевательства над правосудием и требую гласного пересмотра дела с предоставлением мне возможности защищаться.

Ф. Раскольников.

22 июля 1939 года».

В газетах за 25 августа 1939 года Раскольников прочитал сообщение о советско-германском соглашении, которое погрузило Фёдора в глубокую депрессию. С нервной усмешкой сказал он жене, что теперь или Сталин с Гитлером разделят мир, или один паук сожрёт другого.

А вечером того же дня с ним случился приступ сумасшествия, о котором потом сообщалось во многих французских и эмигрантских газетах. Так Борис Суварин писал в газете «Ье Figaro»: «Вчера из Канн поступило сообщение, что Раскольников, бывший со своей супругой в Грассе, пытался покончить жизнь самоубийством, готовясь прыгнуть из окна гостиницы. Его удалось успокоить и отправить в психиатрическую клинику в Ницце. Очевидно, что автор „Робеспьера“ уже давно в состоянии морального кризиса и загнанный агентами ГПУ, потерял голову вследствие предательства, совершённого Сталиным по отношению к западным демократиям в пользу гитлеро-фашизма».

Ещё через день газета «Последние новости» № 6726 от 27 августа 1939 года поместила на своих страницах информацию о том же событии под названием «Раскольников сошёл с ума», в которой было написано:

«Ницца, 26 августа.

Три дня назад в один из отелей в Грассе приехала супружеская чета. Они оказались: Фёдором Раскольниковым, родившимся 23 января 1892 года в Петербурге, и Марией Раскольниковой, родившейся также в Петербурге 7 января 1911 года.

Первый день пребывания супругов Раскольниковых в отеле прошел спокойно. На следующий день, пообедав внизу в ресторане, они поднялись к себе в номер. Приблизительно через час из номера послышались отчаянные крики:

— На помощь!

Служащие отеля поспешили на крики. Им представилась такая картина: жена Раскольникова делала отчаянные усилия, чтобы удержать мужа, который занёс одну ногу за окно и старался выброситься вниз.

Бывший полпред внезапно потерял рассудок. Его увезли тотчас в клинику в Ниццу, где он будет подвергнут наблюдению специалистов».

Так в последние дни августа 1939 года Фёдор Фёдорович оказался в одном из частных госпиталей Ниццы. С одной стороны, ему действительно было необходимо обследоваться и немного подлечиться, так как у него последнее время начали болеть лёгкие и вконец растрепались нервы, но с другой стороны — он стремился понадёжнее «залечь на дно», он ведь чувствовал, как вокруг него всё плотнее сужалось кольцо охотящейся на него сталинской агентуры. Вот он и запрятался в лечебнице, оставив около себя только врачей да постоянно находившуюся при нём жену Музу, которая покидала его только поздно ночью, убедившись, что он уже уснул. И тут вдруг — эта открытая информация о его помещении в психбольницу, распространённая Сувариным через «Le Figaro» и другие газеты по всей стране и сделавшаяся вдруг известной рыщущим по его следу агентам ГПУ-НКВД… Скорее всего, Муза Васильевна увидела своего мужа на больничном подоконнике не потому, что он хотел выброситься из палаты и убиться, а потому, что он увидел входивших в больницу двух подозрительных мужчин, которые показались ему сталинскими агентами. Возможно, он в них и вправду узнал знакомых энкавэдэшников, шедших по его следу, и из-за этого он хотел выбраться через окно из своей палаты и перебраться по карнизу в соседнюю, но вошедшая в этот момент Муза, увидев его на подоконнике, подняла крик, на её голос вбежали санитары и втащили Раскольникова обратно в палату. Понятно, что объяснять мотивы своих действий Фёдор санитарам не стал, но этот шум и возня вокруг него, похоже, вспугнули и остановили направлявшихся к нему в палату убийц, что отсрочило вынесение сталинского приговора ему на несколько дней, благодаря тому, что его перевели в психиатрическую лечебницу Святого Луки в Ницце. Он-то надеялся, что спрячется там от начавшихся за ним преследований агентуры Берии и отсидится от возможного покушения, хотя бы ненадолго отсрочив крадущуюся за ним по пятам смерть. Но в Ницце, спустя некоторое время, она с ним всё-таки встретится, выбросив его из окна той, на время укрывшей его, психбольницы…

В зрелые годы Фёдор, сын артиллерийского священника, редко размышлял о Боге. Но теперь вот ему подумалось — и стало тяжело. Нестерпимо болела душа и, чтобы хоть как-то спастись от этой боли, Раскольников стал диктовать жене «Открытое письмо Сталину». Она сидела у больничной койки, его любимая подруга, его Муза, терпеливо стенографировала и пыталась казаться весёлой.

«В окно вливался радостный шум средиземноморского города, пахло морем и хвоей… Сейчас Раскольникову отчаянно не хотелось умирать! Нужно было жить долго, быть счастливым, делать прекрасные и добрые вещи… Но уже не оставалось времени. Душа горела страшной болью и жаждала покаяния и прощения. Когда он писал, ему казалось, что прощение приходило, и это было живительным глотком мира и покоя.

— Пиши, Муза, — торопил он. — Пиши, милая… Нужно успеть!

И она стенографировала…»

Современные писатели Елена Раскина и Михаил Кожемякин часто пишут свои книги в соавторстве, при этом Михаил — не только писатель, но ещё и поэт, а также автор многочисленных исторических очерков. А Елена Раскина — ведущий преподаватель культурно-образовательного центра «Глобальный мир», доктор филологических наук, доцент, журналист и лауреат Всероссийской литературной премии имени Николая Степановича Гумилёва за 2013 год. Вот как они описывали в своей повести «Красная Валькирия» происходившие в то время в Ницце события:

«Муза закончила стенографировать, бережно сложила исписанные листы, подошла к окну, грустно взглянула на искрящееся свободой и счастьем море, на „блистающий мир“ средиземноморского побережья, который приютил их.

— Может быть, не стоит публиковать это письмо, Федя? — с тайной, сокровенной надеждой спросила она. — Сталин не простит тебе этого. Ты же знаешь…

— Если я опубликую это письмо — убьют моё тело, если я промолчу — душу. Прости, моя родная, но я не могу позволить окончательно убить свою душу. От неё и так мало что осталось! Лучше присядь ко мне, побудь рядом — пока можно, а потом уходи, уезжай, спасай свою молодость…

За окнами больницы магическим блеском сияло Средиземное море, томительно пахло лавандой. Стояли знойные августовские дни 1939 года. Бывший советский полпред в Болгарии, а сейчас — провозглашенный врагом народа „невозвращенец“ Фёдор Фёдорович Раскольников, измученный болезнями и скитаниями человек, который давно перестал считать себя молодым, изнемогал от зноя. Воспоминания давно стали главным содержанием его жизни.

Раскольников привык к постоянному ощущению опасности, как и к своей палате, которая стала его последним убежищем. Он знал, что рано или поздно за ним придут, даже сюда, во французский госпиталь. У „Хозяина“ — длинные руки и долгая, непрощающая, злая память. Но до того, как его вычислят и „решат проблему“, нужно было успеть завершить одно дело. Самое главное дело в его жизни. Раскольников сочинял свою самую лучшую вещь — „Открытое письмо Сталину“, которое собирался опубликовать в эмигрантском журнале „Новая Россия“. В журнале Керенского. Того самого Керенского, чьё правительство он в октябре 1917 года лишил власти. Это была не измена революции, а её переосмысление. Раскольников, словно перчатку в лицо презренному врагу, собирался бросить „Хозяину“ это письмо. Теперь они с Керенским — заодно. Рядом с ними — другие, и те, с кем раньше он шёл плечом к плечу, и те, с кем был по разные стороны кровавых фронтов Гражданской… И всё же, их так смертельно мало, чтобы хоть что-нибудь изменить! Но молчать его заставит только могила…»

А между тем Сталин был буквально взбешён публикацией первого протестного письма Раскольникова — «Как меня сделали „врагом народа“» — и распорядился немедленно разыскать во Франции и уничтожить автора.

Опасаясь мести вождя, Раскольников с Музой уехали из Парижа на Лазурный берег и постоянно там перемещались из одного прибрежного городка в другой, чтобы их нигде не засекли посланники Берии. Но они их, похоже, всё-таки выследили. И 12 сентября 1939 года в Ницце при невыясненных обстоятельствах Раскольников выпал из окна пятого этажа частного госпиталя, в котором он прятался от начатой на него Сталиным охоты, и разбился насмерть. Согласно одной из распространившихся в прессе версий, он, таким образом, был убит вышедшими на его след агентами НКВД, одним из которых был Сергей Яковлевич Эфрон, хорошо знавший францию и владевший французским языком, а вторым — его молодой друг Алексей Сеземан, тоже выросший во франции. Они были последними посетителями Фёдора в Ницце перед тем, как тот оказался выброшенным (или как пишут — «выбросившимся») из окна больницы. Перед этим их специально для этой цели отправили из Москвы во францию для поисков места нахождения Раскольникова. Эфрон и до этого был причастен к такого рода акциям, он принимал участие в убийствах генералов Кутепова и Миллера, а также одного из самых известных перебежчиков из России, бывшего советского агента Игнатия Станиславовича Порецкого (он же — Натан Маркович Порецкий, Ганс Эберхард или Игнатий Рейсс по кличке «Людвиг»), порвавшего с чекистами и написавшего обвинительное письмо Сталину. Для той эпохи вообще не было ничего невероятного в участии в заграничных операциях: можно было запросто отправить человека на неделю за тридевять земель для выполнения важного задания, а затем вернуть его обратно в Москву. И наградить медалью. Или отправить в лагеря, а то и приговорить к высшей мере.

И органы НКВД так и сделали, о чём свидетельствует резолюция Лаврентия Павловича Берии, направленная в адрес Павла Анатольевича Судоплатова от 31 июля 1939 года — за двенадцать дней до дня смерти Фёдора. В этой депеше поручалось: «1. Точно установить, где находится Раскольников. 2. Продумать мероприятия по обезвреживанию».

А так ли уж трудно разыскать человека, когда во всех газетах страны напечатана информация о том, в какую лечебницу его положили?..

И задание Лаврентия Берии за двенадцать дней было с точностью выполнено, в результате чего 12 сентября 1939 года Фёдора Фёдоровича Раскольникова в Ницце не стало.

По выполнении смертного приговора обидчику вождя, Сергей Эфрон тоже был уничтожен организацией всесильного Лаврентия. Через месяц после устранения Фёдора Раскольникова, 10 октября 1939 года, Эфрон был арестован органами НКВД, а 16 октября 1941 года расстрелян на Бутовском полигоне. А его напарник Алексей Сеземан, арестованный 7 ноября 1939 года, по воле случая избежал расстрела, и отбывал наказание в одном из лагерей в Коми АССР. Освободился оттуда весной 1943 года…

* * *

…Странно, но не любимый Раскольниковым (и не любивший Раскольникова) Булгаков почти в деталях предсказал судьбу своего оппонента в образе поэта Ивана Бездомного из «Мастера и Маргариты», который тоже однажды вылез на карниз больницы, но, к счастью, не бросился вниз головой, а оказался в палате Мастера. Как всё было похоже: в эмиграции Раскольников разоблачал сталинское окружение с тем же бесплодным усердием, с каким обличал окружение Воланда поэт Бездомный… Вряд ли Булгаков метил в своём философическом романе именно в Раскольникова, и уж никак он не собирался толкнуть его из окна пятого этажа, но по жизни всё как-то само собой получилось очень точно. Такова уж была особенность булгаковского дара писателя — предвосхищать на бумаге то, что произойдёт потом с его недругами в реальной жизни…

«Открытое письмо Сталину», о котором французы были заранее оповещены Борисом Сувариным в его аналитическом резюме на страницах «Le Figaro» 27 августа 1939 года, появилось в эмигрантской прессе спустя две недели после смерти автора — 1 октября того же года оно было опубликовано в эмигрантском парижском журнале «Новая Россия» (№ 7, 1939), выходившем каждые две недели под редакцией Александра Фёдоровича Керенского. Письмо Раскольникова — это беспощадный приговор, перечисляющий жестокие преступления Сталина. Западная пресса не осмелилась его перепечатать в обстановке уже начавшейся Второй мировой войны. Отношения между Гитлером и Сталиным были непонятными, пугали и не располагали политиков к разоблачениям. Опьяняющее народ поклонение перед Иосифом Сталиным (как реально заслуживающее, так и до невероятности раздутое) длилось ещё очень долго, и только в 1988-м году в Советском Союзе «Открытое письмо» Фёдора Раскольникова было опубликовано в «Огоньке», «Неделе» и ряде других СМИ с признанием ему за мужество и достоинство. В годы «перестройки» письмо Раскольникова рекламировали, как пример «борьбы со сталинизмом», однако за кадром остались несколько очень серьёзных вопросов. Фёдор Фёдорович Раскольников ни словом, к примеру, не упоминает о расправах с десятками тысяч простых людей — не членов партии. Он ставит в вину Иосифу Виссарионовичу Сталину устранение тех деятелей, которые и сами были преступниками — вроде М. Н. Тухачевского. Ну и о своих собственных «заслугах» Фёдор Фёдорович тоже, понятно, не вспомнил.

Сегодня перед нами лежит, на первый взгляд, невероятно честный, острый, прямолинейный и разрывающий душу документ, который, несмотря на всё величие, энтузиазм и героику советского строя, вскрывал бесчеловечную основу жизни в послереволюционной России. Единственное, чего в этом документе не хватало — это правды о массовых жертвах рядовых людей и личном участии Раскольникова в сотворении этого кровавого режима, признании приложения его собственных рук к бесчисленным незаслуженным казням. В течение многих лет его «революционной совестью» был маузер, который всегда находился у Раскольникова под рукой, вот о нём Фёдор Фёдорович, сочиняя своё письмо, и не припомнил.

И вот чего ещё в письме Раскольникова катастрофически не хватало — это решимости помешать творцам нового строя дальнейшему продолжению этой торжествующей жестокости. А именно — помочь воцарению добра и милосердия. Тех самых добра и милосердия, пропагандистом которых в 1930-е годы был не кто иной, как тот самый драматург Булгаков, пьесы которого всеми своими силами изгонял с театральных сцен Фёдор Раскольников.

Художник Борис Ефимов писал о таящейся в «Открытом письме Сталину» угрозе, несущей в себе опасность скорее не для самого только Сталина, а больше для его автора и тех, кто его не боится прочитать.

«В августе 1939 года Фёдор Раскольников написал, а в октябре опубликовал в печати „Открытое письмо Сталину“, — говорил Ефимов. — Оно было перепечатано во многих странах и даже проникло в рукописных копиях в Советский Союз. Взять его для прочтения было так же смертельно опасно, как и „Мою жизнь“ Троцкого. От чтения „Открытого письма“ становилось страшно и охватывала дрожь. Мало есть в истории человеческих документов подобной силы, подобного страстного, сокрушающего обвинения. Это — подлинная, неумолимая инвектива, хотя объяснение этого латинского термина в словаре, как „резкой оскорбительной речи, бранного выпада против кого-нибудь“, кажется в данном случае слишком слабым и мягким. „Открытое письмо Сталину“ Раскольникова — это не брань. Более правильно сравнить его с раскалённым, немилосердно хлещущим бичом…

И всё-таки письмо Фёдора Фёдоровича добралось к читателям России, достучалось до людских душ, пускай и через много тяжёлых лет. Чтобы все теперь видели, какой тяжёлой бывает правда, как больно её таить от людей и не менее больно открывать её. Вот это письмо в полном виде, с названием „Открытое письмо Сталину“ и венчающим его эпиграфом-цитатой из комедии в стихах „Горе от ума“ Александра Грибоедова: „Я правду о тебе порасскажу такую, что хуже всякой лжи“.

Мы не знаем, рискнули ли секретари Сталина показать Хозяину газету с адресованным ему Письмом. Но ясно, что всесильный деспот не счел нужным вступать в переписку с мятежным невозвращенцем, как это сделал грозный царь, а просто дал команду его уничтожить. Это было незамедлительно и оперативно исполнено… Обстоятельства его смерти покрыты туманом. Известно только, что это произошло на юге франции, в больнице, где Раскольников лечился. По одной версии он был отравлен, по другой — выброшен из окна пятого этажа… Так или иначе, вряд ли мог быть иным конец человека, осмелившегося написать тирану…»

Вот оно — то самое последнее письмо Раскольникова:

Как говорил Альбер Камю, «всякий революционер кончает как палач или как еретик». Фёдор Фёдорович Раскольников не был исключением из этого правила. Однако он вошёл в историю не как дипломат, не как командующий Балтийским флотом и не как писатель, а как человек, решившийся на открытое осуждение сталинизма, нашедший в себе душевные силы, чтобы сказать то, о чём в те годы мало кто решался даже подумать.

Вот что пишет по поводу отчаянного письма, написанного Фёдором Раскольниковым, военный историк Николай Семёнович Черушев, автор книги «1937 год: элита Красной Армии на Голгофе»:

«Публично ещё никто — ни до, ни после — не говорил Сталину таких беспощадных слов. Разве что Троцкий из его далёкого и близкого зарубежья. Однако всем было известно, что Лев Давидович являлся давним соперником Сталина, а точнее — его недругом, и поэтому критические выступления Троцкого воспринимались людьми совершенно по-иному, нежели обвинения Раскольникова, не имевшего отклонений от генеральной линии партии… Фёдор Раскольников писал эти строки во франции, далеко от Москвы, обвиняя Сталина в создании атмосферы тотальной подозрительности, недоверия, шпиономании и доносительства. Если подобное чувствовали граждане СССР, находившиеся в Париже и других французских городах, то что тогда говорить об обстановке внутри Советского Союза?..»

Атмосфера в нашей стране в те годы была очень неоднозначной — повсюду возводились мощные гидроэлектростанции и заводы, строились железные дороги и города, открывались новые институты и театры, создавались современные машины и самолёты, а параллельно этому безостановочно работала огромная карательная машина, которая истребляла самых ярких и лучших граждан нашего государства. Каждый день в сторону Сибири отправлялись перегруженные людьми теплушки, увозившие людей в далёкие лагеря. Но это были ещё счастливчики, по сравнению с теми, кто был расстрелян на Бутовском полигоне, в Коммунарке или любом другом из тринадцати московских мест массовых расстрелов.

Троцкий и Ленин

Спустя четверть века после таинственной кончины Фёдора Раскольникова, писатель Илья Григорьевич Эренбург обратился письмом к его вдове Музе Васильевне Канивез-Раскольниковой с просьбой рассказать ему, как и при каких обстоятельствах произошла гибель её мужа, потому что по свету кочуют самые разные варианты его смерти. По одной из них, он умер от пневмонии, которую ему недостаточно хорошо лечили французские врачи. По другой, он во время припадка безумия выпрыгнул из окна психбольницы в городе Ницце. По третьей, он, узнав о заключении пакта Молотова-Риббентропа между СССР и Германией, впал в тяжёлую депрессию и покончил жизнь самоубийством. По четвёртой, его убили и выбросили с пятого этажа частной лечебницы агенты Берии, в число которых входил муж Марины Цветаевой Сергей Эфрон. По пятой, он был найден рано утром мёртвым под окнами той французской клиники Святого Луки в Ницце, где он скрывался от возмездия вездесущего Сталина. Но сам ли он шагнул через подоконник или его оттуда выбросили насильственно — это до сегодняшнего дня остаётся тайной… Но ответ от Музы Раскольниковой на это письмо не задержался, и она писала Илье Эренбургу о смерти своего мужа следующее:

«М. В. Раскольникова-Канивез.

Страсбург, 28 марта 1962.

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич, сердечно благодарю Вас за Ваше письмо.

Отвечаю сразу же и с полной искренностью на вопрос, который Вы мне ставите. Нет, Фёдор Фёдорович Раскольников не покончил самоубийством. Прежде чем рассказать Вам о его кончине, я хочу подчеркнуть, что если бы он покончил самоубийством, то я не видела бы никакой необходимости скрывать этот факт. Лично я не нашла бы ничего порочащего память Фёдора Фёдоровича в том, что он, не выдержав действительно огромных моральных страданий, покончил с собой. В те годы подобный исход не был уж таким исключением. И для меня лично память моего мужа, которую я свято чту и буду чтить всю жизнь, никак не омрачилась бы от этого. Но действительность есть действительность, и Фёдор Фёдорович не покончил самоубийством, а умер естественной смертью. Возможно, что, если бы его организм не был подорван тяжёлыми испытаниями, он справился бы с болезнью и выжил бы, но всё это остаётся в пределах догадок и предположений, фактически же всё произошло так: к тяжёлым моральным страданиям Фёдора Фёдоровича прибавилось ещё большое личное горе. Наш первый ребёнок, сын, родившийся в 1937 году в Софии, скоропостижно умер в Париже от молниеносного энцефалита 1 февраля 1939 года. В мае 1939 года Фёдор Фёдорович и я, покинув Париж, поселились на некоторое время в Audibis. 25 августа 1939 года Фёдор Фёдорович заболел. Болезнь началась сильным нервным припадком, когда врач осмотрел его, он нашёл большой жар и констатировал воспаление лёгких с распространением инфекции в мозгу, и это мозговое заболевание и было причиной смерти Фёдора Фёдоровича. Он был болен неполные три недели. Я поместила его в одну из клиник Ниццы, созвала консилиум, сделала всё, что могла, чтобы его спасти. Но все усилия оказались напрасными. Болезнь протекала очень бурно. Все три недели Фёдор Фёдорович почти не приходил в себя — сильная мозговая горячка, бред и беспамятство почти не покидали его. Он буквально сгорел. 12 сентября в полдень он скончался у меня на руках. В последние минуты сознание вернулось к нему, он узнал меня, вспомнил свою мать и говорил о ребёнке, что мы ожидали. Ожидание этого ребёнка было последней радостью Фёдора Фёдоровича, но он его уже не увидел. Наша дочь родилась после его смерти, 17 апреля 1940 года в Париже.

Похоронив Фёдора Фёдоровича в Ницце, я вернулась в Париж и там узнала, что во время болезни и смерти в газетах высказывались самые разнообразные предположения и утверждения о причинах смерти. Говорилось и о самоубийстве, и об убийстве прямом и косвенном. Сама я этих газет не читала, т. к. во время болезни Фёдора Фёдоровича я проводила всё время у его изголовья и, разумеется, мне тогда было не до газет. Помнится, однако, что я послала куда-то опровержение. Но куда именно я теперь не помню, а было ли оно напечатано, я совсем не знаю. К тому же Вы, вероятно, знаете, во франции в случае насильственной смерти (убийства или самоубийства) сразу же производится полицейское расследование (enquese judiciaire). Никакого расследования после смерти Фёдора Фёдоровича не было. Вы сами знаете, как часто газеты пишут явные выдумки, нисколько не заботясь о точности того или другого факта.

Вот, Илья Григорьевич, подлинные обстоятельства и причины смерти Фёдора Фёдоровича Раскольникова, и я буду Вам бесконечно благодарна, если вы рассеете ложные слухи о кончине Фёдора Фёдоровича. Я читала в книге Н. А. Равича „Молодость века“ намёки на самоубийство Ф. Ф. Раскольникова.

Заканчивая своё письмо, я ещё раз от всей души благодарю Вас, Илья Григорьевич, и прошу Вас разрешить мне надеяться на то, что Вы окажете мне помощь и поддержку в деле реабилитации Ф. Ф. Раскольникова, которую я считаю своим священным долгом.

Уважающая Вас — М. В. Раскольникова-Канивез».

Нельзя не заметить, что, читая это вежливое послание вдовы Раскольникова, возникают некоторые серьёзные сомнения. В частности, Муза Васильевна пишет, что 12 сентября 1939 года её муж Фёдор Фёдорович Раскольников умер хотя и в психиатрической клинике, но вовсе не в результате самоубийства, а вследствие острой пневмонии, простудившись во время нахождения там в течение двух предыдущих недель. А врачи, дескать, просмотрели это заболевание и его не лечили. Так что, как уверяет Муза, он «умер естественной смертью», «буквально сгорел» и «скончался у меня на руках», тогда как полиция города Ниццы установила, что он «выбросился из окна больничной палаты с пятого этажа и разбился насмерть», причём, это произошло именно в те минуты, когда жены с ним рядом не было, а значит, «умирать естественной смертью» «у неё на руках» он никак не мог, и момента его гибели она собственными глазами никак не видела. Раскольников лежал в отдельной палате, и Муза Васильевна не оставляла его одного целый день. Но вечером, в конце концов измучившись, она ушла, чтобы поспать хотя бы несколько часов, а когда она явилась обратно, то «он был мёртв», — таковы были её слова. Ну, а диагноза болезни установить не удалось, не производилось также и вскрытия.

Как-то не до конца верится и в то, что Фёдор Фёдорович так быстро и сильно заболел из-за информации о пакте Молотова-Риббентропа. И когда это, спросите вы, и где это было?.. В августе! В Ницце! Где из тёплого моря вылезать не хочется. А он тут умудрился подхватить двухстороннее воспаление лёгких, потом менингит, и всё это сразу перешло ему в мозг, так что он впал в беспамятство с высокой температурой… Муза говорит: «Я созвала консилиум…» Но было уже поздно. «Он был почти всё время без сознания».

И это при том, что доктор Бармин писал об удивительном здоровье, уравновешенности и бодрости Фёдора Фёдоровича, а также о том, что он получил от него письмо, датированное 17 августом, в котором сообщал ему об «Открытом письме Сталину» и приводил эпиграф к нему, а также говорил ему о том, что в сентябре собирается вернуться опять в Париж.

Да и многие из его соратников четверть века назад рассказывали о его удивительной выдержке — он никогда, даже в самых отчаянных ситуациях, не повышал своего голоса на подчинённых, обращаясь к ним только на «Вы» без различия постов и рангов.

Так что наши эмигранты во франции нисколечко не сомневались, что автор «Открытого письма Сталину» умер вовсе не от менингита, а был убит по приказу «Хозяина» агентами НКВД, выбросившими его из открытого окна на пятом этаже больницы. Днём он окрестности своей лечебницы постоянно отслеживал, а ночью (точнее сказать — под утро), когда он уснул, «энкавэдэшники» проникли в больничный корпус и спокойно совершили порученную им операцию…

Похоронив Фёдора Фёдоровича в Ницце, Муза после этого уехала в Париж к Илье Исидоровичу Фондаминскому, о котором ей говорил незадолго до смерти Раскольников. Во время единственного заседания Учредительного Собрания, прошедшего 6 января 1918 года, Фондаминский избирался в состав бюро эсеровской фракции, и один из матросов-большевиков, опознав в нём бывшего комиссара Черноморского флота, пытался его застрелить прямо в зале заседаний. После разгона собрания большевиками Фондаминский перешёл на нелегальное положение и стал членом антибольшевистского «Союза возрождения», объединившего правых социалистов.

В мемуарах российского политического деятеля и журналиста Владимира Михайловича Зензинова (1880–1953) упоминается эпизод, в котором описывается, как Фондаминский чудом избежал ареста, когда пароход, на котором он плыл по Волге, был остановлен большевиками, а обыском руководил известный большевик Фёдор Раскольников, лично знакомый с Фондаминским. Однако Раскольников тогда по непонятной причине сделал вид, что не узнал его, пощадив от грозящего ареста.

Двадцать девятого января 1918 года Раскольников был назначен заместителем народного комиссара по морским делам. Он становится известен в стране. Именно он на заседании Учредительного собрания зачитывал заявление об уходе большевистской фракции.

Члены Учредительного собрания от эсеров, Марк Вениаминович Вишняк (1883–1977), в будущем бессменный редактор русского эмигрантского журнала в Париже «Современные записки», и Илья Исидорович Фондаминский (1880–1942), соредактор того же журнала, видели Фёдора Раскольникова на трибуне Учредительного собрания. С той же трибуны несколько раз выступал и Фондаминский. Все трое встретятся на волжском пароходе через полгода, летом 1918-го. В то время Фёдор Раскольников будет членом Реввоенсовета фронта.

После разгона Учредительного собрания Фондаминский участвовал в разработке планов по борьбе с большевиками, «захватчиками власти». Решено было отправиться в Поволжье, где против большевиков стали подниматься крестьяне, в Саратове советскую власть свергли уральские казаки, в Ижевско-Воткинском районе против неё восстали местные рабочие. Вишняк и Фондаминский стали пробираться на фронт разгорающейся Гражданской войны.

Из воспоминаний Марка Вишняка:

«Только мы сели на пароход (в Кинешме) и отчалили, мимо меня пронёсся бегом по палубе памятный мне по заседанию Учредительного собрания мичман Ильин-Раскольников. Надо было немедленно предупредить Фондаминского, который отсиживался в смежном с рестораном помещении. Не успел я поделиться с ним неприятной вестью, как дверь распахнулась и в неё вихрем влетел Раскольников. Не произнеся ни слова, он уселся на подоконник и, мефистофельски скрестив руки, молча уставился взглядом на Фондаминского. Раскольников был известен как один из руководителей „отложившегося“ от России полуанархического-полуболыневистского Совета рабочих и солдатских депутатов в Кронштадте. Он мог знать Фондаминского и как „коллегу“, комиссара Черноморского флота. Молчаливая дуэль длилась недолго. Раскольников вскочил с подоконника и ринулся в дверь.

Последствия казались очевидными и неминуемыми. По пароходу пронеслось волнение. Раздался громкий приказ: „Предъявить документы!“ Не оставалось сомнений: нас берут, ибо нетрудно установить, что наши документы фальшивые, гражданская война в разгаре, — судьба наша ясна. Пароход подходит к Юрьевцу, где нам предстояло пересесть с волжского парохода на меньший, поднимающийся по Унже. Я свесился с палубы, ожидая, как поведут арестованного Фондаминского. Но он шёл один, без провожатых. Это было неожиданно, маловероятно, поразительно… Фондаминский всё повторял: „Совершенно непонятно. Настоящее чудо…“

Расправиться с нами, или по меньшей мере задержать людей с подложными документами, очутившихся в верховьях Волги, когда по среднему течению проходил фронт, диктовал Раскольникову элементарный долг большевика. И он его нарушил явно и намеренно. Почему? В чём дело? Фондаминский полагал, что „он нас пожалел“».

Летом 1918 года Фондаминский бежал в Украину, где в это время установилась власть гетмана Скоропадского, и поселился в Одессе. В этот период единственным выходом для спасения завоеваний февральской революции он видел интервенцию войск Антанты, и в ноябре 1918 года в качестве представителя «Союза возрождения» он участвовал в конференции в Яссах, на которой обсуждался вопрос о возможности начала интервенции. В апреле 1919 года он эвакуировался из Одессы на французском корабле, чтобы больше не вернуться в Россию.

А в 1939 году Фондаминский — святая душа! — вспомнил ту давнюю помощь, которую ему однажды оказал на Волге Фёдор Раскольников, сохранив его от расстрела, и потому Илья Исидорович приютил после смерти Фёдора его беременную вдову Музу у себя на квартире, где дал ей возможность благополучно родить дочку (тоже Музу), а потом найти в Париже жильё и средства для жизни.

[Дочь Фёдора Фёдоровича — Муза Фёдоровна Раскольникова — родилась 17 апреля 1940 года в департаменте Коррез, франция. Училась на историческом факультете Страсбургского университета, завершила образование в Парижском университете. Специалист по истории Древней Греции и Древнего Рима. Защитила докторскую диссертацию на тему «Римская история и история критики в Европе века Просвещения: зарождение гиперкритики в историографии Древнего Рима» (была опубликована посмертно в Страсбурге, 1992). Впоследствии изучала русский язык, советскую историографию Древнего мира. Научный сотрудник Национального центра научных исследований. Опубликовала книгу «Исследования в Советском Союзе и экономическая и общая история Греческого и Римского мира» (Страсбург, 1975). Сборник статей «Люди прошлого и современники…» (Париж, 1990). Умерла 27 октября 1986 года в Париже.]

10 июля 1963 года, в дни хрущёвской оттепели, пленум Верховного суда СССР отменил постановление по делу Фёдора Фёдоровича Раскольникова «за отсутствием в его действиях состава преступления», а вскоре он был и восстановлен в партии.

№ 4н 854/63

В ПЛЕНУМ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

Протест

По приговору Верховного Суда СССР от 17 июля 1939 года бывший полномочный представитель СССР в Болгарии РАСКОЛЬНИКОВ Фёдор Фёдорович, 1892 года рождения, уроженец гор. Ленинграда, русский, член КПСС с 1910 года, на основании Закона от 21 ноября 1929 года объявлен вне закона.

РАСКОЛЬНИКОВ признан виновным в том, что, будучи полпредом СССР в Болгарии, оставил место своей службы и отказался вернуться в пределы СССР, т. е. в совершении преступления, предусмотренного Законом от 21 ноября 1929 года «Об объявлении вне закона должностных лиц — граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказавшихся вернуться в Союз ССР».

Указанный приговор полагаю необходимым отменить и РАСКОЛЬНИКОВА Ф. Ф. реабилитировать по следующим основаниям.

В ходе проводившейся проверки ни уголовного дела на РАСКОЛЬНИКОВА, ни судебного производства не найдено, а приговор оказался подшитым в наряде Верховного Суда СССР с разной перепиской.

В этом приговоре нет указания об участии судебного секретаря, нет и других данных, предусмотренных ст. 334 УПК РСФСР. После снятия копии с приговора дата его составления была изменена.

Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что уголовное дело на РАСКОЛЬНИКОВА в Верховный Суд СССР не поступало и в судебном заседании не рассматривалось, поэтому приговор в отношении РАСКОЛЬНИКОВА следует признать незаконным.

Проверкой установлено, что РАСКОЛЬНИКОВ 1 апреля 1938 года выехал из Софии в отпуск, но в СССР не вернулся. В августе 1939 года по поводу психического заболевания он был помещён на излечение в частную клинику в Ницце, где и умер 12 сентября 1939 года.

Из объяснений РАСКОЛЬНИКОВА, которые он давал в письмах к Сталину, Литвинову, в беседах с Литвиновым и полпредом СССР во франции, а также в заявлении для печати усматривается, что в апреле 1938 года он не выехал в СССР и продолжал оставаться за границей только потому, что предвидел неизбежность расправы над ним.

Эти объяснения находят подтверждение в материалах проверки.

В соответствии с решением компетентного органа, РАСКОЛЬНИКОВ сдал в Государственный литературный музей личный архив, в котором были и служебные документы за подписью Троцкого.

В 1937 году и в начале 1938 года от ныне реабилитированного ДЫБЕНКО П. Е. и некоторых других арестованных органами следствия были получены ложные показания о принадлежности РАСКОЛЬНИКОВА к антисоветской троцкистской организации. В связи с этим за РАСКОЛЬНИКОВЫМ было установлено наблюдение, которое он замечал.

С января 1938 года Наркоминделом с РАСКОЛЬНИКОВЫМ велась переписка о его приезде из Софии в Москву, причём, в одном из писем Литвинов сообщил РАСКОЛЬНИКОВУ, что о его приезде всегда спрашивают в Кремле.

РАСКОЛЬНИКОВУ были известны случаи, когда некоторые советские полпреды, вызванные в Москву на переговоры, были репрессированы без каких-либо законных оснований.

Находясь в пути из Софии в Москву, РАСКОЛЬНИКОВ узнал, что он освобождён от обязанностей полпреда, причём в Указе от 5 апреля 1938 года он даже не был назван товарищем.

О том, насколько реальна была угроза расправы над РАСКОЛЬНИКОВЫМ, свидетельствует то, что через два дня после выезда РАСКОЛЬНИКОВА из Софии, т. е. когда не было ещё решения об освобождении его от должности и когда не было точных данных ни о месте пребывания его, ни о дальнейших намерениях, Наркоматом Внутренних дел СССР было дано указание своим агентам о розыске и «ликвидации» РАСКОЛЬНИКОВА.

При таких данных следует признать, что незаконными и неправильными действиями должностных лиц, в обстановке массовых незаконных репрессий, которые проводились в отношении видных деятелей партии в период культа личности Сталина, РАСКОЛЬНИКОВ был поставлен в такие условия, которые препятствовали своевременному возвращению его в СССР.

Находясь за границей, в отношении Советского Союза РАСКОЛЬНИКОВ вёл себя лояльно. В письмах к Сталину и Литвинову он объяснял причины, по которым продолжал оставаться за границей, писал о своей преданности партии и Родине, просил предоставить ему там работу по линии НКИД и отложить возвращение его в СССР.

В беседах с Литвиновым и полпредом СССР во франции РАСКОЛЬНИКОВ не отказывался от возвращения на Родину и заверял, что он сделает это, как только к нему будет восстановлено доверие.

Собранные в ходе проверки материалы свидетельствуют о том, что не было оснований не только для применения к РАСКОЛЬНИКОВУ репрессивных мер, но и для выражения ему недоверия.

РАСКОЛЬНИКОВ — член РСДРП(б) с 1910 года. В 1912 году являлся первым секретарём «Правды». За принадлежность к партии был арестован и осуждён к высылке. После освобождения из ссылки возобновил сотрудничество в «Правде» и «Просвещении». Будучи призван в 1914 году на флот, вёл агитацию среди матросов, писал прокламации, участвовал в легальном петроградском издательстве «Волна».

После февральской революции Центральным Комитетом партии РАСКОЛЬНИКОВ был направлен в Кронштадт, где редактировал газету «Голос правды» и неоднократно выступал на собраниях и митингах, излагая линию большевиков по важнейшим политическим вопросам.

РАСКОЛЬНИКОВ был товарищем председателя Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов и председателем Кронштадтского комитета РСДРП; был делегатом Апрельской конференции, одним из руководителей июльской демонстрации, организовывал оборону дома Кшесинской, в котором находились Центральный и Петроградский комитеты партии.

РАСКОЛЬНИКОВ принимал активное участие в Октябрьской революции. Был членом Военно-Революционного комитета Петроградского совета, участвовал в боях под Пулковом, во главе отряда моряков выезжал в Москву на поддержку революции, являлся комиссаром при Морском Генеральном штабе.

По поручению фракции большевиков он огласил декларацию об уходе из Учредительного собрания.

В 1918 году Центральным Комитетом РКП(б) РАСКОЛЬНИКОВ делегирован в Поволжье в качестве агента ЦК. Выезжал в Новороссийск для обеспечения выполнения решения Советского правительства о потоплении кораблей Черноморского флота.

РАСКОЛЬНИКОВ был членом Реввоенсовета республики, Восточного фронта, Балтийского флота, командовал Волжской и Волжско-Каспийской флотилией, участвовал в освобождении Казани, в боях под Царицыном, руководил операциями по взятию персидского порта Энзели.

РАСКОЛЬНИКОВ награждён двумя орденами Красного Знамени, в 1920 году был командующим Балтийским флотом, затем — полномочным представителем в Афганистане.

После этого он работал в исполкоме Коминтерна, был редактором журналов «Молодая гвардия», «Красная новь», главным редактором издательства «Московский рабочий».

С 1930 года РАСКОЛЬНИКОВ находился на дипломатической работе, был полпредом в Эстонии, Дании, а с 1934 года в Болгарии.

РАСКОЛЬНИКОВ был членом ВЦИК нескольких созывов, делегатом X съезда РКП (б), неоднократно встречался с Лениным и выполнял его поручения, состоял членом Союза писателей.

Учитывая изложенное и принимая во внимание конкретную обстановку, при которой РАСКОЛЬНИКОВ воздержался от возвращения в СССР, а также данные о его личности, следует признать, что для объявления РАСКОЛЬНИКОВА вне закона не было достаточных оснований.

Руководствуясь ст. 15 п. «а» Положения о Верховном Суде СССР, прошу:

Приговор Верховного Суда СССР от 17 июля 1939 года в отношении РАСКОЛЬНИКОВА Фёдора Фёдоровича — отменить.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

(А. ГОРКИН) 26.VI.1963 г.

В декабре 1963 года журнал «Вопросы истории» опубликовал статью В. С. Зайцева «Герой Октября и гражданской войны», где говорилось, что Раскольников до последних дней своей жизни «оставался большевиком, ленинцем, гражданином Советского Союза». Вслед за этим был выпущен сборник воспоминаний и рассказов Раскольникова «На боевых постах». Вдова и дочь Раскольникова были радушно приняты в Советском Союзе. Обсуждался вопрос о возвращении праха Раскольникова на родину и перезахоронении его в Кронштадте.

Однако начавшаяся в 1965 году кампания ресталинизации не могла обойти Раскольникова. Для сталинистов, говорит В. Д. Поликарпов, был неприемлем сам прецедент возвращения доброго имени «невозвращенцу». Инициативу вторичного опорочивания Раскольникова взял на себя заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК Сергей Павлович Трапезников (1912–1984), который в сентябре 1965 года на представительном совещании, используя оголтелую сталинистскую лексику, заявил: «В идейном отношении Раскольников был всегда активным троцкистом. Сбратавшись с белогвардейцами, фашистской мразью, этот отщепенец стал оплёвывать всё, что было добыто и утверждено потом и кровью советских людей, очернять великое знамя ленинизма и восхвалять троцкизм. Только безответственные люди могли дезертирство Раскольникова, его бегство из Советского Союза расценивать как подвиг».

(Аналогичные суждения содержались в статье пяти официозных историков «За ленинскую партийность в освещении истории КПСС», напечатанной в журнале «Коммунист» № 3 за 1969 год, знаменовавшей отход даже от тех скромных разоблачений сталинских преступлений, которые появились в первое послесталинское десятилетие. В этой статье Раскольникову был уделён следующий директивный абзац: «Никак нельзя, как это делают некоторые историки, относить к числу истинных ленинцев тех, кто на деле выступал против ленинизма, участвовал во фракционной борьбе… например, таких, как Ф. Ф. Раскольников, который перебежал в стан врагов и клеветал на партию и Советское государство».)

Какова же на самом деле была цена «обличений», выдвинутых Трапезниковым, спрашивает В. Д. Поликарпов, и сам же на этот вопрос отвечает: «Нужно прямо сказать, что они были рассчитаны на неосведомлённость слушателей. Неверна, прежде всего, фактическая основа обвинения. Трапезников заявил, будто письмо Раскольникова было напечатано в журнале „Новая Россия“. Но письмо, о котором он ведёт речь, было напечатано не в „Новой России“, а в „Последних новостях“, Керенский и Милюков не сотрудничали в одном органе, а имели разные издания: Керенский издавал „Новую Россию“, а Милюков — „Последние новости“. Это, конечно, мелочь, но такой борец против „трубадуров буржуазной идеологии“ и „апологетов буржуазии“, каким старался зарекомендовать себя Трапезников, должен был эти „мелочи“ знать»[7]. А далее видно, что он смешивает воедино заявление и письмо Раскольникова, напечатанные в разных органах, и не знает обстоятельств их опубликования.

Раскольников не посылал своего письма в какую-нибудь газету, а по существующему во франции порядку сдал его в агентство «Гавас», которое предоставляло информацию всем газетам на общих основаниях, так что опубликование их его в «Новой России», как и опубликование статьи «Как меня сделали „врагом народа“» в «Последних новостях» зависело не от выбора Раскольникова. Не зная всего этого и исходя только из факта, что письма были напечатаны в этих газетах, Трапезников облыжно приписал Раскольникову прямую связь с белогвардейцами и, очевидно, для усиления эмоций договорился до его связи с «фашистской мразью». Увлёкшись своими фантастическими обвинениями, он счёл возможным наградить старого коммуниста, соратника Ленина позорной кличкой «отщепенец».

Был ли Раскольников «всегда активным троцкистом», как уверял Трапезников?

Сам Раскольников в письме Сталину от 17 августа 1939 года писал:

«Как Вам известно, я никогда не был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати и на широких собраниях. И сейчас я не согласен с политической позицией Троцкого, с его программой и тактикой».

Может быть, Раскольников писал неправду и на это его заявление нельзя полагаться? Но вот свидетельство, скреплённое подписью Сталина, — справка, помещённая в 1-м томе «Истории гражданской войны в СССР», который вышел в 1935 и 1936 годах под редакцией Сталина (а также С. М. Кирова, А. А. Жданова и других):

«Раскольников Ф. Ф. (р. 1892) — большевик, член партии с 1910 года. В период войны — офицер морского флота. После февральской революции заместитель председателя Кронштадтского Совета, руководитель большевистской организации в Кронштадте. После Октябрьской революции руководитель Каспийского флота, очистившего Каспийское море от белогвардейцев и англичан. В настоящее время — полпред СССР в Болгарии».

Таким образом, Раскольников получается ни в коем случае не виноватым, а остаётся верным и честным ленинцем, настоящим партийцем. Хотя некоторые коммунисты до сих пор продолжают считать его предателем. Таким на рубеже нашей знаменитой «перестройки» заявил о себе никому до поры неведомый бывший прокурор и пропагандист Иван Тимофеевич Шеховцов. Благодаря ему, 20 сентября 1988 года в Москве произошло одно историческое событие, о котором писали многие газеты. Народный суд Свердловского района столицы рассмотрел иск о защите чести и достоинства, в ходе которого истцом выступала сама сталинщина, а ответчиком — гласность.

Оскорблённым истцом был упомянутый выше Иван Тимофеевич Шеховцов, а ответчиками — газета «Советская культура» и писатель Алесь Михайлович Адамович. Надо признать, что Шеховцов не привлёк бы к себе такого внимания, возьмись он защищать одного только себя, свою собственную честь и своё собственное достоинство. Не случайно он говорит: «Я семнадцать раз подавал иск о защите чести и достоинства Иосифа Виссарионовича, и всюду отказывались рассмотреть».

И тогда, отчаявшись, за оскорблённого Иосифа Виссарионовича оскорбился сам Шеховцов.

И вот — суд.

Повод — заметка Алеся Адамовича в газете «Советская культура», где писатель нелестно отозвался о защитнике палача Хвата — некоем «харьковском военном прокуроре», рассылавшем письма, где вступался за следователя, который допрашивал академика Вавилова. В этом анонимном прокуроре Шеховцов узнал себя.

Он объяснил суду, в чём суть его оскорбления: «Нигде не доказано, что следователь Хват пытал Вавилова. Никакой суд это не установил. Значит, никто не имеет права называть его палачом. И меня, когда я защищаю честь и достоинство Хвата, никто не имеет права называть защитником палача. Это оскорбление моей чести и достоинства».

Называя себя «инвалидом Отечественной войны» или «наводчиком орудия», Шеховцов говорит, обличая всех тех, кто стоит на стороне Раскольникова:

— …Я 30 лет стоял на переднем крае, я 30 лет выкорчёвывал всех врагов социализма… Раскольников — троцкист, предатель Родины… В журнале «Огонёк» опубликована статья доктора исторических наук В. Поликарпова о Ф. Раскольникове, в которой полуторамиллионным тиражом были распространены заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй, глубоко оскорбляющие патриотические чувства советских людей, в циничной форме оплёвывающие всё, что ими было завоёвано потом и кровью и является нашим национальным достоянием. Выражая в своих комментариях солидарность с Раскольниковым, В. Поликарпов приводит выдержки из открытого письма Раскольникова Сталину, в котором под видом культа личности Сталина с целью дискредитации советского государственного и общественного строя приводятся сознательно искажённые и препарированные факты нашей истории.

Рассуждения о «постыдном советском режиме», о советском «рае» — это главные «доказательства» всех наших врагов, которые и сегодня клевещут на наш государственный и общественный строй. К этим заведомо ложным измышлениям Раскольникова присоединились в своей статье доктор исторических наук Поликарпов и журнал «Огонёк», опубликовавший его статью.

И, наконец, заявление Поликарпова о том, что Раскольников не мирился «с произволом и отступничеством от ленинских норм общественной жизни, возведёнными в ранг правительственной политики», — это ли не заведомо ложное измышление, порочащее советский государственный и общественный строй! Здесь солидарность не только с высказываниями Раскольникова, но и с современными «голосами», не устающими повторять эти измышления…

Оглядываясь на этот уже давний полуреальный-полукомедийный суд, до сих пор нельзя понять, правый он был или неправый, героем ли является Фёдор Раскольников или предателем. Чем, например, если не преступным режимом, был жестокий сталинский строй, из года в год уничтожавший лучших представителей нашего народа? И в то же время, чем, если не гордостью нашей страны были те трудовые, военные и культурные победы, которые славили нас и наполняли наши души счастьем и радостью? Ничего в этой жизни не бывает однозначным, только чёрным или белым. Как и наш семидесятилетний общественный строй. Как и великий Иосиф Сталин. Как и создававший для нас социализм Фёдор Раскольников…

* * *

На первую в истории СССР акцию, посвящённую памяти жертв сталинских репрессий, названную «Неделей совести» (19–26 ноября 1988 года) и проводившуюся в Доме культуры Московского электролампового завода (МЭЛЗ), который сегодня носит гордое имя «Дворец на Яузе», пришла вдова Раскольникова, немолодая, но по-западному ухоженная женщина, гражданка франции, живущая в Париже. Её спросили, как погиб её муж. Она сказала: «Фёдор Фёдорович израсходовал на письмо к Сталину много духовной энергии. Письмо, переданное в японское агентство, пошло гулять по газетам мира. Мы с Фёдором Фёдоровичем после этого уехали из Парижа на юг франции, понимая, что нам следует отойти в тень. Вскоре Фёдор Фёдорович заболел и его положили в больницу. Там на моих руках он умер».

Через несколько минут вдова Раскольникова получила записку из зала: «Я не могу вас осуждать, наверное, вы обещали не говорить правду и боитесь её сказать, однако Раскольников погиб насильственной смертью — Сталин отомстил ему; долг памяти перед Раскольниковым, долг правды должен возобладать над страхом».

Вдова Раскольникова ответила: «Я ничего не боюсь. Я рассказала, как умер Раскольников — у меня на руках. Я не могу утверждать, что его убили, и не могу утверждать, что его не убили — у меня на эту тему нет никаких сведений».

Но что касается оригинала письма Раскольникова, то его Муза Васильевна говорила, что хранит его у себя. Так, например, когда она последний раз приезжала из французского города Страсбурга в нашу страну, то журналист Пётр Кольцов встречался с ней. И когда разговор зашёл об «Открытом письме Сталину», она сказала:

— Оригинал письма у меня, я храню его… Писал его Фёдор Фёдорович, и никто другой.

Значение этого документа в истории нашей страны и партии огромно. Он появился как протест партийца, ленинца, Большевика с большой буквы против отхода от ленинского пути построения социализма, предпринятого Сталиным. Появление документа такой публицистической, политической силы именно из-под пера Раскольникова не случайно. Ведь Ф. Ф. Раскольников был не только дипломатом и военным моряком: он был сотрудником «Звезды», секретарём редакции «Правды», крупным партийным журналистом и, что очень важно, настоящим писателем.

События 1930-х годов, трагически сказавшиеся на судьбах социализма, потрясли Раскольникова. Он видел расцвет единоличной власти Сталина, расправу над большевиками-ленинцами, многие из которых были не просто соратниками, но и личными друзьями Раскольникова.

Но, несмотря ни на какие жестокие расправы, косившие вокруг него честных людей, он всё равно не терял веру в Идею коммунизма и оставался в душе верным ленинцем-коммунистом.

25 января 1964 года вдова Фёдора Фёдоровича писала о нём В. Г. Лидину: «Я никогда не видела его в унынии, хотя он жестоко страдал все годы „культа личности“. Поэтому я с недоумением прочитала, что написал о нём в своих мемуарах И. Г. Эренбург. Я хотела говорить об этом с самим Ильёй Григорьевичем, но, к сожалению, видела его только короткое время и на следующий день он улетел куда-то».

Но Муза Васильевна всё равно отправила Эренбургу письмо, в котором, как могла, объяснила свою точку зрения на смерть Фёдора Фёдоровича во франции. Всё-таки она не хотела навлекать на себя внимание тех структур, которые могли иметь отношение к гибели её мужа и каким-либо образом отомстили бы ей за публичное обвинение их в смерти Фёдора Раскольникова. Поэтому она и продолжала называть причину смерти Раскольникова естественной, говоря, что он умер у неё на руках от пневмонии, хотя органы французской полиции отметили, что его труп был обнаружен под окнами частной лечебницы в Ницце…

* * *

…В своём большинстве интеллигенция СССР, узнавшая о страшных жертвах сталинского режима, была, похоже, чуть ли не полностью против Иосифа Виссарионовича Сталина, поэтому в 1987 году известный поэт Андрей Андреевич Вознесенский издал свою книгу стихов и прозы «Ров», в которую вошла его небольшая, но очень острая статья «Ах, шестидесятые…», на страницах которой он писал, касаясь личности Сталина: «Дети обманутой веры, мы не ведали, что он сгубил миллионы. Мы зубрили историю по фальсифицированным старым учебникам, где были зачёркнуты чернилами портреты Якира и Блюхера с выколотыми нашими предшественниками глазами. Мы цепенели над траурными газетами со стихами-некрологами Симонова и Твадовского. Лишь в 1961 году я прочёл крик Раскольникова: „Вы их арестовали, Сталин!.. Вы заставили идущих с Вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей. В лживой истории партии, написанной под Вашим руководством, Вы обокрали мёртвых, убитых и опозоренных Вами людей… Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список Ваших преступлений…“»

Так текст «Открытого письма» Фёдора Раскольникова до сегодняшней поры продолжает работать против деяний и личности Иосифа Виссарионовича Сталина. Но не менее бесконечным выглядит в глазах многих коммунистов и список благодеяний великого вождя Сталина, утвердившего в нашей стране процветавший в течение семи десятилетий строй социализма и защитившего её от фашизма. Ну, а за кем из двух этих политических деятелей находится сегодня правда — решать, наверное, предстоит уже не нам и даже не нашим детям. Скорее всего — самой вечности…

* * *

XX съезд КПСС, состоявшийся в феврале 1956 года и открывший миру огромное количество незаконных сталинских расправ над ленинскими большевиками и массами рядовых непартийных людей, поверивших в реальность социализма, заставил очень многих людей взглянуть по-иному на особенности основ социалистического строя и на личность самого Иосифа Сталина. После этого съезда посол Северной Кореи в Советском Союзе в 1955–1956 годах Ли Сан Чо стал непримиримым критиком режима Ким Ир Сена, продолжавшего вести сталинскую политику. Являясь официальным представителем своей страны в СССР, он выступил против проводимой Корейской Народно-Демократической Республикой внутренней и внешней политики. Осенью 1956 года Ли Сан Чо обратился за помощью в ЦК КПСС к Никите Хрущёву, а потом с открытым письмом к Ким Ир Сену, которое часто сравнивают с «Открытым письмом Сталину» Фёдора Фёдоровича Раскольникова в 1939 году.

Ли Сан Чо отказался возвратиться в Северную Корею, за что был исключён из рядов корейской компартии, и весь остаток своей жизни прожил в Советском Союзе.

Состоявшийся в феврале 1956 года в Москве XX съезд Коммунистической партии Советского Союза оказал огромное влияние не только на нашу страну, но и на целый ряд других государств, которые составляли «социалистический лагерь» и руководствовались идеями своих компартий.

* * *

Ещё острее о Сталине и сталинизме заговорили после прогремевшей в 1980-е годы перестройки, которая отменила всякую цензуру и распахнула широкую свободу для слова творчества. После статьи Василия Дмитриевича Поликарпова «Фёдор Раскольников», напечатанной в журнале «Огонёк» № 26 за 1987 год, на страницах газет и журналов, наконец-то, появились оба письма Раскольникова — «Как меня сделали „врагом народа“», а главное — «Открытое письмо Сталину», благодаря которому стало отчётливо видны почти все изъяны сталинского режима. Благодаря этим письмам, на телевидении были показаны несколько телевизионных сериалов, персонажами которых были такие лица как Троцкий, Ленин, Парвус, Свердлов и другие, среди которых был также и Фёдор Фёдорович Раскольников, а в печати начали появляться литературные произведения, в которых фигурировал тоже он. Одна из таких работ называется «Бродячая собака», это пьеса Иосифа Гальперина «Бродячая собака», написанная им 13 февраля 2018 года и обнародованная на интернет-сайте «Проза. Ру». В основе её лежит «Дело о творческой свободе, в допросах и пристрастиях», а в круг персонажей пьесы входят поэты Блок, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, террорист Блюмкин, красавица Лариса Рейснер и другие, а также революционер Фёдор Раскольников. Всё действие проходит в диалогах между ними и декламацией стихов. Но говорят не сами персонажи, а их души, так как сами поэты или писатели уже давно расстреляны или умерли.

РАСКОЛЬНИКОВ:

— …Кстати, о смерти великих поэтов. А вы знаете, Ося, что вас и меня в один год убьют по повелению одного и того же человека? И по одной причине: мы посмеем восстать против всесильного диктатора. Вы сейчас, может быть, даже и не слышали его имени, а через десять лет его будут знать все.

МАНДЕЛЬШТАМ:

Мы живём, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлёвского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, А слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища. А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет. Как подкову, куёт за указом указ: Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него — то малина И широкая грудь осетина.

РАСКОЛЬНИКОВ:

— Браво! И точно. А мне тогда смелости не хватило, только в конце тридцатых, будучи послом СССР в Болгарии, я обратился к мировой общественности со словами о преступлениях Сталина. Вот из моего открытого письма ему (читает):

«…Ваш „социализм“, при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решёткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

Вы сковали страну жутким страхом террора, даже смельчак не может бросить вам в лицо правду…

Вслед за Гитлером вы воскресили средневековое сжигание книг, подлежащих немедленному и безусловному уничтожению. Когда я был полпредом в Болгарии, то в 1937 году в полученном мною списке обречённой огню литературы я видел своими глазами рассылаемые советским библиотекам огромные списки книг, подлежащих немедленному и безусловному уничтожению. Против фамилий многих авторов значилось: „Уничтожить все книги, брошюры, портреты…“»

Нет области, нет уголка, где можно было бы спокойно заниматься любимым делом. Директор театра, замечательный режиссёр, выдающийся деятель искусства Всеволод Мейерхольд не занимался политикой. Но вы арестовали и Мейерхольда, Сталин.

БЛЮМКИН:

— А меня Сталин велел расстрелять на десять лет раньше. За то, что я, как Лариса, как и вы, пытался устроить мировую революцию. Меня приговорили к расстрелу, я бежал, воевал по всей Евразии, даже по вашим следам, Фёдор Фёдорович… А в 1929-м, после контактов с Троцким, старым вашим знакомым, меня и расстреляли…

Так что Раскольников, при всей его далеко не однозначной героической и эгоистической личности, из литературы и сознания народа всё-таки окончательно не выпал. Может быть, из него и не будут делать общенационального героя, но говорить о нём ещё наверняка будут долго, это точно.

* * *

Имя Фёдора Раскольникова носило геройский ореол ещё с первых дней революции и Гражданской войны. Так, например, во второй половине октября 1917 года в районе станции «Бологое» матросы под командованием Раскольникова захватили бронепоезд № 8 под названием «Генерал Анненков». Оказавшись на стороне революции, он получил новое имя «Партизан» и отправился на помощь «московскому пролетариату», а в марте 1918 года австрийские пушки бронепоезда заменили отечественными полевыми орудиями калибра 76,2 мм.

Спустя несколько дней бронепоезд опять сменяет своё название на новое — «Долой капитализм!», и отправляется на помощь финской Красной гвардии, яро сражающейся с финской Белой гвардией. В апреле бронепоезд в очередной раз был переименован в «Имени Фёдора Раскольникова», а 24 апреля 1918 года он был захвачен финнами.

Похожая история произошла и с вооружённым пароходом Волжской речной флотилии под названием «Любимец». 10 мая 1919 года он получил для себя новое имя «Раскольников» в честь командующего Волжской флотилией Фёдора Раскольникова, а уже на следующий день — 11 мая этого года — пароход затонул от прямого попадания вражеского снаряда возле города Мамадыш на реке Вятка. Так уж сложилось в истории нашей страны, что имена многих людей, оставивших свои следы на пути государства, в течение десятилетий то исчезали из памяти народа, то снова всплывали на поверхность, с новой силой вызывая к себе внимание и огромное уважение. А потом их снова куда-то смывало волнами времени или сдувало жёсткими ветрами двадцатого века, заслоняя их какими-то другими трагедиями, людьми и событиями.

Одно из таких событий произошло после подавления Ижевско-Воткинского восстания в Удмуртии во второй половине октября 1918 года. В честь спасения Фёдором Раскольниковым «баржи смерти» возле села Гольяны на Каме это село на память об этом подвиге было переименовано в село Раскольниково. Но в 1938 году, после невозвращения Фёдора из-за границы и исключение его из рядов партии, селу было принято решение опять возвратить его историческое название Гольяны. Ну, а после того, как не стало уже ни Сталина и ни Берии, а в СССР произошла капитальная перестройка, для Фёдора опять нашлось место для увековечивания, и сегодня одной из улиц этого села опять присвоено имя Раскольникова.

Приказ о переводе штаба Волжской флотилии из Соколок в Елабугу

Кроме того, именем Раскольникова в последние годы было названо несколько улиц в городах Астрахани, Набережных Челнах, Сарапуле (в Удмуртии) и Верхних Печорах (это под Нижним Новгородом). Смущает во всём этом только одно. То, что практически никто из жителей этих улиц не знает толком, в честь кого названы улицы, на которых они живут, и кем на деле является этот самый Раскольников. Большинство думает, что улицы, носящие это имя, названы так в честь героя романа ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» Родиона Раскольникова. Вот и получается, что, украв у литературного героя чужое имя, Фёдор Раскольников, таким образом, не себе присвоил славу Родиона, а как раз ему отдал свою, завоёванную на просторах

России в годы разливавшейся повсюду половодьем социалистической революции. Так что, оказавшись на одной из улиц с именем Раскольникова, теперь гадай, кого она своим именем увековечивает — то ли опьянённого революционными битвами безумного флотоводца, решавшего свои проблемы при помощи исключительно маузера, а то ли — изголодавшегося студента, убившего топором какую-то жадную старушонку-ростовщицу вместе со случайно подвернувшейся ему под руку невинной жертвой в виде «смиренной и пугливой» Лизаветы, робкой и постоянно беременной женщины. Вот и думай теперь — под чьим именем будет жить лучше народу на этой улице?..

1892, 28 января (9 февраля) — в Петербурге родился Фёдор Фёдорович Ильин, внебрачный сын протоиерея Сергиевского собора на Охте. Его мать — Антонина Васильевна Ильина, дочь генерала, состояла в гражданском браке с протодьяконом Фёдором Александровичем Петровым. Воспитывался он в приюте принца Ольденбургского (с 1900 года).

1908 — окончил это училище с наградой.

1909 — поступил на экономический факультет Петербургского Политехнического института им. Петра Великого. Слушал лекции в Археологическом институте (окончил его в 1913 году).

1910, декабрь — Фёдор вступил в РСДРП. С этого дня он — большевик. («Плеханов сделал меня марксистом, Ленин — большевиком»). В юности он был студенческим товарищем В. М. Молотова по партийной работе.

1911, весна — начал сотрудничать в большевистской газете «Звезда», печатаясь в ней под псевдонимом «Раскольников», ставшим потом на всю жизнь его второй фамилией.

1912, апрель — стал секретарём редакции «Правды».

1913, 21 мая — впервые был арестован, а 9 октября выслан за границу.

1913 — по случаю 300-летия дома Романовых Фёдор Фёдорович был амнистирован и освобождён. 29 октября он вернулся в Петербург. (И возможно, что тогда же он женился на некоей Вере Николаевне, упомянутой Алексеем Коробейниковым в книге «О мичмане Ильине, его жене и „Гольянской барже“», но ввиду своей учёбы на мичмана, длительных плаваний по миру, участию в революционных событиях и других делах, со своей женой он фактически всё это время не встречался.)

1914–1916 — обучался в Отдельных гардемаринских классах.

1915 и 1916 — совершил два дальних учебных похода в Японию, Корею и на Камчатку.

1917, 17 марта — направлен партией в Кронштадт, где редактирует газету «Голос правды», становится товарищем председателя Кронштадтского Совета, председателем комитета РСДРП(б).

1917, 25 марта — произведён в мичманы.

1917, 3 апреля — встреча и знакомство Раскольникова с Владимиром Ильичом Лениным, состоявшиеся в Белоострове под Питером.

1917, июнь — в составе делегации городского совета с информацией о кронштадтских делах объехал Выборг, Гельсингфорс, Або и Ревель.

1917, 3–5 июля — во время вооружённой демонстрации в Петрограде возглавляет колонну кронштадтских моряков.

1917, 5 июля — назначен комендантом дворца Кшесинской, где помещались ЦК и ПК большевиков: организовал охрану дворца.

7 июля — вернулся в Кронштадт.

13 июля — заключён в тюрьму «Кресты».

1917, 11 октября — под давлением матросов и рабочих Раскольников освобождён под залог в 3 тысячи рублей до суда. Выйдя из тюрьмы, он сразу же начинает вести пропаганду вооружённого восстания, равняясь таким образом на Ленина и Троцкого против Каменева и Зиновьева, не одобрявших эту рискованную меру.

11–13 октября — в Петрограде на съезде Советов Северной области был избран членом исполкома Советов Северной области.

14 октября — по поручению ЦК РСДРП(б) выезжал в Новгород, а затем в Лугу для изучения положения на местах.

20 октября — выступил по поручению ЦК РСДРП (б) с лекцией «Перспективы пролетарской революции» на митинге в цирке «Модерн» в Петрограде, где призвал рабочих и солдат к вооружённому восстанию. Во время митинга там сильно простудился и заболел.

21–25 октября — был болен.

25 октября (7 ноября) 1917 года — в России совершилась Великая Октябрьская социалистическая революция.

26 октября — Раскольников становится членом Петрограда ВРК (военного революционного комитета).

1917, 26 октября — 2 ноября — активно участвует в боях под Пулковом, в подавлении контрреволюционного мятежа Керенского — Краснова.

1917, 2 ноября — отъезд Раскольникова в Москву во главе отряда моряков, посланного на помощь рабочим Москвы для подавления антибольшевистских выступлений. Прибыв в Москву, моряки Раскольникова развернули настоящий террор: под предлогом поисков складов с оружием проводили повальные обыски и аресты, практиковались расстрелы на месте. В кратчайший срок отряд Раскольникова подавил всякое сопротивление в городе.

1917, 13 ноября — назначен комиссаром Морского Генерального штаба, возвращается в Петроград.

1918, 5 января — по предложению В. И. Ленина Раскольников огласил на заседании Учредительного Собрания декларацию большевиков о том, что большевистская фракция покидает собрание.

1918, 29 января — Раскольников назначен заместителем народного комиссара Льва Давидовича Троцкого по морским делам РСФСР (в сокращении — «замком по морде»).

1918, 4 марта — был создан Высший Военный Совет Республики (ВВСР) в составе: Председатель Л. Д. Троцкий, Члены Совета: П. А. Кобозев, К. А. Мехоношин, Ф. Ф. Раскольников, К. Х. Данишевский, И. Н. Смирнов, А. П. Розенгольц.

1918, июнь — Фёдор Раскольников выполняет поручение Владимира Ильича Ленина по затоплению кораблей Черноморского флота.

1918, июль — становится членом Реввоенсовета Восточного фронта.

1918, 23 августа — октябрь — командует Волжской военной флотилией. Принимает участие во взятии Казани 10 сентября 1918 года и последующем походе флотилии по Каме для подавления Ижевско-Боткинского восстания. В один из осенних дней к нему в Сарапул приезжает его первая жена Вера Николаевна со своей матерью (см.: А. Коробейников. «О мичмане Ильине, его жене и Тольянской барже». 2012 год).

1918, осень — в этом году Раскольников становится заместителем командующего 7-й армией по морской части и членом РВС Балтийского флота. Здесь же он в это время женится на поэтессе Ларисе Рейснер, бывшей до этого любовницей Гумилёва, Троцкого, Колбасьева, Блюмкина и ряда других.

1918, 26 декабря — Раскольников принимает участие в походе миноносцев «Автроил» и «Спартак» на Ревель (Таллинн). Поход терпит поражение. Оба миноносца были захвачены, а экипажи попали в плен. Часть моряков была расстреляна, а сам Раскольников попадает в Лондон, где был помещён в тюрьму Брикстон.

1919, 27 мая — в Белоострове под Петроградом Раскольников был обменян на семнадцать арестованных в РСФСР граждан Великобритании.

1919, с 10 июня по 14 августа — он член РВС Астраханской группы войск, командующий Астрахано-Каспийской военной флотилии.

1919, 31 июля — назначен командующим Волжско-Каспийской военной флотилии; принимает участие в обороне Царицына.

12 декабря — В. И. Ленин телеграфировал в Воронеж председателю РВСР Л. Д. Троцкому о необходимости усиления действий Астрахано-Каспийской флотилии и целесообразности отправки в Астрахань Ф. Ф. Раскольникова.

14 декабря — телеграмма председателя РВСР Л. Д. Троцкого из Курска Председателю Совнаркома В. И. Ленину о пассивности Каспийской флотилии и необходимости отправить в Астрахань Ф. Ф. Раскольникова.

1920 год — в целях возвращения кораблей каспийского флота принимает участие в высадке десанта в иранском порту Энзели. За участие в боевых действиях награждён двумя орденами Красного Знамени.

С 2 июня 1920-го по март 1921 года — Раскольников становится командующим Балтийским флотом. Зимой этого года в голодном и холодном Кронштадте супруги Раскольниковы вели образ жизни, который самым мягким словом определялся бы как «нескромный». Хоть давно уже существовали пайки для «ответственных работников», «госдачи» и тому подобное, однако новоявленная традиция предписывала никак это не афишировать, тем паче не хвалиться. А супруги-революционеры расположились в богатом особняке, завели обширный штат прислуги, устраивали на прежний манер «приемы», на коих мадам любила блистать нарядами. Нечего и говорить, какое впечатление это производило на моряков, в том числе партийных.

26 января — на заседании пленума ЦК РКП (б) были рассмотрены вопросы: 1) о положении в Красной Армии; 2) просьба Ф. Ф. Раскольникова освободить его от обязанностей командующего Балтийским флотом.

1921, 25–26 апреля — в эти дни Фёдор осуществлял захват всех нефтяных приисков Азербайджана.

С 16 июля 1921 года по 6 февраля 1924 года — он полномочный представитель РСФСР в Афганистане. В 1923 году награждён орденом Афганистана.

1923 — Лариса Рейснер бросает Фёдора в Кабуле и уезжает в Москву, где узнаёт о его причастности к гибели Николая Гумилёва.

Начало 1924 года — Раскольников возвращается в Москву, где продолжалась внутрипартийная борьба (дискуссия о профсоюзах). Раскольников сначала поддерживал Л. Д. Троцкого, о чём писал в составленной в 1927 году автобиографии: «Во время дискуссии о профсоюзах у меня были колебания, и я совершил крупную политическую ошибку, поддержав антипартийную платформу Троцкого… Я вернулся в Москву к началу дискуссии 1923–1924 гг. Под влиянием товарища Сталина, который принял меня у себя на квартире, я убедился в правоте генеральной линии партии и принял активное участие в печати и на собраниях в борьбе с троцкизмом».

В 1925-м или 1926-м году Фёдор Фёдорович женится на Наталье Владимировне Пилацкой, сотруднице журнала «Прожектор», но их совместная жизнь вдвоём продлится очень недолго и вскоре они разойдутся.

С февраля 1924 года по 1928 год — Ф. Ф. Раскольников работает заведующим Восточным секретариатом Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала.

В феврале-июле 1926 года по поручению правительства он выезжал в качестве председателя Особой советско-афганской комиссии в Кабул.

В 1924–1930 годы — Фёдор Фёдорович становится редактором журналов «Молодая Гвардия» и «Красная Новь», а также главным редактором издательства «Московский рабочий» и сотрудником журнала «На посту». Опубликовал ряд статей и книг, пьесу «Робеспьер» и инсценировку романа Л. Н. Толстого «Воскресенье». Получил известность как публицист, драматург, автор книг «Кронштадт и Питер в 1917 году», «Рассказы мичмана Ильина», «Афганистан и английский ультиматум», «Пробудившийся Китай» и других.

1928–1929 годы — его назначают председателем цензурного органа по контролю за репертуаром театров и эстрады Главреперткома, затем начальником Главискусства, членом коллегии Наркомпроса РСФСР. На этих постах он осуществлял жесточайшую цензуру всех драматургических, музыкальных и кинематографических произведений.

1929, 16 ноября — перед широким кругом московских писателей Раскольников читал свою пьесу «Робеспьер». Михаил Афанасьевич Булгаков, высмеяв выступавших перед ним подхалимов, сравнивавших Раскольникова с Шекспиром, высказался о его работе резко критически: «С драматической и театральной стороны пьеса не удалась, действующие лица ничем не связаны, нет никакой интриги. Это беллетристическое произведение.

Фигуры неживые». В ответ на эту критику Фёдор Раскольников, используя свою высокую должность, запретил к показу пьесы Булгакова «Зойкина квартира», «Бег», «Дни Турбиных» и другие.

1929 — март 1930 года — он начальник Главного управления по делам искусства Народного комиссариата просвещения РСФСР.

В 1930 году Ф. Ф. Раскольников выпустил социальную трагедию «Робеспьер», которую сразу же начали ставить во многих театрах страны и даже за границей. Критики Мокульский и Пиотровский специально отметили, в чём заключалась важность пьесы «Робеспьер»: «Впервые поставлена проблема советского историко-революционного спектакля». Но даже крайне благосклонная к Раскольникову советская критика тех лет отмечала, что ему «недостает живости и реалистичности изображения».

1930 — Ф. Ф. Раскольников женился на молодой студентке по имени Муза Васильевна Канивез (Ржечицкая).

С 6 марта 1930 по 18 августа 1933 года — назначен полномочным представителем СССР в Эстонии. 22 марта 1930 года он пишет Горькому из Ревеля: «Шлю Вам сердечный привет из Эстонии, где я нахожусь всего только две недели. Я очень доволен, что ушёл из Главискусства, п[отому] ч[то] сказать по правде, эта административная работа меня не удовлетворяла. Искусством очень приятно наслаждаться, но им неприятно руководить. Меня гораздо больше влечёт к себе политическая работа в области международной политики и творчество, литература…»

В 1933–1934 годах — Раскольников является полпредом СССР в Дании.

С сентября 1934 года по апрель 1938 года — он полпред СССР в Болгарии. В это время органами НКВД было установлено наблюдение за Раскольниковым «на основании данных о том, что Раскольников, являясь полномочным представителем СССР в Болгарии, хранил документы Троцкого».

Март 1938 года — Раскольников неоднократно был вызываемым в Москву, но он, как мог, затягивал своё возвращение, а в день отъезда в СССР 1 апреля 1938 года получил сообщение, что его признали виновным в «дезертирстве», вследствие чего он был освобождён от обязанностей полпреда в Болгарии. Под впечатлением массовых репрессий против крупных партийных функционеров он принял решение не возвращаться в СССР и уехал во францию. Несколько месяцев живёт в Париже и пишет оттуда письма Сталину и Литвинову. Затем переезжает в Ниццу.

17 юля 1939 года — Верховный суд СССР объявил Раскольникова «врагом народа», «вне закона», и лишил его советского гражданства, сообщив, что он заочно исключён из партии и приговорён к высшей мере наказания.

26 июля 1939 года — во франции было опубликовано заявление Фёдора Раскольникова «Как меня сделали „врагом народа“». А 17 августа этого же года он написал «Открытое письмо Сталину», которое 1 октября было опубликовано в Париже в газете «Новая Россия» № 7 за 1939 год, уже через две недели после его смерти. Это было известное в мировой прессе как одно из наиболее резких и обоснованных обвинений Сталину в массовых репрессиях. Хотя своё участие в них Раскольников сознательно обошёл.

12 сентября 1939 года — во франции, в Ницце, при таинственных обстоятельствах погиб, выпав или выпрыгнув из окна (а по мнению писателя Роя Медведева и ряда других исследователей — был выброшен с пятого этажа агентами Берии) бывший революционер, флотоводец, дипломат и писатель Фёдор Фёдорович Раскольников. Некоторые из его биографов считают, что в его гибели был замешан агент НКВД Сергей Эфрон, муж поэтессы Марины Цветаевой, «специалист по франции», являвшийся агентом НКВД.

10 июля 1963 года — Раскольников был реабилитирован и восстановлен в партии, хотя это и вызвало протест ряда правоверных коммунистов.

В 1965 году — через два года после официальной реабилитации Раскольникова — заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС С. П. Трапезников потребовал, чтобы Раскольникова, как троцкиста, всё-таки предали забвению. Он писал тогда, что: «В идейном отношении Раскольников был всегда активным троцкистом. Будучи полномочным представителем Советской страны, он отказался вернуться на Родину, совершил тяжкий поступок, а именно предательство… Сбратавшись с белогвардейцами, фашистской мразью, этот отщепенец стал оплёвывать всё, что было добыто и утверждено потом и кровью советских людей, очернять великое знамя ленинизма и восхвалять троцкизм…»

В июне 1987 года в одном из популярнейших на то время советских журналов — общественно-политическом и литературно-художественном еженедельнике «Огонёк» № 26 (3127), которым руководил поэт Виталий Коротич, — была напечатана статья доктора исторических наук Василия Дмитриевича Поликарпова «Фёдор Раскольников», посвящённая рассказу об этой яркой и сложной фигуре, занимавшей в начале двадцатого века одно из виднейших мест в русской революции, гражданской войне и международной политике, а впоследствии напрочь вычеркнутой из отечественной истории. После этой публикации «Открытое письмо Сталину» Фёдора Раскольникова получило в нашей стране довольно широкую известность, принеся ему одновременно с этим как славу, так и презрение.

Раскольников Ф. Ф. В июльские дни // Пролетарская революция. — 1923. — № 5.

Раскольников Ф. Ф. Россия и Афганистан: (Исторический очерк) // Новый Восток. — 1923. — № 4. — С. 12–48.

Раскольников Ф. Ф. Афганистан и английский ультиматум. — М.: Красная Новь — Главполитпросвет, 1924.

Раскольников Ф. Ф. Традиции большевистской печати // На посту. — 1925. — № 1. — С. 61–68.

Рабкоры и пролетарская литература //На посту. — 1925. — № 1. — С. 105–112.

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. — М.; Л.: Госиздательство, 1925. — (2-е изд. — М.: Политиздат, 1990.)

Раскольников Ф. Ф. Итоги расширенного пленума Исполкома Коминтерна. — Л.: Прибой, 1927. — 60 с.

Ленин и Раскольников о Толстом // Красная Новь. — 1928. — № 9. — С. 274–281.

Раскольников Ф. Ф. Робеспьер: Социальная трагедия в 4 действиях и 6 картинах // Красная новь. — 1930. — № 1.

Раскольников Ф. Ф. Робеспьер: Социальная трагедия в 4 действиях и 6 картинах. — Л.; М.: ГИХЛ, 1931.

Раскольников Ф. Ф. Робеспьер: Краткое либретто. — Л.-М.: ОГИЗ: Художественная литература, 1931.

Раскольников Ф. Ф. Кронштадтцы: Из воспоминаний большевика (1917). — М.: «Молодая гвардия», 1931.

Раскольников Ф. Ф. Предисловие. // Илья Эренбург. Виза времени. — М.; Л., 1931. — С. 3.

Раскольников Ф. Ф. Рассказы мичмана Ильина. — М.: Советская литература, типография газеты «Правда», 1934. — 172 с.

Раскольников Ф. Ф. Рассказы комфлота. — Москва: Издание «Жургазобъединение», 1934.

Раскольников Ф. Ф. Полпред // Молодая гвардия. — 1936. — № 4.

Раскольников Ф. Ф. На боевых постах. (Военные мемуары). — М.: Воениздат, 1964. — 352 с.

Раскольников Ф. Ф. Рассказ о потерянном дне // Живой Ленин. — М., 1965. — С. 144–148.

«Партия мне доверяет». Письма Ф. Ф. Раскольникова Ларисе Рейснер. — Советская культура. 1988, 30 апреля.

Фёдор Раскольников о времени и о себе. Воспоминания, письма, документы / Составитель И. П. Коссаковский. — Л.: Лениздат, 1989. — 575 с.

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. Издание второе / Под общей редакцией В. Д. Поликарпова; примечания и именной указатель В. В. Крылова. — М.: Политиздат, 1990. — 319 с.

Мятежная чета в Кабуле. Письма Ф. Раскольникова и Л. Рейснер Л. Троцкому (1922 г.) — Отечественные архивы. 2003. — № 3. — С. 74–85.

Кукель В. А. Правда о гибели Черноморского флота в 1918 году. — Петроград, РИО Морского ведомства, 1923. — С. 23–24.

Равич Н. Роль классического произведения в современном репертуаре (По поводу пьесы Раскольникова «Воскресение» по роману Л. Толстого) // Искусство. — 1929. — № 1–2.

Пухов А. С. Кронштадт и Балтфлот накануне восстания // Красная летопись. — 1930. — № 6.

Мокульский С. О Робеспьере // Рабочий и театр. — 1931. — № 8–9. — С. 6–7.

Равич Н. Л. Молодость века. — М.: Воениздат, 1960. — 348 с. — (Военные мемуары).

Константинов А. П. Ф. Ф. Ильин-Раскольников. — Л.: Лениздат, 1964. — 156 с.

Горький М. Письмо Ф. Ф. Раскольникову от 23 октября 1929 года. // «Горький и Советская печать». Архив М. Горького, том X, кн. 2, 8, 11. — Наука, 1965. — С. 82.

Дипкурьеры: Очерки о первых советских дипломатических курьерах / Сост. В. И. Попов. — М.: Политиздат, 1973.

Круус Р. Фёдор Раскольников и Эстония (эст. «Fjodor Raskolnikov )а Eesti») // Эдази (эст. «Edasi»). — 1987. — 27 августа.

Поликарпов В. Д. Фёдор Раскольников // Огонёк. — 1987. — № 26.

Вознесенский, Андрей. Ров: Стихи, проза. — М.: Советский писатель, 1987. — 736 с.

Гребельский З. В. Фёдор Раскольников / История Москвы: Портреты и судьбы. — М.: Московский рабочий, 1988. — 188 с.

Чудакова М. О. Жизнеописание Булгакова. — М.: Книга, 1988. — 672 с.

Деятели СССР и революционного движения России: Энциклопедический словарь Гранат. — М.: Советская Энциклопедия, 1989.

Раскольникова М. В. Моя жизнь с Раскольниковым. — М., 1989. — 352 с.

Раскольникова М. В. Таллин. Более полувека тому назад: Главы из книги «Воспоминания» // Радуга. — 1989. — № 6.

Раскольникова М. В. Таллин. Более полувека тому назад: Главы из книги «Воспоминания» // Радуга (Таллинн). — 1989. — № 6. — С. 31–52.

Раскольникова М. В. Моя жизнь с Раскольниковым. / Детектив и политика (сборник Международной ассоциации детективного и политического романа). — М.: Издательство АПН, МАДПР, 1989. — Выпуск 3. — 352 с.

Кольцов П. С. Дипломат Фёдор Раскольников. — М., 1990.

Звягинцев, Вячеслав. Первый смертный приговор // Известия. — 1990. — 25 октября.

Раскольникова М. В. Тень быстротечной жизни. — М.: Советский писатель, 1991. — 176 с.

Шаламов В. Т. Фёдор Раскольников // Диалог. — 1991. — № 10. — С. 104–112.

Кузьмин, Николай. Сумерки. Роман // Молодая гвардия. — 1995. — № 7–8.

Гордеева В. И. Расстрел через повешение. Невыдуманный роман в четырёх повестях о любви, предательстве, смерти, написанный «благодаря» КГБ. — М., 1995.

Куликов Б. П. Фёдор Раскольников: материалы к биографии. По архивным источникам // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература // Реферативный журнал, серия 7: «Литературоведение». — 1996. — № 3. — С. 235–251.

Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание: История рождения и гибели. — М.: РОССПЭН, 1997. — С. 320.

Ефимов, Борис. Десять десятилетий: о том, что видел, пережил, запомнил: Биографии и мемуары. — М.: Вагриус, 2000. — 636 с.

Стровский Д. Стоит ли избегать противоречий? Ещё раз о сложной судьбе Фёдора Раскольникова // Журналист. — 2000. — № 12. — С. 62–64.

Савченко, Владимир Иванович. Отступник: Драма Фёдора Раскольникова / Серия «Неизвестная война» — М.: Детектив-Пресс, 2001.

Черкашина М. Преступление и наказание Фёдора Раскольникова // Тихоокеанская звезда. — 04.01.2002.

Черушев Н. С. 1937 год: Элита Красной Армии на голгофе // («Военные тайны XX века») — М.: Вече, 2003. — 544 с., 16 ил.

Сольский, Вацлав. Снимание покровов: Воспоминания о советской литературе и Коммунистической партии в 1920-е годы / Под ред. А. Квакина. — СПб.: Нестор, 2005. — 294 с.

Пржиборовская, Галина. Лариса Рейснер / Жизнь замечательных людей. — М.: Молодая гвардия, 2008. — 150 с.

Кожемякин, Михаил; Раскина, Елена. Красная Валькирия. — М.: Вече, 2010.

Раскольникова М. В. и Бунина В. Н. // И. А. Бунин: Новые материалы. — М.: Русский путь, 2010. — С. 463–478.

Шигин, Владимир. Дело «Памяти Азова»: Морская летопись. — М.: Вече, 2012. — 352 с.

Коробейников, Алексей. О мичмане Ильине, его жене и «Гольянской барже» // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции [Текст]: научно-практический журнал. — Ижевск. — 2012. — № 2 (15). — 166 с.

Васильева, Лариса. Дети Кремля. — М.: Атлантида — XXI век, ACT, Эксмо-Пресс, 2001. — 447 с.

Млечин, Леонид. Душите, пока не перестанет дышать: Как Ленин шёл к власти. Исторический экскурс // Огонёк. — № 42 (5488). — 23.10.2017. — С. 26.

Куняев, Станислав; Куняев, Сергей. Сергей Есенин. // Биографии и мемуары. — М.: Молодая гвардия, 2017. — 608 с.

Фрезинский, Борис. Илья Эренбург и спецслужбы (Россия, франция, СССР. 1907–1953) // Звезда. — 2017. — № 8; Это же в Документах Президиума ЦК КПСС, в 3 т. (М., 2003.) Там же опубликовано много ценнейших документов: письма Раскольникова Сталину, включая последнее, открытое, со всеми обвинениями Сталина и его режима, а кроме того, резолюция Л. П. Берии — П. А. Судоплатову от 31 июля 1939 года: «1. Точно установить, где находится Раскольников. 2. Продумать мероприятия по обезвреживанию». (Раскольникова не стало 12 сентября 1939 года в Ницце.) — Об этом же эпизоде см.: ЛГЖ. Т. 2. С. 240–241.

Архив А. М. Горького. Т. 10. Кн. 2. С. 14.

НИОР РГБ. ф. 369. К. 195. Ед. хр. 35. Л. 7.

ЦГА ВМФ, фр.-р. 402, оп. 2, д. 112, л. 73 об.

ЦДИА. Болгария. Централен държавен архив, ф. 370, оп. 6, а.е. 429, 430, 432, 524.

РГВА. ф. 33987. Оп. 2. Д. 141. Л. 298–299.

РГАЛИ. ф. 1682.

РГАСПИ. ф. 562.

РГАЛИ. ф. 3102. On. 1. Ед. хр. 568. Л. 4.

Сын Льва Борисовича Каменева и Ольги Давидовны Бронштейн (сестры Льва Давидовича Троцкого) — Александр Львович Каменев, которого в семье все звали Лютиком. Родился в 1906 году, значит, во время его плавания в 1918 году с Раскольниковым по Волге и Каме ему было всего 12 лет. Став взрослым, он выучился на лётчика. А в 1937 году был расстрелян. — (Н. П.)

По слухам, бытовавшим среди родных и близких Ларисе людей, у неё за время её пребывания на территории Афганистана случилось три (!) выкидыша, и врачи были убеждены: для того, чтобы сохранить ребёнка, она должна была всю свою беременность лежать без движения, но уж ни в коем случае не скакать на лошади.

См. блог Александра Шелла (http://al-shell.ru/larisa-rejsner-biografiya/).

В 1991 году городу Загорску опять было возвращено старое имя Сергиев Посад.

На самом деле надо: «Кронштадт и Питер в 1917 году».

Правильно надо: «Повесть непогашенной луны», опубликована в журнале «Новый мир», 1926, № 5.

Практически все сайты интернета говорят, что «Открытое письмо Сталину» Ф. Ф. Раскольникова было опубликовано 1 октября 1939 года в эмигрантском журнале А. Керенского «Новая Россия», тогда как заявление «Как меня сделали „врагом народа“» было напечатано в «Последних новостях» П. Милюкова.