В последний день отпуска всегда бывает немного грустно. Юрген и Марион идут по городу, не замечая уличной суеты. О завтра они стараются не думать. Но мысли Юргена все время возвращаются к этому завтра, когда он явится в часть, где служат пограничники. Часть эта расположена в горном селении, в доброй сотне километров отсюда.

Сто километров не столь большое расстояние в век скоростей, но видеться с Марион ему теперь придется лишь один раз в две недели. Юрген украдкой взглядывает на часы, однако Марион перехватывает этот взгляд, и брови ее мгновенно взлетают, тонкие брови на узком лице, обрамленном светлыми волосами.

— Что, дела?

— Да нет…

Позже, уже во второй половине дня, они снова без определенной цели бродят по городу, едят мороженое, пьют кофе. Когда наступает вечер, заходят в ресторанчик, где можно потанцевать. Но они не танцуют, а сидят молча за бутылкой вина.

Задолго до полуночи едут к Марион. У нее небольшая квартирка в северной части города, на одиннадцатом этаже высотного дома. Пристроившись у окна, Юрген импровизирует на гитаре. Но очень скоро ему это надоедает. Потом их привлекают огни улиц, разбегающихся вдаль, до самого горизонта. О чем говорить? Все, кажется, уже сказано, а выход до сих пор не найден.

Юрген Михель окончил офицерскую школу с отличием и два месяца прослужил на границе. Весной 1971 года его перевели в учебное подразделение пограничных войск, расположенное в населенном пункте, о местонахождении которого он пока может судить лишь по топографической карте.

Марион Эш журналистка, работает в окружной газете. Она красива и самоуверенна, даже слишком самоуверенна. К тому же больше всего на свете она любит свою работу.

Так где же выход?

Ингрид Фрайками снимает двухкомнатную квартирку в доме Холлеров. Здесь есть ниша, в которой она готовит пищу, а душ оборудован на чердаке. На втором этаже живет старый Юпп Холлер, на первом — его сын с семьей. Вокруг дома разбит небольшой сад, за которым ухаживает Юпп. В саду много цветов, а среди них разбросаны каменные глыбы.

Прежде чем переехать к Холлерам, Ингрид снимала квартирку в доме Карла Ритмюллера, председателя местного кооператива, человека вполне добропорядочного, находящегося в расцвете сил. У него собственный легковой автомобиль, современная сельскохозяйственная техника, а в хлеву и птичнике полно упитанного скота и птицы. Его относят к числу тех, кто умеет жить. Вместе с тем его причисляют к честным людям, которые не делают тайн из своего материального благополучия.

Жена Ритмюллера — дама необъятных размеров, пожалуй центнера на два, и кажется, что вся она состоит из доброты и неудовлетворенных материнских инстинктов: собственных детей у нее никогда не было.

Когда Ингрид закончила учебу и поселилась в их доме, ее приняли без долгих раздумий. По вечерам она засиживалась вместе с ними за ужином, возилась с фрау Ритмюллер на кухне, а нередко подсчитывала с хозяином возможный урожай.

— Пожалуй, тебя стоило бы ввести в правление, — сказал он однажды, пригладив руками непослушные волосы. Потом спустился в подвал и принес бутылку домашнего вина.

Ингрид рассмеялась:

— Вас-то это, пожалуй, устроило бы, да только кому-то пришлось бы мне место освободить.

Однажды, когда Ингрид и Ханна Ритмюллер остались вдвоем, хозяйка принялась вздыхать:

— Если бы у меня был мальчик, ему было бы сейчас столько лет, сколько тебе. К сожалению, так не случилось…

Ингрид промолчала, а про себя улыбнулась.

Прошлым летом, как-то в жаркий полдень, пристроив насос, она ополаскивалась во дворе. В старенькой мастерской давно действовал водопровод, но там не было ванной. А насос остался еще с дедовских времен. Что за удовольствие ощутить холодные струи воды на спине и груди, после того как набегаешься под палящим солнцем! Во дворе никого не было, калитку Ингрид закрыла на засов. Нужно было лишь пару раз качнуть рычаг насоса и стремглав вернуться под спасительную струю, которая чудесно освежала. Но вдруг вода перестала литься, хотя рычаг продолжал скрипеть. Ингрид испуганно выпрямилась и увидела, что у колодца стоит Карл Ритмюллер и улыбается во весь рот.

— Одной не справиться, а? Черт возьми, вот всегда так: ты наверху блаженства, а вода вдруг пропала…

Она чувствовала на себе его пристальный взгляд и становилась пунцовой. Ошалело подняла одежду с земли и попыталась хоть как-то ею прикрыться. На языке у нее вертелся убийственный ответ, но она промолчала.

А он по-прежнему рассматривал ее и смеялся:

— Все у тебя как надо, так что нечего стесняться своего естества… Да ты не бойся!

Ингрид ничего не ответила, лишь смущенно рассмеялась.

— Нам есть о чем поговорить, — продолжал Ритмюллер. — У меня давно бродят кой-какие мысли.

— Что ж, можно и поговорить, но вначале я все-таки что-нибудь на себя натяну.

Позже, когда они сидели в комнате, Ритмюллер серьезно сказал:

— Извини, что так вышло, и, если что не так, не обижайся… Ну вот, я действительно кое о чем думал. Дом стареет, ты это и в своей комнате видишь. Балки гниют, провисают, до сих пор нет ванной, а по нынешним условиям это все равно что конюшня без пойла. Да и окна те же, что были при моем прадедушке.

— Ванная — это замечательно! — прокомментировала Ингрид и, вспомнив сцену во дворе, снова залилась смехом.

А Ритмюллер продолжал развивать свой план:

— Дом надо расширить и модернизировать. Весной придется взяться за дело. Но вначале надо подумать о домах других. Например, можно перестроить чердак у старого Юппа Холлера и сделать там небольшую комнату с ванной. Кооператив возьмет расходы на себя. Юпп согласен. И этой комнатой должна пользоваться ты. Пора наконец подумать и о школе: ведь хорошие преподаватели на улице не валяются. До рождества переберешься. Ну как?

Ингрид была ошарашена. Она не знала, что и думать: перспектива расстаться с ее нынешней, вытянутой, как пенал, комнатой с низким потолком радовала, но расставание с Ритмюллерами огорчало.

— Ханна уже знает?

— Конечно, мои слова — это не экспромт. Как, впрочем, и вся затея со строительством… К тому же скоро тебе замуж выходить, а в таком случае устроиться можно будет только у Юппа. У нас негде. Так что решай.

Ингрид задумалась. Холлеров она хорошо знала. Да разве могло быть иначе, если она жила в деревне и преподавала почти год? Что касается Ирены Холлер, то их знакомство состоялось летом прошлого года в местном магазине.

Стояла неимоверная жара, и на Ингрид были только блуза, шорты и сандалии. Она уже не помнит, что искала на полках магазина, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Ее рассматривала худая смуглая женщина с каштановыми волосами, неряшливо собранными в узел. Ингрид заплатила и направилась к выходу. Едва она вышла на улицу, как женщина оказалась рядом. Смущенно, но вместе с тем напористо она спросила:

— Надеюсь, вы извините меня за то, что я прямо на улице ни с того ни с сего обращаюсь к вам… Вы новая учительница?

Ингрид остановилась, брови ее поползли вверх.

— Да, а что?

Ловким движением женщина перекинула сумку в левую руку, а правую протянула для приветствия и уже без всякого стеснения сказала:

— Видите ли, всегда хочется знать, с кем рядом ты живешь. Я фрау Холлер, мой муж работает в городе инженером.

Ингрид хотела спросить, чем занимается сама фрау Холлер, но воздержалась. Она чувствовала, что к ней присматриваются, и пыталась отгадать, что скрывается за стремлением женщины познакомиться с ней.

— Очень рада, — сказала она. — Если у вас есть дети, то мы найдем немало общих тем.

Выяснилось, что у фрау Холлер мальчик, с которым связывают большие надежды. Он пойдет в пятый класс.

Болтовня, очевидно, доставляла фрау Холлер большое удовольствие, недаром через каждую пару шагов она останавливалась. А когда они подошли к ее дому, она наконец задала вопрос, который, наверное, особенно волновал ее:

— Не слишком ли смело расхаживать по деревне в таких штанишках и без бюстгальтера?

Ингрид громко рассмеялась. Женщина начинала ей нравиться.

— Я готова носить самую большую шляпу и самое длинное пальто, если они будут по погоде и понравятся мне. Ведь это самое главное, фрау Холлер, не так ли?

Та вдруг заторопилась: боже мой, она забыла, что предстоит большая стирка. И конечно, Ингрид права: какое ей, фрау Холлер, дело до других…

Через несколько дней Ирена Холлер нерешительно постучала в дверь Ингрид. В руках у нее были цветы, а в сумке бутылка ликера.

— Из моего сада, — пояснила она, явно обрадовавшись дружескому приему. — А это собственного приготовления, из черной смородины. — Она поставила бутылку на стол — темная жидкость отливала маслянистым. Фрау Холлер осмотрелась: — У вас довольно мило. Я вам не помешала?

— Нисколько, садитесь.

В последующие десять минут, слушая гостью, Ингрид чувствовала себя так, словно присутствовала при извержении вулкана: десятки имен, причем каждое сопровождалось соответствующим комментарием, похвалы в адрес председателя, жалобы на то, что деревня оторвана от большого мира, и совершенно неожиданный вопрос:

— В деревне болтают, будто ваш отец дипломат. Он действительно за границей? — При этом глаза фрау Холлер стали серьезными.

— Да, это правда.

— И вы торчите здесь? В этой дыре?

— А почему бы и нет? Мне нравится работа в деревне, а к делам отца это не имеет никакого отношения.

— Конечно, конечно! Просто счастье, что образованные люди ныне протирают штаны не только в городе.

Подсознательно Ингрид чувствовала, что фрау Холлер заявилась совсем с другими целями, и ей пришла в голову идея.

— А не выпить ли нам по стаканчику вашего смородинового ликера? — предложила она. — Говорят, когда пьешь вдвоем, вино всегда кажется вкуснее.

— Собственно, это для вас, — заупрямилась Ирена Холлер, но глаза ее заискрились.

Ликер оказался действительно вкуснейшим, и по мере того как уменьшалось и уменьшалось его количество, все разговорчивее и откровеннее становилась фрау Холлер. А когда за окном начало смеркаться, она наконец решилась выпустить кота из мешка. Уставившись на Ингрид слегка помутневшим взором, она спросила:

— Как вы считаете, могла бы я носить такие шорты и ходить без бюстгальтера по деревне?

Ах, вот оно что! Ингрид не обманулась в своих догадках. И она ничуть не лукавила, когда, взглянув на худощавую фигуру фрау Холлер, ответила:

— А почему бы и нет? При вашей фигуре вам все подойдет.

По лицу фрау Холлер разлилось удовлетворение — с этого момента у Ингрид появилась в деревне верная союзница. Но у новоиспеченной союзницы был припасен еще один вопрос — он-то и должен был рассеять последние сомнения.

— Так и мой муж говорит. Но люди — другое дело, ведь деревня все же остается деревней. И когда я прихожу в магазин, не знаю, что и выбрать…

— Как-нибудь я схожу с тобой и помогу…

Обращение на «ты» вырвалось у Ингрид непроизвольно, под наплывом чувств, подогретых ликером. Она хотела было взять это «ты» обратно, но было поздно. Прощаясь с Ингрид, Ирена Холлер испытывала чувство глубокого удовлетворения: она приобрела подругу, которая в иных обстоятельствах могла стать врагом, ибо всякая молодая женщина, к тому же красивая, была для нее потенциальной противницей. Она уважала своего мужа, но не очень-то доверяла ему, когда он уходил из дома.

В первые дни у Юргена работы по горло. Им руководит только одно стремление — как можно больше увидеть и понять. Во время занятий он между прочим замечает, что сержант Майерс, воспитывая солдат-новобранцев, часто использует накопленный опыт, а от них требует умения наблюдать, докладывать коротко и ясно и хорошо маскироваться. Вот взвод под руководством старшины Глезера проводит занятия в спортивном городке. Юрген стоит у кромки площадки, внимательно следит за тем, как отделения проходят спортивные снаряды, делает пометки и сравнивает. И вновь он невольно отмечает стиль сержанта Майерса, стройного, почти грациозного, в чертах лица которого есть что-то девичье. Зато глаза его холодны как сталь.

Не проходит и получаса, как Юрген делает вывод, что отделение Майерса намного превосходит два других отделения в спортивных навыках. Но почему? Лейтенант приглядывается к манере Майерса. Тот держится свободно, естественно, даже элегантно. Без видимого напряжения он десять раз подтягивается на турнике, почти не касается козла руками при опорном прыжке. И каждый солдат из его отделения, в общем, тоже на высоте. Даже в прыжках через коня. Правда, некоторым это упражнение дается нелегко, но никто не пасует.

А вот Петер Барлах, командир второго отделения. На спортивном снаряде он работает из последних сил. При шестом подтягивании на турнике мышцы его рук судорожно напрягаются, а при девятом у него разжимаются пальцы и он валится на мат. Дышит он тяжело, грудь у него ходит ходуном, какое-то время он не способен подавать команды.

Прыжок через коня особенно труден, и здесь разница между отделениями видна еще отчетливее. Сам Барлах кое-как преодолевает снаряд, двое солдат, которые прыгают следом за ним, садятся на коня и осторожно сползают с него, а третий вообще не решается на прыжок и сходит с дорожки. Барлах взбешен, он прыгает еще раз, командует нерадивому солдату: «Вперед!» — но неуклюжий верзила так и не решается на прыжок.

«Черт возьми, в чем же дело? — думает Юрген. — Почему такие разные показатели? Конечно, личный пример Майерса воодушевляет солдат, придает им мужества, но не физические же силы. Нет, надо поговорить с Майерсом». И он подзывает его к себе. Тот подходит легким спортивным шагом, грациозно перепрыгивает через невысокий барьер. Лейтенант разглядывает командира отделения, и ему кажется, что Майерс ждал его вызова.

— Чем объясните, — спрашивает Юрген, — что ваши солдаты работают на снарядах лучше других?

— Вы сравниваете нас, товарищ лейтенант, с отделением Барлаха? Понаблюдав за отделением Рошаля, вы бы этого не сказали… А что касается вашего вопроса, отвечу: командир отделения должен показывать пример и требовать. Если я сам преодолеваю снаряд, значит, его можно преодолеть. И я требую. Собственно, вот и все.

— Наверное, не все. Кроме желания необходимо умение.

— Согласен. Большинство солдат моего отделения полгода назад мало что умели. И потому повторяю: главное — это личный пример и требовательность.

— Если следовать такой формуле, выходит, что сержант Барлах не проявляет должной требовательности.

— Я бы этого не сказал, но на практике кому-то это удается, а кому-то нет. Вероятно, Барлаху не хватает четкого понимания, как достичь поставленной цели. Впрочем, кажется, я недостаточно ясно выразился.

— Действительно, не особенно ясно. К тому же я почти не знаю Барлаха. И все же еще один вопрос: о том, что вы поведали мне, ему вы говорили?

— Да. Но не так определенно, как вам…

— Ладно, посмотрим. Продолжайте занятия.

Это было последнее по расписанию спортивное занятие, которое практически завершило полугодовую программу. Через несколько дней курсантам предстояло начать службу на границе. Новый командир взвода был встревожен: целое отделение выполнило не все нормативы по физической подготовке.

Ну и денек! Ингрид взвинчена до предела, она понимает, что лучше пойти на компромисс, но полна решимости постоять за себя.

Супруги Кранц тоже не в своей тарелке. Еще бы! Их сын нарисовал обнаженную девицу, приделав ей голову классной руководительницы. Роясь в вещах сына, фрау Кранц обнаружила это «произведение искусства». Еще больше возбужден господин Кранц: его лицо так и пылает.

— Не хватало, чтобы эта история получила огласку. Какой позор! Ученик рисует учительницу в обнаженном виде. Трудно поверить, что для этого не было повода.

Брови Ингрид возмущенно взлетают, но, совладав с собой, она спокойно отвечает:

— Вы правы, на все должны быть причины. Вероятно, я нравлюсь вашему сыну.

Фрау Кранц, худощавая блондинка, закатывает глаза. Что же касается господина Кранца, то он просто теряет самообладание и автоматически спрашивает:

— Как? И это говорите вы?

— Факты говорят за себя.

Господин Кранц в шоковом состоянии. Ему не хватает слов. Он разворачивает газету, в которую завернут злополучный рисунок, и с треском бросает его на стол.

— Скажите, а вас в пятнадцать лет девушки не интересовали? — с возмущением спрашивает Ингрид.

— Это к делу не относится! — взрывается фрау Кранц. Она подозрительно смотрит на Ингрид большими светло-карими глазами газели.

Господину Кранцу не нравится, что разговор пошел по такому руслу.

— Тебе бы лучше подождать меня на свежем воздухе… — говорит он жене и обращается к Ингрид: — Я не совсем вас понимаю…

— Я спрашиваю: как воспринимали вы в таком же возрасте изображения обнаженного женского тела? Разве вы не стремились узнать, как выглядят девушки, переодевающиеся в кабинах на пляже или в квартирах, за неплотно сдвинутыми занавесками?

Господин Кранц готов сдаться.

— Конечно… Мы тоже не были ангелами, но все же… Как бы это сказать…

— Все повторяется. Вспомните годы вашей юности, и вы будете вынуждены признать, что в поступке вашего сына ничего из ряда вон выходящего нет… — Ингрид даже хмыкнула, удовлетворенная лаконичностью и категоричностью собственного ответа. Не хватает только, чтобы госпожа Кранц именно в этот момент посмотрела ей в глаза. — Главное — понять состояние вашего сына. Если вам это удастся, ничего страшного не случится. Все будет в норме… А теперь посмотрим, нарушил ли он эту норму на своем рисунке… Видите, он изобразил гармонично развитое женское тело, отвечающее требованиям эстетики. Рисунок отражает его представление о прекрасном. Ваш сын не лишен дарования. Мне думается, следует поощрять его склонность к рисованию.

Супруги Кранц явно смущены. От их запальчивости не остается и следа.

— Извините меня за любопытство, — продолжает наступать Ингрид, — от кого из родителей ваш сын унаследовал этот талант?

Фрау Кранц заливается краской, взгляд ее светлеет, и теперь она кажется совсем иной.

— Видите ли, — говорит господин Кранц, — моя жена в юности рисовала. Она и сейчас иногда этим балуется…

Фрау Кранц не сразу уступает просьбе Ингрид, жеманится, но в конце концов достает из папки, которую она прихватила с собой, несколько эскизов: натюрморты, наброски портретов — наивные, но не лишенные своеобразия.

— И вы еще упрекаете вашего сына! — невольно вырывается у Ингрид.

— Мы не против того, чтобы он рисовал… Бог с ним… Но когда он рисует вас, пардон…

Ингрид считает разговор исчерпанным:

— Я думаю, проблема решена. Надеюсь, вы того же мнения. У вас нет причин для особого беспокойства…

Ингрид провожает супругов Кранц до двери, и на душе у нее становится легче. Конечно, она давно заметила, что юный Кранц пожирает ее глазами, ловит каждое ее слово. Она делает вид, что не замечает этого, и старается быть с ним такой же приветливой, как и с другими учениками.

После уроков Ингрид подходит к окну и всматривается в сумерки. Отсюда хорошо видна часть казарм. Обычно ее не интересует жизнь военного городка, однако сегодня она внимательно глядит в окно. Там что-то случилось: мечутся солдаты, из парка выезжают бронетранспортеры. Но эта чужая жизнь скользит мимо ее сознания. Ингрид думает о лейтенанте с гитарой и еще о том, почему она обратилась к нему с просьбой. Ведь она ничего не знает о нем, разве только то, что у него приятная внешность и неплохо поставленный голос.

Ревут двигатели. Автомашины и бронетранспортеры выезжают из городка и сворачивают в сторону леса. Наверное, и лейтенант сейчас там.

Она включает свет, зашторивает окно и остается одна. Собственно, одиночество — ее обычное состояние. Кто у нее бывает? Ритмюллеры и Холлеры, некоторые коллеги по школе. Один раз заходил Франк Майерс. Простое приглашение на чашку чая он принял за черт знает что. Воспоминание более чем неприятное. Ингрид чувствует голод; она бы чего-нибудь поела, но пора на репетицию — последнюю перед выступлением.

— Тревога! — говорит Юргену начальник караула.

Юрген бежит через двор к казарме и в дверях сталкивается с Кантером, который уже в полевой форме и даже в каске. В кабинете командира роты толпятся незнакомые офицеры, в том числе один подполковник. Юрген припоминает, что это начальник штаба полка.

Ригер представляет Юргена офицерам:

— Он только что прибыл в часть и еще не принял взвод. Предлагаю назначить лейтенанта Михеля моим дублером.

Подполковник бросает на Юргена вопросительный взгляд, и лейтенант мгновенно реагирует:

— Если разрешите, я немедленно приму командование взводом.

— Вы знакомы с документацией на случай тревоги?

— Так точно!

Начальник штаба полка, очевидно, одобряет решение лейтенанта, но последнее слово за командиром роты.

— Хорошо, — кивает капитан. — К карте!

Согласно вводной граница нарушена разведгруппой или диверсионным отрядом, который проник на территорию ГДР. Совершена чрезвычайно опасная провокация, которую необходимо пресечь немедленно. Перед ротой ставится задача взять в плен вторгшегося «противника» или уничтожить его.

Через полчаса колонна вытягивается. Солнце садится, опускаются сумерки. Юрген занимает место рядом с водителем и сосредоточивается на выполнении предстоящей задачи. Впереди по накатанной полевой дороге мчится газик командира роты, а чуть дальше, за прозрачной дымкой пыли, бронетранспортер разведывательного дозора.

За спиной Юргена сидит капитан Мюльхайм, замполит роты, с которым Юрген познакомился только что. Капитан вернулся с курсов и, судя по всему, не успел даже распаковать чемодан и поздороваться с женой. Если бы Юрген встретил этого пышущего здоровьем человека на улице в штатском, он бы никогда не подумал, что перед ним политработник.

— Действуйте самостоятельно, считайте, что меня здесь нет! — бросает капитан Юргену, перед тем как колонна трогается с места.

Быстро темнеет. Зашторенные подфарники выхватывают из темноты лишь узкую полоску дороги. Юрген напряженно смотрит через лобовое стекло, чтобы не потерять из виду огоньки штабной машины. По обеим сторонам дороги сплошной стеной возвышается хвойный лес.

Около двадцати двух часов, когда Юрген уже теряет способность ориентироваться, поступает приказ остановиться. Капитан Ригер раскладывает на капоте карту и отдает приказ:

— Третьему взводу осуществлять разведку и охранение вплоть до исходного района. Возможно соприкосновение с силами «противника». Связь по радио… Даю вам, товарищ лейтенант, десять минут на оценку обстановки и принятие решения. Начало движения — в двадцать два пятнадцать. Вопросы есть?

Юрген еще раз смотрит на карту:

— Вопросов нет. Разрешите идти?

Фрейд придерживает его за локоть.

— Заварил для тебя начальник штаба кашу, — шепчет он ему на ухо. — Кантер и я знаем здесь каждую кочку. Начальник штаба устраивает тебе проверку. Советую слушаться Майерса!

— Благодарю покорно, — бросает Юрген на ходу.

До исходного района километров пятнадцать — двадцать, и все время горы, леса, бесконечные развилки и перекрестки. Если проедешь хотя бы мимо одного — пиши пропало. Следовать советам Майерса? К черту! Это только прибавит ему спеси. Уж если советоваться, то с Рошалем или Барлахом. Пожалуй, лучше с Барлахом.

Юрген вызывает к себе командиров отделений и отдает приказ. Приказ лаконичен и предельно четок. Неожиданно для себя Юрген замечает Мюльхайма — похоже, он присутствовал здесь с самого начала совещания. Мюльхайм сообщает ему, что до исходного района поедет в кузове.

— А вы, сержант Барлах, поедете со мной.

Барлах явно растерян:

— Я? Но…

— Это приказ! Передайте командование отделением вашему заместителю. Начало движения через две минуты. По местам!

Первые километры не приносят никаких неожиданностей. Но вот радист передает вводную командира роты: «Дорога между охотничьим участком номер 30 и лесничеством непроезжая. Определите новый маршрут. Решение доложите!»

Охотничий участок номер 30 начинается от развилки дорог, до которой остается около полутора километров. Но на этом участке, как показывает карта, нет ни одного ответвления.

— Вам знакома эта местность? — спрашивает Юрген Барлаха.

— Не очень. Знаю только, что впереди крутой спуск.

— Справитесь? — спрашивает Юрген водителя.

— Конечно, товарищ лейтенант!

— Тогда доложите капитану дальнейший маршрут: высота с отметкой 530,0, Гроттендорф, Якстхаузен. Вперед!

Командир роты утверждает его решение, но уже несколькими минутами позже Юрген жалеет, что принял его: местность круто обрывается вниз. Совсем рядом каменистый склон, а по другую сторону фары выхватывают бездну, над которой, кажется, уже провисли колеса. «Только бы пронесло!» — мелькает в голове у Юргена. Его охватывает непреодолимое желание прижаться к дверце машины, чтобы быть готовым в любой момент выпрыгнуть. Счастье, что скоро все это останется позади. Согласно карте надо преодолеть примерно тысячу метров…

Лейтенант всматривается в темноту. Кажется, водитель замечает его беспокойство:

— Порядок, товарищ лейтенант. От колес до края обрыва целых двадцать сантиметров.

«Эх, парень, если бы знать, насколько хорошо ты владеешь машиной и какие у тебя нервы, — невольно думает Юрген. — И что значат двадцать сантиметров?» Он вновь раскрывает на коленях карту и определяет дальнейший возможный маршрут.

— Спуск преодолен, товарищ лейтенант, — докладывает водитель. — Куда прикажете дальше?

— Сворачиваем направо, и по дороге на Гроттендорф. Увеличить скорость. Мы потеряли время. Сержант Барлах, дальше колонну поведете вы, а я подготовлю приказ на разведку исходного района.

Барлах склоняется над картой, а Юрген рассматривает участок леса, намеченный в качестве исходного района. Это почти квадратная площадь, которая прихватывает несколько гектаров открытой местности. Исходный район пересекают многочисленные дороги, и вообще, это идеальное место, где легко организовать охранение и разведку.

Мысленно Юрген набрасывает приказ, а одновременно продолжает следить за дорогой. Указания, которые дает водителю Барлах, как отмечает лейтенант, правильны, но лишены военной четкости и ясности. Кажется, будто Барлах дает советы своему знакомому:

— Сейчас налево. Нет, не здесь, а на следующей развилке… Теперь будьте внимательны — вскоре перекресток. Оттуда поедем прямо… Поддерживайте скорость…

Водитель ведет машину уверенно. Судя по всему, он знает местность лучше, чем Барлах.

Когда они достигают охотничьего участка номер 35, Юрген докладывает по рации, что ранее намеченная точка маршрута пройдена. Он вновь берет командование на себя. Еще через двадцать минут они въезжают в исходный район.

— Командиры отделений, ко мне!

А между тем облачность уменьшается, на небосклоне появляется луна, а в его бесконечной глубине начинают мерцать редкие звезды.

Вместе с командирами отделений Юрген продвигается до опушки леса, организует там охранение и бегом возвращается назад. Через полчаса все погружается в тишину. Лишь время от времени слышатся осторожные шаги и приглушенное покашливание солдат, выделенных для охраны ротного командного пункта.

Юрген проверяет посты, размещение на ночевку: солдаты завернулись в одеяла и плащ-накидки и пытаются заснуть. А вот ему, Юргену, в свое время это не удавалось даже на многодневных учениях. Лейтенант разыскивает в темноте пару сухих веток, укладывает их под деревом, садится, прислоняется спиной к стволу, расслабляется. Он закрывает глаза и заставляет себя отдыхать… Воздух прохладный и сыроватый. Со всех сторон доносятся запахи преющей листвы… На следующей неделе капитан по традиции вынет первую лопату грунта — и начнется закладка фундамента будущего жилого дома… Может, это будет и его, Юргена, дом… Если, конечно, Марион согласится… Если…

События развиваются быстрее, чем можно было предположить. В охранение выделяется взвод Кантера.

Звезды еще довольно ярки, и заря только зарождается, а рота в пешем порядке, стараясь не шуметь, уже подтягивается к исходному району, на границу между лесом и полем. Отсюда просматривается весь лесной участок. Он перерезает поля, пастбища и с востока почти достигает участка, где растет строевой лес. Он простирается насколько хватает глаз.

Юрген настраивает бинокль — сучья и молодняк мешают обзору. Несколькими минутами позже он и Кантер лежат в мокрой от росы траве рядом с капитаном и тот отдает им боевой приказ.

Обер-лейтенанту Фрейду приказ был отдан еще на марше. Его взвод должен перекрыть восточную опушку и не допустить прорыва «противника» в сторону участка со строевым лесом. Второму и третьему взводам надлежит быстро и бесшумно преодолеть открытый участок местности и прочесать лес. Командир роты назначает ориентиры, указывает возможные направления атаки, определяет порядок взаимодействия взводов. Связь между ними должна поддерживаться по рации.

Кантер успевает шепнуть Юргену:

— Счастливого вступления в должность.

— Спасибо! — улыбается в ответ тот.

Для оценки обстановки совсем не остается времени — сумерки, конечно, разумнее использовать для выдвижения, а приказ отделениям отдать на ходу. Пока Юрген бежит к своему взводу, созревает решение: отделение Барлаха поставить в центре, так будет легче наблюдать за его действиями; отделение Рошаля — на левый фланг, он будет взаимодействовать со вторым взводом; отделение Майерса — соответственно на правый фланг. Лейтенант и командиры отделений быстро идут по высокой мокрой траве. Юрген указывает ориентиры, сообщает данные о «противнике», уточняет задачу и порядок взаимодействия.

— Следите за направлением и поддерживайте связь. Все! Выполняйте! — дает он последнее напутствие.

Отделения рассыпаются в цепь. Юрген, радист и связные следуют за Барлахом. «Противник» — у него синие повязки на рукавах — замаскировался в лесу.

Юрген недоволен: отделения недостаточно быстро и слаженно развернулись в цепь. Некоторые солдаты двигаются так, словно что-то ищут в траве. Разве так действуют в бою? Но сейчас уже ничего не изменишь.

Последние метры открытого пространства они преодолевают бегом. И вот кустарник и деревья смыкаются за цепью. В лесу еще совсем темно. Почва местами болотистая, покрыта густой травой. Она-то и скрадывает шум передвижения. Правда, временами слышится хруст ломаемых сухих сучьев.

Позади уже половина лесного участка. И тут с левого фланга доносится шум боя: автоматные очереди сливаются с глухими взрывами учебных гранат. Поступает приказ: предотвратить прорыв «противника» на фланге, задержать его или вытеснить на открытую местность, где он будет уничтожен группой блокирования.

Юрген мгновенно принимает решение: отделениям Барлаха и Майерса увеличить скорость продвижения и окружить «противника». Лейтенант передает приказ Барлаху и бежит к отделению Майерса. Но что это? Отделения Майерса на обусловленном месте нет. Оно словно сквозь землю провалилось. С губ лейтенанта срывается проклятие. Вместе со связными он углубляется в образовавшуюся в цепи брешь.

Они продираются через кусты и неожиданно нос к носу сталкиваются с тремя солдатами с синими повязками на рукавах.

— Стой! Бросай оружие! — И трое солдат «противника» берут Юргена и связных на прицел.

Лейтенант знает правила боевой игры, в частности, ему известно, какой это позор попасть в плен к разведчикам «противника». У него опускаются руки. Но в этот момент из ближайших кустов на «противника» набрасываются Майерс и его солдаты. Юрген молниеносно отбивает в сторону карабин ближайшего разведчика и срывает с его рукава синюю повязку. Все происходит в одно мгновение.

— А теперь на сборный пункт! Вперед! — отдает лейтенант команду разведчикам.

Их старший уже пришел в себя. Он смеется и спрашивает:

— Вы специально устроили засаду или вам просто повезло?

По правде сказать, Юрген не знает, что ответить. Командир разведки, судя по возрасту, офицер и, вероятно, старше Юргена по званию, но правила есть правила.

— Выполняйте приказ! Вперед!

Майерс с улыбкой наблюдает за происходящим. Юргену хочется, чтобы сержант доложил обстановку, но грохот боя нарастает.

— Восстановить связь с третьим отделением! Правым флангом выйти на опушку леса! Не допускать прорыва «противника»!

Улыбка сразу исчезает с лица Майерса.

— За мной! — командует он отделению.

Взводу удается вытеснить «противника» из леса, а группа блокирования завершает его ликвидацию. Собственно, на этом учения заканчиваются. В заключительной фазе боя участвует только отделение Рошаля. Кантер сообщает Юргену, что оно действовало по всем правилам.

В городок рота возвращается в боевом порядке. Теперь в разведдозоре второй взвод, и Юрген может спокойно проанализировать свои действия. Впрочем, все прошло гладко, за исключением случая с отделением Майерса. Как мог образоваться разрыв между его отделением и отделением Барлаха? И как Майерсу удалось подоспеть в самую критическую минуту? Пока это неясно. Зато ясно другое — Барлаху снова «повезло»: его отделение действовало там, где не было соприкосновения с «противником», и ему не пришлось принимать самостоятельных решений. Следовательно, учение оказалось полезным, но не для отделения Барлаха, которому все еще не хватает самостоятельности, уверенности в себе и твердости в принятии решений.

Прибыв в расположение, рота приводит себя в порядок, а начальник штаба полка проводит разбор учения. Вывод ясен: рота хорошо выполнила поставленную задачу, отличился третий взвод лейтенанта Михеля.

На душе у Юргена отлегло. Кантер дружески толкает его локтем под ребро. Юрген перехватывает взгляд сержанта Майерса, комично выпятившего губы, и решает поговорить с ним не завтра или послезавтра, а сегодня, сразу после завтрака.

— Приятного аппетита! — слышит Юрген чье-то приветствие. У его столика стоит капитан, которого они взяли в «плен» в лесу. Он протягивает руку: — Теперь-то, надеюсь, вы ответите на мой вопрос?

— Конечно. Это было везение. Боевой порядок нарушился, и я хотел…

Но капитан останавливает его:

— Не объясняйте. Я достаточно хорошо знаю, как и почему это происходит. В таком случае должен поздравить вас с командиром отделения. Отличный парень! Не составите ли мне компанию? Я еще не завтракал. Чертовски хочется есть…

«Отличный парень… — думает Юрген. — А его манера поведения? А выражение глаз? А улыбка?..»

После завтрака лейтенант вызывает Майерса. Тот уже в парадно-выходной форме. Юрген приглашает его сесть. Губы сержанта опять слегка выпячены, брови приподняты. Майерс, по-видимому, не чувствует за собой никакой вины, и это придает ему уверенности. Юрген понимает это и спрашивает жестче, чем хотелось бы, почему он допустил разрыв в боевом порядке.

— Когда началась перестрелка, я счел необходимым увеличить скорость движения, — без запинки отвечает сержант. — Был приказ: не допустить прорыва «противника» на фланге. Барлах среагировал на него недостаточно быстро, и цепь оказалась разорванной.

— Но ведь был еще приказ поддерживать связь! — возражает лейтенант.

— Так точно! Как только я заметил разрыв, я тут же принял меры… и натолкнулся на вас…

— Надеюсь, вы понимаете, что я попал в идиотское положение по вашей вине?

Майерс, раздумывая, смахивает пушинку с рукава и продолжает:

— Возможно, но я действовал по обстоятельствам, и правильность моих действий подтвердилась. Ну а издержки всегда бывают.

— Издержки? Это вы называете издержками?

— Дело не в словах. Однако совершенно очевидно, что в лесу, да еще при такой плохой видимости, подобные случаи неизбежны. К тому же я думаю, что подоспел со своим отделением вовремя.

И слова, и тон сержанта Майерса возмущают лейтенанта.

— Можете думать что угодно, — повышает он голос и встает, — но запомните, я не потерплю зазнайства и дутой славы! Вы свободны.

Лицо Майерса неподвижно. Он встает, поворачивается кругом и выходит, не сказав ни слова.

Юрген бросается на койку, закуривает. Глядя в потолок, он постепенно осознает, что допустил ошибку. Произошло то, чего ни в коем случае нельзя было допускать: не успел вступить в должность, а уже размолвка с подчиненным. На ночном столике стоит телефонный аппарат. Юрген дважды снимает трубку — ему хочется еще раз вызвать Майерса, но он сдерживает себя, подходит к окну. «Лучше завтра, завтра ведь тоже будет время», — решает он.

Площадь деревушки выглядит празднично — над ней вдоль и поперек развешаны гирлянды. Народ толпится у ресторанчика, у тира, возле палаток, где продаются аппетитные сосиски с горчицей. Детвора осаждает карусель и качели, сооруженные по случаю праздника.

Играет духовой оркестр, на открытой площадке за ресторанчиком «У липы» танцует молодежь. За одним из столиков в компании седовласого человека сидит Рошаль. Седовласый замечает Юргена и окликает:

— Пристраивайся к нам!

— Юпп Холлер, — представляет его Рошаль, — секретарь партийной организации кооператива. Я как раз говорил о вас.

— Присаживайся, — снова приглашает старик. На его лице необычный для этого времени года загар, глубокие морщины, избороздившие кожу, прячутся под расстегнутым воротником. — Побудь немного с нами. — Старик явно желает поговорить. — Твой возраст не очень-то соответствует лейтенантскому званию.

— Мне скоро стукнет двадцать пять, — возражает улыбаясь Юрген.

— Двадцать пять — и уже лейтенант… Бог ты мой! В свои двадцать пять я был учеником у тележника, и безработица прогнала меня почти по всей Европе. В моем кошельке не бывало больше трех грошей, а в рюкзаке торчал один топор, зато девочек хоть пруд пруди… Такие вот были времена.

«Знакомые песни, — думает Юрген. — Эти старики никак не могут расстаться с представлениями юности, все меряют своей меркой». Но он ошибается: Юпп Холлер не из таких. Его рассказ захватывает лейтенанта…

В семье было десять детей, из них Юпп — старший. Они жили в городишке, который был наполовину чешским и наполовину немецким. Когда Юппу исполнилось семнадцать, умер отец, а еще через два года — мать.

Нужда быстро разбросала семью: младших пришлось отдать в детдом, старшая сестра поступила в услужение к торговцу-чеху, а сам Юпп, завершив обучение в качестве подмастерья, пустился в странствия. Пешком он обошел леса Чехии, измерил дороги Австрии и Италии, побывал в таких известных местах, как Тироль и Рейнская область, трижды попадал в каталажку за мелкое хищение съестного и дважды за оскорбление чиновников. Наконец на него напялили форму. Это было в 1938 году, весной, а поздней осенью он промаршировал в качестве победителя по своему родному городку и торговец-чех, узнав его, низко поклонился. Однако объяснить, когда и как затерялась его старшая сестра, он не смог.

Куда только не забрасывала Юппа судьба: в Польшу и во Францию, в Норвегию и Финляндию. Война закончилась для него на Курской дуге. К счастью, он попал в плен. Условия их содержания были довольно приличные, оставалось время и для того, чтобы подумать. Юпп производил впечатление человека мыслящего, и его зачислили в антифашистскую школу. К занятиям он относился ответственно и жадно впитывал все услышанное на лекциях.

После окончания войны Юпп одним из первых вернулся на родину. Некоторое время он переезжал из одной зоны в другую, на которые теперь была поделена Германия, надеясь разыскать братьев и сестер. Ему удалось напасть на след некоторых: имя одного брата он нашел в списке погибших, другой пропал без вести в Африке. Старшая сестра вышла замуж за словака — горнорабочего и приняла чехословацкое подданство. Остальных Юпп так и не отыскал.

Земельная реформа застала Юппа Холлера, измотавшегося до предела, изголодавшегося, в Борнхютте. И когда ему предложили земельный участок и кредит для постройки дома, он не задумываясь согласился. Днем он возился с тощей коровенкой — пас ее на своем невозделанном участке, а по вечерам копал яму под фундамент. Ему пришлось выучиться и кладке, и плотницкому делу, прежде чем он повесил над крышей венок в знак того, что дом построен. В тот же день он свалился замертво и лежал на какой-то балке, пока на него не наткнулась Анна Машек и не перетащила его в свою комнату.

Анна была на десять лет моложе Юппа. Часами сидела она у его постели и буквально угадывала по глазам все его желания. Но у нее хватало времени и на то, чтобы не дать растащить стройматериалы, заколотить пока еще безрамные окна, накормить корову и нескольких кур, вскопать огород.

Силы возвращались к Юппу, в нем снова пробуждался интерес к окружающему, и он стал присматриваться к Анне. У нее были крепкие округлые бедра, непослушные каштановые волосы, а кофта прямо-таки трещала на мощной груди.

Однажды Юпп побрился, постригся и причесался. Покрутился возле зеркала: да, красавцем его уже нельзя было назвать, но и стариком он еще не был.

На следующий день он вновь принялся за работу в хлеву и на стройке, а вечером заметил перемену в поведении Анны: сразу после ужина она ушла в каморку, где спала с тех пор, как уступила ему свою постель, и уже не выходила. Юпп долго ждал, но когда совсем стемнело, открыл дверь каморки. Анна сидела у окна. Стоило Юппу сделать шаг, как она сорвалась ему навстречу, обвила его шею руками и, вся трепеща, прильнула к нему. Назавтра они работали вместе, а еще через несколько дней Юпп перетащил к себе ее скромный скарб и они тихо сыграли свадьбу.

Так странствующий тележник превратился в крестьянина. Он первым в деревне вступил в кооператив. Над ним злобно насмехались, сорвали ставни в отместку, а однажды несколько разъяренных крестьян напали на него и избили до полусмерти. Той же ночью они бежали в другую зону. Но даже такими методами приостановить процесс кооперации было невозможно. В то лето в кооператив вступили несколько семей крестьян-середняков, а те, кто раньше злословил, стали задумываться.

Партийная группа, в которой было пятеро мужчин и одна женщина, избрала Юппа своим секретарем. Это случилось в тот самый день, когда, оправившись от жестоких побоев, он смог выйти в поле…

И вот идут годы. Они оставляют глубокий след в жизни деревни.

— Когда-то, — говорит старый Юпп, — мы спорили о том, удастся ли нам обзавестись сотней коров. А сегодня речь уже идет о тысяче. Кооператив расправляет плечи, открываются перспективы, о которых мы раньше и не мечтали. Но и они не предел…

— А открытые хлевы вы строили? — спрашивает Юрген.

— Не обошлось без этого. Как говорится, лес рубят — щепки летят. Но когда мы убедились, что в наших условиях они непригодны, поставили стены… Все дается опытом. Не так-то просто делать дело и не допускать ошибок. На эту тему я бы мог спеть тебе одну песенку… но как-нибудь потом… А теперь мне пора: делу время, потехе час!

Юрген смотрит старику вслед, а Рошаль замечает:

— Пошел кормить корову. Он прямо-таки влюблен в нее. Когда купил первую корову, то покупкой этой он словно подвел черту под своим нищим прошлым. Однако пора в зал, если там еще остались свободные места…

Небо тем временем заволакивают тучи, заметно холодает.

Они входят в зал, и Юрген осматривается. Зал довольно узкий. Дубовый пол здорово затоптан, а сводчатый потолок украшен бумажными гирляндами.

— Еще с карнавала висят, — поясняет Рошаль. — Такие здесь обычаи… Пройдем, кажется, впереди есть свободные места.

Зал быстро заполняется. Над столами клубится табачный дым, у стойки, рядом с входом, образуется довольно тесный кружок.

Юрген замечает Ингрид Фрайкамп, которая в сопровождении девушек и парней проталкивается к сцене. Не собирается ли она выступать в этом чаду?

Девушки и юноши уже настраивают свои гитары, а разговоры в зале упорно не смолкают. Но вот Ингрид Фрайкамп подходит к краю сцены и уверенным, вместе с тем не лишенным девичьего очарования голосом начинает читать стихи. Затем к ней присоединяются девушки и парни — соло и дуэтом они поют и читают Бехера, Гёте, Вайнерта. У некоторых это получается вполне прилично, даже профессионально, другие же выглядят дилетантами и чересчур смущаются. И вдруг — надо же такому случиться! — одна из девушек забывает текст. Ее партнер, паренек с весьма слабым голосом, выступает вперед и безуспешно пытается овладеть вниманием зала. Выглядит все это довольно комично, у стойки кто-то начинает смеяться. Шум в зале нарастает. Ситуация становится безвыходной. Юноша умолкает, с надеждой взирая на Ингрид, будто она может спасти положение. В глазах у Ингрид — испуг.

Решение приходит мгновенно. Юрген встает, поднимается на сцену, берет у юноши гитару, делает несколько пробных аккордов и запевает народную песню. Песню о родимом крае, о юности и любви. Сразу возникает контакт с залом. А заканчивает он свое выступление старинной русской песней, которая, тревожа душу, наполняет зал романтикой степных просторов.

Юрген раскланивается, возвращает юноше гитару и уходит со сцены. Ему от души аплодируют. Ингрид спешит воспользоваться неожиданной поддержкой: она завершает выступление своей группы веселой песней. Хористов сменяет танцевальная группа, и зал заметно оживляется.

— По вашу душу, — говорит Юргену Рошаль.

К их столику подсаживается мужчина лет двадцати пяти, худой, в очках с необычайно толстыми стеклами. Это он представлял в начале вечера группу Ингрид.

— Разреши поблагодарить тебя, — пожимает он Юргену руку. — Веришь, меня даже холодный пот прошиб. Ингрид отговаривала, доказывала, что группа еще не готова и провалится. Но я давил на нее, пока она не уступила.

— Ты что, бургомистр, коли позволяешь себе давить на кого-то? — спрашивает Юрген.

Худой мужчина смеется. Оказывается, он, Ханнес Корбшмидт, — агроном местного кооператива.

— И чем же ты занимаешься? — интересуется Юрген.

— Ну, дел у меня немного: нужно всего-навсего обработать две тысячи гектаров земли, засеять их, вырастить и убрать урожай. При этом, если урожай хороший, хвалят погоду, если плохой — ругают агронома. Кроме того, на меня повесили организацию культурного досуга. «Приобщайся, — говорят, — к крестьянам». А те только шутят в ответ: «Чего ты от нас хочешь? Культуры? Наша культура в поле».

Оркестр открывает танцевальную часть вечера быстрым ритмом, затем звучит туш, и один из музыкантов предлагает дамам пригласить на танец певца в военной форме. Юрген чувствует, как кровь приливает к его лицу.

Корбшмидт толкает его в бок и указывает глазами на Ингрид, которая в этот момент усаживается в зале со всей своей группой:

— Пригласи ее, танцевать тебе так и так придется.

Делать нечего. Юрген пересекает зал, и они с Ингрид вступают в круг, который образовали присутствующие. С первых же тактов вальса он ведет ее таким широким шагом, что Ингрид едва касается пола, ее щеки покрываются густым румянцем, а в глазах появляется выражение растерянности.

Но вот вальс заканчивается. Оба подчеркнуто кланяются в сторону музыкантов и в окружении десятка парней направляются к стойке.

— Это надо спрыснуть, — громко предлагает юноша с копной ярко-рыжих волос.

Юрген заказывает пиво и по порции водки, в том числе и музыкантам. Ингрид от водки отказывается, и парни поднимают ее на смех. Рыжеволосый заказывает еще по одной, а Ингрид увлекает Юргена в круг, и они смешиваются с толпой танцующих.

Она поднимает на него глаза:

— Спасибо, что пришли на помощь. Я уже была готова провалиться сквозь землю… И все же какого вы мнения о программе?

— Я бы сказал, довольно своеобразная. В некоторых номерах много отступлений от принятой трактовки. А если совсем откровенно — программа пока сырая.

— С последним согласна, — отвечает Ингрид. — Поэтому я и предлагала отложить выступление… Как вы сказали: своеобразная, с отступлениями от принятой трактовки?

— Именно так, если говорить коротко, — отвечает Юрген с легким поклоном, как бы прося у Ингрид извинения.

В этот момент танец заканчивается. Юрген провожает партнершу к ее столику и замечает, что на него смотрит красивая блондинка с чувственным ртом.

Лейтенант подсаживается к Рошалю, и тот ошарашивает его очередной новостью:

— Напротив нас сидит Майерс. Знаете, он неравнодушен к учительнице.

— С которой я танцевал?

Рошаль кивает.

Юрген украдкой смотрит в сторону Майерса — тот сидит в компании, расположившейся за сдвинутыми столиками. И лейтенант вдруг вспоминает, что с командиром отделения ему еще предстоит неприятный разговор.

— А она? Ей тоже нравится Майерс? — спрашивает он Рошаля.

— Этого я не знаю. Несколько раз они танцевали… Но не думаю, что их отношения зашли далеко.

Вновь праздничный шум заглушает музыка. Юрген смотрит в сторону Майерса, и неожиданно их взгляды встречаются. Майерс встает, чтобы пригласить на танец Ингрид Фрайкамп. И снова лейтенант замечает блондинку, которая сидит за столиком Ингрид и бросает в его сторону призывные взгляды.

— Это Лило, секретарша школы, — дает справку Рошаль. — Поговаривают, что в любовных делах ее способности выше средних. Глядя на нее, этому можно поверить.

Тем временем Майерс кружит возле их столика Ингрид, что-то говорит ей. Лицо девушки разрумянилось, она смеется, и, судя по всему, ей приятно танцевать с сержантом. «Черт возьми! — думает Юрген. — Почему бы и мне не потанцевать?» Он приглашает блондинку, и все сидящие за столиком улыбаются. Улыбается и блондинка, но не так, как другие. Она кладет руки на плечи Юргену, при этом кончики ее пальцев касаются его шеи, запрокидывает голову и смотрит ему в глаза. Нет, такой взгляд невозможно выдержать. Он волнует лейтенанта. Впрочем, волнует его и слегка приоткрытый рот, и тонкий аромат ее духов.

Когда танец заканчивается, блондинка интересуется, не новичок ли он в деревне и долго ли здесь пробудет.

— Вы угадали, — отвечает лейтенант.

— Вам нравится у нас?

— Сегодня — да.

Блондинка смеется, слегка пожимает ему руку и рассыпается в комплиментах: мол, у того, кто умеет так петь, должен быть богатый духовный мир, он, вероятно, натура глубоко чувствующая. Юрген невольно улыбается, а когда подводит блондинку к столику, она произносит «спасибо» так выразительно, что не остается никаких сомнений в ее симпатиях.

— Я не ошибся в своей оценке? — ухмыляется Рошаль.

Но лейтенант уходит от ответа:

— Танцует она неплохо… Может быть, еще по рюмке?

У стойки они заказывают по рюмке водки, потом идут пить кофе в комнату для приезжих. Здесь не так людно и шумно, но они не задерживаются надолго. Когда они возвращаются в зал, их оглушает веселый гвалт — оркестр исполняет марш. Юрген скользит глазами по парам и видит, что Майерс вновь танцует с Ингрид Фрайкамп, а рядом с ними блондинка в паре с огромным здоровяком лет тридцати, который обхватил ее ручищами и стремительно крутит.

Юрген раздосадован: блондинка смотрит на своего партнера таким же влюбленным взглядом, каким всего несколько минут назад смотрела на него.

— А как полное имя блондинки? — спрашивает лейтенант Рошаля.

— Не знаю… Думаю, его вообще мало кто знает.

— А это кто?

— Моряк. Наверняка по его заказу будут исполнять его любимую «Голубку».

— Вот так номер! А что этот моряк делает здесь, в горах?

— Строит дома, водит комбайн, а если где-нибудь в округе устраивают ярмарку, выступает как силач — рвет цепи.

Рошаль, как всегда, прав: вскоре оркестр начинает играть «Голубку» по заказу моряка. Танцевальная площадка пуста, она предоставлена лишь одной паре. Моряк выделывает замысловатые па, его тело и тело Лило, кажется, слились воедино. «Что за дурацкая сцена! — думает Юрген. — Какая пошлость!» Он теряет всякий интерес к празднику, допивает свое пиво и выходит на улицу вместе с Рошалем.

На улице свежо. Дождь кончился. От ветра бежит рябь по лужам. За околицей такая темень, что хоть глаз выколи. В ветвях деревьев и в проводах посвистывает ветер.

— А почему вы не вместе, когда ходите в увольнение? — спрашивает лейтенант. — Например, куда подевался Барлах?

— Он в увольнение не ходит. Да и Франк Майерс нас сторонится. У каждого свои заботы… Вы что, сняли с него стружку?

— Да, снял, если вы предпочитаете жаргон. Но, кажется, наш разговор прошел впустую. Майерс ощетинился как еж, а я, к сожалению, сорвался…

Придя домой, Юрген пытается уснуть, но сон не приходит. Голова полна каких-то беспорядочных мыслей. Диапазон их довольно широк — от Майерса до событий в танцзале, эпизоды учений сменяются раздумьями о командирах отделений его взвода, которые, как ему кажется, далеки от того, чтобы представлять собой спаянный командирский коллектив.

В ходе учений он наблюдал за солдатами. Выучка у них вроде бы и неплохая, но за полгода можно добиться гораздо большего. Конечно, если все будут к этому стремиться. Вопрос заключается в том, кто будет стремиться сам, а кого придется заставлять… «Завтра же соберу командиров отделений, — решает Юрген. — Или они меня поддержат, или мы так и будем посредственным взводом». Взгляд Юргена останавливается на фотографии Марион. Он встает и принимается писать ей письмо. Но с письмом ничего не получается: дважды он начинает и тут же комкает листы бумаги. «Лучше бы я остался на празднике… Хотя бы на один вечер забыл обо всем», — мысленно сетует Юрген. И неожиданно для самого себя громко бурчит:

— А не лучше ли послать все к черту?!

Он гасит свет, укладывается на койке: в конце концов, надо уметь заставить себя спать.

Новички прибывают в первой половине дня. К четырнадцати часам капитан Ригер собирает командиров взводов. В конце совещания звонит телефон. Ригер снимает трубку, а затем обращается ко всем присутствующим:

— В каком взводе Зигфрид Цвайкант?

— В третьем, — отвечает Юрген.

— Хорошо. Наведите порядок: новобранец Цвайкант прибыл к месту службы, не сбрив бороду.

Зигфрид Цвайкант — студент философского факультета, он зачислен в отделение Рошаля.

В расположении взвода Юрген тщательно расправляет складки на кителе и входит в комнату. Цвайкант стоит у стола и распаковывает свой чемодан. Роскошная борода скрывает сухощавое лицо — глубоко посаженные лукавые глаза, нос с легкой горбинкой, тонкие губы. Новобранцы вскакивают со своих мест, смущенно и неуверенно смотрят друг на друга, не зная, что делать дальше.

Командира отделения в комнате нет, но Юрген не хочет, чтобы новички заметили его удивление в связи с этим неожиданным обстоятельством. Он представляется, подает каждому руку и, остановившись перед философом, обращается к нему с приказной ноткой в голосе:

— Рядовой Цвайкант, отправляйтесь в парикмахерскую и сбрейте бороду. Кстати, разве вам не объяснили на призывном пункте, что в армии ношение бороды запрещено?

— Видите ли… Не знаю, как вам это объяснить, ведь я говорю с человеком, который в силу своей профессии ненавидит бороды… Борода составляет часть моего существа, как сорочка или пиджак. Если ее снять, я буду чувствовать себя голым.

— У вас будет возможность отрастить ее позже, когда закончится служба, — добродушно заключает Юрген. — Вы же снимаете сорочку и пиджак, прежде чем прыгнуть в воду в бассейне? Вам все ясно?

— Да, пожалуй, этого не избежать, — признает Цвайкант. — Но мне все-таки хотелось бы осветить этот вопрос.

У всех невольно вырывается смешок, у всех, кроме Юргена, который несколько смущен подобным ответом.

— Что бы вы хотели?

— Осветить вопрос… доказать несостоятельность вашего сравнения, вскрыть его истинный смысл, ибо, как мне кажется, ваше сравнение не выдержит научной проверки…

Теперь уже и Юрген смеется вместе со всеми:

— Готов в любой момент, а теперь — марш бриться!

Цвайкант мнется:

— Сейчас иду… Если это неизбежно, то, с вашего разрешения, я сбрею бороду сам.

Новобранец уходит, а Юрген, покачивая головой, интересуется, что думают о происшедшем остальные.

— Ну и тип! — бросает Уве Мосс, приземистый, мускулистый парень. — Видно, из тех, для кого существует проблема, с какого конца разбивать яйцо. Посидел бы на тракторе во время сева, а потом во время уборки и — спорю на что угодно! — заговорил бы как нормальный человек.

— С ним, вероятно, придется выяснять не один вопрос… — говорит Бернд Вагнер, машиностроитель из Магдебурга. — Одно из двух — или остряк, или законченный кретин.

На лацкане пиджака Вагнера Юрген замечает значок СЕПГ и серьезно говорит:

— Не исключено. Но хотелось бы надеяться, что не только мне и командиру отделения придется решать эту проблему.

— Предоставьте это мне! — вызывается Мосс. — Я сразу его прижму, причем с большим удовольствием. Отныне предлагаю называть его Светильником.

Вперед выступает стройный темноволосый юноша в безукоризненно сидящем модном костюме. Он протягивает Юргену руку и представляется:

— Ханнес Райф. Разрешите сказать пару слов.

— Естественно.

— Я немного знаю Цвайканта. Рядом с университетом находится студенческая пивная, в которой я работал официантом… Смотрите не ошибитесь в парне. Мне как-то довелось слышать его разговор с профессором. Так знаете, он положил профессора на лопатки…

— Ничего, я все равно сделаю из него Светильник, — упорствует Мосс. — У меня с такими разговор короткий.

— Тогда поберегись, парень, — предостерегает Райф. — Не пришлось бы потом кусать локти.

Юрген внимательно рассматривает стоящих перед ним новобранцев и спокойно говорит:

— Для начала давайте внесем ясность. Здесь, в армии, никто никого не прижимает, не делает зла товарищу. Здесь каждый — член армейской семьи. Все понятно?

Одни говорят «да», другие кивают. Кивает и Мосс, но в глазах у него явное несогласие. Юрген выдерживает его взгляд, пока Мосс не отводит глаза, и, улыбнувшись, завершает беседу:

— Итак, будем считать, что вы прослушали предельно короткую вступительную лекцию о воинской службе. В армии отвечают: «Есть», а если что непонятно, то спрашивают об этом. Продолжайте устраиваться!

Командиров отделений лейтенант застает в комнате Глевера — они совещаются. Свое неудовольствие он старается скрыть.

— Мне кажется, что первой задачей сейчас является забота о новобранцах, — подчеркнуто строго говорит Юрген. — Займитесь этим!

— Товарищ лейтенант, мне хотелось дать последние наставления, — докладывает Глезер, когда сержанты выходят из комнаты. — Семь раз отмерь, один…

— Не имею ничего против личной инициативы, но на будущее прошу мне обо всем докладывать.

Глезер отдает честь:

— Так точно!

После провала на празднике весны в кооперативе ученики приходят на репетицию подавленные и обескураженные. Как ни старается Ингрид поднять их настроение, все впустую, словно она толчет воду в ступе. Наконец одна из девушек робко бросает:

— Вот лейтенант бы нам помог.

И все сразу начинают волноваться, будто растревоженный пчелиный рой. Все согласны, все рвутся высказаться, перебивая друг друга, пока Ингрид не требует абсолютной тишины.

— Перестаньте ныть! Я просила лейтенанта о помощи, но он отказал, сославшись на чрезмерную занятость. Не тащить же мне его к вам за рукав. И потом, дорогие мои, почему вы ведете себя так, будто окончательно убедились, что собственными силами нам не справиться? Давайте сообща разберемся в причинах провала, как вы называете нашу неудачу. Прошу высказываться!

Смущенное молчание. За ним следуют робкие объяснения. Одни извиняются, другие отделываются отговорками.

— Мы, видимо, сразу на многое замахнулись, не имея для этого достаточных оснований. Я думаю, что без лейтенанта нам не обойтись. Пригласите его еще раз, ну хотя бы на следующую репетицию. Передайте ему, что мы хотим поблагодарить его за то, что он нас выручил на празднике. Если и это не подействует, тогда мы отправим к нему наших делегатов, — говорит один из парней.

Ингрид со вздохом соглашается.

В мае новобранцы приступают к освоению начальной военной подготовки. Юрген внимательно анализирует, как действуют командиры отделений и как идут дела у солдат.

Вагнер, машиностроитель из Магдебурга, усваивает науку не слишком быстро, но зато прочно. Характер его и весь облик утратили угловатость. Его уважают. Вагнер не боится высказать свое мнение даже тогда, когда некоторые предпочитают промолчать.

Однажды Мосс нелестно отозвался о Кюне, который до армии был школьным учителем.

— Слушай, а ты бы сказал ему об этом сам, — произнес Вагнер.

— Ты что же, считаешь, что я не осмелюсь? В таком случае ты плохо меня знаешь.

К этой теме Мосс больше не возвращался, воздерживался он высказываться и о других, если поблизости находился Вагнер.

Вряд ли кто превосходит Уве Мосса в силе и выдержке, но там, где нужна ловкость — будь то владение оружием или физические упражнения, впереди Ханнес Райф.

Что касается Цвайканта, то у него дела обстоят иначе. На занятиях по общим вопросам он успевает блестяще. Не менее успешно усваивает и общие положения о пограничной службе. Теорией овладевает, как говорится, играючи, его ответы на поставленные вопросы отличаются необычайной логичностью и образностью. Однако на практических занятиях он — всеобщее посмешище. Отрабатывая строевой шаг, не может совладать со своими руками: одновременно выбрасывает их вперед и становится очень похожим на иноходца, а при поворотах раскачивается, как молодое деревце на ветру.

Взвод отрабатывает приветствие в движении. Солнце уже клонится к западу. Казармы отбрасывают на плац длинные тени. Идет последний час занятий.

Юрген вместе с Барлахом составил конспект для первых занятий, и теперь отделения отрабатывают упражнения в укромном месте, где их никто не видит. Барлах ведет занятия спокойно и уверенно, хотя, быть может, его командам и не хватает четкости. У Майерса получается буквально все. Солдаты его отделения успешно овладевают приемами, от глаз Майерса не ускользает ни один промах.

Дальше остальных от командира взвода отделение Рошаля. Наблюдая за ним, Юрген отмечает, что многие военные навыки, которые солдаты уже довели до автоматизма, рядовому Цвайканту никак не даются. Он, например, не может приложить руку для приветствия к головному убору, чтобы не сбиться с шага или не споткнуться.

На лице Рошаля отчаяние, на лицах солдат ухмылки. Юрген командует:

— Рядовой Цвайкант, ко мне! Сержант Рошаль, продолжайте занятия!

Лейтенант терпеливо объясняет солдату нехитрое упражнение, показывает его.

Цвайкант реагирует на свой лад:

— Я все понял, товарищ лейтенант, но это относится скорее к области рефлексов, чем разума.

— Ну что ж, попробуйте самостоятельно.

При первой же попытке Цвайкант спотыкается, казалось бы, о единственный камень, который лежит на дорожке, сбивается с шага и останавливается. Но на третий раз все у него вдруг получается, хотя что-то он выполняет все-таки не так. Прежде чем Юрген понимает, в чем дело, он слышит возглас Мосса:

— Вот это да! Он отдает честь левой рукой!

Цвайкант останавливается, опускает руку, разглядывает ее, а затем с обезоруживающей искренностью говорит:

— Интересно. Уже в детстве у меня левая рука справлялась с работой лучше правой. Думается, это результат подсознательной реакции. Поверьте, у меня это получилось непроизвольно.

— Станьте в строй! — только и остается скомандовать лейтенанту.

Вечером вместе с Рошалем Юрген заходит в помещение его отделения. Он заверяет командира, что только поприсутствует при разговоре с Цвайкантом и не будет ни во что вмешиваться. Просто его интересует, какие тот даст объяснения…

Солдаты вскакивают. Вагнер готов отдать рапорт, но лейтенант останавливает его и разрешает сесть. Он внимательно разглядывает Цвайканта и сразу же приступает к делу:

— Нам следует кое-что обсудить, вернее, с вами будет говорить ваш командир отделения. Так не должно больше продолжаться. Мы не можем свести всю боевую подготовку к работе с вами. Отделение, весь взвод обязаны овладеть необходимыми знаниями и умениями, причем овладеть в совершенстве. Придет день, и вы заступите в наряд на государственной границе. Не исключены ситуации, когда вам придется принимать самостоятельные решения в считанные секунды. Служба на границе требует не только ясной головы, но и физической тренированности, выдержки, смелости, терпения, стремительности действий. Вы должны научиться хорошо владеть оружием, преодолевать полосу препятствий и вести рукопашный бой. Не обижайтесь на меня, но на занятиях вы производите жалкое впечатление. Вы не хотите или не можете?

Цвайкант улыбается:

— Первое предположение исключите сразу. Если бы я не хотел, то нашел бы другие средства, причем такие, что вы вряд ли сочли бы возможным разговаривать со мной так, как сейчас. Поэтому остановимся подробнее на втором предположении. Во-первых, люди отличаются по своим природным способностям и к тому же являются продуктом предшествующего образа жизни. Это давно доказано, а что касается меня, это абсолютно бесспорно. Далее, в отличие от животного человек существо мыслящее. Он перманентно стремится к познанию, понимая, что является продуктом тысячелетней эволюции, а его сознание — результат высокоразвитой и организованной материи. Следовательно, потенции людей различны, хотя у всех тело выполняет во все возрастающем объеме функции носителя сознания. При этом физические способности тела уменьшаются ровно в такой мере, в какой в них отпадает необходимость для поддержания жизни…

Рошаль протестующе поднимает руку:

— Довольно! Теперь я хотел бы осветить этот вопрос, но без экскурсов в историю… Вопрос: опасность войны уже устранена из нашей жизни?

— Думаю, что нет.

— Можно ли войну предотвратить?

— Конечно. По этому весьма спорному на первый взгляд вопросу я довольно подробно высказался на первом занятии по политической подготовке.

— Вот об этом и речь. Войну можно предотвратить, если ее противники будут полны решимости сделать это. Это требует предельного напряжения сил от каждого из нас, а вы, товарищ рядовой, делаете слишком мало. И если вы в ближайшее время не станете серьезнее, мне придется вами заняться.

Цвайкант оглядывает всех присутствующих и изменившимся голосом, в котором уже нет былой уверенности, говорит:

— В принципе приходится с вами согласиться. Но дело в том, что до сих пор я не имел никакого отношения к воинской службе.

— В программе любого университета предусмотрена военная подготовка, — возражает Юрген.

— Разумеется, но есть масса способов увильнуть от нее.

Рошаль завершает разговор:

— Предлагаю рядовому Вагнеру взять над вами шефство, а вам советую проявлять побольше старания.

— Я проявлю…

На следующий день Юргена уже с утра дважды вызывают к телефону. Вначале звонит Лило Риттер. Она интересуется, как идет служба и что он делает вечером. Потом сообщает, что директор одобрил идею заслушать в школе доклад Юргена об армейской жизни и поручил ей предварительно переговорить с лейтенантом на эту тему. Так что до вечера. Он найдет ее в доме номер 17 по Вальдштрассе, что на окраине поселка.

Юрген озадачен, у него вертятся на языке вопросы, но Лило не желает ничего слушать и вешает трубку.

А полчаса спустя звонит Ингрид Фрайкамп.

— Вы уже переговорили со своим командиром? — спрашивает она. — В среду, в девятнадцать часов, репетиция. Она состоится в школе, в классе 10 «Б».

— Нет, я еще не получил разрешения.

— Но я надеюсь, у вас найдется время, товарищ лейтенант. Или нет?

— Найдется, найдется. Я все устрою. Вы довольны?

В ответ Ингрид смеется:

— Так в девятнадцать часов, класс 10 «Б». Там все и решим. Будет очень жаль, если вы не получите разрешения.

В обед Юрген заходит к капитану Мюльхайму.

Капитан явно не в восторге от идеи, которую ему излагает лейтенант. Когда Юрген умолкает, капитан подходит к окну:

— Не слишком ли много для начала? Вам не кажется?

— Я не напрашивался, товарищ капитан. Наоборот, мне предложили…

— И все же, товарищ лейтенант, давайте поговорим откровенно. Садитесь и отвечайте на мои вопросы.

Юрген присаживается. Он пытается придать своим ответам деловитость и объективность, но крайне смущается, когда Мюльхайм, изменив тему, интересуется, как дела во взводе, со всеми ли солдатами он успел познакомиться.

— Не со всеми, но с большинством. Понимаете, за два дня просто невозможно поговорить с каждым.

Капитан согласно кивает.

— Что вы думаете о Майерсе? — спрашивает он.

Что же думает Юрген о Майерсе? И почему капитан спрашивает не о Барлахе и не о Рошале? О них Юрген мог бы рассказать гораздо больше.

— Мне кажется, — решается лейтенант, — сержант Майерс способный командир отделения. Только…

— Что «только»?

— Он требует к себе особого внимания.

— Во внимании нуждаются все, — отвечает капитан. — В моем — рота, в вашем — взвод. Точнее, не только взвод, но и совет ротного клуба. Я внесу предложение избрать вас его председателем. Мне кажется, что среди нескольких десятков солдат наверняка найдутся человек десять, которые умеют петь и для которых это будет в удовольствие. Дело только за тем, чтобы нашелся человек, который бы взял это в свои руки. Что скажете?

Юрген смеется:

— Не много ли для начала, товарищ капитан?

Но Мюльхайм шутливого тона не принимает:

— В данном случае — нет. Рассматривайте это как долг. Вы не свободный художник, а офицер!

Юрген вскакивает:

— В таком случае разрешите быть свободным?

Теперь уже улыбается Мюльхайм. Он тоже встает, подходит вплотную к Юргену:

— Ваша задача — сплотить взвод. Если что-то не будет получаться, обращайтесь ко мне в любое время.

Юрген с готовностью пожимает протянутую капитаном руку и думает, что определенного мнения о нем он так и не составил.

Судя по всему, командиры отделений толково подготовились к тесту, даже Барлах. Юрген делает этот вывод уже на основании того, как они отдают команды, формулируют замечания. Поначалу командование взводом поручают Глезеру, поэтому у лейтенанта появляется возможность наблюдать, сравнивать.

Оценки отделений по тесту практически одинаковые. Хотя Майерс вырывается со своим отделением на десяток пунктов вперед, этого недостаточно для того, чтобы получить более высокий балл. В целом по взводу выходит «удовлетворительно».

Оценки отдельных солдат ниже общего итога. Пожалуй, больше всех отстал Зигфрид Цвайкант. Он сумел отжаться всего пять раз, а после этого был уже не в состоянии подняться на ноги. При тройном прыжке он оттолкнулся одновременно обеими ногами, а в кроссе на длинную дистанцию сошел с нее после первого километра. Не помогли никакие советы и подбадривания. Не лучше выглядел он при переползании и преодолении штурмовой полосы.

Отделение Рошаля не спасло даже то, что Уве Мосс, приложив все свои усилия, стал лучшим во взводе, а Вагнер получил очень высокие оценки. Оценка Цвайканта — «неуд», а при «неуде» отделению уже ничто не поможет.

Мосс крайне возбужден. Когда отделение возвращается в казарму, он громко и презрительно восклицает:

— «В здоровом теле — здоровый дух!» — сказал когда-то кто-то. Тебе это известно, Светильник?

— Разумеется. С одним только уточнением: тот, кто это сказал, ни во что не ставил здоровое тело, если оно не направлялось ясным сознанием. Думаю, я осветил этот пункт, если, конечно, ты схватываешь ход моей мысли…

Окружающие их солдаты хихикают. А вот и Рошаль подает голос:

— Прекратите, сейчас все будет ясно. Наше отделение могло бы занять первое место, если бы вы, рядовой Цвайкант, проявили больше старания.

Юрген решает, что пора подключиться и ему:

— Усвойте, рядовой Цвайкант, что армия не то место, где набивают руку в парламентских дискуссиях. Армии нужны солдаты, способные в совершенстве овладеть военной выучкой. Надеюсь, в скором времени вы будете более успешно выполнять свои обязанности.

По всему видно, что Цвайканту очень хочется возразить, но он вытягивается по стойке «смирно»:

— Есть! Разрешите быть свободным?

Подводятся итоги соревнования. Отделение Майерса по-прежнему на первом месте, но два других наступают ему на пятки. Особенно трудно приходится Барлаху, он напрягает все силы, потому что успех ему крайне необходим.

Старшина Глезер со дня объяснения с лейтенантом ведет себя необычно: он немногословен и замкнут не только по отношению к командиру взвода, но и по отношению к солдатам. Он начисто забыл те выражения и словечки, которыми еще вчера пересыпал свою речь, и даже пытается освободиться от диалекта.

Рошаль первым замечает эту перемену в поведении старшины и делится своими наблюдениями с Юргеном. Замечает ее и Кантер. Как-то вечером он спрашивает Юргена:

— Что у тебя произошло с Глезером? Вы что, рассорились?

— Я предложил ему избрать другой тон в разговоре с солдатами, вот он и отмалчивается. Ничего, пусть помучается, быстрее поумнеет.

Однако, поразмыслив, Юрген приходит к другому заключению: отношения с людьми складываются у него иначе, чем он предполагал. Много забот доставляет ему и отделение Рошаля, особенно знаменитая троица — Мосс, Вагнер и Цвайкант. На первый взгляд кажется, что они только и ждут, как бы сцепиться друг с другом, а на самом деле их водой не разольешь.

После памятного теста Цвайкант старается изо всех сил, однако по-прежнему не упускает возможности «осветить» тот или иной вопрос, поэтому прозвище, придуманное Моссом, приклеивается к нему прочно. Никто не вкладывает в него ничего оскорбительного, скорее, в нем звучит добрая ирония. А Мосс прямо-таки влюблен в Философа (так он его называет) и в любой момент готов прийти ему на помощь.

12 июня — День учителя. Пасмурно, ветер стремительно гонит по небу тучи. В этот день ученики буквально засыпают своих наставников цветами, причем каждый стремится преподнести самый красивый букет. Директор школы Герман Шперлинг после второго урока приглашает всех в общий зал, подчеркнуто официально поздравляет с Днем учителя и вручает премии и подарки.

— Уважаемые коллеги, — говорит он, — на этот раз мы не сумеем выехать на лоно природы все вместе, потому что выявились некоторые разногласия: одни за коллективный отдых, другие за индивидуальный.

В свое время Герман Шперлинг принял соломоново решение: один год проводить праздник всем вместе, другой — кто как захочет. И вот сегодня он выставляет отличный коньяк, а для дам — вино и ликер. В такой обстановке все чувствуют себя уютно, делятся воспоминаниями, рассказывают интересные случаи из жизни.

Ингрид смотрит на часы — уже около четырех. Директор Шперлинг замечает ее взгляд и поднимается для того, чтобы сказать несколько слов в заключение:

— Приглашаю всех желающих провести вечер в нашем ресторанчике «У липы» вместе с коллегами из соседних школ. Столики уже заказаны.

Юрген, конечно, догадывается, что Ингрид ждет его, но идти к ней еще раз, к тому же вечером, не решается. В девятнадцать десять раздается сигнал тревоги, а четверть часа спустя рота на машинах покидает городок.

Солнце прячется за перистыми облаками. Когда его лучи прорываются сквозь них, ландшафт накрывают причудливые тени. Машины оставляют за собой шлейфы пыли, и ветер сносит их в поле. Разложив на коленях карту, Юрген изучает маршрут. Рота совершает моторизованный марш-бросок, в конце которого предстоит провести разведку района сосредоточения и занять его. А ночью будут проведены пограничные учения.

Боевые учения проводятся и во время марша: следование в противогазах, спешивание, поражение воздушных и наземных целей. Все это элементы начальной военной подготовки, овладеть которыми в совершенстве должен каждый молодой солдат. Прыгая с автомашин на ходу, некоторые из них еще недостаточно расторопны. Особенно рядовой Цвайкант. Он падает и набивает себе огромный синяк, который отливает всеми цветами радуги.

Дается новая вводная: самолеты «противника» атакуют колонну на бреющем полете. Это означает, что надо мгновенно покинуть машины и найти укрытие.

Цвайканта команда застает в тот самый момент, когда он снимает каску, чтобы вытереть с головы и с лица пот. Он нахлобучивает каску и прыгает с машины, но при этом цепляется каблуком за борт. Тело его неестественно прогибается, каска с грохотом скачет по булыжнику, а сам Цвайкант летит наискосок через дорогу и обхватывает руками молодой бук.

— Вот это класс! — кричит Мосс, в восторге хлопая себя по ляжкам. — Ты еще никогда не развивал такую скорость, Светильник. У тебя сзади что, ракета?

— Включил четвертую скорость и забыл, где тормоза, — отпускает шутку другой солдат.

Юрген выпрыгивает из кабины:

— Что происходит? Что за смех? Все в укрытие!

Солдаты мгновенно исчезают за кустами и деревьями, на дороге остается лишь Цвайкант. Он потирает лоб и ищет глазами свою каску.

— Рядовой Цвайкант, в укрытие! — командует лейтенант.

— Минуточку, — отвечает Философ. — Где же моя каска? Теоретически она не могла далеко укатиться.

В этот момент раздается сигнал отбоя. Цвайкант находит каску в канаве.

— Что за представление вы тут устроили? — отчитывает его лейтенант.

Философ морщит лоб и невозмутимо отвечает:

— С вашего разрешения, представления я не устраивал. Позвольте мне осветить этот вопрос. Причина моего, если так можно выразиться, неконтролируемого бега состоит в действии основного закона Ньютона и закона инерции, вернее, одной из его разновидностей. Он гласит: если сумма всех воздействующих на тело сил составляет ноль, то оно находится в состоянии покоя или прямолинейного движения. В данном случае оно привело меня к этому буку. Я даже предположить не мог, что прыжок с этой до смешного малой высоты придаст мне такое ускорение.

Юрген едва сдерживает смех. Он кивает на огромный синяк Цвайканта и советует:

— Подержите под холодной водой или приложите сырую луковицу. А в следующий раз, если вам снова захочется поэкспериментировать с законами Ньютона, советую снимать каску перед прыжком… В машину!

Солдаты занимают свои места.

— Счастье, Светильник, что на твоем пути попалось дерево, — ехидничает Мосс, — иначе бы ты до сих пор продолжал свое прямолинейное движение.

До района сосредоточения уже недалеко. Солдатам предстоит отработать его разведку, занятие и охранение. Стемнело. На небе между облаками проглядывает луна, кое-где мерцают звезды. Барлах работает добросовестно. Сейчас он показывает солдатам, как следует ставить палатку, как укрываться от дождя, как маскироваться.

Взвод назначается в охранение. Юрген отдает приказ, и командиры ведут свои отделения к границам района сосредоточения. Лейтенант и Глезер идут сзади. Неожиданно перед ними вырастает Мюльхайм. Они даже не слышали, как он подошел. Юрген хочет догнать свой взвод, но капитан удерживает его. Он приказывает передать командование Глезеру. Капитан и лейтенант присаживаются.

— Ну, как успехи? Уже привыкли?

Юрген отвечает сдержанно: он еще не может понять, зачем пришел капитан, к тому же столь неожиданно.

— Как обстоят дела с певческой группой?

— Понемногу продвигаются, но нужно время.

— Вы меня неправильно поняли. Я имею в виду нашу певческую группу, солдатскую. Или вы забыли о ней?

Нет, Юрген не забыл, но не отнесся серьезно к предложению капитана. Он смущается и ищет оправдания:

— Пока группа разучит хотя бы одну песню, выйдет срок службы, и солдаты разъедутся.

— Значит, вы даже не попытались? — прерывает его капитан.

— Я спрашивал в нашем взводе, но никто не проявил желания. А желание и способности — залог успеха. Если они у кого-то есть, пусть поет в школьном хоре. Мне кажется, было бы неплохо, если бы солдаты и члены Союза свободной немецкой молодежи пели вместе.

Капитан молчит, а потом спрашивает:

— Когда будет готов план работы ротного клуба?

— Если ничего не случится, к концу недели.

Мюльхайм согласно кивает и ошарашивает Юргена своим следующим вопросом: не знакома ли ему журналистка Эш? Она добилась разрешения штаба на посещение роты, чтобы по заданию редакции написать репортаж о жизни и боевой учебе в Борнхютте. Послезавтра приезжает.

Юрген совсем сбит с толку:

— Эш… Марион… Она моя… Мы хотим пожениться… вскоре… Неужели она приезжает?

— Да, — подтверждает капитан, и Юргену кажется, что он улыбается. — Вот теперь мне ясно, почему она настаивала именно на Борнхютте.

— Нам хотелось бы сюда перебраться… Вот она и едет, чтобы посмотреть, как здесь живут, — продолжает Юрген и чувствует, как радость переполняет его.

— У меня приказ позаботиться о гостье, — говорит капитан. — Вы должны помочь мне. На день приезда передайте взвод старшине Глезеру.

— Есть!

Мюльхайм делает несколько шагов, потом возвращается, тихо говорит:

— И еще, вам надо наладить отношения с Глезером. Два члена партии, а сцепились, как школьники. Вы должны работать рука об руку, а не соперничать.

— Верно, но…

— Никаких «но». Займитесь взводом!

— Есть!

Когда в роте появляется Марион Эш, Рошаль сразу догадывается, почему у лейтенанта в последние дни светились глаза и на взводном собрании он был настроен так миролюбиво. Она не кажется Рошалю необычайно красивой, но одно ее качество он подмечает сразу же: эта женщина умеет быстро подчинять всех своему влиянию. Всех, в том числе и лейтенанта.

Нет, она вовсе не командует им. Это выражается в другом — в том, как он идет рядом с ней, как разговаривает и как она отвечает на его вопросы, в том, как она руководит фоторепортером, который одновременно водит машину.

Гюнтер Рошаль вспоминает свою жену Грит, воспитательницу детского сада, с которой он познакомился в дискотеке молодежного клуба…

Он обратил на нее внимание сразу же, еще у входа в зал, где она проверяла входные билеты. Потом наблюдал за ней во время танцев. Она была в черном пуловере и черных плотно облегающих брюках. И одежда, и иссиня-черные волосы подчеркивали матовую белизну ее кожи. Она нравилась ему все больше. Он пригласил Грит на танец и убедился, что ее глаза умеют лукаво смеяться. Позже он вызвался проводить ее, но она отказалась:

— Спасибо, сама дойду.

— Ты не прочь встретиться снова?

— Приходи в клуб. Я бываю здесь часто.

Как-то он пригласил ее в театр — она согласилась. А потом они бывали на концертах, ходили на выставки, в кино, где обычно садились в последний ряд. Но чаще всего ходили на танцы.

Летом они решили выехать на несколько дней за город, пожить в палатке. Небольшой мотороллер и такая же небольшая палатка, где места хватало только для двоих. Там Грит и стала его женой, а загс и свадьба явились простой формальностью.

Весной пришла повестка.

— Знаешь, — сознался он, — на комиссии по освидетельствованию я добровольно вызвался прослужить три года. Тогда я и представления не имел о тебе.

— И что же ты собираешься делать?

— Ах, Грит! Три года…

— Мы обещали никогда ни в чем не упрекать друг друга…

— Но мы также обещали все важные вопросы решать вместе, — возразил он.

Грит улыбнулась ни радостно, ни грустно:

— За три года у меня отрастут три длинных седых волоса. Когда вернешься, я их срежу.

В то время как он паковал чемодан, Грит пыталась шутить, но в глазах у нее стояли слезы.

— Прости, ничего не могу с собой поделать…

Марион интересует буквально все. Она сопровождает Юргена всюду — в казарме, на учебном плацу, в поле. Как и у него, у нее остается время только на еду. Ею руководит честолюбивое желание написать действительно хороший очерк о роте в Борнхютте.

Наконец наступает вечер. Марион и Юрген идут по деревенской улице. На этот раз его не волнует, что в некоторых окнах отодвигаются занавески и их провожают любопытные взгляды. Ему это даже нравится. Марион же, видимо, все равно.

— А где здесь дамская парикмахерская, косметический кабинет? Где можно сделать покупки? — интересуется она.

— Для этого лучше всего поехать в Бланкенау. Четверть часа автобусом.

Деревня позади. Они поднимаются на холм и направляются в лес.

— Здесь прекрасные места, — говорит Юрген. — Если с той горы взглянуть на долину, вид открывается сказочный.

Марион согласно кивает:

— Да, все это будто специально создано для отдыха.

На обратном пути Юрген предлагает сделать небольшой крюк. Он показывает Марион строительную площадку:

— Осенью здесь состоится праздник строителей по случаю сдачи домов. Меня уже внесли в список. Как ты на это смотришь?

— Положительно, — отвечает Марион и еще раз оглядывается: — Пока не так-то много построено и до сдачи, судя по всему, еще далеко. В деревне до сих пор строят дедовским способом: один кирпич, один совок раствора, одна бутылка пива.

— Что ты говоришь? Все совсем не так! — сердится Юрген.

Она смотрит на него с насмешкой:

— Нет, это ты заблуждаешься. Все идет по-старому.

Они проходят мимо зала для гостей, покупают бутылку вина и поднимаются по лестнице к себе. Лестница трещит и скрипит при каждом шаге. Комнаты их расположены рядом и соединены внутренней дверью.

Через две двери находится комната фоторепортера. Ему немного за тридцать, он носит яркую сорочку, еще более яркий галстук и пестрый пиджак. Волосы он зачесывает назад, усы у него взъерошены, а когда ему кажется, что никто на него не смотрит, он бросает на Марион страстные взгляды.

— Неприятный тип, — замечает Юрген, когда после обеда они с Марион остаются на несколько минут одни.

— Ты находишь? Вообще-то он человек способный, а в настоящее время людей оценивают по их умению. Во всем остальном он мне безразличен.

Вот и комната Марион. Она довольно большая. Мебель допотопная и вся в пятнах. Кровать огромная. Окна выходят на реку, над которой сейчас стелется туманная дымка.

— Такое впечатление, будто века прошли, ничего не затронув в этом уголке, — замечает Марион, усаживаясь в изрядно потертое кресло.

Позже, когда они лежат рядом и курят, она спрашивает:

— Ты действительно намерен здесь остаться?

— Что значит — намерен? Ты же хорошо знаешь…

— Но тебе здесь нравится?

— Я считаю, что жить здесь можно. Есть места похуже, и туда тоже кого-то направляют.

— У тебя есть перспективы роста?

Вопрос кажется Юргену смешным.

— Не прошло и года, как я окончил офицерскую школу. Мне еще нужно доказать, что я на что-то способен.

— А ты не можешь перевестись в Бланкенау? — спрашивает она некоторое время спустя. — Там по крайней мере железная дорога, какой-то комфорт. Ах, боже мой!..

Юрген уже злится и прерывает ее:

— Но ведь и твоя карьера началась не с должности главного редактора. В Бланкенау расположен штаб, а я только лейтенант и служу командиром взвода.

— Ты все усложняешь. — Она встает и приглаживает ему волосы. — Нам надо все обсудить. Чем буду заниматься здесь я? Ты об этом подумал? С тобой все ясно, а что делать мне?

Она права. Этот вопрос мучает Юргена со дня его приезда в Борнхютте, и он не может найти удовлетворительного ответа.

— В Бланкенау есть газета…

— Решил меня подразнить? А мне казалось, мы говорим серьезно. Неужели ты допускаешь, что я пойду работать в районную газетенку? — Марион берет сигарету, подходит к окну, потом долго и внимательно смотрит на Юргена: — Ты действительно не можешь перевестись в другое место?

— Попробовать, конечно, можно.

— Тогда начинай действовать завтра же. Нельзя думать лишь о себе.

— Все не так просто, как тебе кажется… Я здесь всего шесть недель и уже собираюсь просить о переводе. В любом случае об этом можно вести речь только в конце учебного года…

Марион взрывается:

— А как же я? Должна бросить все, перебраться в эту дыру, нарожать тебе детей, а при случае писать по нескольку строк в местную газету? Прекрасная перспектива, господин лейтенант!

— Что же делать? Разводиться, еще не став мужем и женой?

Она резким движением гасит сигарету, подходит к нему и шепчет:

— Ты глупышка. Выход всегда есть. Иногда он лежит на поверхности, а его просто не замечают. — Она прижимается к нему.

Снизу доносятся смех, звон посуды, отдельные слова. Кто-то отбивает мясо на кухне — отчетливо слышен каждый удар, и в комнате Марион что-то начинает вибрировать.

В деревне лают собаки и истошно кричит не вовремя разбуженный петух. В эту ночь Марион и Юрген долго не могут уснуть.

— Ты подашь рапорт? — спрашивает она на следующее утро.

— Подумаю…

— Я тоже…

Рошаль недоволен решительно всем — собой, своим отделением, в котором внешне все спокойно, лейтенантом Михелем. Точнее говоря, в первую очередь лейтенантом Михелем.

Стоило ему спросить лейтенанта, будут ли особые указания по подготовке учений, как Юрген взрывается:

— У меня во взводе командиры отделений или школяры? Если вам на учениях не все ясно, что же будет в настоящем бою? Выполняйте требования уставов и наставлений! Идите!

Рошалю кажется, что на него вылили ведро холодной воды. Войдя в свою комнату, он с проклятиями швыряет фуражку на кровать, а на следующий день спрашивает Глезера, не знает ли он, что произошло с лейтенантом.

— Тоска по невесте, вот и все.

— А почему он вымещает все на мне? Я-то тут при чем?

Глезер смеется, и глаза у него превращаются в узкие щелки.

— Рошаль, все мы люди. Пойми ты это и оставь лейтенанта в покое. У него это скоро пройдет.

— Хотелось просто знать, при чем тут я? — бурчит Рошаль, а внутри у него все продолжает кипеть от возмущения.

Юрген с головой погружается в работу, и ему удается наверстать то, что он до сих пор откладывал на более позднее время. Он собирает совет ротного клуба, и в течение одного вечера они составляют план работы. Юргену удается уговорить сержанта и четырех солдат заняться пением. Часами он просиживает вместе с командирами отделений и солдатами в казарме, дискутирует по вопросам международной политики, обсуждает проблемы боевой учебы, солдатского быта и узнает при этом такие вещи, которые в иной обстановке навсегда остались бы для него тайной.

Оказывается, Вагнер влюблен в юную польку, на которой мечтает жениться; Райф играл в самодеятельном театре и отмечен почетным дипломом за постановку пьес Брехта и Лессинга; мать Цвайканта из аристократической семьи, но после окончания войны порвала с ней и вышла замуж за молодого Ойгена, отца Цвайканта. А кроме того, Юрген узнает, что у Майерса есть внебрачный ребенок.

Лейтенант спрашивает об этом сержанта, но у того глаза сразу становятся как у разъяренной кошки:

— Каким образом вы докопались до этого? От кого узнали?

— Кто-то случайно упомянул, не помню кто.

— И что же он сказал?

— Да ничего особенного. Просто сообщил. Меня же этот факт заинтересовал только потому, что я не нашел упоминания о нем в вашем личном деле.

— Я не обязан об этом писать! — запальчиво возражает сержант. — Это никого не касается. Это мое личное дело, и я не желаю слышать, что обо мне болтают.

— Я спросил просто из любопытства, потому что мои сержанты интересуют меня не только как командиры, но и как люди. Если вам это не нравится, забудьте о моем вопросе.

Майерс смотрит на Юргена с недоверием:

— Упомянув тех, кто болтает, я, конечно, имел в виду не вас, товарищ лейтенант.

— Я так и полагаю. Но если вы… принимаете все так…

Майерс решительно просит:

— Товарищ лейтенант, мне действительно не хочется говорить об этом.

— Ну что ж, давайте не будем, товарищ сержант.

Майерс никогда ни с кем не говорил о своей дочери, ибо даже воспоминание о ней вызывало боль. Иногда, ночью, мучаясь бессонницей, он испытывал жгучую ненависть к женщине и мужчине, которые смертельно обидели его. В голове зрели планы мести. Но приходило утро, и Майерс в сердцах обзывал себя ослом за ночные бредни и ловил на том, что не может до конца вытравить из своей души эти горькие переживания. Неужели так будет всегда?

Франк Майерс родился под рождество 1949 года. Он был единственным ребенком в семье, и его очень баловали. Старшие Майерсы связывали с его будущим честолюбивые планы. Франк был мальчиком впечатлительным, хорошо учился. Вступил в Союз свободной немецкой молодежи, затем по настоянию отца в общество любителей спорта и техники. Как раз в это время у него все ярче стали проявляться командирские наклонности.

Когда ему было почти девятнадцать, он по уши влюбился в двадцатидвухлетнюю красавицу Гунду Киршфинк. У нее были отливающие медью волосы, которые она укладывала в прелестный узел. Она уже понимала толк в любви, ибо вышла замуж в девятнадцать лет, а через два года развелась. Франк ей нравился. Она снимала небольшую комнатушку, которая казалась ему райским уголком.

Узнав обо всем, отец Франка осуждающе покачал головой, а мать так просто потеряла покой. Родители и просили, и угрожали, но любовь сына пересилила все.

По вечерам Гунда распускала узел, встряхивала головой, и ее волосы рассыпались золотистым облаком. На Франка находило какое-то необъяснимое опьянение, и он молил, чтобы это ощущение не покидало его никогда.

Через несколько месяцев Гунда забеременела. Мать Франка приставала к отцу до тех пор, пока он не отправился к Гунде.

Та встретила его откровенными издевками:

— Какое вам дело? Франку уже девятнадцать. Ему скоро в армию, а вы лезете со своими предписаниями, кого и когда ему любить. На дворе-то не семнадцатый век!

— Что же будет? Вы собираетесь пожениться?

— Мы еще не решили. Но если надумаем, спрашивать вас не будем.

После рождения дочки Гунда просто расцвела, казалась еще красивее. Пришла пора идти Франку в армию, а она почему-то вдруг изменилась — стала замкнутой, сдержанной, временами даже раздражительной.

Раньше они не говорили о будущем, но теперь Франк решился:

— Нам надо пожениться. Меня призовут, а тебе будут выплачивать пособие. И Пии нужна настоящая фамилия.

Гунда возражала:

— Не морочь себе голову ни из-за меня, ни из-за дочки. Отслужишь, а там посмотрим…

Со временем друзья начали подшучивать:

— Как поживает прекрасная лисичка? О чем думает ее медно-рыжая головка?

Наступил день, когда один из приятелей отвел его в сторону и напрямую спросил:

— Ты что, ослеп? Или тебе самому нравится эта комедия?

— Комедия? — Франк рывком притянул его к себе: — А ну, выкладывай!

— Не горячись, парень. Каждый второй об этом знает, в том числе и твоя мать… Гунда завела себе доктора. С машиной, домом и садом. Об этом болтают на каждом углу, а ты все еще не в курсе? Ну и комедия…

Ошалев от обиды и ревности, Франк бросился к Гунде. Она ничего не оспаривала, ничего не отрицала. Более того, она даже не пыталась смягчить удар.

— Да, это правда. Осенью мы поженимся. Не принимай это близко к сердцу. У нас с тобой все равно ничего бы не вышло.

— А ребенок? Что будет с Пией?

— Он удочерит ее. Все уже решено.

— Но отец — я! Это мой ребенок!

— Да, ты отец Пии, но вырастить ребенка — дело нешуточное…

— Я люблю тебя и Пию!

— Одной любовью сыт не будешь. Я давно собиралась обо всем рассказать тебе, но боялась причинить боль… Прости…

Самообладание покинуло его окончательно.

— Я тебе не прощу этого! Ты не смеешь так поступать со мной! Я перегрызу ему глотку!

— Ах, оставь. Я сама так хочу. Сама, понимаешь? — Она долго молчала, пока неожиданно не зазвонил звонок: первый раз — коротко, второй — протяжно. Гунда побледнела: — Это он. Я ведь не предполагала, что ты придешь… Что же делать?

— Что делать? — переспросил Франк и потребовал: — Скажи ему, пусть подождет, пока я не уйду. Не хочу его видеть.

Она облегченно вздохнула:

— Спасибо тебе, Франк…

Придя домой, он спросил мать:

— Ты знала?

По его лицу мать догадалась, о чем он думает.

— Теперь ты убедился, с кем спутался? Она пустышка, да еще этот ребенок… Ты понимаешь, как далеко зашел?

— Когда это случилось?

— Когда девочка еще не родилась. Какой позор!

У Франка перекосилось лицо.

— Это мой позор. Ты здесь ни при чем.

Хлопнув дверью, Франк ушел в свою комнату. Когда через несколько дней его вызвали на призывной пункт, членам комиссии не пришлось долго убеждать его остаться после действительной службы на сверхсрочную. Его определили в пограничные войска. Перед отъездом он видел Гунду еще раз вместе с доктором, человеком лет сорока, с сединой, стройным, в модном костюме. Рядом с ней он показался Франку почти стариком. Гунда держала его под руку, и они направлялись к машине. Доктор предупредительно открыл перед ней дверцу.

Франк зашел в первую попавшуюся пивную. Домой он вернулся поздно, покачиваясь, но с твердым решением — никогда более не думать о Гунде и дочери…

Кто посмеет утверждать, будто он знает, что такое любовь, если она приходит к нему впервые? Одним она представляется огромной морской волной, которая подхватывает и несет неизвестно куда, другие сравнивают ее с молнией, которая поражает внезапно, а иные утверждают, что она вызревает в нас исподволь, так же незаметно, как рождается и взрослеет все живущее на земле…

К Ингрид любовь приходит через ревность. В тот вечер, на который была намечена репетиция, Юрген задним числом поздравляет ее с Днем учителя и дарит книгу о музыке. Никакой другой подарок не имел бы такого скрытого смысла, как эта книга. Ингрид наблюдает за Юргеном, излагающим перед певческой группой свои взгляды на хоровое пение…

Когда Ингрид заходит в зал ресторанчика «У липы», хозяйка с любопытством спрашивает:

— Как дела? С вашим хором уже все в порядке? Уверена, лейтенант сумеет наладить дело… Кстати, вы видели его жену? Ах, какая красотка! Как говорится, все на месте…

Ингрид старается скрыть охвативший ее страх. Нет, она никого не видела, ей ничего не известно. Однако какое дело до всего этого хозяйке ресторанчика «У липы»? Это касается только ее, Ингрид.

Да, она ничего не знала. И разве вправе она упрекать Юргена? Конечно нет. Он вовсе не обязан посвящать ее в свою личную жизнь. Кого же еще упрекать? Никто не знает о ее чувствах и не должен знать. Ингрид возвращается в комнату, где продолжается репетиция, незаметно кладет в сумку подаренную книгу, лепечет какие-то извинения и прощается. Она идет к реке…

Накануне она мечтала пригласить Юргена к себе. А что получилось? Почему он ничего ей не сказал? Неужели она настолько безразлична ему? Неужели он не догадывается о ее чувствах?

С сумерками приходит внутреннее успокоение. «Я ему чужая, — думает Ингрид. — И почему он должен поверять мне свои тайны? Что ты только о себе воображаешь, Ингрид Фрайкамп?..»

В эту ночь сон долго не приходит к ней.

Утром она поднимается рано, заросшей тропой идет к школе. Великолепные краски лета ее не трогают. Во время своего «окна» она решается поговорить с директором Шперлингом, но останавливается у дверей кабинета и подсаживается к Лило. Ингрид сама не знает, что ею руководит. Может, стремление к взаимопониманию, которое обычно так необходимо женщинам, а может, просто желание не оставаться одной. Покусывая кончик карандаша, Ингрид как бы между прочим спрашивает:

— Как прошел доклад лейтенанта?

— Прекрасно! Да ты ведь знаешь.

— Ах да… Говорят, приезжала его жена.

— Какая там жена! — смеется Лило. — Знакомая, может, невеста, но только не жена.

Глаза Ингрид округляются. Не отдавая себе отчета, она спрашивает:

— Что ты говоришь? Ты это точно знаешь?

— Конечно. А что, с ним что-нибудь случилось?

Ингрид краснеет до корней волос. Ей хочется броситься Лило на шею. А та, помолчав, говорит:

— Знаешь, милая, скоро и твой час пробьет…

— Ах, спасибо тебе, спасибо…

«Скоро и твой час пробьет…» — повторяет мысленно Ингрид. Урок она проводит на подъеме, и ее настроение невольно передается ученикам. Окрыленная, она звонит Юргену и, набравшись мужества, приглашает его на вечер к себе — в знак благодарности за книгу, за цветы. Лило присутствует при этом телефонном разговоре, но хранит молчание.

— Вы точно придете?

— Конечно, если ничто не помешает.

Ингрид счастлива, счастлива как ребенок. Шагая по знакомой тропе от школы к дому, она все время напевает и скачет на одной ноге. Дома она сразу принимается наводить порядок — застилает стол свежей скатертью, стирает пыль с мебели. Потом отправляется в Бланкенау, заходит в парикмахерскую, делает покупки…

Юрген предстает перед ней совершенно неожиданным — на нем сандалии, светлые брюки и пуловер, в руках огромный букет полевых цветов.

— О! Вы сегодня в гражданском?

— Не нравится? Может, мне вернуться и надеть форму? — отшучивается он.

Ингрид смеется, берет цветы, выкладывает перед ним книги по искусству и просит несколько минут побыть в одиночестве, пока она закончит дела на кухне.

Потом они ужинают, пьют вино. Юрген хвалит угощение. Но вечер проходит не так, как она себе представляла. Лейтенант рассеян, на ее вопросы отвечает невпопад.

— У вас неприятности? — спрашивает Ингрид.

В ответ он невесело улыбается и в свою очередь задает вопрос, который звучит очень искренне:

— Вы поехали бы на край света с любимым человеком?

— Поехала бы, при условии, если бы он любил меня…

— А если бы должен был поехать он и не смог, потому что его удерживает долг?

— Тогда это ненастоящая любовь…

— Разве любовь можно измерить? Но какой мерой?

— Конечно же не мерой длины. — Брови Ингрид ползут вверх, как это бывает, когда она удивлена или взволнована. — Да и зачем ее измерять, если ты готов отдать любимому человеку все?

Юрген опускает голову:

— В моем случае это означает: или я прошу о переводе, или она должна расстаться со своей профессией…

— Я говорила лишь о принципе, — уточняет Ингрид. — Абсолютно одинаковых ситуаций в жизни не бывает…

Ее ответ злит Юргена.

— Что стоят все премудрости, если они не подходят к данному случаю! А мне нужно принять решение. Правильное, разумное…

— Вы что, упрекаете меня? — не сдержавшись, спрашивает Ингрид. — Упрекаете в том, что я не могу предложить вам патентованное средство для решения ваших проблем?

— Конечно нет. Но что же мне делать?

Ингрид встает из-за стола, подходит к окну. За окном еще светло, и все вокруг кажется удивительно легким, прозрачным, но от ближайшего луга к реке уже ползут полосы тумана.

— Я не в курсе ваших проблем, — говорит после долгого молчания Ингрид. — Может, вам трудно найти выход потому, что вы ищете его в конфронтации. А в подобных случаях, как мне кажется, нужно обязательно решать вдвоем, не в ущерб кому-либо.

— Наверное, вы правы, хотя мне это вряд ли поможет… Я пойду, пожалуй. Видимо, я порядком успел вам надоесть своей болтовней.

Ингрид не знает, как поступить. Предложить ему остаться? Перевести разговор на другую тему?

— Почему же надоели? — возражает она. — Мне хочется, чтобы вы нашли такой выход, который устроил бы вас обоих. Я провожу вас.

Вернувшись в комнату, она чувствует, что не может оставаться в одиночестве. Ей кажется, что даже стены давят. Она набрасывает куртку и бежит к реке своей любимой тропинкой, протоптанной рыбаками. «Куда же мне деться с моей любовью? Что предпринять? Что со мной будет?» — как удары крови, стучат в висках неутешные мысли. Но мелькают и другие: они не любят друг друга по-настоящему, если она не желает переезжать сюда, а он не хочет просить о переводе. И если даже им кажется, что любят, то они ошибаются…

Ингрид приходит в себя лишь на окраине Вирдорфа. Отсюда до дома час ходьбы. Ингрид идет к автобусной остановке — неказистому замшелому навесу для ожидания, где над входом тускло мерцает лампочка. Она присаживается на скамью. С безлюдной улицы, из темноты на нее опять наваливается одиночество.

На следующее утро Юрген идет к капитану Ригеру:

— Разрешите обратиться по личному вопросу?

— Пожалуйста, садитесь. Сигарету?

— Нет, спасибо.

Капитан пока не догадывается, что привело к нему лейтенанта. Он закуривает и кивком указывает на окно:

— Прямо-таки несчастье, что в такую чудесную погоду приходится сидеть в казарме… Итак, слушаю вас.

Юрген упорно разглядывает крышку стола. Начинает он тихо, но твердо:

— Я хотел бы поговорить с вами, товарищ капитан, о переводе.

Для капитана это настолько неожиданно, что некоторое время он молчит, а затем произносит:

— Не хотелось бы решать такой вопрос в одиночку…

— Лейтенант просит о переводе, — говорит он, когда они вдвоем входят в кабинет замполита Мюльхайма. — Думаю, нам следует послушать его доводы.

Юрген остается стоять у двери. Взгляд его встречается с взглядом внимательных глаз Мюльхайма. Ему предлагают сесть, а он кратко, без лишних подробностей излагает суть дела, стараясь быть предельно искренним.

Ригер время от времени кивает. Что же касается Мюльхайма, то он сидит на стуле неестественно прямо и всем своим видом подчеркивает, что происходящее его не волнует, словно он выслушивает рассказ совершенно постороннего человека.

— У меня нет другого выхода, — заключает Юрген. — Мне кажется, нашим общественным нормам противоречит такое положение, когда брак не может состояться только потому, что этому мешают обстоятельства, связанные со служением обществу.

В комнате надолго устанавливается тишина. Ее нарушает Мюльхайм:

— Это выше моего понимания. Вы что же, до такой степени под башмаком у этой особы, что позволяете командовать собой?

Юрген вскакивает:

— Поймите же, товарищ капитан, я люблю ее и мы не видим другой возможности быть вместе. Наверное, это простое, но, на мой взгляд, достаточно убедительное основание.

— В день вашего приезда я показал вам строительную площадку, — замечает Ригер, — и пообещал, что вы получите квартиру, если к сдаче дома женитесь.

— Товарищ капитан, речь идет не о том. Вы меня не совсем поняли, — возражает Юрген.

— Нет, товарищ Михель, я все понял. Просто это от меня не зависит. Согласитесь, что найти подчиненным мне офицерам настоящих жен, а тем более обеспечить их здесь, в деревне, работой не в моих силах. Не так ли? — Ригер говорит с легкой улыбкой, но с оттенком растерянности на лице.

По-иному рассуждает Мюльхайм:

— А мне кажется, если я однажды принял решение стать офицером пограничных войск, то мое место там, где проходит государственная граница. Это представляется мне настолько естественным, что я готов отвергнуть любые возражения. Пограничники, как правило, живут и служат не в больших городах. Уверен, что вы отдавали себе в этом отчет, когда решили стать офицером…

Какие возражения могут быть у Юргена? Но в то время он даже не подозревал о существовании Марион Эш, как и о том, что где-то в горах Тюрингии затерялся населенный пункт Борнхютте, пограничная учебная часть, в которой он, Юрген, должен провести многие годы. Все это лейтенант высказывает спокойно, но твердо.

И снова молчание. Размышляют и капитан, и лейтенант. Тишину прерывает Ригер:

— Значит, вы настаиваете на переводе?

— Почему настаиваю? Просто я не вижу другого выхода.

— И куда бы вы хотели перевестись?

Куда — в этом и состоит весь вопрос, и Юрген до сих пор не знает, как на него ответить.

— Отбросим условности, — снова вступает в разговор Мюльхайм, и голос его звучит жестко и слишком громко. — Поговорим без обиняков. Вы собираетесь подвести всех: нас, командиров, ваш взвод, хор, который становится на ноги, ротный клуб, для которого вы составили неплохой план… Превосходно, товарищ лейтенант! Приезжаете, создаете шумиху вокруг себя и — сматываетесь!

Юрген теряет контроль над собой:

— Других слов у вас, конечно, нет, товарищ капитан! Хотите меня обидеть? Разве я предаю кого-нибудь, если прошу перевести меня с одного пограничного участка на другой? И вообще, я пришел к вам, чтобы вы помогли мне найти ответ на вопрос, который меня мучает, а встретил одни упреки…

— Прекратите, товарищ лейтенант! — В голосе Ригера слышатся приказные нотки. — Сядьте и подумайте. Итак, во-первых, вы сами не уверены в необходимости перевода. Во-вторых, вы не знаете, куда бы хотели перевестись. И в-третьих, поезжайте-ка к вашей… подруге, а потом мы вернемся к этому разговору. Но запомните: перевод возможен только в конце года. Это вам известно?

— Да, — отвечает Юрген.

— Знаете, лейтенант, мне вся эта история представляется так, — говорит Мюльхайм. — В Борнхютте приезжает молодая женщина. Она пишет репортаж о наших солдатах, причем подчеркивает, что защита государственной границы требует принципиальности и бескомпромиссности. Наверняка она напишет об одном из отделений вашего взвода, лейтенант. Но спросите себя: действительно ли она вас любит, если при всей ее симпатии к нашим людям она не хочет жить здесь, в Борнхютте?

— Это к делу не относится, — отчаявшись, возражает Юрген. — Не пытайтесь решать за нее, да и за меня тоже. Готов я жить в Борнхютте или нет — от этого ни в коей мере не зависит мое отношение к воинскому долгу, к нашему общему делу в целом. Как, впрочем, моя судьба не может повлиять на исторические перспективы нашего общества.

— Теоретизируете? — не без язвительности спрашивает Мюльхайм.

Юрген спокойно выдерживает его жесткий взгляд:

— Докладываю, товарищ капитан, по политучебе имел пятерку и надеялся, что моих способностей хватит и для практики.

— Теория и практика — вещи совершенно разные, — отвечает Мюльхайм. — Поживем — увидим… И чтобы не было неясностей: вы получите перевод, если для этого будет достаточно оснований.

Ригер же принимает довольно оригинальное решение:

— Поезжайте завтра к ней, поговорите еще раз, а послезавтра возвращайтесь. Это все, что я могу для вас сделать.

— Благодарю вас, товарищ капитан.

Взвод при полной выкладке марширует на занятия. Предстоит отработать задержание нарушителей границы, их обыск и конвоирование.

Мосс, сощурившись, смотрит в безоблачное небо, откуда немилосердно палит солнце, потом сдвигает пилотку на затылок и в свойственной ему манере недовольно бурчит:

— Ну и жара! На радость мартышкам. Да еще это тяжелое снаряжение. Веселенькое дельце!

Откликается только Цвайкант:

— Полностью согласен с тобой, хотя выражение «жара на радость мартышкам» нуждается в уточнении, ибо эти представители животного мира вовсе не отличаются способностью переносить большие перепады температур. Впрочем, обезьяны живут не только в тропических широтах, но и в регионах, граничащих с зоной вечных снегов, поэтому вполне закономерно также выражение «стужа на радость мартышкам». Однако, говоря о холоде, обычно вспоминают собаку, хотя эта разновидность животных обитает даже на экваторе.

— Точно, — в тон ему отвечает Мосс. — Говорят, недавно видели, как стая обезьян сражалась в снежки.

— Прекратить разговоры! Нашли занятие! — обрывает их Юрген.

Учебный участок границы примыкает к учебному полю. Здесь оборудованы система заграждений, наблюдательная вышка, секреты для пограничных постов. Отрабатываются приемы задержания и обыска одиночных нарушителей и групп. Рошаль внимательно наблюдает за солдатами своего отделения, дает указания, ставит вопросы.

Вот Кюне стремительно подбегает к нарушителю границы, которого необходимо обыскать, но при этом мешает старшему наряда Райфу. Тот выбрал место для обыска явно неудачно, в реальной обстановке такая ошибка может иметь роковые последствия.

Рошаль терпеливо объясняет, что действовать надо быстро и безошибочно.

— А теперь давайте посмотрим задержание и обыск на примере. Рядовой Мосс — старший наряда, рядовой Цвайкант — часовой. Выйти из строя! Я буду нарушителем границы.

— Соберись, Светильник! — шепчет Мосс, когда они занимают место в секрете, а Рошаль с синей повязкой на рукаве приближается к ним. — Лейтенант идет!

Не дойдя нескольких метров, Юрген останавливается. Цвайкант между тем глубокомысленно замечает:

— После стольких премудростей, которыми мы овладевали на занятиях, все должно получиться…

Рошаль тем временем уже поравнялся с ними. Его останавливает резкий окрик. Мосс приказывает сержанту повернуться спиной и лечь. Подходит очередь Цвайканта произвести обыск. Пригнувшись, Философ осторожно приближается к Рошалю, стараясь не повторять ошибок других. Приказывает ему раздвинуть ноги и вытянуть руки вперед. Наконец начинает обыск.

— А ну поэнергичнее! — приказывает Рошаль. — Так вы ничего не найдете.

— Есть…

Но оказывается, Цвайкант ничего не понял: когда он делает два шага в сторону и жестом показывает Моссу, что обыск окончен, совсем рядом, со стороны соседнего отделения, раздается выстрел. Философ испуганно оглядывается. Мосс тоже оторопело крутит головой, а тем временем Рошаль направляет на них деревянный пистолет:

— Вот так все бы для вас и закончилось… Все ко мне!

Мосс чертыхается и рывком забрасывает за спину автомат:

— Вот послал бог напарника! Ну и номера ты откалываешь, Философ!

Цвайкант оправдывается:

— Нет, погоди. Выстрел ведь отвлек и твое внимание. А в реальной обстановке…

— В реальной обстановке пистолет был бы не деревянный, а настоящий, — назидательно выговаривает Рошаль. — Почему при обыске вы не ощупали меня?

— Потому что… Во-первых, вы наш начальник, а во-вторых, признаться, я оробел…

— Вы помните фотографии погибших пограничников, которые выставлены в комнате боевой славы полка? — спрашивает Юрген.

— Так точно!

— Тогда задумайтесь: в реальной обстановке, как вы сказали, ваша робость повлекла бы за собой смерть. Наверное, обезьяны, живущие на границе вечных снегов, тема увлекательная, рядовой Цвайкант, но нам приходится иметь дело с провокациями на государственной границе. И это вам надо прочувствовать как можно скорее, пока вы не столкнулись с преступниками лицом к лицу. Все ясно?

Философ пристыженно отвечает:

— Ясно…

— Вот и хорошо. После перерыва продолжите отработку обыска, пока не преодолеете свою… робость. Благоразумие неотделимо от умения пользоваться им. Разойдись!

Сигнал тревоги раздается ночью. Пока солдаты выбегают на плац и выстраиваются, из гаражей уже выезжают машины, а командир роты ставит командирам взводов боевую задачу. Ночь довольно прохладная.

Рота прибывает в район сосредоточения, и отделения занимают свои позиции. Мосс спрашивает Рошаля, что им предстоит, но тот лишь плечами пожимает:

— Не волнуйся, парень. Одно могу сказать тебе точно: в такой поздний час открыт только ночной бар в Бланкенау, но мы туда не попадем.

Мосс не успевает ответить сержанту — Рошаля вызывают к командиру взвода, и командование принимает Вагнер.

И вот все снова приходит в движение. Грузовики, натужно рыча, преодолевают разбитые лесные дороги. Цвайкант определяет по звездам, что колонна движется в северо-западном направлении. Его одолевает сон, но только он поудобнее устраивается, чтобы вздремнуть, как машина останавливается и подается сигнал «К машинам!».

— Наверняка марш-бросок! — тихо говорит Рошаль. — Подтянись! Мы идем в голове колонны. — Он проверяет карту и компас, хотя они ему вряд ли понадобятся: он хорошо знает местность.

Они действительно в голове колонны, и Рошаль задает высокий темп. Километра два они продвигаются по равнине, потом начинается подъем.

С Цвайканта пот катит градом. В животе у него начинаются колики. Шаг становится нетвердым.

Вагнер замечает, что Философу худо.

— Давай-ка автомат! — предлагает он.

Однако Цвайкант упрямится:

— Спасибо, как-нибудь справлюсь сам. Просто тошно думать, что где-то стоят без дела наши грузовики, а мы здесь маемся.

— Наверное, в этом скрыт какой-то глубокий смысл.

Мосс не может отказать себе в удовольствии и шутит, что раздумья — это удел мудрецов.

— Шире шаг! — приказывает Рошаль и добавляет: — Прекратить разговоры, соблюдать полную тишину!

— А вот и учебное поле! — с трудом, задыхаясь, выдавливает из себя Вагнер.

В этот момент их обгоняют лейтенант, Майерс и Барлах, обсуждая только что полученный на марше приказ. Рота занимает позицию на высоте 601. Взвод получает задачу провести разведку лесной полосы перед высотой и обеспечить дальнейшее продвижение роты. Отделение Рошаля выдвигается на левый фланг.

Они сворачивают с дороги и устремляются к лесу. Не снижая темпа, Рошаль отдает команды:

— В цепь! Рядовые Вагнер, Мосс, Цвайкант — справа от меня, остальные — слева! Связь — голосом!

Когда отделение достигает леса, уже начинает светать. Всего несколько секунд необходимо Цвайканту, чтобы привыкнуть к темноте, затаившейся под кронами деревьев. «Наконец-то гонка позади, — думает он. — В лесу, да еще в разведке не разбежишься». Он прислушивается к шагам рядом и ориентируется по ним. Неожиданно все шумы обрываются и до него уже откуда-то издалека доносится одно-единственное слово: «Газы!»

— Газы! — повторяет Цвайкант, а про себя думает: «Проклятие! Попробуй пробраться в противогазе через эти чертовы заросли. Ну и денек…»

На какой-то миг его охватывает желание не вытаскивать маску из сумки. К тому же рядом кто-то падает и вскрикивает. Это заставляет Цвайканта поторопиться — он расстегивает сумку и натягивает противогаз. Но что это? При первом же вдохе Цвайкант чувствует себя так, будто ему плотно зажали рот. Что-то случилось с фильтром! Ставшими вдруг непослушными пальцами он нащупывает в основании фильтра резиновую втулку, но она не поддается. Он дергает за шнур и обрывает его. Задыхаясь, Цвайкант срывает с лица маску и делает глубокий вдох. Гортань словно огнем обжигает. Слезоточивый дым вызывает мучительный кашель. Что делать? Если вот сейчас никто не поможет, то ему придется плохо… Цвайкант инстинктивно бросается влево и падает на землю рядом с Моссом, который сидит скрючившись, держась за голень руками.

— Мой противогаз! — кричит ему в самое ухо Цвайкант. — Что-то случилось с маской!

— Светильник, дружище, бери мой, — советует Мосс. — Бери-бери, потом все объясню. И помоги мне отсюда выбраться: я повредил ногу. Ну, давай!

Цвайкант натягивает маску и облегченно вздыхает, а Мосс прижимает ко рту платок и начинает давиться кашлем.

— Обними меня за шею! — командует Цвайкант, с трудом поднимает коренастого друга, обхватывает его за талию, и они, спотыкаясь, идут против ветра.

Через несколько минут сердце у Цвайканта начинает рваться из груди, ему кажется, что в следующее мгновение у него лопнут сосуды на висках. «Еще два-три шага, и я упаду», — пронизывает его мысль. И он, наверное, упал бы, если бы из серых сумерек не вынырнул Вагнер и не подхватил Мосса с другой стороны.

Когда они наконец выходят из задымленного района, то валятся на землю и лежат до тех пор, пока Мосс не перестает кашлять и к нему не возвращается нормальное дыхание. Силы Философа на исходе, кажется, он не сможет сделать более ни шага.

— Что у вас произошло? — спрашивает Вагнер.

— Можете дать мне по шее, — отвечает Мосс. — Во всем я виноват. Это я загнал ему втулку в фильтр, и он не смог ее вытащить. Хотел пошутить, послушать, как он «осветит» этот вопрос во время чистки оружия. Откуда мне было знать, что именно сегодня ночью состоится весь этот бал-маскарад?

— Таких ослов я еще не встречал, — заявляет Вагнер. — Ты понимаешь, что натворил? Если выражаться уставным языком, то ты преднамеренно совершил порчу военного снаряжения. А если говорить попросту, то это настоящее свинство.

— Я уже предлагал дать мне по шее. Возражать не буду… Покажи-ка свой противогаз, Светильник… — Мосс достает перочинный нож, выковыривает им втулку и прячет ее в карман: — На память, если ты ничего не имеешь против. Спасибо вам, что вытащили меня…

Они встают, когда к ним через кусты пробирается Рошаль. Вагнер докладывает о случившемся, но при этом ни словом не упоминает о противогазе.

— Сильный ушиб? Покажите-ка!

Мосс отрицательно качает головой:

— Пока еще немного побаливает, а в целом — порядок.

— Сами идти сможете?

— Так точно!

Рошаль испытующе оглядывает солдата:

— А ваш противогаз что, не в порядке? У вас такой вид, будто вы плакали.

Мосс бросает быстрый взгляд на Вагнера и Цвайканта и, запинаясь, отвечает:

— Все произошло так…

Философ прерывает его на полуслове:

— Разрешите мне… Он свалился в тот самый момент, когда ветер подогнал к нам дым.

Рошаль недоверчиво смотрит на солдата, но, подумав, приказывает:

— Если не сможете идти, немедленно доложите. Выполняйте задачу!

— Зря вы не дали мне выговориться, — бурчит Мосс, когда Рошаль скрывается в кустарнике. — Я хотел во всем признаться, а теперь мне как-то не по себе. Ведь это же обман.

— Это как посмотреть, — возражает Цвайкант. — Если бы мы наглотались не этого вонючего продукта химии, а настоящего газа, то нам бы не пришлось вести дискуссию о моральных аспектах случившегося и индульгенцию за твои грехи мы приняли бы из рук самого господа бога. А так… Сваляв дурака, не стоит делать это еще раз.

Мосс смотрит недоверчиво, но, заметив лукавую улыбку Цвайканта, безнадежно машет рукой. Он осторожно передвигает поврежденную ногу и говорит:

— Ну и тип же ты! Давай пошевеливаться, а то опоздаем на завтрак.

Юрген не ожидал, что квартира Глезера окажется такой. Он представлял себе уютные комнаты, хранящие следы беспорядка, как обычно бывает после нескольких лет семейной жизни. И ничего подобного не увидел. Современная мебель приятно гармонировала с остальными деталями интерьера. На стенах висели репродукции картин, книжные полки доходили до потолка. Радиоприемник, телевизор, проигрыватель…

Юрген пытается охватить взглядом все сразу. Чтобы осмотреться внимательнее, у него не остается времени, так как из соседней комнаты выходит жена Глезера — очаровательная блондинка, стройная, среднего роста, с большими миндалевидными глазами. Знакомясь с ней, лейтенант настолько теряется, что едва не забывает вручить ей коробку шоколадных конфет — он успел купить ее, получив приглашение Вольфа.

Примерно через час заявляются сыновья Глезеров. На одном разорвана рубашка, у другого все лицо в царапинах. Оказывается, они забрались в чужой сад, чтобы полакомиться вишнями. Их застукал хозяин, и ребятам пришлось удирать.

Старшему восемь лет, младшему семь. Вылитые Глезеры, с круглыми румяными щечками, с одинаковыми челками на лбу.

Отец смеется, а мать вздыхает:

— С ними каждый день что-нибудь случается… И зимой и летом… Зимой они до изнеможения гоняют на лыжах и коньках, а летом рвут рубашки и штаны. Прямо наказание какое-то. Не заводите мальчишек… — Но все это она произносит таким тоном, что в ее истинных чувствах сомневаться не приходится.

Вечер проходит в очень приятной обстановке, и Юрген меняет свое мнение о Глезере.

Марии Глезер двадцать восемь лет. По профессии она воспитательница, работает заведующей в местном детском садике. Она ведет себя непринужденно, говорит то, что думает.

Вольф Глезер обожает жену и детей. Его любовь к детям и к жене проявляется даже тогда, когда он с наигранной строгостью выговаривает ребятам: «А теперь пошли отсюда, паршивцы, иначе я вас вздую!» — или когда грубовато просит жену: «Слушай, старуха, поставь-ка пластинку с завыванием ветра. Ты знаешь какую». Оказывается, он имеет в виду «Грезы любви» Шумана, которые, как он утверждает, напоминают ему вой ветра в камине.

Он помогает жене вымыть посуду, приготовить ужин, достает из подвала бутылку вина. Все ее желания он буквально угадывает, но вместе с тем не скажешь, что он у нее под башмаком. Что ж, говорят, противоположности сходятся. Так, видимо, и у Глезеров.

Юрген прощается с хозяевами со светлым чувством на душе. Фрау Глезер предлагает подбросить его домой на машине, как она обещала в начале вечера, но он отказывается. Отказывается он и от бокала вина на дорожку, если только фрау Глезер не выпьет вместе с ним.

— По такой погоде я лучше пройдусь пешком. За полчаса буду дома. Для солдата это пустяки…

Глезеры провожают его до дверей. Мария пожимает ему руку:

— Надеюсь, все у вас уладится. Желаю, чтобы это случилось поскорее.

— Вот тогда и я смогу пригласить вас на ужин. Еще раз большое спасибо, фрау Глезер. До встречи послезавтра, Вольф!

Летняя ночь прозрачна и тепла. Деревья отбрасывают на дорогу длинные тени. Порывы южного ветра доносят запахи и тепло леса, впитавшего за день солнце. Юрген не торопится. Он сравнивает Глезеров с Фрейдом и его семьей, с которой познакомился несколько дней назад…

Фрейд пригласил его совершенно неожиданно, после вечернего совещания. Жил он в домике, одиноко стоявшем, между деревней и городом. На первом этаже расположены две большие комнаты, соединенные раздвижной дверью, кухня и ванная, а на втором этаже спальня и просторные мансарды, отданные в распоряжение детей. У Фрейдов трое мальчиков и девочка. Старшему мальчику около десяти, а девочке годика три, не больше.

Юргена поразила чистота, царившая повсюду, и он откровенно удивился, как это при четверых ребятах фрау Фрейд удается ее поддерживать.

— А вот и моя женушка, — представил жену Фрейд. — Со временем ты узнаешь ее получше. А это наш гость, новенький. Я тебе о нем рассказывал. Лейтенант с гитарой. Так что знакомьтесь.

Юрген уже встречал эту хрупкую черноволосую женщину в деревне, но тогда он не знал, что это жена Фрейда. По выражению ее лица лейтенант догадался, что и она его запомнила. Он попросил прощения, что явился с пустыми руками, даже без цветов, потому что Оскар потащил его в гости прямо из-за служебного стола.

Она приветливо улыбнулась:

— Какие пустяки! Я люблю, когда у нас гости. Располагайтесь! — Она убрала коврики с расставленных вокруг круглого стола кресел и удалилась.

Оскар Фрейд раздвинул дверь и выжидательно посмотрел на Юргена.

— Ого! — воскликнул лейтенант. — Да это не комната, а настоящий охотничий музей!

Посередине комнаты стояли массивный стол и грубо сколоченные стулья. К одной из стен были приставлены два сундука и своеобразный охотничий комод, на другой висели картины со сценами охоты. Но особенно поразила Юргена торцовая стена, на которой были искусно размещены охотничьи трофеи: голова дикого кабана, окруженная оленьими рогами и рожками косуль, старинный охотничий нож, рядом охотничий рог, кремневое ружье, патронташ, мешочек для пороха. И на все это у Оскара имелось специальное разрешение. Кроме того, в комнате стояли многочисленные чучела хищников и птиц, обитающих в этих широтах. Вот почему из комнаты тянуло неприятным запахом.

Юрген наморщил нос. Фрейд заметил это и широко улыбнулся:

— Не нравится запашок? Ничего не поделаешь. Комната не проветривается: чучела должны храниться в постоянных условиях, при одной и той же температуре и влажности. А если и проветривается, то только под моим наблюдением. Для настоящего охотника такой душок приятнее французских духов… Ну, что скажешь?

— И все это ты сам добыл? Или, как говорят охотники, заполевал?

— Так точно… Эльза, будь любезна, сотвори нам кофе, принеси бутылку вина и позаботься об ужине. За стол сядем в семь… Ну, давай начнем с кабана. Его я подстрелил на лугу под Вирдорфом. А было это так…

Потом последовали истории о косулях, лисах, редких пернатых и куницах. У каждого трофея была своя история, и каждая заканчивалась победой славного охотника Оскара Фрейда, который оказывался хитрее любого хитрого зверя и добывал трофеи даже с риском для жизни.

Раздвижная дверь приоткрылась.

— Ужин на столе, Оскар, — сказала в щель Эльза Фрейд.

— Хорошо, мамочка. Пошли, старина. Думаю, пора нам закусить.

Дети выстроились в ряд, словно в строю. Инга сделала книксен, ребята поприветствовали гостя наклоном головы и представились: Андреас, Петер, Клеменс — самый младший.

Оскар поднял его на руки:

— Уже просится со мной на охоту… А эти двое никакого интереса не проявляют. Клеменс станет лесничим, как хотел когда-то его отец…

— Почему же не стал, если тебе так хотелось? — спросил Юрген.

— Это длинная история, старина… Садись вот сюда.

На столе лежала домашняя колбаса. Нарезая ее, Фрейд припомнил еще одну охотничью историю. Присела за стол и Эльза. Она молча следила за детьми, и Юрген понял, что ее что-то расстроило.

К тому же начал докучать младший:

— Папочка, расскажи, как ты заколол кабана.

Эльза сердито положила на стол вилку и нож:

— Слушай, Оскар, не можешь ли ты хотя бы за столом освободить нас от своих вечных историй? Разве не о чем больше поговорить? Ты же не любишь, когда дети за столом много болтают.

— Хорошо… не расстраивайся… Клеменс, возьми себя в руки и слушайся мать! Что поделаешь, если семья не любит охоту, которой ты отдаешь половину жизни…

Позже, когда дети уже легли в постель, Юргену удалось перевести разговор на другую тему. При этом он заметил, что фрау Фрейд посмотрела на него с благодарностью.

Эльза Фрейд стройна, даже изящна, и тот, кто не знал ее, с трудом поверил бы, что она мать четверых детей и что ей уже тридцать. Черные волосы она гладко зачесывала назад и скрепляла на затылке скромным бантом. Юрген попытался представить, как бы она похорошела, если бы эти волосы свободно рассыпались по плечам… Говорила она темпераментно, тщательно подбирая слова, которые произносила с придыханием, свойственным жителям западной части Тюрингии. У нее законченное специальное образование. Еще в школе подметили ее способности к рисованию. Несколькими штрихами она могла изобразить то, на что у других уходили часы. Учителя утверждали, что ее глаз способен видеть главное. Девушку направили на учебу в художественное училище, которое она успешно окончила. Устроилась на работу, мечтала по-настоящему развернуться, но случилось так, что на ее жизненном пути встретился Оскар Фрейд.

В то время он был слушателем офицерской школы — молодой, сильный, обладавший неисчерпаемым запасом смешных баек. Он еще не закончил учебу, когда Эльза забеременела. Они сыграли свадьбу. Вначале жили у его родителей, так как у них не было своей квартиры. Родился второй ребенок. Эльза все еще жила надеждой, что наступит такой день, когда она вернется к работе, сумеет проявить свой талант. Но этот день так и не пришел. Когда родился Клеменс — это было уже в Борнхютте, — она поняла, что с мечтой следует расстаться, по крайней мере на ближайшее будущее, а когда она ждала Ингу, у нее не осталось никаких надежд.

Примирившись с судьбой, Эльза внешне казалась очень спокойной, словно подвела какую-то незримую черту. Тогда-то второй жизнью Оскара стала охота и, несмотря на немалые расходы, он устроил охотничью комнату.

Всего этого Эльза не рассказывала, но Юрген сам догадывался по ее отдельным словам или по выражению лица Оскара, который сидел рядом и улыбался.

— Не знаю, стоит ли вам привозить сюда жену, знаю только, каково мне. Если она любит свою профессию, то ей будет трудно с ней расстаться. Это так естественно…

Фрейд перебил ее:

— Ты что, можешь пожаловаться на недостаток работы?

Эльза улыбнулась:

— Когда дети уходят из дому, я все переворачиваю вверх дном: натираю полы, которые и так блестят, мою окна, хотя и без того в них играет солнце… Я сижу дома не потому, что страшно занята, а потому, что в Борнхютте просто нет работы, потому, что я сдалась, потому, что…

Оскар поднял руки:

— Потому что ты вбила себе в голову, будто я против того, чтобы ты работала. Давай лучше поговорим о чем-либо приятном. Слушай, старина, ты не хочешь пойти со мной на охоту?

Эльза опустила голову. Юрген оставил его вопрос без ответа и продолжил разговор с хозяйкой:

— Я бы на вашем месте не сдался. В Бланкенау наверняка есть предприятия, которым нужны рабочие руки. Устроились бы на полставки…

А Фрейд гнул свое:

— О чем это вы? Бланкенау и полставки! Да вы шутите! До Бланкенау километров двенадцать, к тому же полставки — это не деньги.

Но Юрген не отступал:

— Деньги не главное, хотя несколько сот марок вам не помешают, ведь у вас четверо детей. Главное — чувство удовлетворения. Что такое в сравнении с ним двенадцать километров? Четверть часа езды автобусом. Полдеревни ездит туда ежедневно.

Эльза внимательно посмотрела на Юргена. Оскар попытался свести все к шутке и на весь оставшийся вечер захватил инициативу в свои руки.

На следующее утро он сказал Юргену:

— Ну и мыслишку подбросил ты моей жене — полночи бубнила про Бланкенау!

— Слушай, а ты отказался бы от охоты только потому, что она другим не по душе?

— А ты хитрец, таким, как ты, палец в рот не клади. Смотри же, не забывай нас…

В полдень приходит письмо от Марион. Оно пробуждает у Юргена большую тревогу. Он пытается внушить себе: письмо написано сгоряча, но что-то подсказывает ему, что это не так. Снова и снова берет он в руки листок бумаги.

«Дорогой Юрген! Когда ты получишь это письмо, я уже буду в пути. Хотят проверить мою пригодность к работе по новой для меня специальности. Это займет дней десять — четырнадцать. Пришлось использовать остаток отпуска, другого выхода не было. Уезжаю сегодня вечером. Значит, встретиться на будущей неделе мы не сможем. Я огорчена, но ничего не поделаешь. Ты понимаешь, как много поставлено на карту. Напишу из Берлина.

Марион.

Р. S. Известный тебе репортаж одобрен. Появится он, по-видимому, в следующем номере».

Юрген не ожидал заверений в любви, они не в натуре Марион, но в ее скупых строках отсутствуют даже намеки на чувства. Он перечитывает письмо снова и снова и усилием воли переключает себя на предстоящую вечернюю репетицию хора.

Репетиция проходит успешно, и все остаются довольны. Ингрид сидит в углу — смотрит, слушает. Вообще-то ей, наверное, лучше уйти или подняться на сцену и петь вместе с учениками, но она не может позволить себе этого.

«У вас чудесный голос, — сказал ей недавно Юрген, — хорошо акцентированный, прямо-таки созданный для декламации, но не для пения». Она ему возразила: «Петь может любой нормальный человек». «В принципе каждый человек может делать все, что делают другие. Вопрос в том, как он это делает», — парировал он.

После репетиции Юрген подходит к ней:

— Хотелось бы поговорить с вами, у меня возникли проблемы.

— Поговорить? Здесь?

— Если у вас есть время и желание.

Лицо Ингрид светлеет.

— Тогда я просто должна.

— Вы не должны…

— Должна, поэтому у меня есть время и желание. А главное, я на следующей неделе уезжаю.

— Куда, если не секрет?

— В Прагу, к родителям.

Юрген мрачнеет:

— В Злату Прагу… А мой отпуск в этом году испорчен.

— Об этом вы и собираетесь поговорить со мной?

— Конечно нет. Речь идет о вопросах службы.

— Вот как?

Они направляются в сторону леса. Кроны деревьев золотит закат. Юрген говорит о том, что его волнует: о долге, который предстоит выполнить каждому человеку, о правильном его понимании и об опасностях, которые грозят обществу, когда человек забывает о долге и думает только о личной выгоде, надевая на себя личину… Говорит увлеченно, искренне. Ингрид внимательно следит за развитием его мысли, радуется ее логичности, улыбается, когда он начинает горячиться.

Солнце заходит. В кронах деревьев густеют сумерки. На опушке леса Ингрид и Юрген поворачивают к реке. Они идут по тропе, заросшей травой почти по колено.

Юрген останавливается:

— Я утомил вас разговорами о своих заботах, извините.

— Знаете, сколько мы уже бродим? — откликается Ингрид. — Если бы вы мне надоели, я сказала бы вам об этом после первых десяти минут. Эх вы, психолог! Повернем назад?

— Конечно. Простите, что я затащил вас в такую даль.

— Ничего, я люблю гулять. Кстати, полдеревни говорит мне «ты», — бросает смущенно Ингрид. — Иногда мне это нравится, иногда — нет. Вы — случай особый. Так что называйте меня на «ты», если, конечно, вам это не неприятно.

Теперь смущается Юрген. Он берет Ингрид за руку:

— Я очень рад…

На обратном пути говорит в основном Ингрид. Она солидарна с ним: каждый человек исполняет определенную миссию, она даже развивает его мысль, но в чем-то спорит с ним. У ее дома Юрген спрашивает:

— Ты надолго уезжаешь?

— Как получится… Здесь моего отсутствия никто и не заметит…

— Не совсем так… Недавно ты не пришла на репетицию, и у нас ничего не получилось…

— Перестань! Не пытайся наклеивать болеутоляющий пластырь: я ровным счетом ничего не значу на репетициях.

— При чем тут пластырь? Это правда. Твое отсутствие замечают не только другие, но и я…

— Ладно-ладно, — отвечает Ингрид. — Если это так, то я не стану задерживаться. Всего хорошего!

— Тебе тоже. Счастливой поездки!

Юрген идет в сторону казармы. Перед проходной он еще раз оборачивается. Свет в ее окнах не горит.

Приходит лето. В первые же дни Уве Мосс становится сам не свой — его словно опоили шампанским. Вот он шагает по двору городка и не замечает, что навстречу ему идет старшина.

— Рядовой Мосс, ко мне! В чем дело? — спрашивает его Глезер. — Вы что, разучились отдавать честь или Рошаль вас этому еще не научил?

Мосс заикается:

— Прошу прощения… Я вас не заметил… Клянусь, не заметил, товарищ старшина!

Глезер улыбается:

— Старших по званию надо замечать! В следующий раз получите час строевых занятий. Понятно?

— Так точно, товарищ старшина! — Мосс прикладывает ладонь к козырьку, делает четкий поворот.

Все у парня шиворот-навыворот: во время занятий на плацу он продолжает идти строевым шагом после команды перейти на обычный шаг, на марше продолжает петь, хотя лейтенант уже скомандовал: «Отставить песню!» А в дни, когда нет увольнения, он старается уединиться.

— Что происходит с Моссом? — спрашивает как-то Рошаль. — Что-то случилось? Может, у него беда?

— Самая древняя на этой земле беда — влюбился… — отвечает за всех Цвайкант.

— Девушка из ресторанчика «Вальдфриден»?

— Точно. Он называет ее Веснушкой и, видимо, скоро потащит в загс.

— Смотрите-ка! — бурчит Рошаль. — А мне казалось, что этого всего лишь флирт… Надеюсь, у нас не войдет в моду знакомиться с девицами во время самовольных отлучек?

— Любовь как специфическое проявление чувств человека не поддается регламентации, — замечает Цвайкант. — Из истории известен целый ряд примеров, когда люди влюблялись при самых неблагоприятных обстоятельствах. А бывали и такие случаи, когда любовь становилась возможной только благодаря нарушению общепринятых моральных норм.

Рошаль кивает:

— Возможно. Но это нигде не стало правилом, тем более не должно стать у нас.

Вечером Уве Мосс обращается к Цвайканту:

— Светильник, у тебя минутка найдется?

Они пробираются через кустарник и садятся на скамью. Мосс оглядывается по сторонам и спрашивает:

— Ты женат?

— Конечно нет. Мне казалось, ты знаешь об этом.

— А почему ты не женат?

— Почему не женат? Скажем так: потому, что уверен, зрелость приходит к людям не в молодости, в молодости же они не способны сделать правильный выбор спутника жизни, то есть выбор в соответствии с требованиями, которым этот спутник будет отвечать и в последующие годы…

— И как долго ты собираешься выжидать?

— Думаю, что и в тридцать лет для меня еще ничего не будет потеряно. Наоборот, у меня будет свобода выбора и меньше риска принять поспешное решение.

— Да, но когда у тебя родится ребенок, тебя будут считать его дедушкой, а не отцом, — язвит Мосс. — Ты уже влюблялся? Хоть раз втюрился так, что, кроме нее, никого не замечал?

— Ты устраиваешь мне экзамен? — ершится Цвайкант. — Ты думаешь, я говорю прописные истины, которые касаются только меня? Нет, видимо, придется сказать что-то более основательное, прежде чем мы продолжим этот разговор.

— Не злись, Светильник, ты же у нас умный. Скажи лучше, что мне делать. Она мне нравится, а я не знаю, как ей об этом сказать. Если бы мне просто хотелось утащить ее в луга, тогда бы я знал, что делать. Но у меня такого желания нет, понимаешь? Для меня это очень серьезно, черт побери!

— Ты прикидываешься или действительно такой профан?

— Действительно, дорогой Светильник! Если я потащу ее в луга, она может подумать, что у меня только одно на уме, а не потащу, она сочтет меня недотепой. Если признаюсь ей в любви, она, чего доброго, меня высмеет, а не признаюсь…

— Не признаешься — можешь ее потерять, — прерывает приятеля Цвайкант. — Самое правильное: покупаешь букет цветов, идешь к ней и открыто признаешься ей в любви.

— А что я должен говорить?

— Чудак! Да то, что положено в подобных случаях: «Я люблю тебя!»

Мосс смотрит на Философа в упор, потом тычет ему кулаком под ребра:

— Ага, преклонив одно колено и положив правую руку на сердце, так? Нет, Светильник, такого она от меня не услышит. Да она же бока надорвет от смеха!

Цвайкант тоже начинает смеяться, представив Уве Мосса на коленях.

— Что ж, друг, говори, как умеешь, своими словами.

Мосс печально качает головой и встает:

— Не получится, потому что для луга это подходит, а для загса — нет. Видно, и ты мне не помощник.

— Подожди! Давай возьмем золотую середину, — предлагает Философ.

— Что-что?

— Средний вариант между лугом и преклоненным коленом, понимаешь?

— И как это будет звучать?

— Скажи ей: «Ты мне по сердцу» или «Ты мне нравишься».

— И…

Цвайкант в отчаянии вздымает руки:

— Ты действительно втюрился, и, кажется, безнадежно. Когда ты признаешься ей в любви, она должна будет как-то реагировать. Может, бросится тебе на шею, а может, даст пощечину. Все зависит от того, как ты сделаешь свое признание и как она его воспримет. В соответствии с ее реакцией ты и должен действовать, а так трудно все это представить…

В глазах Цвайканта вспыхивают веселые искры — они появляются всегда, когда Философ чему-нибудь радуется.

А Мосс вздыхает:

— Хотел бы я, чтобы все было уже позади. Пощечину-то я переживу. А если она меня на смех поднимет?

Дни в Праге проходят для Ингрид как во сне. Многое кажется ей здесь новым, а многое очень знакомым. Ритм всемирно известного города засасывает ее, словно водоворот. В каждом из его многочисленных романтических уголков она оставляет частицу своего сердца. Она прогуливается по Карлову мосту, бродит по Старому Городу, провожает взглядом баржи, неторопливо плывущие вверх и вниз по Влтаве, часами простаивает на углах живописных улиц и делает наброски домов, в которых некогда жили аристократы. По переулку Неруды идет в Градчаны, мимо старомодных магазинчиков, крохотных домиков и манящих к себе уютных кафе.

В соборе святого Витта она прослеживает следы эпох и их культур — любуется полудрагоценными камнями в кладке капеллы Вацлава, с тайным страхом останавливается у могил чешских королей, как зачарованная, разглядывает сокровища древней империи и корону святого Вацлава. Она взбирается на самый верх, и у нее дух захватывает от развернувшейся панорамы города: в окнах мансард плавится солнце; причудливо переливается гладь реки; вдоль нее изумрудами разбросаны сады; в прозрачной дымке встают районы новостроек, а если посмотреть в сторону Нового Города, то на горе хорошо виден памятник Яну Жижке, предводителю гуситов.

Она погружается в грезы на Золотой улочке, а у башни Далибора в ее ушах начинают звучать музыка Сметаны, древние романтические песни о замковых лестницах, которые спускаются за крепостной стеной…

В полдень в условленном месте ее поджидает Конни. Он должен отвезти ее на обед в ресторан «Амбассадор», но везет в пивную «У Флека», которая находится недалеко от посольства ГДР. На этом настаивает Ингрид, так как ей очень хочется побывать в этом прославленном заведении.

Вот и пивная. Все здесь оформлено в народном стиле. На стенах прокопченные деревянные плиты с резьбой, столы истерты локтями бесчисленных посетителей. Конни заказывает себе стакан лимонада, а Ингрид кружку знаменитого крепкого пива. Они смакуют чешские кнедлики и копченую свинину с кислой капустой. Конни рассказывает смешные истории, которые, как утверждают, когда-то здесь происходили.

Потом Ингрид идет с матерью и сестрой за покупками. В кафе «Слован» они пьют кофе, стоя за мраморным столиком возле большого окна, и Ингрид меланхолично наблюдает за людским морем, бурлящим за витринами. Тоска неожиданно сжимает ей сердце — тоска по ее деревне, по лесам и лугам, по Юппу Холлеру и Герману Шперлингу, по реке и по тому стволу ивы, на котором она не раз сиживала, глядя на воду, по Юргену, которого — теперь она в этом твердо убеждена — любит. Тоска… Она пишет Юргену письмо, подробно рассказывая, как проводит время, где бывает, что видит и слышит, какие зарисовки делает, а в конце спрашивает, как обстоят дела в хоре, видимо, полагая, что таким образом сумеет хоть немного сгладить свою вину.

Как-то утром Ингрид направляется с альбомом для зарисовок к башне Далибора, названной в честь чешского святого, трагическая судьба которого послужила основой для либретто одной из опер Сметаны. Потом едет на Кампу — остров на Влтаве возле Карлова моста. Она осматривает водяную мельницу, пытаясь понять устройство ее замысловатого колеса, долго сидит у реки, в медленных водах которой отражаются синева неба и белизна облаков. Смотрит на эту красоту, пока не начинает кружиться голова. И опять почему-то вспоминает свою быструю речку, в прозрачной воде которой можно часто видеть застывшую на месте форель.

Домой она возвращается поздно и спокойно заявляет:

— Завтра я уезжаю.

Герда Фрайкамп встречает это сообщение довольно спокойно:

— Мужчина?

Ингрид утвердительно кивает — к чему скрывать?

— Да, но он не знает о моих чувствах.

— Ты ему нравишься?

Дочь неопределенно пожимает плечами:

— Не знаю…

— Тогда тебе будет нелегко… А это серьезно?

— Да, мама.

Через два дня Ингрид уже подъезжает к родным местам. В Бланкенау она садится в вечерний автобус и прижимается лбом к стеклу, по которому сбегают дождевые капли. Да, Прага осталась далеко позади…

При въезде в деревню она смотрит на часы — Юрген скоро должен начать репетицию.

Рошалю приходится докладывать командиру взвода об опоздании из увольнения за день до подведения месячных итогов.

Юрген пытается сохранить спокойствие:

— Вы обсудили этот проступок в отделении?

Встает Глезер:

— Так точно!

— Сидите… Что говорит Мосс?

Рошаль докладывает.

— Какое решение думаете принять?

— Мосс будет наказан.

— Согласен. До вечера доложите ваше решение. Итак, первое дисциплинарное взыскание во взводе. Не следует объяснять, на каком месте окажется наш взвод, и прежде всего ваше отделение, товарищ Рошаль.

Тот опускает голову:

— Я понимаю.

Оставшись вдвоем с Юргеном, Глезер улыбается:

— Старая история. Там, где появляется женщина, мужчина часто теряет рассудок.

— Слабое утешение, товарищ Глезер. Нельзя оставлять это дело без последствий… Вы девушку знаете?

— Видел однажды. И справки навел. Отец работает в Бланкенау, мать — счетовод в кооперативе… Мосс относится к таким людям, которые не смогут войти в нормальную колею, пока у них на шее взыскание. Я знал немало таких парней. Не могут отвыкнуть от гусарства. Пускай помается.

— Значит, вы предлагаете выговор?

Глезер поднимает руки:

— Совсем нет! Только как вариант. Моссу ведь еще долго здесь служить, и, если что, выговора ему не миновать. Я давно научился понимать, с кем имею дело.

— Надеюсь, вы ошибаетесь. Иначе у нас незавидная перспектива.

На следующее утро Рошаль объявляет Уве Моссу взыскание — лишение увольнений. На этот раз никто из солдат не пытается шутить, а в глазах у Философа сочувствие. Мосс стоит перед отделением красный как рак, но на лице у него застыло упрямое выражение, ибо он до последней минуты не верил, что его накажут.

После подведения итогов за месяц веселости у отделения Рошаля заметно убавляется — оно занимает во взводе последнее место.

Когда все собираются в своей комнате, устанавливается тягостная тишина. Первым не выдерживает Мосс. Он швыряет на койку фуражку и кричит:

— С ума, что ли, сошли? Думаете, я нарочно? Разве я не говорил, что гнал как бешеный?

Цвайкант похлопывает его по плечу:

— Шесть минут, мой дорогой. Это так, для точности…

— Да что с вами говорить! Все равно ничего не поймете!

Взбешенный Мосс выходит, громко хлопнув дверью.

Юрген обсуждает с Глезером и командирами отделений задания на следующую неделю.

— Вы отдаете себе отчет в том, что половине наших ребят вскоре предстоит выйти на охрану государственной границы? — спрашивает он.

Командиры молча кивают.

— А мы до сих пор не выполнили поставленных перед нами задач. Я не хочу, чтобы мы оказались в положении футбольной команды, которая лишь в последние минуты матча осознает, что игра проиграна. Мы сделали многое, но далеко не все. Через несколько месяцев наши солдаты встретятся на государственной границе с коварным и жестоким врагом. Мы должны ускорить их подготовку, иначе время начнет работать против нас.

То, что со временем надо идти в ногу, чувствует и Уве Мосс, не получивший увольнительной. Злой, обиженный, он носится туда-сюда, на вопросы отвечает с раздражением, сторонится товарищей. Но в его переживаниях есть и нечто позитивное, что заставляет других основательнее, чем обычно, поразмыслить над случившимся. Выходит, Мосс мобилизует солдат на достижение более высоких показателей в боевой и политической подготовке. Сам он хочет доказать Рошалю, что способен на многое. В кроссе на три километра по лесистой местности с полной выкладкой он оставляет позади всех и ставит рекорд роты. Принимая поздравления от капитана Ригера, Мосс улыбается и бросает на друзей победоносные взгляды. Он бьет все рекорды по отрытию индивидуального окопа — заканчивает работу, когда его товарищи еще только снимают дерн. Похвалу Юргена он выслушивает молча, выдают его разве что сияющие торжеством глаза.

И полосу препятствий Мосс преодолевает стремительно. Когда же Рошаль обращается к нему с поздравлениями, он говорит ему:

— Для меня это в порядке вещей, товарищ сержант. Я еще и не на такое способен.

Рошаль смотрит на солдата с удивлением и начинает понимать, что происходит в душе у парня.

— Мне никогда не надоест хвалить вас, рядовой Мосс, если вы будете того заслуживать. Только, к сожалению, это случается нечасто.

Но особенно тяжко Моссу, когда остальные солдаты уходят в увольнение. Он бродит по казарме, с тоской смотрит в окно, меряет широкими шагами казарменный двор, присаживается на врытую в укромном уголке скамейку, закуривает…

На следующий после танцев вечер, когда Пегги забирала свой велосипед, Мосс договорился с ней о встрече — ведь не мог же он знать, что его лишат увольнительной. И вот теперь ему остается только гадать, что думает о нем Пегги и чем занимается. К тому же Мосс терзается ревностью, поскольку ему неизвестны намерения того парня, которого Рыжий назвал поросенком.

Сначала Мосс садится писать Пегги письмо, однако из этой затеи ничего не выходит, и он в гневе швыряет в угол карандаш и рвет пополам листок бумаги. Но вот дневальный открывает дверь казармы, кричит:

— Рядовой Мосс, на выход! — и Уве тотчас догадывается, что его спрашивает Пегги.

Мосс бежит по двору и уже издали замечает ее. Пегги стоит перед КПП, на ней то самое белое платье, в котором она была на танцах…

Дежурный не хочет выпускать Мосса.

— Ну позволь выйти на пять минут, — умоляет его Мосс, — у меня дело чрезвычайной важности.

— Что же это за дело такое? — спрашивает тот.

— Речь идет о свадьбе, — привирает Мосс. — Эта девушка — моя будущая жена, честное слово, товарищ сержант!

Дежурный испытующе оглядывает солдата и наконец сдается:

— Ладно, проходи. Даю тебе десять минут. Если к этому времени не вернешься, я объявлю тебя дезертиром и пошлю за тобой солдат. Понял?

— Так точно, товарищ сержант!

— У меня тут были кое-какие дела, вот я и решила заехать посмотреть, чем ты занимаешься, — говорит девушка Моссу, после того как они обмениваются рукопожатием.

— Только не ври, Веснушка. Ты приехала специально ради меня.

— Ну а если и так, это что, плохо?

— Очень плохо, — заявляет Мосс и берет из ее рук руль велосипеда. — Давай-ка отойдем в сторонку, а то мои товарищи носы себе раздавят об оконные стекла, разглядывая нас…

— В воскресенье я тоже чуть не раздавила нос, высматривая тебя, а ты так и не пришел. Ходил на танцы в какое-нибудь другое место?

Мосс хватает девушку за руку:

— Ну конечно, я танцевал в другом месте — рыл лопатой окоп. Знаешь, курносая, какое это веселое занятие?

— А я ждала тебя весь вечер, — вздыхает она.

Он опускает голову и честно признается ей во всем.

— Но в следующее воскресенье я обязательно приду, если ты захочешь повидаться. Все будет хорошо, Веснушка… Кстати, Рыжий не рассказывал, почему тебе пришлось тогда так долго ждать меня в танцевальном зале?

— Рассказывал, — кивает она.

И в тот же миг Уве охватывает ревность, он недоверчиво спрашивает:

— А что это за тип? И как это надо понимать, что я охочусь на его участке… что ты…

Девушка хохочет:

— Да ведь он все выдумал. Я третья или четвертая, о которой он сочиняет подобные небылицы. А тебя они волнуют?

— Может, и волнуют… Если этот сочинитель попадется мне, я шкуру с него спущу…

— И опять получишь взыскание, — укоряет она. — Он просто дурак, поверь мне. И забудь о нем напрочь.

Десять минут истекли — дежурный подходит к шлагбауму.

— Мне пора возвращаться в казарму, Веснушка. Итак, до воскресенья.

Она кивает.

— В четыре часа у танцевального зала ресторанчика «Голубика».

— Договорились… И там, в зале, я скажу тебе что-то очень важное…

— Ладно, скажешь.

— Это очень-очень важно, то, о чем я хочу тебе сказать…

Пегги хохочет:

— Тогда подумай хорошенько еще раз, прежде чем говорить. Привет!

Мосс бежит по дорожке, проложенной через рощу позади казарм, и, когда входит в помещение, весь окружающий мир представляется ему в самом радужном свете.

В ночь с четверга на пятницу раздается сигнал боевой тревоги. Спустя два часа солдаты уже на марше. Они едут не по лесным просекам и полям, как бывало раньше, а по главной дороге, минуя спящие деревни и близлежащие городишки, которые кажутся вымершими в эту ночную пору…

Юрген сидит рядом с водителем. Позади Юргена — Глезер и радист. За технику безопасности при погрузке и выгрузке отвечает Майерс. Приказ на марш гласит: рота прибывает по обозначенному на карте маршруту в лес, расположенный в пятистах метрах к северу от населенного пункта П. На марше третий взвод следует в центре роты. Указаны места размещения регулировщиков, обозначено время прохождения рубежей регулирования и время прибытия на конечный пункт, установлен порядок связи. Уточнение приказа будет произведено по прибытии в назначенный район.

Ночь темна, небо затянуто облаками, а кроки с маршрутом, полученные Юргеном, содержат только самые необходимые сведения: путь следования, названия населенных пунктов, объезды, конечный пункт.

— Ты не знаешь, куда мы направимся дальше? — спрашивает он Глезера.

— Понятия не имею, — отвечает тот. — Судя по всему, нас везут в учебный лагерь Ильзенталь. Однако он расположен далеко от леса, обозначенного на кронах.

К лесу они подъезжают на рассвете. Объявляется большой привал. Люди вылезают из машин, отходят в сторону от дороги.

Вдалеке на фоне рассветного неба просматриваются силуэты домов. В нескольких окошках зажигаются одинокие огоньки. Откуда-то доносится петушиный крик.

Но вот наконец получен дополнительный приказ. Глезер попал в точку: рота направляется в Ильзенталь, где в течение двух дней учения будут проходить в условиях, приближенных к боевым.

…Накануне Мюльхайм, проводя совещание с коммунистами роты, сказал:

— Надо сделать все, что в ваших силах, чтобы солдаты этого призыва успешно завершили курс боевой и политической подготовки. Скоро выяснится, стали ли отделения и взводы настоящими боевыми коллективами. Все теперь зависит от нас самих. Надо постараться, товарищи!

— Человек предполагает, а штаб управляет! — бросил в сердцах Глезер, подходя к машине. — Я ведь собирался с женой открыть купальный сезон, и вот на тебе… К счастью, наши близкие привыкли к сюрпризам военной жизни…

Пополудни рота прибывает в назначенный район. По сравнению со здешними местами их Борнхютте можно было бы назвать романтическим уголком земли. Здесь склоны холмов изрыты окопами и траншеями, дороги, прячущиеся в низинах, разбиты колесами и гусеницами. В отдалении просматриваются руины городского квартала, макет которого построен на полигоне. На территории учебного центра расположены два лесных массива. Травяной покров здесь разворочен, повсюду глубокие воронки и всякого рода заграждения. Вдали виднеются командные вышки и мачты радиостанции.

Солдаты размещаются по палаткам. Рядом, несколько в стороне, умывальная, представляющая собой трубу, протянутую на уровне груди, со множеством кранов.

Цвайкант осматривается, ощупывает стены палатки и произносит:

— Вот какова наша жизнь, друзья: вечером во дворце, а утром в хижине. Все на свете относительно, ничего вечного нет…

Мосс присаживается на походную кровать, проверяет, туго ли натянуты пружины, и вздыхает:

— Когда я вижу такую вот кроватку, у меня сразу начинает чесаться загривок. Думается, не обойдется без того, чтобы не заполучить по блошке в подарок.

Цвайкант скептически улыбается:

— Скромность твоя похвальна, но одним экземпляром ты вряд ли обойдешься. Хоть блохи и не являются стадными животными, в одиночку они жить не любят.

— Что за разговорчики? — спрашивает вошедший в этот момент в палатку Рошаль.

Солдаты вскакивают.

— Ничего особенного, товарищ сержант, — отвечает за всех Цвайкант. — Делимся наблюдениями о здешней фауне.

Рошаль кивает:

— Сдается, что нам предстоит подробно ознакомиться и с флорой этого милого уголка. Так что будьте готовы!

Учения начинаются вполне безобидно. В расположенной неподалеку балке стоит танковое подразделение Национальной народной армии. Танкисты отдыхают на траве рядом со своими машинами.

— Ты что, никогда не видел танки вблизи? — спрашивает Глезер Философа, с любопытством рассматривающего боевые машины.

Цвайкант делает губы сердечком:

— Минимальное расстояние между таким агрегатом и мной до сих пор составляло не меньше двадцати метров. Он стоял на железнодорожной платформе, а я ехал в купе первого класса поезда Берлин — Лейпциг. В такой ситуации особых эмоций танк у меня не вызывал.

Старшина кивает:

— Если ты сидишь в окопе, а он ползет на тебя, то, я думаю, эмоции наверняка возникнут.

— С этим я совершенно согласен, но не хотелось бы очутиться в подобной ситуации.

— Ага! — комментирует прибытие новичков один из танкистов. — Так вы, значит, те самые пограничники, что прыгают от дерева к дереву с собачкой на поводке?

— Ты бы запел по-другому, если бы я спустил на тебя такую собачку, — парирует Мосс. — Припустился бы удирать с такой скоростью, с какой, наверное, никогда не катался на своей бронированной тачке, приятель…

Ефрейтор танкист хохочет и спрашивает:

— А что за пушечки на ваших бронетранспортерах, с которыми вы упражнялись в своем учебном центре?

— Восьмизарядные для восьми болтунов, — не теряется Мосс. — А вашу машину можно посмотреть? Открой-ка люк.

— Посмотреть-то можно, — разрешает командир, маленький жилистый старший сержант, и саркастически добавляет: — Только не поломайте ничего.

— Не бойся, — со смехом отвечает ему Мосс, — нам приходилось общаться даже с нежными барышнями.

Командир взбирается на броню, открывает люки, рассказывает о тактико-технических характеристиках танка, объясняет его боевые качества.

Пограничники заглядывает в глубь машины.

— Смотрите, как интересно, — бормочет Цвайкант.

— Что же тебе интересно? — спрашивает командир танка.

— Эта боевая машина предназначена исключительно для целей уничтожения, и все же создатели ее руководствовались не только законами целесообразности, но и законами красоты. Посмотрите повнимательнее, и вы со мной согласитесь. Если бы создатели танка учитывали только его функциональное назначение, формы могли быть и другими.

Командир танка смотрит на Цвайканта с недоумением и в свою очередь задает вопрос:

— И ничего другого интересного вы не видите?

— Вижу. Ужасно тесное помещение, в котором приходится работать экипажу, и бесчисленные углы, о каждый из которых можно здорово удариться, как я полагаю. Ну а чтобы сказать больше, надо и знать побольше или хотя бы прокатиться на этой машине.

Позднее, когда пограничники сидят вместе с танкистами на корточках, курят и рассказывают друг другу о своем житье-бытье, командир танка спрашивает сержанта Рошаля, кивнув в сторону Цвайканта:

— Кого ты привел к нам? Швейка?

— Он у нас молодчина, — отвечает Рошаль.

— А тот, говорливый?

— Рядовой Мосс, его лучший друг. Их водой не разольешь.

Старший сержант качает головой:

— Да как же они ладят друг с другом?

Рошаль пожимает плечами:

— Да вот так… Может, и дружат потому, что разные…

В этот момент раздается сигнал тревоги для пограничников. Они бросаются к палаткам, а через четверть часа рота опять на марше…

Мосс крепко держится за борт грузовика, который, кренясь то в одну, то в другую сторону, преодолевает глубокие ямы и колдобины. Он с грустью смотрит назад, туда, где в облаках пыли постепенно исчезает их палаточный лагерь, и говорит тоном человека, смирившегося со своей горькой участью:

— Ну вот, теперь не скоро удастся поспать в палатках. А я бы согласился даже при условии, что подхвачу в постели блошку.

Цвайкант, сидящий рядом с ним, смеется:

— Поскольку эти особи водятся не только в палатках, твое желание вполне осуществимо. Ты можешь свести с ними более близкое знакомство даже этой ночью. Словом, поживем — увидим.

Машины проезжают мимо макета разрушенного города и сворачивают во впадину, по дну которой журчит ручей. Грузовики въезжают в воду и едут вдоль потока, взметая по сторонам брызги грязной воды. На самых глубоких местах вода достигает днища машин.

У подножия высоты, к которой направляются грузовики, солдаты спешиваются. Рота строится в колонну и начинает подниматься по развороченной земле к вершине. Капитан Ригер прямо на ходу отдает приказания командирам взводов. От быстрой ходьбы солдатам становится жарко, их легкие работают, как кузнечные мехи.

Неподалеку от вершины склон зигзагом разрезают траншеи. Солдаты останавливаются, и Рошаль отдает им боевой приказ: рота будущих пограничников должна занять позиции на переднем склоне, подготовиться к обороне, отбить атаку «противника» и воспрепятствовать его прорыву в направлении макета разрушенного города. Их отделению приказано действовать на левом фланге взвода с дополнительной задачей — обеспечивать стык с соседней ротой.

— Будьте готовы к тому, что ночь покажется вам слишком долгой, — говорит в заключение Рошаль. — Судя по всему, так оно и будет.

Мосс шепчет:

— А я-то, как увидел палатки, так и размечтался: хорошо бы, мол, провести вечерок за игрой в скат.

Цвайкант вытирает пот со лба:

— Мышление — это сложный биохимический процесс, мой дорогой…

— Вы что-то хотите сказать? — обрывает его Рошаль.

— Никак нет, товарищ сержант!

— Тогда я попрошу тишины. За мной, вперед!

Где-то позади них взвивается в небо сигнальная ракета, и солдаты, пригнувшись, устремляются за своим командиром по траншее, стены которой во многих местах обвалились или же разрушены гусеницами танков.

Траншея, предназначенная для отделения, расположена на переднем склоне высоты между группой деревьев и остатками старого сарая, который много десятилетий назад выгорел до самого фундамента. Сержант отводит каждому из солдат его огневую позицию, определяет сектора обстрела и полосы наблюдения, ставит задачи по обороне.

Мосс и Цвайкант получают задание оборудовать пулеметное гнездо на левом фланге отделения. Они с ожесточением вгрызаются в землю, отрывая индивидуальные ячейки в глинистой, с большим количеством камней стене траншеи, насыпают брустверы. Когда начинает смеркаться, на ладонях у них горят большие волдыри и им кажется, что не осталось в теле ни одной косточки, которая не ныла бы от усталости и напряжения.

На ужин им дают хлеб, кусок копченой колбасы и чай. Они основательно проголодались и выдохлись, а надежда, что рота вернется ночевать в палатки, не оправдывается. В сумерках тяжелые серые облака заволакивают небо, погасив над их головами звезды, и пограничники с тревогой поглядывают ввысь. Время от времени взлетают ракеты, освещая окрестность дрожащим светом, да вспыхивают и гаснут фары проходящих вдалеке машин. Солдаты устраиваются, прислонившись к стенкам ячеек, устанавливают стволы оружия по секторам обстрела. Глаза у них слипаются от усталости.

Бойцы поочередно отправляются спать в блиндаж, где сколочены деревянные лежанки, покрытые сеном. Около полуночи Мосса и Цвайканта сменяют на боевом посту товарищи. Мосс со вздохом облегчения принимается ощупывать больные места.

— Ну, слава богу! — говорит он. — А то уж я собирался подпирать веки спичками, потому что они сами закрываются. Ура, дружище! Нам приготовлено прямо-таки райское ложе.

Спускаясь в блиндаж, в середине которого на грубо сколоченном столе коптит огарок свечи, Мосс морщится:

— Здесь такой тяжелый дух, что хоть нос затыкай.

— Сначала закрой рот, — бормочет в ответ ему чей-то сонный голос. — Если не нравится, ночуй на улице.

— Ну, ты-то уж принюхался… Иди сюда, мой дорогой Светильник, — обращается Мосс к Цвайканту, — здесь есть отличный диванчик. Лучше задохнуться тут, чем замерзать снаружи.

— С одним условием, — шепотом отвечает Философ. — Поскольку у меня нет ни малейшего желания дискутировать на эту тему, спорный характер твоего замечания я проанализирую утром. Какое из двух мест подходит тебе больше? Выбирай.

— Я бы предпочел лечь у стены. А теперь молчок, не то они и в самом деле выгонят нас из этого дворца.

Юрген еще не знает, какие слухи распространились о нем, однако его удивляют некоторые вопросы, затаенные усмешки солдат. Да и Майерс почему-то избегает лейтенанта: отвечает ему с неохотой, а порой Юрген ловит устремленный на него неприязненный взгляд. Офицер пытается докопаться до причины и решает в конце концов поговорить с Майерсом:

— Вы чем-то озабочены? У вас какие-нибудь неприятности?

Майерс стоит по стойке «смирно», глаза его холодны как лед.

— Никак нет, товарищ лейтенант!

Вот и все, что удается добиться от него Юргену. Он утешает себя мыслью, что заботы Майерса, вероятно, связаны с его ребенком.

Встретив во дворе Мюльхайма, Юрген отдает честь и хочет пройти мимо, но капитан останавливает его:

— Как дела, товарищ лейтенант? Есть какие-нибудь новости на личном фронте?

В тоне капитана Юрген улавливает нечто такое, что заставляет его насторожиться.

— Ничего нового, товарищ капитан! — отвечает он.

Мюльхайм кивает:

— Не забудьте поставить меня в известность, если что-нибудь новое появится.

Однажды вечером, проходя по деревне, Юрген слышит позади себя шепоток:

— У них что-то есть. Видели, как он выходил от нее.

«Лило! — сразу мелькает у него в мозгу. — Она, должно быть, разболтала…» И Юрген направляется к ее дому.

Лило занята прополкой огорода. А старуха Риттер, по-прежнему в темном, сидит на стуле в садике между кустами крыжовника и грядками клубники.

Юрген подходит к невысокой ограде и облокачивается на нее.

— Можно поговорить с тобой? — обращается он к Лило. — Я отниму у тебя всего одну минуту.

Лило распрямляется, отбрасывает назад волосы, спадающие на вспотевшее от работы лицо, и приглашает гостя в дом. В комнате прохладно, окна закрыты занавесками.

Лило приносит кофе и садится рядом с Юргеном:

— Ну, что там у тебя?

Он оглядывается по сторонам, потом с трудом выдавливает из себя:

— Ты знаешь, что о нас болтают?

— О ком, о ком? О тебе и обо мне?

Он кивает, но Лило отрицательно качает головой и возражает Юргену:

— Болтать-то болтают, да только не о нас.

— Тогда о ком же?

— Будто сам не знаешь! — наклоняется она над столом в его сторону. — Разговоры идут о тебе и об Ингрид Фрайкамп.

Юрген смотрит на нее непонимающим взглядом, потом решительно заявляет:

— Но ведь это же чепуха! Да, я заходил к ней, однако для сплетен не давал ни малейшего повода.

— Почему же тогда все судачат?

Он вдруг осознает двусмысленность ситуации, в которую сам себя поставил:

— И ты поверила? Считаешь, что я похож на петуха, разгуливающего по деревне по всем дворам? Да ты понимаешь, что говоришь?

— Ничего я не говорю. Я только знаю, что в деревне болтают не о нас. Поэтому можешь спокойно пить свой кофе.

Но спокойствия у Юргена нет. Он лихорадочно глотает ароматный напиток и ворчит:

— Тогда я пошел, чтобы не задавать еще больше загадок борнхюттским предсказателям и гадалкам… Будь здорова!

— И ты будь здоров! — говорит она ему на прощание.

В коридоре Лило привлекает Юргена к себе и нежно целует.

— Это прощальный поцелуй, — шепчет она. — Желаю тебе счастья и успехов во всех твоих делах.

Когда они выходят из дома, Лило протягивает Юргену руку и говорит так громко, чтобы слышали соседи и прохожие:

— До свидания, не забудь, что следующая репетиция в 10 «Б».

Юрген понимающе кивает ей.

Ханна Ритмюллер отправляется в гости к Ингрид и несет с собой гостинец — провесную копченую колбасу.

Дамы угощаются сладким ликером, обсуждают деревенские новости. И Ханна вдруг спрашивает:

— А когда ваша свадьба? Вы уже решили?

— Какая свадьба?

Ханна хохочет так, что колышутся все складки ее не отличающегося худобой тела.

— Ханна, поверь, ни о каком замужестве и речи не было. Не буду скрывать, мне нравится один человек, но о свадьбе мы с ним никогда не говорили.

Ханна Ритмюллер прячет глаза:

— Ходят слухи, что ты выходишь замуж. Карл принес эту новость с поля. «Наконец-то она нашла себе голубка с серебряными крылышками, — сказал он. — Одного из тех, кто не только воркует, но и поет».

— Так считают в деревне? — спрашивает Ингрид. — А ведь он всего-навсего посидел у меня два или три раза. Ах, милая Ханна, если бы это было на самом деле так…

— Говорят еще, что у него и другая есть.

— Что значит — другая? Разве ты была единственной девушкой, на которой мог жениться Карл Ритмюллер? И разве на одного Карла ты смотрела, когда была свободна и могла выбирать? Разве один человек предназначен судьбой другому прямо с колыбели? Во что же превратился бы тогда мир!

Ханна Ритмюллер бросает на Ингрид испуганный взгляд — не обиделась ли та? — и начинает прощаться:

— Желаю тебе счастья! Не забывай нас, заходи почаще.

Ингрид улыбается, хотя на душе у нее совсем невесело:

— Обязательно зайду, Ханна. Кланяйся Карлу…

Она провожает гостью вниз по лестнице до самой двери. Поднимаясь обратно, Ингрид встречает Юппа Холлера, и он приглашает ее зайти к нему на минуту.

— Есть для тебя новости, — говорит он.

— Знаю я твои новости, дядюшка Юпп, — отвечает Ингрид, в то время как Холлер достает из угла бутылку сливовицы и оплетенную соломкой бутыль черносмородинового ликера.

Хозяин наливает рюмки до краев, садится с тяжелым вздохом:

— За твое здоровье! Ты знаешь, моя невестка собирается идти работать…

— Ирена?

— Ну а кто же еще? Это большое событие: впервые одна из дочерей Шайблеров станет не только домашней хозяйкой. А все благодаря тебе!

— При чем тут я, дядюшка Юпп?

Старик отпивает глоток вина.

— И все-таки на нее повлияла ты, сама о том не догадываясь. Ведь у Шайблеров как заведено? Место женщины дома — у плиты и в постели, в крайнем случае в хлеву, если таковой имеется. Думаешь, я сочиняю… Знаешь, что Лотар обещал старой Шайблерше, когда собрался жениться на Ирене? Что всегда будет приносить домой достаточно денег для того, чтобы Ирена жила без забот и могла купить себе все, что пожелает, чтобы она имела возможность пролеживать дома бока, а не пошла бы, избави бог, на фабрику, хотя у нее имеется диплом инженера, к вящему огорчению всего шайблеровского клана. Не думай, что старый Юпп рассказывает тебе сказки… Иреночка действительно собралась работать, ты понимаешь? Я столько времени убеждал ее — и все впустую, а вот ты…

— Да что я-то сделала? Чем помогла?

— А тем, что ты у нее перед глазами каждый день, что каждый день она слышит твои разговоры, видит, чем ты занимаешься, как одеваешься, что читаешь… Поняла? Вот и нашло на нее просветление. Шайблеровские шоры наконец-то спали с ее глаз.

— Что же думает по этому поводу ваш сын?

— У него пока нет определенного мнения. А у меня будет настоящий праздник, когда я смогу пойти к старой Шайблерше и доложить: так, мол, и так, ваша дочка устроилась на работу, причем сделала это по собственной инициативе, потому что среди Холлеров никогда не водилось лентяев, а если таковой и завелся, то сумел от лени своей избавиться… — Старый Юпп снова наполняет рюмки до краев и интересуется с улыбкой: — Ну а ты? Когда я спляшу на твоей свадьбе? Первый танец уступаю жениху, а второй уж обязательно мой.

— За кого же прикажешь выходить замуж? У тебя есть для меня жених на примете?

Улыбающееся лицо Юппа Холлера покрывается тысячью веселых морщинок.

— Чем, например, моя персона для тебя не подходит? Если бы сбросить три десятка лет… А вообще-то, чего мы ходим вокруг да около? Я говорю о твоем лейтенанте.

— Что значит — о моем лейтенанте? Он вовсе не мой. У него есть другая, наверное, она ему больше подходит, чем я. Впрочем, я ее не знаю.

— Но в деревне ведь говорят, что он с ней завязал.

— В деревне много чего говорят, и тебе это известно лучше, чем мне. Все все знают, все видят, все слышат и строят предположения… Твое здоровье, дядюшка Юпп!

Они чокаются, и Юпп Холлер опять задает вопрос:

— А почему ты скрываешь от него свою любовь? Или не можешь избавиться от предрассудков? Или ты из тех, кто готов мучить себя только потому, что, мол, не пристало девушке делать первый шаг, что, мол, это обязан делать мужчина? Мне казалось, ты не из их числа. За твое здоровье!

— Ах, дядюшка Юпп! Как умно я иной раз рассуждала о любви, да и вообще сколько умных вещей о ней сказано-пересказано. О предрассудках и непреодолимой силе, о свободе выбора и о том, что любовь намертво берет в плен… А когда дело коснется тебя самой, все благие намерения рушатся, словно карточный домик. Ты жаждешь получить на него права, хочешь быть верной ему и требуешь такой же верности от него, хочешь доверять ему и ждешь доверия с его стороны. И семья уже представляется тебе не древнейшим институтом, изобретенным человечеством, не ячейкой общества, а добровольным союзом двух любящих сердец… Твое здоровье, дядюшка Юпп… Если он меня любит, сам придет. И решение он должен принять сам. Сделать это за него я не могу, да и не хочу.

— А если не придет?

— Тогда это останется моей неразрешимой проблемой.

— Ого! Рассуждая таким образом, ты вряд ли сумеешь надеть фату и отправиться в загс в ближайшее время. Иногда мне кажется, что вы, молодежь, намеренно предпочитаете сумасбродство естественности.

Она смотрит на него долгим серьезным взглядом:

— Так же, как люди вашего поколения, дядюшка Юпп. Будь здоров! Спасибо за угощение. Заходи ко мне почаще, ладно?

Юрген был одним из последних, кто видел старуху Риттер живой. Это было как раз в тот вечер, когда он приходил к Лило. Старуха сидела тогда в садике. А спустя несколько дней ее уже хоронят.

Ингрид идет за гробом всего несколько шагов — от часовни до могилы. Впереди траурной процессии идет Лило, рядом с ней — Герман Шперлинг.

Лило в трауре, который лишь подчеркивает ее красоту. Когда она поворачивает голову, Ингрид видит, что Лило бледна, но глубокой печали в ее глазах не заметно. Да и откуда ей взяться после стольких лет, прожитых вместе со старой Гретой Риттер?..

После преждевременной смерти сына, мужа Лило, старуха Риттер смотрела на невестку настороженными, а иногда и просто злыми глазами. А когда кончился траур и Лило перестала избегать мужских взглядов, к настороженности прибавилась еще и ревность. Да, это были нелегкие годы, пока Лило обрела смелость, чтобы отвечать на эти многозначительные взгляды…

Священник говорит над могилой много хороших слов о покойной, воздает хвалу ее добродетелям — смирению, которое помогло ей перенести раннюю смерть мужа и сына, терпению, с которым она несла свой крест. Терпение это, по его мнению, оказывало благотворное влияние на окружающих, чьи поступки далеко не всегда соответствовали заповедям божьим.

Лило стоит рядом с Германом Шперлингом и всем своим гордым, независимым видом дает понять, что и она терпимо относится к тем, кто веру и религию ставит выше научных взглядов.

Горсти земли глухо ударяются об опущенный в могилу гроб.

У ворот кладбища Лило просит Шперлинга и Ингрид:

— Пойдемте ко мне, не могу оставаться одна сегодня.

Дома она варит кофе, ставит коньяк на стол. Ингрид молча помогает ей. Потом, когда они сидят за столом, Герман Шперлинг спрашивает:

— Зачем ты пригласила священника, Лизелотта? Разве кто-нибудь из нас не смог бы сказать пару прощальных слов над могилой твоей свекрови?

Лило отвечает с печальной улыбкой:

— Таково было ее желание, Герман. Она жила и умерла верующей. Умными надгробными речами неразумно прожитой жизни не исправишь. Выпьем за упокой ее души!

— Выпьем, Лизелотта… Но у любого явления есть свои причины и следствия. И даже жизнь, прожитая не так, как следовало бы, может стать уроком для нас, живущих… Что ты думаешь делать дальше? Как собираешься жить?

Лило залпом выпивает свою рюмку, ставит ее на стол.

— Придется принять кое-какие решения. Завтра я уеду, а когда вернусь, все станет ясным.

После учений в Ильзентале время тянется для Уве Мосса, как густой кисель. Он чувствует себя несчастным.

В воскресенье вечером по возвращении с занятий он, как только дают увольнительную, мчится в Кительсбах. Он промокает до нитки, но сегодня это для него такая мелочь. Чтобы обменяться парой слов и нежным поцелуем с Пегги, он готов пройти даже сквозь водопад.

Несколько раз подряд Мосс шагает вперед-назад по деревенской улице, стоит перед домом Пегги, в окнах которого ни огонька, потом заскакивает в местное кафе и снова возвращается на исходные позиции. Но двери дома по-прежнему на запоре, за стеклами — темнота. Около одиннадцати Уве в расстроенных чувствах отправляется восвояси. Когда человек влюблен, чего только не лезет ему в голову, и Мосс размышляет, что же могло случиться и какую он мог допустить ошибку.

Следующую неделю Уве проводит в беспокойстве и по мере приближения очередного увольнения все больше склоняется к мысли положиться на волю случая. Ведь на сей раз договоренности у них с Пегги не было.

Юрген чувствует раздвоение в душе. Счастливые часы позади, теперь он впадает в мрачное раздумье, которое переходит в злость на самого себя и все человечество.

Он становится раздражительным, настроение у него то и дело меняется. Он делает и говорит то, чего никогда не сделал бы и не сказал бы, находясь в обычном состоянии. Если бы в эти дни от Марион пришла весточка, он тут же помчался бы к ней, чтобы положить конец теперешней ситуации.

Вечером после репетиции Юрген, Ингрид и Корбшмидт сидят в ресторанчике «У липы» и беседуют.

— Все беды происходят от женщин, — произносит Юрген необдуманную фразу. — Без женщин на земле давно был бы рай…

Конечно, это шутка, дурачество, но Ингрид поднимает брови:

— На твоем месте я не торопилась бы делать таких глупых заявлений. Скажешь, я не права?

Юрген с кривой усмешкой отвечает:

— Право, мне жаль людей, которые за всю жизнь не сделали хоть маленькой глупости, опасаясь чьих-либо пересудов. Ну, желаю всем спокойной ночи.

Он встает и уходит, а Корбшмидт просит Ингрид:

— Верни его, нам так много предстоит еще сделать.

— А почему это я должна бегать за ним? — спрашивает Ингрид. — Кто я ему? Юрген все выдумывает, а может, голову перегрел на солнце.

— Перегрел? — удивляется Корбшмидт.

И Ингрид заявляет рассерженно:

— По-моему, ты тоже мастер фантазировать. Думай лучше о том, как возделать две тысячи гектаров пашни! Спокойной ночи тебе, а я пошла.

Хозяйка ресторанчика «У липы» подходит к столику:

— Что случилось, Ханнес? Все ли в порядке со сватовством? Или родители не дают благословения?

Корбшмидт наклоняется к ней и тихо спрашивает:

— А у тебя, хозяюшка, все было в порядке, когда ты выходила замуж за Тео? Говорят, старики не соглашались, а в то время благословению придавали куда больше значения, чем сейчас.

— Я же любила его, желторотый ты птенец! А когда любят, ни у кого разрешения не спрашивают.

Корбшмидт утвердительно кивает:

— Вот это правильно. Принеси-ка еще кружку пива и сто граммов.

Хозяйка вздыхает:

— Ну и нравы пошли! Сто граммов — это же целый стаканчик!

Сегодня занятия на полигоне со стрельбой по движущимся целям. День жаркий. Когда отделение выходит на огневой рубеж, солнце стоит в зените.

Пот катится по лицам солдат градом, оставляя светлые следы. Но главные испытания еще впереди. Особенно страдают Цвайкант, Ханнес Райф и Кюне, не привыкшие к большим физическим нагрузкам. Перед самым маршем Мосс обнаруживет родничок и успевает освежиться. Когда остальные собираются последовать его примеру, раздается команда на построение. Солдаты занимают исходные позиции, заряжают оружие и готовятся к выполнению команды «Вперед, в атаку!».

— Постарайтесь, товарищи. На нас, пограничниках, лежит большая ответственность. Вспомните Великую Отечественную войну. Ведь тогда советским пограничникам пришлось первым отражать нападение фашистов. Как вы себя чувствуете, рядовой Цвайкант? Выдержите нагрузку?

Философ улыбается вымученной улыбкой:

— Учитывая возможности человеческого организма и тренировки, проведенные в период освоения учебной программы, я должен был бы ответить «да», но я воздержусь, потому что предпочитаю высказаться после завершения учений.

Мосс улыбается:

— Наше уникальное явление философствует даже в том случае, когда обычный человек ответил бы «да» или «нет».

— Обычный человек использует возможности языка, чтобы выразить свою мысль четко и ясно, что же касается тебя…

— Разговорчики! — прерывает его Рошаль. — Отложите ваши глупости на потом, когда выполним задачу… Отделение, слушай команду! В направлении ориентира один — марш!

Солдаты вскакивают и мчатся вперед по увядшей траве. Иссушенная солнцем земля тверда как камень, покрыта трещинами. Специальный механизм поднимает из укрытия первую группу мишеней.

— Отделение, по противнику впереди слева — огонь!

Хлопают выстрелы. Огненные трассы пуль прокладывают свои траектории, но большинство попаданий — мимо цели, это видно по столбикам пыли, поднимающимся с земли перед мишенями.

— Бери выше!

Мосс ведет стрельбу из пулемета, у него явное попадание. Падают и другие мишени.

— Вперед! Не забывать о солнце, держать прицел выше!

Гимнастерка и брюки прилипли к телу, пульс у Рошаля бьется в бешеном темпе, а солнце продолжает безжалостно палить. Кажется, что слой воздуха колышется над пересохшей землей, и, когда появляется следующая мишень, Рошалю не сразу удается разглядеть ее.

— По пулемету противника впереди справа — огонь!

Мишень и прицельная планка едва видны, и Рошаль слишком поспешно нажимает на спусковой крючок.

Мосс по-прежнему сохраняет хладнокровие. Он неторопливо прицеливается, и со второй очереди мишень падает. Кто-то стреляет вслед за ним, но пули ложатся метрах в пятидесяти перед линией мишеней. Рошаль ругается. «Промахи неизбежны, — думает он, — но это уж слишком. В настоящем бою это равносильно самоубийству».

— Отделение, вперед — марш!

Очередная группа целей поражена полностью, но со следующей возникают трудности: одна из мишеней остается непораженной, а времени возиться с ней нет — надо наступать дальше.

Поднимаясь для очередного броска, Рошаль окидывает взглядом лица соседей. Силы Цвайканта, по-видимому, на пределе, а вот Вагнер, напротив, выглядит довольно бодрым. На правом фланге отстает Кюне. Особенно мучительно дается им последняя стометровка. Сердце готово выскочить из груди, пот разъедает глаза, а предстоит выполнять самое трудное упражнение — вести стрельбу по движущимся целям.

— Вперед, вперед! Быстрее! По противнику прямо — огонь!

Рошаль бросается на землю, прячется за крохотным бугорком и пристраивает поудобнее автомат. Движущиеся мишени проходят уже половину пути, когда он открывает огонь. Только после второй очереди он замечает, что рядом с ним занимает огневую позицию Цвайкант. В это время все мишени падают, причем последняя в тот самый момент, когда механизм уже опускает ее в траншею.

Первым осознает происшедшее Мосс. Он поднимается и восклицает, потрясая оружием над головой:

— Эй, удачливые стрелки, а ведь мы должны получить «отлично»! Вставай, Светильник, порадуйся, хоть ты мазила.

«Отлично»… — доходит наконец до Рошаля. — Несмотря на то что одна мишень осталась непораженной, оценка общих результатов все же должна быть «отлично»…»

— Отделение, встать! Разряжать! Оружие — к осмотру!

А из громкоговорителя, установленного на командном пункте, уже доносится: «Второе отделение третьего взвода, командир отделения сержант Рошаль, оценка «отлично»!»

Итак, последние сомнения рассеиваются. Несмотря на тучи пыли, затруднявшие видимость, несмотря на то, что два солдата в последнем упражнении изготовились к стрельбе лишь тогда, когда мишени уже уходили в укрытие, несмотря на то, что личные показатели у солдат неодинаковы, отделение получило «отлично». Что ж, это хорошо, да только не совсем.

Радостное настроение охватывает солдат, когда командир роты объявляет им перед строем поощрение. Юрген доволен, что не только отделение Рошаля, но и весь взвод оказался в передовиках. Он собирает командиров отделений и поздравляет их — сперва Рошаля, потом Барлаха и Майерса.

Майерс смотрит в сторону с тем же угрюмым выражением лица, которое Юргену знакомо, на рукопожатие, по существу, не отвечает.

— Вы не рады? — спрашивает Юрген.

— Чему?

— Тому, что отделение Рошаля стало одним из лучших, а взвод в целом вышел в передовики.

— Это наша обязанность, — отвечает Майерс. — К этому мы должны стремиться согласно положениям устава. Чему же тут радоваться?

— Иногда я просто не понимаю вас, товарищ сержант. Майерс молчит, но ответ можно прочитать на его лице.

— Не понимаю я поведения Майерса, — говорит Юрген Глезеру, когда они остаются вдвоем.

— Сейчас вам вряд ли удастся что-либо изменить, — отвечает тот. — Что одному в радость, другому в тягость.

— Когда речь идет о соревновании, один всегда становится победителем, другой побежденным. Так повелось издавна. Если каждый занявший почетное место будет при этом чувствовать себя обиженным, мы, пожалуй, далеко пойдем.

— Но и победителю нужно найти свое место… — тихо отвечает Глезер.

Юрген пристально смотрит на старшину, однако не обнаруживает в глазах Глезера даже намека на иронию.

Юрген заглядывает в глаза Ингрид — в них отражается свет лампы. С неповторимой нежностью он гладит ее по лицу и шепчет:

— Я не верю, что ты любишь меня. Меня, у которого, в сущности, кроме винтовки да гитары, ничего нет. Просто не верится!

— Сколько же раз надо повторять, что я люблю тебя? Десять? Сто? Разве тебе недостаточно, что так оно и есть?

— Нет, ты смеешься надо мной. Я все равно не верю…

— Ты нравишься мне такой, какой ты есть. А может, у тебя есть такие качества, которые дороже всех сокровищ, понимаешь?

Он отрицательно качает головой.

— Ну и не надо. Может, это и лучше, что ты не понимаешь. Вдруг наше счастье окажется в опасности, если ты это поймешь.

Юрген опускает голову, и Ингрид замолкает. Не договариваясь, оба делают вид, будто и нет никакой Марион. Ингрид потому, что не считает себя вправе оказывать на него давление, он потому, что уже принял решение, но не знает, как сообщить об этом Марион.

Когда Ингрид входит в кабинет, Герман Шперлинг сидит, согнувшись, за письменным столом. На лоб его свисает прядь волос, а лицо покрыто нездоровым румянцем.

Она озабоченно спрашивает:

— Что случилось? Вы нездоровы?

— Я отвратительно провел ночь и чувствую себя неважно. Садись.

Но Ингрид остается стоять.

— Что-нибудь серьезное? Раз вы послали за мной, значит, дело касается меня. Что-нибудь случилось?

Нетвердой рукой Шперлинг тянется к листку бумаги, подает его девушке через стол:

— Читай. Только сядь сперва.

Это заявление Лило Риттер об уходе с работы по причинам личного порядка. Уйти она хотела бы в начале нового учебного года.

— А к заявлению она приложила вот это письмо, адресованное нам, — протягивает Герман еще один листок.

— Она что же, не сама вручила заявление и письмо?

— Нет. Прочитай письмо.

Ингрид читает и вопросительно смотрит на Германа:

— Не понимаю, зачем вы позвали меня? Жалко, конечно, что Лило уходит, но что же теперь изменишь…

— Изменить что-нибудь, разумеется, не в твоих силах. Но ведь может же директор сообщить о случившемся преподавателю школы.

— Извините, я об этом не подумала. А еще что? Я чувствую, вас тревожит что-то другое.

Собеседник устремляет на Ингрид долгий взгляд и смущенно улыбается. Он еще ниже склоняется к столу — создается впечатление, будто он пытается заставить себя произнести неприятные для него слова, но никак не может. Наконец он кивает и со вздохом говорит:

— Да, есть и другие неприятности. Я получил бумагу от школьного инспектора. К ней приложено письмо, полученное им отсюда, из деревни, с просьбой разобраться. На, читай оба произведения.

Ингрид не знает, что ей делать: смеяться или же встать и молча уйти. Она возвращает письма Шперлингу. Одно из них — на дорогой бумаге ручной выделки, другое — на дешевой, желтоватой. На дорогой бумаге анонимная мамаша изливала свое возмущение поведением Ингрид Фрайкамп, учительницы ее сына, которая отнимает у замужней женщины супруга, носящего к тому же почетную форму офицера. Как может мальчик относиться к подобной учительнице? И что вообще делает в нашей школе эта особа, которая по вечерам обнимает и целует упомянутого женатого мужчину посреди деревни? Автор письма требовала расследования и грозила пожаловаться в вышестоящие инстанции.

На желтоватом листке напечатано распоряжение, согласно которому директор школы обязан разобраться с жалобой, выяснить все обстоятельства и доложить о результатах…

— Ну и… что вы скажете по этому поводу? — спрашивает Ингрид.

— Я? Ничего. Мне велено разобраться, выяснить, доложить. Что-то сказать — твое дело.

— Вы что, в самом деле требуете от меня отчета? — возмущается Ингрид.

— Не стоит относиться к этому так легкомысленно, товарищ Фрайкамп. На тебя поступила жалоба, а школьный инспектор — лицо официальное. Он требует от меня изучить суть жалобы, и моя обязанность выполнить его указание.

Ингрид поднимается:

— Стало быть, делу дан ход… Ну что ж, я рада, что расследование пойдет официальным путем — меньше будет пустой болтовни. Так вот, я вам официально заявляю: я люблю его, и, если он сделает мне предложение, мы поженимся, а если не сделает, то наши отношения останутся нашим личным делом, его и моим, и я никому не позволю совать в них свой нос. Никому, слышите? Ну, а теперь я пойду.

— Подожди! — просит он. — Присядь и выслушай меня.

Шперлинг встает, вздыхая и охая подходит к шкафу, достает оттуда бутылку и коньячные рюмки — подарок одного из коллег ко дню рождения.

— Может, вам достаточно? — ядовито спрашивает Фрайкамп.

— Да, я выпил немного, черт возьми! Но мне хочется продолжить наш разговор в непринужденной, неофициальной обстановке. — Он протягивает Ингрид рюмку, та со смехом принимает ее. — Понимаешь, таков уж порядок. Поступает жалоба, и ее надлежит разобрать, независимо от того, как ты ко всему этому относишься. Ведь школьному инспектору не поздоровится, если он просто подошьет жалобу к делам, оставив ее без внимания. Ну вот… Сплетни распускают везде, особенно в деревнях. И вовсе не потому, что люди здесь глупее или у них больше времени для болтовни, а потому, что каждый знает всех и вся… А он действительно женат?

Ингрид подставляет рюмку с напитком под луч света, и окно, отражаясь в дымчатом стекле, кажется маленьким и пузатым.

— Нет, он не женат. Собственно говоря, я могла бы вообще не отвечать на этот вопрос. Итак, я буду целоваться с ним там, где захочу. А если бы я знала, что за особа сочинила эту мерзкую бумажку, мы бы назло ей целовались до тех пор, пока она не написала бы самому министру. Сочинить анонимку на учительницу и лейтенанта пограничных войск, которые, видите ли, целовались, не испросив разрешения у этой особы! Вы знаете, что я об этом думаю, товарищ Шперлинг?

— Да-да, ты уже высказалась достаточно ясно… Так что мне ответить инспектору?

— Напишите ему следующее: как выяснилось, упомянутый в жалобе лейтенант пограничных войск не женат. Понимаете, к чему я клоню?

Он кивает:

— Ну конечно, но…

— Тогда меня интересует только одно обстоятельство: а как инспектор доведет это до сведения автора анонимки? Он же должен ответить ей — таков порядок, не правда ли?

— А ты плутовка, товарищ Фрайкамп. Тебе бы все смеяться.

— Над предрассудками смеяться просто необходимо. И я буду это делать, даже если проживу сто лет.

Шперлинг прищуривает глаза и отвечает с насмешкой:

— Сто лет? Я прожил на свете полсотни лет и за это время не раз сам становился жертвой всякого рода сплетен и предрассудков. Так что борись с ними энергичнее, если действительно хочешь дожить до ста лет!

Вечером того же дня Юрген сидит в последнем вагоне поезда, как раз преодолевающего подъем. Он приникает к окну и воображает встречу с Марион — вот она отбрасывает у него со лба волосы, вот приподнимается на цыпочки и целует его… За окном сменяют друг друга поросшие лесом долины, живописные строения старого монастыря, маленькие станции, расположенные на окраинах деревень.

Путь одноколейный. Телеграфные провода тянутся параллельно полотну, то внезапно проваливаясь вместе со столбами в низину, то стремительно взлетая вверх. Когда начинает темнеть и ландшафт постепенно исчезает в вечернем сумраке, Юрген закрывает глаза…

К Марион он отправляется пешком — по скудно освещенным переулкам, через каменный мост и парк, на скамейках которого сидят, тесно прижавшись друг к другу, влюбленные. Еще издали он видит, что в ее окне горит свет.

Марион ждет его. На ней шерстяное платье крупной вязки с накладными карманами и погончиками. Когда она смотрит на Юргена снизу вверх и привычным движением убирает ему волосы со лба, он говорит:

— Мне бы сначала душ принять, я ведь прямо с полевых занятий.

Марион улыбается:

— В парадной форме?

— Мне едва хватило времени переодеться, я даже белье не успел сменить. Чистое в чемодане.

— Тогда отправляйся в ванную, а я приготовлю что-нибудь поесть.

Юрген чувствует себя прескверно. Держится он напряженно и неестественно, то и дело смущается, а говорит что-то невразумительное. Когда Марион опускает глаза или проходит мимо, Юргену становится не по себе — от ее плавных движений, от ее самоуверенной красоты, властно притягивающей к себе. В эти мгновения что-то внутри у него начинает сопротивляться. Отчего это он так мучается? Может быть, оттого, что на нем офицерская форма? Может, он просто все усложняет? Но в следующий миг он вспоминает об Ингрид, и его охватывает отвращение к самому себе… «Ты должен сегодня же принять решение, если не трус! — требует голос его внутренней совести. — Или самолюбие мешает тебе покончить с этой неопределенностью? А может, тебе нравится любить не одну, а двух или даже нескольких женщин? Может, тщеславие парализует твою волю?..»

— Ты наелся? У тебя какие-нибудь неприятности? — спрашивает Марион.

— С чего ты взяла?

— С того, что ты не ешь, молчишь и отрешенно смотришь перед собой…

— Да, забот немало, — отвечает он и осторожно кладет нож и вилку на дорогую фарфоровую тарелку.

Марион подходит, присаживается на подлокотник кресла и гладит его по щеке:

— Я предлагаю отложить разговор о заботах. Ведь я тебя ждала, а это было нелегко, и теперь, когда ты тут, я не хочу даже думать о заботах. Разве я не права?

Юрген обнимает ее и отвечает:

— Ты права… — Взгляд его при этом прикован к неубранной посуде на столе, но Марион шепчет:

— Пусть стол остается неубранным. Уберем потом…

Уже на рассвете она вдруг приподнимается на локте и склоняется над ним:

— Что с тобой? Ты какой-то странный.

— Со мной? Ровным счетом ничего.

— Ты не такой, как всегда. Ты словно забыл что-то.

— Что?

— Ты не можешь вспомнить?

— Прошу тебя, не надо. Думаешь, так легко отложить заботы в сторону или пренебречь ими? Я не могу… Да и устал очень: прошлую ночь глаз не сомкнул.

— Почему ты не прихватил гитару? — спрашивает она. — Ведь ты всегда брал ее с собой.

— Не было времени на сборы… Да и надоело мне все время ездить с гитарой… Лейтенант с гитарой… Пора взрослеть…

Она откидывается на подушку:

— Не знаю, что у тебя на уме, но хочу рассказать тебе кое-что… Дней десять назад я ехала с одним коллегой по работе. Очень симпатичный человек…

— Это тот самый фоторепортер?

— Нет, другой. Умный, жизнерадостный, очаровательный, полный идей…

— Ты влюбилась в него?

Марион встает, закуривает сигарету, подходит к окну, откуда пробивается сумеречный свет забрезжившего утра.

— Спрашиваешь, влюбилась ли я в него, а тон у тебя такой, словно ты интересуешься, нет ли огонька прикурить. Неужели тебе безразлично, что я могу влюбиться в кого-то? Или ты так уверен во мне? А может, тебе все равно? — Марион говорит громко и раздраженно, но ее гнев ему легче перенести, чем насмешку или попытку свести счеты.

Он приподнимается в постели, окидывает взглядом очертания ее тела, нечетко проступающие в тусклом свете утра, и спрашивает:

— Так что же мне прикажешь делать? Устроить сцену? Или собрать чемодан и отправиться восвояси?

— Я этого не хочу, — отвечает Марион. — Но ты мог бы быть чуточку внимательнее ко мне, ведь мы так долго не виделись.

Он встает, обнимает ее за плечи, прижимает к себе:

— В чем дело? Упоминаешь о каком-то коллеге, о какой-то поездке, упрекаешь меня в том, что я не устраиваю тебе по этому поводу скандала…

Марион высвобождается из его объятий, опять выглядывает в окно:

— Ты не хочешь понять, о чем я говорю. Ну, ладно. Сейчас я тебе что-то скажу, но не потому, что меня мучают угрызения совести, и не потому, что хочу помучить тебя. Просто нам надо выяснить наши отношения, разобраться в сложившейся ситуации… Этот человек заявился ко мне ночью после того, как мы провели с ним пару часов в танцевальном баре…

— Ты, наверное, выпила лишнего? — спрашивает Юрген.

— Нет, — отрицательно качает она головой.

— Значит, ты любишь его?

— Нет, не люблю. Но я не противилась. Позволь уж мне выговориться до конца. Я поддалась не его домогательствам, а своему собственному настроению. С тех пор как мы знакомы, мы любим друг друга урывками в зависимости от продолжительности твоего отпуска. Мне этого мало. Я ведь женщина, я ведь…

— Прекрати! Прошу тебя, прекрати.

— Потом мне было плохо, — признается она. — Но виноватой себя я так и не почувствовала.

Юрген стоит рядом с Марион, смотрит в окно.

— Зачем, собственно говоря, ты все это мне рассказала? Чего ты добиваешься? Что мне теперь делать?

— Не знаю. Знаю только одно: дальше так жить мы с тобой не сможем.

— Хотели мы оставить заботы на завтра, а они тут как тут, и нельзя отложить их на потом.

— Прости, что я не избавила тебя от них. А сейчас давай спать. — Марион гасит сигарету, обнимает Юргена за шею и шепчет: — Я люблю тебя. Не знаю, поймешь ли, но если бы я тебя не любила, то не рассказала бы. Ведь никто об этом не знает… Сейчас ты меня ненавидишь, я чувствую это…

— Что же мне, радоваться прикажешь?

Она молча кладет ему голову на плечо и спустя несколько секунд просит:

— Давай спать…

Юрген лежит с Марион, сцепив руки на затылке. Ему не дает покоя оскорбленное самолюбие, ведь для собственных проступков всегда легче найти оправдание, чем для проступков других. Только когда за окном наступает день, его одолевает сон и на несколько часов он избавляется от всех забот.

Вот и воскресенье. Уве Мосс и Пегги идут по лесу, держась за руки. С утра было солнечно, но вдруг все небо заволокло тучами и в лесу сразу потемнело. В ветвях деревьев завыл ветер, и вот уже падают первые капли дождя.

— Проклятие! — негодует Уве. — Увольнительная раз в неделю, а тут этот дождь…

Пегги крепче сжимает руку солдата:

— Может, еще успеем. Пойдем со мной.

— Куда?

— Увидишь.

Они бегут к оврагу, вырытому дождями в склоне холма. В одном месте, где годы и ветры оголили куски скальной породы, образовалась небольшая пещерка, в которую совсем не проникает влага. Тут они и прячутся от дождя.

— Слава богу! — пытается отдышаться Уве. — Здесь нас действительно никакой дождь не намочит.

За стенами пещеры бушует непогода, дождь льет как из ведра, у входа грохочет целый водопад.

Уве пытается обнять Пегги, но она отстраняется:

— Сюда могут войти.

— Войти? Сейчас, в такой ливень?

— А почему бы нет? Может, человек собирал грибы и тоже попал под дождь.

Несколько часов они сидят, прижавшись друг к другу. Наконец дождь идет на убыль, водопад превращается в ручеек и косые лучи солнца пронизывают кроны деревьев.

Когда Уве и Пегги покидают пещеру, от земли в лесу поднимается душный пар, на тропинках непролазная грязь и приходится выискивать твердые места, иначе ноги по щиколотку увязают в жиже. Уве и Пегги держатся за руки, балансируют на камнях, выступающих из земли. Пегги хохочет, когда ее спутнику не удается удержать равновесие и он соскальзывает в воду.

— Да здесь в пору рыбу разводить! — говорит он. — А дорога все хуже и хуже. Ты вообще-то знаешь, где мы находимся?

— Еще бы не знать! Когда мы приезжали сюда на работу, успели облазить все вокруг.

— Стало быть, еще тогда… Вон оно что!

— Постыдился бы упрекать.

Он останавливается, прижимает девушку к себе и целует. Она пытается высвободиться из объятий, но Уве крепко держит ее за плечи. Наконец она прекращает сопротивление, отворачивает голову в сторону и говорит:

— Может, хватит глупостей?

— Совсем не хватит. Полдня мы блуждаем по лесу, скрываемся от дождя, прыгаем с камня на камень, а теперь «может, хватит глупостей»… Я и не подумаю отпустить тебя.

— Ты лучше посмотри, где я стою.

Уве смотрит вниз и разражается таким хохотом, что чуть не падает, — Пегги стоит посреди глубокой лужи, даже щиколоток не видно. Он берет девушку на руки и несет, несмотря на ее энергичные протесты. В конце концов он находит сухой островок, поросший травой, и ставит туда Пегги:

— Ну что, здесь посуше?

Она снимает туфли, и Уве обтирает ей ноги пучками травы.

— Такое впечатление, что лес перебрался в болото. Найдем мы когда-нибудь уютное сухое местечко?

— Наверняка найдем.

Уве присаживается на корточки, смотрит на девушку снизу вверх и заявляет:

— Веснушка, мне кажется, ты дурачишь меня.

— Клянусь, что нет!

Уве берет ее лицо в свои ладони:

— Тогда покажи мне это уютное сухое место.

— При одном условии: ты будешь хорошо вести себя.

Он засовывает руки в карманы и заявляет обиженно:

— Давай вернемся к водопаду, где в любой момент может появиться какой-нибудь грибник или сказочный персонаж, заблудившийся в кительбахском лесу. Например, один из семи гномов или великан из сказки о храбром портняжке…

— А может, стойкий оловянный солдатик… — насмешливо продолжает Пегги, хватает туфли и бежит босиком, а брызги летят из-под ее ног во все стороны.

Уве не составляет труда догнать девушку, тем более что узкое платье мешает ей бежать быстро. Она хватает парня за руку и говорит, запыхавшись:

— Пойдем, это недалеко.

Сухое местечко представляет собой травяной ковер под елкой, свисающие ветви которой образуют шалаш.

— Ну и ну, — говорит он. — Вот какие уголки ты знаешь!

— Тут мы играли в индейцев. Я была женой вождя племени, пока не появился один бледнолицый генерал…

— И с тех пор ты тут не была?

— Нет, не была. Брось болтать чепуху, я могла бы тебя тоже кое о чем поспрашивать…

— Я задаю такие вопросы только потому, что люблю тебя.

— Если любишь, не болтай чепухи.

— Ты права. Целый день мы ищем сухое местечко, а когда находим, начинаем выяснять, почему оно такое сухое. Хочу спросить тебя еще кое о чем, Веснушка.

— Ну, спроси.

— Через два месяца я уезжаю. Ты знаешь об этом?

Она опускает голову:

— Знаю.

— На целый год.

Пегги некоторое время молчит, потом говорит:

— Знаю.

— И тебя это не трогает?

Пегги отвечает с улыбкой:

— А что изменилось бы, если бы это меня трогало? Разве мы можем быть уверены, что увидимся через год?

— Я-то уверен, — откликается он. — Но мне было бы куда легче служить этот год, если бы и ты, Веснушка, была в этом уверена.

— О моих чувствах тебе известно… А вот в твоих я не уверена. Уедешь, встретишь другую…

Уве откидывается на спину, сплетает руки на затылке:

— Старая песня! Эти неверные мужчины, особенно военные, ищут только удовольствий. Смотрите, девушки, не попадитесь им на удочку… Неужто ты тоже так думаешь?

— Вовсе нет.

— А разве нет девушек, которые заглядываются на других парней?

— Есть, конечно.

— Ну, вот видишь. А что же ты со мной споришь?

— Я? Это ты споришь со мной. Я только повторяю то, что говорят люди, но ко мне это не относится…

— Ко мне тоже. Поэтому давай обручимся с тобой. — Последние слова он произносит так, что их можно воспринимать и всерьез, и в шутку.

Пегги наклоняется к нему и спрашивает:

— Не слишком ли это старомодно, генерал?

— Ерунда! Обручение — это обещание пожениться. Что же в этом старомодного?

— А если я действительно хочу выйти за тебя замуж, с кольцом?

— Если хочешь — получишь и кольцо. Ты на самом деле хочешь этого?

Пегги кивает, подтверждая свое желание:

— Пройдет год твоей службы, и, если между нами ничего не изменится, я стану твоей женой, генерал!

— Когда же мы устроим наше обручение?

Пегги пожимает плечами.

— Вот что, — говорит Уве. — Ровно через две недели подходит срок пари, которое предложил мне Рыжий. Он действительно твой двоюродный брат?

— Разумеется.

— А может, и наши с тобой дети будут рыженькими? Такое ведь случается…

— Или зелеными, потому что я слишком долго гляжу на твою форму, — отвечает Пегги. — Рано говорить о детях, Уве. Я, конечно, не считаю, что для женитьбы надо непременно заручиться разрешением родителей, но не хочу, чтобы наши с тобой отношения вызвали скандал у меня в доме. Я хочу поддерживать связь со своими родителями и после замужества. Неплохо бы тебе познакомиться с ними, побывать у нас в гостях.

— Я тоже об этом думал. Но вдруг твой папочка начнет читать мне проповеди, учить, как жить.

— А твой отец будет читать мне проповеди, когда я явлюсь к вам в дом в качестве твоей невесты?

— И не подумает, как только увидит тебя.

— Мой тоже нет. Он слышал о тебе и хочет узнать получше. Было бы хуже, если бы он этого не хотел…

Уве согласно кивает:

— Все это, конечно, вещи серьезные, но мы могли поговорить о них там, в лесу. Почему ты решила показать мне сухое местечко только сейчас?

— Потому что мне не нравится стоять по щиколотку в луже — вот почему!

Первый день нового учебного года выдался жаркий. Все вокруг пронизано ласковым теплом уходящего лета.

Лило Риттер в школе больше не работает, хотя в приемной все напоминает о бывшей хозяйке: скатерка ручной работы, покрывающая круглый стол, ваза, в которой с весны до осени неизменно стоял букет цветов, две литографии и подсвечник между ними — искусная кузнечная работа, подарок, преподнесенный несколько лет назад одним из ее поклонников.

Герман Шперлинг представляет школьному коллективу новую секретаршу. Ее темные волосы зачесаны назад и перевязаны скромной ленточкой.

— Наш новый добрый гений — фрау Фрейд. А вас, товарищ Фрайкамп, я прошу задержаться еще на минуту.

Они проходят в кабинет директора, и Ингрид задает вопрос:

— Лило больше не зайдет сюда хотя бы раз?

— Нет. Таково ее желание, и с ним надо считаться. Но я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать эту тему. Садитесь. У вас опять какие-то осложнения?

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что люди останавливают меня на улице и заговаривают об этом.

— Какие люди?

Герман Шперлинг поднимает голову:

— Не надо так, товарищ Фрайкамп! Между нами не такие отношения, чтобы говорить в подобном тоне.

— Хорошо. И все-таки, что за люди расспрашивают вас о моих делах?

— Разные, Ингрид. Одни относятся к случившемуся как к обычному факту, другие же злорадствуют в предвкушении очередного деревенского скандала. Ты знаешь родителей своих учеников, поэтому тебе нетрудно угадать, кто как реагирует.

— Послушать вас, так в деревне других проблем нет, кроме моей.

— Ну, хорошо, пусть я немного преувеличиваю, но ведь из добрых побуждений. Не думайте, что директору школы приятно, когда к нему пристают с подобными расспросами.

— И все-таки, кто именно спрашивает?

— Этого я вам не скажу, потому что вы способны тут же потребовать от него ответа за его слова. Вот почему я еще раз спрашиваю: вы уладили свои дела?

— Я не скрыла от вас, что люблю его, — тихо отвечает она. — Но взаимность не определяется чувствами только одного человека. Да и в чем, собственно, дело? Я взрослая женщина и никому не позволю решать за меня, кого мне любить. Слышите? Никому. И потом, разве у нас все еще действуют средневековые порядки? А вам не приходит в голову, что я сама страдаю от такого положения?

— Приходит, но и людей понять можно. Мы имеем дело с детьми, поэтому нашей личной жизни уделяется гораздо большее внимание, чем в каких-либо других сферах деятельности. Вы ведь утверждали, что авторитет и уважение можно завоевать только высокими личными качествами и безукоризненным поведением. Или полагаете, что к вам подходят с иными мерками?

Ингрид встает и направляется к двери:

— Я все сказала, Герман. Тем, кто расспрашивает вас обо мне, отвечайте, что я люблю его. А все остальное — мое дело. Если вы считаете, что такая позиция несовместима с нашей профессиональной этикой, скажите мне об этом прямо. А сейчас я должна готовиться к уроку.

В эти дни сержант Майерс получает письмо от матери. Пишет она редко. Как правило, это поздравления или сообщения о том, что происходит в их городке. На сей раз поводом послужило происшествие, всколыхнувшее всю ее душу, каждая строка послания пропитана гневом и злорадством. Гунда, эта ветреная женщина, развелась с мужем! Вернее, доктор выставил ее из дома вместе с ребенком и ей пришлось перебраться на верхний этаж ветхого домишка в старой части города, где здания скоро будут сносить. И поделом ей, только вот ребенка жаль…

Франк Майерс читает письмо со злорадным чувством отмщенного самолюбия и с болью за судьбу девочки. Он еще раз перечитывает его и после каждой строки, где мать осыпает Гунду насмешками, испытывает удовлетворение. Вечером он отправляется посидеть в ресторанчик «У липы». Потом долго не может заснуть, а ночью ворочается, испуганно просыпается, сбрасывает простыни, которые, как ему кажется, не дают дышать. Наконец он встает, одевается и выходит на казарменный двор.

Ночь светлая, звезды мерцают на черном бархате неба, словно драгоценные камни. Выведенный из равновесия мучительными думами, Франк Майерс меряет шагами двор, курит одну сигарету за другой, составляя мысленно текст письма. Он формулирует и оттачивает фразы до тех пор, пока они, как ему кажется, не начинают выражать то, что он хочет сказать. А закончит он письмо ядовитым вопросом: «Ну, фрау доктор, вы получили то, к чему так стремились?»

На следующий вечер Майерс садится за письмо, но вскоре ему становится ясно, что в таком тоне писать нельзя. Он рвет написанное и начинает снова, правит фразу за фразой — теперь они продиктованы не только болью и унижением, которые причинила ему Гунда, но и воспоминаниями о том времени, когда она любила его. Фразы эти пропитаны горечью, а между строк читается упрек: «Зачем ты это сделала? Почему все так обернулось?»

Франк надписывает адрес на конверте, наклеивает марку, но опустить письмо в почтовый ящик не решается. Слишком глубоко врезался в сознание образ Гунды. Сотни картин встают перед мысленным взором — картин незабываемых, потому что он действительно любил ее.

Ведет себя Майерс еще более странно, чем раньше. На методических занятиях он сидит безучастно и мысли его настолько далеки от происходящего, что соседу приходится толкнуть его плечом, когда к нему обращается командир роты.

Ригер озабоченно спрашивает:

— Что с вами? У вас неприятности?

Майерс опускает голову:

— Все в порядке, просто я был невнимателен. Прошу прощения, товарищ капитан.

Ригер кивает:

— И все же хотелось бы знать, за что вас надо прощать. Когда ваше отделение оказалось на последнем месте по результатам ротных занятий, меня это удивило, но неудача может постигнуть каждого. Однако с той поры вы ходите как в воду опущенный. Отношения с солдатами у вас испортились, с командиром взвода тоже. Что дальше?

Майерс молчит.

— Может, нам стоит поговорить наедине? — спрашивает Ригер.

Сержант отрицательно качает головой:

— Нет, спасибо, товарищ капитан. Я постараюсь быть более собранным… Повторите, пожалуйста, вопрос.

Отвечает Франк четко, как по писаному. Капитан одобрительно кивает, подходит к нему поближе и тихо говорит:

— Ну хорошо… Знаете, у всех бывают неприятности, но никто из нас не имеет права опускать руки, ведь мы отвечаем не только за себя, но и за других — за роту, за взвод, за отделение. Понимаете?

— Так точно!

— Я рад, что наш короткий разговор все прояснил. Не люблю официальных бесед, верю, что командир всегда найдет общий язык с подчиненными, если в своих действиях будет руководствоваться здравым смыслом.

Кто-то из солдат хихикает, но тут же замолкает, потому что капитан оглядывает всех и громко говорит:

— Это относится ко всем. И к тем, кто назначает дополнительные занятия за счет свободного времени, и к тем, кто мирится с плохими оценками своего подразделения, и к тем, кого застают вместе с отделением за сбором яблок в чужом саду. Всем понятно, что я хочу сказать?

Рошаль и еще двое отводят взгляд в сторону, потом сержант поднимает голову:

— Разрешите объясниться? Это сделал я, потому что…

Капитан прерывает его:

— Потому что хотели как лучше. Это ясно. Если меня правильно информировали, ошибка уже исправлена. Но ведь можно было ее не допускать?

— Конечно.

— Вот видите… Теперь о краже чужих яблок. Мальчишками мы нередко забирались в соседские сады, и это считалось детской шалостью. Но когда отделение очищает целое дерево, согласитесь, это выглядит несколько иначе. Во-первых, похищена государственная собственность, во-вторых, пострадали те, чей заработок зависит от продажи этих самых яблок… Такие вот дела…

Юргену в эти дни не по себе. Ему хочется оказаться где-нибудь далеко-далеко и освободиться сразу от всех своих забот. Ему стыдно, что он не может принять окончательного решения, и это угнетает его.

Мюльхайм не задает больше вопросов, и Юрген этому рад. От последней репетиции он увиливает под невразумительным предлогом. Просто боится смотреть в глаза Ингрид, боится, что и она станет его расспрашивать.

Но занятия в школе начинаются, и надо репетировать полным ходом, чтобы ко Дню провозглашения ГДР подготовить хотя бы небольшую программу. Кроме того, истекает две трети времени, отпущенного на обучение, а взвод все еще не стал коллективом, готовым беззаветно выполнять свои задачи по охране государственной границы.

Юрген делится своими сомнениями с Глезером, но тот не соглашается:

— Ошибаетесь, товарищ лейтенант. Если дело дойдет до серьезного испытания, все, как один, покажут себя с наилучшей стороны.

— Откуда у вас такая уверенность?

Глезер пожимает плечами:

— Я чувствую это, ведь у меня многолетний опыт…

— Мне тоже известно, что настоящая опасность сплачивает людей. Но когда я вижу на учениях, что некоторые не умеют как следует обращаться с оружием, то не могу избавиться от ощущения вины.

Глезер посмеивается:

— И все же у нас неплохое подразделение, товарищ лейтенант. Чего вы хотите? Четыре месяца — такой небольшой срок…

— Однако можно сделать гораздо больше.

— Думаю, вам просто трудно оценить собственные достижения. Особенно, если небосклон затянут тучами…

— Это что, намек? — спрашивает Юрген.

— Боже избавь, как вы могли подумать?

— Так уж прозвучало.

— Нет-нет, вы ошибаетесь… Хотя в оставшиеся два месяца лучше было бы иметь ясное небо над головой… Вы не говорили с Майерсом?

— Нет. А что?

— Не понимаю, что с ним происходит. Он так переменился…

— Может, все-таки здравый смысл возобладает и Майерс сумеет разобраться в своих проблемах?

— Все может быть, — отвечает Глезер. — Чужая душа — потемки. А нам не мешало бы обсудить план на следующую неделю. В воскресенье мне надо непременно пойти в увольнение.

Юрген смотрит на часы:

— Давай соберемся на полчаса после спортивных занятий…

Вечером в деревне Юрген неожиданно встречается с Лило. Она все еще в черном платье и кажется красивей, чем когда-либо.

— Правда, что ты уезжаешь? — спрашивает Юрген, пожимая ее руку.

— Да, — кивает она, — правда. Проводи меня немножко. — Заметив его колебания, Лило смеется: — Только до двери. А за мою репутацию не бойся — ее уже ничем не испортишь. Да может, мы и видимся-то в последний раз.

— Куда уезжаешь? — интересуется он. — И как ты решилась, ведь у тебя дом, сад…

Лило опускает голову, улыбка исчезает с ее лица:

— Так вот и решилась. Дом и сад продала, глаза бы мои ни на что здесь не смотрели. Все, что беру с собой, поместится в машине… А в остальном… Реветь хочется день и ночь, если я правильно поняла твой вопрос.

— Стало быть, у тебя есть куда поехать.

— Еще бы! Если бы некуда было, я бы дом не продавала.

— К родителям?

— Отца я не знаю, а мать умерла, когда я была совсем девочкой… Еду в тот институт, где однажды начинала учиться…

— Хочешь сделать еще одну попытку?

— Не думаю, что получится… Может, подцеплю там кого-нибудь с большим белым автомобилем. А почему бы и нет, разве Лизелотта хуже других?

Возле ее дома они прощаются.

— Значит, больше никогда не увидимся?

— Может, увидимся, а может, нет… Вдруг вернусь и пройдусь по деревне под руку с человеком, которого никто здесь не знает? Представь, сколько людей прильнут к стеклам, разглядывая нас. Или приеду одна, сниму комнату «У липы» и наделаю в деревне такого переполоху… Представляешь?

Когда они пожимают друг другу руки, в глазах Лило стоят слезы.

— Всего хорошего, Юрген, тебе и Ингрид!

— Тебе тоже, — говорит он, но Лизелотта уже идет к дому.

Юрген сворачивает в переулок и смотрит на окна Ингрид. Света в них не видно. Когда он поднимается по лестнице, из дверей своей квартиры выглядывает Юпп Холлер.

— Ее нет дома, — говорит он. — С понедельника она каждый вечер приходит поздно. Заходи пока ко мне.

Юрген топчется в нерешительности:

— А когда она вернется?

Старик пожимает плечами:

— Кто знает? Все зависит от того, насколько нехорошо у нее на душе.

— Нехорошо на душе? — переспрашивает Юрген, входя вместе с Холлером в прихожую. — Что-нибудь случилось?

Сведя брови к переносице, Юпп насмешливо разглядывает гостя:

— А ты на ее месте веселился бы?

Юргена охватывает ярость.

— Неужели в деревне действительно нет других проблем? Даже ты поешь ту же песню, вмешиваешься в чужие дела.

Старик смеется:

— Вмешиваться мне нечего, я уже давно в них вмешался. Вмешался глубже, чем ты думаешь.

— Ты что, выступаешь при ней в роли исповедника?

— Может, и выступаю. Должен тебе сказать, что у нас мало кто на это способен. Умников и советчиков хватает, а вот выслушать человека, постараться понять его и помочь, не опасаясь за свою репутацию и свое положение, — таких немного.

— Грустная картина. Это относится и к нам, молодым?

— Ко всем.

— Тебе просто хочется поспорить. Вот ты и нудишь, как школьный учитель… Неужели у тебя самого нет никаких проблем?

— Конечно есть, — вздыхает Юпп Холлер, усаживаясь в кресло. — Проблем полно, и не все приятные… В ноябре выборы. А я решил уйти, то есть отвести свою кандидатуру. Все уже обговорено. А что это означает для меня, понимаешь? Всю жизнь вкалывал, и вот пенсионер. И начинаешь спрашивать себя: оставил ли добрый след на земле, прожил ли жизнь как следует? А нет-нет да и мелькнет запретная мысль: взял ли от жизни хоть немножко для себя или жил только работой? «Разве работа не жизнь?» — пытаешься возражать себе. Жизнь, конечно, но ведь одной работой она не исчерпывается. А что, если работа захватила тебя настолько, что вытеснила все остальное, даже что-то очень важное? Знаешь, иногда мечтаю, что настанет время, когда двухчасового рабочего дня будет вполне достаточно. С новой техникой, конечно, которую сейчас мы даже представить себе не можем. Но кто из моего поколения не высмеял бы тебя, если бы тридцать лет назад ты заявил, что кино появится в каждой квартире? Так вот, представь, какие времена настанут, люди будут иметь то, что нам суждено увидеть разве что во сне.

— Некоторые из твоих мечтаний, наверное, осуществятся, — отвечает Юрген. — Вот станешь пенсионером, у тебя будет много свободного времени. Ты же здоров и бодр…

Юпп отрицательно качает головой — медленно, задумчиво и немного грустно.

— Ты что же, предпочитаешь жалобы и причитания?

— Чтобы я жаловался? Ты просто не понял меня. Мне грустно, что жизнь близится к концу. Есть умники, которые говорят: «Какой смысл грустить?» Но это люди, которые никогда не жили по-настоящему, а может, и не знают толком, что такое жизнь…

Юпп поднимается, достает из шкафа бутылку и рюмки. Юрген пробует отказаться, но старик и слышать ничего не хочет. Он наливает рюмку, пододвигает и приказывает:

— Выпей! Вы, молодежь, хмелеете от одного только вида бутылки. Ты о Бате слышал?

— Конечно!

— Тогда должен знать, какой это был славный парень. Меня как раз избрали председателем. Бывало, принимали мы с ним крепко, но он — ни в одном глазу. Твое здоровье!

— И твое! — отвечает Юрген. — Ты первый, от кого я слышу такое про Батю. До сих пор все говорили о нем с почтительным уважением, как о человеке, которому при жизни можно было ставить памятник.

Юпп отмахивается:

— Что значит — памятник? Он твердо стоял на земле. Кто так живет, тому памятники не нужны…

Юрген смотрит на часы:

— Ну, мне пора.

— Передать ей что-нибудь?

— Нет, не надо.

В дверях Юрген неожиданно сталкивается с Ингрид. Она бросается ему на шею, целует и спрашивает:

— Почему не приходил все эти дни? — Она улавливает легкий запах алкоголя, исходящий от него: — А теперь явился…

Упрек обижает его.

— Вовсе не «явился»! И вообще…

Ингрид смеется и берет его руки в свои:

— Ну, ладно-ладно! Поднимешься ко мне?

Он отводит взгляд и качает головой.

— Ну а на репетицию-то завтра придешь?

— Если что-нибудь не помешает.

— Тогда спокойной ночи. — И она легко касается губами его губ.

А Юрген уходит — неуступчивый, недовольный собой.

Рошаль первым замечает перемены в настроении Майерса. К нему словно вернулась его былая энергия.

— По лотерейному билету выиграл, что ли? — спрашивает Рошаль товарища по пути на занятия по охране границы. — Или решил медаль заработать?

Какое-то мгновение кажется, что вот сейчас Майерс разоткровенничается, но он лишь улыбается прежней улыбкой, самоуверенной, с налетом иронии. И работает он в этот день с солдатами так, что любо посмотреть. Особенно радуется Глезер, который ведет занятия.

В один из перекуров Майерс подсаживается к Рошалю. Он срывает травинку, крошит ее на мелкие части и бросает по ветру.

— Не хочешь посидеть вечерком «У липы»? — предлагает он.

— Значит, есть повод? Сознавайся, есть?

— Какой там повод! Поставлю тебе пару пива.

— Пойдем вдвоем?

Майерс подтверждает:

— Вдвоем. Петер наверняка не захочет.

— И все-таки спроси…

Барлах делает большие глаза:

— Вы меня приглашаете? Не знаю, стоит ли…

— Пойдем, пойдем! Хоть изредка надо развлекаться, а сейчас мы можем себе это позволить. Пойдем, Петер!

— Ну ладно, — соглашается Барлах. — Только учтите, я пью самую малость.

Майерс хлопает его по плечу:

— Договорились.

В отделении Рошаля полным ходом идет соревнование. Соревнуются в умении вести вспашку, в военных дисциплинах, в умении разжигать костер и так далее.

— Как настроение? — интересуется Цвайкант у Мосса в один из перерывов между занятиями. — Тебе не становится страшно при мысли о предстоящем воскресенье?

— А что?

— Да то, что соревнование будет не на равных. Рыжий каждый день работает на тракторе, а ты уже несколько месяцев не брался за рычаги.

Мосс только отмахивается:

— Что усвоено с молоком матери, то навсегда. Так и вождение машины. Понял, Светильник?

— Это расхожее мнение, — не соглашается Философ, — научно оно не обосновано. Любой навык нуждается в закреплении, ничего вечного не бывает.

Мосс не соглашается:

— Опять ты за свое. Рассуждения твои хороши в качестве упражнения для ума — это я признаю…

— Ты сказал «упражнения для ума»?

— Да, а что?

— Использование этого термина позволяет предположить, что ты занимался феноменом человеческого мышления.

Мосс хохочет:

— Как это — человеческого мышления? По-твоему, что же, бывает мышление собачье или коровье?

— Жизнь — это форма существования, — объясняет Цвайкант, — а мышление не что иное, как продукт высокоразвитой и разумно сформировавшейся материи. Но кто может неопровержимо утверждать, что человек — единственное живое существо, поднявшееся от инстинкта до способности мыслить о жизни и смерти? Тот факт, что ни одно животное до сих пор не вошло в речевой контакт с человеком, недостаточное доказательство обратного.

— Вот был бы цирк, если бы с тобой на улице начали здороваться таксы! — замечает Мосс.

— Такса тоже может оказаться нашим дальним родственником, — включается в разговор Кюне. — Миллионы поколений назад у нас могли быть общие предки, кто знает.

— Например, общий дядя, — продолжает Мосс, — который жил миллионы лет назад. А теперь его потомок машет хвостом и выпрашивает косточку.

— Это еще куда ни шло, — продолжает философствовать Цвайкант. — Таксу мы кормим, поим. А как быть с тем далеким предком, потомкам которого мы в течение долгих столетий перерезаем глотку, чтобы насытиться их мясом? Как быть, если выяснится, что коровушки, ежедневно привозимые на бойню, знают об ожидающей их участи?

— До тех пор пока лисица пожирает зайца, я не откажусь от копченой колбасы, — продолжает Мосс. — А поскольку колбаса мне нравится, надо было изобрести машинку для ее изготовления…

Его перебивает Цвайкант:

— А ведь она создана благодаря упражнениям для ума, о которых ты только что говорил с пренебрежением, как о чем-то далеком от практической жизни. Ты еще и сегодня пахал бы деревянной сохой, если бы посредством упражнений для ума не были открыты и поставлены на службу человеку многие технические изобретения.

— Что из того? — не сдается Мосс. — Ваши умственные упражнения давно иссякли бы без картошки, не говоря уже о копченой колбасе… А сейчас что-нибудь новое изобретет для нас Рошаль, чтобы ты делал поменьше открытий, причиной которых является разве что наш затянувшийся перекур.

Цвайкант отвечает с улыбкой:

— Ты прав, друг мой. Перерыв между занятиями, проведенный с пользой, может иметь не менее важные последствия, чем час занятий по военной подготовке, использованный для амурных похождений. Что касается последнего, то мир знает примеры, когда вследствие уклонения от выполнения своих служебных обязанностей одним из предков, которого потомки вовсе не знают, возникали целые династии. Не исключено, что здешние места лет через двести будут населены десятками Моссов, обязанных своим существованием тому обстоятельству, что их предок Уве Мосс поел однажды весенним вечером рыбки, почувствовал жажду и удрал с занятий в ресторанчик, где встретил девушку, которой и суждено было стать родоначальницей десятков вышеупомянутых новых Моссов. При этом я совершенно сознательно вычленил лишь одно звено в истории Моссов, которую можно проследить как в глубь веков, так и по направлению к современности…

— Хорошо, хорошо, товарищ Цвайкант, — говорит Рошаль, подошедший к солдатам и с удовольствием слушавший веселый диспут. — Пока достаточно.

— Если с вашего разрешения мне будет позволено сказать последнюю фразу, то необходимо добавить, что факт случайного присутствия в ресторанчике упомянутой девушки сыграл решающее значение для возникновения главной и побочных ветвей генеалогического древа семейства Моссов.

— Когда ты отдашь концы, чертям в аду придется затыкать твою пасть, — говорит Мосс.

Рошаль обращается к Цвайканту:

— Поскольку речь зашла о причинах и следствиях, не можете ли вы назвать причину того, что на занятиях по маскировке мне удалось обнаружить ваше местонахождение на опушке леса с расстояния двести метров?

— Наверняка потому, что я пошевелился, — высказывает предположение Философ.

— Нет. Просто, прячась в кустах ежевики, вы замаскировали свое укрытие еловыми ветками…

Воцаряется тишина, которая через секунду взрывается гомерическим хохотом.

Мосс хлопает себя по ляжкам:

— Не может быть! Вот так картинка — Светильник замаскировался под благородную ель!

Рошаль отдает команду на построение и продолжает:

— Шутки шутками, но последствия такой оплошности трудно предсказать, если вместо командира отделения перед вами оказался бы противник. Надеюсь, вы поняли, рядовой Цвайкант?

— Так точно!

— Ну и отлично! Ведите отделение к лесной опушке.

Когда Юрген утром машет на прощание человеку, отъезжающему в дорогом автомобиле, ему кажется, что все происшедшее в эти два дня просто сон…

Два дня назад, пополудни, его вызвали в караульное помещение — к нему явился посетитель.

— Что за посетитель?

— Некий господин Михель, с сединой на висках.

У Юргена екнуло сердце — это же отец!

Они не бросились друг другу в объятия. Просто, как только Юрген увидел этого элегантного мужчину в светлом костюме, с седеющими висками, он тотчас понял, что это действительно его отец. Узкое, почти аскетическое лицо, нос с легкой горбинкой, блестящие черные глаза. Казалось, полтора с лишним десятилетия пронеслись, не оставив на Франце Михеле ни малейшего следа…

Отец улыбнулся, вынул из кармана сложенную в несколько раз газету и сказал приятным низким голосом:

— Я был в приемной у врача, и там лежала на столе эта газета. Я прочитал и понял, что написано о тебе. Взял отпуск и примчался сюда… Давай подадим друг другу руки и сделаем вид, что последний раз виделись вчера, ладно?

Юргену наконец удалось совладать с волнением. Отец и сын пожали друг другу руки, и Юрген почувствовал при этом, что отцовская рука дрожит.

— Тебе придется подождать часок, — сказал он, — у меня дела на службе.

Франц Михель понимающе наклонил голову.

— Лучше всего, если ты подождешь меня в ресторанчике «У липы».

— Хорошо, тогда до встречи!

Франц Михель сел в большой белый автомобиль и, элегантно развернувшись, вывел его со стоянки на дорогу.

Когда Юрген изложил капитану свою просьбу, Мюльхайм проявил полное понимание:

— Сколько же вы не видели отца?

— Почти шестнадцать лет.

— И за все это время ни разу не пытались встретиться?

— Нет.

Капитан подошел к Михелю и, пряча улыбку в глазах, спросил:

— Может, это бестактно с моей стороны, но… Что вы испытали, увидев отца после столь долгой разлуки? Вы узнали его?

— Мы и десятком фраз не успели обменяться, товарищ капитан. Я даже не знаю, чем он сейчас занимается.

— Ну, ладно… У нас, конечно, это не принято, но на день я отпускаю вас своей властью. В качестве компенсации за то время, которое вы уделяете музыкальному кружку.

Поблагодарив, Юрген собрался было уже откланяться, однако Мюльхайм задержал его:

— Что касается соревнований по вспашке, вы уверены, что мы не осрамимся?

— Думаю, нет. Рядовой Мосс парень боевой, а на этом поле он уже состязался. Кроме того, в программу входят военные упражнения, к которым он подготовлен лучше, чем его соперник.

— Я слышал, что планируется торжественный костер?

— Так точно! Мне следовало давно проинформировать вас об этом, но все время что-нибудь мешало. Костер готовят трактористы. Собираются печь картошку в золе, жарить колбаски на шампурах и петь песни.

— Мне бы тоже хотелось присутствовать. Вы не против?

— Наоборот, товарищ капитан, взвод будет очень рад.

Лучи воскресного солнца золотят горы. С утра погода была переменчивой, когда же солнце, постояв в зените, покатилось вниз, облака разошлись и небо засияло глубокой голубизной, переходящей на горизонте в сероватую полоску.

Все готово к соревнованиям. На поле, раскинувшемся между Борнхютте и Кительсбахом, выделены две полосы. В середине каждой заранее пропахана направляющая борозда. Возле полос стоят наготове трактора с плугами. Каждому из участников соревнований разрешают сделать пробный заезд с поворотом и познакомиться с результатами вспашки. На своих машинах пахать не полагается, поэтому и Рыжему придется работать не на знакомом тракторе, а на другом.

Около машин собирается целая толпа: за Мосса болеет половина воинской части, за Рыжего — половина Кительсбаха. Мосс с Рошалем и другими солдатами стоят возле предназначенной ему машины. Уве нервно курит, поглядывая на дорогу, ведущую в Кительсбах, но Пегги все не видно.

— Турниры не лишены определенной романтики, — весело замечает Цвайкант. — Раньше бились на мечах, стреляли друг в друга. У каждой эпохи своя романтика, жаль, что не все ее чувствуют… За сколько ты надеешься управиться?

Мосс оценивающе поглядывает на свой участок:

— Минут за сорок, в худшем случае — за сорок пять. Все остальное не так трудно…

— Приготовиться! — командует Корбшмидт, становясь между тракторами. — Начинаем! Условия участникам соревнования понятны?

— Понятны.

— Тогда пожмите друг другу руки.

— Приветствую тебя, Лис! — говорит Мосс.

— И я тебя, зятек!

— Что-что?

— Я сказал «зятек». Не знаешь, что это такое?

Мосс подозрительно оглядывает соперника:

— С такими, как ты, Лис, приходится держать ухо востро.

— По машинам! Заводи двигатели! Старт по моей команде.

Тяжелые трактора трогаются одновременно, лемехи вгрызаются в землю. У машины Мосса мотор отличный — реагирует на малейшее прикосновение к педали газа. Уве косится на Рыжего, ведущего трактор параллельно, и время от времени на кительсбахскую дорогу, но Пегги все нет.

Соперники пашут борозду за бороздой, однако ни одному из них не удается обойти другого. Машины приходят к финишу одновременно, судьи ошибок не обнаруживают. Значит, ничья.

— Неплохо, пограничник, — говорит Рыжий, вытирая со лба пот и пыль. — Славно я разогрелся!

Мосс сдвигает брови:

— Твое счастье, что я вел трактор, а не боевую машину. Вот бы ты покрутился, если бы…

— «Если бы» не в счет… — хохочет Рыжий.

— Погоди смеяться, до вечера еще далеко.

Соревнующиеся направляются к холму, где высится штурмовая стенка, входящая в комплекс полосы препятствий. Они переодеваются в полевую солдатскую форму, включая сапоги и каску, берут деревянные учебные винтовки. Итак, все готово.

— Ты вообще-то представляешь, что такое полоса препятствий? — спрашивает соперника Мосс.

Рыжий хохочет так громко, что эхо разносит его смех по холмам.

— Думаешь, если бы не знал, стал бы соревноваться? Я ведь уже отслужил в армии. Кстати, чтобы ты знал: на этой полосе препятствий есть еще и «гнездо».

— Хорошо, что предупредил, а то бы я дал тебе метра два форы.

— А ты самоуверенный! Смотри, как бы не поползти на карачках прежде, чем доберемся до финиша… А где же моя дорогая сестрица? Вы что, поссорились?

— Ничего подобного.

— Может, она не хочет видеть тебя побежденным на этих соревнованиях.

— Может быть. Но не исключено, что ей по доброте душевной неприятно лицезреть в качестве побежденного родственничка…

— Готовы? — спрашивает Глезер. — На исходные позиции — марш! К преодолению полосы препятствий приготовились — вперед!

Соперники выскакивают из окопа, мчатся к колючей проволоке, бросаются на землю. Рыжий скользит под проволокой, как ласка, опережая Мосса, и уже идет по бревну, когда тот на него только вспрыгивает. Кительсбахцы аплодируют Рыжему, солдаты подбадривают своего товарища.

И тут Мосс решает поставить все на карту. В каком-то фильме он видел, как преодолевают штурмовую стенку, даже сам попробовал, правда, в последнее мгновение заколебался, недобрал высоту и исцарапал все колени. На этот раз никаких колебаний у него нет. Сильно оттолкнувшись, он взлетает в воздух, руками и грудью налегает на верхний край, забрасывает ноги — и вот он, подбадриваемый возгласами пограничников, уже по другую сторону стенки. Преодолевая высоту, Мосс сбивает первую планку, Рыжий — вторую. Опять ничья. По вертикальному канату они взбираются одновременно, моментально спрыгивают с высоты на землю, бегут к огневой позиции, хватают малокалиберные винтовки…

— Отличная пробежка, пограничник! — тяжело дыша, говорит Рыжий. — Представляешь, где бы ты был сейчас, если бы дал мне фору?

— Надо признаться, ты неплохой соперник.

Объявляется пятиминутный отдых.

— Что, недооценили своего конкурента? — спрашивает Рошаль.

Мосс жадно хватает ртом воздух:

— Видно, недооценил. Он в отличной форме.

— Соберитесь с духом! — требует подошедший к ним Юрген. — Вы же лучший стрелок в отделении.

— Так точно… Все зависит от того, как стреляет он.

— Спокойнее. Цельтесь не торопясь. Плавно нажимайте на спусковой крючок. Не волнуйтесь.

Мосс согласно кивает. При этом он еще раз бросает взгляд на толпу и на дорогу, ведущую в Кительсбах.

На огневом рубеже соперники лежат в двух шагах друг от друга. Рядом стоит Глезер, все остальные сзади.

— До чего же мало это черное яблочко на мишени! — сокрушается Рыжий.

Мосс только смеется в ответ.

— Заряжай! — командует Глезер. — Десять выстрелов по круглой мишени из положения лежа — огонь!

Рыжий стреляет собранно, не торопясь. Мосс выдерживает паузы, целится тщательно, плавно нажимает на спусковой крючок. При этом один раз он допускает передержку с прицеливанием, и в тот самый момент, когда нажимает спусковой крючок, Рыжий уже стреляет. Мосс видит, как его пуля поднимает столбик пыли позади мишени. Рыжий тоже посылает одну пулю в молоко, но по общей сумме у него выходит на семь очков больше.

Трактористы шумно радуются, а пограничники обеспокоены: Моссу, чтобы сравнять результат, придется сделать на семь приседаний больше, чем его сопернику, плюс еще одно, чтобы выиграть…

И вот соревнующиеся стоят в гимнастических трусах, на плечах у них мешки с песком. Мосс и Рыжий приноравливаются к грузу, выбирают наиболее удобное для себя положение. Зрители окружают их плотным кольцом. Глезер входит в круг — он будет вести счет приседаниям.

Первые тридцать приседаний соревнующиеся выполняют без труда. Потом кровь начинает приливать к их лицам, а тела становятся блестящими от пота. После пятидесяти приседаний темп движения замедляется. Каждая сторона скандирует счет вместе с судьей, подбадривая своего спортсмена, и Глезер призывает публику к порядку.

На семидесятом приседании соревнующимся кажется, что легкие вот-вот лопнут, а пот с них струится уже ручейками. Оба выпрямляются с трудом и все время заглядывают в лицо друг другу, пытаясь отгадать, как долго еще продержится соперник. Возгласы утихают, наступает тишина. Приближается решающая минута.

На восемьдесят девятом приседании Рыжий остается сидеть на корточках, с криком сбрасывает мешок и валится на спину. Мосс с перекошенным от напряжения лицом делает девяностое, девяносто первое и, наконец, девяносто второе приседание. Оно оказалось бы последним, если бы Цвайкант не произнес тихо, но отчетливо:

— Вот она!

Мосс слышит его слова, закрывает глаза — на шее у него от напряжения неестественно вздуваются жилы — и встает один раз, другой…

— Осталось два приседания, — шепчет кто-то. — Только два приседания…

Еще два приседания… Мосс собирается с силами, но мускулы не слушаются его — никогда в жизни он не чувствовал себя таким измотанным. И тут его охватывает гнев на собственную беспомощность. Он распрямляется, приседает, сопровождая свои действия криком, и снова распрямляется.

Под ликующие возгласы пограничников Мосс скидывает с плеч мешок, руки его повисают, однако он еще в состоянии обратиться к сопернику:

— Ну и силен же ты, Рыжий! Даю зарок никогда больше не состязаться с тобой.

Тот с гримасой боли на лице растирает в это время перетруженные ноги.

— Недооценил я тебя, пограничник. По твоим глазам я понял, что тебя хватит максимум на три приседания, и сбросил мешок. Черт тебя знает, откуда только у тебя силы взялись. Поздравляю, на сей раз ты победил.

Он протягивает Моссу руку. Тот подходит к нему, с трудом переставляя негнущиеся ноги, и пожимает ее. Потом осматривается по сторонам и ждет, когда же его подойдет поздравить Пегги. Но ее все нет.

— Где же она? — спрашивает Мосс Цвайканта, рассеянно принимая поздравления друзей.

— Кто?

— Да Пегги. Ты же сам сказал…

Цвайкант улыбается, в уголках его глаз прячутся смешинки.

— Я имел в виду нечто другое, в более широком смысле. Извини, если я своим высказыванием отвлек твое внимание и едва не помешал твоей победе.

— Чушь! Все в порядке, Светильник… Только хотелось бы знать, куда она запропастилась.

— Да вон она идет, — кивает Философ в сторону улицы.

Это действительно Пегги. У нее такой вид, будто она оказалась здесь случайно. Рассеянно помахивая сумочкой, она сворачивает к толпе болельщиков. На ней джинсы и светлый пуловер с короткими рукавами, который подчеркивает ее красивый загар.

— Удивительно, как контрастирует цвет лица и волос с огромным числом веснушек, — замечает Цвайкант. — Я сразу обратил на это внимание. До чего любопытно наблюдать, как природа варьирует свои собственные законы. При таком цвете лица и волос веснушек не должно быть вовсе, но вопреки всякой логике они есть. Вот загадка, достойная изучения…

— Теперь ты видишь, насколько слабы устои науки, хоть ты ее и расхваливал на все лады, — иронизирует Мосс. — Три рыжих волоска не на том месте у какого-нибудь предка — и вся наследственность оказалась нарушенной.

Рошаль с деланным отчаянием умоляет:

— Ради бога, перенесите свой диспут на другое время.

Философ быстро соглашается:

— Конечно, конечно. Поскольку Пегги как раз направляется сюда, целесообразно обсуждение затронутой нами проблемы отложить… Может, ты наконец представишь нас ей? Сейчас самый подходящий для этого момент.

— Ей не терпится познакомиться с тобой, особенно если ты сразу примешься за освещение того или иного пункта…

Пегги не сразу подходит к ребятам, сначала она останавливается возле человека средних лет и о чем-то с ним беседует. Потом перебрасывает сумку через плечо и приближается к пограничникам. Поздравляет Уве с победой, спрашивает, оглядывая любопытным взором солдат:

— Вот это и есть твои друзья?

— Да, это мы, — заявляет Цвайкант с безукоризненно галантным поклоном. — Разрешите представиться…

Пегги протягивает ему руку:

— Можешь не представляться. Судя по рассказам Уве, ты — Зигфрид Цвайкант, или Светильник. Угадала?

Цвайкант начинает заикаться от удивления:

— Вот как? Он столько обо мне рассказывал, что вы…

Девушка кивком подтверждает его мысль.

— Уве говорил, что иногда ты слишком фантазируешь, но во всем остальном такой товарищ, каких поискать…

На минуту воцаряется молчание, потом Цвайкант, который все еще пожимает Пегги руку, произносит со смехом:

— Что ж, это высокая похвала в устах Мосса, вряд ли я ее заслужил. Если я правильно понял, ты предлагаешь перейти на «ты»?

— Конечно. Взрослые так долго считали меня маленькой и называли на «ты», что я усвоила только такую форму обращения. Ты не обиделся?

— Нисколько, просто я хотел убедиться, что не ослышался…

Пегги здоровается с остальными, затем отводит Уве в сторону:

— Вон там стоит мой отец. Пойдем, я тебя с ним познакомлю.

— Так это ты с отцом разговаривала?

— Ну да.

— Ну и осел же я! Ведь он подходил поздравить меня, а я представления не имел, кто это. Но ничего не поделаешь, Веснушка. Я лучше пойду…

— Каждый раз, когда я хочу познакомить тебя с моими родителями, ты говоришь «Я пойду». Как же мы дальше-то будем существовать?

— Нет, в таком виде нельзя. Надо хотя бы костюм надеть.

— Ты думаешь, отец считает, что выступать на соревнованиях надо во фраке?

Уве пытается сменить тему разговора:

— Куда это ты запропастилась? Я уж было подумал…

— Отец хочет тебя видеть. Он, понимаешь ли, боится за мою судьбу. Вот я и прошу тебя: подойди к нему. Сейчас ты увидишь, какой он на самом деле.

— Час от часу не легче. Да ты, оказывается, гораздо хитрее, чем я полагал. Ну что еще?

— Иди к отцу. Каждая минута промедления работает против тебя.

— Ну что ж, да поможет мне бог!

Отец Пегги старается облегчить миссию молодого чело-, века — сразу же возвращается к соревнованиям:

— Это была настоящая борьба! Вы сражались на равных.

Мосс с признательностью кивает:

— Победа далась нелегкой ценой. Я даже представить себе не мог, что будет так трудно. Честное слово…

— Когда мы увидим вас в нашем доме? Раз уж ваши отношения с Пегги зашли так далеко, думается, не мешало бы нанести нам визит…

— С большим удовольствием…

— Может, сегодня вечером?

Пегги отрицательно качает головой:

— На вечер у нас другие планы.

— Вот как? Тогда, может, в следующее увольнение?

— Ясно… То есть я хочу сказать, с большой охотой.

— Что же, желаю вам приятно провести вечер.

Отец Пегги прощается с ними, и Уве Мосс с облегчением отирает пот со лба:

— Ну и жарища сегодня! А твой старик, кажется, мировой мужик…

Ингрид тоже чувствует, что дальше откладывать нельзя, ведь терпение не может быть безграничным, если человек не хочет поступиться принципами, потерять самого себя. Она ходит по комнате взад-вперед, останавливается у окна и смотрит на двор казармы. Но Юргена все нет.

Иногда ею овладевает тоска, и она вздрагивает от каждого шороха, доносящегося снаружи. Потом в ней просыпается гордость. Она подходит к зеркалу, отбрасывает волосы, мягко струящиеся по щекам, упрямо запрокидывает голову. Как он смеет так обращаться с ней! Что он о ней думает? При этом она хорошо знает, что, если вот сейчас откроется дверь и войдет Юрген, она бросится ему на шею. Ингрид стоит перед раскрытым окном. От далекого костра слышен шум веселья. Временами высоко в небо взлетают искры, а ветер доносит звуки песен. Она ждет долго, до тех пор, пока не гаснет костер, а голоса участников праздника не затихают в близлежащих переулках. Только тогда она раздевается и падает на постель. Впервые ее охватывает желание бросить все и уехать.

На следующее утро Ингрид встречает во дворе Юппа Холлера — тот, вздыхая и кряхтя от натуги, чинит дверь сарая.

— Добрый день, гуляка! — приветствует она соседа. — Я даже не слышала, как ты пришел.

Ей хочется, чтобы приветствие прозвучало бодро и весело, но получается жалко и как-то ненатурально.

Старик со вздохом распрямляется, лицо у него серое и помятое.

— Дьявольщина! — стонет он, держась одной рукой за забор. — Мы хотели напоить Корбшмидта, а вышло так, что он нас напоил. Кажется, этот бугай способен выдуть целую бочку пива, на самом же деле он свою норму знает. Десять лет назад со мной такого, конечно бы, не случилось… Он был вчера здесь?

— Кто?

— Как — кто? Твой лейтенант.

Она отрицательно качает головой:

— Нет, он не приходил.

— Но ведь от костра-то он удрал, не сказав никому ни слова. Куда же он направился, как не к тебе?

— Будь здоров, — прощается Ингрид. — Мне надо спешить, а то опоздаю на урок.

В школе она замечает, что Герман Шперлинг наблюдает за ней, — на переменах, во время совещания в учительской, на лестничной площадке, когда они перебрасываются парой слов. Но так как он ничего не говорит ей, у нее нет повода задавать ему вопросы.

Наконец уже после обеда Шперлинг как бы между прочим говорит:

— Тебя вчера не было, а ансамбль твой выступил отлично. Только вот руководителя не хватало. Не очень хорошо, когда школьники остаются одни на таких мероприятиях, как вчерашнее. Это психологически неправильно, понимаешь?

— Я плохо себя чувствовала.

— Разве это веская причина?

Ингрид упорствует:

— Если бы я пропустила урок, может, такая причина и показалась бы неубедительной. А почему я не была на празднике — это мое личное дело. Кстати, и впредь я не появлюсь там, куда ходит он… До тех пор пока мы не выясним наши отношения… Теперь ты доволен? Узнал то, что так хотел узнать?

Шперлинг в ответ смеется, немножко иронически, но с удовлетворением:

— Разве не сама ты говорила, что мнение других тебя интересует меньше всего?

— Оно меня действительно не интересует. Но вопрос в том, как поступит он. Надеюсь, ты понимаешь меня?

— Конечно, понимаю. Наконец-то ты заговорила нормальным языком. Вчера я познакомился с ним поближе. Специально сам подошел к нему. Горячий парень, но толковый. Такой бы тебе подошел. Только надо дать понять ему, что ты не игрушка. Таких нельзя баловать, иначе их обуяет гордыня, уж поверь мне. И все же не думай, что я вмешиваюсь в твои дела…

Ингрид чувствует, как слезы подступают к глазам, достает платочек и говорит дрожащим голосом:

— Я хочу быть твердой, а реву, как школьница…

— Сядь-ка, тебе надо выплакаться как следует.

Шперлинг высовывается в приемную и предупреждает секретаршу, чтобы в течение четверти часа она не пускала никого в кабинет.

В это воскресенье Франк Майерс едет в Бланкенау. Он возбужден в предвкушении встречи, которую мысленно не раз представлял себе во всех подробностях после того, как старшина вручил ему письмо.

«Дорогой Франк! Не уверена, имею ли право обращаться к тебе так, но я это делаю. Не можешь ли приехать в последнее воскресенье сентября в Бланкенау? Я живу в гостинице «У золотого барашка». Ты, конечно, знаешь, что я опять ношу девичью фамилию, как тогда, когда мы познакомились. Наша дочка передает тебе привет, сейчас она у моей матери. Я тоже шлю тебе привет…»

В Бланкенау Майерс выходит за остановку до вокзала и направляется в ресторанчик. Во-первых, ему хочется отметить встречу, а во-вторых, его все же мучают сомнения. Он сидит за чашкой кофе и рюмочкой коньяка и пытается представить себе, что же ждет его в гостинице «У золотого барашка». Увидит ли он женщину, разочаровавшуюся в жизни, со скорбными морщинами на лице, этакую красивую матрону, развращенную общением в кругу чуждых ей людей, или просто Гунду, какой она была, пока в ее жизнь не вошел тот человек…

Франк выпивает для храбрости рюмочку и обдумывает, как вести себя с Гундой. Сначала он будет сдержан, но оставит открытыми пути к сближению. Не помешает равнодушная улыбка, вопрос: «Как поживаешь?» А при малейших подозрениях, что она опять хочет посмеяться над ним, он поведет ни к чему не обязывающий разговор и отступит, если подозрения оправдаются. Впрочем, путь к Гунде он проигрывал мысленно тысячу раз с тех пор, как получил письмо…

На Майерсе светлые брюки, рубашка с погончиками и накладными кармашками, светлые туфли с дырочками. Одежда сидит на нем чуть-чуть свободно, что придает ему элегантность, которую он так ценит. Он рассеянно идет по улице, продолжая думать о том, с чего начнет разговор, как вдруг кто-то произносит его имя.

Гунда! Она сидит за столиком уличного кафе, отделенного от тротуара низенькой кованой решеткой. Она кажется еще красивей, чем прежде.

Франк молча смотрит на нее. Вот она встает и с неуверенной улыбкой направляется к нему:

— Неужели ты приехал?..

— Но ведь ты тоже здесь! — произносит он, и это совсем не те слова, которые он готовился сказать в течение минувшей недели, во время поездки сюда и даже за час перед встречей.

— Присядем?

Франк смотрит на Гунду и молча кивает.

— У меня что-нибудь не так? — спрашивает Гунда.

— Ты стала еще красивее, — тихо говорит он.

— Может, я стала просто умнее, Франк? Не смотри на меня так, прошу тебя. Пойдем к столику.

Ничего не значащие вопросы и ответы. Да и о чем поговоришь в окружении любопытных? И все же эти минуты очень важны — когда привыкаешь снова быть вместе, когда взгляды встречаются, выдавая кое-что из того, что пока остается тайной.

Потом они идут за город, сворачивают с шоссе на одинокую тропинку, где навстречу не попадается ни одна живая душа. Они шагают рядом, чуть поодаль друг от друга. Лишь когда Гунда спотыкается на каменистой тропе, Франк хватает ее за руку и уже не выпускает этой руки из своей.

Неожиданно Гунда задает вопрос:

— Что ты думаешь обо мне?

— Тогда или теперь?

— И тогда, и теперь.

— Раньше я желал вам всяческого зла, какое только можно себе представить, — тихо отвечает Франк. — Долгими ночами я мечтал о том, чтобы с вами случились самые ужасные несчастья.

— А теперь? — Гунда тянет его на травянистый склон, на полянку, окруженную невысокими елочками. — Сядем?

Он кивает.

— Я должна рассказать тебе все, прежде чем мы сможем честно обсудить наши дела.

— Я и так все знаю.

— Тебе известно, что я ушла от него. Твоя мать наверняка писала об этом. Больше ты ничего не знаешь.

— А зачем мне знать больше?

— Это необходимо, Франк.

Он садится рядом с Гундой, подтягивает колени к подбородку, обхватив их руками. Склон горы круто спускается к реке, берега которой густо поросли деревьями. На плоскогорье за речной долиной виднеется учебное поле их части…

И Гунда начинает рассказывать о своем замужестве, о богатом доме, казавшемся мечтой, о личном автомобиле, о том, как льстило ей поначалу восхищение мужа ее красотой.

— Мне надлежало играть роль хозяйки дома, готовить разные вкусные блюда по французским и чехословацким поваренным книгам, а прежде всего от меня требовалось быть любящей супругой господина доктора. Я должна была держаться скромно, но с легким налетом греха, который привлекал бы ко мне жадные взоры мужчин и возбуждал чувства хозяина. После званых вечеров он обычно требовал от меня любви, и я дарила ему свою любовь, да поначалу и любила его, точнее, мне казалось, что любила. В действительности же меня привлекали дом, автомобиль, жизнь без забот, понимаешь? Я сама себе напоминала птицу в клетке, которая не может летать, но находится под надежной защитой. Некоторое время мне такая жизнь нравилась. Мы с мужем много путешествовали, я посмотрела мир. А потом вдруг заметила, что нужна ему для его же самоутверждения, для личного престижа… От меня требовалось доказывать окружающим, что он мужчина, и утверждать в этом его самого. Наблюдая за ним, я увидела его совсем в ином свете. Теперь он предстал передо мной не полубогом, как прежде, а просто старым человеком — мешки под глазами, дряблая кожа, худосочные руки и ноги… Тогда мы стали жить врозь, а я — мне не стыдно признаться в этом — обманывала мужа с одним из его молодых коллег. Обманывала, потому что возненавидела, потому что я молодая. Франк, я всегда помнила о тебе, о том, как мы любили друг друга. Ах, какое это было прекрасное время!

— Почему же ты не ушла от него? — спрашивает Майерс. — Ведь то, что ты рассказываешь, это прошлое, которое тянется в сегодняшний день!

— Я и ушла, — тихо отвечает она. — Я, понимаешь? Клянусь, что говорю правду. Он на коленях умолял меня вернуться… А когда я перебралась из совместной спальни в отдельную комнату, он писал мне письма, находясь под одной крышей со мной…

— Эх, надо было прогнать его ко всем чертям еще тогда… — вздыхает Франк.

Гунда пожимает плечами:

— Что было, то было… Теперь ты вправе сказать: «Ну, я пошел, Гунда, жалко, что все так получилось». И ни один человек тебя не осудит, только…

— Что — только?

Она опускает голову и говорит:

— В гостинице я заказала комнату на твое имя… Может, ты останешься, Франк?

Он молча кивает, а Гунда шепчет с радостной улыбкой:

— Тогда все зависит от тебя. Только от тебя.

Поздней ночью Гунда стоит на коленях перед кроватью Франка, поглаживая его, и шепчет:

— Боже мой, Франк, ты стал настоящим мужчиной, а тогда был совсем мальчиком… Может, потому все у нас так и получилось? Будет ли нам хорошо с тобой, Франк?

— Это зависит от тебя.

— От меня больше ничего не зависит, клянусь… Я люблю тебя, а все остальное было ошибкой. Сможешь ли ты любить меня по-прежнему, Франк?

— Я буду любить тебя.

— Люби меня, милый! В октябре мне обещали небольшую квартирку: крохотная гостиная, кухня и комнатка для Пии. Правда, есть еще помещение, где можно оборудовать ванную, но этим придется заняться нам самим. Ты будешь со мной, когда я переселюсь?

— Я буду приезжать к тебе, — обещает Франк. — А ты… ты переедешь ко мне, если мне удастся получить квартиру там, где я служу?

— Конечно, — шепчет Гунда, и он гладит ее красивые волосы, отливающие медью.

— Но ты должна принадлежать мне одному, — говорит Франк. — Хочешь быть моей, только моей?

Гунда прижимается к нему всем телом, кладет голову ему на плечо…

Около полудня они отправляются завтракать в ресторан при гостинице. Через разрисованные окна на столик падает неяркий свет. На Гунде плотно облегающее темно-коричневое платье с большим декольте, шею ее украшают деревянные одноцветные бусы. Гунда сидит по правую руку от Франка, и когда он поднимает глаза, то замечает, что она время от времени поглядывает прямо перед собой, а нож держит жеманно, оттопыривая мизинчик.

Франк косится влево и видит мужчину лет тридцати с темными, довольно длинными волосами, который, сложив на столе руки, настойчиво буравит Гунду взглядом.

Франк кивает в сторону незнакомца и спрашивает:

— Ты знаешь его?

Гунда поднимает глаза и делает удивленное лицо:

— Этого? Нет. Не понимаю, чего он так рассматривает меня.

— Тогда, может, ты сядешь к нему спиной?

Гунда смотрит на Франка, кладет вилку и нож на тарелку и отвечает со смехом:

— Если ты и в самом деле хочешь, то я пересяду. Но сколько же раз придется мне пересаживаться, когда мы будем жить вместе, Франк? Ты радуйся, что я у тебя такая…

— Чему же тут радоваться? — недоумевает он, но в глубине души чувствует, что в известном смысле она, наверное, права. Он поворачивается к незнакомцу и смотрит на него до тех пор, пока тот не отводит смущенно глаза.

Так-то лучше… Майерс берет чашку с кофе и думает о том, что нелегко, ох как нелегко будет ему с Гундой…

Роте предстоит провести важное учение, которое должно стать образцовым для всего полка. Подготовка поручена Юргену. Он отдает приказы и боевые распоряжения, определяет порядок связи и управления огнем, изучает карты, тактические схемы, повторяет нормативы и формулы.

Потом он контролирует работу сержантов — никаких ошибок, все действуют уверенно и точно.

— Готовы? — спрашивает он Глезера. — Вопросы есть? В ходе учения я, как обычно, буду на время «выходить из строя», и тогда вы возьмете командование на себя.

— Вопросов нет, все ясно.

— У вас, Майерс?

— Все ясно, товарищ лейтенант. Связь больше не прервется.

Юргену требуется мгновение, чтобы припомнить случай, о котором упоминает Майерс. Он удовлетворенно кивает, отдает еще одно распоряжение:

— Если старшина «выйдет из строя», моим заместителем будете вы.

— Есть, товарищ лейтенант!

— Барлах, Рошаль, вам все ясно?

— Так точно!

Вечером Рошаль обходит казарменный двор, садится на скамейку в углу под каштанами. Солнце уже скрылось за горизонтом, холмы с западной стороны четко вырисовываются на фоне закатного неба. Воздух сухой, горячий, трава и листва на деревьях покрыты слоем пыли. Поздним посадкам картофеля и свеклы необходима влага, но на небе ни облачка, словно их метлой вымели.

Рошаль чувствует себя усталым. Подготовка к учениям требует полной отдачи. Задействованы буквально все. Инструктаж, отработка отдельных элементов учения продолжаются каждый день до самой ночи, а вчера состоялась генеральная репетиция…

Рошаль откидывается назад, кладет руки на спинку скамейки, закрывает глаза. И в этот момент кто-то спрашивает:

— Что, сумерничаете?

Сержант порывается вскочить, так как узнает по голосу командира роты, но капитан Ригер знаком приказывает ему сидеть и опускается рядом на скамейку.

— Здорово намаялись? Я тоже… Чем занимается отделение? Как обстановка, настроение?

— Лучше, чем я думал. Солдаты в хорошей форме. В целом я доволен.

Ригер снимает фуражку, испытующе смотрит на сержанта и спрашивает:

— Что значит «в целом»? За этими словами всегда кроются сомнения, а никаких сомнений быть не должно…

Рошаль обдумывает ответ. В последние дни отделение здорово поработало. Солдаты заметно сблизились, на практике осознали, что коллектив — это нечто большее, чем столько же отдельных индивидуумов.

Чего достиг каждый в отдельности? Цвайкант за последнее время превзошел самого себя. С удивительной энергией он тренировался до тех пор, пока не окреп настолько, что выносит повседневную солдатскую нагрузку. Недавно в бассейне он посмотрел на себя в зеркало и иронически заметил:

— Приходится констатировать, что изменения, произошедшие со мной, оказали на меня благотворное влияние. Это все заслуга армии…

— Верно! — заметил по этому поводу Мосс. — Армия сделала тебя почти человеком.

— Чего нельзя утверждать в отношении твоей персоны, потому что ты…

Мосс не дал Философу закончить мысль — поднял его над головой и швырнул в бассейн. Мосс тоже здорово изменился. Его спонтанное высокомерие уступило место более серьезному поведению — очевидно, здесь не обошлось без женского влияния. Но наибольших успехов добился Вагнер — о лучшем заместителе Рошаль не мог даже мечтать…

Сержант улыбается:

— Даю поправку, товарищ капитан, я доволен отделением.

Теперь Ригер удовлетворен:

— У нас в запасе еще несколько дней. Используйте их как можно продуктивнее. На учениях будет немало критических глаз, каждый наш шаг будет взят под наблюдение, начальство приедет компетентное. — Капитан наклоняется вперед, добавляет: — Я немного тревожусь, Рошаль, за ваш взвод и за лейтенанта Михеля.

Рошаль молчит, поэтому Ригер после небольшой паузы спрашивает, не хочет ли тот высказаться по данному вопросу.

— Хочу, — отвечает сержант. — Не стоит преждевременно выносить приговор…

— А никто его и не выносит. Но чувствуется, что во взводе не все в порядке. Помните учения, на которых вы заняли предпоследнее, а Майерс последнее место?

— Нельзя мерять всех одной меркой. Мы провалились по разным причинам, лейтенант тут совсем ни при чем.

Ригель пытается сманеврировать:

— Ну, хорошо. Я ведь спрашиваю не из любопытства, а потому что потребуется мобилизовать усилия всего коллектива, чтобы успешно провести предстоящие учения…

После беседы с капитаном Рошаль еще раз идет в казарму навестить свое отделение. Солдаты вскакивают с мест.

— Прошу к столу. Только что у меня состоялся разговор с командиром роты. Он спрашивал, как у нас дела, доволен ли я…

— Что же вы ответили? — не выдерживает Мосс.

— Сказал, что доволен отделением.

Слышен вздох облегчения.

— Стало быть, все путем, — удовлетворенно констатирует Мосс. — Если мастер поет, подмастерьям грустить не пристало. С задачей как-нибудь справимся.

Остальные его поддерживают. Только Цвайкант переспрашивает с улыбкой:

— Вы сказали, что довольны нами?

— Конечно. А почему вы спрашиваете об этом?

— По двум причинам, — отвечает Философ. — Во-первых, сей термин в вашем лексиконе до сих пор не встречался, во-вторых, словечко «доволен» таит определенные опасности для того, кто его употребляет. Если разрешите, я подробнее освещу этот пункт.

Мосс поднимает руки, словно защищаясь, и говорит Вагнеру:

— Светильник опять нашел недостаточно освещенный пункт. В общем-то это и понятно, ведь уже наступил вечер.

Не обращая на Мосса ни малейшего внимания, Цвайкант продолжает:

— Быть довольным означает не что иное, как находиться в согласии с самим собой. Такое состояние имеет место в том случае, если человек осуществил все, что намеревался осуществить, или в том случае, если ему так кажется. При этом неважно, идет речь о постройке плотины или самолетика из листа бумаги. С этой точки зрения слово «доволен» означает удовлетворение достигнутым и тем самым конец всякого дальнейшего развития.

— Закрой поддувало! — требует Вагнер. — Послушать тебя, так мы вообще никогда не должны быть довольны. Тогда следовало бы просто исключить это слово из толкового словаря.

— Отнюдь нет. Я имею в виду лишь высший принцип… Единственно приемлемое толкование этого слова заключается в том, что удовлетворение достигнутым предполагает одновременно неудовлетворенность самим собой. Все остальное — чистое тщеславие или неспособность видеть вещи такими, как они есть.

Рошаль нагибается к Цвайканту и весело спрашивает:

— Так как, по-вашему, я страдаю тщеславием или субъективностью?

— Ни то, ни другое вам не свойственно, — смеется Цвайкант. — Но есть еще третий вариант, как раз относящийся к данному случаю: рефлекторно выраженное мнение, не учитывающее реальное положение дел и возможные последствия подобной оценки…

— Это невыносимо! — заявляет Мосс. — Он выведет меня из терпения своей болтовней. А ведь еще час назад он сам был доволен, как воробей, нашедший яблоко конского навоза, потому что ему удалось прыгнуть через козла на спортплощадке, не поломав себе руки и ноги.

— Мой дорогой друг, несовершенство отдельного индивидуума может опровергнуть выводы, вытекающие из общественного опыта целых поколений, — мягко возражает Цвайкант. — Яркий пример тому — твоя персона.

Рошаль только головой качает:

— Вот уж действительно двое нашли друг друга… Но шутки в сторону. В том, что вы говорите, рядовой Цвайкант, есть рациональное зерно, но я-то говорю о другом. Достигнутый уровень состояния подготовки отделения — это только первая ступень. Если бы он был выше, мы бы конечно же радовались, если ниже — это бы нас не устраивало. Понимаете? А теперь я хочу знать: выдержим мы предстоящий экзамен или нет?

— Думаю, выдержим, — заверяет Вагнер.

— А остальные?

— Одолеем, — подтверждает кто-то. — За нами дело не станет…

Когда Рошаль уходит из казармы, Мосс со стоном хватается за голову:

— Ну и осел же ты, Светильник! Посеял в его душе сомнения, и теперь он опять начнет гонять нас по полосе препятствий, потому что не верит в наши силы.

На следующий день проводится разбор учений. Командир роты капитан Ригер объявляет поощрения и порицания. Рота получает оценку «хорошо». Лучшие результаты у первого взвода. Особой похвалы удостоилось отделение Рошаля, несмотря на срыв во время сдачи нормативов по санитарной подготовке. Впредь, конечно, такое не должно повториться. Теперь главное — использовать оставшееся для обучения время с максимальной пользой.

Рошаль оглядывает солдат. Получившие порицание прячут глаза, но Цвайкант улыбается. Ну а те, кто заслужил похвалу, откровенно рады.

— Разрешите, товарищ капитан… — встает сержант. — Перед началом учений я заявил, что доволен отделением. Теперь я хочу внести поправку: нет, я не доволен ни отделением, ни самим собой… — Свои действия он оценивает самокритично и обстоятельно — от того момента, когда он засомневался, правильно ли выдерживается маршрут, до возвращения в казарму, где некоторые буквально падали от усталости и не нашли сил даже пойти помыться. — Вроде бы мы сделали все, что могли… Но, может, это еще не предел? Вот вопрос, который, как мне представляется, должен задать себе каждый…

Взгляд командира роты задумчив. Откинувшись на спинку стула, капитан говорит:

— Спасибо. Все сказанное — это как бы предисловие. А теперь можно дать общую оценку…

Разбор закончен, все расходятся. Мнения, по-видимому, разделились. Рошаля останавливает во дворе один из солдат.

— Не слишком ли круто, товарищ сержант? — спрашивает он с упреком в голосе. — Вы ведь получили оценку «отлично».

— Вы не поняли нечто очень существенное. Для меня важна не оценка сама по себе, а тот факт, насколько она заслуженна. — Обернувшись, сержант видит в двух шагах от себя группу солдат: — Вы что же, подслушивали наш разговор? Ну и как? Услышали то, что хотели?

— Конечно, — подтверждает Мосс.

— Тогда все в порядке. Собственно говоря, наше отделение — достаточно спаянный армейский коллектив. Есть у нас, разумеется, недостатки, но есть и предпосылки для совершенствования.

— Хочу осветить одну из сторон этой проблемы, — вклинивается в разговор Цвайкант, слегка улыбаясь. — Поскольку мы еще почти месяц будем иметь удовольствие служить вместе, я, основываясь на опыте предыдущих подразделений, могу смело утверждать, что наш здоровый коллектив вполне может добиться еще больших успехов.

— Ну хватит, — прерывает его Рошаль, доставая из пачки сигарету. — Относительно четырех остающихся недель мы пришли к общему мнению. Времени немного, и использовать его надо по назначению. Какие планы на сегодняшний вечер?

— Сегодня суббота. У нас увольнительные в город.

— Вот и я об этом подумал. Давайте пойдем вместе в ресторанчик «У липы» или куда-нибудь еще. Это можно решить голосованием. Огонь у кого-нибудь есть?

Несколько рук лезут в карманы и зажигают спички. А Рошаль задает свой последний вопрос:

— Так согласны?

Мосс торжественно произносит:

— Дело решенное. Вперед, друзья!

Ребята спешат привести себя в порядок, а Рошаль и Цвайкант не торопясь идут к казарме. У входа они останавливаются и Цвайкант спрашивает:

— Вы ведь сварщик, верно? Специалист по сварочной технике?

— Да. А почему вас это интересует?

— Потому что у вас ярко выраженные способности педагога. Неплохо было бы эти природные данные развивать и дальше.

Рошаль улыбается:

— А вы научный работник?

— Скажем лучше так: я нахожусь на пути к тому, чтобы заняться наукой.

Рошаль дружески подталкивает Цвайканта:

— Я спросил только потому, что у вас есть все данные стать настоящим солдатом. Да вы, вероятно, сами об этом знаете, рядовой Цвайкант!

Солдат прищуривается:

— Мир устроен так, что рано или поздно всему приходит конец. И все же жаль, что нам придется расстаться. Я буду помнить о вас, о других товарищах. А что касается упомянутых вами данных, они очень пригодятся в течение года, который нам предстоит провести на границе.

— За вас я больше не беспокоюсь, — говорит Рошаль. — Впрочем, и за остальных тоже.

На следующее утро Юрген направляется к Ригеру. В кабинете у него он застает Мюльхайма. Юрген бормочет извинения и хочет выйти, но Ригер показывает ему на место около Мюльхайма:

— Садитесь… Как бы вы отнеслись к предложению сделать обер-лейтенанта Фрейда командиром роты?

Юрген не ожидал такого вопроса.

— Взвод Фрейда почти всегда является лучшим, — запинаясь, отвечает он.

Мюльхайм поворачивается к нему:

— И это все?

— А что? Командовать он умеет.

— Что вы имеете в виду?

— У него хорошие военные знания, большой опыт армейской службы. К нашему делу он относится с душой, дисциплинирован, имеет подход к солдатам, обладает высокими человеческими качествами.

Ригер вскидывает вверх руки:

— Хватит, хватит. Значит, вы считаете, что Фрейд обладает всеми упомянутыми качествами…

— Да.

— Ну, хорошо, — кивает Ригер. — Чтобы вы знали, о чем речь: вскоре я покину вас. На год меня забирают в штаб, а потом буду учиться в академии. Обер-лейтенант Фрейд примет роту на два года, потому что сам собирается на учебу. Да вы ведь знаете его планы… Впрочем, что вас привело ко мне?

Юрген опускает взгляд, тихо говорит:

— Разрешите мне… отпуск на два дня?

Он видит, как оба офицера обмениваются понимающим взглядом, не предназначенным, впрочем, для его глаз.

— Когда бы вы хотели его получить?

— Когда сочтете возможным дать.

— Глезер на месте?

— Так точно.

— Хотите поехать завтра утром?

Юрген утвердительно кивает.

— Я тороплю вас потому, — говорит Мюльхайм, — что в ситуации, подобной вашей, надо быть решительным. Когда вы вернетесь?

— Послезавтра в полдень.

— Это будет последняя поездка туда?

Юрген утвердительно кивает.

— Тогда желаю вам мужества. И всего хорошего!

— Спасибо…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.