Книга прославленного советского военачальника дважды Героя Советского Союза Маршала Советского Союза Василия Ивановича Чуйкова посвящена в основном боевому пути 62-й армии, преобразованной после Сталинградской битвы в 8-ю гвардейскую, которая вместе с другими войсками отстояла от врага Сталинград, участвовала в освобождении Донбасса, Запорожья, Одессы, форсировала Вислу, Одер и закончила свой боевой путь штурмом Берлина.
В своих воспоминаниях автор опирался на документы той поры, а также многочисленные свидетельства очевидцев и участников боевых действий.
v 1.0 — создание файла — shum29
© Чуйков В.И., наследники, 2022
© «Центрполиграф», 2022
© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2022
Память… Какая это властная сила — ей не прикажешь, не откажешь. Порой она воскрешает перед мысленным взором такие картины виденного и пережитого, что сжимается сердце и выступает холодный пот. Так бывает и ночью и днем. Иногда готов упрекнуть себя, свое сердце за такую реакцию на воспоминание о былом: ведь реальная действительность текущих дней, сегодняшних событий далека от тех испытаний. Далека, но память возвращает тебя к ним — и далекое становится близким.
…Над городом кружат сотни пикировщиков, от взрывов бомб и снарядов рушатся стены домов и заводских корпусов, дыбится земля, воздух наполнен свистом пуль и осколков, под ногами — рваная арматура, искореженные рельсы трамвайных путей, дробленые камни, воронки, ямы, а впереди, перед глазами, вершина кургана — там командный пункт армии, и ты идешь туда через круговорот огня. Идешь, получив приказ возглавить оборону центра и заводского района города, идешь, забыв об опасности, размышляя, как остановить и разгромить прорвавшиеся к городу дивизии врага.
Так было 12 сентября 1942 года, в день назначения меня командующим войсками 62-й армии, на которую вместе с войсками 64-й армии была возложена оборона Сталинграда.
…Улицы и площади Берлина, откуда взметнулось зловещее пламя Второй мировой войны, напоминают свалку металлолома и битых кирпичей. Помятые каски, перевернутые орудия, танки без башен. Пустые коробки домов щурятся обугленными глазницами окон, на задымленных стенах толстый слой пыли, дыхание перехватывает едучий тротиловый смрад. Полумрак командного пункта, бледное лицо начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерала Кребса. Он пришел вести переговоры об условиях прекращения огня в Берлине и услышал в ответ:
— Никаких условий, только безоговорочная капитуляция…
То было в ночь на 1 мая 1945 года в Берлине, на командном пункте 8-й гвардейской армия.
…Путь от Сталинграда до Берлина, по нынешним представлениям, не так уж велик — на современном турбореактивном лайнере его можно преодолеть за несколько часов, — но если измерять это расстояние шагами, да еще под шквал пуль и осколков, по заминированным полям, через укрепленные врагом оборонительные рубежи и водные преграды, то чувство гордости за советских чудо-богатырей, прошедших этот путь с упорными боями за два с лишним года, наполнит сердце.
Мне исполнилось 80 лет. В этом возрасте не грешно что-то забыть, не разглядеть за дымкой минувших лет какие-то детали, однако события, связанные с битвой за Сталинград, с боевым путем 8-й гвардейской армии от Волги до Шпрее, закончившимся штурмом Берлина, оставили в моем сознании такой несмываемый след, что кажется, это было только вчера, а не тридцать пять лет назад.
Разумеется, приступая к работе над книгой «От Сталинграда до Берлина», я опирался на документы той поры. Мне пришлось обобщить опыт руководства боевыми действиями полков и дивизий вверенной армии в оборонительных и наступательных боях. Без опоры на документы, без свидетельств очевидцев к такой работе приступать было нельзя, как нельзя строить дом без фундамента.
Однако сразу же уместно заметить, что, кроме известных исторических событий и фактов, зафиксированных в документах и специальных монографиях, современному читателю важно знать логику мышления, чувства, переживания, сомнения и радости участника событий ушедших в историю легендарных лет. И это, на мой взгляд, не просто подспорье к оживлению интереса в познании истории, а прямая помощь читателю в деле формирования его характера, выработке его мировоззрения. А если эта тайна памяти раскрывается живым словом очевидца, человека, имеющего боевой опыт, испытанного в разных условиях на верность Родине, то такую откровенность, вероятно, следует поощрять и принимать в духовный арсенал общества.
Стержневая линия моих размышлений — боевой путь 62-й армии, преобразованной после Сталинградской битвы в 8-ю гвардейскую. Я буду рассказывать о славном боевом пути этой армии, включая штурм Берлина, весьма подробно. Ключ к размышлениям — моя живая память, которая помогает полнее и глубже осмыслить виденное и пережитое с позиций сегодняшнего дня.
Главная крепость нашего государства — человек. Убедительное свидетельство тому — стойкость и неистребимая вера наших воинов в победу даже тогда, когда, казалось, нечем было дышать и смерть преследовала на каждом шагу. Для гитлеровских стратегов истоки такого явления остались неразгаданными. Моральные силы, как и возможности ума человека, который осознает ответственность перед временем, перед своим народом, не знают измерений, они оцениваются свершениями. И долгожданное свершилось: выстояв, мы пошли на запад и дошли до Берлина! Неистощимым родником боевой энергии, творческого подхода к решению задач была и остается ленинская вера в способности людей, ставших хозяевами своей страны, без помещиков и капиталистов. Этого не суждено понять противникам нашего уклада жизни. А мы горды и благодарны нашей Коммунистической партии, которая с первых дней советской власти формировала такую моральную крепость в каждом человеке и готовила нас к суровым испытаниям во имя грядущих поколений.
И как тут не вспомнить пророческие слова великого Ленина о том, что нельзя победить того народа, который знает, за что он борется. Мы знали, за что боролись, — и победили! И пусть помнят об этом те, кто вынашивает бредовые планы новых авантюр против нашей страны, против народов социалистического содружества, иначе их постигнет та же участь, которая постигла в мае 1945 года главарей Третьего рейха.
Об умении жить и бороться в огне, об опыте формирования моральной стойкости воинов-гвардейцев, прошедших с боями от Волги до Шпрее, и пойдет речь в моих воспоминаниях и размышлениях.
У каждого участника Великой Отечественной войны были свои подступы к тем вершинам мужества и стойкости, какие проявились в ту пору. Однако, несмотря на разность судеб и различные пути к великому ратному подвигу, все мы были сыновьями и дочерьми социалистического Отечества — первого в мире государства рабочих и крестьян.
Я родился 12 февраля 1900 года в семье крестьянина, в селе Серебряные Пруды. Тогда село входило в Тульскую губернию, теперь это районный центр Московской области.
В двенадцать лет с котомкой за спиной я ушел из дому в Питер зарабатывать на кусок хлеба. Прощание с отцовским домом означало для меня расставание с детством, вступление в пору самостоятельной трудовой жизни.
Память воскрешает мастерскую Петра Савельева — поставщика знаменитых в то время шпор с малиновым звоном. Мастерская размещалась в центре Петрограда, на Казанской улице.
Шел 1915 год. За верстаками одни юнцы и старики — рабочих угнали на германский фронт. Не разгибаемся с утра до вечера. Не успеешь обточить одну партию поковок, как у ног звякает другая связка. Берешь рогатую, в сиреневой окалине, заготовку, напильник с крупной насечкой, вставляешь в губастые тиски… Железо, чугун, сталь. Хочешь совладать с ними — не жалей сил, нажимай вовсю. Вполсилы будешь трудиться — не заработаешь на пропитание.
К полудню в мастерской становится душно, в воздухе висит густая металлическая пыль. В горле першит, руки тяжелеют, спина и плечи наливаются свинцом. Передохнуть бы, да нельзя — сзади мастер. Он отпускает от верстака только по нужде.
Надо как-то перехитрить его. Справа и слева — такие же ребята по четырнадцати — пятнадцати лет. Начинаем перемигиваться. Вскоре мастер выходит из себя.
— Бракоделы! — кричит он, размахивая руками. — Я проучу вас, мальчишки…
А мы, не сговариваясь, все, как один, бросаем работу, не шелохнувшись, смотрим на кричащего мастера. И пока он бушует, отдыхаем.
Так преподаем мы мастеру один урок, затем другой… В конце концов он перестал кричать и размахивать руками над нашими головами. Но работа от этого легче, конечно, не стала.
Нередко заходили к нам рабочие с Путиловского или с Обуховского, моряки из Кронштадта, где служил мой старший брат Илья.
— Держитесь плотнее, — говорили они.
Но что такое настоящая рабочая спайка, мы тогда не знали, наш мир был ограничен тесной, душной мастерской. Только отголоски больших событий долетали до нее.
Но вот зашумели, забурлили, как реки в половодье, улицы города. Не осталась в стороне и мастерская Савельева — под верстаками, в ящиках для инструментов, стали появляться листовки, запрещенные книги, политические брошюры. Мы с жадностью набрасывались на них и пересказывали неграмотным товарищам содержание прочитанного. Поэтому весть о Февральской революции, о свержении царя не застала нас врасплох.
«Так и должно быть, — решили мы, — будем ждать перемены и в нашей мастерской».
Но никаких сколько-нибудь заметных изменений не произошло.
— Какая же это революция, если над нами остался все тот же Савельев! — возмущались ребята. — Кто его так любит?
— Известно кто, — саркастически улыбался Иван Зимин, — министры Временного, Керенский.
Иван Зимин — мой ровесник, невысокого роста, белокурый, голубоглазый парень. Он быстрее нас умел ориентироваться в сложных политических событиях тех дней, знал, что происходит в разных концах Питера, и его авторитет был среди нас высок.
Я привязался к нему с первых же встреч. Веселый, общительный, Иван обладал поистине неистощимым запасом энергии и большим чувством юмора. А как он пел! Голос слегка сипловатый, высокий; запоет — душа радуется. Когда же Ваня Зимин, ловкий и пружинистый, выходил плясать, тогда даже самые угрюмые лица озарялись улыбками. Носится по кругу волчком, запросто выделывает такие коленца, что кажется, вот-вот из-под каблуков брызнут искры. Признаюсь, я завидовал ему и охотно учился у Вани плясать. Как-то он даже назвал меня самым способным учеником. Я гордился его похвалой и таил надежду со временем одержать над ним победу.
Но случилось неожиданное. Я не могу забыть душный полдень 4 июля 1917 года. Идет мощная демонстрация. Мы, шпорники, стоим у Казанского собора. Вдруг — стрельба! Мы бежим к мастерской и врываемся в нее, опрокидывая все на своем пути… Через несколько минут в дверном проеме выросла знакомая фигура заготовщика поковок Андрея Хорева. Кузнец как-то робко переступил порог и остановился. Только тогда мы увидели, что на руках у него Ваня Зимин. Наш любимец, неловко откинув голову, будто уснул на груди Хорева.
Мы положили Ваню на верстак. Глаза закрыты, руки сжаты в кулаки… Верхняя губа с пушком белесых усов, которые еще не трогала бритва, чуть приподнята… Казалось, он собрался что-то громко сказать, но не успел. Нет, мы не верили, не хотели верить, что он мертв, что мы никогда не услышим его голоса. Ведь ему было всего лишь семнадцать лет…
Ваня погиб от пули юнкеров, стрелявших по приказу Временного правительства в рабочих, которые шли с лозунгами, требующими от министров-капиталистов удовлетворить чаяния народа и прекратить войну.
Стиснув зубы, мы стояли молча у тела товарища. Что же делать теперь, сию минуту?
Прибежал мастер. Он заикнулся было о распоряжении хозяина «убрать из мастерской труп смутьяна», но, встретив наши решительные, полные ненависти взгляды, попятился и опрометью выскочил в дверь. Наверное, он почувствовал, что мы были готовы на все.
Родных у Вани Зимина не было. Стали решать, как его похоронить.
Дело в том, что в те дни Петроград был, по существу, на осадном положении. Ходить по центральным улицам города было опасно, на любой дороге к кладбищу можно нарваться на разъезд пьяных казаков, патруль юнкеров, которые могли встретить плетками и свинцом.
Чем бы все это кончилось, сказать трудно, если б в мастерскую не заглянул мой старший браг Илья, минер Кронштадтского учебно-минного отряда. От пришел ко мне вместе со своим товарищем, тоже матросом. Узнав о нашем горе, они решили помочь.
Моряки действовали весьма хитроумно. Нашли извозчика, надели на Зимина тельняшку, матросскую бескозырку. Пролетка двинулась в сторону Конногвардейского бульвара, что неподалеку от второго флотского экипажа, куда казаки и юнкера и нос боялись сунуть. Илья сидел справа, его товарищ — слева. Они прикинулись хмельными, а между ними, будто спящий, лежал Зимин.
Мы провожали пролетку глазами до дома Пять Углов, потом она повернула в сторону флотского экипажа и скрылась из виду.
И кажется, именно в тот час, в час прощания с Ваней Зиминым, я окончательно распрощался и с юностью…
Наступил сентябрь 1917 года. Спрос на шпоры с малиновым звоном упал. Мастерская закрылась. Мы остались без работы.
Времени свободного было много, и я стал часто бывать у старших братьев — Петра и Ивана, которые, как и Илья, служили на Балтийском флоте. Именно от них я впервые услышал о Ленине, у них прочитал Манифест Коммунистической партии, познакомился с большевистскими газетами и листовками. Конечно, понять всю глубину идей Манифеста мне в ту пору было не под силу, но то, что пролетариату действительно нечего терять, кроме своих цепей, приобретает же он весь мир, что решающая роль в борьбе против капиталистов и помещиков принадлежит рабочему классу, я усвоил твердо.
Стал ясен мне и конкретный смысл большевистского лозунга: «Мир — хижинам, война — дворцам».
В один из дней я отправился в Кронштадт, чтобы повидаться с братьями. Илью на месте не застал. Он был в карауле. Недолго раздумывая, я лег на его койку и уснул. Проснулся от сильных толчков в спину, вскочил. Передо мной стоял матрос.
— Чуйков, почему ушел из караула?
Он, конечно, обознался — мы с братом были очень похожи. Я спокойно ответил:
— Я Чуйков Василий, родной брат Ильи.
Матрос этот, как я узнал после, был членом отрядного комитета. Он тут же стал расспрашивать меня:
— Как дела у тебя, зачем здесь?
Я рассказал ему о своих думах, ничего не тая. Даже признался, что ищу случая добыть оружие, чтобы отомстить Керенскому за гибель моего лучшего друга. Моя откровенность, очевидно, понравилась собеседнику. Он попросил меня зайти как-нибудь в комитет. Когда пришел брат, я рассказал ему о беседе с матросом, фамилию которого забыл спросить.
— Это товарищ Кузьмин, — ответил Илья. — Замечательный человек, большевик.
…И вот я снова отправился в Кронштадт. Илью я нашел быстро и едва успел сообщить ему о том, что работу все еще не нашел, как к нам подошел Кузьмин. Узнав, в чем дело, он предложил мне остаться в Кронштадте, в учебно-минном отряде. Я растерялся. Стать моряком в семнадцать лет, да еще кронштадтским… Что может быть заманчивей?
— Согласен, спасибо!
От одной лишь мысли, что буду носить флотскую форму, захватило дух…
Через два дня сундучок с пожитками был перевезен в Кронштадт. Меня, как и обещал Кузьмин, зачислили матросом в учебно-минный отряд.
Так началась моя новая, военная жизнь.
Перед Октябрьским восстанием раза два ездил в Питер, на Обуховский завод, к своим землякам-рабочим, узнать, какое у них настроение. Посылал меня туда с этим партийным заданием Кузьмин. Было ясно: обуховцы активно готовятся к выступлению и с нетерпением ждут сигнала.
23 октября началось формирование отрядов моряков-кронштадтцев. Отбирали каждого персонально. Одним предстояло отправиться во второй флотский экипаж, другим — на Балтийский судостроительный завод. Но меня почему-то не включили ни в один из отрядов. Об этом, вероятно, позаботился старший брат Илья. Сам он уехал в Питер с первой группой. Мне было очень обидно — ведь я тоже мог бы разоружать юнкеров. Но обижаться долго не пришлось — через день прилетела радостная весть: вооруженное восстание, руководимое Лениным, победило!.. Нашему ликованию не было предела. В те же дни мы узнали о судьбе второго старшего брата, Ивана, которого потеряли из виду еще несколько месяцев назад. Оказалось, что он в июле попал в тюрьму. Его держали в камере смертников — Иван назвал Керенского предателем революции, палачом рабочего класса. Суд приговорил Ивана к расстрелу, но привести приговор в исполнение тюремщики не успели.
Наступила зима. Финский залив и Неву сковало льдом. Многие моряки перешли из Кронштадта в Питер, где выполняли задания советского правительства. Время было тревожным. Подняли головы враги революции. Они саботировали выполнение решений народной власти, организовывали мятежи. Партия бросила на борьбу с ними наиболее надежные отряды моряков Балтийского флота. На этот раз Илья взял меня с собой. Нас послали на охрану поездов, следующих по железной дороге Москва — Саратов, откуда главным образом подвозился хлеб для центра России. Январь и февраль мы провели на колесах — в теплушках хлебных поездов.
В феврале получили от отца письмо:
«Мироеды, бывшие чиновники, купчишки смущают народ против Советов. Мне мстят за вас. Намедни подожгли ригу. Она сгорела. Семья осталась без хлеба. Нужна ваша подмога…»
Илья в тот же день взял краткосрочный отпуск.
— Едем домой, к отцу! — сказал он мне.
— Надолго?
— Посмотрим.
…Село Серебряные Пруды раскинулось в долине реки Осетр. На правом берегу размещалась его центральная часть. Прямые улицы с домами под тесовыми и железными крышами, высокие заборы. В центре площадь с торговыми дворами и каменными постройками — магазины, лавки, склады. Здесь жили богатые мужики, торговцы, прасолы, мастеровые. Слева, на другой стороне реки, по косогорью и в низине, — разбросанные как попало домишки, избы с ветхими оградами. Эта зареченская часть села называлась Кайманьевской вытью. Здесь жила беднота. Лишь дом моего отца Ивана Ионовича Чуйкова, имеющего огромную семью — восемь сыновей, четыре дочери, выделялся среди двухоконных изб слободы — он был крестовый, с шестью окнами. Ворота на дубовых столбах, вкопанных навечно. Отец, физически сильный и очень энергичный человек, всю жизнь не мог выбиться из нужды, но не мирился с ней и, напрягаясь из последних сил, строился по-солидному, прочно. В селе его звали «силач Ионыч». Когда, бывало, слободы сходились стенка на стенку, отец вставал в середину, и никто не мог устоять против него: кулак пудовый, удар резкий и точный. Но теперь ему было не до кулачных боев: сгорела рига, не осталось ни мешка семян на весенний сев, ни меры зерна на помол.
Мы вошли в дом вечером. Отец сидел за столом угрюмый и озабоченный: как прокормить такую ораву едоков, сидящих на скамейках от угла до угла? До нови, до обмолота первого урожая озимой еще далеко.
На той же неделе приехали еще два моих старших брата — Петр и Андрей. Оба женатые, жены и дети жили и кормились у отца. Сообща через комбед раздобыли несколько мешков семенного зерна. Появился хлеб. Кроме того, в имении графа Шереметева, удравшего за границу, достали корм для скота.
Вскоре Илья уехал в свой отряд, штаб которого находился на Павелецком вокзале Москвы. Мне же приказали ожидать назначения дома.
Наступила весна.
По селу пошли тревожные слухи о мятежах в разных концах страны, о сговоре капиталистических стран пойти войной против Советской России. Заглянул в одну газету, другую. Да, Антанта угрожает Республике Советов экономической блокадой, прямым вмешательством во внутренние дела страны. Они могут задушить революцию, утопить в крови революционный народ.
Как-то на лугу встретил друзей детства, своих сверстников, — Георгия Минкина, Алексея Губарева и Василия Рыкина. Все в черных однобортных куртках с белыми пуговицами: они только что окончили городское училище, что соответствовало нынешней семилетке. Их тоже тревожило многое. Не повторится ли такая же история, какая случилась с Парижской коммуной?
— Если не будем отсиживаться дома на печке и ждать у моря погоды — не повторится.
По образованию я был среди них недоучкой — окончил всего лишь четыре класса, — однако пять лет жизни в рабочем Питере давали мне право разговаривать с ними на равных.
— Что же делать? — спрашивали они.
— Готовиться к борьбе за рабочее дело.
— Как?
— Вот над этим надо подумать. Кулаками Антанту не разобьешь.
В следующее воскресенье кто-то сказал нам, что в Москве есть военные курсы, куда принимаются благонадежные рабочие и крестьяне, желающие стать командирами Красной армии. Эта весть нас окрылила. Решили узнать, так ли это. В Москву на разведку поехал Георгий Минкин. С нетерпением считали мы дни и часы, ходили на станцию встречать «разведчика». Наконец получили от него письмо. Он сообщал, что уже является курсантом Первых военно-инструкторских курсов Красной армии. Условия приема, писал он, простые. Главное — нужна справка от сельского Совета о благонадежности.
Вскоре три парня из Серебряных Прудов с деревянными сундучками прибыли в Лефортово, в здание бывшего Алексеевского военного училища, где размещались курсы.
Когда мы ввалились в вестибюль, то, конечно, нас сразу же задержал часовой. Он был из курсантов. Узнав, зачем мы пришли и кто мы, тут же доложил комиссару курсов. Долго ждать не пришлось. Комиссар вышел к нам:
— Пришли служить или учиться?
На мне был матросский бушлат и брюки клеш, — словом, моряка видно за версту. И я первый ответил:
— И учиться, и служить!
Прочитав наши справки, комиссар позвал нас к себе в кабинет. Минкин, по-видимому, услышал о нашем приезде. Он уже стоял возле кабинета комиссара и подмигивал нам. Это придало нам храбрости.
Вошли в кабинет. Комиссар, посмотрев мне в глаза, спросил:
— Чем ты можешь доказать, кроме справки сельсовета, что пришел честно служить революции?
— Делом, — ответил я и, помолчав, добавил: — Других доказательств у меня нет, но если вы позвоните на Павелецкий вокзал, начальнику отряда ЧК, то узнаете, что в отряде находится мой родной брат, матрос Чуйков Илья.
Не знаю, звонил ли комиссар на вокзал, но на второй день был объявлен приказ, в котором значилось, что Чуйков Василий Иванович и Рыкин Василий Кузьмич зачисляются во второе пехотное отделение, а Губарев Алексей Алексеевич — в артиллерийский взвод.
Так я стал курсантом Первых Московских военно-инструкторских курсов Красной армии.
— Это Питер, революционный Питер, подготовил тебя к такому шагу, — сказал Илья, увидя меня в новой военной форме. — Ты должен стать настоящим командиром.
Да, теперь, спустя много лет, я с чувством искренней признательности вспоминаю революционный Петроград, товарищей, их боевой дух. Город на Неве — первая значительная веха на моем жизненном пути. Я всегда думаю о нем с благоговением.
Тревожная весть о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз застала меня в Китае, в Чунцине. Там, в Чунцине, находился в то время главнокомандующий всех китайских вооруженных сил Чан Кайши и при нем я — главный военный советник и советский военный атташе.
Когда я уезжал в Китай, война уже в полную меру охватила всю Западную Европу. Пали Польша, Дания, Норвегия, Бельгия, Нидерланды, Франция. Ожидалось фашистское вторжение на Британские острова. Мужественные английские летчики отражали массированные удары фашистского воздушного флота по мирным городам. Горел Лондон, превращался в руины Ковентри.
После войны, когда стали доступны гитлеровские архивы, мы узнали, что уже осенью 1940 года Гитлер отказался от мысли форсировать Ла-Манш. В стратегические и тактические решения явно вмешивались соображения политического характера. Нам, людям военным, это стало ясно, как только форсирование Ла-Манша перенесено было гитлеровским командованием на весну 1941 года.
Критическое положение Англии после Дюнкерка, когда английскому экспедиционному корпусу с большим трудом удалось выскользнуть, заметно выправлялось. Воздушные налеты на Англию не поставили английский народ на колени. Выравнивалось и соотношение сил в воздухе. Из США в Англию шли караваны судов с самолетами. Промышленность Америки пока еще медленно, но переводилась на производство вооружения всех видов.
На Дальнем Востоке милитаристская Япония ждала момента, чтобы вступить в борьбу за источники сырья, рынки сбыта и сферы влияния.
Тогда я работал в Китае. В мои задачи входило: помочь китайскому народу в организации борьбы с японской армией, которая уже захватила главные промышленные центры и морские порты Китая, попутно выяснить позицию Японии по тихоокеанской проблеме. Проводя по-прежнему милитаристскую политику, она должна была расширить границы своей агрессии. Куда? — вот в чем вопрос.
Советское правительство и советская дипломатия делали все возможное, чтобы избежать войны. Это было главной задачей советской внешней политики.
Нам необходимо было выиграть год, два года, чтобы завершить перевооружение армии.
Наша авиационная промышленность имела опытные образцы самолетов, превосходящие немецкие самолеты по боевым качествам. Опытные образцы уже запускались в серийное производство. В Красной армии создавались механизированные корпуса. Наша промышленность осваивала серийный выпуск танка Т-34 и КВ, которые по боевым качествам превосходили немецкие танки. Запускались в серию новые виды стрелкового оружия.
Теперь известно, что мы имели множество неопровержимых сообщений о сосредоточении гитлеровских войск вблизи от нашей государственной границы. Сталин, наше правительство делали все возможное, чтобы оттянуть начало войны, чтобы каким-то неосторожным жестом не спровоцировать вторжение врага. Мы вынуждены были держать мощный заслон и на наших дальневосточных границах.
Гитлер в это время вел острую политическую игру. Различными каналами, через частных лиц, он прощупывал позицию Англии: не пойдет ли английское правительство на мир? не облегчит ли оно ему нападение на Советский Союз?
Гитлер все же решился на вторжение в Советский Союз, получив тем самым войну на два фронта. Были ли даны ему какие-либо надежды, что после вторжения Англия пойдет с ним на мир? Во всяком случае, такой зондаж с немецкой стороны имел место.
Война грянула.
Мне было тяжко в те дни в Китае, сердцем я был дома, со своими товарищами, которые отстаивали Родину, но задача моя была еще не выполнена.
Обстановка на фронте летом 1941 года складывалась трудно. Пал Минск, враг захватил Смоленск, рвался к Москве, был окружен Ленинград, пал Киев.
Нарастала опасность выступления Японии. Казалось бы, японские милитаристы не упустят благоприятного момента для нападения на наш Дальний Восток. Но как раз к осени начали проявляться симптомы, что Япония готовится к удару на юг, что она нацеливается и на США.
Об этом шли соответствующие сообщения в Москву, но полностью полагаться на наши источники информации было нельзя. Слишком велик был риск получить удар в спину на Дальнем Востоке. К осени определилось, что Япония готовится к нападению на США, это позволило Верховному главнокомандованию снять часть дивизий с Дальнего Востока в трудные дни сражения под Москвой.
Вскоре Япония напала на Пёрл-Харбор, Германия и Италия объявили войну США.
В начале марта 1942 года я вернулся в Москву.
…Москва. Здесь в 1918 году, на Первых Московских военно-инструкторских курсах Красной армии, окончательно определилось мое призвание.
Оказавшись тогда в курсантском строю, я, конечно, не сразу привык к строгому режиму армейской жизни.
— Подъем!..
Дневальный кричит, не жалея горла. Его голос прерывает самый сладкий утренний сон. Курсанты вскакивают как ошпаренные. Через две-три минуты все в строю. Зарядка, умывание, утренняя перекличка и снова строй. Без строя ни шагу. В столовую, в классы, в поле, на стрельбище, на плац — только нога в ногу, только со строгим равнением в рядах.
Тактика, огневая, ружейные приемы, штыковой бой — все с полным напряжением сил от подъема до отбоя. Курсант не солдат, ему дается двойная нагрузка. Хочешь быть командиром — терпи, закаляйся, готовь себя к суровым испытаниям.
Обучали нас бывшие офицеры царской армии. Учили, надо сказать, прилежно.
— Коли штыком! Бей прикладом! Не так. Выпад! Укол! Отбой! Вперед! Назад! Прикройся!
Так раз 10–15 подряд, да еще с перебежками, пока хватит сил держаться на ногах. Вероятно, нам давали чрезмерную нагрузку, муштровали с перебором, может быть, даже намереваясь отбить охоту стать командирами, но меня лично это ничуть не угнетало. Наоборот, хотелось еще больших трудностей, проверить, получится ли из меня краском. Ведь предстояли схватки с опытными, вышколенными офицерами и солдатами белой гвардии, с интервентами. Идти в бой без подготовки, без веры в свои силы — значит погибнуть…
По воскресеньям, получив на всякий случай по 15 боевых патронов, мы выходили на прогулки по Москве с оркестром. Водили нас из Лефортова по Садовому кольцу, Мясницкой и Тверской улицам. Пройти 20 километров было не так-то легко, если учесть, что дневной паек курсанта составлял фунт хлеба. Но ходили мы бодро, с песнями, ибо знали цель этих прогулок — показать жителям, друзьям и недругам, что у советского правительства есть такие надежные и преданные части, которые в случае необходимости могут дать достойный отпор вылазкам контрреволюции.
Утром 2 июля 1918 года нас срочно вернули с полевых занятий, приказали привести в порядок обмундирование и строем повели в манеж на митинг. Там была наша столовая. Когда мы пришли туда, то увидели, что столы убраны, стоит трибуна, а зал переполнен красноармейцами-добровольцами. Все чего-то напряженно ждали.
Внезапно дверь манежа открылась, и к трибуне быстрыми шагами прошел человек среднего роста. И сразу же оттуда, от трибуны, покатилась волна дружных аплодисментов. Как бы ударившись о каменные стены, она с еще большей мощью ринулась обратно, и теперь уже со всех сторон зала полетели восторженные возгласы:
— Ленин! Ленин!
Они слились в единый, все нарастающий гул.
— Да здравствует товарищ Ленин!..
Владимир Ильич быстро взошел на трибуну, поднял руку, прося тишины. Мне показалось, что он очень торопится, спешит, ему некогда и недосуг пережидать этот шум. Все притихли.
— Товарищи…
Слово прозвучало с такой доверительностью, что казалось, это не начало речи великого вождя, а продолжение прерванной беседы: заботы и думы вслух среди верных, старых друзей. Да, в этом зале были его верные и преданные друзья. И вероятно, в том и было его величие, что он вот так, одним жестом, одним словом, приближал к себе людей и начинал беседу на равных. Он поднимал слушателей до уровня осознания высокой ответственности за судьбу народов Советской страны, за интересы всего международного социализма. Он так и сказал в конце речи, что мы победим, «если передовые авангарды трудящихся, Красная армия будут помнить, что они представляют и защищают интересы всего международного социализма»[1].
Как я слушал Ленина, что делалось со мной — едва ли можно передать словами. Скажу только, что я был весь — внимание, весь — зрение, никого, кроме Ильича, не видел. Его слова звучали в моих ушах, как набатный колокол, зовущий на подвиг, на самоотверженное дело. От возбуждения стало тесно в груди, захватило дыхание.
Особенно врезался в память рассказ Ленина о случае из недавнего прошлого. В Финляндии он услышал, как старая финка-крестьянка, увидев на перроне красноармейцев, сказала, что раньше многие, в том числе и она, боялись собирать хворост в помещичьем лесу, его охранял человек с ружьем, а теперь, наоборот, он не только не опасен, но и охраняет ее, помогает ей.
Под гром аплодисментов и крики «ура» Владимир Ильич закончил речь, быстро сошел с трибуны и зашагал к дверям. Там, на секунду остановившись, повернулся к нам, улыбнулся и помахал рукой.
Курсанты долго не расходились из манежа, взвешивали каждое слово Ильича. Помню, я тогда твердо решил: если потребуется, останусь «человеком с ружьем» на всю жизнь; это самая важная должность на земле — защищать трудовой народ…
В начале июля нас перевели в лагерь под Москву — в Серебряный Бор, где проходили полевые занятия. Увольнения запретили.
Рано утром 6 июля курсантов подняли по боевой тревоге и выдали по 60 боевых патронов. В лагерь прибыл представитель от товарища Свердлова. Комиссар курсов объявил перед строем, что в Москве левые эсеры подняли контрреволюционный мятеж. Они хотят сорвать Брест-Литовский мирный договор с Германией. Эсеры убили германского посла Мирбаха. Мятежники заняли телефонную станцию, телеграф, арестовали некоторых членов советского правительства, в том числе товарища Дзержинского. Штаб левых эсеров обосновался в Трехсвятительском переулке, пояснил комиссар Масленников. Руководит подавлением мятежа сам Владимир Ильич Ленин, а войсками командует товарищ Вацетис… Товарищ Ленин приказал: курсантам вместе с латышскими частями захватить штаб левых эсеров и подавить выступление…
Спустя некоторое время отряд под командованием комиссара двинулся к Москве. Нашу роту возглавлял ротный курсовой командир, фронтовик, бывший офицер Андреев. Я шел с первым взводом этой роты. Командовал взводом москвич Полетаев. Путь к Трехсвятительскому переулку он избрал самый короткий.
Взводу была придана одна трехдюймовая пушка. Артиллеристы перекатывали ее на руках. Мы продвигались вперед вдоль стен короткими перебежками. Вскоре из Трехсвятительского переулка ударил пулемет. Один из курсантов, перебегавший улицу, упал.
В ответ на пулеметный огонь ахнула наша пушка. Раз, другой… Третьего выстрела я не услышал: оказавшись чуть впереди пушки, я оглох от грохота. Звон в ушах как бы изолировал мой слух от внешних звуков. Вижу: вздрагивают винтовки в руках товарищей, кудрявится пороховой дымок у стволов, — значит, идет пальба; товарищи с открытыми ртами бегут вперед — это уже началась атака. Я делаю то же и стараюсь не отстать от бегущих.
В глубине переулка, на мостовой, вырастают косматые кусты дыма с клиньями огня — это рвутся снаряды. Их все больше, — значит, не одна наша пушка посылает сюда свои гостинцы. Земля под ногами вздрагивает все чаще и чаще. Артиллерия бьет залпами. Справа и слева по смежным улицам наступают курсанты и латышские стрелки.
Когда мы подскочили к зданию штаба, стрельба прекратилась. Из окон валил дым. Все стекла были выбиты. Из подъездов выходили мятежники с поднятыми руками.
Большинство участников мятежа было арестовано. Мы потеряли одного товарища.
Мятеж был подавлен очень быстро, потому что левых эсеров никто в Москве не поддержал. На следующий день Москва и москвичи работали так, как будто ничего не произошло.
9 июля весь личный состав курсов вышел на похороны убитого товарища (фамилию его я, к сожалению, забыл). Хоронили его на Всесвятском кладбище.
Когда под звуки траурного марша стали опускать гроб в могилу и загремели залпы винтовок — трехкратный прощальный салют, — я как бы вновь ощутил напряжение того момента, когда мы под пулеметным огнем ринулись в атаку на мятежников.
Побывав под огнем вражеских пулеметов, курсанты — будущие молодые командиры — вдруг словно повзрослели. Учеба приобретала теперь иной, практический смысл.
В ночь на 31 августа снова раздалась команда:
— В ружье!
По голосу дежурного было ясно, что это не обычная учебная тревога.
Я кинулся к пирамиде с оружием. Схватил свою винтовку, поставил рядом с койкой и начал одеваться.
— Получите боевые патроны! — распорядился дежурный.
В темноте нас построили, сделали перекличку, а затем разделили на группы и развели в разные стороны.
Меня и еще семь курсантов посадили в автомашину. Эту группу возглавляли два товарища из ЧК. Один сел рядом с шофером, другой — с нами в кузов. Когда тронулись, чекист, что сидел с нами, сказал:
— Сегодня было совершено покушение на товарища Ленина. Сжалось сердце.
«Где? Кто? Как? Жив ли он?» — роились в голове вопросы, но спросить не хватало смелости.
— Ленин остался жив, — как бы отвечая нам, сказал товарищ. И далее объяснил, что мы едем в район расположения явочного пункта крупных контрреволюционеров, которых надо во что бы то ни стало арестовать.
С той минуты я ни о чем не думал, ничего не замечал — только бы поскорее встретиться с врагами и отомстить за Ленина!
Как мы ехали по темным улицам и куда нас привезли — я от перенапряжения не понял. Помню только, что это было за городом, в каком-то дачном поселке. Оставив машину на окраине, мы прошли несколько сот шагов вперед, в глухую темноту. Здесь чекисты остановили нас, дали осмотреться. Вскоре из темноты выступили очертания дачного забора. В глубине — крыша высокого дома. Расставив нас вокруг дачи, чекисты строго наказали: никого не пропускать и не выпускать — и, взяв с собой двух курсантов, перелезли через забор.
Прошло десять, а может быть, и более томительных минут. В окнах дома зажегся свет, и одновременно раздалось два выстрела. Послышался звон разбитых стекол. Я услышал топот бегущего и притаился. На фоне светлеющего неба над забором мелькнул силуэт незнакомого человека.
— Стой! Стрелять буду!
Но тот уже прыгнул вниз. В это же мгновение я выстрелил. Невдалеке от меня что-то шмякнулось на землю — и снова тишина. Ни стона, ни шелеста. Напрягаю зрение. Неужели промазал? Нет, не может быть. Однако надо быть готовым ко всему. Держу винтовку на боевом взводе…
Через несколько минут из дачи донеслись знакомые голоса. Шли свои. В руках у них светились карманные фонарики.
— Кто стрелял? — подходя ко мне, спросил один из чекистов.
— Я.
— Он ушел?
— Как будто нет…
Подошла машина, мы погрузили в нее убитого и, посадив двух арестованных, отправили в Москву, на Лубянку.
Утром 31 августа улицы столицы заполнили колонны москвичей с плакатами, на которых было написано: «Против белого террора мы требуем красный террор!» Я гордился тем, что хоть как-то отомстил за покушение на Ильича, что уже делом сумел ответить на призыв рабочих.
В казарме меня ждали письма от братьев — Ивана и Ильи. Они сообщали, что выехали на подавление кулацких восстаний. «Значит, и в деревнях эсеры делают свое черное дело», — заключил я, прочитав письма. И снова подумал о своем призвании. На память пришли думы, навеянные речью В.И. Ленина в манеже: да, быть человеком с ружьем, охранять завоевания революции — вот мое призвание.
В начале сентября приказом по Московскому гарнизону была объявлена перерегистрация всех бывших офицеров, проживающих в Москве. Они должны явиться к нам в помещение манежа. Перерегистрацию проводили работники ЧК, мы же несли охрану.
Надо сказать, что это мероприятие советского правительства застигло врасплох тех офицеров, которые состояли в контрреволюционных организациях. Они бросились на вокзалы, чтобы уехать туда, где формировались белогвардейские войска. Но на вокзалах и железнодорожных платформах были расставлены отряды чекистов.
Помню, к нам хлынули сотни людей. Некоторых, не замешанных в заговорах против советской власти, тут же отпускали на работу, но большинство явившихся требовало тщательной проверки. Комиссия работала день и ночь. Мы, курсанты, также круглосуточно несли усиленные наряды.
Сентябрь 1918 года ознаменовался радостным событием. Красная армия, разгромив объединенные силы чехословаков и белогвардейцев, развернула широкое наступление на Казань и Симбирск. Разгорались бои на Восточном, самом опасном для республики фронте. А мы по-прежнему прилежно грызли гранит военной науки. Конечно, мы понимали, что рано или поздно наше обучение закончится, нам дадут командирские удостоверения — и в путь… Но все-таки это случилось гораздо раньше, чем мы предполагали. Поступил приказ: «Срочно направить курсантов в распоряжение Подвойского на Южный фронт против белых войск генерала Краснова».
— Экзамен в конце октября. Мы отзовем вас с фронта, — предупредил Масленников, вручая нам предписания.
«На фронт, на фронт, на фронт», — выстукивали колеса вагонов, приближая нас к цели. Эшелон остановился в Балашове. Там, на запасных путях, стоял штабной вагон председателя Всероссийской коллегии по организации и управлению Красной армией Николая Ильича Подвойского.
Подвойский тотчас же пригласил курсантов к себе. Он принимал нас в своем вагоне группами — человек по десять. Я попал в первую группу.
Усталый, с воспаленными глазами, Николай Ильич поздоровался с каждым из нас за руку и тут же поставил перед нами задачу: отправиться на укомплектование частей бригады Сиверса.
— В бригаде, — сказал он, — еще существует выборное начало. Командиров не назначают приказом вышестоящих штабов, а выбирают сами солдаты. Вы прибыли на командирские должности, однако рекомендую входить в свою роль с учетом этого обстоятельства. Приглядитесь и при первой возможности доложите мне о настроении красноармейцев и командиров.
…На станции Родничок в штабе бригады нас принял Сиверс — белокурый, худощавый командир высокого роста, в солдатской гимнастерке, туго перехваченной ремнем. В откровенной беседе он сказал:
— Выборность командиров сильно укоренилась в войсках. Переломить настроение людей не так просто. Предложить вам самостоятельные должности пока не могу. Советую пойти помощниками или заместителями командиров. Ближе познакомитесь с подчиненными, покажете себя в бою, а там будет видно…
Мы, конечно, не могли с ним не согласиться. Я был назначен помощником командира роты в один из полков бригады.
Прибыв в подразделение, которое обороняло село Новый Родничок, я сразу почувствовал, что красноармейцы смотрят на меня с нескрываемым недоверием. Обстрелянные еще в империалистическую войну, они прошли большую школу боев с белогвардейцами, а тут перед ними безусый юнец — и туда же, явился на командирскую должность. Они видели во мне человека, чем-то похожего на бывших офицеров. Посыпались соответствующие вопросы:
— Давно ли получил офицерские ремни?
— Зачем прилепил на грудь инструкторский значок?
— Почему наган в кобуре, а не за поясом?
Оправдываться перед солдатами было бесполезно. Я смолчал.
Бригада занимала широкий фронт, но обороняла отдельные села, не имея сплошного переднего края. Непосредственного соприкосновения с противником не было. Белогвардейцы, особенно казаки, совершали налеты — чаще всего ранним утром. Ударят по заставам, наделают шуму — и скроются.
Бороться с налетчиками было нелегко. Основу их тактики составляла внезапность. Поэтому необходимо было сначала ознакомиться с местностью, изучить скрытые подходы к населенным пунктам.
Я вставал до рассвета, брал с собой нескольких бойцов, обходил все заставы, караулы, секреты и возвращался к командиру роты с подробным докладом.
Но вот прошла неделя, и ни одной схватки с налетчиками. Красноармейцы по-прежнему смотрели на меня с этаким прищуром: дескать, стараешься, курсант, но еще неизвестно, что из тебя выйдет, а мы вот умеем не только воевать, но и веселиться.
Помню, как-то они затащили меня на свадьбу. Женился один из бойцов на местной девушке. Свадьбу устроили в школе. Среди приглашенных были и командиры. Заиграла гармонь.
Кто-то из красноармейцев, обернувшись в мою сторону, крикнул:
— А ну, москвич, давай спляшем!
— Давай, — ответил я, — только не вижу стоящего партнера.
— Ах, вот ты какой! — закричали со всех сторон. — А ну выходи на круг, мы тебя общиплем… Ты еще узнаешь наших…
— «Яблочко», — попросил я гармониста.
В центр круга вышел щеголеватый пулеметчик — и давай, не жалея сил, выстукивать каблуками залихватскую дробь. Он сделал несколько красивых колен и остановился. Я прошелся по кругу точно так, как это делал Ваня Зимин. Развернулся, отбил чечетку, затем… Ох эта матросская «натирка полов», которую разучивал я с Ваней до пота в пятках! Кажется, она получается, я будто обрел крылья и пошел, пошел… Теперь уже все вскочили, заулыбались, захлопали в ладоши. Затем подхватили на руки и начали качать.
— Вот это дал! Курсант — свой парень…
Может быть, именно в эту минуту произошел тот сдвиг в отношениях с красноармейцами, которого я добивался так мучительно долго. Но это было, конечно, лишь начало: бойцы могли признать во мне командира не по пляске, а по поведению в бою.
Вскоре после этой свадьбы, выйдя рано утром к хутору, что находился в двух километрах от села, я заметил белогвардейцев, крадущихся вдоль железнодорожного полотна. У меня тут же мелькнула мысль угостить белых ударом из засады.
Пригнувшись, я побежал на заставу, находящуюся в стороне от железной дороги, а сопровождающего меня бойца послал в село — предупредить командира роты…
Расчет был прост: поднять заставу, вывести ее в хвост белогвардейским налетчикам и, как только они завяжут бой за село, ударить по ним с тыла.
И вот застава поднята. Объяснив задачу, осторожно по балке с мелким кустарником веду бойцов к железной дороге. Нас — двадцать три человека. Белогвардейцев раз в шесть больше — сотни полторы. Но меня это не смущает: красновцы рассчитывают нанести внезапный удар по селу с фланга, мы — неожиданный для них с тыла.
Притаились, ждем… До насыпи шагов двести. Позиция у нас выгодная — пригорок. С него видно все, что делается справа и слева. Белогвардейцы как на ладони…
Послышалась стрельба. Ясно: враги обнаружили себя. Надо повременить еще несколько минут. У них, вероятно, есть тыловое прикрытие. Пусть и оно втягивается в перестрелку. Так и случилось. Вижу, вдоль железной дороги несутся две пароконные повозки с пулеметами. Вот они выскочили на возвышенность, развернулись невдалеке от своей цепи и застрочили по селу. Теперь пора вступать в дело и нам.
Вскакиваю во весь рост:
— Взвод, за мной!
Белогвардейские пулеметчики азартно ведут огонь по селу, не замечая, что мы бежим к ним с тыла.
— По пулеметам, взводом… пли!
Залп двадцати трех винтовок сделал свое дело.
Захватив пулеметы, мы тут же открыли из них огонь по налетчикам.
Не выдержав перекрестного огня с фронта и с тыла, красновцы бросились бежать в степь, оставляя на поле боя убитых и раненых.
Нам достались богатые трофеи: около ста винтовок, две пароконные повозки, два станковых пулемета «максим» и 38 пленных.
В тот же час мне стало известно, что командир роты серьезно ранен. Из штаба полка прибежал ко мне связной с приказом о назначении меня командиром роты. «А как же выборность? Что скажут по этому поводу красноармейцы?» — подумал я, еще не зная, как вести себя в такой обстановке. Однако тут же сами бойцы подсказали мне выход:
— Принимай роту и командуй.
И каждый теперь обращался ко мне по всем правилам: «Товарищ ротный».
Так я стал командиром роты.
Через месяц поступило распоряжение, отзывавшее всех курсантов в Москву на экзамены.
Наша группа командиров-инструкторов, находившихся в бригаде Сиверса, возвращалась без моего друга Василия Рыкина. Он погиб. Мы служили в разных частях, поэтому подробности его гибели я узнал лишь перед самым отъездом. В штабе бригады мне сообщили, что Рыкин, находясь в разведке, попал со своим взводом к красновцам. Кругом голая степь. Во взводе — 14 человек. Отходя, они отстреливались до последнего патрона и все до единого были перебиты. Василий Рыкин распрощался с жизнью в восемнадцать лет… Для него этот первый экзамен — боевой экзамен на фронте — оказался последним. Но выдержал он его с честью, как и подобает красному командиру.
И снова Лефортово.
Пополнение наших знаний началось с политической подготовки. Лекции читали видные деятели Коммунистической партии: Я.М. Свердлов, А.М. Коллонтай, Д.И. Курский и другие. Надо ли говорить, с каким вниманием мы впитывали все сказанное ими, какие словесные баталии разыгрывались у нас после занятий!
Вскоре все, кто побывал на фронте, получили удостоверения «Красный офицер» без экзаменов. Вместе с таким удостоверением мне и еще шестерым товарищам по курсам вручили предписание отбыть в Приволжский военный округ, в Казань, на формирование 40-го стрелкового полка.
Перед отправкой красные офицеры были приглашены в Дом союзов на объединенное заседание ВЦИК, Московского Совета, фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов. И тут на мою долю вновь выпало счастье увидеть и услышать Владимира Ильича Ленина.
Мы пришли в Дом союзов в новом командирском обмундировании, подтянутые, праздничные.
Заняли свои места, притихли, председательствующий — Яков Михайлович Свердлов объявил:
— Слово предоставляется председателю Совета народных комиссаров Владимиру Ильичу Ленину.
Сначала показалось, что я ослышался или Яков Михайлович оговорился: ведь со дня покушения на Владимира Ильича прошло совсем немного времени и было известно, что после ранения отравленными пулями он перенес тяжелую операцию, что ему надо еще лежать, лечиться и лечиться…
Но вот он подходит к трибуне.
Зал замер. Затем будто громовой раскат:
— Ур-ра!
Горячие рукоплескания — и снова «ура!». Как в атаке, как после взятия крепости — победное и неумолкаемое.
Так длилось несколько минут.
Наконец в наступившей тишине зазвучал голос вождя. Владимир Ильич говорил об опасности, которая угрожала республике и революции. Раскрывая планы Антанты, он разоблачал подлую деятельность империалистических кругов различных стран, снабжающих белогвардейские войска оружием, боеприпасами, обмундированием. Вторая часть его доклада была обращена непосредственно к нам, военным.
«Мы знаем, — говорил он, — что перелом в сознании Красной армии наступил, она начала побеждать, она выдвигает из своей среды тысячи офицеров, которые прошли курс в новых пролетарских военных школах… Теперь мы говорим, что армия у нас есть; и эта армия создала дисциплину, стала боеспособной»[2].
…Объединенное заседание еще продолжалось, а мы были уже на Казанском вокзале, в вагонах. Мне хотелось как можно быстрее прибыть к месту назначения. В пути не выходили из головы слова Ильича. И тусклое — светлело, пыльное — очищалось, рассыпанное — объединялось, гнилое — отваливалось, сомнительное — прояснялось.
Так я расстался тогда с Москвой, отправляясь на Восточный фронт. Расстался на несколько лет, готовый сражаться до последнего вздоха с интервентами и белогвардейцами, которые рвались к столице Советской России, где жил и работал великий Ленин…
Спустя более двадцати лет, в марте 1942 года, вернувшись из далекого Китая, я увидел Москву значительно строже и организованней, чем в ту пору. Хотя в битве под Москвой гитлеровские войска были разгромлены и отброшены на 100–250 километров, обстановка оставалась напряженной. Над городом висели аэростаты воздушного заграждения, зенитные батареи были готовы к бою, кое-где виднелись воронки от вражеских бомб, на лицах москвичей читалась озабоченность за судьбу Родины.
— На фронт, на фронт, — просился я, отчитавшись о своих делах в Китае.
То был не просто порыв, напоминающий краскомовскую молодость начала Гражданской войны. Нет. Мне уже исполнилось 42 года, за плечами был опыт командования войсковыми соединениями, а во время военного конфликта между СССР и Финляндией командовал армией, и мне было присвоено звание генерал-лейтенанта. Поэтому я страстно хотел как можно скорее принять непосредственное участие в борьбе с фашистскими захватчиками и, если представится возможность, внести свой вклад в дело победы над гитлеровской армией…
Истекал одиннадцатый месяц войны. Главным событием этого периода был разгром немецко-фашистских войск под Москвой. Это было первое крупное поражение гитлеровцев во Второй мировой войне. План «молниеносной войны» против Советского Союза потерпел крах. Германия потеряла наиболее опытный кадровый состав офицеров и солдат, особенно танкистов и летчиков. Гитлеровские стратеги встали перед фактом затяжной войны.
В свою очередь, Советскому Союзу нужно было время для создания и подготовки новых стратегических резервов, к формированию которых приступили весной 1942 года. Формирование их в короткие сроки было связано с большими трудностями. На территории, временно оккупированной врагом, в 1941 году проживало 40 % населения страны, находились тысячи промышленных предприятий, обеспечивавших Красную армию боевой техникой, вооружением и боеприпасами. Однако эвакуированные в глубь страны заводы смогли не только восстановить утраченные мощности, по и значительно превзойти их.
Благодаря самоотверженному труду советского народа в первом полугодии 1942 года производство вооружения, боеприпасов и боевой техники выглядело так: если во второй половине 1941 года винтовок и карабинов производилось 1 567 141, то за 6 месяцев 1942 года их было выпущено 1 943 397; минометов 120-мм — 10 046 вместо 2315; танков всех типов — 11 178 вместо 4849; боевых самолетов — 8268 вместо 8,2 тыс.
Начиная с мая 1942 года во фронтах начали формироваться воздушные армии. Это отвечало требованиям войны. Танковые армии смешанного состава и танковые корпуса составляли резерв Ставки Верховного главнокомандования, в зависимости от обстановки передавались на усиление фронтов, действующих на главном направлении.
Как же реагировали правящие круги наших союзников — США и Англии — на обстановку, сложившуюся на советско-германском фронте к лету 1942 года? Как они выполняли союзнические обязательства?
В то время, когда 80 % состава вооруженных сил фашистского блока действовали на советско-германском фронте, военные руководители Англии и США спокойно, без помех со стороны противника, готовили свои вооруженные силы для действий на других второстепенных фронтах. К лету 1942 года Англия и США имели более чем десятимиллионную армию, большое количество бронетанковых войск, сильную авиацию и военно-морской флот. В сложившейся обстановке наше правительство настойчиво требовало от Англии и США открытия второго фронта на Европейском театре военных действий.
Правящие буржуазные круги Англии и США заверяли, что второй фронт в Западной Европе будет открыт в 1942 году. Но эти обещания были рассчитаны на успокоение общественного мнения, прежде всего народов США и Англии, настоятельно требовавших скорее оказать активную помощь Советскому Союзу. Ведь союзники знали, что из Германии и оккупированных ею стран Западной Европы на советско-германский фронт перебрасывались свежие дивизии с Запада. «На 1-е мая 1942 года на Востоке недостает 318 тысяч человек. Предложено в мае направить в армию на Восток 240 тысяч человек. На период с мая по сентябрь имеется резерв из молодых призывников 960 тысяч человек. Затем в сентябре больше ничего не останется», — писал в своем дневнике генерал-полковник Гальдер. Чтобы восполнить потери на советско-германском фронте, Гитлер вынужден был пойти на крайние меры, мобилизовать в армию всех немцев в возрасте от 18 до 45 лет, а также начать призыв из возрастной группы от 46 до 55 лет.
Кроме пополнения людьми советско-германский фронт потребовал от врага увеличения выпуска военной продукции, особенно тяжелого оружия, производство которого в 1942 году по сравнению с 1941 годом увеличилось: танков, самоходных установок и штурмовых орудий — с 3806 до 6189, минометов — с 4230 до 9780, боевых самолетов — с 9540 до 11 408, штурмовиков — с 3660 до 6000.
Кроме того, несмотря на то что США находились в состоянии войны с гитлеровской Германией, американские монополии продолжали поставлять ей стратегическое сырье. Даже в 1942 году Германия получила из США через Испанию 406 тыс. тонн хлеба, 227 тыс. тонн угля и кокса, 170 тыс. тонн горючего и 1500 тонн резины. Все, вместе взятые, мероприятия и пассивность наших союзников позволили фашистскому блоку сосредоточить к весне против Советского Союза более чем 6-миллионную армию, около 57 тыс. орудий и минометов, свыше 3 тыс. танков и до 3500 боевых самолетов. Силы значительные. Начинал войну Гитлер с меньшими по численности силами.
Правда, на этот раз полоса наступления была сужена. Все силы для нового удара были сосредоточены на южном крыле фронта, с последовательным расширением полосы наступления к северу.
Гитлер предпринял поход на Кавказ с целью захвата нефтяных источников, выхода к границе Ирана, к Волге. Он, видимо, рассчитывал, что на удалении от центра страны сопротивление советских войск не будет столь основательным.
В мою задачу не входит описание всех событий на фронте весной 1942 года, но, готовясь к рассказу о Сталинградской битве, я не могу в общих чертах не коснуться замыслов фашистского командования, ибо это поможет читателю оценить значение событий, разыгравшихся на Волге.
Эти замыслы гитлеровского политического руководства и военного командования были изложены в директиве ОКВ № 41 от 5 апреля 1942 года, а в июле конкретизированы в директивах № 44 и 45.
Обратимся к тексту директивы № 41.
Она начинается такими словами: «Зимняя кампания в России приближается к концу. Благодаря выдающейся храбрости и готовности солдат Восточного фронта к самопожертвованию наши оборонительные действия увенчались большим успехом немецкого оружия. Противник понес огромные потери в людях и технике. Стремясь использовать мнимый первоначальный успех, он израсходовал этой зимой большую часть резервов, предназначенных для дальнейших операций».
Мы видим, что в своей предпосылке немецкое командование совершенно неверно оценивает наши силы и поражение свое под Москвой пытается изобразить как военный успех. Недооценивая наши силы, Гитлер в то же время переоценивает свои.
Отсюда в этом документе и определяется цель.
«Цель заключается в том, — гласит директива, — чтобы окончательно уничтожить оставшиеся еще в распоряжении Советов силы и лишить их по мере возможности важнейших военно-экономических центров.
…В первую очередь все имеющиеся в распоряжении силы должны быть сосредоточены для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе и перейти через Кавказский хребет».
Был предпринят удар под Керчью, штурм Севастополя. Гитлер сумел ценой огромных жертв полностью овладеть Крымом, подготовить фланг своего наступления на Кавказ и на Волгу.
Севастополь держался до начала июля, несмотря на все усилия захватчиков овладеть городом непрестанными штурмами.
12 мая 1942 года войска Юго-Западного фронта перешли в наступление, нанося два удара по сходящимся направлениям: с барвенковского выступа, в обход Харькова, — с юго-запада; вспомогательный — из района Волчанска.
События, связанные с этим наступлением, широко рассматривались в исторической литературе и в мемуарах видных советских военачальников. Мне нет нужды рассказывать о них, не нуждаются они и в моих комментариях. Известно, что это наступление окончилось трагической неудачей. Наступление гитлеровцев на Волгу, на Воронеж и на Кавказ было запланировано значительно раньше, оно дало возможность против нику сломать нашу оборону и развить его вглубь и вширь. Гитлеровское командование удачно использовало сложившуюся ситуацию. Бывший гитлеровский генерал Курт Типпельскирх пишет:
«Для запланированного немецкого наступления попытка русских помешать ему была только желанным началом. Ослабление оборонительной мощи русских, которого было не так-то легко добиться, должно было существенно облегчить первые операции. Но требовались еще дополнительные приготовления, которые заняли почти целый месяц, прежде чем немецкие армии, произведя перегруппировку и пополнив все необходимое, смогли начать наступление»[3].
К концу июня гитлеровское командование закончило подготовку наступления.
Теперь мы знаем, что на южном крыле советско-германского фронта почти от Орла до Севастополя действовала группа армий «Юг».
Она была разделена на группу армий «А» и группу армий «Б».
На эти группы возлагалась задача разгромить советские войска западнее Дона.
Группа армий «В» должна была окружить советские войска западнее Дона и соединиться с группой армий «А» в районе Сталинграда. «В любом случае необходимо попытаться достигнуть Сталинграда… Чтобы силы, наносящие удар вниз по течению р. Дон, соединились в районе Сталинграда с теми силами, которые наступают из района Таганрог, Артемовск». Так гласила директива № 41.
Первоначально силы по этим группам были распределены следующим образом.
В группу «А», которой командовал генерал-фельдмаршал В. Лист, вошли 1-я танковая, 17-я и 11-я полевая немецкие армии, а также 8-я итальянская.
Группой «Б» командовал генерал-фельдмаршал фон Ф. Бок. В нее вошли 4-я танковая, 2-я и 6-я полевые немецкие армии и 2-я венгерская. Кроме того, из глубины подходила 3-я армия румын.
Враг имел превосходство в самолетах и орудиях и сумел особо усилить направления главных ударов.
Утром 28 июня 2-я полевая и 4-я танковая немецкие армии и 2-я венгерская перешли в наступление против левого крыла Брянского фронта.
30 июня нанесла удар 6-я армия.
Сталинград был еще далеко, немцы устремились к Воронежу, но сражение сорок второго года началось, втягивая постепенно все большие и большие силы в кровавую мельницу.
В мае 1942 года я был назначен заместителем командующего резервной армией, которая дислоцировалась в районе Тулы. Командующего еще не назначили, поэтому все его обязанности легли на меня.
В начале июля пришел приказ Ставки о переименовании нашей резервной армии в 64-ю и передислокации ее на Дон. В это время Юго-Западный фронт под ударами немецко-фашистских войск откатывался на восток. Нашей армии предстояло вступить в бой с фашистскими захватчиками где-то на Дону или между Волгой и Доном. Быстро погрузившись в эшелоны, войска армии направились в район сосредоточения, между Волгой и Доном.
До Балашова я ехал со штабом армии поездом, а затем, чтобы поскорее уяснить обстановку на фронте и поговорить с фронтовиками, мы с членом Военного совета Константином Кириковичем Абрамовым пересели в легковую автомашину и обогнали свой поезд.
Мы заезжали на крупные станции, чтобы проследить за движением эшелонов армии. На железнодорожные станции и на движущиеся эшелоны систематически совершали налеты фашистские бомбардировщики.
На станции Фролово мы наткнулись на штаб 21-й армии. Начальник штаба при всем своем желании не мог нас проинформировать об обстановке. Единственное, что мы выяснили у него, — это то, что штаб фронта находится уже на Волге, в Сталинграде.
Проезжая населенные пункты, мы видели, что местные жители не ждали здесь врага, надеясь, что его наступление будет остановлено. Никто не готовился к эвакуации. В городских поселках, на железнодорожных станциях работали кинотеатры. Это спокойствие нарушалось ночью редким огнем зениток, которые вели огонь по отдельным самолетам противника.
16 июля 1942 года мы прибыли в штаб Сталинградского фронта. Там узнали, что противник своими разведывательными и передовыми отрядами вышел на рубеж Чернышевская, Морозовск. Здесь на следующий день он был остановлен передовыми отрядами 62-й армии.
62-я армия готовилась к обороне на правом берегу Дона на рубеже Клетская, Калмыков, Суровикино, Пещерская, Суворовский. Штаб ее находился на левом берегу Дона в хуторе Камыши, в 60–80 километрах от войск.
В это время начали выгружаться из вагонов войска 64-й армии: 112-я дивизия — на станциях Котлубань, Качалино, Филоново; 214-я дивизия — на станциях Донская, Музга, Рычков; 29-я дивизия — на станции Жутово. Остальные — на берегу Волги, в 120–150 километрах от указанного штабом фронта рубежа обороны.
17 июля мы получили директиву командующего Сталинградским фронтом:
«64-й армии в составе 229, 214, 29 и 112-й стрелковых дивизий, 66-й и 154-й морских стрелковых бригад, 40-й и 137-й танковых бригад в ночь на 19 июля выйти на фронт Суровикино, Нижне-Солоновский, Пещерский, Суворовский, Потемкинская, Верхне-Курмоярская. На этом рубеже закрепиться и жесткой обороной не допустить прорыва противника на Сталинград. Передовые отряды по одному полку с артиллерией от каждой дивизии иметь на рубеже реки Цимла…»
Задача, поставленная директивой, была явно невыполнимой, так как дивизии и армейские части еще только выгружались из эшелонов и направлялись на запад, к Дону, не боевыми колоннами, а в том составе, как они следовали по железной дороге. Головы некоторых дивизий уже подходили к Дону, а их хвосты были на берегу Волги, а то и в вагонах. Тыловые же части армии и армейские запасы вообще находились в районе Тулы и ждали погрузки в железнодорожные вагоны.
Войска армии нужно было не только собрать после выгрузки из эшелонов, но и переправить через Дон, преодолев пешим маршем 120–150 километров. Линия передовых отрядов на реке Цимла также была впереди основного рубежа обороны армии, в 40–50 километрах.
Я зашел к начальнику оперативного отдела штаба фронта полковнику Рухле и, доказав невозможность выполнить директиву в установленный срок, попросил его доложить Военному совету фронта о том, что 64-я армия может занять оборонительный рубеж не раньше 23 июля.
Срок занятия оборонительного рубежа был исправлен с 19 на 21 июля.
Но и к 21 июля войска 64-й армии занять линию обороны, указанную штабом фронта, не могли.
Собирая войска, которые после выгрузки из вагонов следовали по степи на запад, к Дону, я заехал в штаб 62-й армии.
Командарм 62-й, высокий, стройный, генерал-майор В.Я. Колпакчи, и член Военного совета, чернобровый, с бритой головой, дивизионный комиссар К.А. Гуров, ознакомили меня с обстановкой.
Выбор оборонительной полосы для войск 62-й и 64-й армий был произведен штабом фронта по линии Клетская, Суровикино, Верхне-Солоновский, Суворовский, Верхне-Курмоярская. Передовым отрядам в составе усиленный батальон — полк предлагалось выйти на рубеж реки Цуцкан, Чир, Чернышковский и далее по реке Цимла.
По всем нашим уставам и наставлениям, обороняющийся должен прежде всего оценить противника и местность, на которой он решает принять бой или сражение, и разместить свои силы в наивыгоднейшем положении. Для обороняющегося местность всегда должна быть союзником, она должна дать ему тактические выгоды для контратак, для использования всех огневых средств, для маскировки.
В то же время местность должна по возможности затормозить движение и маневр наступающего, а при инженерном обеспечении — сделать ее недоступной для танков, чтобы наступающий не имел скрытых подступов и как можно дольше находился под огнем обороняющегося.
Оборонительная линия для 62-й армии выбиралась без учета этих требований. Мы не успели использовать естественные преграды — реки, речушки и овраги, которые можно было легко усилить инженерными сооружениями и сделать их труднодоступными для наступающего; позиции были размещены в голой степи, открыты для наблюдения и просмотра их как с земли, так и с воздуха. Много получилось разрывов между обороняющимися подразделениями и частями, особенно на правом фланге, которые давали возможность противнику охватывать позиции обороны и выходить ей в тыл.
Фронт обороны западнее реки Дон для четырех дивизий первого эшелона 62-й армии был растянут на 90 километров и для двух дивизий и одной бригады 64-й армии — на 50 километров. Особенно растянутой оказалась правофланговая, 192-я стрелковая дивизия. Около одной четвертой или даже одной третьей части дивизий первого эшелона были выделены в передовые отряды на удалении от главных сил на 40–50 километров, не имея ни артиллерийской, ни авиационной поддержки. Это еще больше ослабило главную полосу обороны, сократило до минимума вторые эшелоны и резервы дивизий первого эшелона.
Однако общее настроение в штабе 62-й армии было приподнятое. Командующий армией генерал-майор Колпакчи заверил меня, что в ближайшие дни попытается прощупать находящиеся против него силы противника.
Контакт с соседом справа был таким образом установлен, но о соседе слева никаких данных я все еще не имел. Была лишь известна разграничительная линия, которую прочертили на карте в оперативном отделе штаба фронта.
Войска 64-й армии, выполняя директиву фронта, двигались на запад, за Дон.
Командующим нашей армией был назначен генерал-лейтенант В.Н. Гордов, но он в 64-ю еще не прибыл, и мне пришлось принимать решение на организацию обороны.
Ознакомившись с обстановкой и сопоставив собранные в частях 62-й армии данные о противнике и на основании директивы фронта от 17 июля я принял решение: двумя стрелковыми дивизиями (229-й и 214-й), одной морской стрелковой бригадой (154-й) и одной танковой бригадой (121-й) занять рубеж на правом берегу Дона от Суровикино до станицы Суворовской. Левый участок фронта (Потемкинская, Верхне-Курмоярская) должна была оборонять 29-я дивизия. Во втором эшелоне, на реке Чир, в стыке 62-й и 64-й армий, развертывалась 112-я стрелковая дивизия. 66-я морская стрелковая бригада, одна (137-я) танковая бригада, курсантские полки сосредоточивались во втором эшелоне в районе населенных пунктов по реке Мышкова.
Вечером 19 июля в штаб 64-й армии, который находился в хуторе Ильмень-Чирский, прибыл генерал В.Н. Гордов с предписанием вступить в командование 64-й армией. Я оставался его заместителем. Это был седеющий генерал-лейтенант, с усталыми серыми глазами.
Ознакомившись с моими решениями, Гордов, не внеся ни одной серьезной поправки относительно расположения первого эшелона, утвердил их и приказал все выполнять. Что касается второго эшелона армии, то здесь командующий внес существенные изменения. Он приказал поставить 112-ю стрелковую дивизию не на стык 62-й и 64-й армий, а растянуть на внешнем, Сталинградском оборонительном рубеже по реке Мышкова от хутора Логовского до Громославки; 66-я морская стрелковая бригада, 137-я танковая бригада и полки курсантов военных училищ выводились на рубеж реки Аксай, то есть на левый фланг армии.
Этим решением генерал Гордов задерживал все резервы армии на левом берегу Дона, и создаваемая западнее Дона оборона 64-й армии оставалась без второго эшелона и без резерва.
Утром 21 июля я выехал на оборонительный рубеж западнее реки Дон и два дня, 21 и 22 июля, занимался с командирами дивизий рекогносцировкой местности и выбором позиций. Полки и дивизии в это время еще совершали марш со станций выгрузки и прибывали на позиции с опозданием и не в полном составе.
Выход частей и соединений 64-й армии на рубеж обороны в эти дни, несомненно, был зафиксирован противником; его разведывательные самолеты «фокке-вульф» подолгу кружили над нашими позициями; мы не могли вести с ними борьбу, потому что в армии не было зенитной артиллерии, а истребители воздушной армии фронта были заняты на другом участке фронта.
Началом Сталинградской битвы принято считать 17 июля 1942 года, когда передовые отряды 62-й и 64-й армий вошли в соприкосновение с противником. Они упорно сопротивлялись лишь до 19 июля. Огромные массы гитлеровских войск смяли их и начали втягиваться в большую излучину Дона.
Теперь мы имеем документ, который и определил тогда цели этого нового удара. Речь идет о директиве ОКВ № 45, которой Гитлер внес некоторые поправки в директиву ОКВ № 41.
В директиве № 41 говорилось:
«В любом случае необходимо попытаться достигнуть Сталинграда или по крайней мере подвергнуть его воздействию нашего тяжелого оружия, с тем чтобы он потерял свое значение как центр военной промышленности и узел коммуникаций».
23 июля 1942 года в директиве ОКВ № 45 было записано:
«Ближайшая задача группы армий «А» состоит в окружении и уничтожении сил противника, ушедших за р. Дон, в районе южнее и юго-восточнее Ростова…
На долю группы армий «Б», как приказывалось ранее, выпадает задача наряду с оборудованием оборонительных позиций на р. Дон нанести удар по Сталинграду и разгромить сосредоточившуюся там группировку противника, захватить город, а также перерезать перешеек между Доном и Волгой и нарушить перевозки по реке».
Торопясь скорее выйти на Кавказ, Гитлер недооценил появление наших свежих армий в большой излучине Дона, рокировал 4-ю танковую армию Гота через боевые порядки 6-й армии Паулюса на ее правый фланг к станице Цимлянской, включив ее в состав группы армий «А».
Для захвата Сталинграда были созданы две ударные группировки — обе из состава 6-й армии Паулюса.
Северная — в составе 14-го танкового и 8-го армейского корпусов. Начав наступление 23 июля из района Головский, Перелазовский, вдоль правого берега Дона в направлении на Верхне-Бузиновку, Мало-Набатовский, войска этой группировки должны были захватить Калач.
Южная — в составе 51-го армейского и 24-го танкового корпусов. Начав наступление 25 июля из района Обливская, Верхне-Аксеновский, должна прорвать фронт южнее Суровикино и через Старо-Максимовский выйти к Калачу с юга.
Обе эти группировки, входившие в состав 6-й армии, имели задачу окружить и уничтожить главные силы советских войск в большой излучине Дона, а в дальнейшем форсировать Дон и наступать на Сталинград.
Кроме того, третья группировка — в составе двух пехотных, одной танковой, одной моторизованной дивизий из 4-й танковой армии и четырех румынских пехотных дивизий, — форсировав 30 июля Дон и захватив плацдарм, была готова к наступлению на город с юга и запада вдоль железной дороги Котельниково — Сталинград или на юг, на Кавказ.
Анализ сложившейся таким образом обстановки показывает, что активные действия немецко-фашистских войск, особенно южной группировки, нацеливались на спешно подготовленные рубежи обороны 62-й и 64 й армий. Как я уже отмечал, ведя непрерывную воздушную разведку, противник не мог не видеть подходившие колонны, не наблюдать развертывание и оборонительные работы наших частей, то есть он был полностью в курсе событий на участках 62-й и 64-й армий.
О том, какое это будет сражение, к чему оно приведет, мы тогда не знали, еще не угадывались его стратегические и тактические контуры.
Мы решали ближайшую задачу дня на своих участках обороны.
Ожидая первой боевой встречи с немецко-фашистскими войсками, я чувствовал, что мне, еще не искушенному в боях с таким сильным и опытным противником, прежде всего нужно изучать его тактику, сильные и слабые стороны.
Я беседовал со многими командирами, уже побывавшими в боях. Старался чаще бывать в войсках, чтобы учиться у бывалых командиров, использовать опыт красноармейцев.
Вернувшись 22 июля в штаб армии, я узнал, что Гордова еще накануне вызвали в Москву, оттуда он вернулся через сутки командующим Сталинградским фронтом.
В штабе 64-й армии был получен приказ фронта, которым предписывалось 66-ю морскую стрелковую бригаду и 137-ю танковую бригаду направить по правому берегу Дона к станице Цимлянская. Перед ними ставилась задача ударом во фланг и тыл уничтожить группу войск противника, переправлявшуюся там через Дон. Весь этот отряд по приказу Гордова в ночь на 23 июля сосредоточился в станице Суворовской. Однако тяжелые и средние танки 137-й танковой бригады не смогли переправиться через Дон, так как мост у Нижне-Чирской не выдерживал их веса. Бригада вошла в этот отряд одним мотострелковым батальоном с пятнадцатью танками Т-60.
Позже стало известно, какая огромная группировка вражеских войск выходила в район Цимлянской. Но когда подписывали этот приказ, штаб фронта, к сожалению, не располагал точными сведениями о противнике.
Я возражал против дробления сил на мелкие отряды. Но В.Н. Гордов приказа своего не отменил. Пришлось вылететь на самолете У-2 в Суворовский район и проследить за его выполнением.
В 10 часов 23 июля отряд выступил на станицу Суворовская. Возвращаясь обратно, я решил пролететь на самолете вдоль фронта армии и осмотреть наши позиции с воздуха.
Юго-восточнее Суровикино мы встретились в воздухе с фашистским самолетом Ю-88, который сделал боевой разворот и пошел на нас в атаку.
Наш У-2 был совершенно невооружен. Ю-88 имел пушки и пулеметы. Начался бой кота с мышью.
Раз десять бросался в атаку фашистский пират. Казалось, наш самолет развалится в воздухе от пушечного и пулеметного огня противника. Приземлиться в голой степи было нельзя — мы стали бы неподвижной мишенью и немедленно были бы расстреляны пушками Ю-88.
Наш летчик, ориентируясь по солнцу, стремился на восток и искал хоть какую-нибудь деревушку или лесок, за которым мы могли бы временно скрыться от стервятника. Но степь была пуста… Не помню, после какой по счету — девятой или десятой — атаки противника наш самолет ударился о землю и разломился пополам.
Мы маневрировали у самой земли, поэтому падение для меня и летчика обошлось сравнительно благополучно. Нас только выбросило из кабин: меня — с шишкой на лбу и с болью в грудной клетке и в позвоночнике; летчика — с кровоподтеками на коленях.
Стервятник, увидев, что наш самолет задымил, вероятно, решил, что с нами покончено. Сделав круг, он повернул на запад и скрылся за горизонтом.
Вскоре нас подобрал в степи и вывез на машине из опасной зоны командир из оперативного отдела 62-й армии капитан А.И. Семиков, впоследствии Герой Советского Союза.
…На правом фланге 62-й армии в это время уже развернулись упорные бои с северной, наиболее сильной группой противника, который к исходу 22 июля вышел к главной полосе обороны 62-й армии.
Правый фланг обороны 62-й армии на фронте Клетская, Евстратовский, Калмыков был прорван. Противник, введя свежие силы, начал развивать удар на Манойлин, Майоровский и через Платонов на Верхне-Бузиновку. К исходу дня 24-го передовые части 3-й и 60-й моторизованных дивизий противника вышли на Дон в районе Голубинской, а также и в район Скворина.
Учитывая создавшуюся обстановку, командующий 62-й армией В.Я. Колпакчи в 5 часов утра 24 июля решил силами 13-го танкового корпуса и частей 33-й гвардейской стрелковой дивизии нанести контрудар, с тем чтобы восстановить положение в полосе обороны 33-й гвардейской стрелковой дивизии, а затем и на всем правом фланге армии. Время нанесения контрудара было назначено на 10 часов утра. На подготовку оставалось всего лишь пять часов.
Это была героическая попытка остановить многократно превосходящего противника.
На весь фронт прогремела слава о подвиге четырех бронебойщиков 84-го гвардейского стрелкового полка 33-й гвардейской стрелковой дивизии: Петра Болото, Григория Самойлова, Александра Беликова и Ивана Алейникова. Эти четыре героя заняли высокий курган южнее Клетской, зарылись в землю и устроились по-хозяйски. Между друзьями шли веселые разговоры.
— Харч — дело известное, — сказал Петр Болото, взвешивая в руке тяжелый вещевой мешок. — Без него прожить можно, а вот без пушек и гранат, которыми нас снабдили, пропадешь ни за понюшку табаку…
Команда для подготовки к бою была подана одним словом «Пыль!», и восемь глаз начали считать, сколько двигается бронированных машин.
— Тридцать, — насчитал Беликов. — По семь на брата, да еще две лишних на всех.
Танки разворачивались для атаки. Впереди двигался средний танк Т-III; слева и справа от него катились два Т-IV. Строй замыкали легкие танки Т-II. Танкисты в черных комбинезонах, по-видимому, еще не обнаружив наших бойцов и окопов, находились в открытых верхних люках. Петр Болото отчетливо видел крест с белым окаймлением. Он прицелился в смотровую щель и нажал на пусковой крючок противотанкового ружья. Танк Т-III задымил, стал уменьшать скорость и наконец остановился. Распахнулись люки, и экипаж начал вылезать из танка.
Вторым выстрелил Александр Беликов по легкому Т-II, который сразу вспыхнул. Бронебойно-зажигательная пуля со стальным сердечником, выпущенная из противотанкового ружья, по-видимому, угодила в бензобак. Через несколько секунд Болото и Беликов, точно прицелившись, снова ударили, на сей раз по двум Т-IV. Сколько сделали по ним выстрелов, они не считали, но в результате оба танка остановились и загорелись. Так продолжалось до вечера, пока фашисты не прекратили атаку и не отхлынули назад. В районе кургана дымились 15 танков.
Так четыре героя закончили свой первый бой. Но этот героический подвиг был не первым и не последним.
Войска 64-й армии к этому времени хотя и заняли указанный штабом фронта рубеж обороны, но вышли к нему не всеми силами. Только 214-я стрелковая дивизия под командованием генерала Н.И. Бирюкова и 154-я морская стрелковая бригада под командованием полковника А.М. Смирнова оказались в несколько лучшем положении — они были сосредоточены полностью и имели почти трое суток для организации обороны. 229-я стрелковая дивизия полковника Ф.Ф. Сажина продолжала подтягиваться к рубежу обороны.
66-я морская стрелковая и 137-я танковая бригады, двигавшиеся по приказу фронта из Суворовского на Цимлянскую, по моему расчету, попадали под фланговый удар противника.
Узнав о переходе противника в наступление на фронте 62-й армии, я стал настойчиво просить командующего фронтом вернуть эти бригады обратно на прежние позиции. Гордов принял мое предложение. В 17 часов 24 июля бригады были повернуты обратно на Нижне-Чирскую.
Я решил перевести также 112-ю стрелковую дивизию полковника И.П. Сологуба на правый берег Дона и поставить ее в оборону на нижнем течении реки Чир в стыке 62-й и 64-й армий. С этим командующий фронтом сразу согласился.
Контрудар, нанесенный 24 июля по решению командующего 62-й армией генерала В.Я. Колпакчи силами 13-го танкового корпуса (около 150 танков) и одним гвардейским стрелковым полком 33-й гвардейской дивизии с батальоном танков при поддержке трех артиллерийских полков, положительных результатов не дал. Причина неудачи контрудара: 13-й танковый корпус, только что сформированный, не имел боевой слаженности; не было времени на организацию взаимодействия с другими частями и с авиацией.
В то же время противник 24 июля, используя свое превосходство в авиации и танках, продолжал развивать наступление. 16-я танковая со 113-й пехотной дивизией прорвались в район Качалинской и вышли к реке Лиска.
К исходу дня противнику силами 3-й и 60-й моторизованных дивизий удалось разгромить штабы 184-й и 192-й стрелковых дивизий в районе Верхне-Бузиновки. С выходом противника в район Голубинского и Малонабатовского создалась угроза окружения правофланговых частей 62-й армии.
К этому времени в распоряжении штаба фронта накапливались значительные силы. Прибыли резервы Ставки Верховного главнокомандования. Формировались 1-я и 4-я танковые армии, прибывали 126, 204, 205, 321, 399, 422-я стрелковые дивизии и другие соединения и части усиления.
Ставка Верховного главнокомандования и лично Сталин потребовали не только остановить наступление противника, но и отбросить его за реку Чир.
25 июля 1942 года я принял первый бой в Отечественной войне.
Главный удар противника силами двух пехотных и одной танковой дивизий пришелся по нашей правофланговой 229-й стрелковой дивизии, которая занимала рубеж обороны около 15 километров по фронту и имела всего лишь пять батальонов; остальные четыре батальона были на подходе. В боевых порядках этой дивизии и в глубине находилась 21-я танковая бригада, в которой было пять тяжелых танков КВ, девять Т-34 и двадцать Т-60.
Бой начался рано утром.
Сначала противник повел наступление силами одной пехотной дивизии с танками на центр 229-й стрелковой дивизии — на 783-й полк.
Несмотря на численное превосходство врага, наши батальоны стойко отбивали атаки его пехоты и танков. Было подбито девять танков и убито только на участке 783-го полка до 600 гитлеровцев.
Во второй половине дня противнику удалось вклиниться в нашу оборону до отметки 155,0 и захватить совхоз № 79. На командный пункт дивизии, находившийся в это время у отметки 155,0, напали вражеские автоматчики. Командир дивизии вынужден был быстро отойти и в результате этого потерял связь с 783-м стрелковым полком и вторым батальоном 804-го стрелкового полка. Посланный в эти части на танке командир из штаба дивизии назад не вернулся. По-видимому, он был убит.
Так закончился мой первый боевой день 25 июля 1942 года. Усилить 229-ю стрелковую дивизию было нечем, резервы все находились восточнее реки Дон.
В пять часов утра 26 июля, после артиллерийской подготовки и авиационного налета, противник снова бросил в бой пехоту и танки. Со своего наблюдательного пункта (в десяти километрах северо-западнее Нижне-Чирской) я насчитал свыше 80 вражеских танков, шедших в атаку под прикрытием артиллерийского и минометного огня. Главный удар наносился на МТФ (молочно-товарную ферму), по подразделениям 783-го стрелкового полка.
Я видел, как танки противника под прикрытием авиации врезались в наши боевые порядки. Одна группа немецких машин напоролась на танки КВ. Завязался бой. Наши тяжелые танки выдержали атаки, зато легкие — Т-60 — понесли потери и расползлись по оврагам.
Вскоре командир 783-го стрелкового полка был убит, комиссар ранен, и полк начал отходить на восток.
Командир дивизии тотчас же бросил в бой два только что прибывших батальона 804-го полка, пытаясь остановить наступление врага, но было уже поздно. Батальоны попали под огонь танков противника и залегли, а через несколько часов они были атакованы вражеской пехотой и танками. Не успев окопаться, они не выдержали удара, оставили высоты 161 и 156 и отошли к поселку Савинский, что на правом берегу реки Чир, прикрывая фланг 62-й армии.
Залпы гвардейских минометов по скоплениям гитлеровцев на этом участке и налеты артиллерии 214-й дивизии наносили большой урон врагу, но, несмотря на потери, его части продолжали рваться вперед. В полдень он двинул в бой две танковые группы. Одна в составе около сорока танков преследовала батальоны, отступавшие к берегу реки Чир, другая наступала на Нижне-Чирскую.
Ко второй половине дня стало ясно, что наша оборона на участке правофланговой 229-й стрелковой дивизии прорвана. Противник устремился к реке Чир и тем самым выходил в стык 62-й и 64-й армий. Резервов на правом берегу Дона у нашей армии не было. 66-я морская стрелковая бригада с частью сил 137-й танковой бригады, возвращенные мною с пути на Цимлянскую из района Минаева, подтягивались к Нижне-Чирской. Утомленные напрасными переходами, морские пехотинцы двигались медленно, а у танкистов кончался запас горючего. Для ликвидации прорыва противника, и в особенности для обеспечения стыка 64-й и 62-й армий, я немедленно принял такое решение: 112-ю стрелковую дивизию, находившуюся после ночного перехода на отдыхе в районе хутора Логовский, с десятью танками КВ 137-й танковой бригады срочно перебросить по железнодорожному мосту через Дон. Перед ними была поставлена задача занять рубеж обороны от Старо-Максимовского по реке Чир до ее устья и закрепиться на выгодных позициях. Надо было немедленно и надежно обеспечить стык между 62-й и 64-й армиями и не допустить удара противника во фланг и тыл 62-й армии.
Этот маневр удался. К вечеру 26 июля 112-ю стрелковую дивизию удалось переправить и вывести на рубеж железнодорожного полотна Рычковский — Старо-Максимовский, где была установлена связь с 229-й стрелковой дивизией. Нам также удалось подтянуть часть сил 66-й морской стрелковой бригады с артдивизионом северо-западнее Нижне-Чирской во второй эшелон за 229-й стрелковой дивизией, но зато легкие танки 137-й танковой бригады из-за отсутствия горючего до Нижне-Чирской не дошли. Им пришлось подвозить горючее с левого берега Дона. Вместо танков на обеспечение стыка 214-й и 229-й дивизий пришлось поставить батальоны морских пехотинцев 66-й бригады с их артиллерийским дивизионом, которые вскоре были атакованы с воздуха, а затем и немецкими танками. Моряки залегли и начали отбивать вражеские атаки.
В это время наиболее опасным было направление на Нижне-Чирскую. Танки противника вышли к Нижне-Чирской и одновременно захватывали переправы через Дон и Чир. Противотанковых средств в нашей армии не было, легкие танки 137-й танковой бригады стояли без горючего.
Одна надежда была на артиллерийский дивизион 66-й морской стрелковой бригады, который имел конную тягу. Лошади выбивались из сил, но дивизион все же мог двигаться.
Этот дивизион быстро развернул в боевой порядок все три батареи на фронте около двух километров. Командиры батарей — первая и третья под командованием двух родных братьев лейтенантов Д.У. Датриева и Б.У. Датриева, вторая под командованием лейтенанта Рожкова, поставив орудия на открытых огневых позициях, не успели окопаться до появления танков противника. Артиллеристы-моряки не дрогнули, приняли бой. Около 25 танков, не доходя 1,5–2 километров до огневых позиций наших батарей, развернулись и открыли беспорядочный огонь.
Исполняющий обязанности командира дивизиона лейтенант Д.У. Датриев подал команду всем командирам батарей дивизиона: «По местам!» Командиры стали к орудиям, чтобы бить противника прямой наводкой. Танки усилили огонь. Но артиллеристы молчали. Они хладнокровно и спокойно подпустили танки на 400–600 метров и обрушили на них шквал огня. Два танка закрутились на месте и задымили. Началась дуэль между танками и артиллеристами-моряками. Танки ползли вперед, ведя огонь с ходу, невзирая на потери. Один за другим они вспыхивали огненными факелами, над полем стлались чад и дым. Дуэль велась не на равных. Немецкие танкисты были защищены броней, они находились в движении; наши батареи стояли на открытых позициях. Но никто не дрогнул. Места убитых и раненых занимали их товарищи — разведчики и даже связисты. Разведчикам было приказано подготовить противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью.
Этот бой продолжался около часа. У наших артиллеристов нервы оказались покрепче, чем у танкистов противника. Потеряв 12 подбитых и сожженных танков, противник откатился назад. До самого вечера танки и пехота противника к Нижне-Чирской не подошли. Упорство артиллеристов и морских пехотинцев противник принял за хорошо подготовленную оборону. Чтобы сломить сопротивление на этом участке обороны, на морскую пехоту и артиллеристов 66-й бригады противник бросил свою авиацию, которая волнами по 20–25 самолетов бомбила боевые порядки, тылы и переправы через реки Дон и Чир.
Я особенно отмечаю заслугу артиллеристов 66-й морской стрелковой бригады, которые отразили атаку сильной группы танков противника, нацеленной на станицу Нижне-Чирская и на переправы в этом районе. Захватив Нижне-Чирскую днем 26-го, противник смог бы в этот же день переправиться через реку Чир и, опередив выход на рубеж Старо-Максимовский, железнодорожная станция Чир, Рычковский 112-й стрелковой дивизии, выйти сразу во фланг и тыл 62-й армии с юга.
Казалось, что нам все же удастся остановить противника, не допуская его к рекам Дон и Чир, и закрыть образовавшийся прорыв. Но в медсанбаты, артпарки и обозы частей, расположенных на правом берегу Дона и Чира, кто-то сообщил, что немецкие танки находятся в двух-трех километрах. Многие устремились к переправе.
Чтобы остановить людей и повозки, я послал на переправу находившихся около меня работников штаба и генерал-майора артиллерии Я.И. Броуда. Но все было напрасно: авиация противника уже заметила большое скопление людей и машин у переправы и начала их бомбить.
Во время этой бомбежки были убиты генерал Броуд, начальник оперативного отдела подполковник Т.М. Сидорин, начальник инженерной службы армии полковник Бурилов и другие командиры штаба армии.
К вечеру мост через Дон у Нижне-Чирской был разбит авиацией противника. 214-я стрелковая дивизия и две морские стрелковые бригады 64-й армии оставались на правом берегу Дона без переправы. Начальник штаба армии полковник Н.И. Новиков с членом Военного совета дивизионным комиссаром К.К. Абрамовым, находясь на основном КП штаба в Ильмень-Чирской, проявили излишнюю инициативу: без моего ведома (я был еще в Нижне-Чирской) они передали приказ по радио — 214-й стрелковой дивизии, двум бригадам морской пехоты и 137-й танковой бригаде отходить за Дон. Об этом я узнал лишь по прибытии в штаб армии, ночью 26 июля. Я пришел в ужас от мысли, что может произойти ночью на реке: ведь в это время не работала ни одна переправа.
Надо было не отходить за Дон, а организовать оборону на правом берегу, упершись в него обоими флангами. Мы мобилизовали все средства связи, для того чтобы довести это решение до войск. Не помню, какие средства связи выручили нас, но войска этот приказ получили, и отход к Дону принял более или менее организованный характер, и во время отхода за Дон потерь не было.
Переправа стоила нам больших усилий. С фронта наседали части 71-й пехотной дивизии противника. Не было почти никаких переправочных средств. Переправу прикрывал один из полков 214-й дивизии, которой командовал генерал Н.И. Бирюков. И он, и комиссар дивизии А.Ф. Соболь проявили большую организованность и личное мужество, руководя отходом дивизии. 214-я стрелковая дивизия и другие соединения армии, переправившись через Дон, тут же заняли оборону по его левому берегу.
В результате принятых мер к вечеру 27 июля образовавшийся прорыв был ликвидирован на всем фронте 64-й армии. Противник хотя и прорвал первую полосу обороны 64-й армии, но дальше развить наступление не смог. Он был остановлен на реках Чир и Дон.
Опасность прорыва противника из района Нижне-Чирской с ходу на Сталинград была ликвидирована. Противник также не смог прорваться с юга к переправам у Калача.
Три боевых дня — срок небольшой, но для меня, недавно прибывшего на фронт, этот малый срок оказался во всех отношениях очень важным.
Правофланговым войскам 64-й армии пришлось отступить. Первые неудачи, однако, не обескуражили нас. Я верил, что настанет время, и зазнавшимся гитлеровским генералам еще придется испить горькую чашу поражений, которые нанесет им Красная армия.
Успех противника во многом объяснялся тем, что он начал наступление, когда войска нашей армии еще не были собраны в полки и дивизии. Если бы мы имели хотя бы двое-трое суток для организации обороны, собрали бы полки, батальоны и дивизионы, закопались в землю, наладили огневое взаимодействие и связь, подтянули боеприпасы и организовали нормальное снабжение — противнику не удалось бы так легко прорвать оборону на фронте 64-й армии.
Наблюдая за тем, как гитлеровцы проводили артиллерийскую подготовку по участку 229-й стрелковой дивизии, я заметил слабые стороны в их тактике. Артиллерийские и минометные налеты велись разрозненно и не в глубину, а только по переднему краю. Широкого маневра огнем в ходе боя не отмечалось.
В годы учебы в Военной академии имени М.В. Фрунзе я изучал многие операции немцев на Западном фронте в Первую мировую войну. Мне были известны взгляды немецких генералов на роль артиллерии в войне будущего (например, идеи Бернгарди). Поэтому в первые дни боев на Дону я ожидал от артиллерии противника классического взаимодействия, четкой организации огневого вала, молниеносного маневра огнем и колесами. Но этого не было. Я встретился с далеко не новым методом медленного прогрызания последовательно одной траншеи за другой.
Будь у нас в это время более глубокое построение обороны (не пять, а все девять батальонов), да еще противотанковые резервы, можно было бы не только сдержать наступление, но и нанести больший урон противнику.
Немецкие танки не шли в атаку без пехоты и без поддержки авиации. На поле боя не заметно было доблести немецких танкистов, их смелости и быстроты действий, о которых писали зарубежные газеты.
Немецкая пехота была сильна своим автоматическим огнем, но быстрого движения на поле боя и решительной атаки я не видел. Наступая, немецкие пехотинцы не жалели патронов, но стреляли часто попусту.
27 июля, когда один полк 112-й дивизии перешел в контратаку на хутор Ново-Максимовский, пехота противника вообще не приняла боя и отступила. И только на другой день, 28 июля, когда подошли танковые части, она вступила в бой за позиции, которые накануне оставила без боя.
Передний край гитлеровцев, в особенности ночью, был прекрасно виден, он обозначался трассирующими пулями и ракетами всех цветов. Казалось, они либо боятся темноты, либо скучают без стрельбы.
Маневр войск противника хорошо прослеживался по автомобильным колоннам, двигавшимся по степи с зажженными фарами.
Наиболее четко работала в бою авиация противника. Связь и взаимодействие авиации с наземными войсками у противника были отработаны. Чувствовалось, что фашистским летчикам знакома тактика своих и наших наземных войск.
Как только под нашим артиллерийским или ружейно-пулеметным огнем залегала пехота, вскоре появлялась немецкая авиация. Пикирующие бомбардировщики, построив замкнутый круг, атаковывали наши боевые порядки и артиллерийские позиции.
Таковы были мои первые выводы о тактике противника. Наблюдать врага, изучать его сильные и слабые стороны, знать его повадки — значит драться с ним с открытыми глазами, ловить его промахи и не подставлять свои слабые места под опасный удар.
Начиная с 26 июля и до конца месяца боевые действия наших частей шли в основном на правом фланге армии — в районе Большая Осиновка, Ерицкий, Верхне-Чирская. На этом участке противник стремился прорваться через боевые порядки 229-й и 112-й дивизий на северо-восток и выйти в тыл 62-й армии, к переправам через Дон в районе Логовский и Калач.
Все это время я находился на наблюдательном пункте на высоте севернее разъезда Рычковский и имел непосредственную связь с командирами 229-й и 112-й дивизий и через штаб армии с остальными войсками.
Бои шли с переменным успехом. Несколько дней противник бросал в атаки части 51-го армейского корпуса, усиленного танками. В отдельные дни одновременно наступало до ста танков, а мы имели на этом участке только десять. Однако наши части, особенно 112-я дивизия, отразив натиск, сами переходили в контратаки.
Так продолжалось пять дней. Ранним утром 31 июля полки 229-й и 112-й дивизий при поддержке тех же десяти танков и авиации перешли в контратаку и отбросили противника за реку Чир. Вечером того же дня была перехвачена радиограмма. «Части 51-го армейского корпуса, переправившиеся через реку Чир у Суровикино, были разбиты», — доносил в свой штаб (группы «Б») какой-то гитлеровский офицер — подпись была обозначена буквой «икс».
64-я армия формировалась заново как резервная. Очень многие ее бойцы и командиры впервые участвовали в бою. В донских степях они приняли боевое крещение. Они познали тяжесть и горечь отступления, но они не дрогнули, первые неудачи не подорвали у них веру в свои силы. Они отступали, но отступали с боями, сдерживая натиск врага, о силе которого они порой не имели представления. Нельзя требовать невозможного. Превосходство противника было велико, остановить его наступление теми силами, которыми тогда располагала 64-я армия, было трудно. Но бойцы и командиры 64-й задержали наступление, сорвали намерение гитлеровского командования окружить и уничтожить наши силы на правом берегу Дона.
Я вспоминаю двух командиров 112-й стрелковой дивизии полковников И.П. Сологуба и И.Е. Ермолкина и многих героических бойцов этой дивизии. Это они выстояли до конца июля 1942 года против 51-го армейского корпуса и 24-й танковой дивизии немецко-фашистских войск на реке Чир, не позволив превосходящим силам противника выйти во фланг и тыл главным силам 62-й армии с юга, а затем героически сражались между Доном в Волгой и в самом Сталинграде от начала и до конца оборонительных боев.
Оба командира погибли: И.П. Сологуб — на реке Дон, И.Е. Ермолкин — при штурме города Орел.
Я вспоминаю замечательного заместителя командира дивизии Героя Советского Союза П.Т. Михалицина, начальника артиллерии дивизии полковника Н.И. Годлевского, начальника политотдела дивизии В.Ф. Морозова, а также политруков Васильева, Оробей, Филимонова и других.
Бойцы славной 112-й стрелковой дивизии покрыли себя неувядаемой славой.
Рядом со 112-й с той же задачей находилась 229-я стрелковая под командованием полковника Ф.Ф. Сажина. На эту дивизию, еще не полностью сосредоточившуюся, обрушился удар 51-го армейского корпуса и 24-й танковой дивизии немецко-фашистских войск, которые к 16 часам 26 июля оттеснили ее к реке Чир. Но на этом рубеже части и подразделения 229-й дивизии вросли в землю, отбивая многочисленные атаки противника, рвавшегося с юга на северо-восток, к реке Дон и городу Калач, на соединение с основной группировкой противника, вышедшей к реке Дон в районе Голубинского.
Эта дивизия 8 августа попала в окружение с частями 33-й гвардейской, 399, 196, 181 и 147-й стрелковых дивизий западнее реки Дон. Дивизия под командованием полковника Сажина выдержала и отразила на своем участке все атаки противника и частью сил пробилась на левый берег Дона…
В разгар боев на Дону ко мне на наблюдательный пункт позвонил генерал Колпакчи — командующий 62-й армией.
Колпакчи сообщил мне, что решением Военного совета фронта вместо него командующим 62-й армией назначался генерал-лейтенант А.И. Лопатин.
Днем позже в штаб армии прибыл генерал-майор М.С. Шумилов. 64-я армия передавалась под его командование.
В это же время была получена директива фронта за подписью начальника штаба генерал-майора Д.Н. Никишева. Директива предписывала одновременным ударом двух армий (62-й и 64-й) уничтожить обе группировки противника в районе Верхне-Бузиновки и на реке Чир. 64-я армия усиливалась 204-й стрелковой дивизией и 23-м танковым корпусом.
Распоряжение было получено в 14 часов 28 июля, а начало атаки назначалось на 2 часа ночи 29-го, то есть через 12 часов.
Нам надлежало с М.С. Шумиловым немедленно найти 204-ю дивизию и 23-й танковый корпус. Мы о их местонахождении ничего не знали. Запросили по телефону штаб фронта. Нам ответили:
— Ищите эти части между Доном и рекой Лиска.
Всю ночь мы колесили по степи в поисках приданных 64-й армии частей. Проискали все утро и только к полудню 29 июля в районе Жирков нашли одну танковую бригаду 23-го корпуса. Командир бригады ничего не знал и к наступлению не готовился.
Разыскивая штаб 23-го корпуса в совхозе «Победа Октября», мы по пути заехали в хутор Володинский, где расположился командный пункт 62-й армии.
Полный белокурый и внешне очень спокойный генерал А.И. Лопатин встретил нас на командном пункте хорошим обедом и объявил нам, что 62-я армия не может выполнить распоряжение начальника штаба фронта, так как части не готовы, боеприпасы не подвезены и Военный совет фронта это распоряжение не подтвердил.
А.И. Лопатин высказал свои предположения, почему Военный совет фронта не подтвердил директивы штаба фронта. Наши 1-я и 4-я танковые армии под командованием генералов К.С. Москаленко и В.Д. Крюченкина предприняли контрудары но наступающему противнику. Контрудар наших же 62-й и 64-й армий должен был наноситься в развитие ударов танковых армий.
Но ни 1-я, ни 4-я танковые армии не смогли остановить наступление противника и разбить его части.
Лопатин сообщил нам, что 1-я танковая армия попала в очень тяжелое положение. В воздухе безраздельно господствовала авиация противника. Сосредоточение и переправа через Дон войск 4-й танковой армии Крюченкина срывались. Одновременно контрудара не получилось.
Я прекратил поиски 204-й дивизии и 23-го танкового корпуса. Надо было возвращаться в штаб армии.
30 июля я выехал в штаб Сталинградского фронта по вызову В.Н. Гордова.
31 июля я весь день провел в Сталинграде, ожидая, когда меня примет командующий фронтом.
В те дни Сталинград был уже, по существу, прифронтовым городом, но заметной тревоги я в нем не почувствовал. И это отчасти объяснимо, если говорить о жителях города. Трудно было сталинградцам поверить, что их город вот-вот станет местом ожесточенного сражения, трудно было поверить, что Красная армия не остановит врага на Дону.
Командующий фронтом принял меня вечером 1 августа. В моем присутствии он принимал доклад командующего 8-й воздушной армией генерал-майора авиации Т.Т. Хрюкина.
— Противник увяз в наших оборонительных позициях, — говорил Гордов. — Теперь его можно уничтожить одним ударом.
Я попытался развеять это убеждение.
— Я не хуже вас знаю положение на фронте! — оборвал он меня. — Я вас вызвал, чтобы получить объяснение, почему правое крыло 64-й армии отошло за реку Чир.
— Отход был вынужденным! — ответил я. — Мы не успели полностью развернуть армию. 229-я дивизия имела в обороне только половину своих сил…
В.Н. Гордов перебил меня:
— Представьте письменный доклад! Письменный!
Мне ничего не оставалось, как попросить у него разрешения выехать в армию и там на основе карт и документов написать исчерпывающее объяснение.
Вернувшись из Сталинграда, я узнал, что крупные силы врага начали 31 июля наступление из района Цимлянская вдоль железной дороги Тихорецк — Сталинград в направлении на Котельниково, заходя в тыл 64-й армии и всему Сталинградскому фронту.
Натолкнувшись на упорное сопротивление в большой излучине Дона, Гитлер незамедлительно пересмотрел свою директиву № 45 и совершил перегруппировку сил. Он изъял из группы армий «А», нацеленной на Кавказ, 4-ю танковую армию генерала Гота, передал в группу армий «Б» и поставил перед ней задачу: с ходу нанося удар, с юга овладеть городом, взяв в клещи войска Сталинградского фронта.
В эти дни в войска фронта поступил приказ народного комиссара обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 года. Приказ с предельной четкостью и прямотой обрисовывал сложность и опасность положения:
«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает, разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население.
Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами.
Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа… После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн населения, более 800 млн пудов хлеба в год и более 10 млн тонн металла в год.
У нас нет теперь преобладания ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину.
Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину, поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, мы останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог. Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад!
Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.
Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановиться, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас и в ближайшие несколько месяцев — это значит обеспечить за нами победу.
Можем ли мы выдержать удар, а потом отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.
Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, в полках, в дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину…
Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования».
Призывы «Ни шагу назад!» раздавались и ранее. Но никогда еще перед всем составом, как перед командным, так и перед рядовым, ни один документ не раскрывал со столь полной откровенностью положение нашей страны. Этот приказ по своему существу был обращением ко всему советскому народу, ибо Красная армия была народной армией, плоть от плоти всего многонационального советского народа. Партия, советское правительство откровенно поделились трудностями с народом, это не могло не найти самого горячего отклика и не могло не дать результатов. Каждый боец, каждый командир проникся ответственностью перед Родиной, перед народом. Действительно, отступать больше было некуда.
Этот документ явился целым этапом в политической работе. Политработники получили возможность откровенно, не приукрашивая действительности, разъяснить рядовым бойцам обстановку и требовали точно выполнять приказы. Командиры всех степеней поняли, что отступление больше не панацея от всех зол.
Но было бы наивным полагать, что только этот приказ внес перелом в психологию воинов. Он как бы выразил настроение, которое зрело у всех с начала летней кампании. Сам по себе приказ без осознания сотнями тысяч людей трагического положения, в котором мы все оказались, ничего не сделал бы. Боль, досада, ожесточенность — вот что рождалось у нашего бойца в дни тяжкого отступления. Мне говорили красноармейцы и младшие командиры:
— Мы отступали в прошлом году… Ну это было понятно… Внезапный удар, мы потеряли много самолетов и танков еще до того, как вступили в бой. Теперь у нас есть танки и самолеты, есть оружие… Мы теперь можем остановить врага! Почему, зачем отступаем?!
Утром 2 августа генерал Шумилов вызвал меня к себе.
В доме, где жил и работал командующий, я застал весь Военный совет армии. Был заслушан доклад начальника штаба о положении на юге, на нашем левом фланге.
Данные были тревожные: 4-я танковая армия Гота, прорвав оборону 51-й армии, 1 августа захватила Ремонтную и подошла к Котельникову. Левый фланг 64-й армии и всего Сталинградского фронта охватывался с юга.
Генерал Шумилов предложил мне немедленно выехать на южный участок фронта, выяснить обстановку и в зависимости от нее принять на месте необходимые меры. Он сказал, что это решение согласовано с Гордовым.
Я быстро собрался. Вместе со мной поехали адъютант Г.И. Климов, ординарец Револьд Сидорин, шоферы Каюм Калимулин и Вадим Сидороков и связисты. Мы разместились на трех машинах (на одной из них находилась радиостанция) и направились на юг.
По пути я заехал в штаб 214-й дивизии (в поселок Верхне-Рубежный), где встретился с командиром дивизии Н.И. Бирюковым. Его я не видел с 24 июля. Бирюков доложил обстановку. На всем участке обороны дивизии — от Нижне-Чирской до поселка Городской — было подозрительно тихо. Противник даже не делал попытки форсировать Дон и не вел активной разведки. Такая пассивность показалась мне странной.
Мы сидели с генералом Бирюковым возле стога сена, когда невдалеке взорвалось около тридцати снарядов. Когда чуть стихло, я распрощался с Бирюковым и поехал на юг, в поселок Генераловский, в штаб 29-й стрелковой дивизии 64-й армии.
29-я дивизия располагалась по реке Аксай фронтом на юг от поселка Городской до Новоаксайского. К северу от нее по реке Дон занимала оборону 214-я дивизия. К югу от Потемкинской до Верхне-Курмоярской оборонялся приданный армии отдельный кавалерийский полк. Левый фланг этой дивизии был открыт.
Мне было также известно, что по рубежу реки Мышковки развертывается и готовит оборону 118-й укрепленный район. Но это было в тылу, севернее реки Аксай.
Переночевав у командира 29-й дивизии полковника А.И. Колобутина, утром 3 августа мы выехали на разведку в направлении хутора Верхне-Яблочный, Котельников. Со мной было два отделения стрелков, которых я прихватил в штабе 29-й дивизии. Они передвигались на двух автомашинах. Видимость в степи была идеальная — километров на восемь — десять.
Подъехав с севера к хутору Верхне-Яблочный, мы заметили подходившие с юга две колонны пехоты с артиллерией. Это отступали на север 138-я стрелковая дивизия под командованием полковника И.И. Людникова и 157-я — полковника Д.С. Куропатенко.
Обе дивизии были неполного состава и входили в 51-ю армию генерал-майора Т.Н. Коломиеца. Атакованные противником в районе Цимлянская и Ремонтная, они понесли большие потери и, не имея связи с армией, решили отходить на север, к Сталинграду. С ними отходили два гвардейских минометных полка во главе с заместителем командующего артиллерией армии генерал-майором В.П. Дмитриевым.
И Людников и Куропатенко очень мало могли рассказать об обстановке южнее. Они были ошеломлены действиями противника. Это я понял сразу и, подчинив обе дивизии себе, принял решение вывести их на такой участок, где они могли бы быть приведены в порядок. Дивизиям было приказано отойти за реку Аксай, занять и подготовить там оборону. Во втором эшелоне, за этими дивизиями, была поставлена 154-я морская стрелковая бригада полковника А.М. Смирнова. Свой импровизированный штаб южной группы я разместил в станице Верхне-Кумской. Начальником штаба был назначен один из офицеров штаба 51-й армии.
Затем я связался со штабом Сталинградского фронта и через оперативного дежурного подробно доложил о создавшейся обстановке на южном участке фронта. Связи со штабом 64-й армии установить не удалось.
Из штаба фронта мне сообщили, что на станциях Чилеков, Котельниково разгружается свежая сибирская 208-я стрелковая дивизия, и предложили подчинить и эту дивизию.
— Где штаб дивизии? — спросил я, но определенного ответа не получил.
Утром 4 августа, подтвердив свой приказ командирам дивизий (Людникову, Куропатенко и Смирнову) готовить рубеж обороны по реке Аксай на занимаемых участках, я, как и накануне, выехал на разведку через Генераловский, Верхне-Яблочный на юго-запад.
В районе станции Гремячая мы опять встретили отходивших на север вдоль железной дороги людей и повозки. С трудом найдя в толпе командира, я узнал от него тяжелую весть: 3 августа несколько эшелонов 208-й дивизии, выгрузившись на станции Котельниково, были внезапно атакованы авиацией и танками противника. Уцелевшие подразделения отходят вдоль железной дороги. Где были командир дивизии, командиры полков и штабы — узнать не удалось.
Возле разъезда Небыково батальон бойцов 208-й стрелковой дивизии, развернувшись цепью фронтом на юг, рыл окопы. Командир батальона доложил, что, узнав от бегущих с юга о появлении немецких танков в Котельниково, он по своей инициативе решил занять оборону. Где командир полка или дивизии, он не знал. Я одобрил действия этого командира батальона, приказав задерживать бегущих, и обещал дать ему связь от ближайшего штаба, который надеялся найти на станции Чилеков.
Подъезжая к станции, мы увидели несколько воинских эшелонов. Разгружались другие части 208-й дивизии. Слух о разгроме в Котельниково четырех эшелонов сюда еще не дошел. Около железнодорожного полотна и вокруг эшелонов толпились люди, дымились кухни, разворачивались обозы.
Разыскав начальника одного из эшелонов, майора по званию и командира батальона по должности, я кратко объяснил ему обстановку на юге и приказал выставить сильные заслоны к высотам с отметками 141,8 и 143,8 у поселка Небыково, остальные подразделения отвести от станции и ждать указаний штаба дивизии.
Отдав эти распоряжения, я со всей группой отъехал в МТФ № 1, что в двух километрах западнее станции Чилеков.
Там мы развернули радиостанцию, чтобы связаться со штабом фронта. Помню позывной: «Акустик». Был полдень, в небе — ни облачка. В поселке МТФ кроме нас находились подразделения 208-й дивизии. Минут через пятнадцать адъютант Климов доложил, что «Акустик» отвечает. Направляясь к радиостанции, я заметил в небе три девятки самолетов. Они шли с севера прямо на нас. Мне показалось, что это наши…
И вдруг послышался грохот взрывов. Оглянувшись, я увидел, что эти самолеты бомбят станцию Чилеков и разгружавшиеся там эшелоны. Вагоны и пристанционные сооружения загорелись. Бушующее пламя быстро перекидывалось с одного здания на другое.
Подбежав к радиостанции, я приказал радисту открытым текстом передать: «На станции Чилеков наша авиация бомбит наши эшелоны!..» Следя за передачей тревожного сигнала «Акустика», я не заметил, как одна девятка, зайдя с севера, ударила по поселку бомбами, а затем, встав в круг, начала пикировать и поливать нас свинцом. Тяжело было смотреть на людей, которые, прибыв на фронт и не видя противника, выбывали из строя. Все это происходило из-за того, что район выгрузки прибывших войск не был прикрыт с воздуха. Штаб фронта этого не обеспечил и не предупредил свою авиацию.
Нашу радиостанцию повредило, и я остался без связи.
Только вечером возле разъезда Бирюковский мы наконец нашли командира дивизии полковника К.М. Воскобойникова. Помню его бледное лицо, дрожащий голос. Он был потрясен. На него ужасно подействовала нелепая гибель людей.
— Товарищ генерал, — заявил он мне, — я не смогу объяснить своим подчиненным причины напрасных потерь.
Я задержался здесь на несколько часов и, когда Воскобойников пришел в себя, вызвал к нему комиссара, начальника штаба и начальника политотдела дивизии. От всех четверых потребовал связаться с частями, разбросанными от разъезда Небыково до станции Жутово и до Абганерово, за ночь отвести их за реку Аксай, занять участок обороны от поселка Антонов до хутора Жутов 1-й и организовать усиленную разведку перед фронтом дивизии и на левом фланге.
По данным, которыми я располагал, можно было предположить, что гитлеровцы, не желая ввязываться в бой с нашими частями, расположенными вдоль железной дороги на Котельниково, решили сделать глубокий обход через поселки Плодовитое и Тингута. Как потом стало известно, танковые колонны 48-го танкового корпуса противника из района Котельниково устремились именно в этом направлении. Поэтому-то я и требовал от командования 208-й дивизии усиленной разведки, чтобы узнать, куда и как направляет противник свои главные силы в этом районе.
Уже ночью мы выехали к себе в импровизированный штаб южной группы.
На наше счастье, светила луна, и мы ехали, не включая фар, по освещенной луной степи. Около перекрестка дорог, в десяти километрах южнее Генераловского, мы заметили кавалерийский разъезд. Высланная вперед на машине команда стрелков нашей охраны встретила кавалеристов.
— Стой! Кто такие?
Они ответили, и все обошлось без особых приключений.
Это был разъезд 255-го отдельного кавалерийского полка, который отходил от станицы Верхне-Курмоярской. От начальника разъезда мы узнали, что там с раннего утра противник крупными силами начал переправляться через Дон.
— Передайте командиру полка, — приказал я начальнику разъезда, — вести разведку на фронте Потемкинская, Верхне-Яблочный, следить за действиями противника и за возможным подходом его частей из района Котельниково. Связь со мной держать через штаб двадцать девятой дивизии, который находится в поселке Генераловский.
Приехав в Генераловский, я узнал, что 29-я дивизия распоряжением штаба фронта спешно снимается с участка обороны и перебрасывается на восток, в район станции Абганерово. Я понял, что командование фронта, узнав о выдвижении из Котельниково к Сталинграду с юга 4-й танковой армии Гота, решило 64-ю армию Шумилова повернуть фронтом на юг навстречу 4-й танковой армии. В этом случае подчиненная мне группа прикрывала с юга маневр 64-й армии.
Утром 5 августа нас разбудил грохот взрывов, доносившихся из степи, — это авиация противника бомбила и штурмовала колонны 29-й стрелковой дивизии, которые тянулись по берегу реки Аксай на восток.
В то же утро командиру 255-го отдельного кавалерийского полка было приказано оборонять участок, оставленный 29-й дивизией, включая Чаусовский и Генераловский. Конечно, одного кавалерийского полка для обороны такого участка было мало, но другими средствами мы не располагали. Да и противник, как видно, не собирался атаковать нас на этом участке: он оттягивал свои силы на северо-восток, ближе к железной дороге, прикрывая войска с запада.
От разведчиков нам стало известно, что части противника, переправлявшиеся через Дон у Верхне-Курмоярской, также направляются на северо-восток, оставляя на реке Аксай слабые заслоны. Маневр этих частей был ясен — обеспечить левый фланг главных сил, наступавших от Котельниково на Сталинград обходом железной дороги с юго-востока.
Несколько успокаивало лишь то, что против нашего кавалерийского заслона находились слабые силы, в основном румынские подразделения. Но в то же время волновало другое — движение на северо-восток главных сил противника. Было очевидным, что, готовя удар с юга, он заходил во фланг и тыл всему Сталинградскому фронту и отрезал нас от коммуникаций, от наших баз.
Связавшись со штабом фронта, я доложил о создавшейся на юге обстановке и получил категорическое приказание удерживать позиции по реке Аксай теми силами, которые остались в моем распоряжении.
Предупредив подчиненные мне войска о подготовке к упорной обороне рубежа по реке Аксай, я занялся проверкой готовности артиллерии и минометов к открытию огня, а для того чтобы не быть застигнутым и атакованным внезапно, послал во все стороны разведку.
В резерве остались 154-я бригада морской пехоты и два полка «катюш», которые были тщательно замаскированы в балках.
Наступление немецко-румынских войск началось вечером 5 августа в стыке дивизий Людникова и Куропатенко. Главный удар наносился на фронте протяжением восемь километров. Пехоте противника удалось переправиться через Аксай и частично вклиниться в наши боевые порядки. Вражеские танки, по-видимому, готовились к переправе.
Веря в непогрешимость своих тактических и оперативных приемов, гитлеровцы и здесь действовали по такому же, как и за Доном, шаблону: авиация, затем артиллерийский огонь, потом пехота, а за ней танки. И когда вечером 5 августа наши разведчики и наблюдатели обнаружили перед фронтом обороны скопление пехоты, артиллерии и обозов, особенно в балке Попова, нам уже нечего было долго раздумывать — мы знали: противник будет действовать именно так.
Я решил сорвать это наступление противника.
План был прост: рано на рассвете нанести артиллерийский удар по скоплению противника на исходных позициях, затем дружной контратакой отбросить его пехоту за реку Аксай.
С наступлением темноты противник повел себя беспечно: на его стороне машины двигались с зажженными фарами, нисколько не боясь нашей авиации; танки не трогались — они ждали, когда для них наведут переправы. «Значит, противник рассчитывает, — подумал я тогда, — пустить в ход бронированный кулак, когда его авиация повиснет над нашими головами, когда артиллерия подавит наши огневые точки, пехота двинется вперед. В общем, как всегда, обычным порядком противник рассчитывает проутюжить наши окопы гусеницами».
Ночью я побывал у командиров дивизий — Людникова и Куропатенко — и передал им свой план действий на утро 6 августа. Они поняли меня с полуслова и приступили к подготовке атаки.
Наш расчет на внезапность полностью оправдался. Чуть свет артиллерия открыла огонь по скоплениям противника, и мы, находясь на высоте 147, видели, как из балок и укрытий начала разбегаться вражеская пехота, за ней — обозы и артиллерия. Все это в беспорядке бросилось на юг.
Таким образом, нам удалось почти без потерь сорвать наступление, которое противник готовился начать 6 августа.
В результате боя 6 августа противник понес большие потери убитыми, ранеными и пленными. Мы захватили восемь орудий, много винтовок и пулеметов.
Я убедился, что войска, собранные при отступлении, не потеряли боевого духа, дрались хорошо: в атаки ходили дружно, врага встречали без паники и стойко. А это было самым главным.
Так мы не только устояли перед противником, но и основательно побили его.
К исходу дня, доложив штабу фронта о ходе боев за сутки, я узнал, что в это же время шли ожесточенные бои в районе Абганерово и Тингута, куда была переброшена 64-я армия.
И наконец мне стало известно, что командование Юго-Восточного фронта[4] возглавил генерал-полковник Андрей Иванович Еременко, которого я знал лично с 1938 года по службе в Белорусском военном округе. И уже ночью послал ему короткое письмо со своими предложениями: не ограничиваться пассивной обороной, а при каждом удобном случае переходить в контратаки и наносить контрудары.
Ответа на это письмо не получил и даже не уверен, что оно дошло до Еременко.
7 августа противник снова перешел в наступление на том же направлении. К полудню ему удалось вклиниться в нашу оборону километров на пять-шесть.
Исправлять положение мы решили опять контратакой. Задача формулировалась кратко: разгромить и отбросить противника за Аксай. Но контратаку решили провести не днем, когда авиация противника действовала особенно энергично, и не утром, как это мы сделали 6 августа, а за два часа до захода солнца, когда его авиации почти не остается светлого времени и когда его танки, отделенные от пехоты, будут еще за рекой. Наша атака опять прошла успешно, противник был отброшен за Аксай.
12 августа по приказу штаба фронта в состав Южной группы вошли 66-я бригада морской пехоты и Сталинградский УР (укрепленный район).
Передача в мое распоряжение этих частей несколько уплотнила довольно редкие боевые порядки Южной группы, особенно на правом фланге. Используя естественные препятствия — реку, овраги, балки, — мы создали прочную оборону.
В это же время части 64-й армии, усиленные 13-м механизированным корпусом полковника Т.И. Танасчишина, вели упорные оборонительные бои с 4-й танковой армией немцев, наступавшей с юга на район Плодовитое, Абганерово.
Было ясно, что гитлеровские генералы, применяя свой излюбленный прием — клещи, будут стремиться ударами с запада и с юга захватить Сталинград и одновременно окружить все наши силы, находящиеся к западу и юго-западу от города. Эти соображения, по-видимому, и послужили причиной для отвода Южной группы несколько назад, к реке Мышкова.
Приказ фронта на отход мы получили 17 августа. Штаб группы тут же разработал план отхода наших войск на новый рубеж.
Ускорив темп, войска группы успешно совершили ночной отход и прибыли на новый оборонительный рубеж без потерь. Отход на новые оборонительные рубежи противник обнаружил с большим опозданием. Только вечером 18 августа над рекой Мышковой появились его разведывательные самолеты. Однако он не стремился атаковать наши части на новых позициях. Вероятно, потому, что не видел в этом целесообразности. В это время основные события происходили на других направлениях: Вертячий, Котлубань, Сталинград на правом фланге 62-й армии и Плодовитое, Тундутово, Сталинград на левом фланге 64-й армии. В боях на этих направлениях участвовало значительно больше войск и техники, чем на реке Аксай.
Никому не чуждо чувство самоутверждения. Стойкая оборона Южной группы давала мне право думать, что мои первые самостоятельные решения по организации обороны на Аксае оправдали надежды командования — врага можно не только задерживать на определенных рубежах, но и вынуждать пятиться с большими потерями. Для этого необходимо верить в способности своих войск, в способности бойцов и командиров, не робеть перед опасностью и, верно оценивая обстановку, быть непреклонным в деле выполнения поставленной перед тобой задачи.
Я также понимал, что меня ждут новые, более суровые испытания, ибо обстановка на фронте складывалась весьма трудная и тревожная — гитлеровцы, имея превосходство в танках и авиации, рвутся к Волге, к Сталинграду, не считаясь с потерями. Я готов был к любым испытаниям. Моя молодость закалялась в боях на фронтах Гражданской войны, у меня были моральные ориентиры — славные командиры и комиссары, живущие в памяти со времен борьбы с колчаковцами.
Тогда, в начале 1919 года, прибыв в Казань с удостоверением об окончании краскомовских курсов, я был назначен помощником командира 40-го полка по строевой (боевой) части. Вскоре две маршевые роты этого полка были представлены на смотр командующему 2-й армией Василию Ивановичу Шорину, штаб которого находился в Сарапуле. Я привел туда эти роты в метельный февральский день, но мне было жарко.
Командарм Шорин — строгий и взыскательный начальник — стоял в окружении опытных, с сединой, строевиков, а перед ними какой-то мальчишка показывал боеготовность рот, по сто пятьдесят человек каждая. Собьется один с ноги, ошибется в ружейном приеме — и провал.
Однако бойцы сами почувствовали ответственность момента, подтянулись. В них сработала та самая пружина, которая называется воинским товариществом. Все команды выполняют старательно, слаженно, четко. Поворот, еще поворот, движение развернутым строем, снова свернулись в колонну. Радуюсь — ни одного сбоя. А какими неповоротливыми они были в строю два месяца назад! Особенно вон тот молодняк из второй роты.
Поверяющие стараются быть хмурыми, при взгляде на меня прячут улыбки в усы. Знаю, чувствую — моя молодость их смешит, но мне негде прятать свою ответную улыбку — усы еще не выросли…
Наконец команда:
— Стой!..
Василий Иванович Шорин прошелся вдоль строя, ощупал пытливым взглядом красноармейцев и командиров. По всему было видно, что его вполне удовлетворяли уровень подготовки и настроение людей маршевых рот. В конце он пожал мне руку и сказал, что скоро полк вольется в действующую армию.
В начале марта 1919 года наш полк передислоцировался из Казани в район Вятских Полян. Он вошел в состав 2-й армии Восточного фронта. Батальоны разместились в трех больших деревнях: Тойма, Нижняя Тойма и Верхняя Тойма.
Перебросить полк из Казани на фронт оказалось делом нелегким. Надо было организованно, без сутолоки погрузить людей в вагоны, распределить по эшелонам кухни, повозки, имущество, лошадей. С чего начинать — никто как следует не знал. Была и еще одна серьезная трудность. Среди красноармейцев нашлись и такие, которые еще более или менее исправно служили в Казани, но, когда назрела пора отрываться от близких, родных и ехать на фронт (а там, «говорят, стреляют»), собрались удирать домой.
В полк приехала армейская комиссия, которая нас предупредила, что командарм Шорин накажет командование полка, если будет допущено дезертирство.
Мы провели разъяснительную работу и, кроме того, приняли строгие меры: в каждом подразделении создали группы проверенных людей, перед которыми поставили задачу — пресекать всякие попытки к дезертирству.
В результате переезд полка прошел почти без потерь.
Мы должны были вступить в бой буквально со дня на день. Дело в том, что в это время началось новое наступление Колчака. Его войска захватили Аханск, Осу, Бирск. 11 марта пала Уфа. Между 2-й и 5-й армиями образовался разрыв в 150 километров. Сюда-то белогвардейцы и бросили полки 8-й Камской дивизии, угрожая Набережным Челнам и Чистополю. Там, на Каме, скопились большие запасы хлеба, так необходимые центру страны.
Нашему полку предстояло сократить разрыв между армиями и прикрыть вывоз хлеба в центр России, удержав эти населенные пункты в своих руках до весеннего половодья. Но сделать это было нелегко — не хватало оружия, особенно пулеметов. Мы имели всего лишь три «максима» на весь полк. Командир полка обратился с просьбой к командующему армией дать полку недостающие по штату пулеметы.
Командарм Шорин ответил ему так:
— У белых пулеметов много, вот и пополняйте за их счет, как начдив Азии. — И, помолчав, разъяснил, что начальник 28-й дивизии Владимир Мартынович Азин — так но имени и отчеству с уважением называл его командарм — обеспечивает снабжение артиллерии своей дивизии за счет врага. Кончились снаряды — приказ кавалерийскому полку: «Прорваться в тыл противника и достать снаряды».
Именно тогда, накануне вступления в бой с колчаковцами, во мне зародилась какая-то особая симпатия к начдиву Азину. Не легенды, которые ходили о нем в войсках и в народе, не его личная храбрость и суровая беспощадность к врагам советской власти притягивали мое внимание к нему. Нет, храбрым может стать каждый: достаточно подавить в себе страх перед опасностью — ты уже не трус; беспощадным быть еще проще — в горячем бою оружие всегда сделает свое дело, лишь бы рука не дрогнула. Я уважал Азина за другое: волевой и находчивый командир, он мог повести за собой людей, как говорится, в огонь и воду. Азин ходил с ними в бой — делил с бойцами и горькое, и радостное. Бывало, беляки бьют шрапнельными снарядами, все поле прошивают пулеметными очередями, прижимая наших бойцов к земле, а Азин идет по залегшим цепям и раскидывает красноармейцам папиросы. Разве после этого не пойдешь за таким командиром вперед?! Разумеется, в том поступке было лихачество, но ведь в ту пору начдиву Азину было всего двадцать три года. Он умел быстро разгадывать замыслы противника, знал его слабые стороны и потому не боялся посылать своих людей в тыл, наносил внезапные удары и тем вынуждал врага считаться с собой.
Слава Азина подогревала и мое сердце: кто же в молодые годы не стремится стать похожим на знаменитого человека, да еще в военное время… Поэтому не скрою, хотел во всем подражать Азину.
В этих устремлениях я был, конечно, не одинок. Многие командиры рот, батальонов нашего полка хотели попасть под командование Азина.
Ни я, ни мои товарищи еще не видели его, однако он уже стоял перед нашим мысленным взором — высокий, подвижный, а голос — что громовой раскат.
И вот стало известно, что наш полк вливается в 28-ю стрелковую дивизию. Поступил приказ: полку прибыть в район вероятных встреч с противником. Второй части приказа — строить походные колонны согласно уставу — мы удивились. И вот почему.
Новых уставов еще не было. Пользовались старыми, к которым наклеивали обложки с надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — и осваивали пункт за пунктом, параграф за параграфом, пропуская ссылки на бога и царя. Поэтому было особенно удивительно, что Азин, умеющий воевать но новым законам, по-своему, требует выполнять старые уставы. Значит, он не такой простой, как думалось вначале.
Два батальона — 2-й и 3-й — выдвигались на прикрытие Чистополя; 1-й батальон вместе со всеми полковыми командами направлялся через Елабугу, Набережные Челны и далее на Мензелинск. Сюда же было направлено пополнение — около 700 человек амнистированных дезертиров. Из них сформировали батальон.
Возглавив колонну, что двигалась на Елабугу, я всю дорогу думал, как можно выполнить требование Азина «строить походную колонну согласно уставу» (то есть иметь головную походную заставу и боковое охранение), если все люди едут на санях и свернуть с дороги нельзя — кони вязнут в снегу чуть ли не по самые хомуты. Разумеется, конных разведчиков я послал вперед. Но те тоже двигались по дорогам.
В Елабуге ходили уже слухи о близости противника. Говорили, что он вот-вот займет город. Паникеры под различными предлогами спешили уехать в Мамадыш или прямо в Казань. Однако на самом деле противник был еще далеко, главные силы 8-й Камской дивизии Колчака находились пока в районе Бирска, и лишь один полк этой дивизии — 32-й — захватил Мензелинск.
Переночевав в Елабуге, мы с рассветом выступили в направлении Набережных Челнов, где к нам присоединился коммунистический батальон — 400 штыков и сабель. Военный комиссар А.И. Телегин, встретивший нас в Набережных Челнах, сообщил, что в связи с угрозой прорыва в этот район белогвардейцев создан Военно-революционный комитет, который и организовал коммунистический батальон.
Мне не сиделось при штабе полка в Набережных Челнах, тянуло в коммунистический батальон, который занимал позиции ближе к противнику. В нем были люди из Мензелинска, они знали местность; значит, надо как можно скорее выяснить у них особенности расположения города и продолжать движение, стремясь застать противника врасплох.
В штабе батальона меня встретил рослый, в кожанке, комбат М.А. Родионов. До этого он был волостным военкомом в Шуганске. Тут же появились комиссар батальона И.Я. Горбунов, чернобровый, внешне очень похожий на комбата, и адъютант С.Ф. Мамарин, плечистый, с хорошей военной выправкой. Вместе с ним был начальник конной разведки Ф.М. Гурьянов, в ремнях, с казацким чубом и шапкой набекрень, — настоящий кавалерист. Меня познакомили с командирами всех четырех рот — Фатеевым, Стариковым, Андрияновым и Борозной. Последний выделялся среди подтянутых и подвижных ротных командиров своей грузностью и украинским говором. Все ротные были членами партии, а всего в батальоне насчитывалось 43 коммуниста, остальные — сочувствующие и просто добровольцы. Комсомольских организаций в тех краях в ту пору еще не было.
В общем, на такой батальон можно положиться в любых условиях боевой обстановки — не подведет, будет сражаться до последней возможности.
Вернувшись, я доложил командиру полка о составе коммунистического батальона и предложил: ночью выдвинуть полк к Мензелинску. Многие командиры и бойцы коммунистического батальона хорошо знают местность. Совместными силами полк может выбить противника и захватить Мензелинск, иначе из Бирска подойдут главные силы вражеской дивизии, и тогда нам будет труднее…
— Не могу, не имею права, — прервал меня командир полка. — Нет приказа командарма и начдива 28-й о наступлении на Мензелинск.
В разговор вмешался только что прибывший в полк комиссар Алексей Юрьев — питерский рабочий, участник Октябрьского восстания. Он поддержал меня:
— Пассивно оборонять Набережные Челны тактически неверно. Выгодных позиций для боя в этом районе нет. Сидеть на берегу Камы и ждать противника не годится.
После долгих разговоров командир наконец согласился с нами. Он поручил мне действовать с полком по обстановке, а сам решил остаться в Набережных Челнах: он ждал восстановления связи со штабом армии.
Когда разговор закончился, Юрьев подошел ко мне и крепко пожал руку.
— Хватка у тебя вроде питерская, — сказал он мне, — так держать…
Он был старше меня года на три, до прибытия в наш полк участвовал в боях на Северной Двине с белогвардейцами и англичанами. У него, конечно, было больше опыта и политических знаний, но он не кичился этим, говорил просто, доходчиво и умел убеждать. В общем, он как-то сразу расположил меня к себе.
После ночного марша полк остановился в селе Кузембетьево. Здесь нам стало известно, что из района Камбарки на тракт Бирск — Мензелинск выдвигаются 39-й и 43-й стрелковые полки дивизии Азина и отряд Контрыма.
Вечером, после отдыха, полк продолжал движение на Мензелинск. Впереди шли разведчики Гурьянова, в головной заставе — рота коммунистического батальона, а уже за ней — главные силы.
Юрьев, я и адъютант коммунистического батальона Мамарин выехали вперед и догнали разведку. Она двигалась широким фронтом, будто тени скользили по белому снегу, освещенному луной.
В пятнадцати километрах от Мензелинска к нам подскакал посыльный с коротким приказом: «Топтаться на месте нечего. Приказываю взять Мензелинск. Об исполнении донести. Начдив Азин».
— Хорошо, — сказал комиссар, — до сих пор мы делали то, что надо, — и хлопнул меня по плечу.
Он будто знал, слышал, как клокочет в моей груди радость: Азин, начдив Азин передал тот самый приказ, которого я так ждал! Теперь только надо ускорить темп и смелее, смелее прорываться к Мензелинску…
Вскоре разведка слева донесла, что встретилась с охранением отряда Контрыма. Через полчаса к нам прискакал и сам Контрым. Любимец Азина, боевой командир. В ночи я не смог разглядеть его лица, но по голосу почувствовал — знает себе цену, хватка азинская. Он тоже получил такой же приказ начдива — атаковать Мензелинск, — только пока не знает, с какой стороны. Город ему был незнаком.
Вот тут-то и пригодились адъютант Мамарин и рота из коммунистического батальона.
Посоветовавшись, принимаем согласованное решение: атаковать противника ночью; 40-й полк с проводниками из роты коммунистического батальона обходит Мензелинск с юга и с рассветом начинает атаку; отряд Контрыма при поддержке мелкокалиберной батареи Маклина наносит по городу лобовой удар.
К утру мороз усилился, наши цепи двинулись в наступление. По городу ударили орудия. В Мензелинске, вероятно, началась паника: там зазвонили колокола. Мы ворвались в город. Белогвардейцы не смогли оказать сопротивление. Они были застигнуты врасплох и в панике бежали.
Надо сказать, что жители города встречали нас не особенно дружелюбно. Возможно, они не верили в нашу прочную победу. Были красные — не удержались, пришли белые — их вышибли, теперь снова пришли красные — их тоже могут прогнать.
Свой командный пункт я разместил на почте. Кое-как связавшись с Набережными Челнами, доложил, что приказ Азина выполнен.
Когда закончил разговор, меня вдруг позвали к другому телефону. Подхожу, беру трубку.
— Это ты, командир? — спросил грубоватый мужской голос.
— Да, я.
— С тобой говорит командир 32-го Камского полка капитан Колышев!
— Здорово, — говорю я. — Ты что, с того света? Как у тебя дела?
— У меня, — говорит капитан, — дела отличные, а ты и твой комиссар веревку ищите. Чтобы вам обоим на ней удавиться.
— Обязательно найду веревку и буду беречь, чтоб при первой встрече тебя на ней повесить.
Капитан обложил меня по-офицерски, а я его — по-матросски. Но разговор на этом не окончился.
— Какой из тебя командир! — продолжал Колышев. — Видел я, каким кавардаком шли в наступление твои боевые порядки. Со смеху можно лопнуть!
— А я видел, как твой образцовый полк трусов во главе с тобой удирал от нас быстрее зайцев.
От злости беляк, видимо, бросил телефонную трубку. В ушах раздался треск, и разговор прекратился.
…Весна 1919 года вступила в свои права. На Каме тронулся лед. Забурлили и мелкие речки.
Теперь правый фланг 2-й армии надежно прикрывался разлившейся рекой. На форсирование ее противник пока не решался. Из Набережных Челнов запасы хлеба были уже вывезены в центр, но еще много его оставалось в Чистополе.
Несмотря на распутицу, колчаковцы бросали в бой все новые и новые силы. Части 28-й дивизии вели ожесточенные бои вдоль железной дороги Екатеринбург — Сарапул — Вятские Поляны. Начдив Азин неутомимо носился по бригадам и полкам. Не отставал от него и комиссар дивизии, закаленный в боях, отважный большевик Георгий Николаевич Пылаев. Они появлялись там, где было трудно, где назревала жестокая схватка, и своим примером воодушевляли красноармейцев. «Солдатский вестник» то и дело разносил по дивизии целые легенды: «Азин ворвался в штаб белогвардейского полка, перерубил всех офицеров и вернулся невредимым», «Пылаев и Азин вдвоем обезоружили целый батальон беляков и всех отправили с красными повязками к самому Колчаку — агитировать за советскую власть».
Если оборону 28-й дивизии противник прорвать не смог, то на других участках 2-й армии было неблагополучно. Начдив 7-й армии, офицер старой армии Романов, перешел на сторону врага. Вскоре и у нас случилось несчастье. Всем полкам правофланговой группы дивизии был дан приказ якобы из штаба 2-й армии с требованием начать немедленный и безостановочный отход на запад, не задерживаясь даже на таком рубеже, как река Вятка. Нашему 40-му полку было предложено отойти в Елабугу.
Отходили мы днем и ночью, без отдыха, по труднопроходимым дорогам. В Елабуге нас ждал приказ Азина. Из него выяснилось, что предыдущий приказ был ложным, он исходил из рук колчаковской агентуры. Теперь нам предписывалось немедленно вернуться и занять оборону по линии село Тихие Горы, Бондюжский завод и далее по реке Тойма.
Мы быстро выслали конную разведку на Бондюжский завод, за ней направили 1-й батальон. Пришла пора выдвигаться колонне главных сил полка, и тут 2-й батальон, сформированный из тех 700 амнистированных дезертиров, взбунтовался. Они категорически отказались выступать. Командиры рот и батальона ничего не могли поделать с ними. Среди взбунтовавшихся были опытные демагоги с кулацкими и эсеровскими настроениями. И, используя наше затруднительное положение, они выдвинули контрреволюционные лозунги, стали требовать выдачи нового обмундирования и многое другое, чем мы не располагали.
Как назло, в этот день комиссара Юрьева свалил тиф. Пришлось мне брать на себя роль «укротителя» бунтовщиков. Два раза собирал батальон, всеми силами старался уговорить идти выполнять боевую задачу, но все мои попытки были напрасными. В третий раз, возмущенный, вскакиваю на коня и несусь туда. По молодости лет и неопытности рассчитываю на этот раз подчинить крикунов строгим приказом.
Врезаюсь в шумящую толпу — и осечка. Меня зажали. Вижу, с разных сторон в голову нацелены винтовки и карабины. Защелкали затворы. Погорячись — и прошьют пулями.
Как быть? Возвращаться в штаб полка, пожалуй, поздно и тактически опрометчиво: мятежники оценят этот шаг по-своему — струсил… Начнут злорадствовать, освищут. Нет, не бывать этому! Понятно, они устали, не хотят идти туда, где опасно, но это не значит, что они вправе игнорировать распоряжения командования полка и дивизии. Почему бойцы других батальонов, такие же усталые и голодные, должны сражаться, а эти сидеть на месте? Кто дал им такую привилегию?
Чувствую, что это понимают многие бойцы взбунтовавшегося батальона, но они попали под влияние эсеровских элементов, которых надо во что бы то ни стало отколоть от этой массы, изолировать. Но как?
И вдруг будто сам собой на ум приходит дерзкий и отвлекающий вызов бунтовщикам:
— Ну что ж, стреляйте или давайте обедать.
Слезаю с лошади и не спускаю глаз, как мне показалось, с самых главных закоперщиков. Они молча стоят справа и слева от меня. Позади — ординарец Петр Якушев. Поворачиваюсь к нему и говорю так, чтобы все слышали:
— Кухни на площадь! Бегом!
Петр все понял с полуслова и стремглав умчался к штабу за кухнями.
Бунтовщики примолкли. Разговор об обеде отвлек их на другие раздумья. Произошел какой-то психологический сдвиг. Этим надо было воспользоваться немедленно.
— Что вы стоите? — обращаюсь к бойцам так, будто мы уже договорились обо всем. — Пошли на площадь и там за обедом потолкуем…
Толпа зароптала, задвигалась.
— Голодное брюхо словами не кормят…
— Правильно, — послышалось с разных сторон.
И закоперщики вынуждены были подчиниться желанию бойцов. Они пошли за всеми к площади, куда выдвигались кухни. Я сумел через ординарца передать командиру коммунистического батальона приказ незаметно окружить площадь, где обедали бунтари, а находившемуся в городе эскадрону 28-го кавполка построиться и быть рядом наготове.
Возвращаясь на площадь, Петр Якушев как бы между делом предупредил закоперщиков:
— Пулеметы и беспощадный эскадрон нацелены на вас. Первый залп поверх голов, а если не послушаетесь, всех покосят и порубят.
Ординарец, конечно, немножко преувеличил, но это сыграло свою роль. Бунтовщики поняли, что дело может повернуться круто. Им ничего не оставалось, как приступить к расправе над котелками с кашей, а обо мне они словно забыли.
И мы с ординарцем незаметно ушли.
В руках бойцов вместо винтовок и карабинов оказались ложки и котелки. Именно в этот момент на площадь выскочили конники, а на выходах с нее показались бойцы коммунистического батальона, которые окружили обедающих.
— Сдавайтесь!
И удивительно, бунтовщики подняли руки с ложками и котелками. Смех и грех.
Теперь разоружить их уже не составляло трудности.
Мы отобрали зачинщиков — их набралось 63 человека, — которых предали затем суду военного трибунала.
Среди них не было ни одного командира взвода или роты. Это говорило о том, что отказ от выполнения приказа и дальнейшие беспорядки в этом батальоне были стихийными, вызванными усталостью, чем воспользовались подстрекатели.
…19 апреля командир полка Дудин решил атаковать противника и захватить село Тихие Горы, а затем наступать на деревню Бондюга. Выполнение этой задачи возлагалось на 1-й и 3-й батальоны. Командир полка, естественно, воздержался сразу бросать в бой 2-й батальон.
Рано утром батальоны, переправившись через реку Тойма по узкому пешеходному мосту, вышли к западной окраине Бондюжского завода и заняли исходное положение. Артиллерии у нас не было, у противника — тоже. С рассветом наши цепи пошли в атаку. Враг оказывал упорное сопротивление. Однако главным силам полка удалось продвинуться вперед так, что настала пора подниматься в штыковую атаку. Так и сделали. Белые не выдержали и покатились назад. Мы стали их преследовать, старались отрезать отход на восток.
Мне было хорошо видно в бинокль все поле боя, каждого бойца. Когда мы уже считали, что наше наступление увенчалось успехом, противник бросил в контратаку свой резервный батальон. Этот батальон действовал довольно решительно и тактически грамотно. Он отбросил нашу левофланговую роту, которая прикрывала полк со стороны деревни, и стал угрожать флангу главных сил, которые уже подходили к селу Тихие Горы.
В наших боевых порядках произошло замешательство. Резервов не было, и батальоны покатились назад. Часть из них отступала через Тойму вброд, западнее завода, большинство устремилось к пешеходному мостику. Сейчас там образуется пробка — отличная мишень для противника. Хорошо еще, что он увлекся атакой на Тихие Горы и не видит пока, куда отступают красноармейцы. Этим надо воспользоваться немедленно.
Вскакиваю на коня, обгоняю отступающих и останавливаюсь у входа на мост. В голове созрел план: повернуть людей обратно и возглавить атаку на Тихие Горы, то есть во фланг противнику.
Но удастся ли сдержать огромную массу вооруженных людей, устремившихся на мост? Их человек четыреста, нас двое — я и ординарец. Кричу:
— Стойте! На мост вступите только через мой труп!
Вскидываю карабин. Первые остановились. На них стали напирать задние.
— Командиры, ко мне!
И теперь уже там, в задних рядах, послышались голоса:
— Стой!.. Стой!.. Назад!..
Это дали о себе знать командиры.
Приказываю:
— Кру-гом! Бьем противника во фланг и тыл! — Смотрю, большинство бойцов повернулось лицом в сторону противника. Кричу: — Вперед! В атаку! — И вижу, как командиры начинают распоряжаться.
Кризис миновал. Снова вскакиваю на лошадь.
— За мной! За мной!..
Вечером, подводя итоги, мы узнали, что с командиром полка случилась беда. И без того больной человек, он искупался в ледяной воде. При переходе через реку бурный поток сбил его лошадь, и ему пришлось вплавь добираться до берега. Сейчас его лихорадило, лицо посинело. Адъютант полка Назаркин, представители губкома Дунаев, Тарасов и я сидели возле него, отогревали чаем.
Вошли два солдата из 2-го батальона. Они передали мне письмо:
«Товарищ Чуйков! Мы чувствуем, что вы нам не доверяете и поэтому не пускаете в бой. Нам стыдно за прошлое, но неужели вы думаете, что нам советская власть не дорога, что мы можем быть изменниками? Готовы искупить свою вину. Пошлите нас в бой и поставьте сами любую задачу, мы ее выполним с честью и тем самым смоем позорное пятно».
Под письмом стояли подписи почти всех бойцов батальона.
— Кто научил вас написать такую петицию? — спросил я.
— Никто, сами. Бойцы приказали нам не возвращаться обратно без прощения.
Я попросил разрешения у командира полка Дудина завтра же с утра ввести в бой этот батальон. Меня поддержали товарищи из губкома. Тогда адъютант написал под диктовку распоряжение: батальону к рассвету 21 апреля быть на южной окраине Бондюжского завода.
Ночью командира полка увезли в полевой лазарет. Полк остался без командира и без комиссара. Командовать полком пришлось мне. Обязанности комиссара по моей просьбе взяли на себя представители губкома Дунаев и Тарасов.
Рано утром 2-й батальон вышел на исходные позиции. Ему была поставлена задача переправиться через Тойму, атаковать противника на противоположном берегу, занять деревню Бондюга и закрепиться в ней. Место форсирования реки — дамба. Однако разведчики тут же донесли, что дамба уже затоплена половодьем — глубина до пояса…
И все же решили наступать по дамбе, но, пока уточняли детали, противник повел наступление на Тихие Горы, стремясь вернуть вчерашнюю потерю. Он не подозревал, что справа от него готовится к активным действиям 2-й батальон, который был нацелен ему во фланг.
Первым бросился к дамбе Тарасов. Погрузившись по пояс в ледяную воду, он, не оглядываясь, устремился к противоположному берегу. За ним — весь батальон. Враг не ожидал такой дерзости, он даже не успел занять свои окопы на том берегу.
Ошеломив противника на этом участке вылазкой, 2-й батальон захватил деревню, закрепился в ней и соединился с 3-м батальоном, занимавшим соседнее село Тихие Горы. Белогвардейцы, боясь окружения, километров десять бежали без оглядки.
2-й батальон в этом бою взял в плен роту белых во главе с поручиком.
Надо было видеть радость на лицах бойцов батальона. Они искупили свою вину честно и самоотверженно. Белого офицера доставили в штаб дивизии.
Его показания были очень ценны. Вскоре мы получили телефонограмму от Азина, короткую, но радостную. Она гласила:
«Красным бойцам 40-го полка. Молодцы, ценю за отвагу, бейте так и дальше.
Десять дней полк оборонял завоеванный участок. За это время на левом фланге 28-й стрелковой дивизии, ведущей бой вдоль железной дороги Сарапул — Вятские Поляны — Казань, противник пробился к реке Вятке и создал угрозу окружения. Положение усложнилось еще и тем, что Вятка и Кама разлились, а мостов не было. Единственный пароход с баржей курсировал через Вятку от Мамадыша до села Анзирка. Поэтому всем частям, находящимся на правом крыле 28-й дивизии, было приказано отходить на Мамадыш. Прикрывал отход наш 40-й полк.
30 апреля ночью, сдерживая противника, мы начали отходить на Елабугу. В первый день отхода эскадрон конницы противника сумел обойти правый фланг полка по долине реки Тойма и захватить село Татарские Челны в нашем тылу. Белые, по-видимому, рассчитывали этим рейдом в тыл посеять панику. Но вражеский эскадрон был нами почти весь уничтожен. Вторая попытка окружить полк в районе деревни Лекарево также не увенчалась успехом. На рубеже деревень Мурзиха, Токмашка полк продержался целые сутки и тем самым обеспечил переправу частей 3-й бригады 28-й дивизии.
День 4 мая был самым трудным и опасным для нас. На переправе у села Анзирка скопилось много обозов и людей. В первую очередь переправляли артиллерию. Рейс парохода с баржей занимал несколько часов. Погрузка людей и обозов с имуществом шла беспорядочно. Тогда я назначил комендантом переправы Тарасова. Ему придавался взвод конных разведчиков.
Последний рубеж обороны полк занял в трех километрах от реки, которая разлилась километров на пять. Противник, озлобленный неудачами последних дней, яростно атаковал наши позиции. Напрягая все силы и расходуя последние боеприпасы, мы с трудом сдерживали его натиск.
Особенно долгим показался нам предпоследний рейс парохода с баржей. Случись что-либо с ним, подбей его противник, откажи двигатель — и мы остались бы на вражеском берегу. С ожесточением отражая атаки противника, мы не переставали наблюдать за пароходом. Вот он причалил к пристани на той стороне, разгрузился и наконец пошел обратно.
Я никогда не забуду удивительной организованности отходящих подразделений полка. Сами красноармейцы решительным образом пресекали малейший беспорядок. В последние, наиболее критические десять минут нам помогла наша артиллерия своим огнем. Она преградила путь наступающим цепям белогвардейцев.
Вечером 4 мая мы благополучно выгрузились в Мамадыше. Теперь нас от противника отделяла широкая Вятка.
На том и закончился самый тяжелый для нашей дивизии период борьбы с наступающими войсками колчаковцев. Им не удалось добиться того успеха, на который они рассчитывали. План наступления Колчака на Москву по северному направлению был сорван.
8 мая 1919 года председатель ВЦИК Михаил Иванович Калинин в телеграмме на имя командующего 2-й армией В.И. Шорина писал:
«От имени Центрального Исполнительного Комитета рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов прошу Вас, товарищ, передать сердечное приветствие и глубокую благодарность доблестной 28-й дивизии, стойко и мужественно защищающей Советскую Россию против темных банд Колчака. Считаю своим долгом довести до сведения Рабоче-Крестьянского правительства о геройских и самоотверженных боях славной дивизии.
Слава героям красы и гордости нашего Социалистического Отечества!»
…Верю, и теперь здесь, на Сталинградском фронте, если в суровых схватках с врагом мы проявим полностью все свои физические и умственные способности, если мы будем постоянно помнить о том, в каких невероятно тяжелых условиях полуразутые, полуголодные, плохо вооруженные полки молодой Красной армии отстояли правое дело трудового народа Советской Республики от вооруженных до зубов белогвардейцев и интервентов, гитлеровцев ждет жестокая расплата. У сурового времени свои суровые законы: смерть за смерть, кровь за кровь. Против наглости захватчиков нужны твердость характера и разумная дерзость.
Так я размышлял после отвода Южной группы с Аксая в полосу обороны 64-й армии. Ведь уже началось сражение в междуречье Волги и Дона.
В начале третьей декады августа сражение на Сталинградском направлении перекинулось к востоку, в междуречье Волги и Дона. Главные силы 6-й армии Паулюса и 4-й танковой Гота нацелились на Сталинград. Теперь эти две армии были объединены единым планом — окружить войска Сталинградского и Юго-Восточного фронтов и выйти к Волге.
Вместе с генералом Шумиловым я уяснил обстановку перед фронтом армии и выехал в район поселка Васильевка, где, по донесению командира соединения, шли жестокие бои с наступающим противником.
К северу от Васильевки и Капкинского, у отметки 110,4, я нашел наблюдательный пункт командира артиллерийского полка, который был придан дивизии Куропатенко. Сюда пробивались вражеские танки и пехота, но полк почему-то бездействовал.
— Почему не ведете огня по наступающему противнику? — спросил я командира.
Тот немного смутился:
— Снаряды на исходе.
Так обычно отвечали командиры, когда собирались отходить.
— Приказываю немедленно зарядить орудия и открыть огонь!
— По какой группе?
— По резервам противника.
С наблюдательного пункта хорошо было видно, как из района поселка Бирзовой выдвигаются большие группы вражеской пехоты.
Раздался один залп, другой — и подходившие резервы противника начали разбегаться по балкам.
Вскоре на наблюдательный пункт прибыл командир дивизии. Мы тут же организовали дополнительный огневой удар дивизионной артиллерией, и стрелковые полки перешли в контратаку. Завязался бой, который длился два часа; поселки Васильевка и Капкинский перешли в наши руки. Противник в беспорядке отступил на юг.
На следующий день я выехал на так называемый командный пункт дивизии Людникова, который находился в районе разъезда 74-й километр. Людников пригласил меня в щель метра полтора шириной и метров шесть длиной. Она показалась настолько узкой, что, несмотря на приглашение, я не спешил в нее лезть.
Кругом рвались снаряды тяжелой артиллерии противника, но я не мог оторвать взгляда от поля боя: там началась контратака наших войск.
Главная сила контратаки — танковый батальон с пехотными подразделениями Людникова только что вступил в бой. Я видел, как под ударами наших воинов фашистские танки и пехота попятились назад. Но минут через 20–30 налетели самолеты противника и начали пикировать. Наши танкисты и пехотинцы остановились и открыли огонь с места. Завязалась огневая дуэль между советскими и немецкими танками. И те и другие на сближение не шли. Так продолжалось несколько часов.
Положение на этом участке мне показалось прочным. Я проинформировал об этом Шумилова и выехал на участок 29-й дивизии в совхоз имени Юркина, что в десяти километрах севернее Абганерово.
Не доезжая до Абганерово, мы остановились около сгоревшего танка Т-34 и решили перекусить. Проголодались мы изрядно. Нам казалось, что не хватит имеющихся запасов. Но лишь только мы уселись на землю, открыли консервы и потянулись к хлебу, я прямо перед собой, буквально в метре от нашего походного «стола», увидел торчащую из травы истлевшую, почерневшую человеческую руку. Я указал на нее взглядом, и мгновенно у всех аппетит испортился. Встали и, оставив разложенную на газете еду, сели в машину…
На командном пункте 29-й дивизии я встретил заместителя командующего фронтом генерала Филиппа Ивановича Голикова, которому, по-видимому, не сиделось в штабе фронта. Здесь мы увидели, как авиация противника бомбит свою пехоту. Это случилось после короткой перестрелки, когда наши подразделения быстро отошли на новый рубеж, предоставив пехоте противника возможность также быстро продвинуться вперед. Тогда и появились самолеты противника. Налетая группами по 20–30 самолетов, авиация противника более получаса бомбила свои войска. Немецкие пехотинцы и танкисты разбегались от своих же бомб, выпуская десятки ракет белого цвета: «свои», «свои». Но пикировщики продолжали свое дело, пока не кончились бомбы.
Это был несложный, но умный и стремительный маневр: быстро отступив с тех позиций, на которые была нацелена немецкая авиация, наши стрелковые подразделения как бы заманили противника под удар его собственных пикировщиков.
Вечером я решил возвратиться на командный пункт армии, который размещался в балке, в десяти километрах восточнее Зеты.
Направляясь к 74-му разъезду, мы увидели большую цепь красноармейцев. Перевалив железную дорогу, они отходили на север. Стрельбы не было слышно, и не видно было также, от кого отходит цепь и кто ее преследует. Мы втроем вышли из машины, остановили бойцов, вернули за насыпь железной дороги и заставили окопаться. Вскоре нашлись командиры взводов и рот дивизии Людникова, которым я и поручил держаться на занимаемой позиции. До командного пункта Людникова добраться мы не смогли, потому что уже темнело, а в темноте можно было напороться на немцев.
Около железнодорожного переезда нам встретился работник политотдела армии (фамилии его не помню). Он сообщил, что Шумилов и весь штаб сидят на телефонах и разыскивают меня. Тут только я вспомнил, что уже около десяти часов не звонил в штаб армии.
Генерал М.С. Шумилов, члены Военного совета З.Т. Сердюк, К.К. Абрамов, начальник штаба И.А. Ласкин относились ко мне внимательно. Мы как-то быстро нашли общий язык, работали дружно, слаженно, проявляя постоянную заботу друг о друге. (Такая дружная обстановка сохранилась до последних дней моего пребывания в этой армии.) И тут вдруг они потеряли меня.
Их тревога была, конечно, не напрасной. В ту пору бывали случаи, когда такие «блуждающие» генералы не возвращались совсем — погибали или попадали в плен.
Когда я вошел в землянку, Шумилов, увидев меня, громко закричал:
— Вот он, нашелся!
Он тут же позвонил начальнику штаба фронта и сообщил ему о моем появлении.
Меня упрекали и ругали, но на их лицах я видел нескрываемую радость. Долго не получая от меня известий, они, оказывается, дали указание Людникову и другим командирам частей разыскивать меня на поле боя, найти хотя бы разбитую машину. Но случилось так, что я вернулся жив-здоров и на своей машине.
4-я танковая армия Гота продолжала наступление, нанося главный удар с юга через Тундутово. 21 августа они вклинились в стыке 64-й и 57-й армий на 15 километров. Создалась угроза прорыва армии Гота с юга к Сталинграду и к Волге.
Командующий Юго-Восточным и Сталинградским фронтами[5] А.И. Еременко для усиления обороны против 4-й танковой армии Гота снял с фронта 62-й и 4-й танковой армий четыре истребительных противотанковых артиллерийских полка, четыре гвардейских минометных полка и 56-ю танковую бригаду перебросил на угрожаемый участок 57-й армии южнее Сталинграда. Эти части помогли остановить наступление армии Гота, но их переброска с Дона на юг ослабила оборону 62-й и 4-й танковой армий, в стыке которых 6-я армия Паулюса подготовилась к наступлению на Сталинград с запада.
Планируя выход к Волге севернее города, захватчики одновременно стремились глубоко охватить правый фланг 62-й армии. Они, по-видимому, старались самым пунктуальным образом выполнить план окружения 62-й и 64-й армий.
Наступил драматический день города — 23 августа 1942 года, когда противнику удалось прорвать оборону 62-й армии на участке Вертячий, Песковатка. В образовавшийся прорыв ринулись три пехотные, две моторизованные и одна танковая дивизии 14-го танкового и 8-го армейского корпусов. Передовые батальоны этих дивизий, поддержанные ста танками, вышли севернее поселка Рынок к Волге.
Создалась чрезвычайно опасная ситуация. Малейшая наша растерянность, малейшее проявление паники были бы гибельны. Гитлеровцы учитывали это. Именно для того чтобы вызвать панику и, воспользовавшись ею, ворваться в город, днем 23 августа они бросили на Сталинград армаду бомбардировщиков. За день было совершено около двух тысяч бомбардировочных вылетов. Воздушные налеты врага еще ни разу за всю войну не достигали такой силы. Огромный город, протянувшийся на 50 километров вдоль Волги, был объят пламенем. Горе и смерть вошли в тысячи семей. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии 23 августа было сбито 120 самолетов противника. Бомбардировка не прекращалась до темноты.
Однако эта ужасающая бомбардировка не вызвала паники, не посеяла смятения в рядах защитников Сталинграда. На призыв Военного совета фронта и партийной организации города воины и горожане ответили достойно. Знаменитые заводы — Тракторный, «Баррикады», «Красный Октябрь», электростанция стали бастионами обороны. Рабочие ковали оружие и вместе с войсками отстаивали заводы. Седые ветераны Царицынской обороны, сталевары и тракторостроители, волжские матросы и грузчики, железнодорожники и судостроители, служащие и домохозяйки, отцы и дети — все единодушно выступили на защиту родного города. Боевые позиции заняли части 10-й стрелковой дивизии войск НКВД полковника А.А. Сараева, другие части Сталинградского гарнизона.
Сражение принимало все более ожесточенный характер. Каждый шаг гитлеровцам приходилось завоевывать ценою огромных потерь. Чем ближе немецко-фашистские орды подходили к городу, тем напряженнее становились бои, тем бесстрашнее дрались советские воины. Если прибегнуть к сравнениям, то наша оборона в те дни напоминала пружину, которая, сжимаясь, увеличивает свою упругость.
Вот что пишет об этих боях первый адъютант 6-й армии Паулюса:
«Советские войска сражались за каждую пядь земли. Почти неправдоподобным показалось нам донесение генерала танковых войск фон Виттерсгейма, командира XIV танкового корпуса…Генерал сообщил, что соединения Красной армии контратакуют, опираясь на поддержку всего населения Сталинграда, проявляющего исключительное мужество… Население взялось за оружие. На поле битвы лежат убитые рабочие в своей спецодежде, нередко сжимая в окоченевших руках винтовку или пистолет. Мертвецы в рабочей одежде застыли, склонившись над рулем разбитого танка. Ничего подобного мы никогда не видели»[6].
В эти же дни на фронте, в районе Малых Россошек, в 40 километрах западнее Сталинграда, отличились 33 воина 1379-го стрелкового полка 87-й стрелковой дивизии 62-й армии во главе с заместителем политрука комсомольцем Леонидом Ковалевым. Оказавшись в полном окружении, бойцы не отступили. 70 фашистских танков штурмовали позиции героев. У воинов кончился запас продовольствия. Стояла жара, а у людей не было ни капли воды. Но бойцы не дрогнули. В этом бою они сожгли 27 танков и уничтожили около 150 фашистов.
Встретив серьезное сопротивление на подступах к Сталинграду, гитлеровское командование стало наращивать силы. Сражение приобретало все больший размах.
Севернее города 23 августа гитлеровцы вышли к Волге, но расширить прорыв и захватить северную часть Сталинграда им не удалось. Поселки Рынок, Спартановка, Орловка, где была своевременно организована оборона, стали неприступной преградой. В боях на северной окраине города участвовали сотни трудящихся, бойцы зенитной артиллерии ПВО, которые стояли плечом к плечу с воинами 62-й армии. Здесь фашисты в город не прошли.
На юге, на участке 64-й армии, фашистам также не удалось прорваться к Волге. Они были основательно потрепаны контратаками наших войск.
Наиболее слабая оборона была в это время в районе станции Котлубань и разъезда Конный — на правом фланге 62-й армии. Если бы от разъезда Конный захватчики повернули хотя бы две дивизии вдоль железной дороги на юг, то они могли бы легко выйти к станции Воропоново, в тыл 62-й и 64-й армиям, и отрезать их от города.
Но гитлеровские генералы, по-видимому, хотели одним выстрелом убить двух зайцев — захватить с ходу город и окружить все войска 62-й и 64-й армий. Они так увлеклись этим, что не заметили возрастающего упорства советских войск. Их расчет на создание паники и неуверенности, которые они надеялись вызвать варварской бомбардировкой, провалился. Население города выдержало этот жесточайший удар.
Войска 62-й и 64-й армий находились, по существу, в мешке, дно которого было на берегу Дона у поселка Ляпичев, а края на севере — у поселка Рынок на Волге и у станции Тундутово — на юге. Чтобы и на юге от станции Тундутово пробиться к Волге у Красноармейска, 4-й танковой армии Гота нужно было пройти 15 километров по прямой.
В штабе Гитлера оценивали обстановку как благоприятную для быстрого захвата Сталинграда и его пригородов. Поэтому Гитлер потребовал от генералов Паулюса и Гота 25 августа захватить Сталинград.
Выручить наши войска могли только решимость и упорство всех, начиная от бойцов до командующего фронтом. Мы знали решение Ставки Верховного главнокомандования, лично Сталина, что за город будем сражаться всеми силами. Мы понимали, что судьба и результат кампании всего 1942 года решается здесь, на Волге.
Сталинград в 1942 году оказался, как Москва в 1941 году, таким объектом, в котором сошлись главные стратегические, политические, экономические и престижные цели и задачи всей войны. Накал боев на Волге дошел до такой степени, что осенью 1942 года весь мир замер. Многое зависело от того, удержат ли советские войска Сталинград.
Несмотря на тяжелую обстановку, войска 62-й и 64-й армий не только оборонялись, но и наносили сильные контрудары по главным силам противника. Особенно было важно в последней декаде августа остановить южный клин противника, который двигался от Котельниково через станцию Тундутово к Волге. Его продвижение грозило окружением всех наших сил в районе Сталинграда.
Ставка Верховного главнокомандования систематически усиливала войска Сталинградского и Юго-Восточного фронтов. С 1 по 20 августа туда было направлено 15 стрелковых дивизий и 3 танковых корпуса, но прибытие их на фронт задерживалось из-за ограниченной пропускной способности железных дорог. Из общего числа стрелковых дивизий только пять прибыли в район Качалинской к 20 августа, а танковые корпуса могли прибыть под Сталинград не ранее 23–24 августа. В связи с напряженной обстановкой между Доном и Волгой эти прибывающие соединения командующему фронтом приходилось вводить в бой поспешно, часто без ориентировки на фронте и без подготовки к бою.
Прибывшая из резерва Ставки 315-я стрелковая дивизия генерал-майора М.С. Князева 23 августа форсированным маршем направлялась в район Городище для занятия обороны на внутреннем обводе. Во второй половине дня эта дивизия была атакована на марше авиацией, а затем танками противника, прорвавшимися из района Вертячий.
35-я гвардейская стрелковая дивизия, которой командовал генерал-майор В.А. Глазков, должна была занять оборону на среднем оборонительном обводе. Ее части только ночью 23-го могли выйти на рубеж обороны своими передовыми отрядами. Южнее станции Котлубань передовой отряд дивизии под командованием капитана А.А. Столярова принял бой с крупными силами танков и мотопехоты противника. Пять раз бросались фашисты в атаку на позицию передового отряда, но каждый раз с потерями откатывались назад. В разгар боя выбыл из строя капитан Столяров. В командование вступил старший лейтенант Рубен Руис Ибаррури, сын председателя ЦК Коммунистической партии Испании Долорес Ибаррури. В этом бою он был смертельно ранен.
Капитану Рубену Руису Ибаррури было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Его прах покоится в городе-герое Сталинграде.
35-я гвардейская стрелковая дивизия, атакованная превосходящими силами противника, не успев занять оборонительный рубеж, вынуждена была отойти в район Самофаловки.
Для ликвидации прорвавшегося противника к Волге были созданы две ударные группы. Первая — под командованием заместителя командующего Сталинградским фронтом генерал-майора К.А. Коваленко — в составе 4-го и 16-го танковых корпусов, 84, 24 и 315-й стрелковых дивизий получила задачу с утра 25 августа нанести удар в направлении балки Сухая Мечетка. Вторая группа в составе 2-го и 23-го танковых корпусов под командованием начальника БТ и МВ Сталинградского фронта генерал-лейтенанта А.Д. Штевнева нацеливалась через Орловку в общем направлении на Ерзовку. Этим двум группам ставилась задача совместными действиями окружить и уничтожить вражескую группировку, прорвавшуюся к Волге в районе севернее Сталинграда.
Для восстановления фронта обороны по левому берегу Дона было приказано: левому флангу 4-й танковой армии силами 27-й гвардейской и 298-й стрелковой дивизий ударом с севера на Вертячий уничтожить противостоящего противника и выйти на левый берег Дона на участке Нижне-Гниловский, Вертячий; 62-й армии правым флангом с приданными 35-й гвардейской стрелковой дивизией и 169-й танковой бригадой наступать на Песковатку и к исходу дня овладеть рубежом Вертячий, Песковатка, соединившись на левом берегу Дона с 4-й танковой армией.
Штаб Сталинградского фронта продолжал оставаться в Сталинграде. Для удобства управления в районе Малой Ивановки 26 августа был организован ВПУ (вспомогательный пункт управления), на котором находились заместитель командующего фронтом генерал-майор К.А. Коваленко и начальник штаба фронта генерал-майор Д.Н. Никишев.
Удары групп генералов Коваленко и Штевнева заставили 14-й танковый корпус противника перейти к обороне. 26 августа ширина коридора прорыва в районе Котлубань сократилась до 4 километров. Паулюс был вынужден снабжать этот корпус по воздуху.
Противник к этому времени успел организовать сильную систему противопехотного и противотанкового огня. Его авиация в эти дни проявила особую активность, еще на марше методически бомбила и обстреливала наши войска, не давая возможности в течение светлого времени организованно подготовиться и вступить в бой.
Контрудары левофланговых сил 4-й танковой армии и правофланговых частей 62-й армии с целью выхода на левый берег Дона на участке Нижне-Гниловский, Вертячий, Песковатка не имели успеха.
Особо надо сказать о работе связи в эти дни.
Связь и на второй год войны была у нас слабым местом. Гитлеровцы во всех звеньях использовали рации. У нас превалировала проводная связь. Она постоянно выходила из строя. Приходилось рассылать офицеров, что крайне затрудняло руководство войсками, разбросанными на степных просторах.
Мы отходили под усиливающимся давлением противника. Приказы со словечком «немедленно» частенько приходили в часть, когда уже были оставлены поименованные в приказах населенные пункты, а иной раз переставала существовать как боевая единица и та часть, которой надлежало выполнить приказ.
В дни грозной опасности особенно напряженно работала городская партийная организация. Городской Комитет обороны под руководством первого секретаря обкома КПСС А.С. Чуянова превратился в боевой орган Военного совета фронта. В заводских районах формировались рабочие батальоны для защиты своих заводов. Эти батальоны, сформированные из рабочих Тракторного завода, заводов «Красный Октябрь», «Баррикады» и других предприятий, стали грудью на защиту своего города.
Сотни коммунистов шли на фронт, на передовую линию борьбы. Была развернута беспощадная борьба с проявлением какой бы то ни было паники и трусости. Городской Комитет обороны Сталинграда обратился к населению с воззванием:
«Дорогие товарищи!
Родные сталинградцы!
Остервенелые банды врага подкатились к стенам нашего родного города. Снова, как и 24 года назад, наш город переживает тяжелые дни. Кровавые гитлеровцы рвутся в солнечный Сталинград к великой русской реке — Волге…
Товарищи сталинградцы!
Не отдадим родного города, родного дома, родной семьи. Покроем все улицы непроходимыми баррикадами. Сделаем каждый дом, каждый квартал, каждую улицу неприступной крепостью.
Выходите все на строительство баррикад. Организуйте бригады. Баррикадируйте каждую улицу… В грозный 1918 год наши отцы отстояли Красный Царицын. Отстоим и мы в 1942 году Краснознаменный Сталинград!
Все на строительство баррикад!
Все, кто способен носить оружие, на защиту родного города, родного дома!»
В горящих кварталах героически действовали отряды МПВО, медико-санитарные подразделения, пожарные команды. Была произведена эвакуация женщин, не занятых на производстве, детей и стариков, а также раненых на левый берег Волги. Несмотря на большие потери от бомбежки, суда речного порта и Волжской военной флотилии проводили под огнем эвакуацию, переправляли с левого берега на правый войска и технику, а военная флотилия частью сил своим огнем наносила удары по противнику, прорвавшемуся к северной окраине города.
Партийные организации области и города проводили большую организационно-политическую работу среди вновь прибывающих войск. Пользуясь каждой минутой и часом времени, совместно и по согласованию с армейскими партийными комитетами организовывали взаимодействие между рабочими отрядами и ротами и батальонами армейских частей. В эти дни осажденный Сталинград превратился в воюющий город-крепость. Под руководством партийных органов все было мобилизовано на отпор коварному врагу. Прибывающие из глубины страны войска видели в городе боевую сплоченность войск и жителей, что укрепляло их волю стоять насмерть.
Усложнилась обстановка и на южном крыле обороны города. На подступах к Красноармейску действовало около 250 танков. 24 августа 14-й и 24-й танковым и 29-й моторизованной немецким дивизиям удалось прорваться с юга к поселку Солянка, но дальше продвинуться они не смогли. Контратаки 422, 244 и 15-й гвардейской стрелковых дивизий остановили наступление армии Гота.
В этих боях особенно отличились артиллерийские подразделения, которые в общем итоге подбили и сожгли около 60 танков противника.
На позиции огневого взвода 43-го гвардейского артиллерийского полка 15-й гвардейской дивизии после мощной авиационной подготовки наступало около 20 танков с десантом автоматчиков. Командир взвода старший сержант М.П. Хвастанцев, подпустив танки на прямой выстрел, открыл огонь и подбил две машины. Остальные танки, отстреливаясь, повернули обратно. Вскоре на позиции артиллеристов налетела авиация, танки, ведя огонь на ходу, снова пошли в атаку. Многие бойцы-артиллеристы были ранены. Хвастанцев приказал им отходить в тыл, а сам с пятью красноармейцами продолжал вести огонь из уцелевшего орудия. Несколькими выстрелами Хвастанцев подбил еще одну боевую машину. Вскоре кончились боеприпасы. Вражеские танки с двух сторон стали охватывать огневые позиции взвода. Орудийные расчеты были все перебиты. Тогда М.П. Хвастанцев, взяв противотанковое ружье, в упор расстрелял еще один танк. Остальные продолжали двигаться на окопы артиллеристов. Схватив гранату, Хвастанцев, выпрыгнув из окопа, метнул ее в головной танк, но безрезультатно. Он успел снова вскочить в окоп, который начал утюжить фашистский танк. Когда же немецкая машина стала отходить, Хвастанцев поднялся из окопа и метнул в нее гранату; он не видел, куда попала его последняя граната, — он был сражен автоматным огнем немецких пехотинцев.
Отважному артиллеристу М.П. Хвастанцеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.
Это один из героических подвигов наших артиллеристов, но таких подвигов были десятки и сотни.
Около недели 4-я танковая армия Гота вела безрезультатные бои, она понесла большие потери в людях и боевой технике и была вынуждена отказаться от дальнейшего наступления на Красноармейск и через него к Волге.
Гитлеровское командование 27 и 28 августа произвело перегруппировку войск с правого фланга на левый, вернее, в центр, в район Абганерово, Капкинский, перебросив туда 14-, 24-ю танковые, 29-ю моторизованную дивизии, а также 6-ю и 20-ю пехотные дивизии румын и нацелив их удар через поселки Зеты, Нариман на соединение с 6-й армией Паулюса. Создавалась реальная угроза окружения 62-й армии и двух дивизий 64-й армии.
Маневр был, однако, вовремя обнаружен нашей разведкой, и командующий фронтом отдал приказ войскам 62-й и 64-й армий отойти на новый оборонительный рубеж — Рынок, Орловка, совхоз «Новая надежда», Большая и Малая Россошка, левый берег реки Россошка, левый берег реки Червленой, Новый Рогачик, Ивановка.
В ночь на 30 августа я с армейским инженером 64-й армии полковником Ю.В. Бордзиловским выехал на рекогносцировку рубежа по реке Червленой. Нам пришлось заночевать в деревне Песчанка у начальника тыла армии генерала Александрова. Рано утром мы приступили к рекогносцировке.
Утром 30 августа во время рекогносцировки в районе Нового Рогачика мы видели отходившие части 62-й армии, а в районе Карповки уже шел бой. Части 64-й армии находились в 30–50 километрах от этой позиции, и я был очень обеспокоен, сумеют ли они своевременно отойти на новый рубеж, сумеют ли незаметно оторваться от противника, как это было сделано Южной группой 17 августа.
В середине дня мы встретились с генералом Ф.И. Голиковым, который по заданию командующего фронтом также производил рекогносцировку этого же рубежа. Филипп Иванович обрадовался, что нашел, кому передать этот участок, а я был рад, что он тут же придал мне из своего резерва один полк противотанковой артиллерии, которым я мог кое-где прикрыть броды через реку Червленую.
Вечером 30 августа эту позицию обнаружила немецкая авиация, сбросив несколько бомб на батареи противотанкового артиллерийского полка.
О своей рекогносцировке и об обстановке на новом рубеже, а также о соседней 62-й армии я проинформировал генерала Шумилова. Всю ночь и до полудня 31 августа мы не смыкали глаз, ожидая появления отходящих на новый рубеж частей. Утром 31 августа нам уже стало ясно, что нашим частям не удалось незаметно оторваться от противника.
Переправившись через реку Червленую, полки 64-й армии тут же стали развертываться и занимать позиции для боя. Командный пункт армии разместился в балке Караватка, штаб армии — в совхозе «Горная поляна». Фланги 62-й и 64-й армий соединились у поселка Новый Рогачик. На левом фланге 64-я армия соединилась с 57-й армией генерал-майора Ф.И. Толбухина. Атаковать здесь нашу новую позицию с ходу противник не решился.
1 сентября правый фланг 6-й армии Паулюса соединился с левым флангом 4-й танковой армии Гота в районе Старый Рогачик. Но в замкнутых клещах наших войск уже не было.
С этого времени главные силы 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии Гота были нацелены в основном на центральную часть города, вдоль железных дорог Калач — Сталинград и Сталинград — Котельниково.
1 сентября немцы, по-видимому, подтягивали свои силы и занимали исходные позиции для дальнейшего наступления, а 2 сентября они подвергли сильной бомбардировке наши тылы, огневые позиции артиллерии и узлы связи. Наш запасной узел связи в балке Ягодной был выведен из строя. Гитлеровцы, очевидно, знали о расположении наших узлов связи и даже командных пунктов.
С утра 3 сентября после яростной бомбежки и артиллерийской подготовки немцы повели наступление по всему фронту. К 12 часам дня на левом фланге армии им удалось переправиться через реку Червленую. Командующий фронтом потребовал от нас немедленно восстановить положение. Генералу Шумилову было приказано выехать на высоту 128,2 и лично руководить контратакой.
Я и член Военного совета К.К. Абрамов со средствами связи и управления остались на командном пункте в балке Караватка, около хутора Попова. В середине дня к нам прибыл генерал Голиков. Ознакомившись с обстановкой и устно передав некоторые указания Военного совета фронта, он отправился дальше вдоль фронта. А через полчаса здесь началась бомбежка. Авиаразведка, по-видимому, обнаружила наш командный пункт. Уйти куда-либо в другое место мы не имели права: здесь связь, отсюда шло управление войсками, да и перемещаться по открытой степи под бомбежкой было невозможно.
Поэтому надо было сидеть и работать в блиндажах, покрытых сверху не более чем на четверть метра жердями и землей.
Мой рабочий столик с телефонами стоял напротив стола члена Военного совета К.К. Абрамова. Шесть квадратных метров площади с земляными стенками под низким перекрытием. Было жарко, душно и пыльно. Земля сыпалась через неплотно уложенные жерди и доски.
Просидев несколько часов под бомбежкой, мы привыкли к ней и не обращали внимания на гул моторов и разрывы бомб.
Вдруг наш блиндаж будто подбросило кверху. Раздался оглушительный взрыв. Я не помню, как мы с Абрамовым очутились на земле, а столы и табуретки оказались перевернутыми. Над нами было небо, затянутое пылью; летели комья земли и камни, кругом раздавались крики и стоны.
Когда пыль несколько рассеялась, мы увидели в 6–8 метрах от нашего блиндажа огромную воронку диаметром метров 12–15. Вокруг лежало несколько изуродованных трупов, валялись перевернутые автомашины, выведенная из строя радиостанция; проводная связь тоже оказалась нарушенной.
Промежуточный узел связи армии находился в районе поселка Ягодный, километрах в двух южнее основного командного пункта, который к этому времени был восстановлен. Я решил оттуда держать связь с войсками.
Вызвав свою машину с адъютантом Климовым и шофером Каюмом Калимулиным, я направился в путь. Но едва мы выбрались из балки, как авиация противника начала снова бомбить наш командный пункт. Бомбили мелкими бомбами. Было видно, как Ю-88 на бреющем полете высыпали по 10–12 бомб над балкой, а затем начинали гоняться за отдельными машинами. Один «юнкерс» устремился за нашей машиной. Тут нас спасли, скажу без прикрас, выдержка и расчет.
Не отрывая глаз от «юнкерса», я крикнул Каюму:
— Держи прямо и никуда не сворачивай!
Увидев первую оторвавшуюся от самолета бомбу, я приказал повернуть резко направо. Машина на полном ходу круто развернулась градусов на девяносто. И пока бомба долетела до земли, мы в то время отскочили в сторону метров на сто.
«Юнкерс» сбросил около двенадцати бомб, но никто из нас не был ранен. Лишь на машине был пробит бачок аккумулятора, электролит вылился, и мотор не заводился. Все это происходило метрах в 300–500 от нашего командного пункта.
Пока Каюм возился с мотором, я поднялся на бугорок и увидел, как из хутора Цыбенко выдвигаются немецкие танки. Впереди десяток, затем другой, а в общем, около ста танков выходило из долины реки Червленой. Они выстраивались в колонну вдоль дороги, головой на север, в направлении к разъезду Басаргино.
И тут выяснилось, что, когда авиация обрушила удар на войска и командный пункт армии, танки противника сумели преодолеть нашу оборону в районе Варваровка, Цыбенко. Сейчас эти танки находились в двух километрах от нашего командного пункта. Вскоре наша артиллерия открыла по ним огонь, и я решил не ехать на промежуточный узел связи. Вернувшись пешком к разбитому командному пункту, я снова встретился с генералом Голиковым, который снова приехал к нам.
Связь со штабом армии была уже восстановлена, и нам стало известно, что фашистские войска прорвали оборону 64-й армии не только возле поселка Цыбенко, но и около поселка Нариман.
Не лучше было на участке обороны 62-й армии. Там противник, прорвав оборону на реке Россошка, вышел на линию разъезда Басаргино.
До наступления темноты я оставался на командном пункте, и лишь ночью Шумилов отозвал нас всех на новый командный пункт — в пяти километрах западнее Бекетовки, в лесу.
Войска 62-й и 64-й армий с тяжелыми боями отходили на последние позиции, к Сталинграду.
Нескончаемые людские потоки тянулись по дорогам. Колхозники, рабочие совхозов уходили целыми семьями. Они торопились к переправам через Волгу, угоняли с собой скот, увозили хозяйственный инвентарь — все ценное, чтобы ничего не досталось врагу.
Приведу несколько строк из воспоминаний директора животноводческого совхоза имени XIII лет РККА Дмитрия Ивановича Соловьева. Колонна его совхоза, эвакуировавшегося из-под Харькова, временно остановилась возле станции Прудбой, на полевом стане Мариновского колхоза, что в 57 километрах западнее Волги.
«Чтобы быть в курсе событий на фронте, — пишет Соловьев, — мы держали связь с воинскими частями, спрашивали их, не угрожает ли нам опасность попасть в руки к фашистам со всем нашим совхозным добром.
Штаб танковой части, с которой мы поддерживали связь, ушел куда-то. Самолеты фашистов сбрасывали на нашу колонну бомбы и листовки, на бреющем полете обстреливали людей…
В ночь на 28 августа совхозная колонна выступила из Прудбоя. На дороге не было ни души, и нельзя было узнать обстановку.
За станцией Прудбой встретили командира саперной роты Карпенко, который после ухода наших частей минировал дороги и мосты. От него я узнал, что свободный путь остался только на Рогачинский совхоз. Но летняя ночь короткая, и до рассвета колонна продвинулась только на пятнадцать километров. Днем прятались в копнах скошенного хлеба, в ярах и в стогах сена. Фашистские самолеты не давали нам покоя, обстреливая из пулеметов колонну. Первой жертвой пал ездовой Осип Сериков, который отстреливался из найденной в поле винтовки.
Вечером я отправился на машине полевыми дорогами разведать путь на разъезд Басаргино, где, по словам встречных крестьян, немцев еще не было. Действительно, разъезд еще не был занят противником.
…Утром 31 августа сделали привал уже за разъездом Басаргино в балке. Днем от обстрела фашистских самолетов у нас погибли одна женщина и двое детей.
Вечером колонна двинулась по направлению к станции Воропоново. Ночью встретил на дороге легковую автомашину, в которой ехали командиры. Они сказали нам, что если мы поспешим, то успеем проскочить к городу.
На рассвете 1 сентября колонна остановилась в лесу на окраине города. Обошлось без жертв.
Я пешком пошел в разведку. Город горел. Улицы были забаррикадированы упавшими столбами, проводами, стенами. Городской сад, где собирались на митинг отправляющиеся на фронт коммунисты города, весь был изрыт воронками. Там не осталось ни одного неопаленного дерева.
В землянке, возле устья реки Царица, я встретил харьковчанина Демченко, который обещал помочь в переправе через Волгу. Пришлось самим расчищать дороги в городе, чтобы проехать автомашинам, тракторам и обозу. На это ушло около суток.
Возле центральной переправы колонна простояла трое суток, пока не появилась возможность переправиться через Волгу. Шли беспрерывно бомбежки. Люди, почти не выходя, сидели в подвалах.
6 сентября колонна остановилась возле Средне-Ахтубинского моста, где были обнаружены раненые работники совхоза, отправившиеся сопровождать стадо нашего скота. Оказалось, эшелон, в который был погружен скот, на разъезде Средняя Ахтуба фашисты разбомбили. Спасая совхозное стадо, 14 наших рабочих погибли, а 8 получили ранения».
Это письмо освещает обстановку и характеризует настроение советских людей, которые, не щадя собственной жизни, старались по мере сил помочь своему государству в борьбе с врагом.
Как дороги были последние километры и метры оставляемой земли!
Но советские воины в эти горестные дни отступления не пали духом, продолжали бороться.
5 сентября противник захватил станцию Воропоново и, подтягивая резервы, пытался развивать безостановочное наступление через станцию Садовая. Опасность удара противника в этом направлении усугублялась тем, что здесь проходил стык 62-й и 64-й армий. Я с группой командиров из штаба армии на трех автомашинах выехал в поселок Песчанка, в двух километрах от станции Воропоново. Перед нами стояла задача укрепить этот участок.
С северо-западной окраины поселка Песчанка была хорошо видна станция Воропоново, где стояли зенитные орудия противника, его пехота и танки. Появилась семерка самолетов Ильюшина. Мы наблюдали, как они реактивными снарядами штурмовали зенитные батареи и скопления танков.
Засмотревшись на этот бой, мы не заметили подхода с юга нескольких фашистских самолетов Ю-88, которые, обнаружив наши машины, пошли в атаку.
На наше счастье, рядом оказался хороший блиндаж, в котором два-три дня назад размещался начальник тыла 84-й армии генерал Александров. Не долго думая, мы все скрылись в этом блиндаже, и, нужно признаться, вовремя. Трудно сказать, сколько самолетов бомбило западную окраину поселка, но нам казалось, что все бомбы взрываются возле нашего блиндажа. Бомбежка продолжалась минут десять.
Когда пыль рассеялась, мы увидели, что половина блиндажа раскрыта. Было удивительно, что никто из нашей группы не пострадал ни от бомб, ни от обломков деревянного перекрытия.
Выйдя из блиндажа, мы увидели немецкие танки, атаковавшие наши позиции в Верхней Ельшанке со стороны Воропоново. В атаку шло 25 танков и за ними — пехота. Их встретили огнем наши танки, которые были хорошо замаскированы и укрыты в поселке Верхняя Ельшанка, и пехотные подразделения, находящиеся впереди танков.
После первых залпов семь фашистских танков загорелись, а остальные круто развернулись и полным ходом отошли на исходную позицию.
Я хочу предоставить слово участнику этого боя, ныне майору запаса М.М. Кириченко. В Сталинграде он командовал взводом в 101-м гвардейском стрелковом полку 35-й гвардейской стрелковой дивизии:
«После упорных боев у станции Котлубань и села Малые Россошки наш 101-й гвардейский стрелковый полк 35-й гвардейской стрелковой дивизии получил приказ отойти к Сталинграду. Всю ночь подразделения полка с боями отходили, пробиваясь через боевые порядки противника, который мелкими группами вышел в тыл нашим частям.
Выйдя к утру 5 сентября на окраину Сталинграда, полк получил приказ срочно выдвинуться в район станции Воропоново и задержать там прорвавшиеся танки противника. Первая рота, находясь в головной походной заставе, первой вышла на указанный рубеж и начала окапываться.
В районе обороны роты до нашего прихода находилась артиллерийская бригада, имевшая на вооружении 76-мм пушки, которая вскоре снялась с позиции и отошла в глубину обороны. Вскоре и наша рота получила приказ отойти за линию железной дороги, где заняли оборону остальные подразделения полка. По указанию командира роты я своим взводом занял позицию в освободившихся траншеях ушедшей артиллерийской батареи. Позади нас, на западной окраине Верхней Ельшанки и в садах южнее, стояли наши танки, хорошо укрытые от глаз противника.
В это время перед фронтом обороны роты появилось около 25–30 танков противника, которые, сосредоточившись в балке в 700–800 метрах от нас, начали готовиться к атаке.
Мы только что успели занять места для обороны, как танки противника под прикрытием артиллерийского огня пошли в атаку. Подпустив их метров на 200–300, я подал команду: «Огонь!» Одновременно наши танки также открыли огонь из своих укрытий.
Потеряв пять танков и несколько десятков автоматчиков из танкового десанта, противник вынужден был отойти на исходные позиции. Наступило кратковременное затишье. Через некоторое время противник вновь предпринял танковую атаку, теперь уже под прикрытием авиации и артиллерии. Сначала появились «музыканты» (самолеты с включенными сиренами), которые девятками пикировали на наши позиции и на окраину поселка Верхняя Ельшанка. Позиции нашей пехоты особенно были подвержены удару авиации.
Эта атака противника также была отбита, но и мы понесли большие потери. От нашей роты осталось несколько человек. Около окопов горели четыре танка, вновь подбитые нами и танкистами…»
Хотя и с большими потерями с нашей стороны, особенно в стрелковых подразделениях, но все атаки противника были отбиты. В этом бою особенно отличились наши танкисты, которые своим метким огнем подбили и сожгли 15 танков противника.
Отправившись к танкистам, я неожиданно встретил там командира части полковника Лебедева, с которым еще в 1937 году мы служили в Киселевичах. Я тогда командовал механизированной бригадой, а Лебедев — батальоном.
Наша встреча была короткой и последней. Лебедев погиб на самых ближних подступах к городу…
Проезжая обратно в штаб через совхоз «Горная поляна», мы наблюдали, как несколько «юнкерсов», став в боевой круг, пикировали на рощу, по-видимому заметив в ней скопление войск и обозов. Несколько наших зенитных крупнокалиберных пулеметов вели огонь по вражеским самолетам. В огороде около дороги стояла грузовая машина с пулеметной установкой. Один Ю-88, отделившись от общего круга, пошел в атаку на эту машину. Пулеметчики — их было двое — не дрогнули и открыли по нему огонь. Трассирующие пули прошили корпус стервятника. Он пытался выйти из пике, но так и не вышел. Не далее ста метров от пулеметчиков фашистский самолет врезался в землю.
Прорвав фронт обороны наших войск на ближнем обводе и вынудив нас отойти на внутренний (городской) обвод, враг бросил основные силы в стык 62-й и 64-й армий, вдоль железной дороги от станции Карповка до Садовой. Он стремился во что бы то ни стало овладеть городом с ходу.
В начале сентября перед фронтом 62-й и 64-й армий действовала неприятельская группировка из девяти пехотных, трех танковых и одной моторизованной дивизий. В составе этой группировки насчитывалось до 500 танков. С воздуха ее поддерживали свыше 1000 самолетов 4-го воздушного флота.
Общее число самолето-вылетов на этом участке боев доходило до 1000 в день, не считая налетов на город.
Противник имел солидное превосходство над войсками Юго-Восточного фронта, обороняющим Сталинград, которые к этому времени состояли уже из соединений, в значительной мере ослабленных. В некоторых дивизиях 62-й и 64-й армий оставалось по 500–1000 человек. В десяти танковых бригадах, действовавших в полосах 62-й и 64-й армий, имелось всего лишь 120 танков.
Учитывая тяжелую обстановку под Сталинградом, Ставка директивой от 3 сентября потребовала от своего представителя генерала армии Г.К. Жукова решительных действий:
«Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленной помощи.
Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь к сталинградцам… Промедление теперь равносильно преступлению»[7].
К этому времени севернее города сосредоточивались три армии Сталинградского фронта: 24-я армия под командованием генерал-майора Д.Т. Козлова, в составе пяти стрелковых дивизий и одной танковой бригады; 66-я армия под командованием генерал-лейтенанта Р.Я. Малиновского, в составе шести стрелковых дивизий и четырех танковых бригад. Кроме того, заканчивалось укомплектование и сосредоточение 1-й гвардейской армии К.С. Москаленко в составе восьми стрелковых дивизий и на подходе к фронту находились три танковых корпуса (4, 7 и 16-й).
В состав Сталинградского фронта была включена 16-я воздушная армия генерал-майора авиации С.И. Руденко, в которой имелось около 100 самолетов. Указанием Ставки эта воздушная армия использовалась для поддержки войск, контратакующих противника с севера и северо-запада.
Во исполнение задачи, поставленной Ставкой, командующий Сталинградским фронтом решил кроме вышеупомянутых сил трех армий привлечь для контрудара левофланговые силы 4-й танковой армии. 8-й и 16-й воздушным армиям было приказано прикрыть группировки войск фронта при сосредоточении и ударами по живой силе и боевой технике врага обеспечить наступление войск.
Мы знали, что севернее Сталинграда, между Волгой и Доном, сосредоточиваются крупные силы для контрудара, который должен ликвидировать образовавшийся коридор (Вертячий — Волга), отбросить фашистов от города и соединиться с войсками 62-й армии.
Вместе с тем должен сказать, что с выходом немецких войск с рубежа рек Россошка и Червленая к внутреннему обводу темп их продвижения снизился. Он на ходу приступил к пополнению и перегруппировке своих сил, готовя войска к штурму города.
Мы, оборонявшие город, полагали, что Ставка Верховного главнокомандования и командование фронта выберут момент для удара по флангу немецкой группировки, когда армия Паулюса увязнет в городских боях.
Теперь мы все знаем, что происходило на севере от Сталинграда.
Наступление 1-й гвардейской армии под командованием К.С. Москаленко сначала было назначено на 2 сентября. Но она к этому сроку не успела выйти на исходные рубежи.
Представителем Ставки на Сталинградском фронте в это время был Г.К. Жуков, облеченный всей полнотой власти, как заместитель Верховного главнокомандующего. Ставка непрерывно требовала от него ввода в бой трех армий.
В своих воспоминаниях Г.К. Жуков приводит такой телефонный разговор с Верховным. В ответ на просьбу Жукова отсрочить контрудар на время, необходимое для полного сосредоточения всех войск и средств их усиления, Сталин сказал:
«— Думаете, что противник будет ждать, пока вы раскачаетесь?.. Еременко утверждает, что противник может взять Сталинград при первом же нажиме, если вы немедленно не ударите с севера».
Далее Г.К. Жуков пишет:
«Я ответил, что не разделяю эту точку зрения и прошу разрешения начать общее наступление 5-го, как было ранее намечено. Что касается авиации, то я сейчас же дам приказ бомбить противника всеми силами»[8].
Я далек был в то время от такого рода переговоров с Верховным и от действий высоких штабов. Но я полностью подтверждаю правоту Г.К. Жукова. Противник был остановлен на внутреннем обводе, темп его наступления был медленный и нерешительный. Прорваться к городу и взять город — это вещи разные. В пригородах наши войска сражались упорно, и в уличных боях враг не мог не увязнуть.
Но Ставка торопила.
3 сентября перешла в наступление 1-я гвардейская армия. Но она начала его без достаточной артиллерийской и авиационной подготовки и поддержки, не успев подтянуть к исходным позициям всех своих сил. Продвинувшись на пять-шесть километров, армия была остановлена противником.
На внутреннем обводе в это время противник вел перегруппировку сил. Не произошло у нас изменений и до 5 сентября.
5 сентября Г.К. Жуков, выполняя приказ Ставки, начал наступление тремя армиями — 1-й гвардейской, 24-й и 66-й. Но опять же оно не было подготовлено. Г.К. Жуков пишет, что плотность артиллерийского огня была незначительной, она не обеспечивала подавления огневых систем противника, ожидаемых результатов не дала. Нашим войскам не удалось полностью выполнить поставленные задачи.
Тяжелые бои к северу от города продолжались до 15 сентября. Войска вводились в бой прямо с пятидесятикилометрового марша. Но продвинуться или сбить противника с позиций и прорваться на юг, к городу, не смогли.
12 сентября заместитель Верховного главнокомандующего Г.К. Жуков и представитель Государственного Комитета Обороны Г.М. Маленков послали следующий документ в Ставку:
«Москва, тов. Сталину.
…2. Начатое наступление 1, 24 и 66-й армий мы не прекращаем и проводим его настойчиво. В проводимом наступлении, как об этом мы Вам доносили, участвуют все наличные силы и средства.
Соединение со сталинградцами не удалось осуществить потому, что мы оказались слабее противника в артиллерийском и авиационном отношении. Наша 1-я гв. армия, начавшая наступление первой, не имела ни одного артиллерийского полка усиления, ни одного полка ПТО ни ПВО.
Обстановка под Сталинградом заставила нас ввести в дело 24-ю и 66-ю армии 5.9, не ожидая их полного сосредоточения и подхода артиллерии усиления. Стрелковые дивизии вступали в бой прямо с пятидесятикилометрового марша.
Такое вступление в бой армий по частям и без средств усиления не дало нам возможности прорвать оборону противника и соединиться со сталинградцами, но зато наш быстрый удар заставил противника повернуть от Сталинграда его главные силы против нашей группировки, чем облегчилось положение Сталинграда, который без этого удара был бы взят противником.
3. Никаких других и неизвестных Ставке задач мы перед собой не ставим…»[9]
К 12 сентября войска 62-й и 64-й армий под давлением превосходящих сил противника, несмотря на героическое сопротивление, вынуждены были отойти на рубеж, проходивший в 2–10 километрах от городских окраин. К этому времени противник в районе Купоросное вышел к Волге и изолировал 62-ю армию от остальных войск фронта. На 62-ю армию была возложена задача оборонять центральную часть Сталинграда и заводские районы. Ее фронт обороны проходил от правого берега Волги у поселка Рынок, через Орловку, восточнее Городища и Разгуляевки, опытная станция, железнодорожная станция Садовая, Купоросная. Максимальное расстояние от берега Волги у Орловки около 10 километров. С 13 сентября начались бои непосредственно за город.
Полтора месяца боевой жизни многому меня научили. Я имел возможность изучить врага в боевой обстановке, проанализировать его оперативные и тактические замыслы.
Глубокие клинья, сходящиеся в глубине в одну точку, — основа всех тактических и оперативных замыслов немецких генералов. Имея превосходство в авиации, а также в танках, захватчики сравнительно легко прорывали нашу оборону, вбивали клинья, создавали видимость окружения и тем самым заставляли наши части отходить. Но достаточно было упорной обороной или контратаками остановить или разбить один из клиньев, как второй уже повисал в воздухе, ища опоры.
В тактике противник сохранял шаблон. Пехота бодро шла в наступление лишь тогда, когда танки находились уже на объекте атаки. А танки обычно шли в наступление лишь тогда, когда над головой наших войск висела авиация. Достаточно было нарушить этот порядок, как наступление противника приостанавливалось и его части откатывались назад.
Так было на Дону, когда 112-я дивизия несколько дней подряд успешно отбивала атаки в районе Верхне-Чирской и Ново-Максимовского. Авиация противника боялась подлетать близко к нашим позициям, так как рядом был сосредоточен мощный узел зенитной артиллерии, прикрывавший железнодорожный мост через Дон.
Так было и на реке Аксай. Танки противника не успели поддержать свою пехоту, и она вскоре была отброшена назад.
Так было у Плодовитого, Абтанерово и на других участках. Захватчики не выдерживали наших внезапных ударов, особенно артиллерийского и минометного огня. Стоило нам организовать удачный артиллерийский налет по скоплению противника, как гитлеровцы в панике разбегались.
Гитлеровцы не терпели ближнего боя, они открывали огонь из автоматов за километр и больше, когда пули не могли пролететь и половины расстояния. Стреляли для поддержки своего духа и стремясь запугать наших бойцов. Они не выдерживали нашего сближения при контратаке, немедленно залегали и даже отходили назад. У них была хорошо отработана связь пехоты с танками и авиацией, особенно при помощи ракет и радио. Свою авиацию они встречали десятками и сотнями ракет и тем самым обозначали себя и свой фронт. Наши бойцы и командиры, разгадав эту сигнализацию, стали использовать ее, чем нередко вводили противника в заблуждение.
Разбирая тактические и оперативные приемы противника, я старался найти контрмеры и контрприемы. Особенно часто задумывался над тем, как на поле боя ликвидировать или ослабить превосходство немецкой авиации, ее воздействие на психику наших солдат. Мне вспомнились бои с белогвардейцами и белополяками в Гражданскую войну, когда приходилось наступать под огнем артиллерии и пулеметов без артиллерийской поддержки. Тогда мы бегом сближались с противником, и его артиллерия не успевала менять прицел, чтобы пристреляться по быстро приближающейся цели. Дружное «ура» решало исход боя — нашу атаку остановить было невозможно.
В итоге я пришел к выводу, что лучшим приемом борьбы с фашистскими захватчиками будет ближний бой, применяемый днем и ночью в различных вариантах. Мы должны находиться как можно ближе к противнику, чтобы его авиация не могла бомбить наш передний край или переднюю траншею. Надо, чтобы каждый немецкий солдат чувствовал, что он находится под прицелом русского оружия, которое всегда готово угостить его смертельной дозой свинца.
Эти мысли родились у меня в часы раздумья о судьбе города, за который шли ожесточенные схватки. Мне казалось, что именно там, в боях за город, можно навязать противнику ближний бой и выбить из рук врага главный козырь — авиацию.
11 сентября 1942 года меня вызвали в Военный совет фронта. Это был объединенный Военный совет двух фронтов — Сталинградского и Юго-Восточного.
Попрощавшись с Шумиловым, Абрамовым, Сердюком, Ласкиным и другими товарищами, я выехал из Бекетовки в штаб фронта — в Ямы, на левом берегу Волги.
Я уже более месяца никуда не выезжал из зоны боевых действий, не видел наших тылов.
Дорога по тылам оказалась хлопотливой. Проселки забиты или отходящими войсками, или беженцами. Фашистские самолеты совершали разбойничьи налеты на мирных жителей, уходящих на восток. На переправах создавались пробки. Паромы через протоки Волги работали с перебоями, отчаливали от берега с перегрузкой.
На берегу Волги скопились повозки и машины с ранеными. От этой картины щемило сердце, но я ничем им помочь не мог. Увидя мои генеральские знаки различия, меня обступили с расспросами: «Как дела в городе?», «Сдадим ли Сталинград?», «Когда прекратится отступление?».
Мне неведомы были планы Ставки и командования фронта, но меня не покидала уверенность, что Сталинград мы будем отстаивать всеми силами.
— Сталинград не сдадим! — заверил я раненых. — Этого не может быть! Дальше отступать некуда!
Ну а если меня спрашивали, когда подойдет за ними транспорт и повезут дальше, я ничего ответить не мог.
Раненые лежали под открытым небом. Повязки от обильной крови и пыли похожи на выкрашенный лубок. Были перебои с едой. Врачи и медсестры валились с ног от усталости.
Около одной из переправ расположился госпиталь. Я зашел в операционную. Оперировали бойца, раненного в спину осколками мины. Лица хирурга и сестер белее их халатов, люди измотаны работой и бессонницей. Раненый стонет. Около стола таз, в нем окровавленная марля. Хирург, окинув меня взглядом, продолжает работать. Только он закончил одну операцию, как надо делать следующую. Какую по счету сегодня?
На стол кладут другого бойца, раненного в голову. Он что-то бессвязно бормочет. С него снимают повязки. Боль, вероятно, адская, но он только стонет — не кричит. На других столах происходит то же самое. Мне делается дурно, во рту какой-то неприятный привкус. Здесь тоже фронт.
В темноте нам удалось переправиться через Волгу.
Правый берег в огне. Зарево пожара освещает и Волгу, и левый берег. Можно не зажигать фар. Извилины дороги несколько раз подводят нас почти к самой воде. Через город, через реку иногда перелетают немецкие снаряды и разрываются на левом берегу. Это фашисты систематически обстреливают дороги, идущие к городу с востока. Не искушенному в боях человеку показалось бы, что в пылающем городе уже нет места для жизни, что там все разрушено. Но я знал: на том берегу продолжается бой, идет титаническая борьба.
Ехали мы вчетвером: я, мой адъютант Г.И. Климов, шофер Каюм Калимулин и ординарец Револьд Сидорин.
В полночь мы добрались до деревни Ямы, вернее, нашли место, где еще недавно стояла деревня. Фашисты разбили ее дальним артиллерийским огнем и бомбежкой, а остатки разобрали наши войска на постройку блиндажей и на топливо. Конечно, штаба фронта я здесь не нашел, не было даже человека, который указал бы мне, где сейчас находится штаб.
Не помню, сколько времени проблуждали мы на машине вокруг этой деревни. Около двух часов ночи наткнулись на блиндаж начальника тыла 64-й армии генерала Александрова, и он проводил меня до штаба.
Штаб фронта располагался под землей, в блиндажах, хорошо замаскированных сверху кустарником. У дежурного генерала я узнал, что члены Военного совета и начальник штаба только недавно легли отдохнуть. Причины моего вызова в штаб были ему неизвестны, и он предложил мне тоже отдохнуть до утра. Мне ничего не оставалось, как поехать переночевать к генералу Александрову.
Впервые за все время боев спал спокойно. Сражение шло в восьми-девяти километрах, враг был за Волгой, и ночью я не боялся неожиданностей.
В штаб фронта я пришел ровно в 10 часов 12 сентября и сразу же был принят командующим А.И. Еременко и членом Военного совета фронта Н.С. Хрущевым.
Мне объявили, что меня назначают командующим 62-й армией, и поставили задачи.
Смысл установок сводился к следующему. Немцы решили любой ценой взять город. Отдать Сталинград фашистам невозможно, отступать дальше нельзя и некуда. Командарм 62-й армии генерал Лопатин считает, что его армия город не удержит.
Наконец командующий фронтом спросил:
— Как вы, товарищ Чуйков, понимаете задачу?
Я не ожидал, что мне придется отвечать на такой вопрос, но и раздумывать долго не приходилось: все было ясно, понятно само собой. И тут же ответил:
— Город мы отдать врагу не можем, он нам, всему советскому народу, очень дорог; сдача его подорвала бы моральный дух народа. Будут приняты все меры, чтобы город не сдать. Сейчас ничего еще не прошу, но, изучив обстановку в городе, я обращусь к Военному совету с просьбой о помощи и прошу тогда мне помочь. Я приму все меры к удержанию города и клянусь, оттуда не уйду. Мы отстоим город или там погибнем.
Командующий и член Военного совета сказали, что задачу я понимаю правильно.
Мы распрощались. Хотелось поскорее остаться одному, чтобы продумать, не переоценил ли себя, свои силы, со всей остротой почувствовал всю тяжесть ответственности, которая на меня возлагалась. Задача была трудная, так как противник был уже на окраинах города.
Выйдя из блиндажа Военного совета, я зашел к начальнику штаба фронта генералу Г.Ф. Захарову, узнал, где находится командный пункт штаба 62-й армии.
Сборы недолги. Надо взять самое необходимое, чтобы не перегружать машину. Ординарцу Револьду приказываю остаться на левом берегу, найти управление тыла 62-й армии и присоединиться к нему. Револьд смотрит на меня повлажневшими глазами, по глазам вижу, что он не понимает, что я ему говорю.
— В чем дело? — спросил я его.
Он не ответил. Все понятно. Я невольно вспомнил, как он попал ко мне в ординарцы.
Револьд, шестнадцатилетний паренек, был сыном подполковника коммуниста Тимофея Сидорина, которого я знал еще до войны как оперативного работника штаба Белорусского военного округа.
Во время войны я встретил Сидорина на Сталинградском фронте. Он работал начальником оперативного отдела штаба 64-й армии. 26 июля 1942 года подполковник Сидорин был убит около переправы через Дон. Я несколько раз видел Сидорина-старшего и его сына вместе, они были неразлучны и похожи друг на друга. Вечером 26 июля ко мне на командный пункт подошел этот юнец и доложил:
— Товарищ командующий, я привез тело убитого подполковника Сидорина.
Я знал, что Револьд — сын убитого, и поэтому не нашелся сразу, что ему ответить. Сидевший со мной рядом член Военного совета дивизионный комиссар Константин Кирикович Абрамов бросил ему через плечо:
— Передай тело коменданту штаба и скажи, чтобы подготовили могилу, оркестр и все другое для похорон.
Абрамов не знал раньше Револьда и, не поняв, что переживает этот юноша в эту минуту, ответил так сухо.
Выждав, пока Револьд отошел от нас, я сказал Абрамову:
— Ведь он родной сын подполковника Сидорина. Абрамов посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Да ну?! — воскликнул он и побежал вслед за Револьдом. Револьд Тимофеевич Сидорин, шестнадцатилетний паренек, упросил отца взять его с собой на фронт. Отец зачислил его рядовым при роте охраны штаба армии. Револьд отличался смелостью, хорошо стрелял из автомата и всегда точно выполнял поручения.
Подполковника Сидорина похоронили в мое отсутствие. На следующее утро я собрался выехать на свой наблюдательный пункт и, уже садясь в машину, увидел Револьда. Он лежал на земле. Его плечи вздрагивали от рыданий. Не долго думая, я крикнул:
— Красноармеец Сидорин, сейчас же садись в машину, поедешь со мной! Захвати автомат и побольше патронов!
Револьд вскочил, отряхнулся, оправил гимнастерку и стрелой бросился выполнять приказание. Он быстро вернулся и спокойно сел в машину. По дороге разговорились, и я узнал, что мать Револьда где-то в эвакуации в Сибири. Я осторожно спросил, не хочет ли он поехать к ней. Его глаза наполнились слезами, и я понял, что совершил ошибку, разбередил рану. Он твердо ответил:
— Нет. Если прогоните от себя, все равно с фронта не уйду, буду мстить за отца и за других.
С тех пор Револьд Сидорин ни на минуту от меня не отлучался. Был спокоен, даже весел в бою, ничего не боялся, только по вечерам иногда всхлипывал, тайком плакал по отцу…
И сейчас, посмотрев ему в глаза, я снова взял его с собой в пылающий город.
Револьд Сидорин до сегодняшнего дня состоит в рядах Советских Вооруженных Сил в звании подполковника. Он прошел славный боевой путь в Великую Отечественную войну…
По дороге к командному пункту штаба 62-й армии на меня неожиданно нахлынули воспоминания. Бывают в жизни такие дни, вспоминая которые спустя много лет ощущаешь не только прилив сил, но и просветление ума в поисках верного решения.
Именно таким днем, вторым днем своего рождения, считаю 4 мая 1919 года. В тот день меня принимали в члены партии большевиков (в группе сочувствующих я состоял с ноября 1918 года).
О созыве собрания полковой партячейки мне сказали утром.
— Вечером будем рассматривать твое заявление о приеме в партию, — предупредил кто-то из коммунистов.
Время я измерял не по часам, а по минутам. Старался уйти в работу — не получалось. В голове роилось столько мыслей, что не мог найти себе места. Коммунисты полка, конечно, не будут упрекать меня в трусости, лености или в невнимательности к людям.
Нет, на этот счет я был спокоен. Но все ли я сделал, чтобы стать полноправным членом той самой партии, которую создал и выпестовал великий Ленин? И что еще надо сделать, чтобы не было стыдно за себя, за право носить такой же партийный билет, какой носил Ленин?
И когда приспела пора идти на это собрание, я ощутил в себе тревогу и беспокойство…
Председательствовал комиссар коммунистического батальона Иван Яковлевич Горбунов. Прежде всего почтили память погибших в боях товарищей-коммунистов. Потом представитель политотдела дивизии проинформировал партийную организацию о недавно проходившем в Москве VIII съезде партии. Он подробно остановился на военных вопросах, которые решал съезд. Затем начался прием в партию.
Наконец председательствующий объявил:
— Поступило заявление о приеме в партию от Чуйкова Василия Ивановича…
Я встал, вытянул руки по швам. Кто-то с удивлением произнес:
— А мы давно считали Чуйкова коммунистом.
— Спасибо, — растерянно ответил я и рассказал о себе, о своем прошлом.
Председательствующий спросил:
— Есть ли желающие выступить?
Первым попросил слова командир 2-й роты Вальдемар Домеровский. Затем командир отделения конной разведки Василий Федотов.
Мою работу оценивали не обособленно от событий на фронте, потому что в ту пору у меня не было более важного дела, как выполнение боевых задач.
Меня приняли в партию единогласно. После голосования я почувствовал себя равным среди членов руководящей партии Советской России, партии Ленина. Полученный партийный билет был всегда со мной — в период самых ожесточенных боев, окружений, наступлений и отступлений.
В те дни повсеместно шла кипучая работа по укреплению армий Восточного фронта. Решения VIII съезда партии, разработанные им основные принципы строительства Красной армии широко претворялись в жизнь на всех участках нашего фронта. Участие Владимира Ильича в работе съезда обеспечило проведение ленинской генеральной линии в партийном руководстве армией. Позиция Троцкого, который умалял значение и роль военных комиссаров и армейских партийных организаций, была подвергнута критике и решительно отвергнута партией.
10 апреля В.И. Ленин обратился к петроградским рабочим с письмом, требуя мобилизовать все силы на разгром Колчака. Политбюро ЦК только во второй половине апреля шесть раз обсуждало положение на Восточном фронте, давая конкретные указания и помощь армиям, сражающимся с колчаковцами. Партийные организации Москвы, Петрограда, Ярославля, Самары, Казани проводили мобилизацию коммунистов, формировали маршевые роты и батальоны для Восточного фронта.
Главный удар по Колчаку был нанесен в конце апреля южной группой войск Восточного фронта под командованием Михаила Васильевича Фрунзе — из района Бузулука через Белебей на Уфу. Было разбито левое крыло армий Колчака. Это дало возможность нашей северной группе войск, 2-й армии, а затем и 3-й подготовиться и перейти в решительное наступление.
Во второй половине мая 2-я армия и, в частности, 28-я стрелковая дивизия начали готовиться к форсированию Вятки.
…20 мая, за четыре дня до наступления, в Мамадыш приехал Владимир Мартынович Азин. Я представился ему в штабе 3-й бригады в присутствии комбрига Гонихина. Так я впервые встретился с легендарным начдивом. Был он среднего роста, коренаст. Впрочем, я не смог, не сумел разглядеть его как следует в тот момент. Причина? Его глаза. Они буквально поглотили меня. Большие, голубые и в то же время холодные, пронизывающие. Оторваться от них было невозможно. Посмотрев на меня, он спросил, сразу переходя на «ты»:
— Такой молодой и уже полком командуешь?
Я тут же заметил в ответ:
— Вы тоже, товарищ Азин, не старый.
— Не старый, но зато живу давно… Коммунист? — спросил он.
— Да, — с гордостью ответил я.
— Где твой полк?
— Занимает оборону севернее и южнее города.
— Долго думаешь обороняться?
— Думаю, что с вашим приездом оборона закончилась.
Комбриг Гонихин вмешался в разговор:
— Он, товарищ Азин, лучше чувствует себя в наступлении, чем в обороне…
Азин взглянул на него, и Гонихин примолк.
— Это потом увидим, — сказал он и, обращаясь ко мне, предложил: — Часа через два подъезжай сюда, поедем посмотрим на противника.
— Слушаюсь, — ответил я и, повернувшись по всем правилам, вышел.
Ровно через два часа я подскакал верхом на своем рыжем коне к штабу бригады. Около дверей уже стояла пара оседланных лошадей. Я спешился и передал поводья ординарцу.
Из штаба вышли Азин и Гонихин. Только сейчас я мог внимательно рассмотреть своего начдива. Плечист и подвижен, походка пружинистая. Одет он был довольно своеобразно. Поверх шерстяного свитера френч с открытой грудью, широкие казацкие штаны и низко спущенные голенища сапог со шпорами. На голове — черная каракулевая шапка, несколько сдвинутая на затылок, что резко подчеркивало его широкий лоб и не особенно густые светлые, как лен, волосы, расчесанные на правую сторону. На руке висела длинная плетка.
Вскочив с ходу на своего дончака, он сразу пустил коня в галоп на северную окраину города. Выехав в поле на трактовую дорогу, осадил лошадь. Я скакал за ним, не отставая.
Посмотрев на меня, Азин спросил:
— Давно овладел верховой ездой?
— С шести лет.
Подъехал Гонихин. Азин, глядя мне в глаза, спросил, указывая рукой в сторону противника, на восток:
— Как понимаешь свою задачу?
С горы, на которой мы остановились, были хорошо видны противоположный берег и гряда высот на горизонте. Я ответил, что после форсирования Вятки буду наступать через село Яковлево, чтобы овладеть высотами, что восточнее села.
Азин сказал:
— А задачу свою ты понимаешь правильно. Именно с захватом этих высот обеспечивается переправа остальных войск через Вятку.
И снова вопрос:
— А сколько будешь иметь в резерве после захвата этих высот?
— Вероятнее всего, один-два батальона.
Азин удивленно повернулся ко мне:
— Как?
— Так… У меня в полку сейчас пять батальонов, а не три, как положено по штату, так что могу позволить себе роскошь: при удачных действиях иметь пару батальонов в резерве.
После такого ответа Азин что-то пробормотал. Что именно, я не расслышал.
— Кого пускаешь в авангарде?
— На пароход и баржу могу погрузить сразу первый и третий батальоны и… оркестр.
— Какой оркестр? Зачем? — Азин нахмурился.
— Полковой… Чтобы людям веселее было воевать.
— Вот как, понятно. А сам ты где будешь в этот момент?
— Тут же, на пароходе, а заместителя оставляю руководить погрузкой остальных подразделений.
— Правильно, — одобрил Азин и предупредил: — Имей в виду, в быстроте нашего наступления заложен успех всей операции.
Одобрив еще раз мои решения, он предложил мне возвращаться в полк, а сам вместе с Гонихиным поскакал на север, к соседу слева.
После их отъезда я вспомнил наш разговор, вопросы начдива и свои ответы и понял, что за время рекогносцировки он незаметно сумел устроить мне экзамен по военному делу. И кроме того, убедился, насколько мы правильно понимаем намеченный им план форсирования Вятки.
Вернувшись в штаб, встретил комиссара дивизии Г.Н. Пылаева. Удивительно простой и общительный человек. Взгляд карих глаз внимательный, доверительный, голос мягкий, спокойный, но каждое слово — как гвоздь вбивает в самое темя. В общем, достойный соратник Азина. Он привез к нам нового комиссара полка Павла Ивановича Денисова. Я был рад этому: полк без комиссара — что лодка без весел.
Лицо у Денисова смуглое, волосы черные. Тут же он коротко рассказал о себе: в партии с 1918 года, из рабочих завода Камбарка, что на левом берегу Камы, за Сарапулом.
— Остальное узнаем друг о друге потом, по ходу дел…
Я сразу почувствовал — комиссар с характером, не из робкого десятка.
Пылаев стал расспрашивать о настроении людей, об обеспечении питанием, обмундированием и боеприпасами. Я ответил, что недостатки, конечно, есть, но не жалуюсь, справимся своими силами. Затем комиссар дивизии сердечно поздравил меня со вступлением в партию. Это меня глубоко тронуло, и я не выдержал, рассказал, как волновался перед собранием, о чем думал, как прошло собрание. Рассказал, не скрывая своих чувств. Георгий Николаевич слушал меня внимательно.
— Хорошо, — сказал он. — Надеюсь, сохраните это в своей памяти.
— Это незабываемо, — ответил я.
Гражданская война была богата самобытными формами организации борьбы. Группы вооруженных людей, объединенных в войсковые части — полки, бригады, дивизии и армии, в партизанские отряды, зная цель борьбы, находили свои тактические приемы и действовали инициативно, с учетом обстановки, отвергая шаблоны. Что ни бой, то каждый раз по-новому. Без постоянного творческого осмысления хода событий и меняющихся условий на такой войне делать нечего — будешь разгромлен если не в первом, так во втором сражении. Борьба с колчаковскими войсками, имевшими квалифицированные военные кадры, совершенную в ту пору боевую технику, поставляемую из арсенала развитых капиталистических стран, носила весьма обостренный характер, ибо компромисс исключался. Для Колчака — все или ничего, для нас — только победа.
Опытные колчаковские генералы и офицеры нацелили свои войска на захват основных транспортных путей, узлов железных дорог, наиболее важных административных центров, промышленных городов и богатых продовольственными запасами сельских районов. У них образовались сильные маневренные части и соединения. Борьба с ними шла в основном за населенные пункты, за дороги, за водные рубежи. Сплошной линии фронта не было даже в тот момент, когда наступление колчаковских войск было приостановлено. Они по-прежнему рассчитывали на успех за счет мобильных, технически оснащенных частей, руководимых отборными кадрами белой гвардии, но просчитались, не учли, что за это время войска, обороняющие республику, приобрели необходимый опыт и готовы не только обороняться, но и вести не менее маневренные наступательные операции, что союз рабочих и крестьян окреп, стал боевым союзом, а политическое сознание всего трудящегося населения страны, даже в тылу самих колчаковских банд, стало нашей опорой в решении боевых задач.
Лозунг партии: «Все против Колчака!» — означал для нас одно — во что бы то ни стало разгромить белогвардейцев, освободить Урал и Сибирь. Он, этот лозунг, стал боевой программой для каждого красноармейца и командира.
Готовя полк к наступлению и предвидя, конечно по-своему, ход его развития, я прикинул себе такой тактический рисунок: противник обороняется, мы наступаем; он ждет удара в лоб, мы ищем фланги; но пока мы ищем, он перестраивается и снова встречает нас с выгодных позиций. В итоге — потери, потери. Значит, надо до минимума сократить время на поиск слабых мест в боевых порядках врага. Для этого необходимо иметь хорошую разведку, чтобы она стала, как говорится, глазами и ушами командира.
Мне тогда казалось, что разведка в обороне нужна не меньше, чем в наступлении. Поэтому, посоветовавшись с комиссаром, решил создать из лучших бойцов команды конных и пеших разведчиков. Главное внимание уделил конным разведчикам. Их возглавил Филипп Гурьянов — смекалистый и храбрый человек. Он подобрал себе около сорока бывалых солдат, таких же, как сам, смельчаков из числа кавалеристов, умеющих стрелять без промаха и рубить шашкой без осечки. Каждого из них я знал лично, как говорят, пропустил через свои руки во время недавних боев.
Помню, приходит ко мне высокий, костистый Яков Бердников. Руки длинные, сутулый, лицо в угрях, говорит в нос.
— Слушаю тебя, Чуйков, — сказал он, остановившись передо мной.
— Что ты можешь делать? — спросил я его.
— Все могу.
— Например?
— Хошь, давай поборемся, только не жалуйся, если кости надломлю.
— А еще что?
— Стреляю метко, под брюхом у лошади умею ездить. Да что ты, не знаешь разве, что командира полка Дудина вместе с конем из пучины выдернул?
Разговорились. Оказалось, Яков Бердников, бывший солдат егерского полка царской лейб-гвардии, затем участник штурма Зимнего, много раз стоял на посту, охраняя Смольный институт, когда там находился В.И. Ленин. Яков Максимович Берд ников пришел в конную разведку вместе со своим другом Иваном Палатниковым, который «имел птичий слух и ночное зрение, а ловкий — любого черта замотает». Так аттестовал его Бердников.
Не менее интересным мне показался Михаил Перевощиков, молодой белокурый парень, сообразительный и быстрый как молния. Он мог догнать лошадь чуть ли не на полном скаку.
Андрей Сипайлов, Василий Федотов, Григорий Санников, Федор Родионов, Иван Осипов, Александр Кузнецов — все, как один, смелые и преданные советской власти люди. Вот таких орлов подобрал Гурьянов в разведку…
На них я возлагал большие надежды и, как потом выяснилось, не ошибся.
Рано утром 24 мая 1919 года к пристани Мамадыш подошли два вооруженных судна. Они прикрывали пароходы с баржами. Первым начал погрузку 249-й стрелковый полк, затем мы.
Грузились очень быстро. На пристани стоял Азин. Его голос подбадривал бойцов. Когда на мостике застряла повозка с пулеметом и боеприпасами, Азин выругался на повозочного.
— Ты чего материшься? — спросил тот. — Видишь, тяжело — помоги!
Азин подбежал к повозке и под дружные крики подналег на нее с такой силой, что она быстро вкатилась на баржу.
Наконец все погружено: два батальона, оркестр и одна трехдюймовая пушка. Подхожу к Азину и спрашиваю:
— Можно отчаливать?
Он поворачивает меня лицом к пароходу, хлопает по спине и кричит:
— Давай вперед, час пробил!
Отваливаем. Оркестр играет «Смело, товарищи, в ногу». Настроение у всех приподнятое. Полным ходом движемся к противоположному берегу. Противник молчит. Видим, как от берега из деревни Бессониха отчалила лодка. В ней три солдата-беляка подняли красный флажок и плывут в нашу сторону. Они предпочли покинуть колчаковцев до начала боя.
Не доплыв до берега метров сто, наш пароход, а за ним и баржа садятся на мель. Мы становимся сразу беспомощными — неподвижной мишенью. Раздумывать некогда. Спрашиваю капитана парохода:
— Какая глубина?
— Аршина полтора-два.
Даю команду оркестру:
— Играй «Интернационал»! — и прыгаю в воду.
Глубина небольшая, по грудь. За мной бросаются все, кто был рядом. Вода будто закипела вокруг. Красноармейцы сыплются с бортов парохода и баржи. В воздухе мелодия гимна. Поверхность воды усыпана движущимися косяками людей. Видны лишь одни головы. Много голов, сотни, тысяча… И все в одном направлении — к берегу, где засели белогвардейцы.
Азин, наблюдая за нашим десантом и видя, что мы сели на мель, тут же приказал усилить артиллерийский огонь по окопам противника. Это облегчило наше положение. И вот мы уже на берегу. Пароход и баржа, после того как мы оставили их, снялись с мели, подошли ближе к берегу и наладили причалы для выгрузки орудия, повозок и лошадей.
Противник, не приняв боя, попятился к высотам западнее Яковлева и Анзирки. Это свидетельствовало о том, что его главные силы находятся в глубине. 1-й батальон с ходу занял село Яковлево и форсировал реку Анзирку. 3-й батальон захватил деревню Чирши.
У Яковлева артиллеристы поставили орудие. Наблюдательный пункт устроили на церковной колокольне. Отсюда было видно, как к пристани снова подошел пароход с баржей. Этим рейсом переправились еще два батальона нашего полка. Они могли подойти к полю боя лишь часа через три.
В это время на Каме, в устье реки Вятки, начался бой между речными флотилиями. Колчаковская флотилия все свои силы сосредоточила на том, чтобы отбросить наши военные суда от устья реки и ударить по переправляющимся частям с тыла. Но наши речники-краснофлотцы и не думали отступать. Река до самого горизонта покрылась густой завесой порохового дыма.
После того как резервные батальоны и еще одно орудие присоединились к главным силам полка, мы решили продолжать наступление.
Солнце стояло еще высоко, когда батальоны при поддержке двух орудий дружно пошли в атаку. Противник не выдержал, дрогнул и покатился на восток, на следующую позицию, на высоту с отметкой «200».
Правофланговый батальон захватил село Старая Мурзиха и уже вел бой в Новой Мурзихе.
Чтобы лучше видеть ход боя, я с ординарцем выскочил на северную окраину Новой Мурзихи. И тут показались контратакующие цепи противника. Впереди — офицеры с обнаженными саблями, поблескивающими в лучах вечернего солнца. Цепи шли одна за другой. Вот-вот они собьют наших. Создался критический момент. Сбрось нас противник с захваченных высот к Анзирке, а затем к Вятке — и трудно сказать, чем все это кончится.
Надо немедленно принимать решительные меры. Ординарец поскакал в коммунистический батальон с устным приказом развернуться и атаковать противника с фланга… А тем временем главные силы полка уже покатились назад.
Конь подо мной был рыжей масти, на мне кожаная куртка. Красноармейцы должны узнать меня. А не узнают, все равно кинусь на сабли офицерья…
Несусь что есть духу навстречу отступающим. Красноармейцы приостановились. Врезаюсь в самую гущу:
— За мной!
Пришпорил коня и не решаюсь оглянуться: идут или не идут люди за мной? Наконец не выдержал — оглянулся. Идут! Идут, ощетинив штыки. Вокруг, словно рой пчел, свистят и жужжат пули, склонить голову или прижаться к корпусу лошади я не мог — красноармейцы поняли бы это как трусость с моей стороны.
До белогвардейцев осталось метров двести, и тут я увидел, что они заколебались. Уже не блестят сабли. Уже показались спины золотопогонников…
Послышались голоса:
— Чуйков, мы не отступим, езжай влево, там наши отступают.
Я понял, что на этом участке кризис миновал. Повернул лошадь, осмотрелся — и мороз прошел по коже, волосы зашевелились на голове: наши цепи медленно отходили и даже не отстреливались, их настигали цепи белогвардейцев, а на высоте 200 показалась вражеская конница — сотни полторы сабельников, которые, развертываясь, готовились к атаке.
Подскочив к высоте, увидел печальную картину. Цепь красноармейцев остановилась. Белые были метрах в двадцати от них. Впереди два офицера, размахивая саблями, кричат: «Сдавайтесь!» Сюда же скачет белогвардейская конница.
С криком «ура!» я с ходу проскочил своих и оказался между ними и белогвардейцами. Красноармейцы тут же ударили в штыки. Два офицера мгновенно были заколоты, часть вражеских солдат бросилась назад, другие подняли руки. Конница противника — почти рядом, так что можно рассмотреть лица всадников. Подавать команды некогда, поэтому стреляю из нагана по ближайшим кавалеристам. Сзади гремят выстрелы наших бойцов. Перед моими глазами падают кони и всадники врага. Еще мгновение — и белогвардейские кавалеристы поскакали назад.
Мы с ходу захватили высоту, господствующую над окружающей местностью, но дальше наступать уже не было сил. Красноармейцы начали окапываться. Появились командиры, которые стали выравнивать цепи, заполнять промежутки и устанавливать связь по фронту.
Вскоре сюда подвезли кухни. Бойцы наполнили котелки и сосредоточенно заработали ложками. Накормили и меня. Сюда же с левого фланга подъехал комиссар полка. Денисов тоже еле двигался.
После короткой передышки Денисов и я до полуночи ходили по своим боевым порядкам, разъясняя красноармейцам и командирам боевые задачи на следующий день, восстанавливали связь с соседями.
Подвели итоги дня. Задачу полк в основном выполнил. Противник отброшен от Вятки, что обеспечивало беспрепятственную переправу войск. Полк продвинулся вперед на 15–20 километров на главном направлении, седлая тракт Мамадыш — Елабуга.
За минувший день мы понесли большие потери, особенно среди командного состава. Помощник командира полка Мамарин и командир коммунистического батальона Железкин были ранены; выбыли из строя командиры батальонов Дьяконов и Шевцов, несколько ротных, в том числе и мой товарищ по Московским военно-инструкторским курсам Ник — его увезли с раздробленной ногой.
Из-за недостатка командного состава решили провести слияние пяти батальонов в три, как положено по штату.
Своим помощником я назначил Сергеева, командовавшего 1-м батальоном. Вместо него в батальоне остался бывший унтер-офицер царской армии Кузьмин; командиром 2-го батальона остался Бухаркин, командиром 3-го батальона — Андриянов.
Штаба полка с отделами и службами, какие есть теперь, у нас в ту пору не было. Все оперативное делопроизводство находилось в полевой сумке командира и его адъютанта. Поэтому, передав все необходимые распоряжения батальонам через связных и по телефону, мы с комиссаром на восходе солнца выехали на позиции.
В овраге уже дымились полевые кухни. Красноармейцы заправлялись по возможности на целый день. Пригласили и нас. Комиссар и я успешно осилили по котелку щей.
В это время справа началась перестрелка. Это давал о себе знать противник. Но мы не торопились с переходом в наступление. Нам надо было использовать рассвет для ориентировки артиллерии и организации взаимодействия между подразделениями. Для этой цели я и комиссар тотчас же поднялись на высоту, что была отмечена на карте цифрой «200».
Противник проявлял особую активность на участке соседей справа. Белогвардейские резервы еще вчера при поддержке артиллерии речной Камской флотилии Колчака были брошены в наступление вдоль берега Камы. Вот эта-то перестрелка и докатилась до правого фланга нашего полка. Оставив комиссара на высоте, я спустился к ее подножию и поскакал к селу Мурзиха. Отсюда мне стало видно, что батальоны соседнего — 43-го полка отступают по всему фронту. За ними примерно в километре стройными цепями идут белогвардейцы. Шрапнельные снаряды рвутся над головами красноармейцев, которые то сбиваются в кучу, то разбегаются в разные стороны. Среди них мотаются командиры, пытаясь приостановить отступление.
В Мурзихе, встретив командира батареи, орудия которой стояли за селом, я потребовал открыть огонь по наступающему противнику. Тут же, в селе, увидел конную разведку своего полка — 40 сабель — во главе с Филиппом Гурьяновым. Он немедленно с развернутым знаменем бросился на помощь.
Вижу, как к нашим разведчикам присоединился неизвестно откуда взявшийся матрос в форменке. Он скакал на неоседланной лошади. В руках у него был длинный кнут, которым он беспощадно награждал отступающих, сдабривая каждый удар матросским крепким словцом. Когда же отступающие стали поворачивать обратно, лихой всадник поскакал на своем коне без седла на юг, к берегу Камы. Кто он такой, никто сказать не мог. А жаль, его безоговорочно можно было бы зачислить в группу конных разведчиков полка…
Атака белогвардейцев была отбита. Они залегли под огнем наших орудий и пулеметов.
И тут до меня долетела печальная весть: тяжело ранен комиссар дивизии Пылаев. Большевик, верный ленинец, душа красноармейцев и командиров, он много раз бывал в огне самых жарких схваток. Сколько винтовочных пуль и пулеметных очередей было выпущено в него, но он жил на страх врагам, воодушевлял нас на славные дела, а здесь, под Мурзихой, его настигла беда.
Вернувшись на высоту и увидев, что боевые порядки полка в готовности, мы с комиссаром решили перейти в наступление, нанося главный удар вдоль тракта через деревню Армалы на Елабугу.
В резерве остались коммунистический батальон, команды пешей и конной разведки. Убедившись, что комбаты поняли задачи правильно, я прискакал на наблюдательный пункт командира артиллерийской батареи Матвеева.
Там вместе с Матвеевым застал командира артиллерийского дивизиона. На участке наступления полка было уже семь орудий. По тому времени иметь артиллерийскую поддержку из семи орудий на полк считалось вполне достаточным. Полк развернулся и двинулся вперед. Перевалил южные скаты высоты, пересек дорогу, идущую на север. И тут случилось то, чего никто не ожидал. По цепям 1-го батальона с тыла ударила артиллерия. Снаряды один за другим ложились в самой гуще красноармейцев. Кто так точно бьет? Флотилия противника, прорвавшаяся по Каме к нам в тыл, или наши артиллеристы, как говорится, «своя своих не познаша»? Смотрю в бинокль. Так и есть — из двух орудий с высоты 232, что севернее села Котловка, бьют прямой наводкой свои. Связи с ними не было. Пришлось послать туда двух конных разведчиков, а на колокольне церкви поднять красный флаг.
Вскоре выяснилось, что огонь по нашим наступающим частям вела артиллерия десантного отряда нашей речной флотилии. Десантный отряд «черных комиссаров» (так называли его колчаковцы) под командованием Ивана Кузьмича Кожанова после упорного боя высадился у Котловки и захватил господствующую высоту. Видя наши наступающие цепи, поднимающиеся через отроги высоты 200, отряд принял их за белогвардейские и прямой наводкой начал бить по нашим цепям. Красные флаги, поднятые на колокольне Мурзихи, или наши разведчики, которые, возможно, сумели доскакать до пушек, приостановили эту стрельбу. Бедность в средствах связи, отсутствие взаимной информации приводили к подобным досадным явлениям.
Это замешательство отняло у нас около часа, чем мгновенно воспользовался противник. На этот раз он перешел в контратаку более значительными силами, чем утром. Я сразу же ввел в бой свой резерв — коммунистический батальон, а затем вместе с конными разведчиками помчался вперед.
Какие-либо сложные маневры проводить было некогда, да и не следовало. Просто крикнул:
— За мной! — и навстречу белогвардейцам.
Они прут оголтело. До них остается метров триста. Вижу, впереди идут офицеры и с ними, прямо передо мной, поп в рясе, с крестом. Ясно, раз поп пошел в атаку, значит, силы противника на исходе. Теперь вопрос «кто кого?» должен решиться в пользу тех, у кого крепче нервы. Оглянувшись назад, я увидел своих бойцов. Они шли уверенно, стройными цепями, как на параде. Без слов поняли: на психическую ответить психической. Сближались молча, без криков «ура».
В этот момент я почувствовал сильный удар и резкую боль в левой руке. Подо мной рухнула лошадь. Я сразу понял, что лошадь убита, но отчего так сильно жжет руку, до сознания еще не дошло. Ноги мои застряли в стременах, левая рука продолжала держать повод. Ко мне подъехал ординарец и соскочил с коня. Я уже успел выпутаться из стремян и, не говоря ни слова, вскочил на его коня. Обжигающей боли в руке как не бывало. Теперь во мне кипела бешеная ненависть.
Вскинув кверху револьвер, я что было силы крикнул:
— Ура!
Красноармейцы подхватили. Теперь они бежали вперед во весь дух. По полю, нарастая и раскатываясь, гремело грозное «ура!».
Вражеская цепь разорвалась. Офицеры были или пристрелены, или подняты на штыки, остальные бежали. С ними во весь дух удирал поп. Полы его рясы развевались, как крылья черного ворона.
— Эй ты, в рясе, креста на тебе нет! — вырвалось у меня от злости, я было кинулся за ним, но тут меня обогнали конные разведчики Гурьянова. Они неслись с обнаженными саблями.
Оглянувшись, я увидел начдива. Азин мчался по тракту на вороном коне, в черной бурке. Над головой сверкающий клинок. За ним два эскадрона 28-го кавалерийского полка — тоже с обнаженными шашками. Гремело «ура» конных и пехотинцев. Наша артиллерия перенесла огонь на село Армалы.
Азин, обгоняя меня, крикнул:
— Здорово! — и помчался вперед.
Его кавалеристы устремились во вражеский тыл…
Прискакав на коне в село Армалы, я почувствовал вдруг слабость во всем теле. Голова закружилась. Сполз с лошади и прислонился к колодезному журавлю. Боль в левой руке нарастала.
Подбежал командир 1-го батальона Кузьмин и, поняв мое состояние, стал кричать, призывая на помощь санитаров.
Стрельбы уже не было. Не помню, кто высвободил из моих рук поводья, кто ввел в хату. И только будто во сне услышал глухой голос:
— У него жар.
Открыв глаза, увидел комиссара. Денисов протягивал мне фляжку. После нескольких глотков почувствовал, что пью что-то обжигающее — спирт или водку. Левая рука уже была перевязана.
Спиртное начало действовать ободряюще.
— Как дела на фронте?
— Противник бежит. Если так пойдет дальше, то завтра утром будем в Елабуге.
Меня собираются куда-то везти. Но мне безразлично. Убийственно хочется спать, давит усталость. Напрягаю последние силы.
— Павел Иванович, — обратился я к комиссару, — командуйте тут без меня с Сергеевым. Я скоро вернусь.
Мы распрощались. Перед уходом Денисов спросил:
— Партбилет с тобой?
Нащупав его в кармане гимнастерки, ответил:
— Пусть он останется со мной.
За два дня боев правофланговые полки 28-й дивизии Азина разбили 1-й Красноуфимский, 2-й Каштымский, 58-й Павлодарский, 59-й Саянский, 10-й Байкальский и 12-й Верхнеудинский полки армии генерала Гайды и продвинулись вперед на 50 километров.
Противник бежал без оглядки. Город Елабуга был оставлен им без боя. Он не мог его оборонять, так как наши наступающие части во взаимодействии с речной флотилией П.И. Смирнова брали город в кольцо. Задержись белогвардейцы в городе, они были бы окружены и разбиты. В Елабугу вошли 39, 40 и 43-й полки и десантный отряд Кожанова.
После взятия Елабуги 28-я дивизия выходила на оперативный простор, охватывая фланг противника и угрожая его тылам. Разрыв между 5-й и 2-й армиями сократился, взаимодействие между ними восстановилось. Фронт врага затрещал, что немедленно отразилось на его тылах. Рабочие Урала, труженики Сибири под руководством коммунистического подполья смелее и решительнее повели борьбу против Колчака.
Преданность революции, партии Ленина, героизм, проявленные бойцами в эти дни, останутся в моей памяти на долгие времена.
Меня долго везли на телеге. Довольно часто я просыпался от сильных толчков на колдобинах. В голове шумело, меня бросало то в жар, то в холод.
В полное сознание пришел лишь в Мамадыше. Около моей койки стоял полковой врач Хмелев, проверял пульс. Светлорыжая бородка клинышком, голубые глаза.
— Сейчас уже все обстоит благополучно, — сказал он. — Большая потеря крови. Надо полежать несколько дней.
Но мне не лежалось. От нечего делать перебираю кучу газет.
…Правительства главных империалистических держав — Америки, Англии, Франции, Японии и других — решили морально и материально поддержать Колчака, признав его Верховным правителем России. После победы над Германией в Первой мировой войне, за месяц с небольшим до подписания Версальского мирного договора, Верховный совет союзников, обсудив «русский вопрос», решил усилить помощь белогвардейским армиям Колчака. 26 мая была послана нота Колчаку об условиях его признания Верховным правителем России. Ноту подписали с американской стороны Вильсон, от Англии — Ллойд Джордж, от Франции — Клемансо, от Италии — Орланди, от Японии — Сайондзи. В ноте говорилось, что эти государства намерены помочь правительству адмирала Колчака и тем, кто с ним объединился, амуницией, снабжением и боеприпасами.
Взамен выдвигались условия: созыв Учредительного собрания после взятия Москвы; признание независимости Финляндии и Польши; при невозможности урегулировать отношения между Россией, Латвией, Эстонией и Литвой, а также закавказскими и некоторыми другими буржуазно-националистическими правительствами передать этот вопрос в Лигу Наций; признание за мирной конференцией права определить судьбу Бессарабии и, главное, признание Колчаком царских долгов иностранным государствам…
Надоело читать, вспомнил полк.
Трое суток постельного режима показались мне вечностью. Впрочем, к исходу третьих суток я уже переправился через Вятку и оказался в Елабуге.
О своем решении вернуться в полк я обязан был доложить Азину. Патрули подсказали, что начдив два часа назад вернулся с передовой и остановился в доме священника.
Подхожу к калитке. Из окна через палисадник донесся гневный голос Азина. Он, видимо, кого-то крепко пробирал. Я с опаской подумал: стоит ли в такой момент показываться ему на глаза? Потом сам себе не будешь рад… И все же решил зайти. Вхожу. В прихожей никого нет. Останавливаюсь на пороге в горницу. Азин один. Взглянув на мою перебинтованную, висящую на ремне руку, он притих, затем быстро подошел ко мне, обнял:
— Вернулся? — и, не дожидаясь ответа, снова сжал меня в своих крепких объятиях. — Молодец. И полк твой стал… бронированный.
В ту пору бронированными назывались самые боеспособные части. В устах Азина это прозвучало как оценка, как признание, что отныне 40-й полк вошел в число заслуженных частей 28-й дивизии.
Затем Азин, повысив голос, продолжал высказывать прерванные моим приходом мысли:
— Ты понимаешь, что происходит… Пусть поп со своей попадьей бегут к белогвардейцам! Но почему церковный староста и даже сторож сбежали к белым? Неужели и они считают себя буржуями?!
— Может быть, это тот самый поп, который под Мурзихой вел белогвардейских солдат в атаку? — напомнил я. — И если он жил в этом доме, то сюда не вернется.
Разузнав у Азина, как скорее найти свой полк, я тотчас же выехал на тракт Елабуга — Сарапул.
Проезжая по знакомым местам, где всего несколько дней назад проходил фронт, я видел, как возвращалась сюда мирная жизнь. Крестьяне пахали землю. На лугах и выгонах паслись коровы, овцы… Чувствовалось, что население спокойно. Оно верит в силу Красной армии и надеется, что белые сюда уже никогда не вернутся.
Свой полк нагнал вечером в деревне Ажбахтино, в 35 километрах западнее Сарапула.
Штаб расположился в школе. В освещенном окне увидел множество людей, сидящих в одном большом классе. Там шло полковое партийное собрание. С понятным волнением переступил порог. В президиуме — Денисов, Горбунов, Федотов, Гурьянов и Андриянов. Заканчивалось обсуждение вопроса о международном положении, без чего, как правило, партсобрания тогда не проходили. Чтобы не прерывать докладчика, тихонько сел с краю, радуясь своему возвращению, тому, что я опять вместе с боевыми, настоящими друзьями…
Сразу же после собрания коммунисты разошлись по подразделениям. Это было уже утром 2 июня 1919 года. Разъезды разведчиков выдвинулись вперед до рассвета. За ними авангард — 3-й батальон. К четырем часам утра тронулись главные силы полка, и для меня снова началась та самая жизнь, без которой я не мыслил своего существования.
Все красноармейцы знали, что в этот день мы должны взять Сарапул. Мы с Денисовым находились в авангардном, 3-м батальоне.
К семи часам утра подошли к деревне Юрино. Здесь конная разведка предупредила нас, что впереди — каппелевский полк, около полутора тысяч штыков и сабель. Они изготовились к атаке и идут на нас.
Как потом выяснилось, перед нами действительно был особый полк генерала Каппеля — отборные вояки, сынки зажиточного казачества. Их называли «бессмертниками».
Послав связных в батальоны с предупреждением о «бессмертниках», мы решили встретить каппелевцев по-своему: авангардный батальон завязывает огневой бой на прежнем направлении, а 1-й батальон из главных сил развертывается на восточной окраине деревни Юрино для решительного удара с фланга.
Артиллерийская батарея стала на западной окраине деревни. Отсюда была хорошая видимость в сторону противника километра на три-четыре. Командирам и красноармейцам было приказано идти в контратаку лишь после того, как наша артиллерия откроет огонь.
Я оставался при командире батареи. Комиссар Денисов — с 1-м батальоном, который развертывался левее села.
И вот показались цепи белогвардейцев. В центре шла пехота, на флангах — кавалерийские подразделения. Командир батареи собрался было открыть огонь, но я остановил его:
— Погоди!
План был прост: подпустить белогвардейцев поближе, ошпарить их картечью, а затем перейти в атаку.
Я не пожалел, что остался при батарее. Когда белогвардейские цепи сблизились с нашими примерно метров на триста и открыли огонь, тогда дал команду артиллеристам:
— Начинай!
Залпы прямой наводкой сделали свое дело — каждый снаряд ложился в самую гущу цепей врага. Наши батальоны тут же поднялись. Это было так неожиданно для каппелевцев, что они, не приняв боя, повернули обратно. Драпали они отменно: на дороге остались не только винтовки, цинки с патронами, но и сапоги — босиком ведь бежать легче. Нагнать мы их не могли.
Достигнув поселка Сигаево, 3-й батальон был повернут на юго-восток, чтобы захватить село Усть-Сарапулка, в то время как главные силы вместе с 28-м кавалерийским полком почти без боя заняли Сарапул.
Каппелевские «бессмертники» даже не попытались оборонять этот город.
Жители Сарапула встретили нас радостно. За время короткого пребывания под властью колчаковцев они узнали, что несет трудовому народу белая гвардия — плетки, виселицы, расстрелы…
Некоторое время спустя к поселку Усть-Сарапулка течением прибило к берегу горящую баржу. Это был белогвардейский «плавающий крематорий». В нем в запертых трюмах находились сотни борцов за советскую власть. Днем 3 июня по Каме вниз по течению проплыли два плота с виселицами. На первом плоту было четыре, на втором — пять повешенных…
Выйдя на берег Камы, мы еще не знали, что ниже, в районе Николо-Березовки, оставалась колчаковская речная флотилия. Рано утром 3 июня эта флотилия в составе 12 пароходов подошла к Усть-Сарапулке. Наблюдатели приняли ее за свою. Наша батарея открыла огонь только тогда, когда колчаковцы буквально засыпали деревню снарядами. Вспыхнули пожары. Но красноармейцы и командиры самоотверженно боролись с огнем. Сгорел только один дом. Несмотря на неожиданность нападения, артиллеристам удалось потопить колчаковский пароход.
В Сарапуле произошло почти то же самое. Колчаковская флотилия первая открыла огонь по городу. Она била по жилым домам, по спящим горожанам. Мы потопили еще два парохода.
И вот флотилия Колчака, потеряв три боевые единицы, отошла на север, к Перми, и больше не появлялась. После этого в Сарапуле установилась мирная жизнь. Площади и клубы заполнила молодежь, перед которой с концертами выступали наши красноармейцы. Кстати, в нашем полку было много талантливых исполнителей народных песен, цирковых номеров и клоунады. Они умели хорошо повеселить и посмешить зрителей. Вместо публичных издевательств, которыми занимались здесь «бессмертники» генерала Каппеля, наши командиры и красноармейцы устраивали для жителей города вечера отдыха и танцы под духовой оркестр. Молодые люди буквально осаждали штаб с заявлениями о добровольном вступлении в ряды Красной армии.
К вечеру 12 сентября мы подъехали к переправе в Красной Слободе. На моторный паром погружен танк Т-34, готовят к погрузке второй танк. Мою машину не пускают. Пришлось предъявить документы командующего 62-й армией.
Мне представился заместитель командира танкового корпуса по технической части.
Я попросил его обрисовать обстановку в его соединении.
— Вчера к вечеру, — доложил он, — в корпусе было около сорока танков, из них только половина на ходу, остальные подбиты, но используются как неподвижные огневые точки.
Наш паром огибает с севера песчаную косу острова Голодный и направляется к центральной пристани. Изредка на воде рвутся снаряды. Огонь не прицельный. Не опасно. Приближаемся к берегу. Издали видно, как при подходе нашего парома пристань заполняется народом. Из щелей, воронок и укрытий выносят раненых, появляются люди с узлами и чемоданами. Все они до подхода парома спасались от огня в щелях, ямах, воронках от бомб.
На закопченных лицах засохшие полосы грязи — слезы смешались с пылью. Дети, измученные жаждой и голодом, тянутся к воде… Сердце сжимается, к горлу подступает комок горечи.
Наша машина соскользнула с парома. Мне сообщили в штабе фронта, что штаб 62-й армии находится в балке реки Царица, неподалеку от ее устья.
Улицы города мертвы. Ни одной зеленой ветки на деревьях — все погибло в огне пожаров. От деревянных домов остались только кучи золы, торчат печные трубы. Многие каменные дома — обгорелые, без окон и дверей, с провалившимися перекрытиями. Изредка попадаются уцелевшие здания. В них копошатся люди, вытаскивают узлы, самовары, посуду, все несут к пристани.
Мы проехали по берегу Волги вдоль железной дороги до устья Царицы, затем по балке до Астраханского моста, но командного пункта не нашли. Темнело.
Недалеко от вокзала встретили комиссара саперной части. Радость: комиссар знает, где командный пункт армии. Он и проводил нас до подножия Мамаева кургана.
Оставив машину, на курган поднялся пешком, цепляясь в темноте за кусты, за какие-то колючки. Наконец долгожданный окрик часового:
— Стой! Кто идет?
Командный пункт. Овраг, свежевырытые щели, блиндажи. Мамаев курган! Мог ли я тогда предполагать, что он станет местом высшего напряжения боев за Сталинград, что здесь, на этом клочке, не останется ни одного живого места, не перекопанного взрывами снарядов и авиабомб?
Вот и блиндаж начальника штаба армии генерал-майора Николая Ивановича Крылова.
До этого мы с ним не встречались и не были знакомы. Я знал, правда, что он был одним из руководителей обороны Одессы и Севастополя. Встреча на дорогах войны. Как много было и у меня и у него таких встреч! Встретились, разошлись. А эта встреча была на всю жизнь, до самого того скорбного часа, когда довелось мне проводить самого родного и дорогого моего друга, которого подарила мне моя долгая жизнь, Николая Ивановича, Маршала Советского Союза, командующего Ракетными войсками стратегического назначения, в его последний путь — на Красную площадь. Дружба наша была скреплена не только боями за Сталинград, не только тем, что мы рядом провели много дней и ночей под огнем врага, но и общей горечью утраты наших боевых товарищей.
А тогда? Тогда мы еще не знали друг друга и не знали, сойдемся ли характерами.
Блиндаж Крылова. Это и не блиндаж в строгом смысле слова. Широкая щель, прикрытая хворостом и соломой. Поверх хвороста и соломы 10–20 сантиметров земляной насыпи. По одну сторону щели — земляная лавка, по другую сторону — земляная постель и земляной стол. Перекрытие содрогается от взрывов снарядов. Немцы уже обстреливают город и курган. Методический обстрел по площадям, еще не по целям. На столе разложены карты. На них сыплется земля.
В блиндаже двое: генерал Крылов с телефонной трубкой в руке и дежурная телефонистка Елена Бакаревич, голубоглазая девушка лет восемнадцати. Крылов с кем-то резко разговаривает. Его голос звучит твердо, громко, рассерженно. Бакаревич сидит у входа с двумя телефонными трубками в руках и кому-то отвечает:
— Занят по другому телефону.
Я достаю документ и кладу его перед Крыловым. Не прекращая отчитывать кого-то, он пробегает бумагу глазами, потом заканчивает разговор, и мы здороваемся. При скудном свете коптилки вижу энергичное, суровое и в то же время приятное лицо.
— Видите ли, товарищ командарм, — говорит Н.И. Крылов, — командир танкового корпуса без моего разрешения снял командный пункт с высоты 107,5 и перенес его на самый берег Волги. Другими словами, командный пункт соединения находится сейчас позади нас. Это безобразие…
Соглашаюсь с ним, что это безобразие, и пересаживаюсь к столу. То и дело раздаются телефонные звонки. Бакаревич передает трубку Крылову. Он отдает распоряжения на завтрашний день. Я слушаю, стараясь вникнуть в смысл разговора: решил не мешать Крылову. Слушая его и одновременно изучая его рабочую карту, отметки и стрелы на ней, хочу войти в курс происходящих событий. Чувствую, что для спокойного доклада об обстановке у него нет времени. Я должен довериться Крылову, не нарушать его действий, не изменять его плана на завтра, потому что все равно ничего не смогу исправить.
Американцы говорят: время — деньги. В обстановке тех дней можно было бы сказать: время — кровь; ведь за упущенное время придется расплачиваться кровью наших людей. Крылов, очевидно, понял смысл моей задумчивости; во время телефонных разговоров он острием карандаша показывал на карте участок, о котором шла речь, очень подробно, с повторениями, разъяснял командирам задачи, вводя меня таким образом в боевую обстановку. Я почувствовал, что мы находим общий язык.
С Николаем Ивановичем Крыловым мы были неразлучны все время боев за город. Мы жили в одном блиндаже или щели, вместе спали и ели, вместе переживали все горести и радости.
Он был начальником штаба армии и моим первым заместителем. В то трудное время мы хорошо узнали друг друга, и в оценке событий, как бы сложно ни складывалась обстановка, у нас не было расхождений.
Я особенно ценил боевой опыт Николая Ивановича, полученный им в обороне Одессы и Севастополя, его глубокие знания, организаторский талант, умение работать с людьми.
Исключительная честность и отзывчивость, верность долгу — вот главные черты коммуниста Николая Ивановича Крылова.
Я отправил телеграмму Военному совету фронта о прибытии на место и о вступлении в командование 62-й армией и взялся за работу. Прежде всего я решил выяснить, почему командир танкового корпуса самовольно переместился на берег Волги, когда есть приказ: «Ни шагу назад!», и попросил вызвать его к телефону.
— Командир танкового корпуса у аппарата, — доложила Бакаревич, передавая мне трубку.
Назвав себя, я спросил, почему он без разрешения сменил свой командный пункт. Генерал начал объяснять, что к этому его вынудили минометный огонь, потери в людях, неустойчивость подчиненных ему частей на фронте и ряд других причин. Я поинтересовался, была ли связь с командным пунктом штаба армии, когда он принимал такое решение. Он ответил:
— Не знаю, сейчас выясню.
Я приказал генералу вместе с комиссаром немедленно явиться ко мне на Мамаев курган.
В блиндаж вошел член Военного совета армии дивизионный комиссар Кузьма Акимович Гуров. Поздоровались. Мы были знакомы и раньше.
С К.А. Гуровым мы, так же как и с Н.И. Крыловым, работали вместе если не в одном блиндаже, то, по крайней мере, в 2–3 метрах друг от друга. Мы встречались на наблюдательном пункте, при анализе обстановки и принятии решений. Он был политработником, хорошо разбирающимся в военной обстановке, умел потребовать и показать сам, как обеспечиваются политически боевые решения и проведение операций. Он прекрасно знал всех работников штаба и командиров соединений. Он знал и часто рекомендовал, кому что можно поручить.
В блиндаж входили и представлялись начальники отделов штаба, их заместители.
Вскоре мне доложили о прибытии командира и комиссара танкового корпуса. Я немедленно пригласил их в блиндаж, задержав у себя всех, кто находился в это время в штабе, и спросил:
— Как вы, советский генерал, будучи начальником боевого участка, будете смотреть на то, если ваши подчиненные командиры и штабы отойдут без вашего разрешения в тыл? Как вы расцениваете свой поступок с точки зрения выполнения приказа № 227 народного комиссара обороны — самовольный перенос командного пункта соединения в тыл командного пункта армии?
Ответа на свои вопросы я не получил. И командир, и комиссар корпуса сгорали от стыда. Это было видно по их глазам. Я строго предупредил, что расцениваю их поступок как дезертирство с поля боя, и приказал им к 4 часам 13 сентября быть с командным пунктом на высоте 107,5.
Гуров подтвердил мое решение своим кратким «правильно», а комиссару приказал зайти к нему в блиндаж. Не знаю, о чем они там говорили, но, когда мы вновь встретились, Гуров сказал:
— Давай и впредь делать именно так.
В этот момент к нам прибыл заместитель командующего фронтом генерал Ф.И. Голиков. Я был очень рад встретиться с ним на Мамаевом кургане в часы моего вступления в командование 62-й армией.
Мы с ним часто виделись на поле боя. Непрестанно разъезжая по фронту, он отлично знал положение во всех армиях, всегда здраво смотрел на обстановку и откровенно высказывал свое мнение о ходе боев и всего сражения. И на этот раз Голиков не стал скрывать своих тревог о судьбе Сталинграда.
Филипп Иванович вскоре уехал, пообещав доложить Военному совету фронта о необходимости помочь армии несколькими свежими дивизиями, так как почти все соединения и части 62-й армии были сильно ослаблены в предыдущих боях. Некоторые стрелковые дивизии имели в своем составе по нескольку сотен бойцов. 62-я армия была обескровлена еще в большой излучине Дона.
Наблюдая, как работает Крылов, знакомясь со своими заместителями, я часам к 2 ночи уже основательно вошел в курс дела, хотя многих деталей еще не схватил.
Обстановка к исходу дня 12 сентября сложилась так: против войск 62-й армии наступали части сил 6-й полевой и несколько дивизий 4-й танковой армии противника. Отдельные его части вышли к Волге севернее поселка Рынок и южнее города, у Купоросного. Наша армия была прижата к Волге с фронта и флангов мощной подковой немецко-фашистских войск.
Вся группировка в составе девяти дивизий противника со средствами усиления и группы «Штахель», наступавшие против 62-й армии, поддерживались 4-м воздушным флотом, в котором было около тысячи действующих самолетов всех типов. Ближайшая задача всей этой мощной группировки немецко-фашистских войск была проста: взять город и выйти к Волге, то есть пройти с боем 5–10 километров и сбросить нас в реку.
Количество дивизий и бригад, входивших в состав 62-й армии, не дает правильного и полного представления о численном составе и силе ее войск. Например, одна танковая бригада утром 14 сентября имела только один танк, две другие танковые бригады оказались вовсе без танков и вскоре были переправлены на левый берег на формирование. Сводный отряд из разных бригад и дивизий вечером 14 сентября имел в своем составе около 200 штыков, то есть меньше одного штатного батальона; численность соседней с ним 244-й стрелковой дивизии полковника Г.А. Афанасьева не превышала 1500 человек, а штыков в дивизии было не больше одного штатного батальона; 42-я стрелковая бригада имела 666 человек, а штыков — не более двухсот; 35-я гвардейская дивизия полковника В.П. Дубянского на левом фланге — не более 250 штыков. Другие соединения и части были такого же состава. 23-й танковый корпус под командованием генерала А.Ф. Попова в своих бригадах имел 40–50 танков, из которых процентов 30 были подбиты, использовались как огневые точки. Лишь одна 10-я стрелковая дивизия войск НКВД полковника А.А. Сараева да три отдельные стрелковые бригады были укомплектованы более или менее нормально.
62-я армия не имела локтевой связи с соседями справа и слева. Наши фланги упирались в Волгу. Если немцы могли совершать в сутки от 1000 до 3000 самолето-вылетов, то наша авиация не могла нас поддержать так интенсивно и ответить им даже одной десятой самолето-вылетов.
Противник прочно удерживал превосходство в воздухе. Частично наша зенитная артиллерия была разбита врагом, частично отошла на левый берег Волги, откуда она могла прикрывать реку и узкую полосу вдоль правого берега. На правом берегу осталось незначительное число батарей. 13 сентября 1079-й и 748-й зенитные полки были объединены в артиллерийскую группу полковника З.И. Ершова. Но этого было недостаточно. Поэтому фашистские самолеты с рассвета и до темноты висели над городом, над нашими боевыми порядками и над Волгой.
Наблюдая за действиями вражеской авиации, мы заметили, что фашистские летчики не отличаются точностью бомбометания: они бомбят наш передний край только там, где есть широкие нейтральные полосы, то есть достаточное расстояние между нашими и вражескими передовыми позициями. Это натолкнуло нас на мысль сократить нейтральные полосы до предела — до броска гранаты.
Боевые потери, отходы, недостаток боеприпасов и продовольствия, трудности с пополнением людьми и техникой — все это отрицательно влияло на моральное состояние войск. У некоторых возникло желание уйти поскорее за Волгу, вырваться из пекла.
Партийные организации, политический отдел армии стремились поднять боевой дух воинов. Много сделали мои боевые помощники и друзья: дивизионный комиссар Гуров, генералы Крылов и Пожарский, полковник Витков, бригадный комиссар Васильев и другие. Командиры и политработники частей поняли, что за город мы будем драться до последнего человека, до последнего патрона.
На Военном совете армии было принято решение:
1. В первую очередь укрепить настроение среди летного состава в том, что отступать больше нельзя, некуда, что враг должен быть разбит. Бой за город, как за последний рубеж, должен быть беспощадным для противника, и мы, советские воины, по зову партии и по приказу народа должны отстоять его или умереть. Третьего пути у нас нет. Довести это решение до всего личного состава, опираясь на партийные и комсомольские организации.
2. На больших предприятиях города создать из рабочих и служащих вооруженные отряды, которые могли бы совместно с войсками армии и даже без них оборонять эти фабрики и заводы. Дать им оружие и другое снаряжение наравне с войсками.
(Рабочие и служащие ремонтировали и восстанавливали подбитую или вышедшую из строя технику под ударами бомб и снарядов. Такие военизированные отряды, превращенные в роты и батальоны, конечно, создавались по согласовании и под руководством партийных, советских организаций.)
3. Запретить какой-либо самовольный отход с занимаемых позиций без ведома командующего армией и начальника штаба.
4. Штабу армии оставаться на правом берегу, в Сталинграде, и на левый берег или на острова ни в коем случае не уходить.
Вместе с тем нам было необходимо заняться переформированием некоторых частей армии. В армии не было ни одного соединения, ни одной части, которые были бы укомплектованы личным составом или техникой хотя бы наполовину. Управления некоторых дивизий и бригад были выведены на левый берег Волги на формирование. Но это не было отходом на левый берег Волги — эти меры были продиктованы военной необходимостью. Разрозненные части решили объединить в новые соединения.
К 2 часам ночи 13 сентября Военный совет армии закончил разработку плана действий на ближайшие два-три дня.
— У вас когда-нибудь едят или так обходятся? — спросил я у Крылова.
— Да бывает, едим иной раз! — ответил за него Гуров.
Наши адъютанты достали где-то хлеба, консервов и холодного чая. Перекусив, мы разошлись спать, каждый с одной и той же думой: «Что день грядущий нам готовит?»
Мы решили прежде всего защищать переправы от артиллерийского огня противника. Для этого надо было на правом и левом флангах перейти к жесткой обороне, а в центре частными атаками занять разъезд Разгуляевка и идущую от него на юго-запад железную дорогу до крутого поворота на Гумрак. Это позволило бы выпрямить фронт в центре и, опираясь на железнодорожную насыпь, как на противотанковую преграду, в дальнейшем занять Городище и Александровку. Для выполнения этой задачи предназначался танковый корпус, усиленный пехотными частями, при поддержке основной массой артиллерии армии. 13 сентября необходимо было перегруппироваться, 14-го — атаковать, но противник опередил нас.
Рано утром нас разбудил интенсивный артиллерийский огонь противника и бомбежка.
В 6 часов 30 минут из района Разгуляевка фашисты перешли в наступление силами пехотной дивизии с 40–50 танками. Направление удара — через Авиагородок на Центральный вокзал и Мамаев курган.
На обоих флангах нашей армии противник ограничился сковывающими действиями, атакуя одним батальоном боевые порядки стрелковой бригады с севера на Орловку, а на левом крыле бросая отдельные батальоны на позиции одного нашего сводного полка.
В центре и на левом крыле армии бой продолжался весь день. Противник, вводя новые резервы, развивал наступление. Он буквально засыпал наши боевые порядки снарядами и минами. Его авиация висела над полем сражения.
С Мамаева кургана были хорошо видны и поля боя, и воздушные схватки. На наших глазах около десятка самолетов — наших и противника, — объятые пламенем, врезались в землю. Несмотря на упорное сопротивление советских наземных войск и авиации, немецкие войска, имея численное превосходство, брали верх.
Эти действия противника мы оценивали как боевую разведку. Наступление его главными силами следовало ожидать через день-два.
На наш командный пункт, находившийся на самой вершине Мамаева кургана, ливнем сыпались мины, снаряды и бомбы. Я работал в одном блиндаже с Крыловым и время от времени вместе с ним выходил к стереотрубе, чтобы наблюдать за ходом сражения. Несколько блиндажей было разбито, имелись потери и в личном составе штаба армии.
То и дело обрывалась проводная связь, радиоузел работал с большими и частыми перебоями. На восстановление связи были брошены все связисты. Даже дежурные телефонисты в нашем блиндаже то и дело оставляли телефоны и шли искать и исправлять повреждения на линии. За весь день 13 сентября мне только один раз удалось поговорить с командующим фронтом. Я кратко доложил ему обстановку и просил в ближайшие сутки дать мне две-три свежие дивизии: отражать удары врага было нечем.
Несмотря на все усилия наших связистов, к 16 часам связь с войсками почти прекратилась.
Обстановка к этому времени сложилась малоутешительная. Хотя батальон противника, наступавший с севера на Орловку, был уничтожен 115-й стрелковой бригадой, в центре армии наши части, понеся потери, вынуждены были потесниться на восток, на западную опушку леса, западнее поселка Баррикады и поселка Красный Октябрь. Фашисты захватили высоту 126,3, Авиагородок и больницу. На левом крыле наш сводный полк оставил МТС восточнее станции Садовая. На остальных участках фронта отдельные атаки были отбиты, сожжено 16 танков противника.
Мы решили контратаковать. Чтобы опередить противника, начало контратаки было назначено на раннее утро 14 сентября. Мы понимали, что возможности армии весьма ограниченны, и не могли выделить большие силы для контратаки, но были уверены, что и враг хорошо знает это и менее всего ожидает наших активных действий. Вспомнился суворовский принцип: «Удивить — значит победить». На быструю победу мы не рассчитывали, а удивить противника и перепутать ему карты могли. Нам было важно внезапной контратакой, хотя бы частично и временно, лишить его инициативы.
Приказ о контратаке был направлен в войска в 22 часа 30 минут. Он определял конкретные задачи каждой части.
38-я мотострелковая бригада с усиленной ротой мотострелков и приданным артдивизионом наступает в направлении поселка юго-восточнее Разгуляевки. Дивизия Сараева силами одного полка контратакует противника в направлении высоты 126,3, а затем высоты 144,3.
Сводный полк из разных частей армии с приданной танковой бригадой контратакует в направлении Авиагородка и высоты 153,7. Отдельная 42-я стрелковая бригада находится в готовности содействовать контратаке ударом в направлении больницы и высоты 153,7.
Всем частям, принимающим участие в контратаке, предписывалось взаимодействовать друг с другом, обеспечив между собой надежную связь.
Остальные части армии должны прочно удерживать занимаемые рубежи.
Контратаку будут поддерживать три истребительных противотанковых артиллерийских полка, три артиллерийских полка РГК и три полка гвардейских минометов («катюш»).
День, проведенный на Мамаевом кургане, показал, что управлять войсками с этого командного пункта невозможно. Беспрерывное нарушение связи из-за обстрелов вело к потере управления войсками. Решили перенести командный пункт армии в балку реки Царица. На Мамаевом кургане оставался армейский наблюдательный пункт. На переход командного пункта армии мы имели разрешение штаба фронта еще за два дня до этого.
Это были критические дни для войск 62-й армии. Требовалось срочное усиление армии свежими дивизиями.
На 13 сентября максимальное расстояние, отделяющее противника от Волги, было не более 10 километров, а сам город Сталинград, вытянувшись вдоль реки на 50 километров, имел максимальную ширину около пяти километров. Чтобы захватить Сталинград и, главное, его заводскую северную часть, противнику достаточно было с боем пройти лишь 10 километров…
К рассвету 14 сентября командный пункт армии переместился в так называемое Царицынское подземелье. Это был большой блиндаж-тоннель, разделенный на десятки отсеков, потолки и стены которых были обшиты тесом. В августе здесь размещался КП Юго-Восточного Сталинградского фронта. Толщина верхнего земляного перекрытия достигала десятка метров; только бомба весом в тонну могла его пробить, и то не везде. Блиндаж имел два выхода: нижний вел к руслу реки Царица, а верхний — на Пушкинскую улицу.
С Мамаева кургана я выехал вместе с Крыловым перед рассветом 14 сентября. Гуров уехал раньше. В качестве проводника по городу нас сопровождал заместитель начальника бронетанковых и механизированных войск армии подполковник М.Г. Вайнруб. В небе кружили немецкие ночные самолеты; при свете пожаров они высматривали цели и бомбили их.
Мы пробирались среди развалин и разрушенных улиц. Метрах в пятистах от нового командного пункта моя машина запуталась в телефонных и телеграфных проводах и остановилась. Остановилась и машина Крылова, в которой находился и Вайнруб. Мы задержались минуты на три, и за это время неподалеку от наших машин разорвалось больше десятка мелких бомб. К счастью, никого из нас не задело, и мы благополучно добрались до цели.
Спать и отдыхать было некогда. На новом месте мне нужно было самому проверить связь, готовность войск к контратаке. Все обстояло нормально. По-видимому, войска противника, кроме ночной авиации, отдыхали или готовились к дневным действиям.
В 3 часа утра началась наша артиллерийская подготовка, в 3 часа 30 минут — контратака. Я связался по телефону с командующим фронтом, доложил ему о начале контратаки и попросил с восходом солнца прикрыть наши действия авиацией. Командующий мне обещал это сделать и тут же сообщил радостную новость: из резерва Ставки нам придается 13-я гвардейская стрелковая дивизия, которая к вечеру 14 сентября начнет сосредоточиваться на переправах через Волгу, в районе Красная Слобода.
Нам придавалась только одна дивизия, но мы и этому были безгранично рады. Хотя 14 сентября мы и наносили армейский контрудар, но этот удар отдельными обескровленными частями не сулил больших надежд.
Немедленно направив начальника инженерных войск полковника Тупичева с группой командиров штаба армии в Красную Слободу для встречи гвардейской дивизии, мы с Крыловым начали снова связываться с частями, чтобы уяснить обстановку.
В центре армии наша контратака в первое время имела некоторый успех, но в 12 часов противник бросил в бой большие массы пехоты и танков и начал теснить наши части. Удар направлялся на Центральный вокзал и Мамаев курган.
Этот удар был исключительной силы. Несмотря на громадные потери, захватчики лезли напролом. Колонны пехоты на машинах и танках врывались в город. По-видимому, гитлеровцы считали, что участь его решена, и каждый из них стремился как можно скорее достичь Волги, центра города и там поживиться трофеями. Наши бойцы, снайперы, бронебойщики, артиллеристы, притаившись в домах, в подвалах и дзотах, за углами домов, видели, как пьяные гитлеровцы соскакивали с машин, играли на губных гармошках, бешено орали и плясали на тротуарах.
Фашисты погибали сотнями, но свежие волны резервов все больше наводняли улицы. Автоматчики просочились в город восточнее железной дороги, к вокзалу, к домам специалистов. Бой шел в 800 метрах от командного пункта штаба армии. Создалась угроза, что до подхода 13-й гвардейской стрелковой дивизии противник займет вокзал, разрежет армию и выйдет к центральной переправе.
На левом крыле, в районе пригорода Минина, также разгорелись жестокие бои. Не оставлял противник в покое и наш правый фланг. Обстановка осложнялась с каждым часом.
У меня уцелел небольшой резерв: единственная тяжелая танковая бригада в составе 19 танков. Она находилась за левым крылом армии, около элеватора, на южной окраине города. Я приказал срочно перебросить один батальон танков этой бригады к командному пункту штаба армии. Часа через два этот батальон в составе девяти танков прибыл. К этому времени генерал Крылов уже сформировал две группы из штабных работников и роты охраны. Первую группу, усиленную шестью танками, возглавил начальник оперативного отдела полковник И. Зализюк. Она получила задачу перекрыть улицы, идущие от вокзала к пристани. Вторая группа — с тремя танками — во главе с подполковником М.Г. Вайнрубом была направлена к домам специалистов, из которых противник обстреливал Волгу и пристань огнем крупнокалиберных пулеметов.
В обе группы входили командиры штаба армии и политического отдела, почти все коммунисты. И они не допустили гитлеровцев к пристани — обеспечили прикрытие первых паромов с гвардейцами дивизии Родимцева.
В 14 часов ко мне явился командир 13-й гвардейской стрелковой дивизии Герой Советского Союза генерал-майор Александр Ильич Родимцев. Был он весь в пыли и грязи. Чтобы добраться от Волги до нашего командного пункта, ему не раз пришлось «приземляться» в воронки, прятаться в развалинах, укрываясь от пикирующих самолетов противника.
Генерал-майор Родимцев доложил мне, что дивизия укомплектована хорошо, в ней около 10 тысяч человек. Но с оружием и боеприпасами плохо. Более тысячи бойцов не имеют винтовок. Военный совет фронта поручил заместителю командующего фронтом генерал-лейтенанту Ф.И. Голикову обеспечить дивизию недостающим оружием не позже вечера 14 сентября, доставив его в район Красной Слободы. Но гарантии в том, что оно прибудет вовремя, не было. Я тут же приказал своему заместителю по тылу генералу Лобову, находившемуся на левом берегу Волги, мобилизовать всех своих работников, чтобы они собрали оружие в частях тыла армии и передали его в распоряжение гвардейцев.
Обстановку на фронте армии генерал Родимцев уже знал. Начальник штаба армии генерал Крылов умел на ходу информировать людей. Он ввел в курс дела и генерала Родимцева. Ему была поставлена задача переправить дивизию на правый берег Волги в ночь на 15 сентября. Артиллерия дивизии, кроме противотанковой, занимала огневые позиции на левом берегу, чтобы оттуда поддерживать действия стрелковых частей. Противотанковые пушки и минометы переправлялись в город.
Дивизия сразу же включилась в бои. Два стрелковых полка должны были очистить от фашистов центр города, дома специалистов и вокзал, третий полк получил задачу оборонять Мамаев курган. Один стрелковый батальон оставался в резерве у командного пункта армии.
Границы участка дивизии: справа — Мамаев курган, железнодорожная петля; слева — река Царица.
Командный пункт Родимцеву предложено было устроить на берегу Волги, около пристани, где имеются блиндажи и щели и куда уже подана связь.
В конце беседы я спросил его:
— Как настроение?
Он ответил:
— Я коммунист, уходить отсюда не собираюсь и не уйду.
Я тут же добавил:
— Как только части дивизии выйдут на переднюю линию боя, все отдельно действующие на этом участке подразделения подчиняю вам.
Немного подумав, Родимцев сказал, что ему стыдно будет сидеть на своем командном пункте позади командного пункта армии. Я успокоил его, заверив, что, как только дивизия выполнит поставленную ей задачу, мы ему разрешим перенести свой командный пункт вперед.
— Рассчитывать на пассивные действия противника мы не имеем права, — подчеркнул я. — Враг решил любой ценой уничтожить нас и захватить город. Поэтому мы не можем только обороняться, мы должны пользоваться каждым удобным случаем для контратак, навязывать врагу свою волю и активными действиями срывать его планы.
Было около 16 часов, до сумерек оставалось часов пять. Сумеем ли мы с раздробленными и разбитыми частями и подразделениями продержаться еще десять — двенадцать часов на центральном направлении? Это заботило меня больше всего. Сумеют ли бойцы и командиры выполнить задачи, которые казались выше сил человеческих? Если не выполнят, то 13-я гвардейская стрелковая дивизия может оказаться на левом берегу Волги в роли свидетеля печальной трагедии.
В это время поступили сведения, что контратакующий сводный полк лишился многих командиров и остался без управления. Резервов мы не имели. Последний резерв — охрана и работники штаба армии — в бою. Сквозь перекрытие блиндажа доносились гул моторов немецких самолетов и разрывы бомб.
В поисках хоть каких-нибудь резервов я вызвал к себе командира дивизии полковника А.А. Сараева. Он значился начальником гарнизона, а его дивизия занимала подготовленные узлы обороны и опорные пункты в городе.
Прибыв ко мне, он подробно доложил о состоянии дивизии, об оборонительных районах, занятых его частями, о положении в городе и в заводских поселках.
Из его доклада я выяснил, что оборонительные сооружения состояли главным образом из мелких, оборудованных на 25–30 процентов дзотов и, конечно, не обладали достаточной устойчивостью. Некоторые сооружения, в частности баррикады, я видел сам — они действительно не могли служить достаточной опорой для борьбы с врагом.
Я спросил полковника Сараева, понимает ли он, что его дивизия уже влилась в состав армии и что он должен беспрекословно подчиняться Военному совету армии. Нужно ли, спросил я его, звонить в Военный совет фронта для выяснения и без того ясного вопроса? Сараев ответил, что он солдат 62-й армии.
Рассчитывать, однако, на какие-либо его части как на резерв для парирования ударов противника не приходилось: снимать их с опорных пунктов было нельзя. Но в распоряжении Сараева находилось несколько отрядов вооруженной охраны заводов и районов во главе с комендантами. Общая численность этих отрядов, состоявших из городской милиции, пожарных и рабочих, достигала 1500 человек. Оружия у них не хватало. Я приказал полковнику наметить для обороны прочные здания в центре города, посадить в них по 50–100 человек во главе с командирами-коммунистами, укрепиться и держаться в таких опорных пунктах до последней возможности. Напомнив, что оружие и боеприпасы дивизия и вооруженные отряды могут получить в отделе боепитания армии, я предложил Сараеву держать постоянную связь с моим командным пунктом.
Тут же при мне он отметил на плане города особо важные объекты. Я согласился с его предложением.
А.А. Сараев как командир дивизии и особенно как начальник гарнизона, хорошо знавший город и каналы связи с городскими промышленными объектами, много помог нам в организации вооруженных отрядов на многих заводах и в крепких зданиях. Жители города плечом к плечу вместе с бойцами 62-й армии до последних сил сражались с фашистскими захватчиками.
Мой разговор с Сараевым слушал Н.И. Крылов, затем увел его к себе, чтобы организовать прочную связь, информацию и управление.
Связь с частями армии часто обрывалась, и я вместе с Гуровым несколько раз выходил из блиндажа на Пушкинскую улицу, чтобы хоть по звукам ориентироваться в ходе боя, который шел метрах в 400–500 от нас.
Историки утверждают, что в великих сражениях у полководцев нередко не хватало только одного батальона, чтобы добиться решающей победы. Я думаю, что у Паулюса в эти дни было много лишних батальонов, для того чтобы разрезать 62-ю армию пополам и выйти к Волге. Но мужество наших бойцов сводило на нет все усилия врага.
Перед сумерками ко мне пришел командир танковой бригады майор С.Н. Хопко и доложил, что его единственный танк подбит и стоит у вокзала, на переезде через железную дорогу.
— Что делать? — спросил он.
Уточняем положение. Хотя танк и подбит, но огонь вести может. И кроме того, в бригаде около ста танкистов, вооруженных автоматами и пистолетами.
— Идите к танку, — приказал я, — соберите всех людей и держите переезд в руках до подхода частей 13-й гвардейской дивизии.
Он понял, повернулся и побежал выполнять приказание. Как стало известно несколько позже, Хопко с честью выполнил поставленную перед ним задачу.
Наступили сумерки, бой начал затихать. В воздухе немецких самолетов стало меньше. Я много времени провел у телефона, выясняя, где находятся и что делают части 13-й гвардейской дивизии, как подготавливаются переправочные средства. Затем вместе с работниками штаба занялся подведением итогов за день боя.
Противник вплотную подошел к Мамаеву кургану и к линии железной дороги, идущей через город до Центрального вокзала. Вокзал еще удерживался нами. В центре города во многих зданиях засели немецкие автоматчики, пробравшиеся туда через наши поредевшие боевые порядки.
От наших частей, действовавших в центре армии, почти ничего не осталось. Армейский наблюдательный пункт на Мамаевом кургане был разрушен бомбами и артиллерийским огнем.
С левого фланга армии доносили, что вражеские атаки отбиты, но противник накапливает силы, ведет разведку, готовится к новому наступлению.
Оценивая общее состояние войск и обстановку, я не мог просить у Военного совета фронта какой-либо помощи, зная, что он отдает нам все возможное, чтобы облегчить положение. В ночь на 15 сентября все переправы через Волгу были задействованы. Переправлялась 13-я гвардейская дивизия.
Всю ночь работники штаба армии не смыкали глаз: одни на передовой линии фронта восстанавливали подразделения; другие вели бои у домов специалистов и у вокзала и тем самым обеспечивали переправу частей дивизии Родимцева; третьи в районе центральной пристани встречали переправлявшиеся батальоны и выводили их по разрушенным улицам на передовую линию.
За ночь удалось переправить 34-й и 42-й гвардейские полки и один батальон 39-го. Наступивший рассвет и появление авиации противника помешали дальнейшей переправе.
Прибывшие полки заняли участок в центре города от оврага Крутого до вокзала; на вокзал был направлен 1-й батальон 42-го полка. Мамаев курган оборонял батальон дивизии Сараева и подразделения 112-й стрелковой дивизии полковника И.Е. Ермолкина. Левее (юго-западнее) вокзала оборонялись остатки танковой бригады, сводного полка и 42-й стрелковой бригады полковника М.С. Батракова. На остальных участках все оставалось без перемен.
С утра 15 сентября противник начал атаку в двух направлениях: в центре армии — на вокзал и на Мамаев курган наступали части 295, 76 и 71-й пехотных дивизий с танками; на левом фланге — на пригород Минина, Купоросное наступали части 24-й и 14-й танковой и 94-й пехотной дивизий. На правом фланге было относительно спокойно. Атаке предшествовал мощный удар с воздуха. Затем авиация противника повисла над нашими боевыми порядками.
Бой сразу принял для нас тяжелый характер. Не успели прибывшие ночью свежие части Родимцева осмотреться и закрепиться, как сразу были атакованы превосходящими силами врага.
Особенно ожесточенные бои развернулись у вокзала и в пригороде Минина. Четыре раза в течение дня вокзал переходил из рук в руки и к ночи остался у нас. Дома специалистов, которые атаковал 34-й полк дивизии Родимцева с танками тяжелой бригады, остались в руках немцев. Стрелковая бригада полковника М.С. Батракова с подразделениями дивизии А.А. Сараева, понеся большие потери, была оттеснена на рубеж Лесопосадочная. 35-я гвардейская стрелковая дивизия полковника В.П. Дубянского и отдельные подразделения других частей, тоже понеся большие потери, отошли на западную окраину города, южнее реки Царица.
К вечеру 15 сентября трудно было сказать, в чьих руках находится Мамаев курган: сведения поступали противоречивые. Автоматчики противника просочились по реке Царица к железнодорожному мосту и обстреливали наш командный пункт. Охрана командного пункта армии снова вступила в бой. Кроме того, укрываясь от непрерывных бомбежек и обстрелов, в коридоры блиндажа, несмотря на охрану и контроль при входах, к ночи набилось множество людей. Люди из армейских частей связи, батальоны охраны, АХЧ, офицеры связи от частей, шоферы и многие другие проходили через входы по «срочным и неотложным делам» и задерживались там. А так как блиндаж не имел вентиляции, духота, смрад, спертый воздух, особенно по ночам, доводили нас, работников командного пункта, до потери сознания. Мы по очереди выходили на воздух, чтобы отдышаться. Южнее реки Царица пылали кварталы города. Было светло как днем. Пули немецких автоматчиков свистели над головами и у ног. Но ничто не могло удержать нас в душном блиндаже.
В эту ночь всех нас тревожила судьба Мамаева кургана. Если противник овладеет им, он будет господствовать над всем городом и над Волгой.
Я приказал во что бы то ни стало переправить ночью оставшиеся на той стороне Волги подразделения 39-го полка полковника И.П. Елина и вывести его к Мамаеву кургану, чтобы он мог с рассветом занять там оборону и удерживать вершину кургана любой ценой.
Управлять всей армией из блиндажа в балке становилось трудно, поэтому я приказал генералу Н.М. Пожарскому с частью работников оперативного отдела и штаба артиллерии организовать вспомогательный пункт управления (ВПУ) на берегу Волги, возле пристани, напротив южного берега острова Зайцевский. Этот ВПУ во главе с Пожарским был промежуточной инстанцией между штабом армии и частями правого фланга.
В боях 15 сентября противник потерял только убитыми свыше 2 тысяч человек. Раненых всегда бывает в три-четыре раза больше. В общей сложности за 14–15 сентября немцы потеряли 8–10 тысяч человек и 54 сожженных танка. Наши части тоже понесли большие потери в живой силе и технике и отошли. Когда я говорю: «Части понесли большие потери и отошли», это не значит, что люди отходили организованно, с одного рубежа обороны на другой. Это значит, что наши бойцы (даже не подразделения) выползали из-под немецких танков, чаще всего раненые, на следующий рубеж, где их принимали, объединяли в подразделения, снабжали главным образом боеприпасами и снова бросали в бой.
Вскоре гитлеровцы поняли, что город нахрапом не возьмешь, что кусается он очень больно. В дальнейшем они стали действовать осмотрительнее: атаки подготавливали тщательно и в бой шли уже без гармошек, без песен и плясок…
Бои 13, 14 и 15 сентября в самом городе показали, что истребление захватчиков в развалинах города идет значительно успешнее, нежели в степях между Волгой и Доном.
Несмотря на большое превосходство в силах, враг несет неизмеримо большие потери при наступлении по узким улицам и развалинам домов, часто не видя, откуда по нему ведут огонь и где его поджидает смерть.
— Земля у Волги, на улицах города, в садах и парках стала скользкой от крови, и гитлеровцы скользят по ней, как по наклонной, к своей гибели, — говорили защитники города.
Наши бойцы и командиры знали, что отходить некуда и нельзя, и, главное, они поняли, что захватчиков можно бить, что они не забронированы, что наши пулеметы и автоматы очень хорошо прошивают их насквозь. Бронебойщики не боялись подпускать немецкие танки на 50–100 метров и наверняка поражали их.
16 и 17 сентября бои шли с нарастающим напряжением. Вводя свежие резервы, противник непрерывно атаковал в центре части 13-й гвардейской дивизии и 42-й стрелковой бригады. Особенно жестокие бои шли в районе Мамаева кургана и вокзала.
С утра 16 сентября полк Елина с подразделениями 112-й стрелковой дивизии отбил Мамаев курган, но дальнейшее наступление задержалось. Начались встречные бои и встречные атаки, вернее, смертельные схватки, которые продолжались на Мамаевом кургане до конца января 1943 года.
Противник тоже понимал, что, завладев Мамаевым курганом, он будет господствовать над городом, над заводскими поселками и над Волгой. Для достижения этой цели он не жалел ни сил, ни средств. Мы в свою очередь решили во что бы то ни стало удержать Мамаев курган. Здесь были разгромлены многие танковые и пехотные полки и дивизии противника, и не одна наша дивизия выдержала жесточайшие бои — бои на истребление, невиданные в истории по своему упорству и жестокости.
Авиабомбы до тонны весом, артиллерийские снаряды калибром до 203 миллиметров переворачивали землю, но рукопашные схватки, когда в ход идут штык и граната, были в тех условиях главным, наиболее действенным и реальным средством борьбы.
Бои за дома специалистов то затихали, то вспыхивали с новой силой. Как только наши атаки или огонь ослабевали, противник немедленно начинал бить по центральной переправе на Волге. И мы вынуждены были все время наступать, сковывать засевшего и накоплявшегося в домах специалистов противника.
Четырехэтажный дом на Советской улице, занимаемый ранее семьями облпотребсоюза, с 17 сентября стал опорным пунктом на левом фланге дивизии Родимцева. Этот дом называется «домом Павлова». Конечно, Яков Федотович Павлов не является домовладельцем, но он сумел со своими бойцами превратить его в крепость, за которую немецкие захватчики положили не одну сотню своих солдат и офицеров и не могли взять его ни штурмом, ни длительной осадой. Свыше 50 суток длился бой за этот дом. Восточнее этого дома до сих пор стоит четырехэтажное здание со срезанной наполовину снарядами заводской трубой. Это бывшая мельница, которая в общей системе обороны с «домом Павлова» явилась преградой для рвущегося врага к Волге.
В районе вокзала борьба шла с переменным успехом. Вокзал и соседние здания по четыре-пять раз в день переходили из рук в руки. Каждый штурм стоил обеим сторонам десятков и сотен жизней. Силы борющихся таяли, подразделения редели. Как нам, так и противнику приходилось вводить свежие силы, то есть резервы.
Стойкое сопротивление наших воинов в центре города, особенно воинов 13-й гвардейской дивизии, срывало планы и расчеты Паулюса. В конце концов он бросил в бой все силы 2-й ударной группы, которая дислоцировалась в районе Воропоново, Песчанка, Садовая.
Две танковые, одна моторизованная и одна пехотная дивизии противника, пополнившись людьми и техникой, повели решительное наступление на левое крыло армии. Для нас оно не было неожиданным, но сил, чтобы отразить удары этого кулака, мы не имели. И хотя противник был значительно сильнее нас, каждый свой шаг вперед он оплачивал дорогой ценой.
В военной истории верхом упорства считаются случаи, когда объект атаки — город или деревня — переходит несколько раз из рук в руки. На южной окраине города стоит до сих пор громадное здание — элеватор. С 17 по 20 сентября там круглые сутки шли бои. Не только элеватор в целом, по и отдельные его этажи и хранилища по нескольку раз переходили из рук в руки. Полковник Дубянский докладывал мне по телефону:
«Обстановка изменилась. Раньше мы находились наверху элеватора, а немцы внизу. Сейчас мы выбили немцев снизу, но зато они проникли наверх, и там, в верхней части элеватора, идет бой».
Таких упорно оборонявшихся объектов в городе было десятки и сотни; внутри них «с переменным успехом» неделями шла борьба за каждую комнату, за каждый выступ, за каждый марш лестничной клетки.
Утром 16 сентября я доложил Военному совету фронта, что резервов у нас нет, в то время как противник все время вводит в бой свежие части, и что еще несколько дней таких кровопролитных боев — и армия будет обессилена, обескровлена. Я просил срочно усилить армию двумя-тремя свежими дивизиями.
Командование фронтом, очевидно, хорошо знало обстановку в городе и оценило значение городских боев. Бои с 12 по 16 сентября показали, что в городе обороняющиеся войска могут наносить значительно большие потери противнику, чем контрудары войск, наступающих по открытой степной местности.
В распоряжение армии штаб фронта направил 92-ю стрелковую и 137-ю танковую бригады. Стрелковая бригада была укомплектована хорошо, личный состав — балтийцы и североморцы — был исключительный. Она получила задачу занять участок обороны по железной дороге в границах: с севера — река Царица, с юга — треугольник, образуемый железными дорогами.
Танковая бригада имела в своем составе только легкие танки с 45-миллиметровыми пушками. Ей была поставлена задача занять круговую оборону в районе железнодорожной петли в полукилометре восточнее Мамаева кургана и не пускать противника к Волге.
Бои на южной окраине города в районе элеватора по упорству наших людей заслуживают особого внимания. Надеюсь, что читатель не осудит меня, если я приведу несколько строк из письма участника боя за элеватор, командира пулеметного взвода 92-й морской стрелковой бригады Андрея Хозяинова, который в настоящее время живет в Орле.
Андрей Хозяинов пишет мне:
«Недавно по радио читали главы из Вашей книги «Армия массового героизма». Когда Вы в своих воспоминаниях перечисляли героические подвиги частей, подразделений и отдельных воинов 62-й армии, когда Вы упоминали о подвигах матросов и солдат бригады североморцев, я вместе с семьей сидел у радио и слушал. Я очень волновался при этом. Мой десятилетний сынишка сразу заметил мое волнение и спросил: «Папа, почему ты так волнуешься?» — «Потому, — ответил я, — что эти сентябрьские дни 1942 года навсегда останутся в моей памяти».
Я помню, как в Нижней Ахтубе нас встретил представитель штаба 62-й армии и указал рукой на пылающий правый берег Волги. Наша бригада североморцев переправилась через реку в ночь на 17 сентября и уже на рассвете вступила в бой с фашистскими захватчиками.
Каждый из нас понимал и знал ясно свои задачи. Работниками штаба и политотдела 62-й армии мы были хорошо информированы о создавшейся обстановке.
Помню, как в ночь на 18 сентября, после жаркого боя, меня вызвали на командный пункт батальона и дали приказ добраться с пулеметным взводом до элеватора и вместе с оборонявшимся там подразделением удержать его в своих руках во что бы то ни стало. Той же ночью мы достигли указанного нам пункта и представились начальнику гарнизона. В это же время элеватор оборонялся батальоном гвардейцев численностью не более 30–35 человек вместе с тяжело и легко раненными, которых не успели еще отправить в тыл.
Гвардейцы были очень рады нашему прибытию, сразу посыпались веселые боевые шутки и реплики. В прибывшем взводе было 18 человек при хорошем вооружении. У нас имелись два станковых и один ручной пулемет, два противотанковых ружья, три автомата и радиостанция.
18-го на рассвете с южной стороны элеватора появился фашистский танк с белым флагом. «Что случилось?» — подумали мы. Из танка показались двое: один — фашистский офицер, другой — переводчик. Офицер через переводчика начал уговаривать нас, чтобы мы сдались «доблестной» немецкой армии, так как оборона бесполезна и нам больше не следует тут сидеть. «Освободите скорее элеватор, — увещевал нас гитлеровец. — В случае отказа пощады не будет. Через час начнем бомбить и раздавим вас». — «Вот так нахалы!» — подумали мы и тут же дали короткий ответ фашистскому лейтенанту: «Передай по радио всем фашистам, чтобы катились на легком катере… к боговой матери… А парламентеры могут отправляться обратно, но только пешком».
Фашистский танк попытался было ретироваться, но тут же залпом двух наших противотанковых ружей был остановлен.
Вскоре с южной и с западной сторон в атаку на элеватор пошли танки и пехота противника численностью примерно раз в десять сильнее нас. За первой отбитой атакой началась вторая, за ней — третья, а над элеватором висела «рама» — самолет-разведчик. Он корректировал огонь и сообщал обстановку в нашем районе. Всего 18 сентября было отбито девять атак.
Мы очень берегли боеприпасы, так как подносить их было трудно и далеко.
В элеваторе горела пшеница, в пулеметах вода испарялась, раненые просили пить, но воды близко не было. Так мы отбивались трое суток — день и ночь. Шара, дым, жажда, у всех потрескались губы. Днем многие из нас забирались на верхние точки элеватора и оттуда вели огонь по фашистам, а на ночь спускались вниз и занимали круговую оборону. Наша радиостанция в первый же день боя вышла из строя. Мы лишились связи со своими частями.
Но вот наступило 20 сентября. В полдень с южной и западной сторон элеватора подошло 12 вражеских танков. Противотанковые ружья у нас были уже без боеприпасов, гранат также не осталось ни одной. Танки подошли к элеватору с двух сторон и начали почти в упор расстреливать наш гарнизон. Однако никто не дрогнул. Из пулеметов и автоматов мы били по пехоте, не давая ей ворваться внутрь элеватора. Но вот снарядом разорвало «максим» вместе с пулеметчиком, а в другом отсеке осколком пробило кожух второго «максима» и погнуло ствол. Оставался один ручной пулемет.
От взрыва в куски разлетался бетон, пшеница горела. В пыли и дыму мы не видели друг друга, но ободряли криками: «Ура! Полундра!»
Вскоре из-за танков появились фашистские автоматчики. Их было около 150–200. В атаку шли они очень осторожно, бросая впереди себя гранаты. Нам удавалось подхватывать гранаты на лету и швырять их обратно. При каждом приближении фашистов к стенам элеватора мы по уговору все кричали: «Ура! Вперед! За Родину!»
В западной стороне элеватора фашистам все же удалось проникнуть внутрь здания, но отсеки, занятые ими, были тут же блокированы нашим огнем.
Бой разгорался внутри здания. Мы чувствовали и слышали шаги и дыхание вражеских солдат, но из-за дыма видеть их не могли. Бились на слух.
Вечером при короткой передышке подсчитали боеприпасы. Их оказалось немного: патронов на ручной пулемет — полтора диска, на каждый автомат — по 20–25 и на винтовку — по 8–10 штук.
Обороняться с таким количеством боеприпасов было невозможно. Мы были окружены. Решили пробиваться на южный участок, в район Бекетовки, так как с восточной и северной сторон элеватора курсировали танки противника.
В ночь на 21 сентября под прикрытием одного ручного пулемета мы двинулись в путь. Первое время дело шло успешно, фашисты тут нас не ожидали. Миновав балку и железнодорожное полотно, мы наткнулись на минометную батарею противника, которая только что под покровом темноты начала устанавливаться на позиции.
Помню, мы опрокинули с ходу три миномета и вагонетку с минами. Фашисты разбежались, оставив на месте семь убитых минометчиков, побросав не только оружие, но и хлеб, и воду. А мы изнемогали от жажды. «Пить! Пить!» — только и было на уме. В темноте напились досыта. Потом закусили захваченным у немцев хлебом и двинулись дальше. Но, увы, дальнейшей судьбы своих товарищей я не знаю, ибо сам пришел в память только 25 или 26 сентября в темном сыром подвале, точно облитый каким-то мазутом. Без гимнастерки, правая нога без сапога. Руки и ноги совершенно не слушались, в голове шумело…»
17 сентября мне стало известно, что Сталинградский фронт, занимавший полосу севернее Сталинграда, переходит в наступление на участке Акатовка, Кузьмичи на юг. Задача наступающих — уничтожить группировку противника и соединиться с войсками, оборонявшими город Сталинград, то есть с войсками 62-й и 64-й армий, юго-западнее города.
Это известие обрадовало — целый фронт переходит в наступление! Тотчас же Военный совет армии стал обдумывать, как помочь наступающим. Для 62-й армии, прижатой противником к Волге, было крайне необходимо соединиться с соседями на флангах, поэтому мы решили, несмотря на трудности, продолжать активную оборону в центре армии, а на правом фланге силами двух стрелковых бригад и одного полка из дивизии Сараева нанести удар по противнику и тем самым ускорить соединение с войсками, действующими севернее города.
Вечером того же дня генерал-полковник Еременко предупредил меня, что наступление осуществится в ближайшее время. Мы должны поддержать соседа своим правым флангом, нанося удар на юго-запад из района поселок Красный Октябрь, Мамаев курган, отрезая и уничтожая противника в западной части города. Для усиления правого фланга армии придавалась 95-я стрелковая дивизия полковника В.А. Горишного, которая к вечеру 18 сентября сосредоточивалась у переправы через Волгу.
Наш командный пункт непрерывно обстреливался противником, поэтому нам было разрешено покинуть блиндаж в балке реки Царица и перейти на новый КП, на километр севернее пристани «Красный Октябрь».
К вечеру 17 сентября фронт армии проходил: на правом фланге — от Рынка до Мамаева кургана — без изменения (все частные атаки противника на этом участке в течение пяти дней были отбиты); в центре армии фронт имел ломаную линию: Мамаев курган и Центральный вокзал были в наших руках, дома специалистов находились у противника, и оттуда он обстреливал центральную переправу; фронт левого фланга проходил от реки Царица по железной дороге и упирался в Волгу у водокачки.
С прибытием свежих частей остатки сводного полка влились в состав стрелковой бригады М.С. Батракова, все остальные части южного фланга, тоже понесшие большие потери, вошли в гвардейскую дивизию Дубянского. Освободившиеся штабы были выведены на левый берег Волги на формирование.
Таким образом, на левом фланге армии остались две стрелковые бригады — 42-я и 92-я — и 35-я гвардейская стрелковая дивизия Дубянского. Управлять частями стало легче.
В ночь на 18 сентября командный пункт армии переходил на новое место. Средства связи, обслуживающий персонал и отдельные штабные командиры начали перемещаться с вечера. Военный совет, начальник штаба и оперативные работники снимались последними. Переходить с документами по улицам города, на которых находились автоматчики и даже танки противника, было весьма рискованно. Мы могли нарваться на противника, поэтому решили основную группу командиров штаба и Военный совет переправить на лодках. Предстояло осуществить сложный маневр — от устья Царицы на левый берег Волги, в Красную Слободу, оттуда на машинах на север, к переправе «62», что против острова Зайцевский, а там уж на бронекатере снова на правый берег Волги сразу к месту нового командного пункта.
Переправу на лодках через Волгу от устья Царицы в Красную Слободу должен был обеспечить полковник Г.И. Витков со своими помощниками. В 12 часов ночи наш караван, груженный документами и личными вещами, выступил из блиндажа и, пробираясь в темноте, благополучно сосредоточился в пункте посадки на лодки. Над нашими головами изредка пролетали снаряды и мины.
Переправившись через Волгу, мы около часа бродили по поселкам Бокалды и Красная Слобода, разыскивая наши машины. Наконец нашли их, погрузились. В этот момент ко мне подошел Кузьма Акимович Гуров и предложил заехать в госпитомник, находившийся в пяти километрах от Красной Слободы, в АХЧ, где можно было поесть, помыться, а потом уж ехать на новый командный пункт.
Мы попросили Крылова вести колонну штаба к новому месту, пообещав ему привезти кое-что перекусить.
Затем Гуров, я и адъютанты добрались до госпитомника. Нас встретили как выходцев с того света. После бани с паром нам дали свежее белье, накормили до отвала, одели в теплые солдатские фуфайки. За столом, за чаем, время бежало быстро. Окна были затемнены, и мы не заметили, как наступил рассвет, а когда это обнаружилось, то пришли в ужас: ведь переправа работает только ночью, мы рискуем опоздать. Что подумают о нас командиры штаба вместе с Крыловым, если мы не прибудем сегодня на новый командный пункт?
Мы вскочили на машины и помчались к переправе «62». Дороги я не знал, нас вел Гуров на своей машине. Но он перепутал дороги, и мы снова очутились в Красной Слободе. Поняв ошибку, помчались назад.
Когда мы подъезжали к пристани переправы «62», я увидел у причала единственный катер; мне показалось, что он собирается отдать концы. А тут, как назло, наши машины зарылись в песок, забуксовали. В голове мелькнуло: уйдет последний бронекатер, и мы на весь день останемся на левом берегу. Что за этот день может произойти с армией, с городом?.. Волосы на голове зашевелились. Я бросился к пристани. Бронекатер уже стал отделяться от причала. Собрав все силы, я с ходу прыгаю на катер. Прыжок удачный — я на катере! Гуров бежит к пристани. Я кричу рулевому:
— Назад!..
Он медленно поворачивает голову и спрашивает:
— А ты кто такой?
— Я командарм шестьдесят второй!
Рулевой повернул бронекатер к пристани, и Гуров с адъютантами вскочили на борт. Бронекатер отчалил и дал полный ход к правому берегу.
Командир извинился, что не узнал меня. А через десять минут, уже на правом берегу, я крепко пожал ему руку и поблагодарил от всей души.
На новом командном пункте нас встретили Крылов, Витков и другие. Настроение приподнятое: опять вместе. Но не все. Вечером подсчитали потери. Среди нас не оказалось заместителей по артиллерии, инженерным и бронетанковым войскам.
Военный совет назначил новых моих заместителей: по артиллерии — генерал-майора Николая Митрофановича Пожарского, по бронетанковым войскам — подполковника Матвея Григорьевича Вайнруба. Должность заместителя по инженерным войскам оставалась вакантной, замены не нашлось. Я доложил об этом Военному совету фронта, и вскоре ко мне прибыл генерал-майор Косенко, который в течение нескольких недель, до прибытия подполковника В.М. Ткаченко, был моим заместителем по инженерным войскам.
На новом командном пункте армии не было ни блиндажей, ни каких-либо укрытий, которые могли бы защитить нас хотя бы от пуль или мелких осколков. Над нами, на крутом берегу, находились нефтяные баки и бетонный бассейн для мазута. На песчаной отмели громоздились станки, моторы и другое заводское оборудование, которое было подготовлено к эвакуации за Волгу, но осталось здесь. У кромки берега стояло несколько полуразбитых барж и было много сплавного леса.
Работники штаба армии обосновались на баржах, а то и просто под открытым небом. Военный совет и начальник штаба разместились под берегом в спешно вырытых щелях, даже не закрытых сверху.
Саперы тут же приступили к постройке блиндажей, поверив кому-то на слово, что расположенные выше нефтяные баки пустые. Позже за эту доверчивость нам пришлось расплачиваться.
Правофланговые войска армии готовились к нанесению контрудара на юго-запад от Мамаева кургана, чтобы во взаимодействии с контратакующими тремя армиями с севера (1-й гвардейской, 24-й и 66-й общевойсковыми) отрезать и разгромить наступающие на Сталинград войска противника.
День 18 сентября начался как обычно: чуть взошло солнце — появилась авиация противника и начала бомбить и штурмовать боевые порядки наших частей. Основной удар наносился по вокзалу и Мамаеву кургану. Вслед за авиацией открыли огонь артиллеристы и минометчики противника. В ответ загремела и наша артиллерия. Бой кипел с нарастающей силой. Вдруг в 8 часов утра небо над городом очистилось от фашистских бомбардировщиков. Мы поняли, что войска Сталинградского фронта, действующие севернее города, перешли к активным действиям. Там началась разведка боем. В 14 часов над нашими головами снова появились сотни «юнкерсов». Они продолжали начатую утром бомбежку боевых порядков 62-й армии. Это означало, что разведка боем на севере прекратилась или, по крайней мере, приостановилась.
Авиация противника чутко реагировала на каждое проявление активности наших частей, особенно с севера. По ее поведению мы нередко разгадывали положение дел на других участках нашего фронта. Мы были благодарны соседям уже за то, что шестичасовая передышка между бомбежками позволила нам улучшить свои позиции.
На правом фланге наши части, перешедшие с утра в наступление, имели небольшой успех: стрелковая бригада полковника Горохова захватила возвышенность с отметкой 30,5; полк из дивизии Сараева занял высоту 135,4. На участке 23-го танкового корпуса 38-я мотострелковая бригада полностью захватила фруктовый сад юго-западнее поселка Красный Октябрь.
Подразделения дивизии И.Е. Ермолкина и 39-го гвардейского полка И.П. Елина вели упорные бои на Мамаевом кургане. За день они продвинулись на 100–150 метров вперед и прочно закрепились на вершине кургана. В центре города и на левом фланге армии бои шли с прежним ожесточением. Противник, несмотря на огромный перевес в силах, успеха не добился. Наши части удерживались на занимаемых позициях, за исключением вокзала, который за пять дней кровопролитных боев раз пятнадцать переходил из рук в руки и лишь к исходу дня 18 сентября был занят противником.
Контратаковать вокзал нам было уже нечем. 13-я дивизия генерала Родимцева была измотана. Она вступила в бой сразу после переправы через Волгу и выдержала главный удар немецко-фашистских войск, стремившихся с ходу захватить город. Гвардейцы нанесли врагу большие потери. Им пришлось, правда, отдать противнику несколько кварталов Сталинграда. Но и это не было отходом или отступлением. Отступать было некому. Гвардейцы стояли насмерть, отходили только тяжелораненые. Отрезанные от главных сил дивизии, гвардейцы одиночками или группами по два-три человека закреплялись в будках стрелочных постов, в подвалах привокзальных помещений, за перронными путями и под вагонами и оттуда самостоятельно продолжали выполнять поставленную перед ними задачу — били фашистов и с тыла, и с флангов, истребляли их ночью и днем. Они навязывали врагу такую тактику уличного боя, которая вынуждала гитлеровских офицеров держать в напряжении роты и батальоны круглые сутки, бросать все новые и новые силы в разные стороны, чтобы окружить и подавить «одиночные крепости» советских воинов, сражавшихся до последнего вздоха. Тогда-то особенно ясно стала оформляться мысль, которую я вынашивал с первых дней фронтовой жизни: что противопоставить хорошо отработанной, но шаблонной тактике противника?
На первом плане в моих размышлениях был солдат. Ему раньше всех приходится сталкиваться с врагом лицом к лицу. Порой он больше знает психологию солдат противника, чем генералы, наблюдавшие за боевыми порядками врага с командного пункта. Он изучает характер врага. Я подчеркиваю — изучает, потому что природа дала ему ум, сердце, способность мыслить и не только понимать волю своего командира, но и оценивать обстановку и замысел противника. Конечно, он меньше знает о войсках противника, чем штабные командиры, он не видит поля боя так широко, как видим мы со своих наблюдательных пунктов, но по поведению солдат противника на поле боя, при столкновении с ними в атаке или контратаке он больше, острее других чувствует моральные силы врага. А знать моральные силы врага не вообще, а непосредственно на поле боя — это в конечном счете важнейший фактор любого боя.
Даже в самом горячем бою хорошо подготовленный солдат, зная моральные силы противника, не боится его количественного превосходства. Вот почему наш воин, будучи раненным, не уходил с поля боя, стремился нанести врагу самый уязвимый удар.
Коммунистическая партия привила нашим воинам горячую любовь к Родине, преданность своему народу; армейские политорганы, партийные и комсомольские организации, выполняя указания Центрального Комитета партии, воспитывали в каждом воине веру в наше правое дело, на конкретных примерах боевой жизни и на подвигах героев развивали чувство высокой ответственности перед Родиной, поднимали моральный дух. И все это, вместе взятое, позволило верить в стойкость нашего воина и на этой основе думать о серьезном пересмотре тактики наших подразделений в условиях уличного боя.
Надо было сделать так, чтобы каждый дом, где имеется хоть один наш воин, стал для врага крепостью. Ничего страшного не будет, если боец, ведя бой в подвале или под лестничной площадкой, зная общую задачу армии, останется один и будет решать ее самостоятельно. В уличном бою солдат порой сам себе генерал.
Нельзя быть командиром, если не веришь в способности солдат. Уже в дни боев за вокзал мы с членом Военного совета К.А. Гуровым и начальником штаба Н.И. Крыловым решили изменить нашу тактику. Предстояло нарушить установившиеся порядки в войсках: наряду со взводами и отделениями в ротах и батальонах появились новые тактические единицы — мелкие штурмовые группы.
18 сентября был получен приказ Юго-Восточного фронта, в состав которого входила в тот период 62-я армия. Вот этот документ.
«Выписка из боевого приказа № 00122
Штаб ЮВФ. 18.9.42. 18.00
Под ударами соединений Сталинградского фронта, перешедших в общее наступление на юг, противник несет большие потери на рубеже Кузьмичи, Сухая Мечетка, Акатовка. С целью противодействия наступлению нашей северной группировки противник снимает ряд частей и соединений из района Сталинград, Воропоново и перебрасывает их через Гумрак на север.
В целях разгрома сталинградской группировки противника, совместно со Сталинградским фронтом, — приказываю:
1. Командарму 62-й, создав ударную группу в районе Мамаев курган, не менее трех стрелковых дивизий и одной танковой бригады, нанести удар в направлении на северо-западную окраину Сталинграда с задачей уничтожить противника в этом районе. Задача дня: уничтожить противника в городе, прочно обеспечив за собой рубеж Рынок, Орловка, высоты 128, 98,9, северо-западная и западная окраины Сталинграда.
Начальнику артиллерии фронта обеспечить удар 62-й армии мощным артиллерийским наступлением в полосе справа — Городище, Гумрак; слева — река Царица.
Стрелковую дивизию Горишного с 19.00 18.9.42 г. включить в состав 62-й армии. Командарму 62-й переправить большую часть дивизии в Сталинград по северным переправам в районе Красный Октябрь до 5.00 часов 19.9.42 г. и использовать ее для нанесения удара из района высоты 102 по северо-западной окраине города.
Начало наступления пехоты — 19.9 в 12 часов».
Из приказа фронта явствовало, что дивизия Горишного должна была переправиться через Волгу и занять исходные позиции в течение 12–18 часов.
Переправы в это время работали в крайне трудных условиях. Срок указывался явно недостаточный.
Но переправа дивизии Горишного — это одна сторона задачи. В приказе фронта указывалось, что 62-я армия должна выставить для контрудара не менее трех дивизий. А откуда было взять эти три дивизии? Ни во втором эшелоне, ни в резерве армии дивизий не было. Все, кто мог держать оружие в руках, сражались на передовой, были втянуты в уличные бои.
Но приказ фронта надо было выполнять во что бы то ни стало.
Все звенья армейского штаба, штабы всех соединений и частей проявили высокую организованность и оперативность в подготовке контрнаступления.
В развитие приказа фронта в 23 часа 50 минут 18 сентября я подписал приказ по армии, в котором после ожесточенных оборонительных боев, после медленного, но отступления, появилось новое слово НАСТУПЛЕНИЕ. Он был принят измотанными, измученными войсками с огромным воодушевлением. Появилась уверенность в своих силах. Если контрнаступление, то, значит, есть у нас силы, стало быть, конец обороне.
Начало наступления было назначено на 12 часов 19 сентября.
Мы с утра внимательно приглядывались к поведению противника, ожидая увидеть какое-либо смятение в его стане или засечь передвижение его войск, которые он должен был бы снять с нашего участка фронта. Но мы лишь отметили снижение активности его авиации. Утром над Сталинградом не появились бомбардировщики. Стало быть, на севере наши войска продолжали активные действия.
В 12 часов поднялись в атаку наши части. Атаку поддержали артиллерия фронтовой артиллерийской группы и авиация. Отсутствие самолетов противника облегчило нам задачу. Правда, авиация уже не играла решающей роли в уличных боях.
Но к 17 часам над Сталинградом появились немецкие самолеты. Уже по одному этому мы определили, что наши атаки на северном фланге противника опять отбиты.
Наступление ударной группы 62-й армии вылилось во встречный бой с противником как в центре, так и на левом фланге. Только на правом фланге противник был сравнительно пассивен.
Весь день 19 сентября в районе Мамаева кургана шли жесточайшие бои с переменным успехом. Мотострелковая бригада захватила высоту 126,3; полк из 112-й стрелковой дивизии Ермолкина вышел на рубеж севернее оврага Долгий, имея локтевую связь с мотострелковой бригадой. Два полка дивизии Горишного, переправившись в ночь на 19 сентября, с ходу были брошены в огонь сражения. Не имея возможности ни подготовиться, ни осмотреться, они, перевалив гребень Мамаева кургана, вступили во встречный бой с наступающими пехотой и танками противника. Подразделения 112-й стрелковой дивизии Ермолкина с утра отбивали мощные атаки противника и к исходу дня удерживали рубеж по железной дороге от Мамаева кургана до Полотняных улиц, в развилке оврага Долгий, и шоссейный мост через овраг Крутой по Артемовской улице.
Передо мной письмо подполковника запаса В.В. Гусева. С 14 сентября 1942 года он сражался в составе 112-й стрелковой дивизии, куда был командирован политуправлением фронта по его личной просьбе в часть, сражающуюся в районе «Красного Октября». Он пишет: «На этом заводе мой отец проработал 35 лет вальцовщиком. Около Мамаева кургана я родился, там прошли мое детство и юность. Мой отец сражался при обороне Царицына. Я тоже не мог поступить иначе, когда горит мой родной город.
Через переправу «62» я прибыл на правый берег. Гремела канонада, и обрывистый берег Волги казался мне бортом огромного броненосца. В районе завода «Красный Октябрь» я нашел КП 112-й стрелковой дивизии, представился командиру дивизии Ермолкину и комиссару Липкинду. Товарищ Ермолкин спросил меня, где я раньше служил. Рассказал ему, что в бой вступил под Перемышлем 22 июня 1941 года в составе 7-й механизированной имени Фрунзе трижды орденоносной дивизии. Когда я это произнес, то Ермолкин посмотрел на меня и спросил: «Гусев, ты узнаешь меня?» Тут только я узнал его. Ермолкин был командиром 15-го мехполка 7-й механизированной дивизии. Мы вместе с ним оказались в окружении под Киевом. Организовав там отряд, мы с боями вышли на соединение со своими войсками под Харьковом…
Комдив Ермолкин был человек беспредельно преданный делу. Он прилагал все усилия, чтобы выполнить поставленные перед дивизией боевые задачи, продолжить и умножить славные традиции сибиряков и погибшего комдива Сологуба.
В тот же день я познакомился с замечательными боевыми помощниками Ермолкина — заместителем командира дивизии Героем Советского Союза Петром Тихоновичем Михайлицыным, начальником артиллерии дивизии Николаем Ивановичем Годлевским и с политработниками дивизии старшими политруками Васильевым, Оробей, Кувшинниковым, Янченко и другими. Они значительную часть времени проводили в подразделениях, участвовали в боях, писали в дивизионную газету.
В то время в дивизии насчитывалось около 800 активных штыков. Она занимала оборону на фронте восточнее Городище, Мамаев курган. Вскоре я был направлен в 416-й стрелковый полк; он вместе с 156-м отдельным противотанковым дивизионом 112-й стрелковой дивизии готовился к штурму Мамаева кургана, который в это время занял противник. Командир 416-го стрелкового полка капитан Асеев готовил полк к очередному штурму кургана…
Рано утром 19-го начался штурм Мамаева кургана. В это же время Сталинградский фронт с севера наносил контрудар. Штурм продолжался двое суток. Наши бойцы преодолевали мощный огонь фашистов, невзирая на массированную бомбежку, упорно шли вперед. Командир 416-го стрелкового полка сам шел в первой линии штурмующих. Так 416-й полк со 156-м истребительным дивизионом вновь овладели вершиной Мамаева кургана, с частями 95-й стрелковой дивизии отбросили противника за овраг Долгий».
Тем временем 13-я гвардейская дивизия Родимцева, сильно поредевшая в предыдущих боях, вела тяжелые уличные бои в центре города. Чувствовалось, что противник решил любой ценой смять эту дивизию и выйти к Волге, к центральной пристани, и тем самым рассечь армию на две части.
Две стрелковые бригады с остатками 35-й гвардейской дивизии Дубянского и танковой бригады Бубнова вели уличные бои от реки Царица до Валдайской улицы и далее на юго-восток, до берега Волги.
В районе Мамаева кургана наши силы приблизительно были равны наступавшим силам противника, а на участке 13-й гвардейской стрелковой дивизии и южнее превосходство противника было явное и многократное.
Бои 19 сентября показали, что захватчики не могут оттягивать свои части из города на север, а еще упорнее стремятся развязать себе руки на волжском берегу города, то есть уничтожить 62-ю армию.
Мы были прижаты к Волге со всех сторон. Волжские переправы находились под огнем не только артиллерии, но и минометов. Военный совет армии, обсудив сложившееся положение, принял ряд важных решений. Нам нужно было главным образом наладить переправы через Волгу, чтобы не прервалась связь и снабжение войск с левого берега.
Это была трудная задача, так как днем Волга просматривалась и простреливалась противником. Нам нужно было иметь не одну переправу или причал для погрузки и разгрузки людей и боевого питания. Поэтому кроме двух армейских мы разрешили организовать переправы для каждой дивизии. Пусть они будут маломощные, но все же помогут дивизиям, в особенности при эвакуации раненых и подвозе боепитания. Все переправочные средства были взяты на учет, работа их поставлена под тщательный контроль.
Для телефонной и телеграфной связи с войсками была разработана особая схема. Ее разработал начальник связи армии полковник, а затем генерал Юрин. Он всегда имел резервные каналы, провода, проложенные по дну Волги. При выходе из строя одной системы проводов мы переходили на другие. Кроме того, на левом берегу был организован промежуточный узел, через который мы могли держать связь с дивизиями, находящимися в городе. При массовых бомбежках и обстрелах связь с войсками на нашем берегу часто прерывалась.
В эти дни немецкие генералы принимали все меры к тому, чтобы не допустить переправы наших свежих сил в город. С утра до темноты над Волгой кружили пикировщики, а ночью открывала огонь артиллерия. Причалы и подходы к ним круглыми сутками находились под огнем орудий и шестиствольных минометов. Переправа войск и грузов для 62-й армии осложнялась до предела.
Подразделения, успевавшие за ночь переправиться на правый берег, нужно было сейчас же, ночью, развести и поставить на позиции, а грузы раздать войскам, иначе они были бы уничтожены бомбежкой. Лошадьми и машинами на правом берегу Волги мы не располагали: их негде было держать и прятать от пуль, бомб, снарядов и мин. Поэтому все доставлявшееся через Волгу разносили на огневые позиции на своих плечах воины. Днем они отбивали яростные атаки врага, а ночью без сна и отдыха должны были перетаскивать на себе боеприпасы, продовольствие, инженерное имущество. Это изматывало, изнуряло защитников города, но не снижало боеспособность частей. И так продолжалось не день, не неделю, а все время, пока шли бои.
С начала и до конца боев в городе артиллерийским обменным пунктом на пристанях заведовал подполковник Соколов, а продовольственным — подполковник Спасов и майор Зиновьев. Эти командиры все время находились среди мин и снарядов, которые могли в любую минуту взлететь на воздух.
19 сентября к левому берегу Волги подошла 284-я стрелковая дивизия Н.Ф. Батюка. Она влилась в состав 62-й армии. Мы ждали ее с нетерпением, так как в этот день сложилась очень тяжелая обстановка в центре города, где сражались полки дивизии Родимцева, и на Мамаевом кургане, где бились с врагом 95-я и 112-я стрелковые дивизии. Но центральная переправа была уже полностью парализована.
Вечером того же дня нам стало известно, что Сталинградский фронт 20 сентября вновь должен атаковать противника с севера, поэтому я решил продолжать наши контратаки из района Мамаева кургана на юго-запад. После своевременного контрудара войск Сталинградского фронта 19 сентября мы верили, что новые атаки увенчаются еще большим успехом.
Ночью войскам 62-й армии был дан приказ на продолжение 20 сентября наступления всеми имеющимися силами. Этим приказом Военный совет армии требовал от войск выполнения задач, которые не были решены накануне.
На участке дивизии Родимцева сложилась очень тяжелая обстановка. Однако мы не могли перебросить туда ни одного батальона. Единственное, чем мы могли помочь Родимцеву, — это передать ему его же 39-й полк, который до 19 сентября сражался под командованием Елина на Мамаевом кургане в отрыве от своей дивизии.
Сильно поредевшие полки 35-й гвардейской дивизии Дубянского были настолько обессилены и обескровлены, что мы решили оставшихся людей и технику передать 42-й и 92-й стрелковым бригадам, а управления дивизий вывести за Волгу для нового формирования.
В эти дни нам пришлось серьезно поспорить с командующим артиллерией фронта генерал-майором В.Н. Матвеевым. Он требовал, чтобы артиллерийские части, прибывавшие со своими дивизиями на усиление 62-й армии, переправлялись на правый берег Волги, в город, а Военный совет армии категорически возражал против этого. Мы оставляли артиллерийские полки стрелковых дивизий за Волгой, а наблюдательные пункты переносили на правый берег, откуда можно было руководить маневром огня орудий и батарей на широком фронте. Только минометы и противотанковую артиллерию мы просили переправить вместе со своими частями.
В городе, как я уже отметил, мы не могли иметь ни конной, ни механической тяги для артиллерии. Следовательно, мы лишались маневра колесами. Перетаскивать пушки и гаубицы на руках через развалины городских зданий и по изрытым бомбами и снарядами улицам было невозможно. Доставка снарядов для артиллерии через Волгу в город со второй половины сентября стала делом очень тяжелым, порой совершенно невозможным. Днем враг просматривал все подходы с востока к Волге. С 22 сентября, выйдя к центральной пристани, он обстреливал прицельным огнем каждую лодку. Рассчитывать на ночную перевозку боеприпасов также было рискованно: противник знал районы наших переправ и на протяжении всей ночи освещал Волгу, подвешивая над ней осветительные бомбы и ракеты. Значительно легче было за сто километров подвезти боеприпасы к Волге, чем переправить их через километровое водное пространство.
Военный совет фронта принял нашу точку зрения.
Решение оставить дивизионную артиллерию на левом берегу сыграло положительную роль в ходе оборонительных и наступательных боев в городе.
Оставив пушечные и гаубичные полки за Волгой, каждый командир дивизии или бригады всегда мог вызвать огонь своей артиллерии на любой участок фронта. А командующий артиллерией армии генерал-майор Н.М. Пожарский в нужный момент мог сосредоточить огонь заволжских батарей всех бригад и дивизий в один район.
Николай Митрофанович Пожарский был отлично подготовлен к решению сложных и трудных задач по отражению атак пехоты и танков противника огнем артиллерии. Огонь дивизионов и полков Пожарского всегда отличался точностью и умелым маневром. Мощные огневые удары ствольной и реактивной артиллерии, сосредоточенной в дубравах за Волгой, орудия прямой наводки и минометы, действующие на улицах и в цехах заводов Сталинграда, истребляли гитлеровцев беспощадно на всех участках, где бы они ни пытались прорваться к Волге. Особенно ощутимые удары наносили артиллеристы Пожарского по большим скоплениям пехоты и танкам противника перед заводским районом и на Мамаевом кургане.
Артиллерия — бог войны. В дни оборонительных боев в Сталинграде она сыграла неоценимую роль. Много неприятностей доставил гитлеровцам маневренный и точный огонь пушкарей 62-й. И дирижировал этим огнем Николай Митрофанович Пожарский — отличный артиллерист и талантливый военачальник, человек светлого ума и отважного сердца.
С середины сентября ежедневно вечером у меня собирались генералы Н.И. Крылов, Н.М. Пожарский, дивизионный комиссар К.А. Гуров, начальник разведки полковник М.З. Герман. Основываясь на сведениях разведки, мы намечали кварталы, в которых гитлеровцы накапливались для наступления. Ночью, ближе к рассвету, артиллеристы открывали по этим квадратам огонь, давали залпы «катюш», мы направляли туда удары авиации дальнего действия. В этих случаях каждый снаряд или мина, посланные в центр скопления противника, приносили больше пользы, чем при заградительном огне по рубежам и площадям. Так мы истребляли живую силу противника, изматывали гитлеровцев, били и хлестали их прицельным огнем. После таких ночных налетов фашисты шли в наступление морально подавленные.
20 сентября бой начался с наступлением рассвета.
На правом нашем фланге (Рынок, Орловка, Разгуляевка) продолжались сковывающие бои, а в районе Мамаева кургана полки 95-й и 112-й стрелковых дивизий встретили атаку уже свежих сил противника.
В полдень командир 95-й дивизии полковник Горишный, докладывая мне обстановку, сказал:
— Если не считать незначительных колебаний фронта на какие-нибудь сто метров в ту или другую сторону, положение на Мамаевом кургане осталось без перемен.
— Учтите, — предупредил я его, — колебания хотя бы и на сто метров могут привести к сдаче кургана…
— Умру, но с Мамаева кургана не отойду! — ответил Горишный.
Командир дивизии полковник Василий Акимович Горишный и его заместитель по политической части Илья Архипович Власенко глубоко и верно осмысливали ход боев, и на этой основе у них сложилась большая боевая дружба. Они как бы дополняли друг друга: первый был не только командиром, но и коммунистом, уделяющим большое внимание политическому воспитанию личного состава; второй же, руководя партийно-политической работой, детально вникал в существо боевых операций, умел разумно, со знанием дела говорить с любым командиром-специалистом.
Слушая по телефону их доклады об обстановке на фронте дивизии, я не сомневался в достоверности и объективности оценки фактов независимо от того, кто мне докладывал — Горишный или Власенко. Каждый из них был хорошо осведомлен в оперативной обстановке и хорошо знал повадки врага.
Дивизия Горишного пришла в город вслед за дивизией Родимцева. Она также с ходу, прямо с переправы через Волгу, без всякого промедления вступила в бой за Мамаев курган, затем в районе заводов Тракторный и «Баррикады». Полки этой дивизии, точнее, только штабы полков по очереди отводились ненадолго за Волгу, чтобы там, на левом берегу, они могли пополнить роты, — а затем снова в бой.
Горишный и Власенко в самые ожесточенные периоды боев были на своем наблюдательном пункте, спокойно и уверенно руководили своими частями.
Пробраться к ним на командный пункт было нелегким делом, даже под берегом Волги. Овраг между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь» обстреливался снайперами врага. В первые дни там погибло много наших воинов, и овраг прозвали «оврагом смерти». Чтобы избежать потерь, пришлось поперек оврага построить каменный забор, и, только сгибаясь и плотно прижимаясь к забору, можно было добраться до командного пункта Горишного.
На участке 13-й гвардейской стрелковой дивизии Родимцева обстановка сложилась для нас очень тяжелая. В полдень 20 сентября в район центральной переправы просочились автоматчики противника. Командный пункт дивизии обстреливался автоматным огнем. Часть подразделений 42-го гвардейского полка дивизии находилась в полуокружении, связь работала с большими перебоями. Офицеры связи армии, посылаемые в штаб к Родимцеву, гибли. Полк Елина, направленный к центральной пристани, запаздывал: в пути его заметила авиация врага и непрерывно бомбила.
Армия могла помочь этой дивизии только артиллерийским огнем с левого берега, но этого было явно недостаточно.
Левее дивизии Родимцева, на реке Царица, все время шли ожесточенные бои. Там сражались батальоны 42-й стрелковой бригады М.С. Батракова, 92-я стрелковая бригада североморцев и полк дивизии Сараева. Связь с ними часто рвалась, и нам трудно было установить положение дел на этом участке, однако ясно было одно: противник подтянул свежие силы и стремится во что бы то ни стало прорваться к Волге в центре нашей обороны, а затем расширить прорыв. Поэтому надо было продолжать контратаки в районе Мамаева кургана. Если бы мы ослабили удары здесь, то тем самым у противника были бы развязаны руки и он всеми силами обрушился бы на наше левое крыло и раздавил наши части, оборонявшиеся в центре города.
В ночь на 22 сентября в город переправился один стрелковый полк 284-й дивизии Батюка, который был поставлен восточнее Мамаева кургана в армейский резерв.
Около двух часов ночи меня вызвал к телефону командующий фронтом генерал-полковник Еременко. Он сообщил, что одна из танковых бригад Сталинградского фронта прорвалась через позиции противника с севера и вот-вот должна соединиться с нами в районе Орловки. Я поднял всех на ноги, сел за телефоны и всю ночь искал эту бригаду, ждал, кто первым доложит радостную весть о встрече войск Сталинградского фронта с 62-й армией. Но такого доклада мы не дождались. Несколько дней спустя нам стало известно, что бригада не дошла до цели. Она целиком, вместе с командиром 67-й бригады полковником Шидзяевым, погибла в глубине боевых порядков противника.
Дни 21 и 22 сентября были критическими для войск 62-й армии. Противник ценой больших потерь первый раз разрубил армию на две части: на участке 13-й гвардейской стрелковой дивизии он вышел на улицу 2-я Набережная, а его передовые подразделения — к центральной пристани.
К исходу дня 21 сентября 13-я дивизия занимала фронт: овраг Крутой, 2-я Набережная улица, площадь 9-го Января, улицы Солнечная, Коммунистическая, Курская, Орловская, Пролетарская, Гоголя — до реки Царица.
Некоторые подразделения этой дивизии были окружены и дрались до последнего патрона. Однако подробных данных, особенно сведений о судьбе 1-го батальона 42-го гвардейского стрелкового полка, мы не имели. Вот почему во всех сводках, а затем в газетах и книгах о Сталинградской битве указывалось, что батальон, сражавшийся за вокзал, погиб 21 сентября 1942 года, что от этого батальона остался в живых только один младший лейтенант Колеганов…
Скажу откровенно, до последних дней я не верил, что этот батальон погиб 21 сентября, ибо еще тогда по поведению противника чувствовал, что в районе вокзала и левее действуют наши воины, что фашисты несут там большие потери. Но кто там дрался и как — об этом никто не знал, и судьба этих людей как бы лежала на моей совести тяжелым камнем. После опубликования моих записок «Армия массового героизма» и после передачи отрывков из этих записок по радио я получил много писем, в том числе и от инвалида Великой Отечественной войны Антона Кузьмича Драгана. Ветеран писал, что он может рассказать о том, что случилось с батальоном, после того как фашисты заняли вокзал. Письмо взволновало меня. Наконец-то спустя пятнадцать лет можно будет выяснить судьбы людей, о которых так часто думал. Я не верил, что воины, которые семь дней стойко дрались с фашистами в районе вокзала, могли быть перебиты за одну ночь или сложить оружие.
И не ошибся. Летом 1958 года во время отпуска я поехал навестить автора этого письма. Он живет на Черниговщине в селе Ликовицы Прилукского района. Встретившись, мы как бы сразу, с первого взгляда, с первых слов, узнали друг друга.
Здороваясь, Антон Кузьмич тут же напомнил мне, где мы с ним встретились первый раз:
— Помните, это было вечером 15 сентября, возле церкви на Пушкинской. Вы увидели меня и спросили: «Старший лейтенант, где твои люди?.. Ах, здесь, ну тогда получай задачу: надо вышибить фашистов из вокзала. Ясно?..»
— Да, помню, — ответил я.
И как бы вновь увидел перед собой разбитый дом, дымящийся берег, по которому передвигаются люди с винтовками и автоматами, подвижного, небольшого роста, с воспаленными глазами старшего лейтенанта, обвешанного гранатами. Это был Антон Кузьмич Драган. Он командовал тогда 1-й ротой 1-го батальона 42-го гвардейского стрелкового полка дивизии Родимцева. И как сейчас вижу: молодой командир, получив задачу, быстро развернул свою роту и, удаляясь с ней в сторону вокзала, скрылся в дыму и наступающей темноте. Через несколько минут оттуда донеслась частая перестрелка — рота вступила в бой.
— Разрешите, я расскажу все по порядку! — предложил Антон Кузьмич, когда мы уже сидели с ним за столом.
Вот его рассказ:
— Когда я повел роту к вокзалу и завязал перестрелку с фашистами, меня догнал комбат Червяков. Он приблизился ко мне и, протирая снятые очки, предупредил: «Надо их, фашистов, значит, отрезать и удержать. Держитесь там подольше, прихватите запас гранат».
Я поднял роту и в темноте повел в обход вокзала…
Ночь. Кругом грохочет бой. Небольшие группы наших бойцов закрепились в полуразрушенных домах и с большим трудом сдерживают натиск противника. Чувствую, здание вокзала в его руках. Мы слева пересекаем железнодорожное полотно. На перекрестке стоит наш подбитый танк, возле него десять танкистов. Накапливаемся вблизи здания вокзала и идем врукопашную.
Внезапный удар: вперед граната, за ней — боец. Фашисты бросились бежать, беспорядочно стреляя в темноту.
Так рота овладела вокзалом. Пока гитлеровцы пришли в себя и поняли, что нас всего одна рота, мы уже заняли крепкую оборону, и хотя до утра они несколько раз с трех сторон шли в атаку, вокзал не смогли вернуть…
Незаметно подошло утро. Тяжелое сталинградское утро. Фашистские пикировщики с рассветом стали вываливать на вокзал сотни бомб. После бомбежки — артобстрел. Здание вокзала пылало, лопались стены, коробилось железо, а люди продолжали сражаться…
До самого вечера гитлеровцы не смогли овладеть зданием и, убедившись наконец, что лобовыми атаками нас не возьмешь, пошли в обход. Тогда мы перенесли бой на привокзальную площадь. Жаркая схватка завязалась у фонтана и вдоль железнодорожного полотна.
Помню такой момент: немцы заходят в тыл, они накапливаются в угловом здании на привокзальной площади, которое для ориентира мы называли «гвоздильный завод», потому что там, как донесли разведчики, был склад гвоздей. Оттуда враг готовил нам удар в спину, но мы разгадали его маневр и бросились туда в контратаку. Нас поддержала огнем минометная рота старшего лейтенанта Заводуна, подошедшая к этому времени к вокзалу. Овладеть полностью «гвоздильным заводом» нам не удалось, мы выбили немцев только из одного цеха. В соседнем оставались фашисты.
Теперь бой завязался внутри здания. Силы нашей роты были почти на исходе. И не только наша рота, но и весь батальон находился в исключительно тяжелом положении. Его командир старший лейтенант Червяков был ранен и эвакуирован за Волгу. Командовать стал старший лейтенант Федосеев.
Фашисты сжимали батальон с трех сторон. Трудно было с боеприпасами, о еде и сне не было и речи. Но страшнее всего была жажда. В поисках воды, в первую очередь для пулеметов, мы простреливали водопроводные трубы, оттуда по каплям сочилась вода.
Бой в здании «гвоздильного завода» то утихал, то вспыхивал с новой силой. В коротких стычках нас выручали нож, лопата и приклад. К рассвету гитлеровцы подтянули резервы и пошли на нас рота за ротой. Удерживать такой натиск становилось трудно. О создавшемся положении я срочно донес старшему лейтенанту Федосееву. Тогда нам на выручку была направлена 3-я стрелковая рота под командованием младшего лейтенанта Колеганова. По дороге к нам эта рота попала под ливень огня, была атакована несколько раз. Высокий худощавый Колеганов, в покрытой кирпичной пылью солдатской шинели, все же сумел провести роту и сдержанно доложил: «Рота в составе двадцати человек прибыла».
В своем донесении в штаб батальона он написал:
«Прибыл в «гвоздильный завод», положение тяжелое, но, пока я жив, никакая сволочь не пройдет!»
До поздней ночи и ночью продолжался жестокий бой. К нам в тыл стали проникать небольшие группы немецких автоматчиков и снайперов. Они маскировались на чердаках, в развалинах и канализационных трубах, а оттуда охотились за нами.
Комбат Федосеев дал мне распоряжение подготовить группу автоматчиков для засылки в немецкий тыл. Я выполнил его приказание и вот что записал об этом в свой дневник…
Антон Кузьмич дал мне прочитать эту страницу. Я привожу ее дословно:
«18 сентября. Недавно группа автоматчиков-добровольцев бесшумно скользнула в темноту ночи. Они ушли, ясно понимая всю сложность и трудность задачи — проникнуть во вражеский тыл и там действовать в одиночку.
Каждый из них получил пятидневный запас боеприпасов и питания, подробные указания, как действовать в тылу врага.
Вскоре гитлеровская оборона была встревожена — фашисты, видимо, не могли понять, кто подорвал автомашину, которая только что подвезла боеприпасы, кто выводит из строя пулеметные расчеты и артиллерийскую прислугу.
С утра и до полудня над городом висели тучи вражеских самолетов. Одни из них отделялись от общей массы, срывались в пике, проносились на бреющем полете, засыпая улицы и развалины домов градом пуль; другие с воющими сиренами носились над городом, пытаясь посеять панику. Сыпались зажигательные бомбы, рвались тяжелые фугасы. Город пылал. В ночь на 19 сентября фашисты подорвали стену, отделяющую наш цех от остального здания в «гвоздильном заводе», и стали забрасывать нас гранатами.
Гвардейцы едва успевали выбрасывать гранаты обратно через оконные рамы. Разорвавшейся гранатой был тяжело ранен младший лейтенант Колеганов. Падали один за другим сраженные красноармейцы.
С большим трудом два гвардейца вынесли Колеганова из огня к Волге. Дальнейшая его судьба мне неизвестна».
— А что было дальше? — спросил я, прочитав эти строчки.
— Мы еще больше суток вели бой в «гвоздильном заводе», — продолжал Антон Кузьмич. — К нам на помощь пришли гвардейцы минометной роты старшего лейтенанта Заводуна. У них давно вышли все мины, и минометчики стали действовать как стрелки. Залегли за баррикадами на улице и, ведя сильный огонь, закрепились. К вечеру, это было уже 20 сентября, наблюдатели доложили, что противник активно перегруппировывается, к вокзалу подтягиваются артиллерия и танки. Батальону был отдан приказ подготовиться к отражению танковой атаки.
Я выделил из роты несколько групп, вооруженных противотанковыми ружьями, гранатами и бутылками с горючей смесью. Но в этот день танковая атака врага не состоялась.
Ночью, рискуя жизнью, с территории противника к нам перебралась женщина, местная жительница, и сообщила, что немцы готовят танковый удар. Она рассказала нам много ценного о расположении подразделений противника. Помню ее имя — Мария Виденеева. Одновременно хочу отметить, что нам часто помогали жители города разведкой, снабжением водой. К сожалению, имена этих отважных патриотов остались неизвестными. Помню только еще одну молодую девушку-разведчицу, которую бойцы называли Лизой; она погибла во время бомбежки.
И вот наступило 21 сентября. Этот день был самым тяжелым в судьбе 1-го батальона. С самого утра фашисты при поддержке танков и артиллерии бросились в бешеное наступление. Сила огня и ярость сражающихся превзошли все ожидания. Гитлеровцы ввели в бой все свои средства, все имевшиеся на этом участке резервы, чтобы сломить наше сопротивление в районе вокзала. Но продвигались они ценой больших потерь. Только во второй половине дня им удалось расколоть наш батальон на две части.
Часть батальона и его штаб были отсечены в районе универмага. Фашисты окружили эту группу и пошли со всех сторон в атаку. Завязалась рукопашная внутри универмага. Там штаб батальона во главе со старшим лейтенантом Федосеевым принял неравный бой. Небольшая горстка храбрецов дорого отдавала свои жизни. Мы бросились им на выручку четырьмя группами, но фашисты успели подтянуть танки и шквальным огнем сметали все живое. Так погибли командир 1-го батальона старший лейтенант Федосеев и его мужественные помощники.
После их гибели я принял командование остатками подразделений, и мы начали сосредоточивать свои силы в районе «гвоздильного завода». О создавшемся положении написал донесение командиру полка и отправил его со связным, который больше к нам не возвратился. С этого времени батальон потерял связь с полком и действовал самостоятельно.
Фашисты отрезали нас от соседей. Снабжение боеприпасами прекратилось, каждый патрон был на вес золота. Я отдал распоряжение беречь боеприпасы, подобрать подсумки убитых и трофейное оружие. К вечеру гитлеровцы вновь попытались сломить наше сопротивление, они вплотную подошли к занимаемым нами позициям. По мере того как наши подразделения редели, мы сокращали ширину своей обороны. Стали медленно отходить к Волге, приковывая противника к себе, и почти всегда находились на таком близком расстоянии, что немцам было затруднительно применять артиллерию и авиацию.
Мы отходили, занимая одно здание за другим, превращая их в оборонительные узлы. Боец отползал с занятой позиции только тогда, когда под ним горел пол и начинала тлеть одежда. На протяжении дня фашистам удалось овладеть не более чем двумя городскими кварталами.
На перекрестке Краснопитерской и Комсомольской улиц мы заняли угловой трехэтажный дом. Отсюда хорошо простреливались все подступы, и он стал нашим последним рубежом. Я приказал забаррикадировать все выходы, приспособить окна и проломы под амбразуры для ведения огня из всего имевшегося у нас оружия.
В узком окошечке полуподвала был установлен станковый пулемет с неприкосновенным запасом — последней лентой патронов.
Две группы по шесть человек поднялись на чердак и третий этаж; их задача была — разобрать кирпичный простенок, подготовить каменные глыбы и балки, чтобы сбрасывать их на атакующих гитлеровцев, когда они подойдут вплотную. В подвале было отведено место для тяжелораненых. Наш гарнизон состоял из сорока человек. И вот пришли тяжелые дни. Повторялись атака за атакой. После каждой отбитой атаки казалось, что больше нет возможности удержать очередной натиск, но когда фашисты шли в новую атаку, то находились и силы и средства. Так длилось пять дней и ночей.
Полуподвал был наполнен ранеными — в строю находилось лишь девятнадцать человек. Воды не было. Осталось всего несколько килограммов обгоревшего зерна. Немцы решили взять нас измором: атаки прекратились, но без конца били крупнокалиберные пулеметы.
Мы не думали о спасении, а только о том, как бы подороже отдать свою жизнь — другого выхода не было. И вот среди нас появился трус. Видя явную, неизбежную смерть, он решил бросить нас и ночью бежать за Волгу. Понимал ли он, что совершает мерзкое предательство? Да, понимал. Он подбил на гнусное преступление такого же безвольного и трусливого человека, и они ночью незаметно пробрались к Волге, соорудили из бревен плот и столкнули его в воду. Недалеко от берега их обстрелял противник. Спутник труса был убит, а сам он добрался до хозвзвода нашего батальона на том берегу и сообщил, что батальон погиб.
— А Драгана я лично похоронил вблизи Волги, — заявил он.
Все это выяснилось спустя неделю. Но, как видите, напрасно он похоронил меня раньше срока.
…Фашисты вновь идут в атаку. Я бегу наверх к своим бойцам и вижу: их худые почерневшие лица напряжены, грязные повязки на ранах в запекшейся крови, руки крепко сжимают оружие. В глазах нет страха. Санитарка Люба Нестеренко умирает, истекая кровью от раны в грудь. В руке у нее бинт. Она и перед смертью хотела помочь товарищу перевязать рану, но не успела…
Фашистская атака отбита. В наступившей тишине нам было слышно, какой жестокий бой идет за Мамаев курган и в заводском районе города.
Как помочь защитникам города? Как отвлечь на себя хотя бы часть сил врага, который прекратил атаковать наш дом?
И мы решаем вывесить над нашим домом красный флаг — пусть фашисты не думают, что мы прекратили борьбу! Но у нас не было красного материала. Как быть? Поняв наш замысел, один из тяжелораненых товарищей снял с себя окровавленное белье и, обтерев им кровоточащие раны, передал мне.
Фашисты закричали в рупор:
— Рус! Сдавайся, все равно помрешь!
В этот момент над нашим домом взвился красный флаг!
— Брешешь, паршивец! Нам еще долго жить положено! — крикнул в ответ мой связной рядовой Кожушко.
Следующую атаку мы вновь отбивали камнями, изредка стреляли и бросали последние гранаты. Вдруг за глухой стеной, с тыла, скрежет танковых гусениц. Противотанковых гранат у нас уже не было. Осталось только одно противотанковое ружье с тремя патронами. Я вручил это ружье бронебойщику Бердышеву и послал его черным ходом за угол, чтобы встретить танк выстрелом в упор. Но не успел этот бронебойщик занять позицию, как был схвачен фашистскими автоматчиками. Что рассказал Бердышев фашистам — не знаю, только могу предположить, что он ввел их в заблуждение, потому что через час они начали атаку как раз с того участка, куда был направлен мой пулемет с лентой неприкосновенного запаса.
На этот раз фашисты, считая, что у нас кончились боеприпасы, так обнаглели, что стали выходить из-за укрытий в полный рост, громко галдя. Они шли вдоль улицы колонной.
Тогда я заложил последнюю ленту в станковый пулемет у полуподвального окна и всадил все двести пятьдесят патронов в орущую грязно-серую фашистскую толпу. Я был ранен в руку, но пулемет не бросил. Груды трупов устлали землю. Оставшиеся в живых гитлеровцы в панике бросились к своим укрытиям. А через час они вывели нашего бронебойщика на груду развалин и расстреляли на наших глазах за то, что он показал им дорогу под огонь моего пулемета.
Больше атак не было. На дом обрушился ливень снарядов и мин. Фашисты неистовствовали, они били из всех видов оружия. Нельзя было поднять голову.
И снова послышался зловещий шум танковых моторов. Вскоре из-за угла соседнего квартала стали выползать приземистые немецкие танки. Было ясно, что участь наша решена. Гвардейцы стали прощаться друг с другом. Мой связной финским ножом на кирпичной стене написал: «Здесь сражались за Родину и погибли гвардейцы Родимцева». В левом углу подвала в вырытую яму были сложены документы батальона и полевая сумка с партийными и комсомольскими билетами защитников дома. Первый орудийный залп всколыхнул тишину. Раздались сильные удары, дом зашатался и рухнул. Через сколько времени я очнулся — не помню. Была тьма. Едкая кирпичная пыль висела в воздухе. Рядом слышались приглушенные стоны. Меня тормошил подползший связной Кожушко:
— Вы живы?..
На полу полуподвала лежало еще несколько полуоглушенных красноармейцев. Мы были заживо похоронены под развалинами трехэтажного здания. Нечем было дышать. Не о пище и воде думали мы — воздух стал самым главным для жизни.
Оказывается, что в кромешной тьме можно видеть лицо друга, чувствовать близость товарища.
С большим трудом мы стали выбираться из могилы. Работали молча, тела обливал холодный, липкий пот, ныли плохо перевязанные раны, на зубах хрустела кирпичная пыль, дышать становилось все труднее, но стонов и жалоб не было.
Через несколько часов в разобранной выемке блеснули звезды, пахнуло сентябрьской свежестью.
В изнеможении гвардейцы припали к пролому, жадно глотая свежий осенний воздух. Вскоре отверстие было таким, что в него мог пролезть человек. Рядовой Кожушко, имевший сравнительно легкое ранение, отправился в разведку. Спустя час он возвратился и доложил:
— Товарищ старший лейтенант, немцы вокруг нас, вдоль Волги они минируют берег, рядом ходят гитлеровские патрули…
Мы принимаем решение — пробиться к своим.
Первая наша попытка пройти фашистскими тылами не удалась — мы натолкнулись на крупный отряд немецких автоматчиков, и с трудом нам удалось уйти от них, возвратиться в свой подвал и ожидать, когда тучи закроют луну. Наконец-то небо потемнело. Выползаем из своего убежища, осторожно продвигаемся к Волге. Мы идем, поддерживая друг друга, стиснув зубы, чтобы не стонать от резкой боли в ранах. Нас осталось шесть человек. Все ранены. Кожушко идет впереди — он теперь и наше боевое охранение, и главная ударная сила.
Город в дыму, тлеют развалины. У Волги горят нефтяные цистерны, вдоль железнодорожного полотна пылают вагоны, а слева гремит, не стихая, жестокий бой, грохочут взрывы, сыплется разноцветный фейерверк трассирующих очередей, воздух насыщен тяжелым запахом пороховой гари. Там решается судьба города. Впереди, у Волги, вспышки осветительных ракет, видны немецкие патрули.
Мы подползаем поближе и намечаем место прорыва. Главное — бесшумно снять патруль. Замечаем, что один из немцев временами подходит близко к одиноко стоящему вагону — там к нему легко подойти. С кинжалом в зубах к вагону уползает рядовой Кожушко. Нам видно, как фашист вновь подходит к вагону… Короткий удар — и гитлеровец падает, не успев вскрикнуть.
Кожушко быстро снимает с него шинель, надевает ее и неторопливо идет навстречу следующему. Второй фашист, ничего не подозревая, сближается с ним. Кожушко снимает второго. Мы быстро, насколько позволяют раны, пересекаем железнодорожное полотно. Цепочкой удачно проходим минное поле, и вот — Волга. Мы припадаем к волжской воде, такой холодной, что ломит зубы, пьем и никак не можем напиться. С трудом сооружаем небольшой плот из выловленных бревен и обломков и, придерживаясь за него, плывем по течению. Грести нечем, работаем руками, выбирая поближе к быстрине. К утру нас выбрасывает на песчаную косу к своим зенитчикам. Изумленно смотрят они на наши лохмотья и небритые, худые лица, с трудом узнают своих; они кормят нас удивительно вкусными сухарями и рыбьей похлебкой (в жизни не ел ничего вкуснее ее!). Это была первая наша еда за последние трое суток.
В тот же день зенитчики отправили нас в медсанбат…
На этом Антон Кузьмич Драган закончил свой рассказ о том, что было с батальоном после 21 сентября. Теперь, таким образом, ясна судьба 1-го батальона 42-го гвардейского полка 13-й гвардейской дивизии. Это еще одно свидетельство героизма наших воинов. Действуя самостоятельно, в изолированных гарнизонах, небольшими группами, они сражались за каждый дом, сражались до последней возможности, нанося серьезные потери врагу.
Героизм, проявленный нашими мелкими подразделениями, озадачивал врага. Каждая такая мелкая группа с успехом сражалась с превосходящими силами противника. Враг начал бояться наших бойцов. Дорогу в Сталинград стали называть дорогой в могилу, сам Сталинград называли адом.
В Сталинграде бойцы соревновались, кто смелее, кто выстоит, кто больше уничтожит захватчиков.
В те же дни большая группа автоматчиков противника, прорвавшаяся с танками к центральной пристани, отрезала от главных сил армии две стрелковые бригады и один полк дивизии Сараева, которые вели бой в районе улиц Курская, Кавказская и Краснопольская. И все же Паулюс не мог считать, что 21 сентября он полностью овладел южной частью города и центральной переправой. Там еще долго шли упорные бои.
Вечером 21 сентября в районе Дар, Горы наши наблюдатели заметили скопление крупных сил пехоты и танков противника. Вскоре под прикрытием ураганного огня артиллерии и минометов враг ринулся в атаку. Он пытался с ходу прорваться на левый берег Царицы, но был встречен огнем наших заволжских батарей. Часть танков и пехоты отступила на исходные позиции, а остальных уничтожили бойцы бригады Героя Советского Союза полковника Батракова, в большинстве своем состоявшей из моряков. Вот что рассказал участник этого боя лейтенант В. Жуков, возглавлявший группу из семнадцати моряков.
— Прорвавшиеся танки с автоматчиками были встречены дружным огнем бойцов отделения старшины 2-й статьи Борисоглебского. Метким выстрелом из противотанкового ружья первый танк подбил сам командир отделения. Затем он взял на прицел вторую вражескую машину и тоже подбил ее. Но остальные танки, беспрерывно стреляя, продолжали двигаться, приближаясь к позициям моряков. Старшина 2-й статьи Борисоглебский подбил еще один танк. Не выдержав меткого огня, гитлеровцы отошли в укрытие. Но вскоре атака повторилась. Теперь уже кроме Борисоглебского по танкам вел огонь матрос Балацин. Он спокойно ждал удобного момента, чтобы наверняка поразить цель. Такой момент наступил. Танк подставил борт. Балацин выстрелил. По броне вражеской машины побежали золотистые змейки пламени. Двумя меткими выстрелами был подбит и второй танк. Наступавшую пехоту косил пулеметчик матрос Кудреватый. Он подпускал фашистов на шестьдесят метров и только тогда открывал огонь…
Так они отбили шесть атак. Наших бойцов было семнадцать. А фашисты потеряли на этом участке восемь танков и до трехсот солдат и офицеров. Советские морские пехотинцы ни на шаг не отступили с занятого ими рубежа.
На другой день в центре города противник стремился отрезать дивизию Родимцева от главных сил армии. Атаки пехоты и танков на позицию гвардейцев Родимцева повторялись через каждый час. Лишь к вечеру, когда противник увеличил количество танков, пехоты и авиации, ему удалось несколько потеснить гвардейцев. Его передовые отряды вышли по Московской улице к берегу Волги. В это же время пехотный полк врага, наступавший по Киевской и Курской улицам, вышел в район домов специалистов.
И все же, несмотря на численное превосходство, особенно в танках, гитлеровцам не удалось отрезать дивизию Родимцева от основных сил армии. Гвардейцы отошли лишь несколько севернее центральной переправы, но центр города отстояли. Только за один день 22 сентября они отбили двенадцать вражеских атак, уничтожив при этом 32 фашистских танка. Несмотря на яростные атаки, противнику так и не удалось здесь продвинуться ни на шаг.
Части дивизии Горишного, добившиеся накануне небольшого успеха, 21 сентября вышли на северный исток оврага Долгий, примкнув правым флангом к танкистам 38-й бригады. Но днем 22 сентября, после многократных атак противника, они были выбиты с позиции и заняли оборону по юго-западным скатам Мамаева кургана. Таким образом, 112-я стрелковая дивизия, занимавшая оборону по улицам Совнаркомовская, Виленская, между оврагами Долгий и Крутой (в стыке между дивизиями Горишного и Батюка) как второй эшелон, оказалась на первой линии и вступила в бой.
На исходе десятые сутки боев в городе. Намеченный Гитлером срок захвата Сталинграда к 15 сентября был сорван. Генеральный штаб сухопутных войск вермахта вынужден был все эти дни подбрасывать свои резервы в сталинградское пекло. Наша разведка каждый день отмечала подход к Сталинграду пополнений людьми и танками.
В связи с тем что противник, выйдя к центральной пристани, получил возможность просматривать почти весь тыл армии и Волгу, через которую шло наше снабжение, я приказал своему заместителю по тылу немедленно организовать три пристани и три водные коммуникации через реку. Первую — в районе Верхняя Ахтуба, вторую — в районе Скудри, третью — в районе Тумак. Отсюда на кораблях и судах Волжской флотилии и на лодках ночью грузы направлялись к пристаням у завода «Красный Октябрь» и у поселка Спартановка.
От завода «Баррикады» на остров Зайцевский был наведен пешеходный мост на железных бочках, а между островом и левым берегом Волги действовала лодочная переправа. Все лодки на участке армии были взяты на строгий учет и распределены между дивизиями и бригадами. В каждой дивизии была организована лодочная переправа, работавшая под строгим контролем и по плану самого командира. Стрелковые бригады, действовавшие у реки Царица, снабжались самостоятельно, через остров Голодный.
Для нас было ясно, что, выйдя к Волге, противник поведет наступление вдоль берега, отрезая наши части от реки, от переправ. Чтобы сорвать замысел врага, Военный совет армии решил утром 23 сентября, не приостанавливая наступления из района Мамаева кургана, ввести в бой дивизию Батюка (она полностью переправилась в город накануне ночью). Перед полками этой дивизии стояла задача уничтожить противника в районе центральной пристани и прочно оседлать долину реки Царица.
Ставя такую задачу, я посоветовал командиру дивизии учесть опыт ведения уличного боя мелкими группами. Сначала мне показалось, что он не понимает значения штурмовых групп и их действий. Легко ли отказаться от привычных боевых порядков в ротах и взводах, которые ты обучал искусству ведения боя именно в таком виде, как они были сформированы! Однако Батюк, тогда еще подполковник, подвижный, подтянутый, посмотрел мне в глаза и сказал:
— Товарищ командующий, я прибыл драться с фашистами, а не на парад. В моих полках — сибиряки…
Оказалось, он еще на той стороне Волги узнал от наших офицеров связи о том, что в 62-й армии вырабатываются новые тактические приемы, и приказал командирам полков и батальонов изучать опыт боев в городе, а бойцов обеспечить двойным запасом патронов, гранат и толовых шашек.
После короткой беседы с Батюком я убедился, что воины его дивизии будут крепко драться с фашистами и обратно за Волгу не уйдут. В тот же час дивизия Батюка была брошена в контратаку вдоль берега Волги на юг, к центральной пристани, на помощь дивизии Родимцева. Одновременно Родимцеву было направлено пополнение — около двух тысяч человек. Этой контратакой мы думали не только остановить наступление противника с юга, но и, уничтожив его части, прорвавшиеся к Волге, восстановить локтевую связь с бригадами, оставшимися в южной части города. Контратака началась в 10 часов 23 сентября.
Завязались жестокие бои, длившиеся два дня.
В этих боях, неоднократно доходивших до рукопашных схваток, было приостановлено наступление противника из района центральной пристани на север. Но уничтожить противника, вышедшего к Волге, и соединиться со стрелковыми бригадами, действовавшими за рекой Царица, не удалось.
Однако план Паулюса — выйти к Волге, а затем атаковать армию с флангов ударом по тылам вдоль Волги — сорвался, он разбился о стойкость дивизий Родимцева, Батюка, Горишного, Ермолкина, бригад Батракова, Терихова, Болвинова, Андрусенко; танкистов Попова, Бубнова и других частей 62-й армии.
Для 62-й армии кризис миновал, она не дрогнула после первого прорыва врага до самой Волги. Мамаев курган оставался у нас. Ни одна наша часть не была уничтожена полностью. Контратаки сибиряков дивизии Батюка остановили наступление противника в городе. Фашисты захлебнулись в собственной крови, на улицах остались десятки горящих танков и тысячи убитых гитлеровцев.
Я лично не думал об отходе на противоположный берег, считал невозможным даже отход на один из островов. Ведь это отразится сразу на моральном состоянии командиров соединений, их штабов и всех бойцов. Однажды К.А. Гуров сказал мне, что у него в запасе несколько лодок для Военного совета армии. Я ему ответил, что это меня не касается, на левый берег я не попаду, если буду в полном сознании.
Гуров крепко обнял меня и сказал:
— Будем сражаться даже вдвоем до последнего патрона.
Это нас породнило с ним крепче всякой дружбы.
Николай Иванович Крылов соглашался со мной, что управлять войсками армии, находясь в 1–3 километрах от противника, очень трудно. Но когда я делал намеки ему переселиться на промежуточный пункт связи, находящийся на левом берегу, он категорически возражал, говоря:
— Будем вместе прочищать свои пистолеты, а последнюю пулю — себе в голову.
Мы чувствовали и знали, что за поведением Военного совета следили почти все штабы дивизий и даже полков. Чтобы убедиться, что мы находимся вместе со всеми на правом берегу, многие штабы посылали в штаб армии своих командиров и политработников.
Поняв это, мы, то есть я, Гуров и Крылов, не отсиживались все время на своем командном пункте, частенько ходили на наблюдательные пункты дивизий и полков и доходили до траншей, чтобы бойцы сами лично видели, что генералы — члены Военного совета — их не покинули, были с ними.
Если Паулюс со своим штабом во время жестоких боев находился в Нижне-Чирской или в станице Голубинской, в 120–150 километрах, то Военный совет 62-й армии и его штаб в середине октября несколько суток находились в 400 метрах от переднего края.
Тогда было особенно важно, чтобы не только бойцы, но и командиры полков и дивизий чувствовали и знали, что они не одни, с ними весь Военный совет армии.
С вечера 24 сентября бои в центре города начали затихать. Радио извещало весь мир, что волжская твердыня стоит, что город пылает, что он превратился в действующий вулкан, пожирающий многие тысячи гитлеровцев. Да, это было так.
Войска, оборонявшие Сталинград, научившись действовать в огне и дыму, упорно дрались за каждый клочок родной земли, истребляли тысячи и тысячи гитлеровцев. Обо всем этом ежедневно передавалось по радио в вечерних сводках, а на следующий день, как бы мстя нам, гитлеровское командование бросало на город сотни бомбардировщиков, на наши головы обрушивались тысячи снарядов и мин.
Город на Волге в 1942 году был для Гитлера важным стратегическим пунктом. Вот почему фюрер бросал в огонь все новые и новые дивизии: он не жалел крови немецких солдат.
В своей книге «Поход на Сталинград» участник штурма города, гитлеровский генерал Ганс Дёрр пишет:
«Начавшийся в середине сентября период боев за Сталинградский промышленный район можно назвать позиционной, или «крепостной», войной. Время для проведения крупных операций окончательно миновало, из просторов степей война перешла на изрезанные оврагами приволжские высоты с перелесками и балками, в фабричный район Сталинграда, расположенный на неровной, изрытой, пересеченной местности, застроенной зданиями из железа, бетона и камня. Километр, как мера длины, был заменен метром, карта генерального штаба — планом города.
За каждый дом, цех, водонапорную башню, железнодорожную насыпь, стену, подвал и, наконец, за каждую кучу развалин велась ожесточенная борьба, которая не имела себе равных даже в период Первой мировой войны с ее гигантским расходом боеприпасов. Расстояние между нашими войсками и противником было предельно малым. Несмотря на массированные действия авиации и артиллерии, выйти из района ближнего боя было невозможно. Русские превосходили немцев в отношении использования местности и маскировки и были опытнее в баррикадных боях за отдельные дома; они заняли прочную оборону».
Из захваченного нами журнала боевых действий немецкой 29-й мотодивизии стало известно, что 17 сентября командир дивизии докладывал командующему 6-й армией Паулюсу:
«…Оба моторизованных полка дивизии почти полностью уничтожены, из 220 танков осталось 42».
Гитлер как-то заявил командующему 6-й армией: «С вашей армией вы можете штурмовать небо!»
В первых же боях в Сталинграде эта армия обломала свои зубы.
В ставке фюрера рокотал отдаленный гром, а у нас в Сталинграде не снижалось ни на один час напряжение в боях.
Отстранив начальника генерального штаба сухопутных войск Гальдера, Гитлер лишь утвердился в своем намерении во что бы то ни стало овладеть Сталинградом.
23 сентября всеми видами разведки было установлено, что противник, продолжая бои в городе, одновременно сосредоточивает крупные силы в районе Городище, Александровка. Нетрудно было установить, что новая группировка нанесет удар севернее Мамаева кургана на заводские поселки, на заводы Тракторный, «Баррикады» и «Красный Октябрь».
Для отражения ударов противника с этого направления нами спешно подготавливался тыловой противотанковый рубеж по линии Пристань (в устье реки Мечетка), южный берег Мечетки до устья балки Вишневая и далее по западной опушке рощи севернее отрога оврага Долгий до Волги. Инженерные части получили приказание в трехдневный срок установить сплошные противотанковые минные поля, отрыть эскарпы и контрэскарпы. Командирам дивизий и бригад предписывалось в пределах своих границ проводить оборудование противотанкового рубежа и принять под охрану своих частей противотанковые минные поля, выделив специальные подразделения и часть огневых средств для их обороны. На случай прорыва танков противника к тыловому рубежу иметь группу саперов с запасом мин, с тем чтобы они в любой момент могли плотно заминировать все пути и проходы, где прорвутся танки.
Вечером 24 сентября, когда бои в центре города стали затихать, мы получили подтверждение о сосредоточении свежих сил противника в районе Разгуляевка, Городище. Ночью было решено частично перегруппировать силы армии, для того чтобы укрепить и уплотнить боевые порядки на фронте Мокрая Мечетка и в районе Мамаева кургана. Приказ на перегруппировку был отдан 25 сентября, в котором отдельным пунктом было подчеркнуто:
«Ни при каких обстоятельствах не допустить противника в район Артиллерийской улицы и к берегу Волги. Быть готовыми к дальнейшему выполнению задачи по очистке города…
Всем войскам армии к рассвету 26.9.42 быть готовыми к отражению возможных атак противника, особенно в направлении Городище, «Баррикады»».
Принимая такое решение, мы надеялись на точные данные, что давала нам наша разведка, которую возглавлял М.З. Герман. Нужно отдать должное всем разведчикам 62-й армии, они ни разу не ошиблись в данных о противнике. Это давало нам возможность предвидеть действия гитлеровского командования и принимать необходимые решения.
Голая степь между Доном и Волгой позволяла просматривать всю местность на большую глубину. Но этого было мало, нужно было из всего виденного делать правильный анализ, отсеивать ложные маневры и дезинформацию.
Мы рисковали, поскольку эта перегруппировка проводилась в тесном соприкосновении с противником, под самым его носом, на небольшой глубине обороны. Сквозных дорог и маршрутов не было. Местность изобиловала глубокими оврагами, разрушенными строениями, завалами, воронками от бомб и снарядов.
Малейший просчет по времени или несоблюдение маскировки грозили срывом перегруппировки и большими жертвами от огня противника. Опять все командиры штаба армии были посланы в войска как проводники и организаторы ночного маневра войск.
На северном фланге армии оборонялись войска в составе трех стрелковых бригад — 115, 124 и 149-й — и одного полка из дивизии Сараева, а также разрозненные подразделения 315-й стрелковой дивизии и 2-й мотострелковой бригады. Слева от этих бригад на участке от реки Мокрая Мечетка до северного отрога оврага Долгий оборонялся 23-й танковый корпус, в котором имелось 56 танков, из них 36 средних и 20 легких. Этот корпус тесно взаимодействовал со 112-й стрелковой дивизией Ермолкина.
На западной опушке рощи, в районе отметки 112 во втором эшелоне находилась 6-я гвардейская танковая бригада, которая имела семь танков Т-34 и шесть Т-60. Почти все эти танки были подбиты и использовались как неподвижные огневые точки.
Один полк дивизии Сараева сражался в окружении в городском саду, около центрального вокзала. Связь с ним была неустойчивая. Людей в полку осталось очень мало.
92-я и 42-я стрелковые бригады, отрезанные от армии, вели борьбу: первая южнее, а вторая севернее реки Царица — на улицах КИМ, Бирская, Козловская. Командиры штаба армии, посылаемые в эти бригады, не возвращались. Действиями 92-й стрелковой бригады руководили командир пулеметного батальона майор В.Е. Яковлев и старший инструктор политотдела Б.С. Власов. Моряки и пехотинцы продолжали сражаться до последней возможности.
После получения донесения об истинном положении дел в 92-й бригаде мною было принято решение отвести ее остатки за Волгу вместе с 42-й бригадой Батракова. Сам полковник Батраков еще до этого решения выбыл из бригады по ранению.
Развязав себе руки на нашем левом фланге, противник начал перебрасывать оттуда свои части к Мамаеву кургану и севернее, предварительно пополнив их живой силой и техникой.
Фашисты, имея превосходство в авиации, не особенно тщательно вели разведку и не особенно хорошо маскировали подготавливаемые против нас удары. Они действовали нахрапом, нахально. Особенно отличились этим новые части, которые еще не побывали в сталинградских боях.
Немецкие солдаты вечером или ночью перед наступлением, бывало, кричали:
— Рус, завтра буль-буль!
В этих случаях мы безошибочно определяли, что завтра последует мощная атака именно из этого района.
В боях с оголтелыми головорезами мы вырабатывали свою тактику и особые приемы борьбы. Мы учились и научились бить и подавлять захватчиков и физически, и морально.
Особенно много внимания мы уделяли развитию снайперского движения в войсках. Военный совет армии поддерживал эти начинания. Армейская газета «На защиту Родины» объявляла каждый день счет убитых нашими снайперами фашистов, помещала портреты отличившихся метких стрелков.
Политические отделы, партийные и комсомольские организации возглавляли снайперское движение: на партийных и комсомольских собраниях обсуждались вопросы и разрабатывались мероприятия по улучшению работы с меткими стрелками. Каждый снайпер брал обязательство подготовить несколько мастеров меткого огня, брал себе напарника, готовя из него самостоятельного снайпера. И горе было зазевавшимся фашистам.
Я лично встречался со многими знатными снайперами, беседовал с ними, помогал им чем мог. Василий Зайцев, Анатолий Чехов, Виктор Медведев и другие снайперы были у меня на особом учете, и я часто советовался с ними.
Эти знатные люди ничем особенно не отличались от других. Даже наоборот. Когда я первый раз встретил Зайцева и Медведева, мне бросилась в глаза их скромность, неторопливость движений, исключительно спокойный характер, внимательный взгляд; они могли смотреть в одну точку долго, не моргая. Рука у них была твердая — при рукопожатии они сжимали ладонь, как клещами.
Снайперы выходили на «охоту» ранним утром на заранее выбранное и подготовленное место, тщательно маскировались и терпеливо ждали появления цели. Они знали, что малейшая оплошность или торопливость могут привести к неминуемой гибели; за нашими снайперами противник вел тщательное наблюдение. Снайперы расходовали очень мало патронов, но зато каждый выстрел снайпера означал смерть или увечье для пойманного на мушку фашиста.
Каждый знатный снайпер, как правило, передавал свой опыт, учил молодых стрелков искусству меткой стрельбы. Поэтому наши бойцы говорили:
— Зайцев выращивает «зайчат», а Медведев — «медвежат». Все «зайчата» и «медвежата» без промаха бьют гитлеровцев…
Виктор Медведев дошел с нами до Берлина. Его счет убитых гитлеровцев был больше, чем у его учителя Зайцева.
Действия наших снайперов сильно встревожили гитлеровских генералов. По нашим листовкам они поняли, какие потери им наносили наши снайперы. Они решили взять реванш в этом боевом ремесле.
Случилось это в конце сентября. Ночью наши разведчики приволокли «языка», который сообщил, что из Берлина доставлен на самолете руководитель школы фашистских снайперов майор Конингс, получивший задание убить прежде всего главного советского снайпера.
Командир дивизии полковник Н.Ф. Батюк вызвал к себе снайперов и заявил:
— Я думаю, что прибывший из Берлина фашистский «сверхснайпер» для наших снайперов не страшен. Верно, Зайцев?
— Надо этого «сверхснайпера» уничтожить, — заявил комдив. — Только действуйте осторожно и умно.
— Есть уничтожить, товарищ полковник! — ответили снайперы.
К этому времени быстро пополняющаяся группа наших снайперов истребила не одну тысячу гитлеровцев. Об этом писали в газетах, листовках. Некоторые из листовок попали к противнику, и противник изучал приемы наших снайперов, принимал активные меры борьбы с ними. Скажу откровенно, дело прошлое: в тот момент со столь открытой популяризацией нашего опыта не следовало торопиться. Стоило снять одного-двух вражеских офицеров, как фашисты открывали по месту предполагаемой засады артиллерийский и минометный огонь. Приходилось запасными ходами быстро менять позицию, чтобы выбраться из переплета.
Приезд фашистского снайпера поставил перед нами новую задачу: надо было его найти, изучить повадки и приемы, терпеливо ждать того момента, когда можно будет произвести всего-навсего один, но верный, решающий выстрел.
«О предстоящем поединке, — вспоминает Василий Зайцев, — ночами в нашей землянке шли жаркие споры. Каждый снайпер высказывал предположения и догадки, рожденные дневным наблюдением за передним краем противника. Предлагались различные варианты, всякие приманки. Но снайперское искусство отличается тем, что, несмотря на опыт многих, исход схватки решает один стрелок. Встречаясь с врагом лицом к лицу, он каждый раз обязан творить, изобретать, по-новому действовать.
Шаблона для снайпера быть не может, для него это самоубийство.
«Так где же все-таки берлинский снайпер?» — спрашивали мы друг друга. Я знал почерк фашистских снайперов по характеру огня и маскировки и без особого труда отличал более опытных стрелков от новичков, трусов — от упрямых и решительных врагов. А вот характер немецкого «сверхснайпера» оставался для меня загадкой. Ежедневные наблюдения наших товарищей ничего определенного не давали. Трудно было сказать, на каком участке он находится. Вероятно, он часто менял позиции и так же осторожно искал меня, как и я его. Но вот произошел случай: моему другу Морозову противник разбил оптический прицел, а Шейкина ранил. Морозов и Шейкин считались опытными снайперами, они часто выходили победителями в сложных и трудных схватках с врагом. Сомнений теперь не было — они наткнулись именно на фашистского «сверхснайпера», которого я искал. На рассвете я ушел с Николаем Куликовым на те позиции, где вчера были наши товарищи. Наблюдая знакомый, многими днями изученный передний край противника, ничего нового не обнаружил. Кончается день. Но вот над фашистским окопом неожиданно появляется каска и медленно двигается вдоль траншеи. Стрелять? Нет! Это уловка; каска почему-то раскачивается неестественно — ее, вероятно, несет помощник снайпера, сам же он ждет, чтобы я выдал себя выстрелом.
— Где же он может маскироваться? — спросил Куликов, когда мы под покровом ночи покидали засаду.
По терпению, которое проявил враг в течение дня, я догадался, что берлинский снайпер здесь. Требовалась особая бдительность.
Прошел и второй день. У кого же окажутся крепче нервы? Кто кого перехитрит?
Николай Куликов, мой верный фронтовой друг, тоже был увлечен этим поединком. Он уже не сомневался, что противник перед нами, и твердо надеялся на успех. На третий день с нами в засаду отправился и политрук Данилов. Утро началось обычно: рассеивался ночной мрак, с каждой минутой все отчетливее обозначались позиции противника. Рядом закипел бой, в воздухе шипели снаряды, но мы, припав к оптическим приборам, неотрывно следили за тем, что делалось впереди.
— Да вот он, я тебе пальцем покажу! — вдруг оживился политрук. Он чуть-чуть буквально на одну секунду по неосторожности поднялся над бруствером, но этого было достаточно, чтобы фашист его ранил. Так мог стрелять, конечно, только опытный снайпер.
Я долго всматривался во вражеские позиции, но его засаду найти не мог. По быстроте выстрела я заключил, что снайпер где-то прямо. Продолжаю наблюдать. Слева — подбитый танк, справа — дзот. Где же фашист? В танке? Нет, опытный снайпер там не засядет. Может быть, в дзоте? Тоже нет — амбразура закрыта. Между танком и дзотом на ровной местности лежит железный лист с небольшой грудой битого кирпича. Давно лежит, примелькался. Ставлю себя в положение противника и задумываюсь: где лучше занять снайперский пост? Не отрыть ли ячейку под тем листом? Ночью сделать к нему скрытные ходы.
Да, наверное, он там, под железным листом, в нейтральной зоне. Решил проверить. На дощечку надел варежку, поднял ее. Фашист клюнул. Дощечку осторожно опускаю в траншею в таком положении, в каком и поднимал. Внимательно рассматриваю пробоину. Никакого сноса, прямое попадание. Значит, фашист под листом.
— Там, гадюка! — доносится из соседней засады тихий голос моего напарника Николая Куликова.
Теперь надо выманить и «посадить» на мушку хотя бы кусочек его головы. Бесполезно было сейчас же добиваться этого. Нужно время. Но характер фашиста изучен. С этой удачной позиции он не уйдет. Нам же следовало обязательно менять позицию.
Работали ночью. Засели до рассвета. Гитлеровцы вели огонь по переправам через Волгу. Светало быстро, и с приходом дня бой развивался с новой силой. Но ни грохот орудий, ни разрывы снарядов и бомб — ничто не могло отвлечь нас от выполнения задания.
Взошло солнце. Куликов сделал «слепой» выстрел: снайпера следовало заинтересовать. Решили первую половину дня переждать. После обеда наши винтовки были в тени, а на позицию фашиста упали прямые лучи солнца. У края листа что-то заблестело: случайный осколок стекла или оптический прицел? Куликов осторожно, как это может делать только самый опытный снайпер, стал приподнимать каску. Фашист выстрелил. Гитлеровец подумал, что он наконец-то убил советского снайпера, за которым охотился четыре дня, и высунул из-под листа полголовы. На это я и рассчитывал. Ударил метко. Голова фашиста осела, а оптический прицел его винтовки, не двигаясь, блестел на солнце до самого вечера…»
Такими были снайперы 62-й армии. Было бы неверно говорить только о снайперах из стрелкового оружия, у нас было немало снайперов артиллеристов и минометчиков. Такие командиры-артиллеристы, как Шуклин и минометчик Бездидко, своим метким огнем славились на всю армию. Мимо батареи Шуклина не мог безнаказанно пройти танк противника, а минометы Бездидко «могли поражать противника через дымоходную трубу». Так острили бойцы.
Я не могу забыть артиллерийского снайпера-бронебойщика Протодьяконова, с которым беседовал в блиндаже, куда он явился по моему вызову. По национальности он якут, рослый и сильный физически. Он один остался из всего расчета со своей 45-миллиметровой пушкой между нашими траншеями и траншеями противника, в лощинке на северном скате Мамаева кургана. Он так хорошо маскировался, что танкисты противника узнавали об этой пушке только тогда, когда уже горели или были подбиты.
Один раз его все же заметили и засекли по выстрелу и, конечно, открыли по нему массированный артиллерийский огонь. Оптический прицел пушки был разбит осколком снаряда, но пушка уцелела, а расчет пушки в единственном числе также остался невредим.
С Протодьяконовым я снова встретился 9 мая 1972 года в Сталинграде на Мамаевом кургане. Конечно, он изменился так же, как и я, за эти 30 лет. Но мы узнали друг друга. Он напомнил мне нашу беседу в блиндаже в 1942 году.
— Ты меня спрашивал, где стоит моя пушка. Я тебе сказал: «Моя пушка стоял там, а возле лежал я сам. Я ждал, когда танк фашиста себя хорошо показал, тогда я стрелял и танк горел». Ты мне сказал: «Молодец! Хочешь чай?» Я сказал: «Люблю крепкий чай». Ты мне давал этот крепкий чай, я пробовал, а это был коньяк. «Спасибо тебе» — я так говорил.
Бой в городе — это особый бой. Тут решает вопрос не сила, но и умение, сноровка, изворотливость и внезапность. Городские постройки, как волнорезы, разрезали боевые порядки наступающего противника и направляли его силы вдоль улиц. Поэтому мы крепко держались за особо прочные постройки, создавали в них немногочисленные гарнизоны, способные в случае окружения вести круговую оборону. Особо прочные здания помогли нам создать опорные пункты, из которых защитники города косили наступающих фашистов огнем пулеметов и автоматов.
В своих контрударах мы отказались от наступления частями и даже большими подразделениями. К концу сентября во всех полках появилась штурмовая группа — малая по численности, сильная ударом, неотразимая в действии и изворотливая, как змея. Объект, занятый фашистами, немедленно подвергался атаке штурмовых групп. Фашисты редко выдерживали удар огня, тола, гранат, подкрепленный штыком и ножом. Борьба шла за здания и в зданиях — за подвал, за комнату, за каждый изгиб коридора. Улица была пуста, площадь тоже.
Наши бойцы и командиры научились во время авиационной и артиллерийской подготовки противника подходить и подползать вплотную к его позициям и тем самым сохраняли себя от гибели. Немецкие летчики и артиллеристы не рисковали бить по нашим боевым порядкам, боясь задеть своих. Мы сознательно шли на самый ближний бой.
Гитлеровцы не любили, вернее, не знали ближнего боя. Они не выдерживали его морально, у них не хватало духу смотреть в глаза вооруженному человеку в форме воина Красной армии. Вражеского солдата на передовом посту можно было видеть издалека, особенно ночью: он все время, через 5–10 минут, давал очередь из автомата, по-видимому для бодрости. Наши воины легко находили таких вояк, подползали и снимали пулей или штыком.
Защитники города научились пропускать над собой немецкие танки — под расстрел нашей противотанковой артиллерии и бронебойщиков, но при этом они обязательно отрезали огнем пехоту от танков и тем самым нарушали организованный боевой порядок противника. Пехота истреблялась отдельно, а прорвавшиеся танки — отдельно: одни они без пехоты много сделать не могли и, не достигнув успеха, возвращались обратно с большими потерями.
Ночь и ночной бой были для нас родной стихией. Захватчики не умели вести ночной бой, мы же научились действовать ночью по жестокой необходимости: днем фашистская авиация висела над нашими боевыми порядками, не давала нам поднять головы, ночью мы не боялись ее. Днем мы чаще всего оборонялись и отражали атаки фашистов, которые без поддержки авиации и танков редко наступали. Штурмовые группы буквально вгрызались в здания и в землю и ждали подхода фашистов на бросок гранаты.
Мы истребляли захватчиков всеми способами. Например, мы знали, что не все фашисты смотрят в окна и амбразуры, большая часть их отдыхает в укрытиях. Чтобы вызвать их из укрытий к окнам и амбразурам, ночью раздавалось наше русское «ура», гремели взрывы гранат. Захватчики по тревоге бросались к окнам и бойницам отражать атаку. И в этот момент наши артиллеристы и пулеметчики открывали огонь по окнам и амбразурам.
Особенно действенны были залпы «катюш» по скоплениям пехоты и танкам, которые мы обнаруживали перед новым наступлением противника. Я никогда не забуду полк «катюш» во главе с полковником Ерохиным.
Находясь в самом Сталинграде, выбрав позиции за крутым берегом Волги, этот полк был неуязвим для артиллерийского обстрела противника. Свои же боевые установки на гусеничном ходу Ерохин мог быстро выводить на огневые позиции, нанести удар или, вернее, дать залп и тут же с такой же быстротой снова уйти в укрытие.
Техника этого полка, грозная для противника, была в надежных руках бойцов и командиров.
Всех новинок, которые изобретались нашими бойцами, не перечесть: в жесточайших боях на Волге росли, учились, мужали все — от рядового бойца до командарма.
Потом, к концу битвы, по дневникам убитых и пленных мы узнали, как дорого обходились фашистам наши новые методы борьбы. Они не знали, где сегодня мы ударим, чем ударим и как. Мы изматывали им нервы ночью так, что утром они вступали в бой невыспавшиеся, измученные.
Лишь только нам становилось известно, что противник нацеливается на участки, где вечером у нас было пусто или где были редкие боевые порядки, мы срочно заполняли их войсками, организовывали огневую систему и ставили минные поля.
Наша разведка в Сталинграде работала хорошо. Мы знали и о слабых участках противника, и о местах его скопления и не пропускали удобного случая для нанесения эффективного удара.
В конце дня или всего боя мы наносили удар, пусть не всегда сильный, но для слабеющего врага и слабый удар казался страшным. Мы почти всегда держали противника в напряжении и страхе перед неожиданным ударом.
26 сентября все данные разведки подтвердили, что главный удар в новом наступлении противник готовится нанести со стороны Городища, Разгуляевки.
Не прекращая артиллерийских налетов по скоплениям пехоты и танков, мы решили встретить этот удар во всеоружии частями 23-го танкового корпуса и 112-й стрелковой дивизии полковника И.В. Ермолкина. Кроме того, к нам подходила 193-я стрелковая дивизия генерал-майора Ф.Н. Смехотворова, силами которой предполагалось усилить фронт обороны танкового корпуса.
Мы все очень беспокоились за Мамаев курган, на вершине которого оборонялись части дивизии Горишного. Южные и западные склоны кургана занимал противник. Достаточно было фашистам продвинуться вперед на сто метров, и этот тактический ключ обороны города и заводских поселков мог оказаться у него в руках. Чтобы не допустить этого и сорвать планомерную подготовку наступления противника на заводские районы, мы решили возобновить контратаки.
Наши войска нацеливались на контратаку не всеми силами, а частью их и не сплошным фронтом, а штурмовыми группами. Основные силы войск оставались на подготовленных позициях для отражения наступления немцев со стороны Городища.
Приказ о контратаке был отдан в 19 часов 40 минут 26 сентября, но предварительное распоряжение войска получили на сутки раньше.
Все знали, чувствовали и видели, что враг готовится к новым активным действиям. Прозевать начало наступления было равносильно гибели. Пространство, занимаемое 62-й армией на правом берегу Волги, было предельно тесное — отступать некуда.
О том, как глубоко и верно понимали сложившуюся в те дни обстановку рядовые бойцы и командиры частей, говорит такой пример.
Боеприпасы и продовольствие, как известно, разгружались, разносились от пристани до огневых позиций, до передних траншей на руках. Это тяжелый, изнурительный труд. И если еще неделю назад частям приходилось напоминать о том, что прибыли боеприпасы и их надо немедленно получать, то теперь приемщики и носильщики целыми подразделениями приходили к причалам без всяких звонков и напоминаний. Они являлись с наступлением темноты и, едва успевал подойти катер, быстро его разгружали, а груз уносили на передовую.
Надо отметить, что в доставке грузов с левого берега неоценимую услугу армии оказывали моряки Волжской военной флотилии под командованием контр-адмирала Д.Д. Рогачева. Каждый рейс через Волгу был связан с большим риском, но не было случая, чтобы какой-нибудь катер или пароход задержался с грузами на том берегу.
О роли моряков флотилии, об их подвигах скажу кратко: если бы их не было, возможно, 62-я армия погибла бы без боеприпасов и без продовольствия и не выполнила своей задачи.
Стрелки и артиллеристы, танкисты и моряки — все защитники города готовились к отражению удара на заводы и заводские поселки. Начали мы с контратаки, назначенной на 6 часов 27 сентября.
В тот же день перешла в наступление и 64-я армия в районе Купоросное.
Первоначально мы имели успех, но в 8 часов на наши боевые порядки обрушились сотни пикирующих бомбардировщиков. Атакующие подразделения залегли.
В 10 часов 30 минут противник перешел в наступление. Его свежая 100-я легкопехотная и пополнившаяся 389-я пехотная дивизии, усиленные 24-й танковой, бросились в атаку, чтобы овладеть поселком Красный Октябрь и Мамаевым курганом.
Фашистская авиация бомбила и штурмовала наши боевые порядки от самого переднего края до Волги. Опорный пункт, организованный силами дивизии Горишного на вершине Мамаева кургана, бомбежкой и артиллерийским огнем противника был разбит до основания. Командный пункт штаба армии все время находился под ударами авиации. Загорелись рядом стоявшие нефтяные баки. Танки врага, наступавшие из района Городище, шли напролом через минные ноля. Вслед за танками волнами лезла вперед вражеская пехота. К полудню телефонная связь с войсками стала действовать неустойчиво, выходили из строя и рации…
Не имея постоянной связи с войсками, хотя КП теперь находился максимум в двух километрах от переднего края, мы все же не знали точно, что происходит на фронте, и были вынуждены подходить еще ближе к переднему краю, чтобы активнее влиять на ход боя.
Взяв с собой офицеров связи частей, Гуров ушел на передний край танкового соединения, я — в дивизию Батюка, Крылов — на командный пункт Горишного.
Однако, даже находясь непосредственно в частях, мы все же не смогли выяснить общую картину боя — мешал сплошной дым. Вернувшись вечером на командный пункт, мы недосчитались многих командиров штаба армии.
Только поздно ночью нам удалось уточнить положение. Обстановка оказалась очень тяжелой: противник, пройдя через минные поля, через наши передовые боевые порядки, хотя и с большими потерями, все же на некоторых участках продвинулся от двух до трех километров на восток.
«Еще один такой бой, и мы окажемся в Волге», — подумал я.
Танковый корпус и левый фланг дивизии Ермолкина, принявшие на себя главный удар, понесли значительные потери и своими остатками к исходу дня 27 сентября занимали фронт от моста через Мечетку, в 2,5 километрах западнее поселка Баррикады, юго-западную часть поселка Баррикады, западную окраину пригорода Красный Октябрь до Банного оврага. Фашисты занимали улицы Шахтинская, Жердевская, высоту 107,5.
Дивизия Горишного была оттеснена с вершины Мамаева кургана. Сильно поредевшие боевые подразделения дивизии занимали его северо-восточные склоны.
На остальных участках фронта армии атаки противника были отбиты.
За день боя противник потерял не менее двух тысяч убитыми и более 50 танков. Мы также понесли тяжелые потери, особенно части танкового соединения и стрелковые полки Горишного.
В эту ночь Военный совет армии потребовал от всех командиров и политработников соединений и частей неотлучно находиться на передовой линии, в окопах и траншеях, привести подразделения в боевой порядок и сражаться до последнего патрона.
Надо ли пояснять, какое значение имеет беседа в окопе, на передовой линии старшего командира и политработника с рядовыми воинами. По личному опыту знаю, что когда побеседуешь с бойцами в окопе, разделишь с ними и горе и радость, перекуришь, разберешься вместе в обстановке, посоветуешь, как надо действовать, то у бойцов обязательно появится уверенность: «Раз генерал был здесь, значит, надо держаться!» И боец уже не отступит без приказа, будет драться с врагом до последней возможности.
Любому воину важно знать, что его подвиг не останется незамеченным. В этом случае можно быть уверенным, что приказ будет выполнен. Конечно, нет надобности, скажем, командиру дивизии постоянно находиться в окопах первой линии — его место на командном пункте, откуда он должен руководить ходом боя, — но старший командир, предвидя грозную опасность, должен не удаляться от переднего края, а быть как можно ближе к своим воинам. В этом случае солдаты не дадут тебя в обиду, закроют грудью и выполнят задачу.
Вот почему Военный совет армии требовал от всех командиров и политработников, включая и штаб армии, быть на передней линии. Надо было разъяснить всем, что отступать нам нельзя и некуда.
В ночь на 28 сентября к нам на правый берег переправились два полка стрелковой дивизии генерала Ф.Н. Смехотворова, которые я немедленно ввел в бой за западную окраину поселка Красный Октябрь. На Мамаев курган была организована контратака остатками стрелкового полка дивизии Горишного при поддержке частей дивизии Батюка. Командующему артиллерией армии было приказано артиллерийским и минометным огнем в продолжение всей ночи не давать противнику закрепиться на Мамаевом кургане.
С утра 28 сентября противник начал яростные атаки пехотой и танками. Его авиация наносила непрерывно массированные удары по боевым порядкам наших войск, по переправам, по командному пункту армии. Немецкие самолеты сбрасывали не только бомбы, но и куски металла, плуги, тракторные колеса, бороны, пустые железные бочки, которые со свистом и шумом летели на головы наших бойцов.
В связи с этим было разъяснено всем бойцам, что использование противником подручных металлических предметов говорит о том, что у него не хватает боевых средств. Сбрасывая куски металла, он тем самым хочет воздействовать на нас психологически, но это ему не удается.
Из шести грузовых судов, работавших на Волге, осталось одно, пять вышли из строя. Работники командного пункта, штаба задыхались от жары и дыма. Огонь горевших нефтяных баков добирался до блиндажей Военного совета. Каждый налет пикировщиков выводил из строя рации, людей.
Даже повар Глинка, устроившийся со своей кухней в водосточной трубе, был ранен.
И все же, несмотря на такую обстановку, мы чувствовали, что противник выдыхается. Его атаки были разрозненными, не такими дружными и организованными, как накануне. Он бросал в бой батальоны, поддерживаемые танками, с различных участков и не очень уверенно. Это давало нам возможность массированным огнем отбивать удары по очереди, а затем переходить в контратаки. Тогда же я попросил у командующего 8-й воздушной армией генерала Т.Т. Хрюкина помощи, и он не отказал — дал все, что у него было.
Так в час самого большого налета нашей авиации была организована контратака полка дивизии Горишного с двумя батальонами дивизии Батюка. Решительным броском они захватили тригонометрический пункт на Мамаевом кургане. Однако выйти на самую вершину, к водонапорным бакам, не удалось. Вершина осталась ничьей — по ней с той и другой стороны беспрерывно вела огонь артиллерия.
За день боя, 28 сентября, мы в основном удержали свои позиции. Развивать наступление и двигаться дальше захватчики не могли. Они оказались не в состоянии преодолеть стойкость людей, решивших умереть, но не отходить со своих позиций. За этот день фашисты потеряли не менее 1500 человек убитыми, свыше 30 танков было сожжено. Только на скатах Мамаева кургана осталось до 500 вражеских трупов.
Наши потери были также большие. Танковый корпус потерял убитыми и ранеными 626 человек, дивизия Батюка — около 300 человек. В дивизии Горишного осталось совсем мало людей, но они продолжали драться.
С потерей плавучих средств на Волге затруднилась переправа войск и доставка боеприпасов. На правом берегу скопилось много раненых, которых за ночь не успели переправить. В то же время разведка доносила, что из района Городище выдвигаются свежие силы пехоты и танки противника. Они двигались к поселку Красный Октябрь. Сражение за заводы и заводские поселки только еще начиналось.
Мы решили перейти к жесткой обороне с максимальным использованием средств инженерного заграждения. В 19 часов 30 минут 28 сентября был отдан приказ № 171. В нем указывались рубежи, которые должны отстаивать части. Были в приказе и такие слова:
«От командиров всех частей требую максимального ускорения работ по инженерному усилению своих позиций, по устройству на переднем крае и в глубине противотанковых и противопехотных заграждений и по приспособлению зданий к обороне на случай ведения уличного боя.
Для устройства препятствий и заграждений использовать все имеющиеся на месте средства, вплоть до разборки зданий, трамвайных путей, привлекая через местные органы власти гражданское население.
Основные работы должны быть выполнены силами самих частей. Работы производить круглосуточно.
Разъяснить всему личному составу, что армия сражается на последнем рубеже, отходить дальше нельзя и некуда. Долг каждого бойца и командира защищать свой окоп, свою позицию — ни шагу назад! Враг должен быть уничтожен во что бы то ни стало!»
Читатель спросит: на город ежедневно сбрасываются тысячи авиационных бомб, сотни тысяч мин и снарядов, какие же в нем могут быть местные власти и гражданское население?
Местные власти и тысячи жителей заводских районов помогали 62-й армии всем, чем могли. Например, на Тракторном заводе до 14 октября наши танкисты с помощью рабочих восстанавливали подбитые танки, а на заводе «Баррикады» рабочие вместе с артиллеристами ремонтировали орудия.
Часть рабочих была в отрядах обороны своих заводов. Городской и районные партийные комитеты жили и работали и помогали армейским партийным организациям и командирам в создании опорных пунктов в городе и в заводских поселках.
Нельзя не вспомнить секретарей городского комитета партии товарищей А.С. Чуянова, И.А. Пиксина и А.А. Вдовина. Руководители районных организаций поддерживали постоянную связь с армией. Жители, рабочие заводов, партийные организации, коммунисты города были с нами. Мы вместе сражались, вместе задыхались от пожаров, защищая город.
Разве можно забыть ныне покойного уполномоченного ГКО, заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР, наркома танковой промышленности В.А. Малышева, который в самые горячие дни боев в Сталинграде, на Тракторном заводе, выполнял поручение партии и правительства?!
Об этих людях не пишут как о героях, но мы с уважением вспоминаем их героические подвиги, которые они, не замечая того, совершали ежедневно. На такие подвиги и на такую скромность способны только наши советские люди, до конца преданные своему народу и родной Коммунистической партии.
Душой обороны были коммунисты и комсомольцы, руководимые партийными организациями и политорганами.
Не могу не сказать еще и еще раз о дружной работе Военного совета армии. Это был прежде всего партийный, боевой коллектив, который работал по принципу: один за всех и все за одного — для победы над врагом во славу нашей Родины. Мы всегда были едины, всегда были вместе, у нас не было разногласий.
Глубокое понимание целей борьбы, партийность и боевая дружба сплачивали нас в единый боевой организм. Я не могу не вспомнить таких политработников, как начальник политотдела армии бригадный комиссар И.В. Васильев, его помощник по комсомолу Леонид Николаев, инспекторы политотдела Иван Старилов, Иван Панченко, Алексей Ступов, комиссары и начальники политотделов дивизии В.В. Вавилов, Ф.Ф. Чернышев, В.С. Ткаченко, Т.М. Овчаренко, Я.А. Серов, В.А. Греков и другие. Учитывая сложность обстановки и особенности уличных боев, они перенесли центр партийно-политической работы из батальонов и полков в роты, в штурмовые группы. Их умение нацеливать низовые партийные и комсомольские организации на укрепление авторитета командира, на выполнение боевых задач, на поиск наиболее выгодных форм и приемов ведения боя, включая утверждение веры в сознании каждого бойца, что враг будет остановлен и разгромлен, составляло тот самый морально-политический фундамент, на который опирались командиры при решении боевых задач. Именно партийные и комсомольские организации ротных подразделений всколыхнули и обеспечили развитие массового героизма защитников Сталинграда. А сам по себе массовый героизм не оставлял ни места, ни времени для проявления паники и трусости. В этом, на мой взгляд, главная заслуга всех партийно-политических работников нашей армии. Коммунисты и комсомольцы являли собой пример стойкости и побеждали там, где, казалось, невозможно победить.
Дружная боевая слаженность на партийной основе между командирами и политработниками укрепляла у всех бойцов уверенность в победе.
Бойцы рядом с собой в окопах видели командиров и политработников, знали, что и Военный совет армии находится с ними, на правом берегу.
Несмотря на тяжелые потери, росли и закалялись партийные и комсомольские организации. Десятки и сотни бойцов в боевой обстановке подавали заявления о приеме в партию. Каждый хотел драться, а если нужно, и умереть коммунистом или комсомольцем.
Я уже рассказывал о сержанте Якове Павлове. Свыше 50 дней без сна и отдыха горстка храбрецов во главе с Павловым удерживала в центре города дом на левом фланге обороны дивизии Родимцева. Гитлеровцы обрушили на этот дом лавину бомб, мин, снарядов, но не смогли сломить стойкость его героического гарнизона. «Дом Павлова» оставался неприступным. Его защищали простые советские люди, верные сыны многих народов нашей страны: русские — Павлов (ныне Герой Советского Союза), Александров и Афанасьев, украинцы — Сабгайда и Глущенко, грузины — Мосиашвили и Степанашвили, узбек Тургунов, казах Мурзаев, абхазец Сукба, таджик Турдыев, татарин Рамазанов и другие их боевые товарищи.
А вот еще пример беззаветной преданности советских людей своей Родине. Между заводами «Красный Октябрь» и «Баррикады» тянется на запад от Волги овраг, в который многие годы сваливали шлак. Этот овраг гитлеровцы избрали местом для прорыва нашей обороны. Перед взводом пулеметчиков лейтенанта Петра Зайцева была поставлена задача удержать рубеж, не пропустить врага к Волге.
Днем здесь нельзя было поднять головы. Гитлеровцы обстреливали каждый камень, каждый окоп, каждый метр земли. Зайцев привел свой взвод ночью. Бесшумно, ничем не выдав своего присутствия, пулеметчики заняли огневые позиции. Пулеметы были расставлены так, что вся находившаяся перед ними местность простреливалась кинжальным косоприцельным огнем.
Утром противник открыл по оврагу массированный огонь своей артиллерии и минометов, а затем фашисты перешли в наступление. Наши пулеметчики встретили их меткими очередями. От непрерывной стрельбы в кожухах пулеметов кипела вода. На минуту смолк один из пулеметов: выбыл из строя наводчик. Его заменил парторг взвода рядовой Емельянов. Вскоре лег за пулемет и командир. Гитлеровцы тем временем продолжали рваться вперед. И вот уже склонил голову на пулемет смертельно раненный лейтенант Зайцев. Командование взводом принял на себя сержант Карасев. Бой продолжался до вечера. Фашисты так и не смогли прорвать нашу оборону, сломить волю отважных пулеметчиков. Дорого обошлась врагу попытка выйти к Волге: свыше 400 его солдат остались лежать в овраге.
В том же заводском районе совершил славный подвиг комсомолец боец батальона морской пехоты Михаил Паникаха.
Было это так.
К позициям батальона морской пехоты ринулись фашистские танки. На окоп, в котором находился матрос Михаил Паникаха, двигались, ведя огонь из пушек и пулеметов, несколько вражеских машин.
Сквозь грохот выстрелов и разрывы снарядов все явственнее слышался лязг гусениц. К этому времени Паникаха уже израсходовал все свои гранаты. У него оставались лишь две бутылки с горючей смесью. Он высунулся из окопа и размахнулся, целясь бутылкой в ближайший танк. В это мгновение пуля разбила бутылку, поднятую над его головой. Живым факелом вспыхнул воин. Но адская боль не замутила его сознания. Он схватил вторую бутылку. Танк был рядом. И все увидели, как горящий человек выскочил из окопа, подбежал вплотную к фашистскому танку и ударил бутылкой по решетке моторного люка. Мгновение — и огромная вспышка огня и дым поглотили героя вместе с подожженной им фашистской машиной.
Этот героический подвиг Михаила Паникахи тут же стал известен всем бойцам 62-й армии.
Захватив вокзал и пристань, противник рассек армию и центральную часть Сталинграда на две части. Главные силы армии оказались севернее реки Царица.
Одновременно Паулюс силами двух пехотных дивизий и 150 танков наносил удары севернее Мамаева кургана на поселок Красный Октябрь. Этот удар был встречен контрударом частей 95-й и 284-й стрелковых дивизий и 137-й танковой бригады. Мы успели усилить это направление вновь прибывшей 193-й стрелковой дивизией под командованием генерала Ф.Н. Смехотворова. Она была поставлена во второй эшелон обороны по балке Вишневая и западной окраине поселка Красный Октябрь.
26, 27 и 28 сентября на всем протяжении фронта обороны армии шли ожесточенные бои. Трудно сказать, сколько раз улица или квартал переходили из рук в руки.
В эти дни героизм наших бойцов превзошел все возможное. Бойцы решили умереть, но не отступить ни на шаг. Лозунг «За Волгой для нас земли нет!» был воспринят каждым бойцом Сталинграда как клятва. Будь это танкист или пехотинец, артиллерист или сапер, все знали, что отдавать даже метр сталинградской земли нельзя. Мы шли на самый ближний бой, когда нейтральной земли между сражавшимися оставалось несколько десятков метров.
Были случаи, когда от сильной бомбежки и штурмовых действий авиации противника наши бойцы укрывались в одном подвале с немцами и сидели там, пока не кончится бомбежка. После ухода авиации находящиеся в подвале наши бойцы продолжали сражаться с фашистами.
В результате этих боев севернее Мамаева кургана и за поселок Красный Октябрь противник, понеся колоссальные потери, сумел продвинуться не более 1–1,5 километра, но пробиться к Волге ему не удалось. Приводить какие-то цифры потерь не всегда можно, потому что в пылу непрерывных боев трудно их подсчитать, да и не всегда они верны.
Известно, что по сравнению с июлем Гитлер в сентябре увеличил численность войск почти вдвое, а технику — в несколько раз. И все это таяло, как воск на раскаленной сковороде, а результат — суточное продвижение на главном направлении удара всех сил, нацеленных на Сталинград, измерялось десятками и лишь иногда сотнями метров. Мы несли тоже тяжелые потери. Привожу факты для примера.
По донесениям наших частей, противник 28 сентября 1942 года потерял 29 танков и свыше 1500 солдат и офицеров. Из них только на скатах Мамаева кургана осталось около 700 трупов немцев.
Наше танковое соединение за три дня боя потеряло 626 человек убитыми и ранеными, а 284-я стрелковая дивизия за день 28 сентября понесла потери убитыми 39 человек и ранеными 137, и пропало без вести 127 человек.
На правом фланге, в районе Орловки, до 28 сентября боевые действия проходили без особого напряжения. Частные атаки со стороны противника проводились ограниченными силами и заканчивались незначительным колебанием фронта на 100–200 метров, не больше.
Мы же, если не считать отдельных контратак, не вели и не могли вести там активных действий, потому что не имели для этого сил.
Действовавшие там 115-я стрелковая бригада полковника К.М. Андрюсенко и части 149-й стрелковой, 2-й мотострелковой бригад, 315, 196 и 10-й стрелковых дивизий (ослабленные в предыдущих боях) обороняли важные в тактическом отношении позиции орловского выступа. Перед ними стояла задача во что бы то ни стало удержать этот выступ, висевший как дамоклов меч над главной группировкой противника, сосредоточившейся в районе Городища. При успешном действии войск соседнего фронта с севера этот выступ мог сыграть большую роль. Если бы хоть одна часть, наступавшая с севера, пробилась на 10–12 километров и соединилась с частями ор ловского выступа, то крупные силы противника, вышедшие к Волге у Латашанки, оказались бы отрезанными, а левый фланг главной группировки был бы обойден.
Но Паулюс предусмотрел эту опасность и организовал наступление на орловский выступ. Стремясь как можно быстрее уничтожить наши части в районе Орловки, он бросил в бой сразу несколько полков 16-й танковой, 389-й пехотной дивизий и группу «Штахель».
30 сентября фашисты начали свои атаки в 13 часов. Их главные усилия были направлены против частей 315-й стрелковой дивизии, 115-й и 2-й мотострелковых бригад, оборонявших район Орловки. На этот раз наступление противника началось после двухчасовой авиационной и артиллерийской подготовки. 1-й и 2-й батальоны бригады Андрюсенко понесли очень большие потери, но продолжали удерживать северную и южную части поселка. Клещи противника были близки к смыканию восточнее Орловки. Врагу открывался путь по Орловской балке на Тракторный завод и Спартановку.
Командование фронта[10] запросило меня: какие меры принимаются для сохранения орловского выступа и чем поддерживаются сражающиеся там части?
Что я мог ответить? Лучшей помощью был бы, несомненно, удар на Орловку с севера силами Сталинградского фронта в тыл 16-й танковой и 389-й пехотной дивизий противника. Но, очевидно, нанести такой удар не было возможностей.
В армии у нас резервов не было. При несомненной угрозе сильного удара противника на заводы Тракторный и «Баррикады» мы не могли оказать реальной помощи частям орловского выступа… В этих условиях мы решили усилить 1-й и 2-й батальоны 115-й стрелковой бригады одним противотанковым истребительным полком и двумя ротами из 124-й стрелковой бригады полковника Горохова.
После тяжелых боев танковый корпус фактически утратил боеспособность — в нем осталось лишь 17 подбитых танков и 150 бойцов, которые были переданы стрелковым частям, а штаб переправился для формирования частей на левый берег Волги.
В тот же день наша разведка установила сосредоточение крупных сил пехоты и танков в балке Вишневая, в районе кладбища поселка Красный Октябрь, в оврагах Долгий и Крутой. С южной окраины города подходили части 14-й танковой и 94-й пехотной немецких дивизий, уже пополненных после понесенных потерь. Замысел врага был ясен: он готовил новый удар на заводы Тракторный и «Баррикады».
В ночь на 1 октября с левого берега Волги начала переправу 39-я гвардейская стрелковая дивизия. Ее полки были укомплектованы лишь наполовину, в ротах насчитывалось по 40–50 человек. Эта дивизия раньше, 18–20 сентября, в составе войск 1-й гвардейской армии принимала участие в боях севернее Сталинграда, вела наступательные бои на деревню Кузьмичи, где и понесла значительные потери. Однако все роты были боеспособными — большинство в них составляли десантники — коммунисты и комсомольцы. Во главе этой дивизии стоял энергичный, имевший боевой опыт с самого начала войны генерал-майор Степан Савельевич Гурьев. Он был невысокого роста, приземистый крепыш, которого, как говорили, не легко сдвинуть с места. Такое впечатление он оставил и у меня при первой встрече. «Вероятно, и своих подчиненных он воспитывает в таком же духе», — подумал я тогда и вскоре убедился, что не ошибся. 39-я гвардейская стрелковая дивизия много дней обороняла завод «Красный Октябрь»; ее бойцы отступления не знали. Сам Гурьев не уходил со своего командно-наблюдательного пункта даже тогда, когда у самого входа рвались гранаты фашистских автоматчиков. Так было не один раз. Следуя примеру командира дивизии, так же упорно и отважно вели себя в бою командиры полков.
Коммунисты и комсомольцы этой дивизии всегда были на месте — впереди всех, на самых опасных участках. Комиссар, затем заместитель командира дивизии по политической части Ф.Ф. Чернышев, организуя работу политаппарата в частях, большую часть времени проводил непосредственно на переднем крае. Помню, как он, будучи раненным в ногу, все же не вышел из боя. Я как сейчас его вижу — с костылем в руках возле батареи, ведущей огонь прямой наводкой.
В день прихода этой дивизии в город было решено поставить ее полки на линию обороны Силикатный завод (справа), Зуевская улица (слева) с задачей готовить контратаку на поселок Баррикады. Но в процессе боя 1 октября мне пришлось изменить это решение, так как на участке дивизии Смехотворова противник глубоко вклинился в наши боевые порядки и угрожал захватить завод «Красный Октябрь». В тот день гвардейская дивизия генерала Гурьева была поставлена во второй эшелон, за дивизией Смехотворова. Гурьеву было приказано прочно закрепиться в цехах завода «Красный Октябрь», превратив их в мощные опорные пункты.
Для контратаки на поселок Баррикады была предназначена 308-я стрелковая дивизия полковника Л.Н. Гуртьева, полки которой уже прибыли к левому берегу Волги и готовились переправляться к нам.
308-я стрелковая дивизия по времени меньше всех сражалась в городе, но по количеству отраженных атак и по стойкости не уступала другим соединениям 62-й армии. В самые жестокие бои в заводском районе она сражалась на главном направлении удара фашистских войск и отразила не менее 100 атак пехоты и танков врага.
Командир этой дивизии полковник Гуртьев, командиры полков, вся партийная организация и все бойцы, в основном сибиряки, показали образец мужества и отваги. Они хорошо поняли поставленную им задачу — ни шагу назад — и самоотверженно ее выполняли.
Массовый героизм воинов 308-й дивизии как бы увенчивался несравненным мужеством самого командира дивизии Гуртьева, которого бойцы часто видели в контратаках или в окопах первой линии. Высокий и стройный, он не любил сгибаться и кланяться фашистским снарядам и бомбам. (Этот герой-командир, будучи уже генералом, погиб смертью храбрых после Сталинградской победы, в 1943 году, в районе Орла. Там ему сооружен памятник.)
1 октября захватчики предприняли несколько настойчивых атак на всем фронте армии. В районе Орловки клещи противника сомкнулись. В окружении оказались 3-й батальон стрелковой бригады Андрюсенко и некоторые подразделения 2-й мотострелковой бригады и 315-й стрелковый дивизион.
Восточнее Орловки, фронтом на запад, закрепились вновь пополненные 1-й и 2-й батальоны 115-й стрелковой бригады. Усиленные двумя свежими ротами и истребительно-противотанковым артиллерийским полком, они имели задачу наступать на Орловку и соединиться с отрезанными частями.
Окруженные части на западной окраине Орловки, численностью до 500 человек, дрались с превосходящими силами врага с 2 по 7 октября. В ночь на 8 октября эта группа, израсходовав все боеприпасы, удачным ночным ударом прорвалась через кольцо окружения и вышла на северную окраину поселка Тракторного завода, за реку Мокрая Мечетка. В живых осталось всего 220 человек.
Вышедшие из окружения рассказали, как, оказавшись отрезанными от главных сил армии, они, голодные, без воды, с ограниченным количеством боеприпасов, шесть дней вели бои с противником. Положение окруженной группы осложнялось еще и тем, что контратака, начатая 2 октября 1-м и 2-м батальонами бригады Андрюсенко, сразу захлебнулась. Противнику удалось ударом с севера создать восточнее Орловки второе окружение, куда попали эти два батальона и часть сил 282-го стрелкового полка дивизии Сараева. После двух дней (4 и 5 октября) борьбы в окружении они по приказу командира бригады Андрюсенко, в результате удачной ночной операции, к утру 6 октября вышли из окружения к северной части Тракторного завода.
Замысел Паулюса одним ударом ликвидировать орловский выступ обошелся фашистам дорого: наши слабые силы в боях за Орловку на десять дней приковали к этому участку около 100 танков 16-й танковой дивизии, а также полки 389-й пехотной дивизии противника и группу «Штахель».
Мне трудно сказать, какая дивизия или бригада, а тем более полк сколько уничтожили противника. Бой шел на всем фронте армии, особенно жестокий к северу от Мамаева кургана.
Военный совет, оценивая бои на всем фронте армии, сделал вывод, что следующий мощный удар противника будет нанесен на заводы СТЗ, «Баррикады» и «Красный Октябрь». В этом направлении противник сосредоточивал крупные силы, подтягивая их с южной окраины Сталинграда.
Хотя расстояние от балки Вишневая до берега Волги равняется 4–5 километрам, мы все же постарались эшелонировать оборону в глубину. Во второй эшелон мы поставили 37-ю гвардейскую стрелковую дивизию под командованием генерал-майора В.Г. Жолудева, прибывшую в армию 3 октября.
Кроме того, мы усилили оружием заводские отряды, сформированные из рабочих этих заводов, установили связь и взаимодействие их с войсками. Отряды рабочих выполняли до сих пор ремонтные работы по восстановлению подбитого и поврежденного оружия, пушек и танков. Теперь им пришлось активно оборонять цеха своих заводов совместно с бойцами 62-й армии.
Полк дивизии Сараева был выведен в резерв на левый берег Волги.
Бои в центре армии, в районе поселков Баррикады и Красный Октябрь, носили все более ожесточенный характер. Контратака дивизии Гуртьева на поселок Баррикады в полдень 2 октября была остановлена встречным наступлением противника. Все же к исходу дня эта дивизия очистила часть Силикатного завода и овладела северо-западной окраиной поселка Баррикады. Однако развить наступление дальше она не смогла.
Дивизия Смехотворова вела неравный бой с пехотой и танками противника, наступавшего вдоль улиц Библиотечная и Карусельная. После упорных боев, доходивших до штыковых схваток, захватчикам удалось к исходу дня выйти на улицы Цеховская и Библейская.
В этот же день в стыке дивизий Батюка и Родимцева батальон гитлеровцев, переодетых в красноармейскую форму, прорвался через наши боевые порядки к оврагу Крутой и устремился к Волге. Контратакой резервных рот дивизии Батюка отряд головорезов был полностью истреблен. Коварный прием врага не удался.
Командный пункт армии расположился, как уже говорилось, около нефтяных баков, чуть ниже большого открытого хранилища мазута. 2 октября фашисты, вероятно узнав, где наш командный пункт, нанесли по нему сильный артиллерийский и авиационный удар. Фугасные бомбы разворотили весь берег, разрушили баки, которые были полны нефти, и пылающая масса хлынула через наши блиндажи к Волге. Командный пункт оказался в море огня.
Достигнув берега Волги, горящая нефть хлынула на баржи и на бревна, прибитые к берегу перед командным пунктом. Огненные потоки с баржами и бревнами поплыли вниз со течению. Казалось, сама Волга вспыхнула и огонь, злорадствуя, бушует на ее стремнинах.
Провода связи были сожжены. Связь можно было поддерживать только по радио, но и оно работало с перебоями. Мы попали в плен огненной стихии, которая наступала на нас со всех сторон.
Начальник штаба Николай Иванович Крылов подал команду:
— Никому никуда не уходить! Все за работу в уцелевшие блиндажи!.. Восстановить с войсками связь и держать ее по радио!
Потом, подойдя ко мне, он шепотом спросил:
— Как, выдержим?
Я ему ответил:
— Выдержим! — и закончил его же словами: — А в случае необходимости будем прочищать свои пистолеты.
— Добро, — сказал он.
Скажу откровенно, что в начале пожара, выскочив из блиндажа, я был ослеплен, растерялся. Но громкая команда генерала Н.И. Крылова для всех, в том числе и для меня, была как «ура» во время атаки, толчком к дальнейшему действию. Окруженные огнем, мы остались на месте и тем самым сохранили управление войсками.
Пожар длился несколько суток, но подготовленного запасного командного пункта армии у нас не было — все части, в том числе и саперные, были в бою, поэтому пришлось работать пока в уцелевших блиндажах, щелях, ямах под обстрелом.
Меня и генерала Крылова то и дело срочно вызывал на переговоры к рации начальник штаба фронта генерал Г.Ф. Захаров. Он требовал уточнить обстановку на фронте, которую мы сами не всегда точно знали, не всегда знали ее и штабы дивизий, и все из-за того, что связь все время рвалась, выходила из строя.
Разговаривать по радио, процеживать слова по коду скрытого управления, когда над головой летят бомбы и снаряды, было делом невеселым, да и нелегким. Нередки были случаи, когда обеспечивающие радиопереговоры связисты погибали с микрофоном в руках.
— Где вы находитесь? — то и дело запрашивали из штаба фронта.
Мы это понимали так: командование фронта хотело убедиться, живы ли мы и существует ли еще управление войсками в городе.
Не договариваясь, мы с Крыловым отвечали одно и то же:
— Сидим там, где больше всего огня и дыма.
Рассвет 3 октября начался новыми атаками противника.
Дивизия Гуртьева до 18 часов сдерживала наступление немцев, но к исходу дня, будучи охвачена с обоих флангов, отошла за железную дорогу, что южнее Нижнеудинской улицы, и левым флангом на Винницкую улицу. Командир одного из полков, майор Маркелов, был тяжело ранен.
Дивизия Смехотворова весь день вела бои за бани и фабрику-кухню. Бани несколько раз переходили из рук в руки и все же остались за нами. В полках дивизии насчитывалось до 200–250 штыков.
Там, в районе бань, был найден пятилетний мальчик Гена. Он выполз из развалин, уцелев каким-то чудом. Его приютил и полюбил, как сына, полковник Г.И. Витков. Все мы также полюбили малыша. Он знал всех офицеров и генералов штаба армии и каждого называл по имени и отчеству. Он прошел с полковником Витковым до Берлина. А теперь Геннадий инженер, работает на Украине.
Дивизия Гуртьева отбила все атаки немцев на завод «Красный Октябрь». Дивизии Горишного, Батюка и Родимцева закрепляли свои позиции, отражая атаки противника на левом крыле армии.
Ход боев показывал, что противник решил во что бы то ни стало пробиться к Волге и, захватив основные заводы, оттуда развить наступление вдоль Волги на юг. Его силы на этом направлении все время наращивались, и к 4 октября было установлено, что от реки Мокрая Мечетка до высоты 107,5, на фронте около пяти километров, действуют пять дивизий — три пехотные и две танковые — и многие части усиления. Около 40 саперных батальонов были переброшены с других участков советско-германского фронта, в том числе и из самой Германии. Бои в районе Орловки должны были не только ликвидировать орловский выступ, но и отвлечь наше внимание от главного удара, готовившегося на заводы. В этой обстановке было решено дивизию Жолудева поставить на оборону Тракторного завода.
Заняв рубеж, полки 37-й дивизии с утра 5-го сразу же вступили в бой с пехотой и танками противника, прорвавшимися через боевые порядки дивизий Гуртьева и Ермолкина.
Армия нуждалась в передышке хотя бы на один день. Нужно было привести в порядок части, подтянуть артиллерию и подвести боеприпасы, влить в части пополнение, чтобы в дальнейшем частными контратаками выбить захватчиков из поселков Тракторного завода и Баррикады. Командующий фронтом требовал начать контратаку с утра 5 октября. Но сделать это армия была не в состоянии: у нас кончались боеприпасы, с переправой их через Волгу положение все более осложнялось.
В ночь на 4 октября начала было переправу на правый берег 84-я танковая бригада полковника Д.Н. Белого. Но переправиться смогли только легкие танки, которые тут же ставились в боевые порядки дивизий Жолудева и Гуртьева. Они использовались как огневые точки, ибо бросать их в контратаки против немецких танков было бессмысленно.
5 октября только в заводских районах города было зарегистрировано около 2000 самолето-вылетов противника. С рассветом всякое движение войск замирало. Раненый боец не покидал своей щели или окопа до наступления темноты и только в темноте полз к берегу Волги, к пунктам эвакуации.
Вечером с левого берега Волги вернулся член Военного совета Гуров. Он успел там попариться в бане и сменить белье. Зная, что я тоже больше месяца не мылся, он стал уговаривать меня съездить за Волгу. Соблазн был очень велик, но я отказался. Что подумают бойцы армии, увидя командарма в такой тяжелый момент переплывающим на левый берег?
В этот же вечер к нам прибыл заместитель командующего фронтом генерал Филипп Иванович Голиков. К его приезду на командном пункте стало немножко поспокойнее. Нефть уже догорела, хотя бассейн с мазутом над нашими блиндажами продолжал дымить. Хуже было со связью. Она по-прежнему рвалась от бомб и снарядов врага. Вероятно, фашистские артиллеристы и минометчики, точно установив, где находится наш командный пункт, вели по нему прицельный огонь. Мины разрывались у самого входа в мой блиндаж. Число раненых и убитых на командном пункте увеличивалось с каждым часом. Проще говоря, оставлять командный пункт на этом месте было уже невозможно. Посмотрев на эту картину, Ф.И. Голиков, пробывший у нас около суток, посоветовал перейти на новое место.
Но куда? Посоветовавшись, мы решили перенести командный пункт армии в блиндаж штаба дивизии Сараева, которая уходила на левый берег на переформирование. Нам предстояло продвинуться по берегу Волги метров на пятьсот ближе к Тракторному заводу.
Переход был совершен ночью. Первыми ушли я, Гуров и с нами Голиков. Начальник штаба армии Н.И. Крылов остался на старом месте до рассвета, то есть до того времени, пока не будет восстановлена связь нового командного пункта с войсками.
Мы все не спали по нескольку суток и были измучены до предела. Поэтому, придя на новый командный пункт, я почувствовал, что сил у меня больше нет. Попросив Ф.И. Голикова и К.А. Гурова последить за восстановлением связи, я тут же свалился на пол и заснул как убитый.
Проснувшись на рассвете, я узнал, что Крылов все еще сидит на старом командном пункте под бомбежкой и обстрелом. Связь уже начала действовать, и я предложил Крылову немедленно перейти к нам на более безопасный командный пункт. Часа через два он явился, весь запыленный, бледный, измученный, и, войдя в блиндаж, тут же свалился в непробудном сне.
Мы очень радовались тому, что опять были все вместе.
Военный совет в эти дни работал непрерывно, мы не замечали даже смены суток, ночь и день слились воедино. Спали урывками, подменяя друг друга, в короткие периоды затишья.
Мы знали, что на нашу армию обрушится тяжелый удар. До нас доходили сведения, что по приказу Гитлера создаются новые и значительные силы для удара по Сталинграду. Чтобы сорвать сосредоточение сил противника и его подготовку к наступлению, мы наносили по противнику короткие контрудары, особенно артиллерией и авиацией. Авиационные удары наносились не только армейскими и фронтовыми силами, но и авиа силами Верховного главнокомандования. Нас каждый день запрашивали: куда, по каким объектам нацеливать бомбовые удары московской авиации?
С утра 6 октября немцы продолжали развивать наступление, направляя главный удар от поселка Баррикады на поселок Тракторного завода. Они, по-видимому, не ожидали появления 37-й гвардейской дивизии генерала Жолудева на пути их главного удара. Завязались жесточайшие бои.
Не могу не сказать несколько слов о прибывших гвардейцах 37-й дивизии генерала В.Г. Жолудева. Это действительно гвардия. Люди все молодые, рослые, здоровые, многие из них были одеты в форму десантников. Ворвавшись в дома и подвалы, они пускали в ход кинжалы и финки. Отступления не знали, в окружении дрались до последних сил и умирали с возгласами: «За Родину!», «Не уйдем и не сдадимся!».
Только за один этот день было зарегистрировано семьсот самолето-вылетов противника на боевые порядки дивизии. Все же фашистам не удалось продвинуться вперед ни на шаг.
Ночью 84-я танковая бригада своими подразделениями выходила на участок дивизий Жолудева и Гуртьева. В это время все части армии усиленно зарывались в землю и строили опорные пункты и заграждения.
Наши успешные контратаки были, по-видимому, поняты штабом фронта как истощение противника, от армии поэтому усиленно требовали возобновить контратаку силами 37-й дивизии. Я понимал авиационную бомбежку противника как подготовку к наступлению. Наши мнения с командованием фронта расходились. Весь день прошел в переговорах с командованием фронта. Вечером под большим давлением мне пришлось согласиться на контратаку только частью сил дивизий Жолудева и Гуртьева. Мы решили начать ее во второй половине дня 7 октября, рассчитывая на то, что до наступления темноты у противника не будет времени парировать наш удар и его авиация участия в бою не примет.
Приказ о контратаке я подписал в 4 часа утра, но провести его в жизнь мы не успели. В 11 часов 20 минут противник большими силами начал новое наступление. Мы встретили наступающих организованным огнем с заранее подготовленных и хорошо замаскированных позиций.
Гитлеровцы шли в атаку во весь рост. Они атаковали наши укрепления в поселке Тракторного завода силами двух пехотных дивизий. Атаку поддерживали свыше 50 танков. Первые атаки были отбиты. Части дивизии Жолудева нанесли фашистам большие потери. Подтянув резервы, противник повторял атаки несколько раз. После ожесточенных боев ему удалось к исходу дня вклиниться в наши боевые порядки, захватить один квартал рабочего поселка Тракторного завода и вплотную подойти к стадиону. Проспект Стахановцев и парк Скульптурный остались в наших руках.
В 18 часов усиленный батальон пехоты противника перешел в наступление западнее железнодорожного моста через Мечетку. Удачным залпом «катюш» батальон был почти полностью уничтожен.
В этот день было уничтожено до четырех батальонов пехоты и сожжено 16 танков противника.
После таких потерь враг не мог продолжать наступление на следующий день. Появление 37-й гвардейской дивизии на главном направлении удара опрокинуло расчеты фашистов. Им не удалось нанести внезапный удар и прорвать наш фронт.
8 октября началась подготовка к новым боям. Нам стало известно, что Гитлер обещал своим вассалам в ближайшие дни овладеть волжской твердыней. Немецкие солдаты из окопов кричали:
— Рус, скоро буль-буль у Вольга.
Самолеты засыпали город листовками. В них захватчики грозили, что «Гитлер будет считать дезертиром каждого красноармейца и командира, который уйдет на левый берег Волги и не сдастся в плен». На листовках в картинках была показана окруженная со всех сторон танками и артиллерией наша армия.
Агитация геббельсовских пропагандистов не имела никаких последствий. Наши партийные и комсомольские органы неустанно работали в частях и подразделениях войск, разъясняли провокационные намерения вражеской пропаганды. Военный совет армии вручал награды отличившимся бойцам и командирам, проводил накоротке беседы с ними и через них передавал войскам свое решение — отстоять город во что бы то ни стало.
Это наше решение было понято войсками правильно.
Вот документ боевой жизни одной комсомольской организации.
«Слушали: О поведении комсомольцев в бою.
Постановили: В окопе лучше умереть, но не уйти с позором. И не только самому не уйти, но сделать так, чтобы и сосед не ушел.
Вопрос к докладчику: Существуют ли уважительные причины ухода с огневой позиции?
Ответ: Из всех оправдательных причин только одна будет приниматься во внимание — смерть».
Помнится мне, что в час, когда проходило это собрание, гитлеровцы начали двенадцатую за день атаку рубежа, который обороняли бойцы 308-й дивизии Гуртьева. И тогда, как бы подытоживая собрание, выступил командир роты. Вот что он заявил:
— Я должен внести некоторую ясность в выступление комсорга. Он много говорил здесь о смерти и сказал, что Родина требует от нас смерти во имя победы. Он, конечно, неточно выразился. Родина требует от нас победы, а не смерти. Да, кое-кто не вернется живым с поля боя — на то и война. Герой тот, кто умно и храбро умер, приблизив час победы. Но дважды герой тот, кто сумел победить врага и остался жив!..
Тогда же генерал Гурьев сказал:
— Есть у меня молодой воин Алексей Попов. Когда к нему стали подбираться гитлеровцы, он в одну сторону поставил ручной пулемет, в другую — автомат, а сам остался с винтовкой. Гранаты у него разложены по кругу. Если много фашистов наступает, он ложится за пулемет; если появляется один гитлеровец — из винтовки стреляет; поближе подползут — гранатами забрасывает. Так и держит свой окоп один за пятерых.
Сила наших гвардейцев была в том, что они дрались умело, расчетливо, стараясь с максимальным эффектом использовать оружие, вверенное им Родиной. В те дни тысячи воинов явили беспримерные образцы мужества, находчивости, воинской хитрости, показав при этом, что они отлично владеют всеми видами оружия.
В нашей армии быстро приобрела популярность песня «Герою-городу». Написал ее сержант Н. Панов. Слова этой песни бесхитростны. Но одно в ней нравилось гвардейцам — она была правдива, как сама жизнь.
Таков был закон воинов 62-й армии: не отступать, а только истреблять противника и отвоевывать у врага метр за метром родную землю.
В моих руках несколько пожелтевших от времени боевых листков, которые распространялись на передовой линии.
Вот один из них.
«Сегодня героически сражался:
Козлов Андрей Ефимович — пулеметчик, член ВЛКСМ. За время Отечественной войны тов. Козлов истребил 50 гитлеровцев, не считая фашистов, истребленных его пулеметным расчетом. Только с 7 октября 1942 года тов. Козлов уничтожил 17 фашистов. Пулеметный расчет Козлова — лучший в батальоне. Тов. Козлов — участник боев за Ленинград, за Харьков. Дважды ранен. Имеет два знака отличия. Равняйтесь по Козлову!»
А вот другая листовка.
«Подбили и сожгли 7 немецких танков!
Красноармейцы Яков Щербина и Иван Никитин, будучи раненными, не ушли с поля боя. Верные сыны Родины сражались до тех пор, пока не была отбита последняя атака врага. За каких-нибудь полчаса отважные бронебойщики подбили 7 танков врага».
Их много, этих предельно кратких листовок. А как убедительно, ярко они говорят о тех, кто, презирая смерть, ковал победу!
А сколько было замечательных людей на переправе через Волгу!
Кто там работал, тот ежечасно, ежеминутно с глазу на глаз встречался со смертью. Поистине нужны были стальные нервы и несравненное мужество, чтобы переплыть на лодке Волгу туда и обратно под огнем. А наши лодочники, наши моряки Волжской флотилии делали такие рейсы и днем и ночью, доставляя в город боеприпасы и продовольствие.
Как упоминалось выше, ожидая наступления больших сил противника на заводской район, мы принимали самые энергичные меры по укреплению фронта, идущего по реке Мокрая Мечетка, балка Вишневая, Мамаев курган. Прибывающая в армию 84-я танковая бригада была поставлена на позиции для прикрытия этого района. Организовали ее взаимодействие со стрелковыми дивизиями, тем самым уплотняя их боевые порядки. Танковый корпус с управлением бригад, как потерявшие боеспособность, выводились на левый берег Волги. Боеспособные танки передавались в 84-ю бригаду.
Кроме этих мероприятий было приказано всем войскам форсировать инженерные работы для прочного удержания занимаемых позиций. На танкоопасных направлениях были заложены тысячи мин и фугасов. Уплотнялись боевые порядки 37-й гвардейской и 95-й стрелковой дивизий, усиливались артиллерией. Все эти маневры по усилению приходилось совершать только ночью под непрерывными частными атаками противника на всем фронте армии. Мы понимали, что противник своими действиями выполняет две задачи: ведет разведку боем на всем фронте армии и сковывает наши маневры на узкой, вернее, неглубокой полосе обороны вдоль правого берега Волги. В ответ на действия противника наши штурмовые группы на всем фронте армии наносили внезапные удары по вражеским гарнизонам, засевшим в домах; снайперы, а их в армии уже насчитывалось около 400, не давали носа показать солдатам и офицерам противника из подготовленных ими укрытий. Под этим прикрытием мы производили перегруппировку своих сил, укрепляя район заводов.
14 октября 1942 года Гитлер отдал приказ своим войскам о переходе к стратегической обороне на всем советско-германском фронте, кроме Сталинградского направления. Здесь он продолжал наращивать силы для нового, уже третьего по счету штурма города. По замыслам гитлеровских стратегов, он должен был принести им решающий успех. Мы это чувствовали: накануне, 13 октября, наши разведчики установили, что только перед заводским районом города Паулюс сосредоточил три пехотные и две танковые дивизии. Они были развернуты на фронте около пяти километров — мощный таран…
— Ну что ж, таран так таран… Перед встречей с ним тебе, командарм, следует крепко поспать, — сказал Кузьма Акимович Гуров, когда мы закончили вечернюю проверку готовности частей к предстоящим боям.
Он проводил меня до койки, мы молча посмотрели друг другу в глаза. В его взгляде читалась озабоченность и в то же время такая вера в нашу боевую дружбу, какую может выразить одним взглядом лишь человек, призвание которого можно определить одним словом — комиссар. Что он прочитал в моем взгляде — я не знаю, но его слова — спать, спать! — легли в мою душу отзвуком материнского голоса из далекой юности.
Однако, несмотря на усталость, я не мог уснуть сразу. В ушах звучали слова Кузьмы Акимовича, а перед глазами стояли образы комиссаров Гражданской войны. Мысленно я возвращался в 1919 год…
Колчак принимал все меры для того, чтобы продержаться на Урале полтора-два месяца. Он ждал большое количество оружия, боеприпасов и снаряжения, направленное ему Антантой для возобновления активных наступательных действий.
В.И. Ленин, оценивая обстановку на Восточном фронте как главную опасность для революции, писал в телеграмме от 29 мая Реввоенсовету Восточного фронта:
«Если мы до зимы не завоюем Урал, то я считаю гибель революции неизбежной».
В эти дни был получен приказ штаба Восточного фронта, согласно которому 40-й стрелковый полк переименовывался в 43-й и передавался из 28-й в 5-ю стрелковую дивизию. Нам было приказано переправиться через Каму и наступать на железнодорожную станцию Янаул.
Мне очень не хотелось уходить из-под командования Азина. Ведь именно в дивизии Азина мы получили боевое крещение, научились вести бои даже с превосходящими силами противника.
Я ценил Азина как мудрого боевого учителя. Он не признавал шаблона, не придерживался буквы устава, как слепой стены, всегда мыслил в бою дерзко, творчески. Он учил молодых краскомов видеть в Гражданской войне то новое, о чем нельзя было прочесть ни в уставах, ни в наставлениях. Словом, это был замечательный, одаренный, горячо преданный революции военачальник.
Мы вели революционную борьбу, отбрасывая ненужную и отжившую тактику позиционной войны, которая на Западе была признана в то время классической. Мы вырабатывали новые приемы боя: глубокие обходы, охваты и выходы во фланг и тыл врага, смелый маневр, броски вперед, не боясь отрыва от общей линии фронта. При наступлении стремились как можно быстрее сойтись с противником, навязать ему рукопашный бой, которого он, как правило, избегал, ибо перевес моральных сил был на нашей стороне. Все это горячо поддерживал Азин.
Долгое время считалось, что Владимир Мартынович Азин происходит из донских казаков. Я тоже видел Азина в казачьей форме, тоже считал его офицером 46-го Донского казачьего полка. Даже в воспоминаниях Н.К. Крупской, которая встречалась с Азиным в Елабуге, упоминается о нем как о донском казаке. Но вот передо мной письмо его матери Е.И. Азиной (она умерла несколько лет назад), которая писала, что ее сын — Азин Владимир Мартынович по национальности латыш, родился в 1895 году в деревне Марьяново Полоцкого уезда Витебской губернии.
В 1974 году я побывал в Татарии, проехал по дорогам былых походов, и мне удалось установить, что В.М. Азин прибыл в Казань в начале 1918 года с отрядом коммунистов-латышей. Его отряд участвовал в освобождении Казани от белогвардейцев. Затем все отряды, действовавшие под Казанью, объединились во 2-ю сводную дивизию. В ноябре 1918 года 2-я сводная и Особая Вятская дивизии были сведены в 28-ю стрелковую. Начдивом стал В.М. Азин.
Стремительным наступлением на Екатеринбург (ныне Свердловск) завершился героический поход 28-й дивизии на Восточном фронте.
В августе 1919 года эта дивизия под командованием Азина действовала в районе Саратова, успешно ликвидировала попытку Деникина выйти на железную дорогу Москва — Саратов. 23 августа азинцы совместно с Волжской флотилией овладевают Камышином, затем — Дубовкой.
С 5 сентября дивизия участвовала в штурме Царицына, который оборонялся войсками генерала Врангеля. Там в одной из атак Азин был тяжело ранен, но своего поста не оставил — его боевая натура не выносила госпитального режима.
В октябре войска Южного и Юго-Восточного фронтов перешли в наступление против деникинских войск, и В.М. Азин наносил удары по войскам генерала Врангеля, а затем в составе 10-й армии участвовал в разгроме белогвардейских частей на Дону.
В начале 1920 года его дивизия заняла станицу Суровикино, форсировала реку Чир и, наступая через Тормосин, овладела станицей Цимлянской, переправилась через Дон и к концу января вышла на Маныч.
Там, на Маныче, Азину пришлось вести тяжелые бои с конницей генерала Павлова. Переезжая из одной бригады в другую с небольшой группой командиров, Владимир Мартынович неожиданно оказался в засаде белых казаков. Целая сотня гналась за ним. Отстреливаясь, он стремился попасть в расположение своих частей. Осталось еще несколько километров — и тут несчастье: перескакивая через канаву, лошадь споткнулась, подпруга лопнула, и начдив вместе с седлом оказался на земле. Правая рука у него была перебита. Тут его и схватили преследователи.
Белогвардейцы решили выместить на Азине всю злобу за поражение своих армий. Советское командование обратилось к врагам, предлагая в обмен на Азина любого генерала из тех, которые были у нас в плену. Но белые отвергли это предложение: не нашлось равноценной замены, враги боялись его, как своей смерти.
После пыток и издевательств Владимир Мартынович был повешен на площади станицы Тихорецкой. Затем его тело изрубили и закопали на конском кладбище. Потом его прах перенесли в другое место. Где это место, удалось установить совсем недавно. Могилу героя нашли наши замечательные пионеры-следопыты — она находится в районе станицы Фастовской…
После форсирования Камы полк продолжал наступление к Уралу, преследовал врага, но никто из командования 5-й дивизии у нас так и не побывал.
По этому вопросу мы не раз обменивались мнениями с комиссаром, высказывая взаимное удивление. Денисов успокаивал меня:
— Ничего, справимся сами, не маленькие…
Вообще, казалось, ничто не могло омрачить приподнятого настроения комиссара. Ведь мы шли вперед и вперед.
Но вот однажды — это было при подходе к реке Большая Пизь — он подъехал ко мне, непривычно задумчивый. Долго, как-то рассеянно смотрел на меня. Я не выдержал и спросил:
— Чего ты хочешь от меня, Павел?
И тут он наконец-то открылся, рассказал о своих переживаниях. Дело в том, что перед революцией он переселился с семьей из Питера на завод Камбарка, который теперь находился от нас всего в 30 километрах. При отходе Красной армии в марте этого года его семья осталась там. Денисова волновала судьба семьи, восемнадцатилетнего сына, но уехать из полка без разрешения он не решался. Обращаться в политотдел дивизии пока еще к незнакомому начальнику с таким личным вопросом он считал неудобным. И вот он попросил у меня совета:
— Как поступить?
Партийная совесть не позволяла ему решать такой вопрос самостоятельно, хотя он был намного старше меня. Я тут же посоветовал взять троих — пятерых конных разведчиков и немедленно ехать в Камбарку.
Комиссар обрадовался:
— Мне будет достаточно одного ординарца…
Проводив комиссара, я занялся своим делом. Полк продолжал преследование противника. Все шло нормально, но я почему-то все время думал о комиссаре, о судьбе его семьи.
И вот он вернулся. На него было страшно смотреть. Осунулся, глаза провалились, смуглое лицо стало землисто-черным. Я сразу догадался, что произошло что-то непоправимое. Но что? Нет, спрашивать, бередить раненное горем сердце нельзя.
Наконец он сам рассказал обо всем:
— Сын Василий… Ему было восемнадцать лет, погиб в бою с белогвардейцами…
Это было сказано так, что каждое слово вызывало в моей груди жгучую боль за товарища. Я не мог ответить боевому другу словами утешения. В глазах, под веками, появился какой-то колючий песок.
Но Павел Денисов — вот они были какие, наши комиссары! — сам помог мне справиться с собой.
— Ну рассказывай, о чем думаешь? — спросил он так, словно не его, а меня постигло большое горе.
Молчать было нельзя, и я ответил:
— С боеприпасами плохо…
— Тебе надо немедленно ехать в штаб дивизии, — посоветовал он мне, — и дальнейшие задачи полка уточнишь…
Разумеется, прибыв в штаб дивизии, я обязан был представиться комдиву. Но мой внешний вид был далеко не командирским. Дело в том, что с наступлением теплых дней мои руки и особенно ноги покрылись нервной экземой, зуд не давал покоя, и часто я неделями не надевал сапог. Мне приходилось носить сандалии с брюками навыпуск. Такое, мягко говоря, не совсем обычное обмундирование могло вызвать недоумение комдива: единственный в дивизии комполка из молодых краскомов, а выглядит как парень с ярмарки…
Вспомнив совет Денисова зайти сначала не к командиру, а к комиссару дивизии и объяснить, в чем дело, я направился в политотдел. И тут же столкнулся с первым препятствием. Часовой не пропустил меня в здание. Когда я объявил ему, что перед ним командир 43-го полка, он ответил:
— Скажи это кому-нибудь другому, а не мне, — и отвернулся, считая разговор оконченным.
В этот момент из здания вышел человек в военной форме. По его подтянутому виду я понял, что он был кем-то из начальства, и обратился к нему:
— Товарищ, скажите, где я могу увидеть комиссара дивизии Габишева?
— Комиссар дивизии Габишев я, — ответил он, окинув меня подозрительным взглядом.
Предъявив ему свой партийный билет, я сказал, что являюсь командиром 43-го стрелкового полка.
Габишев рассмеялся, хлопнул меня по плечу:
— Пойдем ко мне…
Вместе вошли в его комнату. Она была одновременно кабинетом и спальней. Габишев набросился на меня с упреками:
— Что же это ты, голубчик, умудрился явиться к нам, как заяц в разобранном виде?
Кроме словесного объяснения мне пришлось предъявить вещественные доказательства: снял сандалии и показал ему бинты…
Около часа комиссар дивизии расспрашивал меня о боеспособности полка, о партийной организации, об обеспечении оружием, боеприпасами, обмундированием, продовольствием. На все вопросы я ответил, ничего не скрывая и ничего не преувеличивая.
После этого Габишев предложил пойти вместе с ним к начдиву.
— Скажу, что встретил тебя случайно на улице и, разузнав, кто такой, решил зайти.
Меня такая товарищеская поддержка ободрила.
Вошли в дом, где помещался штаб дивизии. Габишев представил меня начдиву с оговоркой.
— Беда с ним, — сказал он, — больной. Не может даже по форме одеться и оттого очень стесняется.
Начальник дивизии Карпов был из бывших кадровых офицеров царской армии. Сначала он смотрел на меня с сомнением, но после пояснений комиссара лицо его прояснилось, и он предложил мне присесть.
Карпов был человеком лет сорока — сорока пяти. Выслушав мой доклад, он не задал мне ни одного вопроса. Его будто ничего не интересовало. И когда я спросил, какие задачи предстоит выполнять полку, он ответил весьма неопределенно:
— Все будет зависеть от обстановки.
Я поинтересовался, как и откуда будет снабжаться полк. Он счел мой вопрос неуместным и отослал к начальнику снабжения дивизии. От начдива я узнал единственную новость.
— На станцию Янаул прибывает штаб третьей бригады во главе с командиром Строгановым. Вот в состав этой бригады и должен будет войти твой сорок третий полк…
Так закончился мой визит к начдиву 5-й стрелковой. Я медленно побрел к политотделу. Меня нагнал Габишев. Хлопнув по спине, доверительно спросил:
— Ну как?
— Никак! — ответил я.
Габишев снова позвал меня к себе и сказал откровенно:
— Тебе, Чуйков, молодому командиру и коммунисту, надо быть начеку. Мы будем поддерживать тебя, если сам будешь выполнять боевые задачи, как выполнял раньше. Ты коммунист и должен понимать, что значит для всех нас дело победы советской власти. Поезжай в полк и командуй так, как делал это до сих пор.
Мы распрощались сердечно, как давние знакомые и добрые друзья.
Я не стал заходить в другие отделы штаба. Для меня было вполне достаточно посещения двух лиц, из которых в одном встретил старшего брата, в другом — сухую официальность.
Правда, ступенью ниже, в 15-й бригаде, обстановка была лучше. Сам командир бригады Строганов, хотя и беспартийный, бывший офицер царской армии, постоянно наведывался в полки. А комиссары бригады, такие как Горячкин, Садаков, бывали у нас постоянно. Мы, молодые командиры, всегда чувствовали большую поддержку и помощь со стороны политических органов, а с комиссарами у меня сложились самые теплые, дружеские отношения.
Июнь и часть июля мы преследовали отступающего противника, который старался оторваться от нас под прикрытием арьергардов. Замысел белых был ясен: перегруппироваться, подтянуть свежие резервы и дать нам решительный бой за Урал. Мы выполняли вполне определенную задачу — догнать и разбить противника до Урала или на Урале. Это определило и тактику нашего наступления. Арьергарды противника мы пробивали с ходу. Белогвардейские войска серьезного боя не принимали, стараясь сберечь силы.
На подступах к Уралу к нам в полк все чаще и чаще стали приходить рабочие заводов, которые находились еще в колчаковской зоне. Они рассказывали, что большая часть мужского населения, подлежащая призыву в армию Колчака, скрывается в лесах, за что каратели жестоко мстят, порют розгами, шомполами членов семей призывников, даже детей и стариков, угрожая стереть с лица земли целые поселки.
Из этих рассказов вытекало, что мы должны ускорить темп наступления.
— Колчаковские офицеры объявили, что если молодежь не явится на призывные пункты, — сообщили мне рабочие Саранинского завода, — то взятые заложники будут расстреляны, а поселок сожжен.
Срок этого ультиматума истекал в 8 часов утра следующего дня. Рабочие просили как можно быстрее захватить завод и выгнать оттуда колчаковцев.
Обсудив с комиссаром эту просьбу, мы, конечно, решили помочь рабочим. Денисов предложил отобрать добровольцев, которые согласятся без привала и отдыха продолжить движение. Добровольцем оказался весь полк.
Подсчитали расстояние, которое мы должны пройти, прикинули время. Времени не хватало. Полк придет с запозданием на три-четыре часа. Тотчас же создали подвижной отряд. В его состав включили конных разведчиков, стрелковый батальон, посаженный на крестьянские подводы, и пулеметную команду. Быстро отдав распоряжение немедленно выступать, мы с Денисовым возглавили этот отряд. Главные силы полка я поручил вести своему помощнику Сергееву.
Всю ночь отряд двигался лесами, обходя и сбивая небольшие заслоны белогвардейцев. К восходу солнца, часа за два до истечения срока ультиматума, мы уже подходили к заводскому поселку.
Белогвардейцы, узнав о нашем приближении, начали чинить расправу. Мы догадались об этом по дыму, что заклубился над поселком.
— Галопом вперед! — крикнул я своим разведчикам.
С нами на тачанках — два пулемета «максим».
Несемся мимо бегущих навстречу жителей. Это были главным образом женщины с детьми. Многие в одном нижнем белье, волосы распущены. На лицах ужас и отчаяние… Расспрашивать их, что происходит в поселке, мы не стали, и так ясно…
Выскочив на пригорок, мы увидели поселок, многие дома были объяты пламенем.
Где же каратели? Почему они не открывают огонь? Ах, вот в чем дело, страх ответственности за злодеяния гонит их отсюда. Пешие и конные, они бегут к реке. Многие нашли брод и пересекают реку Уфу с ходу.
Наши пулеметы открыли дальний огонь по переправе. Длинные очереди, как бичи пастухов, гнали это стадо двуногих животных в воду. Отбросив белогвардейцев на ту сторону Уфы, мы стали помогать населению тушить пожары.
Появились пожарные насосы, бочки с водой, ведра. Павел Денисов схватил брандспойт. Красноармейцы-разведчики с ведрами песка и воды бросились в пламя…
Азарт борьбы с огнем захватил и меня. Спешившись, я подбежал к горящему дому и остолбенел. На крыльце лежала молодая красивая девушка с оторванной рукой. Над ней клубился дым, метались языки пламени, но она уже ничего не видела и не слышала.
Вдруг рядом взорвался снаряд, затем другой. Противник ушел за реку, но продолжал мстить людям и всему поселку зажигательными снарядами.
Надо было переправиться за реку, уничтожить батарею карателей и продолжить преследование… Но эту задачу можно выполнить только с подходом главных сил полка. Снять бойцов с участков, где они вели борьбу с пожарами, было невозможно. Бойцы не поняли бы меня.
Подъехал мой помощник Сергеев. Он доложил, что полк часа через два подойдет к поселку. После короткого обмена мнениями Сергеев выехал с пятью конными разведчиками на южную окраину поселка, чтобы отыскать броды.
Михаил Сергеев был старше меня года на три-четыре. Бывший офицер царской армии. В бою до безумия храбрый. Порой мне казалось, что он умышленно ищет смерти. Высокий, стройный, русоволосый парень с открытым и добродушным русским лицом. Он был женат, но никогда не получал писем от жены. Как-то он показал мне фотокарточку красивой молодой женщины и сказал, что это его Татьяна. Но когда я спрашивал его, где она и что с ней, он мрачнел и отмалчивался. Он никогда не вспоминал о своей семейной жизни, но зато любил рассказывать о боевых делах, когда еще служил в царской армии в должности начальника пешей разведки полка.
Иногда он буквально играл со смертью. Красноармейцы лежат, опасно поднять руку, а Сергеев ходит по цепи во весь рост. Я не раз спрашивал его:
— Зачем ты напрасно рискуешь?
Он отвечал всегда одно и то же:
— А, ладно… Скорее убьют.
И я, и Денисов, и красноармейцы уважали его за храбрость и честность. Как-то заговорили с ним о вступлении в партию. На это он как бы в шутку ответил:
— А разве беспартийные не умирают коммунистами?
И вот здесь, увидев злодеяния белогвардейцев, Михаил Сергеев не мог найти себе места, он весь как-то загорелся стремлением — скорее в бой! И если б я не послал его с разведчиками, он, вероятно, один бросился бы на ту сторону реки.
Разведчики Филиппа Гурьянова выехали со мной на северную окраину поселка.
Уфа в этом районе была широкая, но мелкая. Для проверки сведений, полученных от жителей, разведчик Якупов — по национальности он был татарин, мы его звали Яшкой — проехал на коне через реку вброд туда и обратно. Белогвардейцы заметили его, открыли огонь, но пули не доставали лихого разведчика. Все было в порядке. Значит, можно форсировать реку с ходу.
Подошли главные силы полка, но без артиллерийской батареи. Она застряла на лесных дорогах и подойдет не раньше чем через три-четыре часа. Это значительно осложняло задачу. Но враг продолжал обстреливать рабочий поселок. Было решено немедленно, без артиллерии форсировать Уфу и гнать, преследовать белогвардейцев до последних сил.
Я вызвал к себе начальника бомбометной команды и капельмейстера.
План был таким.
Бомбометная команда займет огневую позицию у реки — в центре поселка. Оркестр расположится около бомбометчиков. И как только батальоны донесут о готовности к форсированию, оркестр заиграет «Смело, товарищи, в ногу», через пять минут бомбометная команда открывает огонь по противнику, все пулеметы с нашего берега также бьют по врагу, пехота делает бросок в воду, переправляется и с криком «ура» атакует противника.
Около 12 часов дня, получив донесения от командиров, я собрался дать сигнал оркестру. В это время ко мне подъехал командир 3-й бригады Строганов.
Я доложил ему, что полк готов наступать.
Затем поворачиваюсь к оркестру… Комбриг сердито спрашивает:
— Это что за комедия?
— Увидите минут через пять…
На противоположном берегу началось движение. По-видимому, звуки оркестра озадачили противника. Поднявшись из-за укрытий, белые глазели в нашу сторону, не понимая, в чем дело. И тут дружно ударили наши бомбометы, застрочили пулеметы. Форсировав реку, красноармейцы пошли в атаку. Противник, не выдержав натиска, бросился бежать. В этом бою мы захватили 40 пленных и 3 пулемета.
Строганов не сказал мне ни слова. Он молча подошел ко мне, пожал руку и попросил отправить его донесение в штаб дивизии по телефону или конным посыльным. В нем было написано:
«43-й стрелковый полк сегодня под музыку оркестра форсировал реку Уфа, отбросил противника и продолжает его преследование. Захвачены пленные и трофеи, подсчет которых продолжается. Строганов. Июль 1919 года. Сарана».
Вести о славных делах красноармейцев при защите населения от зверств колчаковских карателей быстро разносились по Уралу. Разъяснительная работа о целях Красной армии, проводимая не только политработниками, но буквально каждым бойцом, помогала нам наладить крепкие связи с трудящимся людом. Рабочий класс заводов и фабрик самоотверженно помогал Красной армии в борьбе с белогвардейцами. Местные жители, хорошо знающие дороги и лесные тропы, указывали нам кратчайшие пути. Они знали, где находятся враги, куда передвигаются, где накапливают силы. Мы имели хороших разведчиков и проводников по труднопроходимым лесистым отрогам Урала. Это позволяло нам делать по 30–40 километров в день.
6 июля полк с боем занял крупный поселок Манчаж, а на следующий день — Артинский завод. Рабочие завода и жители поселка подготовили нам торжественную встречу. Был организован митинг. На нем с краткой приветственной речью пришлось выступить и мне. Это было мое первое выступление на таком многолюдном собрании.
Начиная от Сарапула, бои с арьергардами отступающих колчаковцев заканчивались для нас сравнительно легкими победами. Это нас, в частности меня, избаловало.
А противник был далеко не так слаб, как нам представлялось.
И вот грянули новые испытания.
Полки нашей дивизии, наступая между железными дорогами Сарапул — Красноуфимск — Екатеринбург и Бугульма — Уфа, не были информированы о том, что, стремясь удержать Урал, Колчак бросил в бой крупные резервы и что на горном плато между Уфой и Златоустом шло большое сражение. Поэтому, когда мы встретились на реке Уфе с частями противника, это было для нас в значительной мере неожиданно.
Бой под Березовкой разыгрался совершенно по-другому, нежели мы ожидали, он чуть не заставил полк перейти к обороне.
Дополнительной разведкой было выяснено, что в Верхней Поташке сосредоточено около батальона белых; главные же их силы с артиллерией расположены в пяти километрах, в Березовке. В результате было принято решение: ночью первым батальоном атаковать противника, занимающего Верхнюю Поташку; вторым батальоном обойти этот поселок и ударить по северной окраине Березовки, во фланг.
И вот на рассвете 9 июля 1-й батальон под командованием Кузьмина пошел в атаку и, несмотря на отчаянное сопротивление колчаковцев, выбил их из поселка. Все шло по плану. Но бой явно затянулся, и противник выдвинул против наступающих свои главные силы, обходя левый фланг полка.
2-й батальон, ведомый Бухаркиным, двигаясь ночью в обход по малонаезженным дорогам, подходил к полю боя с большим опозданием.
Обстановка усложнялась. Противник, имея более чем двойное превосходство, стал теснить наши подразделения, обходя левый фланг 1-го батальона.
Пришлось бросить в бой последний резерв — команду пеших разведчиков — и спешить конных, усилив их пулеметами. Но этого оказалось недостаточно. Противник, почувствовав нашу слабость, осмелел и пошел на нас еще решительнее.
Нужно было продержаться хотя бы час, пока не подойдет 2-й батальон и не ударит во фланг противнику у Березовки.
Коммунистический батальон в это время находился в 30 километрах от полка, наступал на Михайловский завод, поэтому пришлось решиться на последний шаг — снять с огневой позиции два орудия, на галопе подвезти их к левому флангу и развернуться — увы! — на виду у противника. Над головами артиллеристов, которые еще не успели сделать ни одного выстрела, густо засвистели пули. Бойцы залегли. Противник, видя это, устремился вперед. До орудий ему оставалось пробежать метров четыреста — и тогда…
Скачу к залегшим артиллеристам:
— Картечью по белогвардейцам — огонь!..
Артиллеристы вскочили и повели огонь прямой наводкой. Картечь начала сметать наступающих. Одни залегли, другие повернули назад. Батальон Бухаркина, незаметно подойдя к Березовке с северо-запада, заставил противника поспешно отступить.
Преследовать белогвардейцев мы не могли: люди нуждались в немедленном отдыхе.
Мне не спалось. Почему белые так упорно сопротивлялись? Ведь до этого вот уже около месяца они вели себя совсем по-другому. Чего можно ожидать от них на следующий день? Надо бы посоветоваться с комиссаром.
В полночь вхожу в домик, где остановился Денисов.
Присели к столу, развернули карту. Путь нашего наступления — через поселок Тюльгаш на Шемаху. Впереди Тардылесский хребет, за ним Уфалейский. Перевалив их, мы попадали в Азию.
Расстались мы с комиссаром перед рассветом. Договорились выступать на восходе солнца.
В полдень 10 июля полк прошел без боя Тюльгаш. Здесь я получил донесение от разведки. В нем сообщалось, что противник поспешно отходит на Нязепетровск.
Наша дивизия вплотную подошла к главному Уральскому хребту. Дороги через него проходили в основном в лесистых горах, где легко обороняться, но очень трудно наступать. Укрепись противник в этой гористой местности, на перевалах, он мог бы создать далее малыми силами глубокоэшелонированную оборону, которую нам без мощной артиллерии было бы прорвать чрезвычайно трудно.
Однако Колчак не успел подтянуть сюда резервы, не смог создать прочной обороны. Он вел лишь встречные бои западнее Урала. Его полки, в том числе и корпус генерала Каппеля, не могли остановить нашего наступления. Они были разбиты по частям и спешно отступали. Между основными группировками белых образовались большие, слабо прикрытые разрывы. Это позволило нашим войскам обходить их фланги и даже с помощью надежных проводников из местных жителей заходить в тыл. Самые скрытные, не обозначенные на обычных картах тропинки были использованы нами при переходе через Уральские горы.
Наша дивизия, наступая на стыке 5-й и 2-й армий, между железными дорогами Казань — Екатеринбург и Уфа — Челябинск, за шесть суток преодолела Уральские горы, пересекла магистраль Екатеринбург — Челябинск и вышла на восточные отроги Урала. 43-й стрелковый полк перешел Урал первым и 18 июля занял большое село Воскресенское.
Проиграв сражение за Златоуст и Екатеринбург, белогвардейцы с подходом нового эшелона резервов из Сибири, по-видимому, решили остановить наше дальнейшее продвижение. Начались жестокие затяжные бои за Челябинск, ибо именно эта битва окончательно решила вопрос, чьим будет Урал.
Полк получил задачу, которая кратко излагалась в выписке из приказа: «Наступать из Воскресенского через Тюбук на Караболку». В приказе не было сведений ни о противнике, ни о наших войсках.
Мы выступили из Воскресенского рано утром 19 июля.
Прошли поселок Тюбук. Перед деревней Аллаки разведывательные дозоры донесли, что со стороны Караболки движется большая колонна войск. Вскоре сведения разведчиков подтвердились: в бинокль удалось разглядеть длинную колонну белогвардейской пехоты, марширующую без всякого охранения. План боя созрел мгновенно — пропустить колонну противника в деревню Аллаки и закрыть выходы из нее на запад огнем авангардного батальона с артиллерией; главными силами обойти эту колонну с востока и атаковать ее во фланг и тыл, отбрасывая к озерам Большие и Малые Аллаки.
Судя по скорости движения врага, в нашем распоряжении оставалось часа три. Нужно было торопиться. Приказ авангардному батальону я передал через конного посыльного; комиссара полка Денисова попросил вернуться к главным силам, чтобы как можно быстрее вывести их по дороге на Татарскую Караболку и обойти колонну противника с востока. Конные разведчики и две тачанки поскакали за мной через перелески на эту же дорогу.
Вскоре мы увидели хвост колонны, которая насчитывала что-то около полка штыков. Подойдя к деревне, она остановилась на привал.
Часа через два ко мне прискакали Денисов и Сергеев. Сергеев доложил, что два батальона полка — 2-й и 3-й — уже выходят во фланг противнику. События развивались в нашу пользу.
Приблизительно через час в деревне послышалась ружейно-пулеметная стрельба. Это говорило о том, что противник напоролся на наш авангард. Колонна противника начала развертываться в боевой порядок. Роты, поднятые с привала, поворачивались фронтом на север.
Видя, что враг все внимание и силы сосредоточивает для удара на северо-запад, обходя справа и слева Аллаки, которую блокировал наш авангардный батальон, я решил с конной разведкой атаковать тыльный батальон противника — он стоял еще в колонне. Сил у нас, конечно, маловато. Но на нашей стороне внезапность. Пулеметчики выкатили оба пулемета на возвышенность, тянувшуюся вдоль тракта, и открыли по колонне огонь. Конная разведка — около 40 сабель — пошла в атаку.
Это было так неожиданно для противника, что сотни солдат с офицерами побросали оружие и подняли руки вверх. Отделив офицеров, мы направили пленных в свой тыл, а сами стали готовиться к новой атаке на развернувшиеся вражеские подразделения. В это время перешел в наступление 2-й батальон, тесня белогвардейцев к озеру.
Окруженные и прижатые к озеру солдаты и офицеры прекратили сопротивление и сдались в плен. Так весь 47-й полк 12-й дивизии белогвардейцев, только что прибывший на фронт, одетый в английское обмундирование, вооруженный новыми винтовками и пулеметами «метральеза», был разгромлен. Мы захватили более тысячи пленных (среди них — 17 офицеров), около тысячи винтовок и 12 пулеметов.
Пленных солдат отправили в Воскресенское, где стоял наш обоз. По разговорам с ними мы поняли: они были рады тому, что так скоро отвоевались. Офицеров отправили в другую деревню — Тюбук — под охраной бойцов комендантской службы.
В тот же день наш полк занял Русскую и Татарскую Караболку. Что делать дальше — мы не знали. Приказа для продолжения действий не было. Кроме того, полк не имел связи ни с правым, ни с левым соседом, ни со штабом дивизии.
На второй день мне стало известно, что крупные силы противника, находящегося в районе Камень-Уральского, выдвигаются в сторону Воскресенского (а там — более тысячи пленных белогвардейцев, взятых нами накануне). В связи с усложнившейся обстановкой я срочно выехал в Воскресенское, поднял по тревоге пленных и направил их в Верхний Уфалей, где, как выяснилось позже, развернулся штаб дивизии.
После этого я вернулся в Русскую Караболку. Возле штаба полка меня окликнул Денисов. Высунувшись из окна, он позвал меня к себе в дом. В сенях пахло пельменями. Обворожительный запах… И какой русский человек не любит это сибирское блюдо — пельмени! Заказывали, бывало, как минимум по полсотни на брата, а иногда и больше. Но нашей трапезе не суждено было продолжаться долго: Русская Караболка обстреливалась артиллерийским огнем противника, и один снаряд разорвался перед окнами нашего дома. Рама вылетела, и все, что было на столе, смело как метлой. Мы оба, оглушенные, оказались на полу.
Звон в ушах долго не проходил. Ничего не поделаешь — погибли пельмени, наслаждаться которыми в ту пору приходилось, к сожалению, довольно редко.
Из Русской и Татарской Караболки наш полк выступил 21 июля через Темряс на Урукуль. В авангарде шел 3-й батальон Андриянова. У деревни Урукуль батальон был атакован противником со стороны озера Терен-Куль. Завязался горячий бой. Против атакующего противника мы развернули 1-й батальон Кузьмина, а во фланг ударила конная разведка Гурьянова. Враг не выдержал и начал отступать.
От пленных офицеров я узнал, что против нас ведут бои остатки 47-го полка, усиленного инженерной и понтонной ротами корпуса Войцеховского. Командовал этой частью капитан Ткаченко, который сумел удрать под Караболкой. Решили во что бы то ни стало окружить 47-й полк, прижав его к озеру Терен-Куль, и наконец поймать Ткаченко.
Тут ко мне подъехал Денисов. У него было грустное лицо. Он очень любил комбата Андриянова и рассказал о его тяжелом ранении: Андриянов был ранен в лицо, пуля пробила верхнюю челюсть и вышла за ухом…
Прикинули с комиссаром план окружения врага. Решили, что Денисов зайдет к нему в тыл и перережет путь к отступлению, а я с двумя батальонами буду гнать белых к озеру.
Этот на ходу созревший план боя был осуществлен успешно. Остатки 47-го полка с инженерной ротой были разбиты вдребезги. Ткаченко с ординарцами отстреливались до последнего патрона. Мы загнали его в хутор на берегу озера и считали, что он уже в наших руках. Но когда ворвались в хутор, услышали сильный взрыв. Вскочив во двор крайнего дома, увидели троих офицеров, лежащих на земле. Они подорвали себя ручной гранатой. Один из них был Ткаченко. Он еще дышал, когда из кармана его гимнастерки доставали документы…
Так закончил свое существование 47-й полк 12-й дивизии, обмундированный и вооруженный Антантой.
Через час с противоположного берега озера противник открыл сильный артиллерийский огонь. Мы выполнили задачу, нам нечего было делать на открытом берегу. 1-й и 3-й батальоны стали постепенно отходить на Урукуль. Я с конной разведкой также выехал из поселка. Внезапно почти рядом со мной в глубокой, наполненной водой канаве разорвался артиллерийский снаряд. Конь вздыбился, прыгнул через канаву и вместе со мной рухнул на землю. Я потерял сознание. Очнулся в штабе полка, который уже находился в Урукуле. Здесь мне оказали помощь — вправили вывихнутую ногу, дали какое-то снадобье от болей в труди, и я вскоре пришел в себя, только от контузии закладывало уши и гудело в голове.
На столе лежали документы, карты, письма врагов. По ним можно было судить, в каком безвыходном положении оказались здесь колчаковцы. Даже в письмах офицеров сквозили уныние и безнадежность.
Отвечая на вопросы, пленные хвалили наших командиров и бойцов за смелость и инициативу, за неожиданные маневры и обходы. Они называли фамилии Азина, Эйхе, Путно и других. Меня поразили их откровенные признания в том, что в войсках Колчака начался спад моральных сил, что воевать с красными стало трудно.
Вечером 24 июля полк получил задачу наступать на Муслюмово с выходом на реку Теча, имея в виду в дальнейшем захват Нагуманова.
Рано утром 25 июля мы выступили на Муслюмово.
Село Муслюмово… Я запомнил его на всю жизнь. Кажется, именно здесь во мне пробудилось и стало развиваться то самое чутье, которое называется командирским: ответственность за судьбы вверенных тебе людей, умение разгадать замыслы врага и принять единственно верное в сложившейся обстановке решение.
После короткого встречного боя с 46-м полком противника мы заняли Муслюмово. Заняли, и… далее началось то, что я теперь могу назвать «Сталинградом боевой молодости».
Наши передовые роты с ходу переправились на противоположный берег Течи и там, на опушке леса, что тянулся вдоль реки, встретив сильное сопротивление, остановились.
Во второй половине дня противник при поддержке десятка тяжелых орудий неоднократно переходил в контратаки на позиции, занятые полком. Мой наблюдательный пункт в кирпичном здании мельницы оказался в вилке вражеского огня. Несколько прямых попаданий в мельницу вынудили меня искать другое место. Напряжение боя нарастало. С каждым часом противник повторял атаки. При отражении одной из них был убит Сергеев.
Михаил Сергеев, мой боевой товарищ, нередко рисковал жизнью. За несколько дней до гибели он как-то особенно замкнулся. В бою под Русской Караболкой под ним убило коня. Через два дня недалеко от Урукуля другой его лошади пулей пробило оба уха, а у него — полевую сумку. Встретив тогда Сергеева, едущего на лошади, голова которой была перевязана бинтами, я в шутку сказал ему:
— Зачем показываешь цель белогвардейцам?
Он посмотрел на меня, отвернулся, затем спросил:
— А вам, признайтесь, кого больше жалко, коня или меня? — и, помолчав, добавил: — Если меня, то не жалейте… Все равно скоро убьют.
Я надеялся, что это состояние обреченности у него со временем пройдет. И вот здесь, переправившись через реку Течь под обстрелом противника, где было опасно поднять голову, он, спокойно раскуривая папироску, пошел во весь рост вдоль нашей цепи, которая еще не успела как следует окопаться. И был прошит шестью пулями навылет…
В ходе боя было видно, как противник все более наращивает свои силы. Я понял, что о наступлении на этом участке нечего и думать. Белые превосходили нас в пехоте минимум в два раза, в артиллерии — в три.
Наша артиллерийская батарея имела очень ограниченное количество снарядов. Склады с боеприпасами отстали от нас на 80–100 километров. Мне пришлось задуматься: как действовать дальше?
Оценивая позиции полка в районе Муслюмова, я пришел к выводу, что они невыгодны как для обороны, так и для наступления. Здесь противник мог использовать скрытые подходы к флангам наших позиций и даже выйти в тыл.
Наступила короткая июльская ночь. Мной овладело тяжелое предчувствие. Как никогда, я ощутил: полк в опасности. Куда бы я ни послал разведку — на правый или левый фланг, — она всюду сталкивалась с противником. Ко мне, в татарскую хату, принесли на носилках пленного офицера. Он не был ранен, но упорно молчал. Мне трудно было понять его не совсем обычное поведение. То ли он был контужен, то ли симулировал. Офицер не сказал нам ни одного слова.
Вскоре ко мне привели еще одного пленного юнкера. Это был молодой человек лет двадцати. Он также упорно молчал. Каких-либо документов при нем не оказалось.
Все это подсказало мне, что противник настойчиво готовится к наступлению. Белые ведут разведку. Ждать больше было нельзя. Надо было немедленно произвести скрытный маневр.
Я решил отступить из поселка на север, занять позицию между озерами Тугуняк и Уректы, тем самым обеспечив себе фланги.
Выскочив вместе с комиссаром на новый рубеж, мы обнаружили глубокую канаву, сухую, без воды. По-видимому, она когда-то соединяла эти два озера. По краю канавы тянулся плетень. Он до некоторой степени маскировал расположение наших бойцов. От канавы в сторону противника метров на триста была гладкая, как стол, местность. Затем шел мелкий кустарник почти до самого Муслюмова. Это давало возможность хорошо наблюдать за тем, что находилось впереди нас. Противник не мог подтянуть сюда свои артиллерийские наблюдательные пункты — под прицелом каждый бугорок.
Фронт обороны был широкий, и нам пришлось развернуть в цепь восемь рот, оставив в резерве только одну стрелковую, команды пешей и конной разведок и четыре пулемета.
С рассветом в стороне Муслюмова началась частая ружейная стрельба. Через полчаса она прекратилась. Мне доложили, что эта перестрелка идет в селе. По-видимому, перейдя в наступление с разных сторон, противник затеял перестрелку между собой.
Уже взошло солнце, когда мы с Денисовым поехали вдоль своих позиций. Вдруг красноармейцы и командиры стали нам махать фуражками и кричать, чтобы мы спрятались. Поглядели вперед — из-за кустов появились цепи противника. Мы спешились, залегли около пулеметов.
Наблюдая в бинокль через плетень, я видел лица вражеских солдат и офицеров, которые, развертываясь в боевой порядок, осторожно приближались к нашим позициям. Надеясь на выдержку красноармейцев, мы решили подпустить белых поближе.
Бойцы терпеливо ждали. И когда первая цепь противника подошла метров на двести, последовала команда:
— Огонь!
Белогвардейцы повалились как подкошенные. Раненые ползли в разные стороны. Это продолжалось минут пять. Мы с комиссаром уже не лежали, а стояли и наблюдали через плетень всю эту картину. Однако красноармейцы не одобрили наше легкомысленное поведение:
— Чуйков, Денисов! Вам тут не место… Уезжайте… Мы тут и без вас справимся!
Это требование наших бойцов прозвучало для нас как команда. Мы вынуждены были подчиниться. Когда вскочили на коней, начался артиллерийский обстрел. К счастью, снаряды рвались с большим перелетом, и нам удалось галопом проскочить зону огня.
Командный пункт полка расположился на возвышенности юго-восточнее села Кунашак. Неподалеку находился наблюдательный пункт командира батареи Матвеева. Мне особенно хорошо была видна местность перед фронтом полка. Белогвардейцы пытались обойти наш правый фланг по берегу озера Тугуняк. Пришлось за счет команды пешей разведки и двух пулеметных расчетов растянуть наши позиции и тем самым как бы удлинить этот фланг. И когда противник поднялся и пошел в атаку, он снова встретил сильный отпор.
Так прошло 26 июля. Противник понес большие потери, наши же были незначительны.
Ночью усилили охранение. Красноармейцы и командиры спали по очереди. И вот разведчики приволокли двух тяжелораненых солдат и много документов. По этим документам и по опросу пленных установили: против полка действуют подразделения 46-го и 48-го полков 12-й Сибирской дивизии и около 600 юнкеров Челябинского офицерского училища. Юнкера были распределены по подразделениям обоих полков. Возможно, тем самым колчаковское командование пыталось повысить боеспособность своих вновь сформированных частей.
Второй день прошел в упорном и кровопролитном бою. Несмотря на большое превосходство в силах, противник вынужден был прекратить наступление. Все его атаки были отбиты без существенного для нас ущерба.
Это, несомненно, резко понизило моральный дух белых. В самом деле, продолжать дальнейшее наступление по полю боя, буквально усеянному трупами, не особенно приятно.
Наступили третьи сутки боя под Муслюмовом. Мы ожидали, что противник на рассвете повторит атаки. При этом, возможно, примет обходные маневры. Красноармейцы еще ночью были накормлены, получили боеприпасы.
Перед рассветом комиссар полка Денисов не утерпел, ушел с наблюдательного пункта в передовую цепь. Враги, как мы и ожидали, чуть свет пошли в атаку, но были снова основательно побиты и отброшены.
И тут мне доложили по телефону:
— Ранен комиссар полка…
— Что? Повторите…
— Он подполз к нам, — продолжал докладывать телефонист, — попросил вызвать вас, и тут его пуля стеганула в живот.
— Немедленно доставьте его на полковой перевязочный пункт, — потребовал я, все еще не веря тому, что услышал. Не верил, не хотел верить, что, возможно, теряю такого друга…
В это время противник начал сильный артиллерийский обстрел возвышенности. Снаряды то и дело рвались вокруг командного пункта.
Я лежал под кустом и думал: «Убило моего помощника Сергеева, тяжело ранен комиссар полка… За кем теперь очередь? И кто заменит этих людей?» Вблизи разорвалась шрапнель. Я почувствовал сильный укол в мякоть левой ноги чуть повыше колена. На брюках показалась кровь.
Недалеко от меня в ровике сидел начальник связи полка Михаил Никитин. Я подозвал его к себе и приказал: во-первых, никому не говорить, что ранен; во-вторых, прислать ко мне из артиллерийской батареи фельдшера с санитарной сумкой; в-третьих, узнать на полковом перевязочном пункте, насколько опасно ранен Денисов. Никитин было запротестовал, хотел звонить по телефону, вызывать врача, но я посмотрел на него так, что он осекся и ушел выполнять приказание.
Вскоре пришел фельдшер. Тут же под кустом он вытащил щипцами осколок шрапнельного снаряда, залил рану йодом, перевязал.
За день мы отбили пять атак противника. В разгар схваток я узнал о ранении командира роты Князькина. Пуля попала ему в рот…
А перед закатом солнца мне позвонил Никитин. Он передал заключение врача о состоянии здоровья комиссара: «Надежды на спасение Денисова нет. Поддерживаем уколами. Скоро его будут отправлять в тыл. Денисов очень просил Чуйкова приехать к нему».
Услышав последнюю фразу Никитина, я, кажется, простонал… Лошадь несла меня на полковой перевязочный пункт бешеным галопом. Боли в ноге я не чувствовал. Мне нужно было собраться с силами, чтобы не показать Денисову, что мы встречаемся в последний раз. Сумею ли я выдержать?
Подъехал к перевязочному пункту и, не подавая виду, что ранен, соскочил с коня. В это время Денисова укладывали в повозку для отправки в бригадный санитарный лазарет. Он был в сознании. Увидев меня, поднял голову:
— Василий, ты в строю, спасибо… — и, сделав небольшую паузу, почти шепотом добавил: — Ведь мы с тобой коммунисты…
Я должен был отвлечь его от мрачных мыслей и стал рассказывать о том, как сегодня полк успешно отбил все атаки противника, как тяжелым снарядом была разбита бочка с водой, которую везли в переднюю цепь, еще что-то говорил, не помню уже что…
На прощание Денисов пожал мне руку и, корчась от боли, проговорил:
— Сына бы мне такого… Береги полк… Прощай.
На глазах у него появились слезы. Я стоял, до боли сжимая зубы. Его повезли.
Я вскочил на коня и, не сказав никому ни слова, помчался на наблюдательный пункт.
И снова круговерть свинцовых вихрей, поиски разведчиков, перестановка огневых средств и думы, думы… На четвертый день, 28 июля, когда взошло солнце, враг после усиленной артиллерийской подготовки начал новую атаку.
Но она была уже не та, что вчера или позавчера. Пехота, вылезшая из кустов, после нескольких наших залпов и пулеметных очередей повернула и скрылась из виду. Но зато артиллерия все время обстреливала наши позиции.
В середине дня на наблюдательный пункт приехали комбриг Строганов и комиссар Горячкин. Зная, что я непрерывно нахожусь в поле, они привезли мне обед, который мы вместе съели под кустом. Строганов сообщил, что, поскольку противник наносит главный удар на участке нашего полка, а у меня резервы на исходе, он приказал одному батальону 45-го полка прибыть в мое распоряжение.
Комбриг и комиссар осмотрели в бинокль поле боя и поразились количеству трупов. Они сказали, что Колчак бросил в бой все свои резервы и стремится во что бы то ни стало разбить наши войска и снова вернуть Урал. Вот уже несколько дней северо-западнее и юго-восточнее Челябинска идут непрерывные бои с переменным успехом. 26-я и 27-я дивизии армии с трудом сдерживают наступающие части белых на рубеже железной дороги Екатеринбург — Челябинск — станция Полежаево. Главные силы нашей дивизии выдвигаются на юго-восток для нанесения удара по челябинской группировке противника.
Такая ориентировка помогла мне глубже понять смысл боев на этом участке.
— Кто все же находится правее нас? — спросил я комбрига.
Он замялся и, помолчав, ответил:
— Сейчас подходят части 35-й стрелковой дивизии.
Строганов, побыв еще немного, уехал в штаб бригады, Горячкин до вечера остался со мной. Как коммунисту он сообщил мне, что командир 2-й бригады 35-й дивизии Котомин с группой командиров — бывших офицеров — перешел на сторону противника.
Возмущенный этим сообщением, я не выдержал:
— Эх… Если бы в руки мне попались эти сволочи, я бы с ними поговорил…
— Да, как видишь, приходится держать ухо востро… — Потом спросил: — У тебя много офицеров?
У нас их было только трое, но таких, как недавно погибший Сергеев. За них смело можно ручаться.
— Смотри, — сказал Горячкин, — ты сейчас остался без комиссара.
— Комиссара вы, наверно, скоро пришлете, а что касается ножа в спину, то наши красноармейцы не допустят… Обязанности Денисова временно взял на себя Иван Прокшиц. Он хороший, авторитетный коммунист, в полку его все знают.
Уезжая, комиссар бригады хлопнул меня по плечу:
— Крепись…
Прибывших к нам на усиление батальон я решил поставить на первую позицию, а в резерв вывести коммунистический. В этом решении была заложена хитрость против своего старшего начальства. Если я оставлю в резерве «чужой» батальон, то его всегда у меня могут отобрать, если же он будет лежать в передней цепи, то его не решатся снять, и резервный батальон тоже не тронут.
29 июля противник предпринял несколько безуспешных атак. Чувствовалось, что после понесенных потерь он выдохся морально и физически. Даже его артиллерия вела огонь значительно реже. По-видимому, запасы снарядов подошли к концу.
В полдень позвонил Строганов и передал по телефону приказ о переходе в наступление с утра 30 июля. Задача — овладеть Муслюмовом и наступать в дальнейшем на поселок Миасский, что на реке Миасс.
План наступательной операции был обдуман еще во время оборонительных боев.
В ночь перед атакой провели тщательную и глубокую разведку боевых порядков врага. К утру разведчики принесли много ценных данных. На левом фланге наши лазутчики сумели пробраться в разрывы между боевыми порядками белых до поселка Муслюмово и тихо вернуться обратно.
Наше наступление было для противника неожиданным. Левофланговый батальон, обойдя колчаковцев у озера Уректы, вышел к Муслюмову. На остальных участках противник не выдержал нашей внезапной атаки и начал отступать. Полк захватил около 400 пленных и шесть пулеметов. Тотчас же мне стало известно, что наступление наших войск началось по всему Восточному фронту.
Так закончился бой у Муслюмова, самый жестокий и кровопролитный из тех, в которых мне довелось участвовать в ту пору.
А теперь, 14 октября 1942 года…
Я проснулся, интуитивно почувствовав опасность. Ночь пролетела, как одно мгновение, и мне даже показалось, что Кузьма Акимович Гуров еще не успел отойти от моей койки. Но было уже утро. Значит, спал крепко.
И наступил день небывалых по жестокости боев в Сталинграде.
Ординарец Борис Скорняков налил мне стакан крепкого чая. Выпил его залпом и вышел из блиндажа на воздух. Меня ослепило солнце. Тут же встретился с комендантом штаба и командного пункта майором Гладышевым. Мы прошли с ним несколько десятков метров к северу, где были расположены отделы штаба. Они ютились в спешно вырытых щелях или в норах, выдолбленных в крутом правом берегу Волги.
В одной из таких пор стоял тульский самовар с самодельной трубой. Он попыхивал дымком. Около самовара сидел генерал Пожарский — командующий артиллерией армии. Он туляк и всю войну не расставался со своим «земляком» — самоваром. Это была его слабость — крепкий чаек…
— Как, Митрофаныч, — спрашиваю, — успеешь попить чайку до начала фрицевского концерта?
— Успею, — отвечает он уверенно, — ну а не успею — с собой на наблюдательный захвачу.
Донесся сильный гул с запада. Мы подняли головы и навострили уши. И тут же услышали шипение снарядов и мин над головой. Вскоре близкие разрывы потрясли землю, выплеснулись султаны огня. Взрывными волнами нас прижало к обрывистой круче берега. Самовар был опрокинут, так и не успев закипеть. Но буквально кипела от взрывов вода в Волге. Пожарский показывал рукой в небо. Над головой появились фашистские самолеты. Их было несколько групп, они плыли уверенно, будто стаи диких гусей. Из-за взрывов снарядов и мин, шума авиационных моторов невозможно было говорить. Я взглянул на Пожарского. Он понял меня по взгляду, схватил планшет, бинокль и бросился бежать на свой командный пункт. Я поспешил на свой.
Солнца не было видно. Дым, пыль и смрад заволокли небо. Подойдя к блиндажу, собрался ногой открыть дверь, но тут же получил такой удар взрывной волны в спину, что влетел в свой отсек. Крылов и Гуров уже сидели на скамейках и держали оба телефонные трубки. Тут же стоял начальник связи армии полковник Юрин, докладывая что-то Крылову.
Я спросил:
— Как связь?
Юрин доложил:
— Часто рвется, включили радио, говорим открытым текстом.
Кричу ему в ответ:
— Этого мало!.. Поднимите и задействуйте запасной узел связи на левом берегу. Пусть дублируют и информируют нас.
Юрин понял и вышел. Я прошел по всему П-образному блиндажу — туннелю. Командиры штаба армии, связисты и связистки были на местах. Они глядели на меня, пытаясь по моему лицу угадать о моем настроении и о положении на фронте. Чтобы показать, что нет ничего страшного, я шел по блиндажу спокойно и медленно и так же вернулся и вышел на улицу из другого выхода П-образного блиндажа.
То, что я увидел и услышал на улице, особенно в направлении Тракторного завода, трудно описать пером. Ревели моторы пикирующих бомбардировщиков, выли бомбы, рвались снаряды зениток в воздухе, а их трассирующие траектории расчеркивали в небе пунктиры. Кругом все гудело, стонало и рвалось. Пешеходный мостик через Денежную протоку, собранный из бочек, был разбит и отнесен далеко течением. Вдали рушились стены домов, полыхали корпуса цехов Тракторного завода.
Я приказал командующему артиллерией армии Пожарскому дать два дивизионных залпа «катюш». Один — по Силикатному заводу, другой — перед стадионом, по скоплению войск противника. Затем дозвонился до командующего воздушной армией генерала Хрюкина и попросил немного угомонить фашистских стервятников. Генерал Хрюкин сказал откровенно, что сейчас помочь нечем. Противник плотно блокировал аэродромы армии. Пробиться нашей авиации к Сталинграду пока невозможно.
После короткого обмена мнениями между членами Военного совета стало ясно… Противник бросил все свои силы против 62-й армии. Имея превосходство в живой силе, технике и огне, он будет стараться разрезать армию и уничтожить ее по частям. Сейчас главный удар он наносит между заводами Сталинградским тракторным и «Баррикады». Ближайшая его цель — пробиться к Волге. По силам и средствам, введенным в бой, было видно, что он приложит все силы, чтобы не допустить переправы из-за Волги к нам сильных подкреплений, и будет стараться сорвать подвоз боеприпасов в Сталинград. В ближайшие несколько дней нам предстояла небывало жестокая борьба только имеющимися в распоряжении 62-й армии силами.
Наш блиндаж трясло как в лихорадке, земля звенела, и в уши иголками впивались эти звуки, с потолка сыпался песок, в углах и на потолке под балками что-то потрескивало, толчки от разорвавшихся вблизи крупных бомб грозили развалить наш блиндаж. Уходить нам было некуда. Лишь изредка, когда совершенно нечем было дышать, несмотря на близкие разрывы бомб и снарядов, мы по очереди выходили из блиндажа.
В тот день мы не видели солнца. Оно поднималось в зенит бурым пятном и изредка выглядывало в просветы дымовых туч.
Под прикрытием ураганного огня три пехотные и две танковые дивизии на фронте около шести километров штурмовали наши боевые порядки. Главный удар наносился по 112, 95, 308-й стрелковым и 37-й гвардейской дивизиям. Все наши соединения сильно ослаблены от понесенных потерь в предыдущих боях, особенно 112-я и 95-я дивизии. Противник превосходил войска армии в численности личного состава и артиллерии в 1,7 раза, в танках — в 3,8 раза и в боевых самолетах — более чем в 5 раз.
Пехота и танки противника в 8 часов утра атаковали наши позиции. Первая атака противника была отбита, на переднем крае горело десять танков. Подсчитать убитых и раненых было невозможно. Через полтора часа противник повторил атаку еще большими силами. Его огонь по нашим огневым точкам был более прицельным. Он буквально душил нас массой огня, не давая никому поднять голову на наших позициях.
В 10 часов 109-й полк 37-й гвардейской дивизии был смят танками и пехотой противника. Бойцы этого полка, засевшие в подвалах и в комнатах зданий, дрались в окружении. Против них противник применял огнеметы. Нашим бойцам приходилось отстреливаться, переходить в рукопашную схватку и одновременно тушить пожары.
На командном пункте армии от близкого взрыва авиабомбы завалило два блиндажа. Бойцы роты охраны и несколько работников штаба откапывали своих товарищей. Одному офицеру придавило ногу бревном. При попытках откопать и поднять бревно верхний грунт осаживался и еще больше давил на ногу. Пострадавший умолял товарищей отрубить или отпилить ногу. Но у кого поднимется рука? И все это происходит под непрерывным обстрелом артиллерии и при бомбежке авиации!
В 11 часов доносят: левый фланг 112-й стрелковой дивизии также смят. Около 50 танков утюжат ее боевые порядки. Эта многострадальная дивизия, принимавшая участие во многих боях западнее реки Дон, на Дону, между Доном и Волгой, к 13 октября имела в своем составе не более тысячи активных бойцов во главе со своим командиром полковником Ермолкиным. Она сражалась геройски в отдельных зданиях разрозненными подразделениями и гарнизонами в цехах Тракторного завода, в Нижнем поселке и на Волжской круче.
В 11 часов 50 минут противник захватил стадион Сталинградского тракторного завода и глубоко вклинился в нашу оборону. До Тракторного завода осталось менее километра. Южнее стадиона находился так называемый шестигранный квартал с каменными постройками. Он превращен нашими войсками в опорный пункт. Гарнизон его — батальон с артиллерией 109-го гвардейского стрелкового полка. Этот квартал несколько раз переходил из рук в руки. Командир полка Омельченко лично сам возглавил контратакующие подразделения.
По радио открытым текстом неслись донесения, которые перехватывались узлом связи штаба армии. Привожу их дословно:
«Фрицы везде наступают с танками… Наши дерутся на участке Ананьево. Подбито четыре танка, а у Ткаченко — два, гвардейцами 2-го батальона 118-го полка уничтожены два танка. Третий батальон удерживает позиции по оврагу, но колонна танков прорвалась на Янтарную».
Артиллеристы 37-й гвардейской дивизии доносили:
«Танки расстреливаем в упор, уничтожено пять».
Начальник штаба дивизии товарищ Брушко докладывал в штаб армии:
«Гвардейцы Пуставгарова (114-й гвардейский полк), рассеченные танковыми клиньями противника, закрепившись группами в домах и развалинах, сражаются в окружении. Лавина танков атакует батальон Ананьева. Шестая рота этого батальона под командованием гвардии лейтенанта Иванова и политрука Ерухимовича полегла полностью. Остались в живых только посыльные».
В 12 часов передают по радио из 117-го гвардейского полка: «Командир полка Андреев убит, нас окружают, умрем, но не сдадимся».
Полк не погиб; около командного пункта полка валялось больше сотни трупов немцев, а гвардейцы продолжали жить и крушить врага.
Из полков 308-й стрелковой дивизии Гуртьева доносят:
«Позиции атакуют танки с севера, идет жестокий бой. Артиллеристы бьют прямой наводкой по танкам, несем потери, особенно от авиации, просим отогнать стервятников».
В 12 часов 30 минут командный пункт 37-й гвардейской дивизии бомбят пикирующие бомбардировщики. Командир дивизии генерал Жолудев завален в блиндаже. Связи с ним нет. Управление частями 37-й гвардейской дивизии штаб армии берет на себя. Линии связи и радиостанции перегружены. В блиндаж Жолудева «дали воздух» (просунули металлическую трубу), продолжая откапывать генерала и его штаб. В 15 часов на командный пункт армии пришел сам Жолудев. Он был мокрый и в пыли, доложил:
— Товарищи! 37-я гвардейская дивизия сражается и не отступит. — И тут же опустился на земляную ступеньку, закрыл лицо руками.
На участке 95-й стрелковой дивизии Горишного с 8 часов утра также шел жесточайший бой. Командир взвода 3-й батареи лейтенант Василий Владимирович Владимиров вспоминает:
«14 октября ясное утро началось с такого землетрясения, которого мы никогда не ощущали за все бои до этого. Сотни самолетов урчали в воздухе, всюду рвались бомбы и снаряды. Клубы дыма и пыли окутали небо. Дышать было нечем. Все поняли, что немцы перешли в новое мощное наступление. Телефонная связь сразу порвалась. Рискуя каждую минуту жизнью, люди выходили к орудиям и выпускали серию снарядов. Наш наблюдательный пункт батареи оказался в окружении, но командир батареи товарищ Ясько не растерялся. Он всю ночь бил фашистов огнем своей батареи, вызывая иногда огонь на себя, когда фашисты очень близко подходили к наблюдательному пункту, а к утру удачно прорвался из окружения. От бомбежки и от обстрела у наших орудий осталось по 2–3 человека, но мы не дрогнули. Командир батареи Ясько был засыпан, многие оглохли; бомбежка и обстрел не прекращались. Все горело, все перемешивалось с землей, гибли люди, и гибла техника, но мы стреляли и стреляли».
Так вели себя в бою артиллеристы, сражаясь плечом к плечу с другими родами войск.
В 13 часов 10 минут докладывают: на командном пункте армии завалило два блиндажа, есть убитые и раненые.
Около 14 часов была нарушена телефонная связь со всеми войсками, работают только радиостанции, но и то с перебоями. Дублируем связь, посылая офицеров, но эта связь медленная. Их данные весьма запаздывают.
К 15 часам танки противника глубоко вклинились в наши боевые порядки. Они вышли на рубеж заводов Тракторного и «Баррикады». Пехоту противника отсекают от танков огнем наши гарнизоны. Они хотя и разрозненные, но сражаются в окружении и сковывают в действиях врага. Танки противника без пехоты вперед не идут. Они останавливаются и становятся прекрасными целями для наших артиллеристов и бронебойщиков. Все же к 15 часам дня танкам противника удается пробиться к командному пункту армии. Они очутились от нас в 300 метрах. Рота охраны штаба армии вступила с ними в бой. Сумей противник подойти еще ближе, нам бы пришлось драться с немецкими танками самим. Иного выхода не было. Мы не могли куда-либо отойти, ибо лишились бы последних средств управления и связи.
В парке Скульптурный было укрыто до десятка танков 84-й танковой бригады. Им было приказано не ходить в контратаки, а быть в засаде на случай прорыва немцев. В 15 часов волна немецких танков прорвалась к парку Скульптурный, и тут они напоролись на засаду. Наши танкисты били немецкие танки без промаха. Этот опорный пункт немцы пытались взять, но не взяли ни 14, ни 15 и ни 16 октября. И только 17-го он был разбит авиацией противника. Несколько сот самолето-вылетов пришлось сделать авиации Паулюса против этого опорного пункта танкистов.
Несмотря на колоссальные потери, враг рвался вперед. Его автоматчики просачивались в образовавшиеся разрывы между боевыми порядками наших частей. За эти дни немцы неоднократно вели бои с охраной штаба армии.
В 16 часов 35 минут командир полка подполковник Устинов просит открыть огонь по его командному пункту, к которому подошли вплотную фашисты и забрасывают его ручными гранатами. Открыть огонь по своему командиру было не так-то просто решиться. И все-таки пришлось генералу Пожарскому дать залп дивизиона «катюш». Накрыли огнем фашистов удачно. Их полегло немало.
В обороне заводов Тракторного и «Баррикады» отряды из рабочих с подразделениями войск армии сражались до последнего патрона. В этих отрядах сталинградских рабочих были защитники Царицына в годы Гражданской войны. В большинстве это были коммунисты. Во второй половине 14 октября отряды, оборонявшие заводы Тракторный и «Баррикады», вступили в бой с подошедшими передовыми подразделениями врага. Части и подразделения 112-й и 37-й дивизий Ермолкина и Жолудева уничтожали противника на площади перед заводом и на улицах, ведущих к нему. Части 95-й и 308-й дивизий Горишного и Гуртьева, опираясь на цеха завода «Баррикады», совместно с вооруженными заводскими рабочими уничтожали противника на улицах, ведущих к заводу. Им помогали танкисты 84-й танковой бригады Д.Н. Белого. Тысячами трупов фашистов были покрыты площади и улицы, несколько десятков танков, горящих и разбитых, перегораживали улицы и проезды. Но все же отдельным подразделениям противника удавалось пробиваться к берегу Волги. Особенно между заводами. Закрепиться им там не давали. Артиллерийский огонь с левого берега и дружные атаки наших войск с флангов отбрасывали фашистов назад с большими потерями.
Сила авиационных ударов противника, его превосходство в танках и пехоте иногда разрывали нашу оборону на отдельные очаги. 62-я армия была рассечена пополам. Расстояние между заводами Тракторный и «Баррикады», около полутора километров, прочно контролировалось противником. Его огнем простреливались все овраги, ведущие к Денежной Воложке. Наши офицеры связи не могли проникнуть к Тракторному заводу. Со своего командного пункта мы хорошо просматривали Тракторный завод, но не могли видеть бой, который происходил в цехах завода. Единственно, чем мы могли оказать им помощь, — это огнем артиллерии. Управление ею находилось непрерывно в наших руках.
Немецкий генерал Дёрр в своей книге «Поход на Сталинград» описывает наступление на Сталинградский тракторный завод:
«14 октября началась самая большая в то время операция: наступление нескольких дивизий (в том числе 14-й танковой, 305-й и 389-й пехотных) на тракторный завод имени Дзержинского, на восточной окраине которого находился штаб 62-й армии русских. Со всех концов фронта, даже с флангов войск, расположенных на Дону и в Калмыцких степях, стягивались подкрепления, инженерные и противотанковые части и подразделения, которые были так необходимы там, где их брали. Пять саперных батальонов по воздуху были переброшены в район боев из Германии. Наступление поддерживал в полном составе 8-й авиакорпус.
Наступавшие войска продвинулись на 2 км, однако не смогли полностью преодолеть сопротивление трех русских дивизий, оборонявших завод, и овладеть отвесным берегом Волги. Если нашим войскам удавалось днем на некоторых участках фронта выйти к берегу, ночью они вынуждены были снова отходить, так как засевшие в оврагах русские отрезали их от тыла»[11].
Объективности ради следует сказать, что Тракторный завод обороняли не три дивизии, как считает генерал Дёрр, а в основном одна — 37-я гвардейская Жолудева и человек шестьсот из 112-й стрелковой дивизии.
Для подтверждения привожу нашу оперативную сводку за 14 октября:
«Армия вела тяжелые оборонительные бои с наступающими пехотой и танками противника на участке 112-й, 37-й гвардейской, 308-й и 95-й стрелковых дивизий. На остальных участках фронта отражала мелкие группы пехоты и танков, удерживала прочно занимаемые позиции. Наша артиллерия вела интенсивный огонь по наступающей пехоте и танкам противника. Превосходящие силы противника, нанося главный удар на СТЗ, к исходу дня подошли к нему вплотную, где сейчас идет жестокий бой.
Противник после интенсивной авиационной и артиллерийско-минометной подготовки силами трех пехотных и двух танковых дивизий в сопровождении большого количества самолетов перешел в наступление на фронте река Мокрая Мечетка, Силикатный завод, направляя главный удар на СТЗ.
Авиация противника непрерывными массированными ударами бомбила и штурмовала боевые порядки наших войск, все побережье и переправы. Бомбардировка продолжалась и с наступлением темноты. Всего за один день зафиксировано около трех тысяч самолето-вылетов».
Мы, Военный совет армии и командиры дивизий и полков, знали о подготовке противника к такому мощному наступлению превосходящими силами, но, откровенно говоря, такой силы удара не предвидели. Мы поняли, что наступили решающие бои, которые не так скоро закончатся. Если выдержим это наступление, гитлеровцам едва ли удастся еще раз собрать такие силы и средства. Мы знали, что наступил кризис и для нас, и для противника.
Сводка боев за 15 октября:
«Армия ведет тяжелые оборонительные бои на северном и центральном участке фронта. На южном участке отражает атаки мелких групп пехоты и танков. Противник вводом в бой свежих сил (305-й пехотной дивизии) продолжает развивать наступление от СТЗ на юг, на завод «Баррикады», а также ведет наступление на Спартановку и Рынок, стремясь по Волге выйти в тыл войскам армии. К исходу дня 15 октября противник овладел заводом СТЗ, разобщил фронт обороны между 37-й гвардейской и 95-й стрелковой дивизиями и передовыми частями выходит в тыл 308-й стрелковой дивизии и на командный пункт армии. Охрана штаба вступила в бой в 300 метрах от КП».
К 16 часам дивизии Ермолкина, Жолудева и правый фланг дивизии Гуртьева, разрезанные танками, вели бои в окружении.
Сведения от войск поступали противоречивые, уточнять их становилось все труднее и труднее. Командные и наблюдательные пункты полков и дивизий разбивались снарядами и бомбами. Многие командиры погибли. На командном пункте армии погибло 30 человек. Охрана штаба армии не успевала откапывать людей из разбитых блиндажей. Управление войсками осуществлялось главным образом по радио: с утра были включены запасные рации, размещенные на левом берегу Волги. Туда мы посылали свои распоряжения по радио, а оттуда передавали обратно через Волгу на правый берег частям.
Бой шел непрерывно, день и ночь. Окруженные и отрезанные гарнизоны продолжали драться, извещая о своем существовании по радио: «За Родину умрем, но не сдадимся!»
К полуночи 15 октября выяснилось, что захватчики обошли со всех сторон Тракторный завод и ведут бой в цехах завода.
Провода связи рвались и горели не только на правом, но и на левом берегу Волги, где был наш запасной командный пункт. Это особенно тревожило нас, потому что основная масса армейской и вся фронтовая артиллерия находилась на левом берегу. Я просил командование фронта дать разрешение перевести некоторые отделы штаба армии на запасный командный пункт — на левом берегу — с условием, что Военный совет весь останется в городе. Мы хотели обеспечить управление войсками с левого берега на тот случай, если командный пункт армии будет разбит.
— Не разрешаем, — получил я ответ.
Между тем в блиндажах Военного совета становилось все теснее и теснее. Сюда шли люди из разбитых штабов дивизии Жолудева и 84-й танковой бригады. Только здесь они могли укрыться от бомбежки и отсюда как-то руководить своими подразделениями.
На свой страх и риск я предложил командующему артиллерией генералу Пожарскому переправиться на левый берег и оттуда управлять артиллерией. Он чуть не со слезами на глазах заявил:
— Не поеду… Где вы, там и я, умирать будем вместе…
И не поехал. Я вынужден был ему уступить. А с левого берега он бы лучше управлял артиллерией.
Из частей и соединений мы получали тревожные донесения. Многие просили помощи, запрашивали, как и что делать. На эти запросы мы четко и коротко отвечали:
— Сражаться до последней возможности, с места не уходить!
Потери были очень тяжелые: 15 октября дивизии Жолудева и Горишного потеряли около 75 процентов боевого состава стрелков, однако в этот день фашисты не продвинулись вперед, их атаки были отбиты. Они потеряли 33 танка и до трех батальонов пехоты.
С утра 15 октября противник ввел в бой свежие силы (305-ю пехотную дивизию) и продолжал развивать наступление на юг и на север вдоль Волги. Его артиллерия простреливала наши боевые порядки насквозь, авиация по-прежнему обрушивала на город тысячи бомб.
Однако разрубленная пополам армия продолжала сражаться. Северная группа (124, 115 и 149-я стрелковые бригады и части дивизии Ермолкина) вела бой в окружении с превосходящими силами противника, наступавшими с севера от Латашанки, с запада — по долине Мокрая Мечетка и от Тракторного завода. Связь с войсками этой группы непрерывно рвалась.
В ночь на 16 октября на правый берег Волги был переброшен полк дивизии Ивана Ильича Людникова, который мы сразу ввели в бой севернее завода «Баррикады», где у нас был наиболее слабый фронт обороны.
В эту же ночь одна пехотная (389-я) и одна танковая (16-я) дивизии врага, усиленные механизированными полками, возобновили наступление. Они стремились уничтожить части Северной группы, которые дрались в окружении, обороняя поселки Рынок и Спартановка. А с утра 16 октября три пехотные (305, 100 и 94-я) и две танковые (14-я и 24-я) дивизии бросились в наступление на юг вдоль Волги, стараясь смять наши боевые порядки.
Ослабленные до предела части дивизии Жолудева и Горишного и один полк дивизии Людникова с 84-й танковой бригадой вели неравный бой против пяти дивизий, усиленных авиацией и артиллерией. Но и гитлеровцы несли потери от огня советской пехоты, от нашей штурмовой авиации, которая с большими потерями пробивалась к нам в город сквозь тучи немецких самолетов, от артиллерии, включая и артиллерию Волжской военной флотилии.
Гитлеровцы были храбры в начале удара, но они оказались беспомощными в борьбе даже с остатками групп бойцов, решивших умереть, но не пропустить противника.
В ходе боев за заводы Тракторный и «Баррикады» наша разведка одновременно обнаружила сильную вражескую группировку, которая готовилась нанести удар из района Шахтинской улицы и высоты 107,5 по заводу «Красный Октябрь». Разведкой были захвачены документы и пленные саперных частей, переброшенных сюда самолетами из Керчи, Миллерово и даже из Германии.
Мы внимательно следили за этим участком фронта, все время требовали от частей дивизий Смехотворова, Гурьева, Батюка, Родимцева, чтобы они лучше укреплялись и вели активную разведку и действиями штурмовых групп уничтожали захватчиков.
Тактика Паулюса была ясна: он стремился притянуть наши главные силы в район заводов и, сковав их там, скрытно подготовить удар на новом участке.
Однако ему не удалось усыпить нашу бдительность. Его замыслы раскрывались нашими разведчиками, и каждый удар врага натыкался на подготовленную оборону.
Так, например, днем 16 октября большие массы пехоты противника, поддерживаемой танками, ринулись в атаку вдоль дороги, идущей от Тракторного к заводу «Баррикады». Наносился главный и решающий удар именно в этом направлении. И тут противник наткнулся на закопанные в землю танки 84-й бригады. В районе Трамвайной улицы и западнее наши танкисты встретили атаку врага дружным огнем с расстояния 100–200 метров. Сразу загорелось более десятка вражеских машин. Атака гитлеровцев захлебнулась. В этот момент наша артиллерия открыла с левого берега уничтожающий огонь по остановившейся пехоте и танкам врага.
Находясь вдали от поля боя и не видя, что происходит на участке главного удара, гитлеровские генералы выдвигали вперед все новые и новые части, которые волнами подкатывались к нашим рубежам. Здесь они останавливались и перемалывались мощными залпами «катюш». А вражеские танки, попав под губительный огонь хорошо замаскированных Т-34 и противотанковых орудий, пятились назад, бросая пехоту.
Мой заместитель по бронетанковым войскам М.Г. Вайнруб и командир 84-й танковой бригады Д.Н. Белый хорошо поработали заранее. 16 октября они преподнесли гитлеровцам такой орешек, который те долго не могли разгрызть. Только во второй половине дня немецкое командование разобралось, в чем дело, на чем споткнулись их главные силы, и бросило на этот район свою авиацию. На других участках фронта армии атаки врага были также отбиты. Мы выиграли целый день, не пропустив противника вперед ни на шаг.
В ночь на 17 октября на наш берег переправились остальные два полка дивизии Людникова. Мы их тотчас же ввели в бой. На рубеже Волховстроевская улица, завод «Баррикады», парк Скульптурный они соединились с разрозненными частями дивизий Жолудева и Горишного. Штаб Людникова обосновался также в блиндаже Военного совета армии. Другого места не было.
138-я стрелковая дивизия Людникова прибыла в Сталинград из состава 64-й армии, конечно, не в полном составе. Она понесла значительные потери на Дону, затем на реке Аксай и в 64-й армии.
В эту же ночь меня предупредили, что к нам направились командующий фронтом генерал-полковник А.И. Еременко и его заместитель генерал-лейтенант М.М. Попов.
С членом Военного совета Гуровым я вышел к причалу встречать их. Вокруг все гремело и рвалось, шестиствольные минометы немцев все время били по Волге. Сотни раненых ползли к пристани, к переправе. Часто приходилось перешагивать через трупы людей.
Не зная, где будет причаливать катер с командующим фронтом, мы, походив по берегу и не встретив его, вернулись в блиндаж… К нашему удивлению, генералы Еременко и Попов были уже на командном пункте.
Их глазам открылась безрадостная картина. Блиндажи командных пунктов превратились в воронки с торчащими из земли бревнами. Все предметы на берегу покрыты толстым слоем гари и пыли…
Расставаясь на рассвете, я просил командующего фронтом дать пополнение людьми — не дивизиями, а маршевыми подразделениями — и больше боеприпасов. В последних особенно ощущался недостаток.
— Хорошо, эту просьбу мы удовлетворим, — сказал он и, уходя, порекомендовал в связи с прибытием 138-й дивизии сменить командный пункт армии, перенеся его несколько южнее по правому берегу Волги.
День 17 октября прошел в тяжелых оборонительных боях. Войска Северной группы сражались в окружении. Больше двадцати немецких танков с автоматчиками прорывались на южную окраину поселка Спартановка. Там дрались не на жизнь, а на смерть. Малейшая слабость или растерянность командиров могла привести всю группу к катастрофе.
Части и подразделения 124, 115 и 149-й стрелковых бригад, оборонявшие поселки Рынок и Спартановка, по данным противника, несколько раз «уничтожались полностью». Но это значилось только в донесениях гитлеровских штабов.
Командующий группой армий «Б» фон Вейхс доносил 15 октября в ставку Гитлера: «Запертые в рабочем поселке Спартановка советские соединения уничтожены», а 20 октября начальник генерального штаба докладывает Гитлеру: «Части 16-й танковой и 94-й пехотных дивизий проникли в западную часть Спартановки и заняли группу домов». (Вот тебе и уничтожены!)
19 октября в журнале боевых действий командующего 4-м воздушным флотом Рихтгофена записано:
«В Сталинграде — никакой ясности положения. Дивизии передали благоприятные донесения… Каждая дивизия сообщает по-разному. Атака на Спартановку, севернее Сталинграда, захлебнулась.
Командующий 7-м авиакорпусом генерал Фибиг в отчаянии, так как пехота не использует атаки его самолетов».
Рихтгофен упрекает Паулюса и Зейдлица, что немецкая пехота бессильна использовать результаты бомбежки «на расстоянии броска гранаты перед своей пехотой, которая ничего не может сделать с русскими».
Вольфган Вертен в книге «История 16-й танковой дивизии» пишет:
«16 тд поставили боевую задачу сконцентрировать все свои силы для атаки Рынок… Атака полков и 25 танков графа Дона… на Рынок провалилась. Дивизия понесла очень большие потери. Уже более 4 тысяч ее солдат и офицеров было похоронено на солдатском кладбище».
Мы получили телеграмму от командиров 124-й и 115-й бригад с просьбой разрешить их штабам перейти на остров Спорный. Я ответил им, что их уход с правого берега Волги равносилен бегству с поля боя. Вслед за телеграммой я послал в Северную группу начальника оперативного отдела полковника С.М. Камынина для уточнения положения и информации об этом участке фронта.
Противник тем временем продолжал атаки на юг от Тракторного завода на завод «Баррикады». Его авиация — сотни пикировщиков и бомбардировщиков — бомбила и штурмовала участок, где были закопаны танки 84-й бригады. Горели здания, горела земля, и горели танки, закопанные в этом районе, гибли люди и техника: зенитная артиллерия не могла надежно прикрыть войска.
В тот же день отдельные группы пехоты противника с танками прорвались к северо-западному сектору завода «Баррикады».
В бой вступил вооруженный отряд рабочих этого завода.
Остатки дивизии Горишного были сведены в один 161-й полк, который занял оборону и вел бой в районе Сормовской улицы. Штаб дивизии и штабы двух полков мы отправили на левый берег для укомплектования.
308-я дивизия Гуртьева весь день отражала атаки танков и пехоты в районе стадиона. Части 193-й дивизии Смехотворова отбивали атаки вражеской пехоты и танков в районе Казачьей улицы. Дивизия Гуртьева оказалась в тяжелом положении, оба ее фланга были охвачены противником. К вечеру батальон гитлеровцев с танками вклинился до улицы Северная.
На участке дивизий Гурьева и Батюка все атаки врага были отбиты. За день боя 17 октября было подбито и сожжено 40 танков и уничтожено до 2000 пехотинцев противника.
Вечером 17 октября член Военного совета Гуров сообщил, что к нам в город хочет приехать прибывший из Москвы член Центрального комитета партии товарищ Д.З. Мануильский и что он дал на это свое согласие. Я категорически запротестовал и потребовал от Гурова отменить такое разрешение. Гуров не сдавался. Тогда я сказал:
— Мануильский известный для партии человек. Мы не можем рисковать его жизнью, он может погибнуть при переправе через Волгу, а если останется жив, то все равно в войска его не пустим.
Гуров согласился со мной.
Об этом моем отказе узнал товарищ Мануильский. В 1947 году он возвращался из Америки в Москву через Берлин. Мы встретились с ним на аэродроме. За обедом, который был нами устроен для него, сидя рядом со мною за столом, он долго журил меня, упрекая за то, что я не пустил его на свой командный пункт на правом берегу Волги.
Выслушав его, я ответил так:
— Если бы в 1942 году я пустил вас к нам, то теперь вряд ли получил бы возможность иметь такого собеседника за этим столом…
Приближались тяжелые бои за завод «Красный Октябрь». Об этом говорили данные разведки. Для лучшего управления войсками и с согласия штаба фронта мы решили перенести командный пункт в овраг Банный под железнодорожный мост, ближе к заводу «Красный Октябрь».
В ночь на 18 октября штаб армии с Военным советом оставили свой блиндаж, нагруженные документами и средствами управления. Добравшись до оврага Банный, мы долго подыскивали место для командного пункта армии и несколько раз попадали под огонь пулеметов противника. Было очевидно, что в овраге Банном не место для командного пункта армии, и нам пришлось пройти по берегу Волги около километра южнее и развернуть работу прямо на берегу Волги, под открытым небом, без какого бы то ни было прикрытия. От Мамаева кургана — передовой линии боев — мы находились на расстоянии одного километра.
Это было последнее место нашего командного пункта, с него мы уже не уходили до самого конца Сталинградской битвы.
18 октября была получена информация от начальника оперативного отдела штаба армии полковника Камынина, которого я послал в Северную группу. Положение там было тяжелое, но не безнадежное. Прорвавшийся в Спартановку противник был уничтожен. Части этой группы занимали оборону по северной окраине поселка Рынок, по западной и южной окраинам Спартановки, включая пристань, что возле устья реки Мокрая Мечетка. Эти сведения несколько успокоили нас — мы уже не тревожились о правом фланге армии.
Основные бои в этот день продолжались за завод «Баррикады» и распространялись на юг, к заводу «Красный Октябрь». Части Людникова, Жолудева, Гуртьева всю ночь и весь день отражали атаки с севера на завод «Баррикады» и на парк Скульптурный. В 15 часов противник прорвал фронт южнее Деревенской улицы я вышел к Волге. 650-й полк штыковой контратакой уничтожил прорвавшихся к Волге гитлеровцев и восстановил положение.
К исходу дня ударом пехоты и танков вдоль Трамвайной улицы противник пробил наши боевые порядки и вышел к железной дороге западнее завода «Баррикады». Находившийся на заводе рабочий отряд вступил в жестокий бой, который длился несколько суток. К его исходу от всего отряда осталось в живых только пять человек.
Части Смехотворова с утра отражали атаки немецкой пехоты и танков, наступавших с запада. В 11 часов 30 минут правый фланг дивизии был смят. Создалась явная угроза окружения частей Гуртьева в районе парка Скульптурный. Чтобы ликвидировать ее, мне пришлось в первый раз за все время боев в городе приказать отвести часть своих войск на 200–300 метров назад, к Волге. Этим мы выравнивали фронт и уплотняли боевые порядки.
В приказе не упоминалось об отходе, а говорилось так: «Дивизии Гуртьева к 4.00 19 октября занять и оборонять участок улиц Сормовская, Тупиковская…», что означало отойти из района парка Скульптурный назад, на новые позиции.
Помню, с какой горечью в душе подписывал я этот приказ, как дорог был нам каждый метр пространства у Волги…
За 18 октября, по неполным данным, у противника подбито 18 танков и уничтожено до двух батальонов пехоты.
В связи с создавшейся угрозой выхода противника к последней переправе армии и в тыл 193-й стрелковой дивизии я решил правый фланг ее отвести к развилке железной дороги у юго-западной окраины завода «Баррикады».
18 октября мы почувствовали, что атаки противника несколько ослабли, особенно удары авиации. Это до некоторой степени ободрило наши войска. Противник сумел за сутки продвинуться только на некоторых участках на 50–100 метров, он начал выдыхаться.
Чувствовалось, что не только наши войска поредели и обескровились, но и захватчики не могут повторять без конца свои безумные атаки. Они захлебывались в собственной крови. Материальные запасы противника также истощились. Удары его авиации снизились с трех тысяч до одной тысячи самолето-вылетов в сутки.
Все же, несмотря на колоссальные потери, Паулюс не отказывался от мысли взять город полностью. Появлялись свежие пехотные части и танки, которые, невзирая на потери, ломились вперед, к Волге. Казалось, Гитлер готов истребить всю Германию за один этот город.
Но гитлеровцы были уже не те. Даже свежие части и пополнения теперь знали, что такое бои на берегу Волги. Вот выписка из дневника унтер-офицера 226-го полка 79-й пехотной дивизии Йозефа Шафштейна:
«Городище, недалеко от Сталинграда. Здесь настоящий ад!.. Сегодня в первый раз увидел Волгу. Наши атаки безуспешны, наступление начали удачно, потом откатились назад… Ночью сильная бомбежка, думали, что нам конец… На следующий день наступление опять безуспешное, ожесточенный бой, противник стреляет со всех сторон, из всех щелей, нельзя показаться… Ночью не дают покоя авиация, артиллерия и русская «катюша», большие потери».
В битвах за город на Волге сказалась богатырская сила советского народа и его солдата. Чем больше сатанел враг, тем упорнее и отважнее дрались наши воины. Уцелевший боец стремился защитить себя и свой участок фронта, он мстил за себя и за своих погибших товарищей. Было много случаев, когда легкораненый боец стыдился не только эвакуироваться за Волгу, но даже пойти на ближайший медицинский пункт.
19 и 20 октября армия отбивала атаки противника перед Спартановкой, перед заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь». За эти два дня и две ночи атаки противника не принесли ему существенных результатов.
Наши круглосуточные бои заставили и гитлеровцев вести наступление не только днем, но и ночью. Но ночные наступления немцев проходили, как правило, без авиационной поддержки, что не давало им успехов и чаще всего сводилось к огневому бою.
Но мы знали и видели, что в районе поселка Баррикады и высоты 107,5 противник накапливает силы. Враг готовился нанести новый удар свежими силами. И мы должны были строго рассчитывать свои силы, чтобы отбивать непрерывные атаки гитлеровцев и сэкономить или накопить их для отражения атак на новом направлении.
Восполнять потери нам пришлось за счет тыловых частей армии и выздоравливающих из медсанбатов дивизий. Группы офицеров штаба армии направились в тылы. На пять — семь лошадей оставляли одного коновода, сокращали штаты мастерских и складов. Из портных, сапожников и других специалистов формировались маршевые роты и посылались на правый берег. Эти слабо обученные или вовсе не обученные люди, прибыв в город, быстро становились специалистами уличного боя. Напряженная обстановка заставляла каждого познать существо сталинградских боев.
— Страшно было подходить к правому берегу, — говорили эти бойцы, — но как только ступишь на эту землю, страх пропадает. Мы знали одно: за Волгой для нас земли нет, и, чтобы остаться в живых, нужно уничтожить захватчиков.
21 и 22 октября появились свежие фашистские части, которые были брошены против дивизий Смехотворова и Гурьева по Коммунальной и Центральной улицам. С этого дня бои за заводы «Баррикады», «Красный Октябрь» и за нашу переправу через Волгу стали приобретать все более ожесточенный характер.
Авиация противника снова увеличила количество самолето-вылетов до 2000 в сутки.
За эти два дня противник потерял 15 танков и более 1000 человек пехоты. Немецкие позиции настолько приблизились к нашим, что мы стали пускать в ход огнеметы, которые, выбрасывая огненную струю на расстояние до 100 метров, сжигали все живое.
23 октября противник бросил в бой пополненную 79-ю пехотную дивизию с танками. Под прикрытием большой массы самолетов она начала наступление. Главный удар наносился по Центральной и Карусельной улицам, по заводу «Красный Октябрь». Теперь центр тяжести боев переместился на участок фронта от завода «Баррикады» до оврага Банный.
К исходу дня захватчикам ценою больших потерь удалось прорваться на Стальную улицу (к хлебозаводу) и продвинуться за заводскую железную дорогу, заваленную разбитыми вагонами. Группа вражеских автоматчиков силою до роты просочилась в северо-западный сектор завода «Красный Октябрь».
Передний край боя приблизился к берегу Волги до 300–500 метров, и создалась серьезная угроза нашей последней армейской переправе.
Вечером, в сумерки, наша артиллерия нанесла сильный удар по танкам и пехоте противника, скопившимся на подступах к заводу «Красный Октябрь», что несколько затормозило наступление немцев и облегчило положение обороняющихся.
Первые атаки противника утром 24 октября были отбиты с большими для него потерями. Тогда гитлеровцы ввели в бой вторые эшелоны и резервы. В 16 часов 30 минут после упорного боя им удалось овладеть центральной и юго-западной частью завода «Баррикады».
По Краснопресненской улице к северо-западным воротам завода «Красный Октябрь» подошло около двух батальонов пехоты и 17 танков противника. 117-й полк дивизии Гурьева вел с ними тяжелый бой, однако небольшим группам гитлеровских автоматчиков удалось просочиться в цехи завода.
Если противник между 18 и 23 октября сосредоточивал главные свои силы на завод «Баррикады» и на Спартановку, то с 24 октября он с новыми силами обрушился также и на завод «Красный Октябрь». Напряженность и ожесточенность боев развертывались с нарастающим упорством.
Наткнувшись на возрастающее сопротивление наших воинов, таран Паулюса стал заметно терять свою силу. К такому выводу пришел я, подписывая сводку за 24 октября 1942 года:
«Армия в течение дня вела тяжелые оборонительные бои на северном и центральном участках фронта, на южном участке вела бои с мелкими группами пехоты.
Противник после интенсивной авиационной и артиллерийско-минометной подготовки в 11 часов, введя в бой свежие силы пехоты и танков, возобновил наступление на «Баррикады», «Красный Октябрь» и на Спартановку.
Части Северной группы в течение дня отбили все атаки противника и ночью выбили просочившиеся группы и полностью овладели поселком Спартановка.
В 9 часов утра противник начал атаки и после упорного боя к исходу дня овладел центральной и юго-западной частью завода «Баррикады». 138-я и 308-я стрелковые дивизии ведут бой за завод «Баррикады».
193-я стрелковая дивизия с 11 часов отражает атаки пехоты и танков противника, который свежими силами развивает наступление из района Тупиковая улица вдоль Краснопресненской на северную окраину завода «Красный Октябрь», и частью сил по улице Стальная стремится выйти к реке Волге. В 18 часов на участке 895-го стрелкового полка танки противника вышли на его командный пункт, следовавшая за ними пехота вклинилась в поредевшие боевые порядки. Бой продолжается.
39-я гвардейская дивизия ведет бой за завод «Красный Октябрь». Противник частично вклинился в северо-западную часть территории завода.
Прямым попаданием бомб завалено 4 блиндажа штаба армии, потери свыше 15 человек. Убит также командир 1045-го стрелкового полка подполковник Тимошин.
Захватом пленных и документов установлено — перед фронтом армии действуют 7 пехотных и 3 танковые дивизии. В том числе: 14, 24 и 16-я танковые; 71, 94, 100, 295, 389, 305 и 79-я пехотные дивизии. В районе Песчанка отмечается сосредоточение моторизованных частей до одной дивизии. За день боя зарегистрировано до 1500 самолето-вылетов противника.
Я решил:
Два стрелковых батальона 45-й стрелковой дивизии придать по одному 193-й и 39-й гвардейской стрелковым дивизиям с задачей восстановить фронт этих дивизий по железной дороге вдоль улиц Северная и Тупиковая и не допустить дальнейшего продвижения противника».
По имевшимся у нас данным и по ходу боев было видно, что силы противника, так же как и наши, на исходе. За десять дней боев немцы еще раз разрезали нашу армию на две части, захватили Тракторный завод, но уничтожить главные силы армии не смогли.
Сил и средств на это у противника не хватало. Ему приходилось вводить в бой резервы из глубины, свежие части прибывали даже из Германии. Перед фронтом армии появлялись не только свежие немецкие дивизии — например, 44-я пехотная, — но и отдельные полки и батальоны, спешно переброшенные сюда на самолетах, однако и этого было мало. Не от хорошей жизни пришлось противнику из различных дивизий широкого фронта выдирать отдельные батальоны, особенно саперные, и бросать их в бой с ходу, чтобы сломить наше сопротивление. Но поспешно и наспех брошенные в бой, эти части и подразделения таяли в горниле Сталинградского сражения.
Однако отдать инициативу в наши руки Гитлер не мог, не попробовав еще раз нанести удар, хотя сил для этого удара было уже недостаточно.
После жесточайших боев в октябре наши воины понимали, что такие наступательные действия скоро не подготовишь. А груда неубранных трупов врага и разбитой техники также свидетельствовала о том, что перешагнуть через эти «свои препятствия» не так легко наступающему. Все это видели своими глазами наши бойцы, делали свои выводы и редко в них ошибались.
В конце сентября Гитлер говорил, выступая в рейхстаге: «Мы штурмуем Сталинград и возьмем его — на это вы можете положиться. Если мы что заняли — оттуда нас не сдвинешь».
Геббельс в беседе с турецкими журналистами говорил: «Я, который всегда говорю, взвешивая свои слова, я вам могу сказать с уверенностью, что до зимы русская армия не будет более опасной для Германии. И, говоря это, я убежден, как всегда, что события меня не обманут. Я вас прошу вспомнить об этом через несколько месяцев».
Трудно поверить, что Гитлер и Геббельс не знали о настроениях своих солдат и офицеров, которые непосредственно вели бои в Сталинграде. Из писем немецких офицеров в сентябре и октябре мы видим разную оценку событий. Одни, которые, по-видимому, еще не вкусили сталинградского боя, такой, как лейтенант Г. Хеннес, в начале октября писал: «Мы штурмуем Сталинград. Фюрер сказал: «Сталинград должен пасть». А мы отвечаем: он падет, Сталинград скоро будет в наших руках. В этом году нашим зимним фронтом будет Волга».
Однако уже к концу октября картина резко меняется. В письмах немецких солдат звучат совсем другие нотки.
Ефрейтор Вальтер пишет: «Сталинград — это ад на земле, Верден, Красный Верден с новым вооружением. Мы атакуем ежедневно. Если нам удается утром занять 20 метров, вечером русские отбрасывают нас обратно».
Ефрейтор Ф. Бест уже пессимистически заявляет в своем письме к матери: «Специального сообщения о том, что Сталинград наш, тебе еще долго придется ждать. Русские не сдаются, они сражаются до последнего человека».
Военный совет 62-й армии так оценивал обстановку: Паулюс не может повторить удара такой мощности, как с 14 по 25 октября. Для этого ему нужна длительная пауза (10–15– 20 дней) и требовалось бы подвезти большое количество снарядов, бомб, танков. Однако мы знали, что в районе Гумрака и Воропоново находилось около двух резервных вражеских дивизий, которые могли вступить в бой. Мы считали, что через три — пять дней и эти дивизии выдохнутся и Паулюс вынужден будет ослабить нажим. Тогда мы смогли бы привести себя в порядок, произвести перегруппировку и закрепиться. Но как продержаться эти три — пять дней, когда у нас так мало сил: 37, 308 и 193-я дивизии были, по сути дела, только номерами — всего в них насчитывалось несколько сот активных штыков. Отбив самое мощное наступление врага, мы были обессилены и все же надеялись, что сумеем отразить новые атаки свежих резервов противника, мы все по-прежнему были готовы драться до последнего человека и патрона.
Наша армейская, дивизионная и полковая артиллерия почти полностью сохранила свою боеспособность, будучи развернута на огневых позициях на левом берегу Волги. Кроме того, шло постепенное увеличение нашей авиации.
С 24 октября гитлеровцы стали реже прибегать к ночным атакам, убедившись, видимо, что они не приносят им желаемых результатов, и решили использовать ночное время для отдыха и подготовки к дневным боям. Мы же, наоборот, решили действиями штурмовых групп и внезапными артиллерийскими и авиационными налетами именно ночью срывать их плановую подготовку к наступлению, не давать им покоя. Ночь стала нашей родной стихией.
Днем 25 октября противник возобновил атаки на всем фронте армии крупными силами. Его удар на поселок Спартановка силою пехотной дивизии с танками создал тяжелое положение на фронте Северной группы.
При поддержке авиации и танков пехота противника потеснила части 149-й стрелковой бригады и заняла район пяти ям, что южнее железной дороги Гумрак — Владимировка, и центр поселка Спартановка. На помощь северной 149-й бригаде В.А. Болвинова пришли корабли Волжской военной флотилии, которые огнем своей артиллерии наносили врагу серьезные потери.
В этот же день — 25 октября — перешли в наступление войска правого фланга 64-й армии в районе Купоросное.
Повторные атаки врага 26 и 27 октября ему успеха не принесли. Войска 149-й бригады В.А. Болвинова при поддержке боевых судов Волжской флотилии выбили захватчиков из поселка Спартановка.
27 октября прямым попаданием снаряда был убит начальник штаба 149-й бригады майор Кочмарев.
В тот же день в центре армии части Людникова и Гуртьева вели тяжелые бои за завод «Баррикады». По-видимому, свежие гитлеровские полки не умели вести ближний бой. И хотя в цехах завода находилась лишь горсточка наших бойцов, противник, имевший пятикратное превосходство в силах, на участке наших штурмовых групп успеха не имел.
27 октября левый фланг дивизии Людникова и полк дивизии Гуртьева были смяты противником. Его автоматчики захватили улицы Мезенская и Тувинская и начали обстреливать район нашей последней переправы. В это время части Смехотворова и Гурьева отбивали атаки 79-й пехотной дивизии немцев, главный удар которой направлялся на завод «Красный Октябрь».
Сквозь поредевшие боевые порядки этих частей просочились фашистские автоматчики. Они подошли к штабу 39-й дивизии, и в блиндаж Гурьева полетели ручные гранаты. Узнав об этом, я бросил на выручку Гурьева роту охраны штаба армии. Дружной атакой она оттеснила автоматчиков от штаба дивизии и, преследуя их, проникла на завод «Красный Октябрь», где и осталась: мы влили ее в дивизию Гурьева.
Противник продолжал наносить удары по переправе и «Красному Октябрю». До 15 часов атаки отражались успешно, но к исходу дня гитлеровцам все же удалось занять Машинную улицу.
На участке между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь» захватчики находились от Волги метрах в четырехстах. Овраги, идущие к Волге с запада, простреливались автоматным и артиллерийским огнем противника. Теперь передвигаться вдоль берега можно было только по-пластунски. Это нас не устраивало. Вскоре поперек оврагов наши саперы поставили двойные деревянные заборы, промежутки между ними засыпали камнями, и получились «перехваты пуль».
Несмотря на подготовку контрнаступления, командование фронта продолжало помогать армиям, оборонявшим Сталинград, в частности 62-й армии.
В ночь на 27 октября к левому берегу Волги начали прибывать полки 45-й стрелковой дивизии, которая по приказу командующего фронтом включалась в состав 62-й армии. За ночь нам удалось переправить только два батальона этой дивизии, остальные во избежание напрасных потерь были отведены от берега Волги назад, в Ахтубу.
Переправившиеся батальоны я подчинил командиру 193-й дивизии. Они заняли оборону между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь». Перед ними была поставлена задача не допускать противника к Волге, к переправе.
Узнав, вероятно, о прибытии свежих сил в заводской район, противник почти целый день бомбил участок между заводами. На боевые порядки батальонов обрушились бомбы до тонны весом. Затем, как всегда, после удара авиации на этот участок бросились в атаку пехота и 35 танков. После неудачи первой атаки противника предпринял вторую, третью…
За день боя батальоны потеряли половину своего состава, но врага к Волге не пропустили. Однако к вечеру противнику удалось все же оттеснить левый фланг этих батальонов вместе с разрозненными группами стрелков 193-й дивизии на улицу Бакинских Комиссаров. Остатки подразделений закрепились всего лишь в трехстах метрах от Волги.
К вечеру противнику удалось захватить северо-западную часть завода «Красный Октябрь». Там завязался упорный бой, длившийся многие дни и недели.
Силы 62-й армии за время боев с 14 по 27 октября настолько поредели, что мы не могли снять с переднего края ни одного отделения.
Паулюс мог еще снимать со своих пассивных участков фронта войска и бросать их против нас. Мы же резервов не имели, маневрировать на узкой береговой полосе совершенно не могли. Штаб армии остался почти без охраны. Единственный учебный батальон запасного полка (готовивший сержантов для армии) я берег до последнего момента. Однако и он вел теперь бой в заводском районе.
Медленно, очень медленно шла переправа полков 45-й дивизии полковника В.П. Соколова: причалы 62-й армии были разбиты и сожжены. Полки грузились на паромы вдали от города — в Ахтубинской протоке и возле поселка Тумак, — откуда только ночью выходили на Волгу и с большим риском, местами перед самым носом противника, вышедшего к волжскому берегу, пробирались к участку обороны армии.
До прихода 45-й дивизии Соколова нам надо было продержаться два-три дня. Мы опять сокращали штаты отделов и служб. Набрали человек двадцать. К ним присоединили тридцать бойцов, выписавшихся из санчастей и лазаретов, расположенных под берегом Волги. Вытащили с поля боя три подбитых танка: один огнеметный и два средних. Их быстро отремонтировали, и я решил атаковать противника. С утра 29 октября пустить в контратаку три танка и 50 стрелков. Направление контратаки — стык между дивизиями Смехотворова и Гурьева по Самаркандской улице, где противник почти вплотную подобрался к Волге.
Мой заместитель по бронетанковым войскам М.Г. Вайнруб всю ночь проводил по крутому берегу эти танки, подыскивая хороший исходный рубеж.
Контратака началась рано утром, перед рассветом. Ее поддерживали артиллерия с левого берега и полк «катюш» полковника Ерохина. Захватить большое пространство не удалось, однако результаты получились очень хорошие: огнеметный танк сжег три вражеских танка; два средних подавили противника в двух траншеях, где тотчас же закрепились наши стрелки.
Гитлеровцы по радио заговорили о русских танках. Наши радиоперехватчики доложили, что гитлеровцы по радио открытым текстом сообщили о русских танках. Они, по-видимому, оправдывались перед высшим командованием, что их потеснили. Нам удалось выиграть на этом участке целый день. На остальных участках фронта армии за эти два дня больших перемен не произошло. Лишь в районе завода «Баррикады» немцам после многократных атак удалось выйти на Новосельскую улицу. Здесь отдельные подразделения гитлеровских автоматчиков пробирались до самой Волги, но в рукопашных схватках уничтожались на берегу.
Части Людникова и Гуртьева за эти два дня отбили семь атак.
284-я стрелковая дивизия Батюка, 13-я гвардейская Родимцева и 92-я стрелковая бригада отбивали частые атаки в районе Мамаева кургана и южнее. Нами вновь были пущены в дело огнеметные средства.
К вечеру 29 октября бои начали затихать, а 30 октября велась только перестрелка: силы захватчиков были истощены до предела. Таран Паулюса не достиг цели.
В дневнике генерал-полковника Гальдера говорилось о том, что к осени 1942 года иссякнут людские резервы Третьего рейха. Но это была общая оценка мобилизационных возможностей Германии. Гальдер не мог предполагать, что в ходе Сталинградской битвы будут перемолоты отборные немецкие войска, что потери Германии в живой силе и технике создадут кризис в ее вооруженных силах. Когда он начал прозревать, Гитлер выбросил его за борт. Однако снять с должности генерала значительно легче, чем выправить положение на фронте.
Гитлер выдергивал людей и технику с других фронтов, перед ним маячила надвигающаяся катастрофа на всем протяжении советско-германского фронта.
Гитлер все еще наступал, инициатива на Волге и на Кавказе была еще в его руках, но срыв наступления агрессора — это есть начало разгрома.
Известно, что в октябрьские дни Гитлер не хотел слышать о переходе к обороне под Сталинградом. Он бросал в огонь новые и новые силы, все еще не веря, что остановлен его кровавый разбег.
Но инициатива кампании 1942 года уходила из его рук.
В боях в конце октября, в тяжелые дни для защитников Сталинграда, прорастали зерна будущей победы.
В первых числах ноября напряжение боев несколько спало. Наши разведчики получили возможность глубоко просочиться в расположение противника. Никаких признаков того, что противник уходит из Сталинграда, не было. Напротив, мы установили, что Паулюс готовит еще одно наступление, еще один штурм города. Для нас вопрос стоял так: успеет ли Паулюс ударить до начала нашего большого контрнаступления? Никаких предположений о сроке нашего контрнаступления мы делать не могли. Излишнего любопытства при переговорах с командованием фронта не проявляли, понимая, что сейчас больших секретов в Красной армии нет, чем эти сроки.
Сегодня мы знаем, какие были силы сосредоточены Гитлером под Сталинградом, в какой последовательности он наращивал силу своих войск. Может быть, это отчасти объяснит, почему гитлеровское командование не могло смириться с невозможностью полностью овладеть городом.
Привожу для иллюстрации некоторые цифры.
В июле группа армий «Б», наступающая на сталинградском направлении, имела 38 дивизий.
К концу октября в ее составе была уже 81 дивизия.
Основные переброски на усиление группы «Б» производились за счет группы армий «А», наступающей на Кавказ. Группа армий «А» начинала наступление, имея в своем составе 60 дивизий. Гитлер к октябрю оставил в ней 29 дивизий.
В Сталинград перебрасывались отдельные части с центрального фронта, из-под Воронежа, из Франции, из Германии.
Немецкий генерал Ганс Дёрр пытается найти объяснение действиям Гитлера. Он пишет:
«Главное командование (Гитлер), однако, хотело «завершить сражение за Сталинград», очистив от противника остальные районы города» — так говорилось в директиве ОКВ.
Эта задача носила теперь уже не тактический и не оперативный характер. Пропагандой обеих сторон ей было придано стратегическое значение. До тех пор пока русские сражались западнее Волги, Сталин мог утверждать о героической обороне своего города. Гитлер не хотел успокаиваться, пока его войска не захватили последний клочок земли, называвшийся Сталинградом. Политика, престиж, пропаганда и чувство взяли верх над трезвой оценкой полководца».
У Ганса Дёрра есть, конечно, зерно истины в толковании ноябрьских событий.
Безусловно, в ноябре уже не доминировали военные соображения, по которым немецким войскам имело бы смысл продолжать штурм Сталинграда. Их заменили соображения политического характера. Диктатура всегда очень чувствительна к престижу. И конечно, по-прежнему царила в немецком генералитете недооценка сил советского народа и его Красной армии.
В первых числах ноября перед нами встала задача всеми силами тревожить врага, не давать ему покоя, не дать ему оторваться от нас в том случае, если вдруг немецкое командование решит отводить войска из Сталинграда.
В ход было пущено все — и опыт, и умение, и дерзость. Наши штурмовые группы не давали захватчикам покоя ни днем ни ночью: они отбивали отдельные дома и целые районы, заставляли противника распылять силы и втягивать в бой резервы. Немцы сидели в захваченных зданиях, как на бочке с порохом, ожидая, что вот-вот они будут атакованы или взлетят на воздух.
Одновременно мы готовились к отражению нового наступления противника. Наша разведка установила, что начинается скопление противника в районе поселков Баррикады и Красный Октябрь. Наступавшие холода как бы прижимали гитлеровцев к городу, где еще действовали наши войска, с которыми им хотелось как можно скорее расправиться и спокойно укрыться в теплых подвалах. 4 ноября я записал в своем дневнике:
«В ближайшие дни… противник будет продолжать ожесточенные атаки. Он введет в бой свежие силы — до двух пехотных дивизий. Однако видно, что он напрягает последние усилия».
Действуя мелкими штурмовыми группами, армия накопила к этому времени кое-какие резервы. На левом берегу Волги мы имели два стрелковых полка со штабом дивизии Горишного (они находились там на доукомплектовании) и 92-ю стрелковую бригаду, которая получала на пополнение прибывших с Дальнего Востока моряков.
Переправляя эти части в город, мы решили провести перегруппировку: два полка Горишного поставить в оборону между дивизиями Людникова и Соколова — южнее завода «Баррикады», что нам удалось сделать только наполовину, то есть переправить всего один полк; весь рядовой и младший командный состав дивизии Жолудева влить в 118-й полк, который оставить на занимаемых позициях в оперативном подчинении Людникова; весь рядовой и младший командный состав стрелковой дивизии Гуртьева передать на пополнение Людникову; штабы дивизий Жолудева и Гуртьева и штабы полков перевести на левый берег, а артиллерию, находившуюся на левом берегу, подчинить непосредственно командующему артиллерией армии; тем самым усилить армейскую артиллерийскую группу вместо фронтовой, которая ушла на юг. Батальон охраны штаба армии (бывший учебный запасной полк армии) расформировать, весь личный состав и вооружение этого батальона передать на пополнение в стрелковую дивизию Гурьева; стрелковую дивизию Смехотворова вывести во второй эшелон с задачей оборонять оставшуюся переправу.
Общей задачей для каждой дивизии ставилось: путем частных операций расширить обороняемый плацдарм, выдвигая свой передний край вперед (на запад) за каждые сутки не менее чем на 80–100 метров, с тем чтобы к исходу 6 ноября полностью очистить от противника территорию заводов «Баррикады» и «Красный Октябрь». Каждое, хотя бы незначительное, продвижение вперед немедленно прочно и надежно закреплять.
В специальном приказе, который был издан по этому поводу, фигурируют две роты танков. Они появились у нас благодаря самоотверженному труду ремонтников из рабочих Сталинграда, которые, несмотря на обстрел и налеты авиации, возвращали в строй подбитые танки.
Накануне праздника авиация противника заметно активизировалась. Разведывательные самолеты целыми днями висели над нашими боевыми порядками и, выследив важные цели — командные пункты, скопления стрелковых подразделений, — вызывали бомбардировщиков, которые группами по 40–50 самолетов наносили сильные удары.
Был смертельно ранен командир 149-й стрелковой бригады полковник Болвинов, человек железной воли и инициативы, настоящий герой. Его похоронили в районе Красной Слободы. Его имя навсегда останется в памяти и сердцах воинов 62-й армии. Душой солдат, он жил в окопе как солдат и погиб как герой. 5 ноября прямым попаданием авиационной бомбы был уничтожен штаб 895-го полка во главе с командиром полка Устиновым.
Мы усилили ночные действия штурмовых групп. Особенно отличались сибиряки из дивизии полковника Батюка. Дождавшись темноты, они смело выдвигались вперед, захватывали блиндажи, дзоты, уничтожали в них гарнизоны и так постепенно, шаг за шагом расширяли освобожденную территорию.
Меня могут спросить: что же делала 13-я гвардейская дивизия Родимцева? Почему я молчу о ней? Ведь наша пресса в те дни, освещая ход боев у Волги, больше всего писала о дивизии Родимцева.
Дивизия Родимцева с 15 по 25 сентября приняла на себя главный удар немцев. Двенадцать дней она дралась с невиданным упорством.
Но 26 сентября армия Паулюса перенесла свой главный удар севернее, на Мамаев курган, на заводы и заводские поселки. С нашей стороны вступили в бой другие, новые дивизии: Ермолкина, Горишного, Батюка, Гурьева, Смехотворова, Гуртьева, Жолудева, Людникова, Соколова, бригады Андрюсенко, Болвинова, другие соединения и части.
К Родимцеву устремились фотокорреспонденты, писатели, журналисты. Они не могли попасть на участки других дивизий, потому что там шел жестокий бой, да мы бы их и сами туда не пустили. Вот почему читатели порой видели сражающейся главным образом дивизию Родимцева.
Как бывший командующий 62-й армией, я не хочу умалять значения вклада в победу ни одной дивизии и части, принимавших участие в сражении у Волги. Разве воины 112-й стрелковой дивизии Ермолкина, дравшиеся в городе все время на направлении главных ударов, сотни раз атакованные превосходящими силами противника, не заслуживают той же славы и почета, как другие? Разве не является героической стрелковая дивизия генерала Смехотворова, избитая, истерзанная до предела, но мужественно продолжавшая драться против превосходящих сил немцев?
Наступило резкое похолодание.
Мы, жители севера России, представляем себе ледоход на малых реках весной, когда в конце марта, а иногда и в апреле прилетают грачи. Все ждут тепла, цветов, начала полевых работ. Осенью или в начале зимы все реки, которые я знал до 1942 года, обычно как-то незаметно покрываются льдом, будто засыпают под его покровом. Бывало, смотришь вечером на ровно катящиеся воды реки, а наутро оказывается, что она скована гладким льдом.
Это я наблюдал на Оке и на других реках Московской и Тульской областей, где прошло мое короткое детство.
Совершенно другое происходит осенью с Волгой. Она застывает неделями и месяцами. Температура воздуха уже минус десять градусов, а Волга еще открыта, от нее идет пар. Температура понизилась до минус двенадцати — по реке пошел мелкий лед. Наконец при температуре минус пятнадцать градусов вслед за мелким льдом стали появляться крупные льдины, затем сплошная масса льда движется и движется без конца, не останавливаясь. Через Волгу могут пробиться бронекатера и отдельные смельчаки с баграми в руках, перепрыгивая с льдины на льдину. Это умели делать лишь отчаянные храбрецы из природных волжан. Даже морякам, прибывшим с Дальнего Востока, это было не под силу.
Возможно, именно этого момента ждал Паулюс для начала нового наступления. Разведчики приносили документы убитых солдат и офицеров 44-й пехотной дивизии, которая ранее находилась в районе Воропоново, в резерве главных сил 6-й полевой армии. Значит, свежие силы для нового наступления уже на исходных позициях. Нам предстояло бороться на два фронта — и с противником, и со стихией на Волге.
Предвидя возможные осложнения, Военный совет армии заранее дал штабу тыла строгий график обеспечения действующих в городе частей и потребовал в первую очередь подвозить людское пополнение и боеприпасы в большом количестве, ибо без них армия погибнет, во вторую очередь — продовольствие и в третью — теплое обмундирование. Мы сознательно шли на голодовку и согласны были переносить стужу, но, чувствуя готовящийся удар противника, не могли остаться без людей и боеприпасов. Отсутствие боеприпасов в такой обстановке было равносильно смерти.
Боеприпасов требовалось много, вернее, чем больше, тем лучше. Да и сами бойцы принимали все меры к тому, чтобы запастись как следует гранатами, минами, патронами, снарядами. Они открыто выражали готовность перенести и голод, и холод, только бы не остаться без боеприпасов.
Контроль за учетом, распределением и накоплением боеприпасов я возложил на командиров Спасова, Соколова и Зиновьева. Они все время находились в городе и каждый день лично докладывали мне о прибытии грузов. Разнарядки (сколько кому давать, сколько оставлять в резерве) утверждал Военный совет армии.
Грузы с пристани красноармейцы уносили на руках.
Кроме того, командиры частей и соединений подбирали бойцов и командиров из бывших рыбаков и моряков, которые сами делали лодки, и, получив со складов армии и фронта гранаты и мины, перевозили их на правый берег.
Конечно, все это делалось не без риска. И нередко лодки с боеприпасами в темноте приставали не к тому месту или налетали на льдину и терпели бедствие.
Было много случаев, когда затертая льдом лодка попадала под огонь фашистских пулеметчиков. Пришлось создать спасательные команды. На лодках — с шестами, канатами и веревками — они дежурили ночами у берега и, как только раздавались сигналы бедствия, бросались на помощь.
Так за несколько дней до сплошного ледохода и начала нового наступления противника армия обеспечила себя боеприпасами. Таким же путем мы создали порядочные запасы продовольствия и в октябрьский праздник угощали солдат сибирскими пельменями. Я имел свой тайный склад. Им ведал подполковник Спасов. Там хранился неприкосновенный армейский запас — около двенадцати тонн шоколада. Я рассчитывал в трудную минуту, выдавая по полплитки на человека, прожить одну-две недели, пока не замерзнет Волга и не наладится регулярное снабжение.
Приближалась годовщина Великого Октября. Мы ожидали, что гитлеровцы постараются омрачить наш праздник новым наступлением на город: на станциях Гумрак и Воропоново у них были еще резервы. Но это нас уже не страшило. Мы знали — чтобы повторить такое же наступление, как в октябре, нужны время и силы, а время работало на нас. Во время войны даже в самых изолированных и отрезанных частях существовала никем не управляемая связь, которая именовалась «солдатским вестником». Он-то по разным каналам и канальчикам донес до нас весть о движении больших сил к Волге и на Дон, о прибытии на фронт А.М. Василевского, Н.Н. Воронова и других представителей Ставки.
Понятно было, что они приезжали и уезжали не для того, чтобы любоваться Волгой.
Сидеть сложа руки и ждать пока еще неизвестного нам назревающего события мы не могли: последняя переправа находилась под пулеметным огнем противника. Мы должны были оградить от автоматного и пулеметного огня пристань в районе завода «Красный Октябрь», чтобы хоть ночью могли причаливать и разгружаться суда Волжской флотилии. Поэтому, закончив переправу всех частей 45-й стрелковой дивизии В.П. Соколова, Военный совет армии решил контратаковать противника с задачей отбросить его от переправы. В приказе говорилось, что главный удар наносится силами 45-й стрелковой дивизии в полосе между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь».
Дивизии Гурьева приказано наступать в границах полосы своей обороны и выйти на линию железной дороги в пункте Северная.
От всех наступающих подразделений и частей приказ требовал смелого и быстрого продвижения вперед.
Как же так, может сказать читатель, только вчера командование 62-й армии считало, что армия находилась чуть ли не на волоске от катастрофы, а сегодня решило контратаковать?
Да, таков закон войны, и особенно когда речь идет об обстановке, которая сложилась у нас.
Представьте себе 62-й армию, занимающую около трех месяцев оборону на узкой полосе земли вдоль берега Волги. Если она не воспользуется случаем ударить измотанного боями противника, чтобы оттеснить его хотя бы на 200–300 метров от берега, то сама может оказаться в реке. Разве можно было тогда сидеть на самом берегу Волги и ждать, когда оправится противник? Разве можно было показать врагу, что мы способны только обороняться? С нашей стороны было бы безумием сидеть и ждать, что предпримет враг, а не попытаться хотя бы немного изменить положение в свою пользу.
Наша контратака состоялась 31 октября и, на мой взгляд, принесла нам большие успехи. Мы кое-где продвинулись метров на сто вперед, заняли западную часть Новосельской улицы, западную опушку садов; на заводе «Красный Октябрь» вернули мартеновский, калибровый, сортовой цехи и склад готовой продукции. А самое главное — мы показали себе и врагу, что можем не только обороняться, но и атаковать и отвоевывать ранее потерянное. И наконец, получилось так, что последний удар в конце схватки, продолжавшейся с 14 по 31 октября, нанесли мы, а не противник. Это была наша моральная победа, которую принесла нам 45-я дивизия. Ее успех не был случайным. Полки дивизии имели богатые традиции. Они именовались: Богунский, Таращанский и Донской. Дивизия носила имя ее первого командира героя Гражданской войны Николая Щорса.
В дни Сталинградской битвы дивизией имени Щорса командовал Василий Павлович Соколов — молодой полковник, затем генерал. Он и его ближайшие помощники — Гламазда, Можейко, Баканов, Серов и другие — быстро освоились с обстановкой, с требованиями уличного боя, создали штурмовые группы. Правда, полкам этой дивизии мало пришлось обороняться, но зато они получили богатый опыт наступательных боев в городе. Дивизия имени Щорса дошла до Берлина. Опыт боев у Волги помог ей успешно решать задачи при штурме таких городов, как Запорожье, Одесса, Люблин, Лодзь, Познань и Берлин. Штурмовые группы щорсовской дивизии были неудержимы в городских боях. Они проламывали любую оборону и выходили победителями в самой сложной обстановке.
Я часто задумываюсь: почему Гитлер так упорно, рассудку вопреки, вопреки всем законам стратегии и тактики напрягал все силы, пытался овладеть всем городом? Что побуждало его бросать в огненную мясорубку все новые и новые людские массы? Что его подхлестывало?
В августе провалился его план с ходу овладеть городом.
Какую-то реальную почву под собой этот план имел. Множество больших и малых городов было захвачено врагом или с одного удара, или после боев, длившихся недолгий срок.
Остановил его у своих стен только Ленинград, задержали Одесса, Киев, Севастополь. Москвы он не штурмовал, он был побит на ее ближайших подступах. Гитлер мог рассчитывать на то, что его лучшая армия овладеет Сталинградом без особых усилий. Вдохновляли его и успехи летнего наступления под Харьковом, Воронежем, Ростовом-на-Дону и на Северном Кавказе. С ходу взять Сталинград не удалось.
Гитлер бросил воздушный флот и лучшие свои две армии на штурм города. Начинались сентябрьские бои. Весь сентябрь проходит в безуспешном штурме города. Нельзя же назвать успехом продвижения в 100 или 200 метров в сутки, да еще с огромными потерями.
К концу сентября становится очевидным, что все преимущества гитлеровской военной машины утрачены, что она дает пробуксовку, что дальнейший штурм, уличные бои в городе лавров победителя ему не принесут, а если он овладеет городом, то это будет пиррова победа.
Как же все это выглядит чисто с военной точки зрения?
В городе немецкая армия потеряла свою маневренность, в городе потеряли свою ударную силу танковые соединения, в городе терялась эффективность действия авиации, несмотря на то что фашистская авиация вначале безраздельно господствовала в воздухе. Октябрь также кончается провалом гитлеровской тактики и стратегии.
К началу ноября, как мы уже знаем, Советское Верховное главнокомандование сумело скрытно сосредоточить значительные силы в районе Сталинграда, а у Гитлера резервы были исчерпаны. К тому же глубокой осенью было поздно начинать новое наступление.
Минул октябрь. Невзирая на кризисное состояние своего политического и военного положения, Гитлер начинает заново штурмовать Сталинград.
11 ноября в 6 часов 30 минут после авиационной и артиллерийской подготовки противник перешел в наступление. В нем участвовало пять пехотных (389, 79, 305, 100 и 295-я) и две танковые (24-я и 14-я) дивизии, усиленные саперными батальонами 294-й пехотной дивизии, переброшенными на самолетах из Россоши, и 161-й пехотной дивизии, доставленными также на самолетах из Миллерово.
Фронт наступления шириною около пяти километров шел от Волховстроевской улицы к оврагу Банный. Большинство вышеупомянутых немецких дивизий были основательно пополнены. Плотность боевых порядков противника была очень высокая.
По-видимому, Паулюс рассчитывал одним ударом смять стрелковые дивизии Людникова, Горишного, Соколова, Гурьева и выйти к Волге.
Весь день шла исключительно упорная борьба за каждый метр земли, за каждый кирпич и камень. Бой ручными гранатами и штыками продолжался несколько часов. В то же время наши войска Северной группы перешли в наступление от железнодорожного моста в устье Мечетки на юг, на Тракторный завод.
На Мамаевом кургане дивизия Батюка вела встречные бои с наступающим противником.
От авиабомб, от артиллерийских снарядов и мин валились заводские трубы. Было видно, что главный удар противник наносит в стык между стрелковыми дивизиями Людникова и Горишного.
Представитель Ставки Верховного главнокомандования — начальник Генерального штаба А.М. Василевский дает справедливую оценку обстановки тех дней.
«В то время как наши войска на сталинградском направлении все свое внимание сосредоточили на подготовке контрнаступления, положение войск в самом Сталинграде продолжало ухудшаться. 11 ноября, после некоторой паузы, противник вновь возобновил ожесточенные атаки против войск 62-й армии В.И. Чуйкова в городе, введя туда части, ранее действовавшие против Донского фронта. К исходу дня ему удалось, несмотря на сопротивление наших войск, занять южную часть завода «Баррикады» и здесь также выйти к Волге. Положение 62-й армии усугубилось начавшимся на Волге ледоставом»[12].
В 11 часов 30 минут гитлеровцы ввели в бой резервы, их пехота и танки смяли боевые порядки на правом фланге 241-го стрелкового полка дивизии Горишного, продвинулись вперед на 300–400 метров и вышли к Волге на фронте 500–600 метров. Армия в третий раз оказалась разрубленной, а стрелковая дивизия Людникова была отрезана от главных сил.
Но на остальных участках фронта армия свои позиции не сдала. Паулюс не реализовал свое превосходство в силах и не выполнил намеченного плана. Сбросить 62-ю армию в ледяную Волгу ему не удалось.
Мы не ошибались, что Паулюс готовил новое наступление, об этом даже заявил сам Гитлер 8 ноября в своем обращении к «старой гвардии». Он сказал:
«Я хотел достичь Волги у одного определенного пункта… Случайно этот город носит имя самого Сталина. Но я стремился туда не по этой причине… Я шел туда потому, что это весьма важный пункт. Через него осуществлялись перевозки тридцати миллионов тонн грузов, из которых почти девять миллионов тонн нефти. Туда стекалась с Украины и Кубани пшеница для отправки на север. Туда доставлялась марганцевая руда… Именно я хотел его взять, и — вы знаете, нам много не надо, — мы его взяли! Остались незанятыми только несколько точек. Некоторые спрашивают: а почему же вы не берете их побыстрее? Потому что я не хочу там второго Вердена. Я добьюсь этого с помощью небольших ударных групп».
Новое наступление врага, как следовало ожидать, совпало с началом мощного ледохода на Волге. Суда Волжской флотилии ни днем ни ночью не могли пробиться к нам ни из Ахтубы, ни из Тумака. Мы были надолго отрезаны от левого берега. Несмотря на столь тяжелое положение, удар противника не застал нас врасплох, и первый день боя не дал Паулюсу решительного результата.
По документам убитых немцев мы видели, что долго так гитлеровцы наступать не смогут, что через два-три дня они будут обескровлены и выдохнутся. Мы чувствовали, что правильно решаем свою задачу: противник не только не уходит из города, но, подтянув свежие силы — например, 44-ю пехотную дивизию, — снова лезет в петлю, которая, как нам казалось, должна была скоро захлестнуться.
Из разговоров по телефону с командованием фронта я понял, что там удовлетворены нашей стойкостью. Однако 62-й армии предстояло выдержать еще немалые испытания: с утра 12 ноября противник проводил перегруппировку сил, подтягивая резервы, — значит, нужно было ждать новых атак. И они возобновились в 12 часов дня. Бой закипел на всем участке фронта армии. Пьяные или обезумевшие фашисты лезли напролом.
Матросы с Дальнего Востока (3-й батальон 92-й стрелковой бригады был передан в стрелковую дивизию Горишного) показали захватчикам, «где раки зимуют» и как дерутся славные краснофлотцы. Бензобаки на Тувинской улице несколько раз переходили из рук в руки. Краснофлотцы в пылу боя сбрасывали с себя шинели и в одних тельняшках и бескозырках, отбив атаки, сами переходили в наступление. Не менее жестокая борьба шла в цехах заводов «Красный Октябрь», «Баррикады» и на Мамаевом кургане. Нам самим уже стало казаться, что наши бойцы превратились в бессмертных богатырей, что их никакая сила не берет.
Во второй половине дня порвалась телефонная связь с командным пунктом дивизии Батюка, сражавшейся за Мамаев курган. На исправление вышел связист Титаев. Через некоторое время связь заработала, обрыв был устранен, но сам Титаев не возвратился. Он лежал без движения на краю воронки от снаряда, зажав зубами оба конца провода. Как рассказывали связисты, нашедшие его на линии, у него были крепко сжаты зубы. Смерть не помешала отважному связисту выполнить боевой приказ. Казалось, он и мертвый продолжал бороться с фашистами.
Наша оценка боя, сил и средств противника подтвердилась полностью. Отчаянное наступление гитлеровцев не принесло им полного успеха и 12 ноября. Атаки были отбиты на всех участках обороны армии. Потери гитлеровцев за эти два дня боев были очень большие, они исчислялись тысячами.
В штаб фронта мы отправили целый мешок с документами убитых вражеских солдат и офицеров.
12 ноября мною был подписан боевой приказ:
«Противник пытается прорвать фронт в юго-восточной части завода «Красный Октябрь» и выйти к реке Волга. Для усиления левого фланга 39-й гвардейской стрелковой дивизии и очищения всей территории завода от противника приказываю командиру 39-й гв. сд за счет сменяемого левофлангового батальона 112-го гв. сп уплотнить боевые порядки в центре и на левом фланге дивизии, имея задачей полностью восстановить положение и очистить территорию завода от противника».
Днем раньше командир 79-й пехотной дивизии генерал фон Шверин ставил своему командиру саперного батальона капитану Вельцу задачу:
«Приказ на наступление 11.11.42.
1. Противник значительными силами удерживает отдельные части территории завода «Красный Октябрь». Основной очаг сопротивления — мартеновский цех (цех № 4). Захват этого цеха означает падение Сталинграда.
2. 179-й усиленный саперный батальон 11.11 овладевает цехом № 4 и пробивается к Волге»[13].
Эти два приказа, отданные почти одновременно, наиболее ярко отражают напряженность боев.
Борьба за мартеновский цех длилась несколько недель, а за завод и внутри его — больше месяца. Было бы неправильно говорить, что наш противник не знал, что такое штурмовые группы и отряды. Капитан Вельц утверждает, что в боях за завод «Красный Октябрь» его батальон действовал штурмовыми группами.
Вельц пишет:
«Объясняю ему свой план. Брошу четыре сильные ударные группы по 30–40 человек в каждой… Врываться в цех не через ворота или окна. Нужно подорвать целый угол цеха. Через образовавшуюся брешь ворвется первая штурмовая группа. Рядом с командирами штурмовых групп передовые артнаблюдатели. Вооружение штурмовых групп: автоматы, огнеметы, ручные гранаты, сосредоточенные заряды и подрывные шашки, дымовые свечи… Отбитая территория немедленно занимается и обеспечивается идущими во втором эшелоне хорватскими подразделениями»[14].
Когда я читал эти строки в книге Вельца, я даже подумал, не взял ли он это из наших описаний действий и вооружения штурмовых групп. Но когда внимательно в них разобрался, я нашел разницу. У немцев в штурмовых группах не упоминается о строительстве подземных и траншейных ходов к объектам штурма, у них за штурмовыми группами идут вторые эшелоны, как в полевом бою, а не группы закрепления, как у нас. И все же много сходного.
Итак, гитлеровцы бросали свои последние силы, чтобы захватить завод «Красный Октябрь». Они считали, что это наш последний опорный пункт в Сталинграде. Мы же стремились в это же самое время очистить всю территорию завода «Красный Октябрь».
Как происходил этот бой? Капитан Вельц писал:
«Уже стало неуютно светло. Кажется, орудийные расчеты русских уже позавтракали: нам то и дело приходится бросаться на землю, воздух полон пепла… Бросок — и насыпь уже позади… Через перекопанные дороги и валяющиеся на земле куски железной кровли, через облако огня и пыли бегу дальше… Добежал!..
Стена, под которой я залег, довольно толстая… От лестничной клетки остался только железный каркас… Рассредоточиваемся… и осматриваем местность…
Всего метрах в пятидесяти от нас цех № 4. Огромное мрачное здание… длиной свыше ста метров… Это сердцевина всего завода, над которым возвышаются высокие трубы.
…Обращаюсь к фельдфебелю Фетцеру, прижавшемуся рядом со мной к стене:
— Взорвите вон тот угол цеха, справа! Возьмете 150 килограммов взрывчатки. Взвод должен подойти сегодня ночью, а утром взрыв послужит сигналом для начала атаки…
Даю указания остальным, показываю исходные рубежи атаки»[15].
Это был план наступления гитлеровцев. Конечно, они могли бы наделать нам очень много хлопот. Захватив основные цехи завода «Красный Октябрь», они стали бы обстреливать все наши переправы через Волгу и даже пристани на правом берегу, которые играли у нас роль временных складов. Этому замыслу противника помешала наша разведка, которая бдительно следила за этими участками как на фронте, так и в глубине боевых порядков противника. За несколько дней до наступления гитлеровцев мы имели пленных, захваченных на этом участке, а их данные о готовившемся наступлении были подтверждены наблюдением. Поэтому приказ об уплотнении боевых порядков на заводе и в его цехах не был случайным, а преднамеренным и целеустремленным.
Далее Вельц сообщает:
«Поступает последний «Мартин» — донесение о занятии исходных позиций. Смотрю на часы: 02.55. Все готово. Ударные группы уже заняли исходные рубежи для атаки… В минных заграждениях перед цехом № 4 проделаны проходы…
Хорватский батальон готов немедленно выступить во втором эшелоне…
Пора выходить… Еще совсем темно… Я пришел как раз вовремя. Сзади раздаются залпы наших орудий… Попадания видны хорошо, так как уже занялся рассвет…
И вдруг разрыв прямо перед нами. Слева еще один, за ним другой. Цех, заводской двор и дымовые трубы — все исчезает в черном тумане.
— Артнаблюдателя ко мне! Черт побери, с ума они спятили? Недолеты!
…Что это? Там, на востоке, за Волгой, вспыхивают молнии орудийных залпов… Но это же бьет чужая артиллерия! Разве это возможно? Так быстро не в состоянии ответить ни один артиллерист в мире!
…Значит, потери еще до начала атаки»[16].
Вот тут произошло то, чего немцы не ожидали. Зная о сосредоточении противника, командир дивизии Степан Савельевич Гурьев, находясь в 300 метрах от мартеновского цеха, не только уплотнил боевые порядки на заводе, но и подготовил артиллерию в любую минуту и даже секунду дать огонь по заранее пристрелянному месту, перед цехом № 4.
«Но наша артиллерия, — продолжает Вельц, — уже переносит огневой вал дальше. Вперед! Фельдфебель Фетцер легко, словно тело его стало невесомым, выпрыгивает из лощины и крадется к силуэту здания, вырисовывающегося перед ним в полутьме. Теперь дело за ним…[17]
Фетцер возвращается…
— Горит! — восклицает он и валится на землю…
Ослепительно-яркая вспышка! Стена цеха медленно валится… Нас окутывает густой туман, серый и черный. Дым разъедает глаза… В это облако дыма, преодолевая заграждения, устремляются штурмовые группы.
Когда стена дыма рассеивается, я вижу, что весь правый угол цеха обрушился. Через десятиметровую брешь, карабкаясь по только что образовавшимся кучам камня, в цех врываются первые саперы… Мне видно, что левее в цех уже пробивается и вторая штурмовая группа, что наступление на открытой местности идет успешно… Теперь вперед выдвигаются группы боевого охранения. И все-таки меня вдруг охватывает какой-то отчаянный страх…Вскакиваю в зияющую передо мной дыру и карабкаюсь по груде щебня…
Осматриваюсь из большой воронки… У обороняющегося здесь против того, кто врывается, заведомое преимущество… Солдат, которому приказано продвигаться здесь, должен все время смотреть себе под ноги, иначе он, запутавшись в этом хаосе металла, повиснет между небом и землей, как рыба на крючке. Глубокие воронки и преграды заставляют солдат двигаться гуськом, по очереди балансировать на одной и той же балке. А русские пулеметчики уже пристреляли эти точки. Здесь концентрируется огонь их автоматчиков с чердака и из подвалов. За каждым выступом стены вторгнувшихся солдат поджидает красноармеец и с точным расчетом бросает гранаты. Оборона хорошо подготовлена…
Выскакиваю из своей воронки. Пять шагов — и огонь снова заставляет меня залечь. Рядом со мной ефрейтор. Толкаю его, окликаю. Ответа нет. Стучу по каске. Голова свешивается набок. На меня смотрит искаженное лицо мертвеца. Бросаюсь вперед, спотыкаюсь о другой труп и лечу в воронку…
Наискосок от меня конические трубы, через которые открывают огонь снайперы. Против них пускаем в ход огнеметы… Оглушительный грохот: нас забрасывают ручными гранатами. Обороняющиеся сопротивляются всеми средствами. Да, это стойкие парни!..
Даю… приказ: лежать до наступления темноты, потом отойти назад на оборонительную позицию! Итак, конец! Все оказалось бесполезным. Не понимаю, откуда у русских еще берутся силы. Просто непостижимо.
…Мы прорывали стабильные фронты, укрепленные линии обороны, преодолевали оборудованные в инженерном отношении водные преграды — реки и каналы, брали хорошо оснащенные доты и очаги сопротивления, захватывали города и деревни… А тут, перед самой Волгой, какой-то завод, который мы не в силах взять!.. Я увидел, насколько мы слабы.
Быстро прикидываю в уме. Батальон начал наступление, имея 190 человек. Примерно половина ранены, 15–20 человек убито. Это значит: батальона больше нет! Пополнения мне не дадут»[18].
Я привел эти выдержки из книги капитана Вельца для того, чтобы показать ноябрьские бои глазами противника. Мы видим и его храбрость, и героизм, хотя и бессмысленные; отвагу, хотя и неуместную; умение организовывать наступление в городских условиях и упорство в достижении цели. Но в то же время мы видим в бою только солдат, фельдфебелей и офицеров в чине лейтенанта, капитана. Где же гитлеровские генералы? Как я уже говорил, командир 39-й гвардейской дивизии генерал С.С. Гурьев, его комиссар Ф.Ф. Чернышов и начальник штаба подполковник Зализюк находились в трехстах метрах от цехов завода. А генерал фон Шверин — командир дивизии, которая наступала на завод «Красный Октябрь», — разместился в поселке Разгуляевка — это уже около десяти километров от завода и от поля боя.
Я помню, как рабочие, мастера, инженеры завода помогали нашим частям ориентироваться в сложном лабиринте цехов, проходов, наземных и подземных коммуникаций. Они вместе с красноармейцами пролезали через канализационные каналы, чтобы выходить на выгодные позиции и бить врага.
Отбив 11–12 ноября атаки противника, несмотря на то что армия третий раз была разрезана до самой Волги, все защитники города — от членов Военного совета армии до рядового воина — поняли, что это последнее наступление врага. Мы были уверены, что теперь уж он не сможет организовать свои силы, как в октябре, получить новую технику, особенно танки, боеприпасы и горючее. А без этого, особенно без техники, он был нам не страшен.
Все были уверены, что следующий удар, сильный и неотразимый, нанесут уже наши войска. Для этого ходом сражения, начавшегося во второй половине июля, были созданы все условия.
После 12 ноября Паулюс не прекратил активных наступательных действий, затишья на фронте не было, да и не могло быть. Гитлеровское верховное командование не хотело верить, что наступление захлебнулось. И сражение, начавшееся несколько месяцев назад, как бы по инерции продолжалось на сталинградских участках фронта до 19 ноября. Находясь в непосредственной близости от противника, мы не могли успокаиваться. Все время его контратаковали. А поскольку враг не сложил оружия, защитники города считали своим священным долгом истреблять его, притягивая на себя его силы.
В первую очередь перед нами встала задача оказать помощь дивизии Людникова, оторванной от главных сил армии. Ее положение стало очень тяжелым: она была зажата противником с севера, с запада и с юга, а с востока отрезана Волгой, по которой шел сплошной лед.
Подвоз боеприпасов, продовольствия, вывоз раненых производились с перебоями, с промежутками в двое-трое суток.
Мы вынуждены были искать, вернее, выжимать кое-какие средства из боевых порядков на правом берегу. В первую очередь Военный совет армии решил все части дивизии Смехотворова свести в один 685-й полк и, сосредоточив его за правым флангом дивизии Горишного, контратаковать противника с юга на север вдоль Волги на соединение с дивизией Людникова.
Из всех частей Смехотворова мы набрали только 250 боеспособных людей. Этим сводным полком и правым флангом частей дивизии Горишного, которые постепенно пополнялись людьми, отдельными группками прибывшими с левого берега, мы беспрерывно по 20 ноября вели контратаки на север, на соединение с Людниковым.
Своими контратаками мы не дали противнику уничтожить дивизию Людникова.
Не могу не сказать о мужестве командования окруженной дивизии во главе с полковником Иваном Ильичом Людниковым. Несмотря на исключительно тяжелое положение, там соблюдали спокойствие и уверенность. Телефонная связь, разумеется, была порвана. Работала только радиосвязь. Я лично несколько раз открытым текстом говорил по радио с Людниковым. Мы узнавали друг друга по голосу, не называя себя по имени и фамилии. Я не стеснялся открыто говорить ему, что помощь будет оказана, что скоро соединимся с ним. Я надеялся, что он понимает, почему разговор с ним ведется открыто и что скоро никакой помощи мы дать ему не можем. Он мне тоже говорил о надежде на скорое соединение. Мы старались таким образом ввести в заблуждение противника.
Лишь в ночь на 16 ноября наши «ночные» самолеты на парашютах сбросили Людникову четыре тюка продовольствия и четыре тюка боеприпасов. А в ночь на 20 ноября четыре бронекатера наконец пробились в протоку Денежная Воложка, затем к берегу, где оборонялась дивизия. Катера доставили боеприпасы, медикаменты и вывезли 150 раненых.
Следует отметить работу экипажей пароходов «Пугачев», «Спартак», «Панфилов» и бронекатеров № 11, 12, 13, 61 и 63. В эти дни и ночи они творили истинно героические дела.
Я сам наблюдал ночью, как эти суда метр за метром, с разгона пробивая путь среди льдов, шли от пристани Тумак на север по Волге, где оборонялась 62-я армия.
Были дни, когда эти суда не могли в темное время вернуться обратно, а идти днем вдоль берега, занятого немцами, было равносильно гибели. Тогда они оставались у нашего берега, маскировались парашютами, белыми простынями и мешками под цвет снега и льда.
Нас тревожила судьба дивизии Людникова. Ее надо было выручать. И, напрягая последние силы, наши части начали день за днем, круглые сутки контратаковать противника, прорвавшегося к берегу Волги между частями Людникова и главными силами армии.
В то же время наши мелкие штурмовые группы шаг за шагом отбивали у врага здания и блиндажи и на других участках фронта армии, точнее, на всем фронте. Северная группа наступала с севера на Тракторный завод; дивизии Соколова и Гурьева — на завод «Красный Октябрь»; дивизия полковника Батюка и 92-я стрелковая бригада — на Мамаев курган; дивизия Родимцева в городе штурмовала отдельные здания. Наше наступление шло непрерывно, каждый день. Штурмовые группы начали захватывать трофеи и пленных.
Вечером 18 ноября у меня в блиндаже собрались товарищи Гуров, Крылов, Пожарский, Вайнруб, Васильев. Мы обсуждали наши возможности для дальнейших активных действий, силы наши были на исходе. В этот час позвонили из штаба фронта и предупредили о скором получении приказа. Мы все переглянулись.
«О чем может быть этот приказ?» — подумал каждый из нас. Вдруг Гуров, хлопнув себя ладонью по лбу, сказал:
— Я знаю, это приказ о большом контрнаступлении!
Перейдя на узел связи, мы с нетерпением ждали, когда затрещит Бодо с долгожданными пунктами приказа.
Около 12 часов ночи наконец дождались!
Побежали буквы, слагаясь в строчки, строчки отбивали слова приказа пункт за пунктом.
Сердце дрогнуло.
Приказ фронта! Из него проступали контуры всего замысла Советского Верховного главнокомандования. Аппарат передавал, что войска Юго-Западного и Донского фронтов утром 19 ноября переходят в контрнаступление из района Клетская, Иловлинская в общем направлении на Калач; войска Сталинградского фронта днем позже — 20 ноября — из района Райгород и озер Сарпа, Цаца, Барманцак в общем направлении на поселок Советский, далее на Калач. Задача: прорвать фронт противника, окружить и уничтожить его.
Все мы — я, Николай Иванович Крылов, Кузьма Акимович Гуров, Николай Митрофанович Пожарский, Матвей Григорьевич Вайнруб, Иван Васильевич Васильев — никак сразу не могли охватить значения надвигающихся событий.
Речь в приказе шла о контрнаступлении, об окружении всех сил противника, сосредоточенных под Сталинградом, и об их уничтожении. Эта операция не местного значения — в наступление переходили три фронта. Стало быть, Верховное главнокомандование сумело накопить, собрать и сосредоточить для удара огромные силы. Наша борьба за город, наше ожесточенное сопротивление противнику в Сталинграде приобрело свой законченный смысл. Пока враг увязал все глубже и глубже в уличных боях, пока в Сталинград втягивались новые и новые немецкие части, на его флангах вырастала грозная сила.
Стало быть, не напрасно лилась кровь советских воинов, не напрасно сталинградцы из последних сил и возможностей держали оборону, когда казалось, что уже все рухнуло и враг нас раздавит.
Лозунги «Ни шагу назад!», «За Волгой для нас земли нет!» обретали новое значение.
«Ни шагу назад!» — теперь означало: «Только вперед!» «За Волгой для нас земли нет! — означало: «Идти только на запад!»
Оборонительные бои в Сталинграде закрепили в моем сознании незыблемую убежденность в том, что моральные силы в конечном счете решают исход любого боя. Для подкрепления этого вывода ходить далеко за примерами не надо. В сентябре и октябре Паулюс, имея многократное количественное превосходство в людях, в танках, в артиллерии, которые наносили удары по нашим позициям под прикрытием господствующей в воздухе авиации, не мог достигнуть решающих успехов, ему не суждено было видеть моральный надлом защитников города. Наоборот, чем ожесточеннее наносил он удары по объектам нашей обороны, тем яростнее сражались наши воины, порой небольшими группами и даже в одиночку. Так было и в центре города, и в заводском районе, и на Мамаевом кургане.
В чем же дело? Где истоки такой стойкости, такого упорства?
Отвечая на такие вопросы, гитлеровские стратеги вправе были утверждать, что у нас были какие-то укрепления и особое оружие, которое не позволило им, при наличии явного превосходства в силах, добиться победы.
Да, действительно каждый защитник Сталинграда был вооружен таким оружием, оружием особой мощности, какого не было и не могло быть в войсках захватчиков. Мы верили в победу и ни на минуту не отрекались от этой веры: наше дело правое, мы защищаем общество социального прогресса, светлую жизнь грядущих поколений. Враг будет разбит! Нет, это был не лозунг, не митинговая фраза, а постоянная убежденность — генератор боевой энергии, отважных действий в бою.
Когда стало ясно, что назревает великое сражение на Сталинградском направлении, в войска фронта влились тысячи коммунистов с большим опытом партийно-политической работы. Только в 62-й армии из девяти тысяч коммунистов, призванных из различных краев и областей страны, было более пятисот секретарей, заведующих отделами и инструкторов райкомов, обкомов и горкомов, секретарей колхозных, заводских организаций и других партийных работников. На укрепление аппарата политотдела армии пришли сотрудники ЦК И.В. Кириллов и А.Н. Круглов, заместитель наркома совхозов РСФСР А.Д. Ступов и другие товарищи. В армии образовалось сильное партийное ядро. Не было ни одной роты без крепкой партийной прослойки, а в 33, 37 и 39-й гвардейских дивизиях многие батальоны целиком состояли из коммунистов и комсомольцев.
Партийные силы были расставлены в армии на всех важнейших участках. На маршах, в окопах и в бою коммунисты личным примером показывали, как надо бороться за выполнение требования партии, Родины — «Ни шагу назад!». Сотни, тысячи коммунистов разъясняли людям, что отступать некуда, что врага можно не только остановить, но и погнать обратно. Для этого нужны решительность и умение. Пример и самоотверженность коммунистов были такой силой, которую невозможно измерить никакой мерой, их влияния на войска, на душу каждого солдата никогда не поймут ни нынешние авторы толстых фолиантов о минувшей войне, издаваемых на Западе, ни те, кто не хочет признать, что решающее значение в ходе войны имело руководство Коммунистической партии.
Я не могу не привести несколько примеров из опыта боевой партийно-политической работы коммунистов 62-й армии.
Как уже сказано выше, партийные силы были расставлены в армии на всех важнейших участках, а это значит, что политическая работа велась не в отрыве от задач армии, а непосредственно в частях, чтобы обеспечить выполнение боевых приказов.
Защитники Сталинграда стояли насмерть. Однако не так-то просто было морально подготовить людей к такому упорству.
Представьте себе бойца, идущего в колонне по пыльной дороге к Волге. Он устал, от пыли и пота слипаются глаза, на плече противотанковое ружье или ручной пулемет, на поясе подсумок с патронами и гранаты, за спиной вещевой мешок с провиантом и вещичками, которые положила ему жена или мать в дальнюю дорогу. К тому же где-то далеко, в родном селе, он оставил старушку мать, жену, детей. Он думает о них и надеется вернуться к ним. Но вот он подходит к Волге и видит багровое от пожаров небо, ему уже слышен гром взрывов, и снова мысли о доме, о жене, о детях. Только теперь он думает о них по-иному: «Как они будут жить без меня?» И не напомни ему в эту минуту о смертельной опасности, нависшей над Родиной, о священном долге перед Отечеством, он под тяжестью своих дум остановится или замедлит шаг. Но он идет, не останавливается, по обочинам дороги плакаты, лозунги, они зовут его вперед пламенными словами: «Товарищ! Если ты не остановишь врага в Сталинграде, то знай, что он придет в твой дом и разорит твое село!», «Враг должен быть разбит и уничтожен в Сталинграде!», «Воин, Родина-мать не забудет твой подвиг!», «Твоих родных Родина, страна не оставит в беде!».
Вечереет. Вот и переправа. У причалов разбитые лодки, катер с продырявленными бортами. Вдоль берега, под кустами, под расщепленными тополями, в ямах и канавах, сидят люди. Сотни людей, но тишина — все с затаенным дыханием смотрят туда, за Волгу, на утонувший в огне город. Там, кажется, и камни горят. Зарево пожаров взвивается местами до самых туч. Неужели в таком пекле живут и борются люди? Чем они там дышат? Что они там обороняют — развалины, пепелища, груды камней?.. Однако есть приказ переправиться на ту сторону и сразу же вступить в бой…
Да, есть такой приказ, но если положиться на один приказ, не подготовив людей морально к его выполнению, то погрузка на паром пойдет медленно, а при первом же обстреле парома на воде люди покинут его и поплывут не в горящее пекло, не в бой, а обратно, к тому берегу, от которого только что отчалили. Кто-то должен показать пример. В каждой роте, в каждом взводе есть люди, которые поплывут и поведут за собой людей к берегу пылающего города… И такие были не только в ротах и взводах, но и в расчетах. Это были коммунисты и комсомольцы. Выполняя приказ командира, они личным примером показывали, что и как надо делать в такой обстановке.
Это и есть политическая работа по выполнению боевого приказа.
Вот что рассказывает о политической работе на переправе через Волгу рядовой пулеметчик из дивизии Горишного коммунист Петр Белов, ныне столяр Орехово-Зуевского текстильного комбината:
— Перед погрузкой на паром к нам подошел небольшого роста, круглолицый, с бритой головой генерал — заместитель командующего фронтом Голиков. Он только что вернулся с того берега и говорит: «Это со стороны кажется, будто там все горит и негде поставить ногу. А там живут и хорошо дерутся целые полки и дивизии. Но им нужна помощь. Они ждут вас…»
Потом нам раздали газеты и каждому отпечатанную типографским способом памятку о том, «что надо знать и как действовать бойцу в городском бою».
Причаливает паром. Ждем команды, а на душе тревога — жить-то ведь каждому охота… Смотрим, первым на паром без команды заходит щуплый такой с бородкой капитан, на рукаве у него звездочка — старший политрук, значит. Как я потом узнал, это был секретарь дивизионной парткомиссии Сыромятников, старый член партии — кажется, с восемнадцатого года. А за ним целая группа бойцов, да каких — смешно сказать! Был у нас, например, Степа Чикарьков — больной человек, медвежья болезнь его часто терзала. Однажды, в тот день, когда мы начали разгружаться из вагонов, зенитчики почему-то открыли пальбу. Так он, бедняга, как бросился бежать в поле, едва догнали и кое-как привели в чувство. Одним словом, не умел скрывать свой испуг… Вот таких и подобрал себе Сыромятников и повел их на паром без команды, в первую очередь. Дескать, смотрите, даже Чикарьков не трусит.
Погрузка прошла быстро, и мы отчалили. Много людей на пароме — человек пятьсот. Нас, коммунистов, поставили возле перил на всякий случай, чтобы паники не допустить.
Плывем… Вот уже вода от пожаров красная. И тут, как назло, луна выглянула из-за туч, а потом над самой головой вспыхнул яркий фонарь, такой яркий, что хоть газету читай. Справа и слева загремели взрывы. Одна мина у самого борта лопнула. Ну, думаю, теперь все ко дну. Глубоко, тут самая середка Волги. А он, этот с бородкой, Сыромятников, забрался на ящики с боеприпасами, сидит на виду у всех и письма с почтальоном перебирает. Перебирает, а почтальон рукой показывает то на одного, то на другого. Кто-то застонал и тут же притих, потому как в ту сторону Сыромятников посмотрел: потерпи, мол, товарищ, может, и тебе есть письмо.
И когда наш паром зашел в мертвое пространство, и стало темно (фонарь кто-то из винтовки сбил), то все услышали голос:
— Товарищи, в случае чего — мы с почтальоном будем вон там, возле горящих баков. Там будет штаб батальона…
Вы скажете, что этот товарищ на хитрость пошел. Конечно, письмо для солдата — это почти свидание с родными, к нему все рвутся. Но ведь надо иметь мужество и находчивость, чтобы в такой обстановке так спокойно сидеть на самом опасном месте — на боеприпасах — и заниматься таким делом. Одним словом, коммунист — отважный человек…
Подобных примеров, говорящих о находчивости, выдержке, решительности и смелости командиров и политработников, об их умении стать в центре внимания воинов в самую критическую минуту, можно привести много. Из этого и складывался личный пример коммунистов в бою.
Личный пример… Мне думается, очень верно поступил политотдел армии, который потребовал, чтобы на партийных собраниях во всех частях был обсужден вопрос о поведении коммунистов в бою. Это требование политотдела было изложено в письме, подписанном членом Военного совета Гуровым и начальником политотдела Васильевым. Речь шла о боях на улицах города. «Каждый член партии, — говорилось в этом письме, — должен быть примером для окружающих. Стойкость и решительность должны стать нормой поведения коммуниста в бою. Если коммунист проявил растерянность или малодушие, партийные органы должны отнестись к такому коммунисту по всей строгости партийной дисциплины, вплоть до исключения из партии».
Это письмо обсуждалось не только в партийных организациях рот и батальонов, но и во всех штабах, включая и штаб армии. Каждый начальник как бы почувствовал постоянный контроль за его поведением со стороны рядовых членов партии, которые согласно уставу партии имели право требовать, чтобы решение партийного собрания выполнялись. Таков закон нашей партии — решение собрания обязательно для всех, за нарушение внутрипартийной дисциплины с каждого взыскивается с одинаковой строгостью независимо от ранга. И я, как командующий армией, всячески приветствовал такое требование коммунистов.
Вот почему в самые трудные дни начала уличных боев в центре города Военному совету армии удалось быстро и оперативно пресечь распространение упадочнических настроений, исходящих от тех, кто сомневался в целесообразности обороны города. Опираясь на партийные организации, Военный совет принял меры против трусов и паникеров. Я не знаю ни одного бойца 62-й армии, который не осудил бы бежавшего с поля боя труса — будь то рядовой или командир. Истинный воин не мог терпеть людей, которые прятались за его спиной или предавали его своей трусостью. Такие настроения были господствующими в сознании абсолютного большинства защитников города, и, несмотря на крайне тяжелое положение и превосходство противника в людях и технике, не было ни одного случая паники. В этом заслуга партийных организаций 62-й армии.
Надо учитывать, что в условиях уличного боя, когда беспрерывно, днем и ночью, целыми неделями и месяцами стоял сплошной грохот, политработники не могли, не имели возможности проводить широких красноармейских собраний и митингов, чтобы разъяснять на них важнейшие решения партии и приказы командования. Горячие и длинные речи негде и некогда было произносить. Часто агитатор или пропагандист разъяснял задачи в короткой беседе с бойцом в подвале или под лестничной площадкой, а чаще непосредственно в бою, делом показывая, как нужно владеть оружием и выполнять приказ командира. И скажу прямо, такой показ действовал на людей куда сильнее, чем длинная речь. Поэтому перед полит работниками 62-й армии стояла задача — в совершенстве знать тактику уличного боя и отлично владеть оружием, в первую очередь автоматом и гранатами. И с этой задачей большинство справлялись хорошо.
Мне кажется, основная заслуга партийных организаций 62-й армии заключалась в том, что, уяснив особенности уличного боя, политработники центр тяжести своей деятельности перенесли в роту, во взвод, в штурмовую группу. Основной формой работы политруков, парторгов, комсоргов, замполитов, инструкторов политотдела стала индивидуальная беседа. Только таким путем можно было довести до сознания каждого солдата, что он может и должен драться с врагом до последней возможности даже в том случае, если останется один в тылу врага. Оказанное ему со стороны командования доверие — право действовать самостоятельно — он обязан использовать разумно, учитывая, какая задача поставлена перед полком, дивизией и армией в целом. Доверие, доверие и еще раз доверие — вот что могло поднять боевую творческую активность солдатских масс. Это была кропотливая, сложная и ответственная работа, и, как известно, она дала отличные результаты. Можно без преувеличения сказать, что благодаря такой деятельности партийных организаций каждый защитник города становился непреодолимой преградой на пути врага.
Работа партийных организаций по выполнению боевых приказов проводилась оперативно и целеустремленно. Я помню инспекторов и инструкторов политотдела армии И. Панченко, И. Старилова, А. Круглова, М. Когана, И. Семина, К. Зуева, Н. Кокунова, К. Элькина, В. Рогулева, Ф. Гуркина, А. Савченко, помощника по комсомолу Л. Николаева, начальников отделений Н. Титова и А. Ступова, которые, получив боевой приказ по армии, шли на те участки, где должны были решаться самые сложные и трудные задачи. Они шли с определенными заданиями — довести приказ до каждого бойца, мобилизовать партийные и комсомольские организации на выполнение боевой задачи при любых условиях. А условия, как известно, были сложные и на каждом участке, в каждом доме разные. И очень хорошо, что политработники избирали форму и метод работы с бойцами в соответствии с обстановкой, не выжидали подходящего момента, а прямо, как говорится, с ходу шли в штурмовую группу — к пулеметчикам, стрелкам, саперам, где бы они ни находились. Никаких перерывов в проведении массово-политической работы с бойцами — таково было постоянное требование политотдела к своим сотрудникам.
На передний край шли и находились там политработники и командиры всех степеней — от парторга батальона до начальника политотдела и члена Военного совета армии. И мне лично приходилось бывать в солдатских окопах, у пулеметных точек, я разъяснял воинам и важнейшие решения партии, и боевые задачи подразделения, в котором находился. Само собой разумеется, что после такой задушевной беседы с солдатом в траншее он глубже чувствовал свою ответственность за порученное дело и лучше понимал, насколько важно решить поставленную задачу.
Да, именно так у нас проводилась партийно-политическая работа.
Мне известно, что инспектор политотдела армии батальонный комиссар, а затем подполковник Иван Сергеевич Панченко в дни боев в районе Орловки вместе с батальоном сражался в окружении. Он вышел оттуда с группой в 120 человек, которая ночью прорвалась через немецкие цепи и соединилась с частями, действовавшими в заводском районе.
Инструктор политотдела старший политрук Иван Семин две недели не уходил из штурмовой группы, которая дралась в калибровом цехе завода «Красный Октябрь». Его вынесли оттуда только после тяжелого ранения — ему оторвало ногу.
Особенно дружно и слаженно работали партийные организации 284-й стрелковой дивизии Батюка. Начальник политотдела Ткаченко, замполиты и парторги полков этой дивизии так организовали работу партийных и комсомольских организаций, что там не было ни одного случая малодушия и растерянности в бою. Стойкость и решительность сибиряков дивизии Батюка доставили немало хлопот немцам. Только на Мамаевом кургане огнем пулеметов и автоматов штурмовых групп Батюка было уничтожено несколько тысяч вражеских солдат.
Политаппарат дивизии Батюка особенно внимательно следил за развитием и популяризацией новых методов борьбы с врагом. Достаточно было бронебойщику Дмитрию Шумакову приспособить бронебойку (противотанковое ружье) для стрельбы по самолетам, как политработник С. Нехорошев в тот же день передал чертежи этого приспособления во все подразделения, и через два дня на счету бронебойщиков полка уже числилось шесть сбитых пикировщиков. А когда началось снайперское движение, зачинателем которого в этой дивизии явился Василий Зайцев, то во всех подразделениях, в блиндажах и окопах появились «снайперские ведомости», с помощью которых велся учет гитлеровцев, уничтоженных за текущий день. Дивизионная газета ежедневно публиковала материалы о метких стрелках. В дивизии Батюка получила также широкое распространение такая политически важная работа, как письма родным погибших товарищей. В этих письмах воины давали клятвы отомстить за кровь боевого друга. Под письмами ставили свои подписи целые подразделения, взводы, роты и даже батальоны. Разумеется, тот, кто подписал клятву, старался ее выполнить.
Влияние коммунистов распространялось на все стороны жизни армии. Много внимания уделяли они доставке горячей пищи на передний край, на огневые точки, проявляли большую заботу об организации хорошего ухода за ранеными, оборудовали, когда позволяли условия, в блиндажах комнаты политпросветработы, где каждый солдат и сержант мог почитать газеты, послушать радио и отдохнуть.
Партийные комиссии дивизий и армии, как правило, проводили свои заседания непосредственно в частях. Отличившихся в бою воинов принимали в партию нередко на переднем крае.
Мне довелось быть свидетелем вручения отличившимся воинам 284-й дивизии, в том числе Василию Зайцеву, партийных билетов. Целуя полученные билеты, воины клялись стоять насмерть и бить врага по-большевистски.
Вот далеко не полная картина неутомимой деятельности наших армейских коммунистов, которые подготовили морально и обеспечили практически высокую боеспособность войск. Коммунисты 62-й армии занимали ведущую роль в войсках, цементировали ряды воинов, в бою они были первыми, в рукопашных схватках самыми злыми, а в атаках самыми решительными, в штурмовых группах самыми смекалистыми, в обороне самыми упорными и выносливыми.
Неотъемлемой частью работы партийных организаций армии было руководство комсомолом.
Комсомол!.. Я произношу это слово с волнением и гордостью. Сколько славных подвигов совершили наши армейские комсомольцы в годы Великой Отечественной войны, как стойко и отважно сражались они с гитлеровскими захватчиками в Сталинграде!
Еще тогда, когда на улицах разрушенного города шли ожесточенные бои, я просил руководителей горкома партии и горисполкома, чтобы после восстановления самую красивую улицу Сталинграда назвали Комсомольской. Это была просьба всего Военного совета армии, потому что 62-я армия, сражавшаяся на улицах города, была укомплектована в основном молодыми воинами. Многие роты, батальоны и полки состояли целиком из комсомольцев.
Комсомол, руководимый партийными организациями, был всегда в авангарде.
Кто был в нашем городе в эти грозные и тяжелые дни, видел, какую роль сыграла в битве военная молодежь, комсомольцы, проявившие высокие моральные и боевые качества.
И нам, старшим воинам, не раз нюхавшим порох, было отрадно видеть и сознавать, что молодые бойцы и командиры в тяжелых боях не уступают старым солдатам в выдержке, мужестве, воинской доблести. Мы гордимся тем, что наша военная молодежь не только показала себя достойной наследницей героических традиций старшего поколения, но и приумножила эти традиции.
Писать о молодых участниках Сталинградского сражения — значит писать о молодости, прикрывшей в годину смертельной опасности своей грудью Волгу, свою мать-Отчизну, о верном и преданном сердце нашей советской молодежи, беззаветно любящей свою Родину, свою Коммунистическую партию, о гордом, непреклонном, неукротимом, волевом характере целого поколения молодежи, о ее широкой отважной душе, крепкой воинской дружбе.
Наши комсомольцы с честью выдержали суровую проверку огнем и кровью. Они не согнулись, не стали на колени, а лишь закалились, научились боевому мастерству, искусству побеждать врага.
Во время ожесточенного боя одну из стрелковых рот дивизии Родимцева, занимавшую район вокзала, атаковали танки противника. Секретарь комсомольской организации Федор Яковлев, взяв две противотанковые гранаты, поднялся во весь рост и со словами «Ни шагу назад, товарищи!» бросил гранату под головной танк. Танк запылал. Яковлев приготовился бросить вторую гранату, но вражеская пуля сразила его. Бойцы, воодушевленные примером Яковлева, гранатами отбили атаку фашистов. После боя в медальоне у Яковлева бойцы нашли написанный его рукой листок. «Моя клятва» — озаглавил комсомолец свои бесхитростные, но искренние строки:
Восемь фашистских танков атаковали в районе авиагородка советский танк, которым командовал Хасан Ямбеков. Он принял бой и подбил четыре вражеские машины. Но и танк Ямбекова был подожжен термитным снарядом. Вражеские автоматчики окружили его и поджидали, когда советские танкисты выскочат из машины. Но советские воины решили не сдаваться и дрались до последнего снаряда и патрона. Когда пламя и дым начали заполнять боевое отделение, дежурный радист нашей танковой части поймал в эфире знакомый голос командира танка Ямбекова, который передал: «Прощайте, товарищи, не забывайте нас!» Затем в эфир понеслись звуки песни «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». Это пели танкисты — комсомольский экипаж Ямбекова. Гордо и мужественно умирали за Родину советские воины Хасан Ямбеков, механик-водитель Андрей Тарабанов, радист Василий Мушилов и командир орудия Сергей Феденко.
Воспитанники Ленинского комсомола, пришедшие к стенам волжской твердыни со всех концов Советского Союза, показали себя достойными сынами социалистической Родины.
Вспоминаются молодой сержант Яков Павлов — «хозяин» знаменитого «дома Павлова» — и юный лейтенант Тимофей Семашко, герой боев у Мокрой Мечетки. Комсомольцы-воины стали душою знаменитых и грозных для врага штурмовых групп, сыгравших огромную роль в уличных боях.
Как священные реликвии хранятся сейчас обагренные кровью защитников города комсомольские билеты, найденные на поле боя. Новые поколения комсомольцев с благоговением будут смотреть на эти документы — свидетельство высокого мужества молодых защитников волжской твердыни, их беззаветной преданности Советской Родине.
Вот билет № 13145761. Он разорван осколком мины. С этим билетом в кармане шел в атаку саратовский комсомолец девятнадцатилетний воин Николай Бородушин, павший смертью храбрых.
Вот другой, обгоревший по краям комсомольский билет. Он принадлежал украинцу танкисту Петру Власенко. Молодой воин вступил в ряды ВЛКСМ за несколько дней до смерти; билет ему был вручен на поле боя. В роковой схватке с врагами, когда его танк оказался подожженным, Власенко дрался до последней возможности. Вокруг его боевой машины валялись десятки убитых фашистов.
Как святыню, берег свой билет комсомолец казах Кисым Аманжолов. Сраженный вражеской пулей на улице заводского поселка, Кисым, падая, крепко зажал билет в руке. Это было его знамя, с ним он сражался и погиб.
Вот пробитые пулями билеты Василия Бутова и Александра Оленичева. Оба комсомольца погибли на площади имени Дзержинского, когда в первых рядах бойцов поднялись на штурм Тракторного, в цехах которого укрывались фашистские захватчики.
В период боев на берегу Волги не десятки, а сотни и тысячи молодых людей выдвигались командирами полков, батальонов, рот, дивизионов, батарей. Молодой командный состав цементировал войска. Это были молодые коммунисты, цвет комсомола.
Откуда же это небывалое мужество, эта небывалая стойкость, изумившие весь мир?
Мужество и стойкость, эти высокие моральные качества советской молодежи, воспитывались на традициях большевистской партии. Они выковывались в годы пятилеток в самоотверженном труде на стройках Днепрогэса, Комсомольска-на-Амуре, заводов на Волге и Урале, на Украине и в Сибири, на Севере и Юге.
Коммунисты и комсомольцы 62-й армии имели одну привилегию в рядах бойцов — быть впереди всех, драться лучше всех.
В результате глубоко продуманной и непрерывной партийно-политической работы была достигнута товарищеская боевая спайка. Бойцы любили и уважали своих командиров, оберегали и защищали их. Командиры всегда были с бойцами и сами были бойцами. Такая боевая дружба укрепляла дисциплину и порядок.
Бывало, идешь на наблюдательный пункт и чувствуешь, как солдаты охраняют тебя.
Генерал Родимцев, наверное, помнил, как однажды мы с ним выскочили на передний край на западной окраине поселка Красный Октябрь и как воины уговаривали нас уйти с опасного места, доказывая, что они и без нас справятся с поставленной задачей.
Примеров того, как бойцы оберегали своих командиров, можно привести много, и все они свидетельствуют о высоком авторитете наших командиров, единоначалие которых поддерживалось и укреплялось всеми средствами партийно-политической работы.
Они любили своих командиров и генералов. Да и как могло быть иначе? Ведь наши бойцы и командиры — выходцы из одной и той же среды. Этого никогда не поймут буржуазные историки, занимающиеся изучением причин, приведших к поражению Германии на Восточном фронте.
Отрезанные от Большой земли огнем и водой, мы душой и сердцем были связаны со всем советским народом, постоянно ощущая его заботу о нас. Не было такого дня, чтобы нас оставили без внимания: мы получали письма, посылки, радиограммы, не говоря уже о боеприпасах и оружии. И эта забота вдохновляла воинов 62-й на ратные подвиги. Воины знали, что их боевые дела навсегда останутся в памяти народной.
Мы говорили о главном, об идейном содержании нашей борьбы, о патриотизме, о любви к социалистической Родине, к родной земле, о преданности идеям коммунизма, о воспитании бойца. Но все это не сыграло бы своей роли, если бы мы в ходе боев не получили и не закрепили боевой выучки, не приобрели того мастерства, которое позволило с меньшими силами, чем у противника, выдержать его удар, остановить и потом погнать его прочь.
Несмотря на исключительно тяжелые условия маневра, войска 62-й армии все же маневрировали, в течение ночи усиливали слабые направления. Немцы недоумевали: вчера только здесь ничего или почти ничего не было, а сегодня утром уже прочная и упорная оборона, а то и контратака.
Тактика гитлеровских генералов и офицеров в городском бою потерпела крах. В уличных боях их клинья ломались, теряли свою остроту.
Количественное превосходство в технике, особенно в авиации, также не дало противнику решающего успеха в городском бою. Расчет на то, что авиация уничтожит все и проложит дорогу наземным войскам, не оправдался: наши штурмовые группы, сблизившись с противником на бросок гранаты, поставили гитлеровских летчиков перед дилеммой: можно ли бомбить русских, не задев своих? И не раз, когда они пытались бомбить наши штурмовые группы, бомбы падали на головы немцев.
Мы противопоставляли немцам свою тактику городского боя, не шаблонную, а выработанную в бою, и все время совершенствовали ее.
Самое важное, что я усвоил на волжском берегу, — это нетерпимость к шаблону. Мы постоянно искали новые приемы организации и ведения боя, исходя из конкретно сложившейся обстановки.
Как и все мирные города нашей страны, город на Волге не был подготовлен к обороне, ни тем более к длительной борьбе в условиях осады. Никаких оборонительных сооружений на улицах города никто заранее не строил. Их пришлось создавать, когда уже развернулись уличные бои. В этом одна из особенностей условий, в которых действовала 62-я армия.
Наша армия вырабатывала новые приемы и методы ведения боя в условиях большого города. В ходе сражений наши офицеры и генералы непрерывно учились. Смело отбрасывая тактические приемы, которые оказывались непригодными в условиях уличных боев, они применяли новые, внедряя их во все части.
Уже на первом этапе битвы за город стало совершенно ясно, что заставить врага отказаться от его планов можно лишь активной обороной: обороняться наступая. Для широкого применения такого метода борьбы наши гарнизоны опорных пунктов в это время уже имели опыт самостоятельных и инициативных действий; они научились взаимодействовать с приданными им отдельными орудиями, минометами, танками, саперами и вести огонь прямой наводкой с ближних дистанций из всех видов оружия, а частые вылазки с целью контратаки способствовали накоплению опыта маневрирования в условиях уличного боя.
Воины 62-й армии начали атаковать, особенно с 19 ноября, когда развернулось общее контрнаступление, и отбивать у противника захваченные им здания и участки города дерзкими и внезапными ударами хорошо сколоченных мелких групп. Днем и ночью они держали гитлеровцев в напряжении, ожесточенно атакуя их, проникая в их тыл, расстреливая в упор всех, кто пытался подняться с земли.
Огромную роль в этом сыграли наши штурмовые группы. Характер их действий определялся самой природой городского боя. Городской бой, городская атака — это штурм укрепленных домов, зданий и других объектов, также превращенных противником в опорные пункты и узлы сопротивления.
При этих действиях исключается возможность использования больших подразделений, и на арену выходят мелкие группы пехоты, отдельные орудия и танки.
Условия действий штурмовых групп и разные периоды городского боя различны. Если противник только что ворвался в город и захватил часть его, естественно, что он еще не сумел укрепить здания, организовать прочную оборону. В такой обстановке может действовать мелкая группа, и притом самостоятельно. Когда же враг находится в городе две-три недели и его оборона обеспечена серьезными инженерными сооружениями, хорошо продуманной системой огня, то шансы на успех самостоятельных действий мелкой группы уменьшаются, и она выступает лишь как острие сильного отряда.
Успех штурма Дома железнодорожника решили три штурмующие группы по 10–12 человек в каждой. Но с ними взаимодействовали 82 бойца различных военных специальностей. Таким образом, совершенно очевидно, что силу, состав и характер действий штурмовой группы определяют условия обстановки. В тех случаях, когда группа будет действовать самостоятельно, численность ее может быть небольшой и состав более однородный, но она всегда взаимодействует с другими подразделениями, выполняя часть общей боевой задачи.
Силы и состав каждой группы зависели от объекта ее действий. Командир определял их в процессе подготовки к штурму на основе разведывательных данных о характере объекта и численности гарнизона. При этом учитывались особенности действий каждой группы. Эти особенности сугубо принципиальны; не уяснив себе их, нельзя понять и тактику боя за укрепленные здания в городе.
Основу всей штурмовой группы составляют атакующие группы, насчитывающие по 10–12 человек в каждой. Они первыми стремительно врываются в дома, дзоты и самостоятельно ведут бой внутри объекта. Каждая группа имеет свою частную задачу. Вооружение этих групп легкое: автомат, граната, нож, лопата (последней иногда пользуются как топором). Руководство всеми атакующими группами осуществляется одним командиром. Для этого он имеет сигнальные и осветительные ракеты, иногда телефон.
Группа закрепления обычно разбивается на несколько звеньев, которые врываются в дом одновременно с разных направлений вслед за атакующими группами (как только командир подаст сигнал «Ворвался!»). Проникнув в здание и захватив огневые точки, они немедленно создают собственную оборону, организуют систему огня в сторону противника и пресекают все его попытки прийти на помощь атакованному гарнизону. Вооружение группы закрепления тяжелое: станковые и ручные пулеметы, противотанковые ружья, минометы, противотанковые орудия, ломы, кирки, взрывчатое вещество. В состав каждой группы непременно входили саперы, снайперы, а также бойцы других специальностей, могущие эффективно взаимодействовать в бою.
Так была построена штурмовая группа гвардии старшего лейтенанта Седельникова, овладевшая большим, хорошо укреп ленным зданием, так называемым Г-образным домом, представлявшим собой мощный узел сопротивления. Отсюда противник контролировал на важнейшем участке Волгу, просматривая на значительную глубину подходы к ней.
Практика убедила нас, что комплектовать штурмовые группы необходимо из состава одного подразделения. Ни о каких штатных группах в роте или в батальоне не может быть и речи. Уметь штурмовать обязан каждый взвод, каждое отделение, каждый боец.
Время и внезапность — два важнейших фактора успешного маневра штурмовой группы. Каждый командир, которому поставлена задача штурмовать опорный пункт или узел сопротивления противника, должен прежде всего использовать фактор времени и фактор внезапности. В ближнем бою, а тем более в городском, это всегда имеет решающее значение.
Незаменимое оружие бойцов, идущих на штурм, — граната. Она часто предопределяет дистанцию штурма. Чем ближе к противнику исходная позиция для атаки, тем лучше. Если с этой точки зрения рассматривать действия штурмовых групп частей 62-й армии, то станет ясным, что успех их в значительной мере основан на скрытом сближении с противником.
Пусть у командира будет геройская штурмовая группа, но если атака не подготовлена, напрасно ждать успешных результатов. Штурм должен быть подготовлен тщательно, все его детали необходимо рассчитать точно. В основе подготовки лежат два элемента: изучение объекта и разработка плана штурма.
В результате изучения объекта по данным разведки командиру необходимо получить ответы на следующие вопросы: тип здания, толщина стен, перекрытий, наличие подвала, где находятся входы и выходы, характер укреплений, места скрытых амбразур, места заграждений и виды их, есть ли у гарнизона опорного пункта возможность скрытно (траншеями) общаться со своими подразделениями. Имея такие данные, командир скорее вскроет расположение вражеских огневых точек, их секторы обстрела и мертвые пространства. Представление об объекте атаки все же будет неполным, если при разведке не учесть поведение (быт) гарнизона противника и огневое воздействие из соседних зданий. Полнота данных, разумеется, окажет влияние и на выбор времени, наиболее благоприятного для штурма.
Тактика штурмовой группы основана на быстроте действий, натиске, широкой инициативе и дерзости каждого бойца. Гибкость в тактике необходима этим группам, потому что, ворвавшись в укрепленное здание, попав в лабиринт занятых противником комнат, они встречаются с массой неожиданностей. Уже внутри самого объекта противник может перейти в контратаку. Не бойся! Ты уже взял инициативу, она в твоих руках. Действуй злее гранатой, автоматом, ножом и лопатой! Бой внутри дома бешеный. Поэтому всегда будь готов к неожиданностям. Не зевай!
В частях армии стало правилом, что, если огневые средства врага сосредоточены только внутри здания, превращенного в опорный пункт, штурм проводится внезапно с короткой артподготовкой, особенно по соседним укреплениям противника.
Выдвинутая ночью или под прикрытием дыма малокалиберная артиллерия, усиленная противотанковыми ружьями, оказывая атакующим бойцам неоценимую помощь в подавлении вражеских огневых точек, отсечным огнем парализует солдат противника, пытающихся помочь гарнизону атакованного объекта.
Умелая поддержка штурмовой группы отдельными танками, стреляющими по амбразурам или разрушающими огнем здание, ускоряет штурм. С успехом могут быть использованы и другие современные средства борьбы.
Некоторые командиры ставили вопрос: что лучше для маскировки действий в городском бою — темнота или дым? Хорошо и то и другое. Важно, чтобы, действуя под прикрытием темноты или дымовой завесы, командир обеспечил гибкое управление боем. При штурме Дома железнодорожника был применен дым. Завеса держалась 13 минут и скрыла от трех немецких дзотов, вынесенных на фланг, действия нескольких групп, двигавшихся с юга. При этом дым не мешал управлению боем. Не помешала управлению и темнота при штурме Г-образного дома. Для атаки здесь было избрано начало рассвета, и накапливание происходило в абсолютной темноте.
Большой эффект давала и подземно-минная атака. Она применялась тогда, когда подход к объекту иным способом мог вызвать большие потери. Поэтому боец-сапер — важная фигура в штурмовой группе.
Таков кратко круг тактических вопросов, связанных с действиями штурмовых групп в городском бою.
Не могу не сказать о героизме женщин в обороне Сталинграда.
У нас были целые части — зенитные дивизионы, полки ночных бомбардировщиков У-2, в которых большинство боевых расчетов и экипажей состояло из женщин. И нужно сказать, что эти части выполняли боевые задачи, по-моему, не хуже, чем части, в которых было больше мужчин.
В Сталинградском корпусе противовоздушной обороны в боевых расчетах, будь то у зенитных орудий или у прожекторных установок, большинство составляли женщины. Они не бросали орудий и продолжали вести огонь даже тогда, когда на них сыпались десятки бомб, когда казалось, что невозможно не только вести прицельный огонь, но и находиться возле орудий. В огне, в дыму, среди разрывов бомб, как бы не обращая внимания на поднимающиеся столбы земли, они стояли на своих местах до последней возможности.
В октябре мне довелось встретиться с орудийным расчетом, в котором было пять еще совсем юных, но уже закаленных боями отважных девушек. Я никогда не забуду грустное лицо белокурой наводчицы, которая, ведя огонь по девятке фашистских пикировщиков, сбила только один самолет, тогда как, по мнению ее подруг, можно было сбить два-три самолета.
И подразделения связи 62-й армии в основном были укомплектованы девушками. Если их посылали на промежуточный пункт связи, то можно было быть уверенным, что связь будет обеспечена. Пусть по этому пункту бьют артиллерия и минометы, пусть на него сыплются бомбы с самолетов, пусть этот пункт окружают враги — женщины без приказа не уйдут, даже если им угрожает смерть.
Мне известен случай, когда на промежуточном пункте в районе разъезда Басаргино осталась только одна девушка-связистка Надя Клименко. Когда все ее подруги были убиты или ранены, Клименко не ушла с поста и до последней минуты докладывала обо всем, что происходит на поле боя. Вот ее последний доклад на узел связи армии:
«Около пункта наших людей нет, я осталась одна, вокруг рвутся снаряды… Вижу, правее меня двигаются танки с крестами на броне, за ними идут пехотинцы… Мне уходить уже нельзя — все равно пристрелят, — буду информировать. Слушайте… К моему пункту подходит танк, из него вылезают двое… Эти двое осматриваются кругом — они, кажется, офицеры, — направляются ко мне. Мое сердце замирает от страха, что-то будет…»
На этом передача оборвалась.
В 50-х годах я встретил бывшую связистку — бойца 62-й армии, секретаря районного комитета партии Смелянского района Разумееву. Впервые я познакомился с ней 13 сентября 1942 года на Мамаевом кургане. Узел связи был разбит фашистскими бомбами и снарядами, а она продолжала сидеть у телефона и вызывать командиров частей.
Разумеева пришла в армию добровольно и отдавала все свои силы и знания делу защиты Родины. В 1943 году ее приняли в ряды Коммунистической партии. После демобилизации из армии она работала учительницей, а с 1949 года находилась на партийной работе.
Передо мной была скромная, серьезная женщина, которая говорила о своих боевых подругах, а о себе — лишь тогда, когда я попросил рассказать подробнее о том, что делала она сама.
— О себе? — удивленно пожала она плечами. — Так ведь я о себе и говорю. Вместе со мною на Мамаевом кургана была Мария Гуляева, маленькая девчушка из Камышина, та самая, с которой мы вместе 12 сентября 1942 года под беспрерывной бомбежкой вырыли блиндаж (правда, выход мы сделали в сторону противника, но не беда, наш узел связи находился там с 1 по 14 сентября). Вместе с ней, а потом с Шурой Шешенья мы дежурили на коммутаторе. Там же, в городе, но в других местах, были Тая Вдовина, Люба Стукалова, Клавдия Штонда, Лена Перетолчина и другие… Помню 31 августа 1942 года: девушки, сидящие в палатке у радиостанции, уже слышали гул приближающихся бомбардировщиков, но не уходили: нужно передать срочное сообщение о наступлении немцев, о том, что вражеские танки прорвались в тыл одной из наших частей. И они не ушли в укрытия. Ни Фаня Рехник, которая вела передачу, ни ее подруга, сидевшая рядом с ней. Так уж повелось у девушек-связисток: не бросать подруг, какая бы опасность ни угрожала.
Наблюдая за летящими самолетами и прислушиваясь к вою бомб, девушки определили, где примерно будут рваться бомбы. Один, второй заход самолета. А они все передают… Но вот самолеты сделали третий заход — и… на месте палатки зияла воронка.
События в те дни развертывались так стремительно, что не удалось даже похоронить наших боевых товарищей. Так они и остались навсегда в Яблоневой балке, незаметные рядовые бойцы Красной армии, погибшие, но выполнившие боевое задание…
Рассказала мне в тот вечер Разумеева и о своей хорошей подруге Шуре Шешенья.
— До войны она работала в детском доме. Когда стало известно, что военкомат вызвал нескольких девушек-комсомолок, заявивших о своем желании вступить в ряды Красной армии, Александра Ивановна Шешенья тут же пошла к директору детского дома и заявила, что и она хочет уйти на фронт.
И этот день наступил. В конце апреля 1942 года вместе с пятью другими девушками-комсомолками Шура, уже кандидат в члены партии, отправилась в военкомат.
Все было оформлено в один день, и 2 мая девушек провожали в армию. После месяца учебы на курсах телефонистов в Астрахани Шура прибыла в отдельную роту связи 115-го укрепленного района и стала работать на коммутаторе. Это было в июле 1942 года на Дону. С тех пор никогда, даже при самых тяжелых обстоятельствах, она не покидала своего поста.
13 сентября 1942 года на Мамаевом кургане была установлена связь между командованием укрепленного района и генералом Пожарским. В этот день здесь не было ни минуты затишья. Все время бушевал огонь артиллерии и минометов. Конечно, наладить бесперебойную связь было трудно, но ее все же поддерживали.
К трем часам дня на узле связи не осталось ни одного линейщика: все были на линии.
И когда уже некому было идти на линию, чтобы восстановить прерванную связь, Шура сказала командиру роты связи:
— Разрешите мне пойти, на коммутаторе без меня обойдутся.
— Огонь такой, что вы даже не сможете добраться до места разрыва линии.
— Смогу, товарищ лейтенант, вы только разрешите, — настаивала Шура.
Командир роты согласился, и Шура, ущипнув девушку, которая осталась на коммутаторе (это в знак прощания), выскользнула из блиндажа.
Шура несколько раз включалась в линию, и те немногие, кто был в этот день на Мамаевом кургане и остался жив, помнят, как в полдень 14 сентября связь снова оборвалась, и они больше уже не слышали голоса Шуры…
Я часто вспоминаю, в каких условиях жили и работали наши связистки. Для них в сражающемся городе никто блиндажей и укрытий не строил, они сами, каждая для себя или вместе, коллективно, рыли в земле щели, слегка перекрывали их сверху тем, что попадало под руку, и в таких щелях ютились месяцами. Они часто и засыпали там, где работали.
В октябре, когда противник разрушил все штабные блиндажи, условия для женщин на правом берегу стали еще более тяжелыми. Они работали в душных и тесных укрытиях, отдыхали под открытым небом и месяцами не знали, что такое горячая вода.
…В дивизии Батюка служила Тамара Шмакова. Я знал ее лично, она прославилась тем, что выносила тяжелораненых с передовой, когда, казалось, нельзя было руку поднять над землей. Ползком приблизившись к раненому, Тамара, лежа рядом с ним, делала перевязку. Определив степень ранения, она решала, что с ним делать. Если тяжелораненого нельзя было оставить на поле боя, Тамара, собрав все силы, на спине тащила человека, часто в полтора-два раза тяжелее ее самой. А когда раненого нельзя было поднять, Тамара расстилала плащ-палатку, накатывала на нее раненого и тоже ползком тянула за собой тяжелую ношу.
Немало жизней спасла Тамара Шмакова. Многие оставшиеся в живых должны благодарить ее за спасение. А бывало, что убереженные от смерти бойцы даже не могли узнать имя этой девушки. Сейчас она работает в Курганской области врачом.
И таких героинь, как Тамара, в 62-й армии было немало. В списках награжденных по частям 62-й армии числится свыше тысячи женщин. Среди них: Мария Ульянова, которая с начала и до конца обороны находилась в «доме сержанта Павлова»; Валя Пахомова, вынесшая с поля боя более ста раненых; Надя Жарких, награжденная орденом Красного Знамени; врач Мария Вельямидова, перевязавшая под огнем на передовой позиции не одну сотню бойцов и командиров, и многие другие. А разве не героиня Люба Нестеренко, которая, оказавшись в осажденном гарнизоне старшего лейтенанта Драгана, сделала перевязки десяткам раненых гвардейцев и, истекая кровью, умерла с бинтом в руках возле раненого?
Во второй половине октября положение в городе осложнилось, расстояние между передовой и Волгой настолько сократилось, что Военный совет армии вынужден был некоторые части и учреждения перевести на левый берег, чтобы не иметь напрасных жертв. В первую очередь решено было отправить на левый берег женщин. Командирам и начальникам было приказано предложить бойцам-женщинам временно отправиться на левый берег, чтобы там отдохнуть и через несколько дней вернуться к нам.
Это решение Военный совет принял 17 октября, а утром 18-го ко мне явилась делегация от женщин-связисток. Делегацию возглавляла Валя Токарева, уроженка города Камышина. Она поставила вопрос, как говорят, ребром.
— Товарищ командующий, почему вы выпроваживаете нас из города? Мы хотим вместе со всеми умереть или победить заклятого врага. Зачем вы делаете разницу между женщинами и мужчинами? Разве мы хуже их справляемся с работой? Как хотите, по мы не поедем за Волгу.
Так как разговор этот происходил 18 октября, в день, когда мы переходили на новый командный пункт, я сказал им, что на новом командном пункте мы не сможем полностью развернуть все средства связи, что обстановка заставляет нас перейти на управление другими, более легкими видами связи, на переносные рации и что только это заставляет меня отправить их на левый берег, пока не будут подготовлены рабочие места для тяжелых средств связи.
Делегация женщин согласилась выполнить указание Военного совета, но потребовала, чтобы я дал честное слово, что, как только будут созданы условия, необходимые для работы, мы переправим их обратно на правый берег.
Они переправились за Волгу 18 октября, а начиная с 20 октября, лишь только Крылов, Гуров или я соединялись по телефону с левым берегом, связистки не давали нам покоя. «Мы уже отдохнули, — говорили они, — когда вы снова возьмете нас в город?» или: «Товарищ командующий, когда вы сдержите свое слово?..». Слово свое мы сдержали. В конце октября их вместе со средствами связи перевезли в подготовленные блиндажи.
…Я вспоминаю особо отличившихся разведчиц-женщин Сталинграда Марию Вединееву, Лизу Горелову, Марию Моторину и других, которым не один раз приходилось проникать через завалы и подвалы, через овраги и водосточные трубы, чтобы пройти переднюю линию фронта и попасть в тыл противнику…
Разумеется, читатель вправе спросить: почему автор этой книги, рассказывая об обороне Сталинграда, будто забывает о соседних армиях справа и слева? Нет, я помню и никогда не забуду героических усилий войск 64-й армии, которые под командованием мужественного генерала Михаила Степановича Шумилова обороняли южную часть города и проявили отменную стойкость при отражении яростных атак захватчиков и тем самым вынуждали гитлеровских генералов держать перед Бекетовкой и Лысой горой полки и дивизии, предназначенные для штурма центра города.
С таким же чувством признательности я думаю о воинах частей и соединений, действовавших севернее и северо-западнее Сталинграда. Там они постоянно отвлекали на себя большие силы захватчиков и тем облегчали положение защитников Сталинграда. Образно говоря, соседи справа и слева держали Паулюса за уши, лишая его, что называется, права разбойничать безнаказанно.
Я пишу о боевых действиях частей и соединений, а также отрядов вооруженных рабочих, руководить которыми мне было поручено командованием. Пишу о фактах и событиях, к которым имел непосредственное касательство, осмысливая их на основе прямых зрительных и слуховых контактов.
Перелом… Он приближался с такой же неизбежностью, с какой наступает рассвет после темной ночи. Ведя оборонительные бои в руинах города и приковав к себе значительные силы войск Паулюса, мы понимали и чувствовали, что Ставка Верховного главнокомандования готовит силы для решающих ударов по огромной группировке противника на Сталинградском направлении, что наступит такой день, когда мы перейдем в наступление.
Как стало известно позже, соотношение сил к 19 ноября 1942 года выглядело так.
Войска трех фронтов — Юго-Западного, Донского и Сталинградского — имели: личного состава 1 миллион 106,1 тысячи человек, орудий и минометов 15 501, танков 1463.
Противник на этом участке фронта — личного состава 1 миллион 11,5 тысячи человек, орудий и минометов 10 290, танков 675.
Как видно из этих данных, советские войска превосходили противника особенно в артиллерии и танках, что при контрнаступлении имело решающее значение.
Советское Верховное главнокомандование сумело накопить необходимые резервы, что для противника было неожиданным.
Авиация сторон имела почти равное количество самолетов, но за предыдущие сентябрьские и особенно октябрьские бои моторесурсы немецкой авиации и особенно горючее были основательно израсходованы. Советская авиация была лучше обеспечена моторесурсами и горючим.
На 19 ноября глубина боевых порядков 62-й армии не превышала километра. Позади — Волга, впереди — противник. Между ними — узкая полоса городских руин, в которых закрепились наши части.
На правом фланге главных сил армии стояла дивизия Людникова. Она была окружена и прижата к Волге, занимая оборону на площади не более одного квадратного километра.
На левом 13-я гвардейская стрелковая дивизия занимала узкую полоску вдоль берега. Глубина ее обороны — 200–300 метров. Штаб армии находился за стыком 13-й гвардейской и 284-й стрелковой дивизий, в 800–1000 метрах от переднего края, а мой наблюдательный пункт и того ближе — на полотне железной дороги, огибающей Мамаев курган с востока, перед самым носом у противника.
Ширина фронта обороны армии (около 25 километров) насквозь простреливалась артиллерийским огнем с любого фланга, а вся глубина ее боевых порядков прошивалась пулеметным огнем. Жизнь на этом узком плацдарме усложнялась еще и тем, что господствующая над городом вершина Мамаева кургана, вернее, водонапорные баки и высота 107,5 находились в руках противника. Отсюда враг просматривал все подходы к Волге с востока, а это значит, что боеприпасы, снаряжение и продукты питания доставлялись в город под прикрытием темноты.
Разумеется, с таким положением нельзя было мириться, и армия поставила перед собой две первоочередные задачи — соединиться с дивизией Людникова, уничтожив противника, вышедшего к Волге, и овладеть Мамаевым курганом и высотой 107,5, чтобы, расширив плацдарм в глубину до четырех с половиной километров, лишить противника наблюдательных пунктов, с которых он просматривал боевые порядки армии и подходы к Волге.
Для выполнения этих задач нужно было обеспечить части личным составом и боеприпасами, дать армии танки.
В дни ожесточенных оборонительных боев в городе Ставка и командование фронтом нам почти ни в чем не отказывали. Перед контрнаступлением — это понятно — нам не давали ни частей, ни танков, а снаряды, мины и патроны мы получали в ограниченном количестве.
Пришлось мобилизовать все ресурсы и пополнять части главным образом за счет выздоравливающих раненых, которые всеми силами стремились вернуться в свои части, в свой город. Распространившаяся в эти дни слава о 62-й армии как магнит притягивала к себе всех ветеранов.
Что касается подвоза боеприпасов или усиления армии танками, то мы об этом могли только мечтать. Переброска грузов через Волгу была по-прежнему связана с огромными трудностями. С 12 ноября по 19 ноября по Волге шла шуга. Несколько дней подряд сквозь льды не мог пробиться ни один катер или пароход.
Утро 19 ноября было туманным. Пожалуй, этот день был одним из самых тяжелых для налаживания переправы. Переправиться с того берега никто не смог.
Мы даже не могли по авиации противника определить, что делается в стане врага.
Я вышел из блиндажа в назначенный приказом час начала артподготовки в слабой надежде, что орудийный гул донесется и до нас.
Было темно. Все плавало в густом туманном молоке.
Семь часов двадцать минут.
Томительное ожидание. Хотя бы какой-либо признак, хотя бы какое-либо подтверждение, что началось.
Наступил поздний рассвет. Туман не редел. Плохо! Если там, на направлении нашего удара, тоже туман, значит, тяжело вести артиллерийскую подготовку по целям, значит, не может действовать авиация.
Туман начал редеть к двенадцатому часу. Развиднелось. По Волге с шумом, отесывая берега, шел лед. Подморозило.
Теперь-то появились признаки, что у противника не все благополучно. В небе ни одного немецкого бомбардировщика. Повис ненадолго над нашими позициями самолет-корректировщик, и его, видимо, отозвали.
Ну что же! Надо было решать свои задачи. Мы начали готовить резервы для выручки дивизии Людникова, активизировать действия штурмовых групп.
Вечером раздался звонок командующего фронтом А.И. Еременко. Он сообщил, что наступление началось. Срок наступления для нашего Сталинградского фронта оставался прежним — 20 ноября.
А между тем стремительно надвигалась развязка.
В 7 часов 20 минут 19 ноября, как это и было назначено, орудия и минометы, сосредоточенные на главных участках прорыва общим протяжением 28 километров, были приведены в боевую готовность. В 7 часов 30 минут последовала команда открыть огонь. 3500 орудий и минометов обрушили на позиции противника тонны металла и взрывчатых веществ. Один час велся огонь на разрушение и двадцать минут — на подавление.
Впервые в ходе Великой Отечественной войны наши войска наносили удар такой мощности.
Артиллерийский удар нанес врагу тяжелый урон, он ошеломил его.
В 8 часов 50 минут пехота и танки 5-й танковой и 21-й армий Юго-Западного фронта и ударная группировка 65-й армии Донского фронта перешла в наступление.
Подвижная группа 5-й танковой армии — 1-й и 26-й танковые корпуса — и 4-й танковый корпус 21-й армии к середине первого дня наступления завершили прорыв тактической обороны противника и вышли на оперативный простор. Развернулись бои в глубине обороны противника. Наши войска, преодолевая сопротивление врага, успешно развивали наступление.
Как же был встречен этот день в штабе Паулюса?
18 и 19 ноября Паулюс вел наступательные бои в Сталинграде. В своей книге «Поход на Сталинград» Ганс Дёрр свидетельствует:
«6-я армия в тот день (19 ноября. —
И только в 22 часа того же дня последовал приказ командующего группой армий «Б» барона фон Вейхса.
Приказ фон Вейхса гласил:
«Обстановка, складывающаяся на фронте 3-й румынской армии, вынуждает принять радикальные меры с целью быстрейшего высвобождения сил для прикрытия фланга 6-й армии и обеспечения безопасности ее снабжения по железной дороге на участке Лихая (южнее Каменск-Шахтинский), Чир. В связи с этим приказываю:
1. Немедленно прекратить все наступательные операции в Сталинграде, за исключением действий разведывательных подразделений, сведения которых необходимы для организации обороны.
2. 6-й армии немедленно выделить из своего состава два моторизованных соединения, одну пехотную дивизию и по возможности одно моторизованное вспомогательное соединение, подчинив их штабу 14-го танкового корпуса, и, кроме того, как можно больше противотанковых средств и сосредоточить эту группировку поэшелонно за своим левым флангом с целью нанесения удара в северо-западном или западном направлении»[20].
Но, как свидетельствуют очевидцы, и после этого приказа в 6-й армии еще не возникло тревоги, немецкие генералы еще не поняли, что час их пробил.
Минула ночь. Пришел срок переходить в наступление Сталинградскому фронту.
Опять над Волгой и приволжскими степями — туман. Ночью то замораживало, то отпускало, на рассвете начался снегопад. Опять наша авиация не сможет поддержать наступление.
Сталинградский фронт переходил в наступление силами нашей, соседней 64-й армии, 57-й, и на левом фланге удар наносила 51-я армия. Развить наступление должны были 13-й танковый корпус под командованием полковника Т.И. Танасчишина и 4-й механизированный корпус под командованием генерал-майора танковых войск В.Т. Вольского. Вводился в бой и 4-й кавалерийский корпус под командованием генерал-лейтенанта Т.Т. Шапкина. 4-й кавкорпус почти целиком состоял из кавалеристов Среднеазиатских республик: из казахов, киргизов, узбеков, таджиков и туркмен.
Туман начал рассеиваться только в десятом часу утра. Несколько раз командующий фронтом А.И. Еременко переносил срок начала артподготовки.
Орудия и минометы открыли огонь в 9 часов 30 минут утра.
Удар наносился в 60–70 километрах от командного пункта 62-й армии в районе озера Сарпа.
В городе также шел бой. Мы навязывали бой штурмовыми группами.
Штаб фронта 19 и 20 ноября проявлял все ту же озабоченность поведением противника: не начинает ли он отводить свои войска?
Но должен сказать, что, если Паулюс и принял бы решение отвести войска из города, сделать это ему было бы нелегко. Одно дело при запланированном отходе оторваться от противника на открытой местности, другое дело — на улицах города. Позиции в городе перепутались, переплелись чуть ли не в шахматном порядке наши опорные пункты обороны и пункты обороны противника.
Документы, которые мы получили после войны, говорят о том, что в штабе 6-й армии, несмотря даже на вечерний приказ фон Вейхса, до середины дня 20 ноября не осознали размеров надвигающейся катастрофы.
Свой приказ о наступлении на 20 ноября Паулюс не успел отменить. Он еще наступал!
К середине дня 20 ноября войска Сталинградского фронта осуществили прорыв.
В 13 часов вошел в прорыв 4-й механизированный корпус, в 16 часов на своем участке устремился в глубину обороны противника 13-й танковый корпус. В 22 часа вслед за 4-м мехкорпусом двинулся 4-й кавалерийский корпус, развивая наступление на запад.
Во второй половине дня 20 ноября Паулюс на совещании в своем штабе впервые заговорил о серьезной опасности. Он предупредил, что может создаться критическая обстановка. Но он был сдержан. В общей путанице, при разрывах в связи, в непривычной для них обстановке немецкие генералы еще не сориентировались.
Только к вечеру 20 ноября начали поступать сообщения к Паулюсу о полном разгроме не только румынских, но и немецких частей резерва.
Паулюс переменил местонахождение командного пункта, но уже в ночь на 22 ноября ему пришлось поспешно вновь искать более спокойное место.
Вечером 20 ноября мы в штабе 62-й армии еще не имели точных сообщений об обстановке в полосах наступления наших войск. Наше командование подводило итоги, все находилось в движении, и надо было считаться с опасностью утечки информации в руки противника.
Нам ничего не оставалось, как слабыми силами сковывать противника в городе. Мы ждали подхода и соединения с нами наступающих войск с севера.
21 ноября не принесло никаких изменений в городе.
По Волге по-прежнему шла шуга. Переправы не работали. Туман, снег. Даже в короткие перерывы в снегопадах вражеская авиация над позициями не появлялась. Бои шли с прежним ожесточением, но скоплений противника для усиленных ударов наша разведка не наблюдала.
Хотя бы поэтому мы могли судить, что наше наступление развивается успешно.
А между тем Паулюс, командующий 6-й армией, метался с одного командного пункта на другой. Из Голубинской он бежал в район Гумрака ночью. В расположении его штаба началась паника.
Теперь мы знаем, что 21 ноября, поздно вечером, когда штаб 6-й армии спасался бегством от советских танков, в Нижне-Чирскую, где работала немецкая штабная радиостанция, пришла радиограмма от Гитлера. Она гласила:
«Командующему армией со штабом направиться в Сталинград. 6-й армии занять круговую оборону и ждать дальнейших указаний».
Если Паулюс уже начал представлять размеры катастрофы, испытав силу наших ударов, то в далекой немецкой ставке Гитлер еще тешил себя уверенностью в своей непобедимости.
Паулюс запаниковал.
Еще наши войска не сомкнули кольца окружения, а Паулюс 22 ноября в 18 часов радировал в штаб группы армий «Б»:
«Армия окружена… Запасы горючего скоро кончатся, танки и тяжелое оружие в этом случае будут неподвижны. Положение с боеприпасами критическое. Продовольствия хватит на 6 дней».
Обрисовывая обстановку, в которой очутилась 6-я армия, Паулюс просил дать ему свободу в решении оставить Сталинград.
Гитлер немедленно отреагировал на эту попытку Паулюса. Он ответил:
«6-й армии занять круговую оборону и выжидать деблокирующего наступления извне»[21].
К концу дня 22 ноября мы уже из многих источников получали сведения, что наше наступление успешно развивается. 23 ноября в 16 часов части 4-го танкового корпуса Юго-Западного фронта под командованием генерал-майора А.Г. Кравченко и 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта под командованием генерал-майора В.Т. Вольского соединились в районе хутора Советский.
Кольцо окружения сомкнулось. В клещах оказались 6-я и часть сил 4-й танковой немецких армий в составе 22 дивизий общей численностью 330 тысяч человек.
Вокруг событий, завершившихся окружением армии Паулюса, в оценке последних дней ноября 1942 года и разгорелись послевоенные теоретические споры. До сих пор западные историки и бывшие гитлеровские генералы всячески муссируют предположения: а что бы было, если бы Гитлер предоставил свободу действий Паулюсу, и Паулюс вывел бы свою армию из окружения?
Разбора этого предположения касаться не стоило бы, если бы за этими теоретическими рассуждениями не просматривалось желание реабилитировать прусскую военную школу, себя, взвалив всю ответственность за поражение на Гитлера, на его фанатизм.
Они утверждают, что Гитлер, только Гитлер, пользуясь неограниченной властью диктатора, завел их в донские степи, привел к Волге и в кризисном состоянии не нашел верного решения, отвергнув все разумные предложения.
Я не очень-то верю, что гитлеровские генералы выступали в тот час с разумными предложениями. Самым разумным для них было бы не начинать войны против Советского Союза. Дальнейшее все лежит в плоскости неразумного и преступного не только перед всем миром, но и перед своим народом, перед своей нацией.
А было ли разумным, если обращаться к Сталинградской операции в целом, растягивать свои коммуникации и вдали от основных баз снабжения, вдали от Германии на тысячи километров предпринимать наступление на Кавказ и штурмовать город, который мы решили защищать всеми силами? Разумно ли было этой армии втягиваться в уличные бои и продолжать штурм за штурмом, неся огромные потери, ослабив в то же время свои фланги? Тогда Паулюс не слал в ставку истерических телеграмм, а между тем то, что произошло в ноябре, закладывалось защитниками Сталинграда в августе, в сентябре, в ожесточенных кровопролитных городских боях в октябре. Тогда уже можно было предвидеть, куда поворачиваются события.
Контрнаступление наших войск на Волге было подготовлено всеми армиями Сталинградского направления.
Обратимся к ноябрьским кризисным дням.
19 ноября началось наступление Юго-Западного и Донского фронтов. Паулюс еще не бил тревоги. Он еще собирался наступать.
19 ноября немецкие генералы еще не думали о поражении.
20 ноября перешел в наступление Сталинградский фронт. Раскрылся замысел советского командования взять в клещи всю сталинградскую группировку противника. Они еще не кричали ни об окружении, ни о катастрофе, они еще не верили, что мы научились их бить в крупных масштабах на оперативных просторах. Паулюс и командование группы армий «Б» еще рассчитывали выйти из положения своими силами, а советские танки в это время стремительно стягивали кольцо окружения. Паулюс неторопливо вводил в бой резервы.
А 22 ноября он кричал о катастрофе. Но поздно! 23 ноября кольцо замкнулось.
Что же делать? Выводить войска из Сталинграда, прорываться из окружения?
Позволительно задать им вопрос: как они мыслили себе отрыв войск в условиях Сталинграда, в условиях городских боев?
Для этого войскам Паулюса пришлось бы бросить всю подвижную технику и все тяжелое оружие, всю артиллерию. Мы его пропустили бы сквозь такое сито огня, что немногие выползли бы из развалин города.
Однако не вся армия Паулюса была стиснута в городе. Он имел много войск в районе города. Он мог их сосредоточить на узком участке фронта и нанести удар, скажем, 23 или 24 ноября на прорыв. Допустим, что брешь он пробил бы и, бросив всю технику и всю артиллерию, вышел бы… в открытое поле. Горючее, как признает сам Паулюс, было на исходе.
Снег, метель, ледяная корка, удары наших войск. Что случилось бы при таких условиях с 6-й армией? Наполеон, бежавший из Москвы, терял армию до Березины. Вероятно, Паулюс ее потерял бы в степях значительно быстрее.
Вместо этого решения Гитлер потребовал от своих генералов, от Паулюса занять круговую оборону. Занять и держаться до последнего. Этим Гитлер приковывал к окруженным дивизиям численностью в треть миллиона пять наших общевойсковых армий. Эти пять армий могли бы на оперативном просторе значительно усилить наше наступление, дать нам возможность осуществить удар на Ростов-на-Дону и отрезать всю группу армий «А» на Кавказе, посадив и ее в столь же глубокий мешок, как и армию Паулюса. Армия Паулюса продержалась с 23 ноября по 2 февраля. В степи она была бы рассеяна, уничтожена и пленена в течение нескольких дней. За те бедствия и страдания, которые выпали на долю немецких солдат в Сталинграде, повинны целиком и полностью не только Гитлер, но и его генералы.
Я не ставлю своей задачей дать полную картину нашего контрнаступления в районе Сталинграда. О том, как оно развивалось, расскажут полнее и точнее его участники. Но одно лишь соединение наших войск в районе Калача дела не решало. Впереди было еще немало трудностей.
Замкнув внутренний фронт окружения сталинградской группировки противника, наши войска немедленно приступили к созданию и внешнего фронта окружения, развивая начатое наступление.
К исходу 23 ноября стрелковые соединения 1-й гвардейской и 5-й танковой армий Юго-Западного фронта вышли на рубеж рек Кривая и Чир и заняли там прочную оборону.
Части 51-й армии и 4-го кавкорпуса Сталинградского фронта выдвинулись на рубеж Громославка, Аксай, Уманцево, восточнее Садовое. В результате этих действий операция на окружение врага была надежно обеспечена как с запада, так и с юга.
Ставка Верховного главнокомандования предвидела, что противник совершит попытку деблокировать окруженные войска, и вовремя приняла меры, усилив опасное направление, куда последовал удар спешно созданной противником новой группы армий «Дон».
Попытка деблокировать армию Паулюса была сорвана, новая группировка немецких армий потерпела поражение. Кольцо окружения теперь уже прочно замкнулось.
Вернемся, однако, к событиям на фронте 62-й армии.
Я уже говорил, что мы были отрезаны от левого берега. Это сковывало нас, лишало возможности активизироваться.
Командование фронтом организовало переброску через Волгу боеприпасов и главным образом продовольствия самолетами У-2. Но они много сделать не могли, так как груз приходилось сбрасывать на полосу шириной около ста метров. Малейшая неточность в расчетах — и груз падал в Волгу или к противнику.
Изо дня в день доставка боеприпасов и продовольствия все уменьшалась и уменьшалась, а лед на Волге все шел и шел. Казалось, этому не будет конца.
Наконец 16 декабря около 4 часов дня внимание всех привлек необычный шум и треск льдин у берега. Члены Военного совета армии в это время обедали в блиндаже, который был приспособлен под столовую. Услышав этот необычный шум, мы выбежали на берег и увидели, как из-за острова Зайцевский двигалась колоссальных размеров льдина. Ломая все на своем пути, она дробила и переворачивала мелкие и крупные льдины, а вмерзшие бревна ломала, как легкие щепки. Зрелище потрясающее. Эта льдина, вернее, масса льда во всю ширину Волги замедляла ход. Мы все с большим волнением ждали, остановится она или не остановится, будет у нас естественный мост или — снова лодки, крики на реке, призывы к спасению утопающих и затертых во льдах…
И вот, к всеобщей неописуемой радости, огромная льдина остановилась против наших блиндажей. Даже не верилось.
Я немедленно вызвал командиров-саперов и приказал подготовить две-три партии бойцов с шестами и веревками и направить их через Волгу на левый берег.
Задача была проста — пройти по льду туда и обратно. Саперы ушли. Было уже темно. Всем не терпелось, каждый по нескольку раз выходил к берегу и слушал, не шумит ли от движения лед.
В 9 часов вечера вернулась первая партия саперов, которая благополучно перешла Волгу по льду туда и обратно. Все почувствовали облегчение. Мы связались с Большой землей!
На другой день, 17 декабря, в сводке появилась приписка: «С утра 17.12 установлено пешеходное движение через Волгу по двум настилам по льду».
Такая сложная обстановка на Волге главным образом и тормозила выполнение тех задач, которые ставила перед собой армия. Все же, пользуясь каждым подходящим случаем или оплошностью врага, мы наносили ему удары, метр за метром отвоевывая родную землю.
Но уничтожить противника, который вышел к Волге в районе завода «Баррикады», только атакой стрелковых полков армия не могла: у нас не было ни танков, ни людских резервов.
Что же делать? Как выручить дивизию Людникова?
Вот тут-то снова пригодились нам артиллерийские стволы, которые были на левом берегу Волги. Мы решили уничтожить противника артиллерийским огнем. Но осуществление этого варианта было связано с трудностями: нужно было организовать предельно точный огонь по каждой точке врага, нужны были снайперы артиллеристы и минометчики. Такие у нас были, но корректировать огонь с правого берега трудно — проводная связь непрерывно рвалась из-за ледохода, а радиосвязь работала слабо, ненадежно.
Участок, занимаемый противником, мы отметили с севера и юга, от самой Волги до переднего края, хорошо заметными с левого берега вехами. Получился широкий, метров на 600–800, коридор, в котором засели фашисты. Наши артиллеристы, хорошо видя этот коридор с левого берега, безошибочно могли вести огонь по огневым точкам противника.
Прицельный огонь велся с помощью корректировщиков, находящихся на правом берегу. Они наблюдали, уточняли цели, отклонение попаданий. Все это сообщалось на артиллерийские наблюдательные пункты: а те, в свою очередь, передавали на огневые позиции.
Стрелковые подразделения Людникова и Горишного, наблюдая за разрушительными действиями нашей артиллерии, сближались с противником на бросок гранаты. По световому сигналу артиллерия прекращала огонь, а стрелковые подразделения, преимущественно штурмовыми группами, коротким броском с ручными гранатами атаковывали и захватывали противника в дзотах и в подвалах.
23 декабря дивизия Горишного продолжала наступление на северо-западном направлении. Несмотря на сильное сопротивление противника, части, медленно продвигаясь вперед, установили непосредственную связь с дивизией Людникова.
На следующий день, 24 декабря, приказом Ставки Верховного главнокомандования особенно истощенные в непрерывных боях дивизии — 112-я Ермолкина, 193-я Смехотворова, 37-я гвардейская Жолудева — и две стрелковые бригады были выведены из армии в резерв и отправлены на формирование.
Как правило, командиры дивизий и бригад и даже полков перед уходом на левый берег Волги являлись на командный пункт армии, чтобы проститься.
Расставание с друзьями, да еще с боевыми, было очень трудным. Прощаясь, мы вспоминали пережитое, еще раз перебирали в памяти каждый бой, каждую контратаку.
Уход из нашей армии командиров, с которыми вместе пришлось пережить немало тяжелых дней, вызывал у меня грустные воспоминания. Прощаясь с командирами, я мысленно представлял себе их части, какими они приходили на защиту города — полнокровные, гордые за порученные им опасные задания, смелые и решительные. Едва приблизившись к волжским переправам, они вступали в бой.
Военный совет каждый день, вернее, каждое утро получал сводку о том, сколько раненых переправлено за Волгу и из какой части, чтобы знать, сколько стрелков, пулеметчиков, минометчиков, танкистов, артиллеристов и связистов потеряла армия. Количественно армия ежедневно слабела, то есть несла потери, но это не значит, что ее боеспособность падала. Наоборот, морально армия стала сильнее: после каждой отраженной атаки укреплялась вера в силу своего оружия, мы приобретали опыт борьбы с врагом.
Вспоминаю 112-ю дивизию И.П. Сологуба, которая начала бои с немецко-фашистскими захватчиками еще за Доном, на реке Чир. Сражаясь там в составе 64-й армии, дивизия отразила наступление 51-го армейского корпуса, который нацеливался Паулюсом во фланг и тыл 62-й армии. Эта дивизия без приказа не отступила ни на шаг. Она доблестно сражалась также на берегах Дона, где в одном из боев геройской смертью погиб командир дивизии полковник Иван Петрович Сологуб.
Как сейчас, вижу этого высокого, стройного командира, верного сына советского народа, человека, который не склонял головы перед фашистскими снарядами.
Вспоминаю конец июля 1942 года. Стоял жаркий, солнечный день. Мы с Сологубом находились на высоте 116,6, что севернее поселка Рычковский, на правом берегу Дона. Я ставил задачу дивизии. Вдруг противник, вероятно обнаружив нас, открыл огонь по высоте из 150-миллиметровых орудий. Вилка рвущихся снарядов сужалась, приближаясь к нам. Видно было, что скоро снаряды будут рваться точно на вершине высоты. Тогда я предложил Ивану Петровичу идти к своему штабу. Он посмотрел на меня и сказал:
— А как вы? Разве могу я раньше вас отойти назад с этой высоты?
Я успокоил его, сказав, что это не отступление, а возвращение с рекогносцировки к своим частям, чтобы повести их вперед.
Двигаться по гладкой, как стол, степи под огнем тяжелой артиллерии противника — не совсем приятное занятие, но Иван Петрович неторопливым шагом шел впереди меня.
Разорвавшимся вблизи снарядом был ранен сопровождавший его работник штаба дивизии. Иван Петрович спокойно подошел, взял раненого под руку и начал спускаться с ним с высоты. Я догнал их в балке, где Иван Петрович перевязывал подчиненного.
Полковник И.П. Сологуб — командир 112-й стрелковой дивизии — проявил мужество и отвагу еще в сражениях за свободную Испанию. С 26 июля его дивизия занимала боевую позицию на стыке 62-й и 64-й армий и около месяца отбивала атаки фашистских войск, стремящихся охватить левый фланг 62-й армии и выйти ей в тыл. И когда создалась угроза захвата противником железнодорожного моста через Дон, он взял на себя ответственность, проявил инициативу и подорвал мост.
Налетели немецкие самолеты. Противник начал теснить наш десант, находящийся на правом берегу Дона. Все видели, как командир дивизии полковник И.П. Сологуб ходил по берегу, распоряжаясь отправкой поддержки десанту. Одна из лодок только отчалила от берега, как в нее угодила мина. Вынырнули только два бойца.
Рядом с Сологубом рвались мины, падали люди, а его как будто обходила смерть. «Заговоренный он, что ли?» — так подумали многие. Тут мина ударилась в дерево, около которого стоял Сологуб. Раскаленный сноп осколков осыпал Сологуба. Он покачнулся, но снова выпрямился. По лицу комдива, по широкой груди текла кровь. Подбежали бойцы, хотели унести его на руках, но он не разрешил. Опираясь на плечи солдат, продолжал командовать. Перед всеми ярко встала картина митинга на поляне дубовой рощи, когда Сологуб, стоя у знамени, поклялся: «Будем биться, товарищи, до последнего удара сердца». Многие подумали, что у комдива и сердце остановится, а он все еще будет биться с врагом. Комдив слабел, бледнел, и наконец его ноги подкосились. Он был уже без сознания, когда его принесли в медсанбат. Мария Ивановна Карпова, опытнейший хирург дивизии, приложила все искусство, чтобы спасти комдива.
— Василий Иванович?! — Узнав меня, Сологуб попытался подняться. — Товарищ командарм, приказ выполнил…
Мне тяжело было видеть таким боевого друга, но он постарался сказать бодрее:
— Мы еще повоюем с тобой.
— Да, мы еще с тобой… — хотел сказать я, но комдива уже не стало, и я, встав у его изголовья по стойке смирно, отдал последнюю почесть боевому другу.
Таков был командир 112-й дивизии полковник Сологуб.
С этим соединением я вновь встретился 12 сентября уже на берегу Волги. Командиром дивизии был полковник И.Е. Ермолкин. Эта дивизия маневрировала по городу: с Мамаева кургана в балку Вишневая, на Тракторный завод и в другие места, где противник намеревался нас атаковать. Она участвовала в сотне боев, в том числе не меньше чем в десяти на главных направлениях удара гитлеровцев.
Дивизия была особенно искусна в маневре, что, конечно, является заслугой ее командира и штаба. Она всегда поспевала к самым горячим делам, мужественно отражая удары численно превосходящего врага.
С дивизией Смехотворова я был знаком по первой резервной армии с мая 1942 года, когда она еще формировалась. С этого же времени я знал и генерала Федора Никандровича Смехотворова. На тактических учениях, которые мы проводили еще в районе Тулы, Смехотворов проявил знание современного боя, сообразительность.
По прибытии в Сталинград эта дивизия стала на оборону поселка Красный Октябрь. Дивизия маневрировала мало, но она отражала десятки ударов во много раз превосходящих сил противника. Если гитлеровцам удавалось захватить две-три улицы за неделю, то это достигалось ценой больших потерь. Люди, бойцы этой дивизии не отходили. Гитлеровцы продвигались вперед, лишь завалив окопы и траншеи своими трупами. Даже в самые тяжелые дни боев не было случая, чтобы Федор Никандрович проявил хотя бы малейшее малодушие или растерянность. Его ровный и спокойный голос и поныне звучит в моих ушах. В дни, когда сотни бомбардировщиков и пикировщиков висели над дивизией, когда тысячи мин и снарядов врезались в землю, обороняемую частями дивизии Смехотворова, когда воздух сотрясался от взрыва бомб и снарядов, когда в телефонной трубке слышен был вой сирен фашистских пикировщиков, Смехотворов, казалось, был еще спокойнее. Он управлял боем полков и батальонов, находясь от переднего края в нескольких сотнях метров.
Дивизия во главе со Смехотворовым стояла насмерть, перемалывая гитлеровские полки и дивизии; она ушла из города лишь тогда, когда противник был окружен, когда он уже не наступал, а оборонялся.
В эти дни я попрощался и с генералом Виктором Григорьевичем Жолудевым.
Через дивизию Жолудева гитлеровцы прорвались и захватили Тракторный завод, но за этот прорыв противник заплатил так дорого, потерял так много своих сил и средств, что не мог развить дальше наступление. Через полки 37-й дивизии к Тракторному заводу рвались не одна и не две гитлеровские дивизии, а целых пять, в том числе две танковые.
Помню, В.Г. Жолудев прибыл на командный пункт армии со своими помощниками рано утром 4 октября. Переправляясь через Волгу на лодках, они попали под сильный артиллерийский и минометный огонь.
Жолудева принимали Гуров, Крылов и я. Все мы находились в одном отсеке штольни — отдельных кабинетов не было. Входя, Жолудев стукнулся головой о притолоку двери. Одет он был в меховую куртку десантника.
Получив задачу на оборону подступов к Тракторному заводу, Жолудев стал задавать вопросы каждому из нас, стараясь понять природу городского боя. Мы стремились как можно доходчивее объяснить ему особенности этих действий. Когда Н.И. Крылов сообщил, что командный пункт 37-й дивизии подготовлен на берегу Волги, неподалеку от завода «Баррикады», Виктор Григорьевич стал настойчиво просить перенести командный пункт в район стадиона, что расположен в поселке Тракторного завода.
— Не можем, — ответил я, — район стадиона все время находится под артиллерийско-минометным обстрелом, и рисковать жизнью командира дивизии мы не имеем права.
Он ушел из нашей штольни, на скорую руку позавтракав с нами, так как противник начал артиллерийскую и авиационную подготовку атаки.
Вечером 13 октября генерал Жолудев и генерал Гурьев, оба десантники и давнишние боевые друзья, разговаривали по телефону.
Гурьев спрашивает:
— Виктор, друг, где ты тут приземлился? Я слышу бой в направлении твоего участка, как себя чувствуешь?
— Здорово, Степан, — отвечает Жолудев. — Вот уже десятый день отбиваюсь от проклятых гитлеровцев, которые, как стая волков, гложут меня с трех сторон. Ты бы, Степа, помог немного…
— Эх, друг, тут у всех такая обстановка. Над моими хлопцами стервятники висят целыми днями и не дают ни минуты отдыха. Наш Саша (Родимцев) тоже прикован, как Прометей к скале, — все время отбивает атаки. Так что держись, друг, не грусти, все равно помочь ничем не можем…
— Пришли хоть папирос, сто штук на день не хватает! — кричит Жолудев в трубку.
…Они уходили, а те, кто остался, — продолжали бои.
24 декабря части и подразделения 39-й гвардейской дивизии Гурьева, действуя на территории завода «Красный Октябрь», начали штурм цехов, в которых засели фашисты.
К исходу дня штурмовые группы очистили от фашистов калибровый, среднесортовой и механический цехи, а затем вышли на западную окраину завода и тем самым завершили здесь окружение противника. Противник оказывал исключительное сопротивление, не желая уходить с завода на запад, в разрушенные дома, под открытое небо.
В ночь на 25 декабря гвардейцы после небольшой передышки продолжали штурм.
Рукопашные схватки, ближний бой с применением ручных гранат продолжались до утра. В ближнем бою гитлеровцы не могли выстоять против смекалки, изворотливости и напора наших штурмовых групп, и к утру завод был очищен полностью.
Гитлеровцам удалось удержаться только в здании главной конторы, превращенной ими в мощный узел обороны. Однако через несколько дней они были окружены и добиты штурмовыми группами 45-й стрелковой дивизии.
Командовал этой дивизией полковник В.П. Соколов. Заместитель Соколова по политической части полковой комиссар Н.А. Гламазда правильно нацеливал партийно-политический аппарат соединения на выполнение боевых задач. Полки и батальоны этой дивизии после переправы через Волгу сразу, без промедления, вступали в бой, шли в контратаки, так как обстановка не позволяла, не было времени на сосредоточение, рекогносцировку и т. п. Заслуги этой дивизии, ее бойцов и командиров видны по таким фактам: командир дивизии Василий Павлович Соколов прибыл в конце октября 1942 года в Сталинград в звании подполковника, а из Сталинграда уезжал в марте 1943 года уже в звании генерал-майора. Повышения в звании получили и другие командиры и политработники.
Соединившись с дивизией Людникова, овладев заводом «Красный Октябрь» и имея в тылу успокоившуюся подо льдом Волгу, армия могла свободнее маневрировать и планировать более решительные удары по противнику.
Взамен частей и соединений, выведенных в резерв Ставки, нам был придан полевой укрепленный район, состоявший из управления и нескольких подразделений с сильными огневыми средствами. Для наступательных действий он не годился, но в обороне выполнял задачу очень хорошо. Сначала его подразделения занимали острова на Волге — Спорный, Зайцевский, Голодный, затем сменили части Людникова и Родимцева.
Перед бойцами укрепленного района стояла задача не пускать противника к Волге, если он попытается прорываться из окружения через реку на восток.
Теперь Военный совет армии решил захватить и прочно удерживать Мамаев курган, затем направить главные силы на захват высоты 107,5 и тем самым отрезать отряды противника, засевшие в городе, от отрядов, укрепившихся в заводских поселках, чтобы в дальнейшем ликвидировать их по частям.
Для захвата Мамаева кургана армия могла привлечь дивизию Батюка, а для удара на высоту 107,5 — дивизии Соколова и Гурьева и морскую стрелковую бригаду Штриголя.
Дивизия Горишного нацеливалась на поселок Баррикады и должна была обеспечить удар с севера.
На дивизию Родимцева возлагалось обеспечение левого фланга армии активными действиями в центральной части города.
Дивизия Людникова выводилась во второй эшелон армии, так как должна была привести себя в порядок.
Нам было известно, что окруженная гитлеровская группировка насчитывает не менее 20 дивизий. В действительности же их было 22, в общей сложности более 300 тысяч солдат, офицеров и генералов. Эту мощную группировку окружили и держали в железном кольце семь армий — А.С. Жадова, И.В. Галанина, П.И. Батова, И.М. Чистякова, Ф.И. Толбухина, М.С. Шумилова и 62-я.
Из 22 вражеских дивизий, действовавших против семи армий Донского фронта, шесть дивизий оставались против 62-й армии (79, 94, 100, 295, 305 и 389-я пехотные дивизии). Эти дивизии были усилены пятью отдельными саперными батальонами (50, 162, 294, 366, 672-м), которые Гитлер послал на штурм нашего города в октябре.
Почему Паулюс держал против обессиленной и измученной непрерывными пятимесячными боями 62-й армии около одной трети своих сил, трудно объяснить, однако факты — упрямая вещь. Оказавшись в окружении, он не забывал 62-ю армию и держал против нее крепкий кулак. Поэтому наши атаки на Мамаев курган и через поселок Красный Октябрь на высоту 107,5 встречали не только упорное сопротивление гитлеровцев, но и сильные контратаки.
Кроме того, убедившись на горьком опыте, что в условиях города не только наступать, но и обороняться сплошным фронтом в траншеях по всем правилам полевой тактики невозможно, противник умело использовал наиболее прочные здания и подвалы жилых домов для опорных пунктов, которые приходилось брать с большим трудом.
Чтобы разгромить опорный пункт противника в главной конторе завода «Красный Октябрь», бойцы штурмовой группы дивизии Соколова вынуждены были пробить капитальную стену. Пробивали они стену с помощью 122-миллиметровой гаубицы, которую в разобранном виде по частям притащили в занятую часть здания. Там они ее собрали и пустили в дело. После нескольких выстрелов прямой наводкой в стене образовалась брешь, на этом и закончилось здесь существование фашистского гарнизона.
Эту операцию со 122-миллиметровой гаубицей проделал командир 6-й батареи 178-го артиллерийского полка В.Р. Бельфер, который дошел до Берлина и сейчас учительствует в Винницкой области.
Улицы и площади по-прежнему пустовали. Ни противник, ни мы не могли действовать открыто. Всякого, кто неосторожно высовывал голову или перебегал улицу, настигала пуля снайпера или очередь автоматчика.
В то время, когда 62-я армия, будучи прижатой к Волге, улучшала свое положение и восстанавливала боевую связь с отрезанной дивизией И.И. Людникова, вне Сталинграда шли упорные бои с войсками противника, стремившимися с юга и юго-запада пробиться к окруженным войскам западнее Сталинграда. Внешний фронт окружения на вероятных направлениях наступления к окруженным войскам 6-й и 4-й танковой армий был прикрыт войсками Юго-Западного фронта на 165 километров и Сталинградским фронтом — на 100 километров. Расстояние между внешним и внутренним фронтом окружения колебалось на Юго-Западном фронте в пределах 100 километров, на Сталинградском — от 20 до 80 километров.
Такая обстановка требовала, как лучшего выхода, быстрого разгрома окруженной группировки, что при сохранении внешнего фронта окружения требовало дополнительных сил и времени. Начальник Генерального штаба А.М. Василевский в своем докладе 23 ноября Верховному главнокомандованию дал правильную оценку обстановки:
«Гитлеровцы в самом срочном порядке, безусловно, примут все меры к тому, чтобы при максимальной помощи извне выручить свои войска, окруженные под Сталинградом…»[22]
Далее он докладывал, что «войска всех трех фронтов, находящиеся на внутреннем фронте окружения, с утра 24 ноября без какой-либо существенной перегруппировки и дополнительной подготовки продолжат решительные действия по ликвидации окруженного противника»[23].
С 24 по 30 ноября войска фронтов продолжали выполнять вышепоставленную задачу. Однако рассечь окруженные войска на части и уничтожить не удалось.
Разногласия в верхах вермахта — отводить окруженные войска Паулюса на юго-запад или оставить на месте — были окончательно решены Гитлером:
«6-я армия остается там, где она находится сейчас! Это гарнизон крепости, а обязанность крепостных войск — выдержать осаду».
Для организации благоприятных условий деблокирования и управления войсками между группами армий «А» и «Б» формировалась новая группа армий «Дон». В ее состав вошли: смешанная румыно-немецкая группа «Холлидт»; 3-я румынская армия в составе сводных отрядов, потрепанных румынских и немецких соединений; сводная армейская группа «Гот», основу которой составляли избежавшие окружения соединения 4-й танковой и остатки 4-й румынской армии. В группу армий «Дон» была также включена 6-я армия Паулюса. Группу армий «Дон» поддерживал 4-й воздушный флот в составе около 500 самолетов. Во главе этой группы был поставлен генерал-фельдмаршал Манштейн, на которого была возложена задача по деблокированию войск Паулюса.
В первых числах декабря в группу армий «Дон» входило (без окруженных войск Паулюса) до 30 дивизий, в том числе шесть танковых и одна моторизованная. Наиболее сильной была группа «Гот». Эта группа действовала против Сталинградского фронта с юга, между Волгой и Доном. Основные ее силы группировались в районе Котельниково.
Геринг заверил Гитлера, что он авиацией обеспечит армию Паулюса всем необходимым.
Командующий группой армий «Дон» главный удар по деблокированию окруженной группировки решил нанести наиболее сильной ударной группой «Гот», в которую включались соединения 4-й танковой армии, дивизии, переброшенные с Северного Кавказа, из-под Воронежа и Орла, а также прибывшие подкрепления из Германии, среди которых находился батальон танков «тигр», имевших 100-мм броню и 88-мм пушку. К началу контрудара в состав группы «Гот» входили три танковые, одна моторизованная, пять пехотных, две авиаполевые, две кавалерийские дивизии и ряд подразделений и частей резерва главного командования… Перед армейской группой «Гот» была поставлена задача: наступая восточнее реки Дон вдоль железной дороги Котельниково — Сталинград, пробиться к 6-й армии. Начало ее действий было назначено на 12 декабря.
Советское Верховное главнокомандование поставило перед фронтами задачу расширить внешнее кольцо на запад до 150–200 километров. Войскам Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов было приказано готовить удары по сходящимся направлениям на Ростов и Лихую. В ходе этой операции предполагалось разгромить 8-ю итальянскую армию, а также соединения немецких войск, которые отошли на Чир и Дон. План этого наступления получил кодовое название «Сатурн». Операция готовилась на середину декабря. Донской и Сталинградский фронты, в свою очередь, получили директиву в кратчайший срок расколоть вражескую группировку, окруженную в районе Сталинграда, и приступить к ее уничтожению. Однако с ходу это сделать не удалось. Наши войска были ослаблены предыдущими сражениями, мы не сразу установили, сколь значительные силы попали в Сталинградский котел. Войска Паулюса зарылись в землю, укрепили оборонительные позиции. Ставка Верховного главнокомандования срочно начала переброску в помощь Сталинградскому фронту из своего резерва 2-й гвардейской армии под командованием генерала Р.Я. Малиновского. Однако события приняли иной характер, и с расчленением группировки Паулюса пришлось повременить.
Группа армий «Дон» готовила два удара по Сталинграду: один — из Котельникова, другой — из Тормосина. Соответственно и шло сколачивание ударных группировок.
Надо отдать должное оперативности противника. Уже 12 декабря из района Котельниково последовал сильный удар. Используя превосходство над ослабленными силами 51-й армии, ударная группировка начала продвижение к Сталинграду. Как и всегда, немцы активно применяли танки и авиацию. Однако прорвать фронт им не удалось. Дивизии 51-й армии отступали, но, отступая, ожесточенно сопротивлялись, нанося противнику огромный урон.
Мы в Сталинграде видели, что окруженные гитлеровцы приободрились. Пленные показывали, что Паулюс и его окружение ждут с часу на час приказа о наступлении навстречу деблокирующим войскам.
Неся огромные потери, устилая землю трупами и разбитой техникой, гитлеровцы прошли за четыре дня половину пути до Сталинграда. С часу на час мог последовать удар со стороны Тормосина. Наше Верховное главнокомандование вовремя приняло ответные меры. Оно переориентировало войска Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов, наступление должно было теперь идти не строго на юг, на Ростов, а на юго-восток, с охватом морозовской и тормосинской группировок противника. Наше наступление упредило удар немцев из Тормосина. Оно началось двумя фронтами, Юго-Западным и Воронежским, 16 декабря и вошло в историю военного искусства, как операция «Малый Сатурн».
Сломив сопротивление противника на реках Чир и Дон, войска Юго-Западного и Воронежского фронтов в стремительном наступлении разгромили 8-ю итальянскую армию и оперативную группу «Холлидт», прикрывавшую левый фланг группы армий «Дон». На девятый день наступления они достигли Тацинского и Морозовки, охватывая с запада фланг и выход в тыл группы армий «Дон». Чтобы спасти положение и избежать полного разгрома, Манштейн бросил на защиту левого фланга тормосинскую группировку и снял из Котельнической группировки 6-ю танковую дивизию, ослабив давление на фронте 51-й армии.
24 декабря на короткий срок ему удалось стабилизировать положение под Морозовкой, но тут на него обрушился удар на Мышкове.
Советское Верховное главнокомандование отсрочило уничтожение окруженных войск в районе Сталинграда и срочно перебросило 2-ю гвардейскую армию на Мышкову для отражения деблокирующего удара армейской группы «Гот». 2-я гвардейская армия вступила в бой с ходу, совместно с дивизиями 51-й армии она остановила немецкое наступление на реке Мышкова и дала возможность нам ввести на этом участке фронта новые силы. 24 декабря, как раз когда Манштейн остановил наступление на Морозовку, началось наше наступление на Котельниково. 29 декабря Котельническая группировка противника прекратила свое существование. Манштейну пришлось отступать, выводя свои войска из-под угрозы нового окружения. Попытки немецкого командования высвободить войска из окружения в Сталинграде ни к чему не привели. Внешняя линия фронта в результате декабрьских боев отодвинулась от Сталинграда на 200–250 километров. Надвигалась катастрофа на группу армий «А», сражавшуюся на Кавказе. Наступила очередь разгрома окруженной группировки Паулюса.
Первое время гитлеровские солдаты, находясь в окружении, сопротивлялись упорно. Вероятно, офицеры и генералы тщательно скрывали от них, что кольцо советских войск сомкнулось в Калаче. Но когда солдаты все же узнали о своем положении, их стали успокаивать тем, что на помощь им идет сильная ударная группировка войск генерала Гота. И так до конца декабря они жили надеждой и отчаянно оборонялись, часто до последнего патрона. Пленных почти не было, гитлеровцы и не думали сдаваться в плен.
Лишь после того как группа Манштейна была разбита и наши войска погнали захватчиков к Харькову, Луганску и Ростову-на-Дону, моральный дух находившихся в окружении войск стал заметно падать. Верить в прорыв и освобождение перестали не только солдаты и офицеры, но и генералы. Удары наших войск ошеломили противника.
Наши политорганы в радиопередачах для немецких солдат рассказывали, что их ожидает в самое ближайшее время. Немецкие солдаты узнали, что продовольствие для окруженной группировки, насчитывавшей более 300 тысяч человек, можно доставить только воздушным путем. Однако для прикрытия транспортных самолетов, предназначенных для доставки продуктов питания, боеприпасов и горючего и для вывоза обратным рейсом раненых, говорилось в наших радиопередачах, требуется большое количество самолетов-истребителей, которые нужны теперь Гитлеру для других участков фронта. «Поэтому, немецкие солдаты и офицеры, скоро ваш дневной рацион сократится до ста граммов хлеба в сутки и десяти граммов колбасы».
Помогали нам немецкие коммунисты и Национальный комитет «Свободная Германия». Вальтер Ульбрихт в Сталинграде лично говорил окруженным солдатам и офицерам правду о событиях на фронте и в Германии.
В первых числах января к нам на командный пункт армии прибыли командующий Донским фронтом генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский, член Военного совета фронта генерал-майор Константин Федорович Телегин и командующий артиллерией фронта генерал-майор Василий Иванович Казаков. Они переправились через Волгу по льду.
Выйдя из машин около землянок штаба армии, Рокоссовский и Телегин долго расспрашивали нас, как и где мы были в период боев и пожаров, как и чем мы дышали, когда немецко-фашистские войска, ведя наступление, обрушивали на город тысячи и тысячи бомб.
Войдя в землянку и присев на земляной стул за земляным столом, командующий фронтом кратко изложил план уничтожения окруженной группировки противника и поставил армии задачу. Главный удар с целью раскола на части окруженной группировки наносится с запада армиями генералов Батова и Чистякова. Одновременно переходят в наступление с севера армии генералов Жадова и Галанина, с юга — Шумилова и Толбухина. На 62-ю армию возлагалась задача «активными действиями с востока привлекать на себя больше сил противника и не допускать его к Волге, если он попытается через замерзшую Волгу прорваться из окружения».
Задача была ясна, и я заверил командующего фронтом, что она будет выполнена, что до начала основного наступления главных сил фронта Паулюс не оттянет из города ни одной дивизии.
Потом командиры штаба фронта несколько раз спрашивали: — Удержит ли 62-я армия противника, если он под ударами наступающих армий с запада всеми силами бросится на восток?
Николай Иванович Крылов ответил на это так:
— Если Паулюс летом и осенью с полными силами не мог сбросить нас в Волгу, то голодные и полузамерзшие гитлеровцы не пройдут на восток и десяти шагов.
Подобный же вопрос задал мне начальник штаба фронта генерал Малинин. Я ему ответил, что гитлеровцы 1943 года уже не те, что были летом 1942 года, что армия Паулюса уже не армия, а лагерь вооруженных пленных.
До самого начала наступления всех сил фронта, то есть до 10 января, части 62-й армии, выполняя задачу командующего фронтом, штурмовыми группами атаковывали противника. Наши позиции улучшались с каждым днем. Ежедневно десятки опорных пунктов и дзотов разрушались и переходили в наши руки. В результате шесть дивизий из двадцати двух и пять саперных батальонов противника как были, так и оставались прикованными к 62-й армии.
Наши летчики постоянно и успешно атаковывали транспортные самолеты, которые были брошены Герингом для обеспечения окруженных войск боеприпасами и продуктами питания.
Со второй половины сентября до 12 января, почти четыре месяца (сто двадцать дней), шла непрерывная борьба не на жизнь, а на смерть вокруг водонапорных баков.
Сколько раз вершина Мамаева кургана переходила из рук в руки, никто не может сказать. За Мамаев курган бились воины из дивизии Родимцева, дралась вся дивизия Горишного, 112-я дивизия Ермолкина, и больше всего за него сражалась славная дивизия Батюка. Полки этой дивизии прибыли на правый берег 21 сентября и 22 сентября уже вступили в бой на рубеже оврага Долгий. Потом дивизия как бы вросла в Мамаев курган, в его отроги, и сражалась на нем до конца, до соединения 26 января 1943 года с дивизиями генерала Чистякова.
Несколько слов о командире этой дивизии Николае Филипповиче Батюке. Он прибыл в город подполковником, а уехал из него после разгрома армии Паулюса генералом. В этом командире особенно хорошо сочетались три неоценимых качества: командирская настойчивость, храбрость и партийность. Он умел быть строгим и справедливым — его боялись и любили. У него были больные ноги, порой он еле передвигался, но не отсиживался в землянке: на передний край, на свои наблюдательные пункты уходил с палочкой, а возвращался в свою землянку на плечах адъютанта, причем только ночью, чтобы никто этого не видел. Свою болезнь Батюк всячески скрывал, и я узнал об этом только в январе, когда он уже не мог передвигаться без посторонней помощи. Он не стеснялся сказать любому начальнику и подчиненному правду в глаза, даже если она была и горька. Его доклады не требовали уточнений и проверки, они всегда были правдивы.
Дивизия Батюка отличилась еще до прибытия к нам, под Касторной, успешно отразив массовую танковую атаку. Эта дивизия воспитала воинов, о которых знали не только все сталинградцы, но и вся страна: командир батареи, знаменитый истребитель танков Шуклин; командир минометной батареи, мины которой не падали мимо цели, Бездидько; знаменитые снайперы Зайцев, Медведев, Авзалов и много других солдат и командиров — героев Сталинградской битвы.
Партийная организация дивизии вырастила прекрасных командиров — командира полка Мителева, комбата Маяк, погибшего на Мамаевом кургане в конце битвы, командира роты Шумакова; хороших политработников — Ткаченко, Ермакова, Соловьева, Грубрина; парторгов — Евдокимова, Крушинского, Ладыженко.
Боевой коллектив командиров и политработников этой дивизии прошел через Касторную, Сталинград, Запорожье и Одессу, через Люблин, Познань и победоносно завершил боевой поход в Берлине.
10 января 1943 года все армии Донского фронта одновременно перешли в наступление, рассекая окруженную группировку гитлеровцев. 62-я армия также двинулась с востока на запад, навстречу наступавшим армиям. Особенно сильные бои развернулись в районе Мамаева кургана. Это говорило о том, насколько правильно противник оценивал тактическое значение Мамаева кургана. Наступление дивизии Батюка через Мамаев курган все время, то есть до 25 января, встречалось контратаками противника, который собирал последние силы, чтобы удержать здесь свои позиции.
На участках других дивизий армии противник не отступал, но и в контратаки, как на Мамаевом кургане, не переходил. Используя укрепления, он лишь отстреливался, нередко до последнего патрона.
23 января командир 45-й дивизии Соколов доложил мне о таком оригинальном случае. Его части вышли на западную окраину поселка Красный Октябрь и окружили сильный опорный пункт гитлеровцев.
Чтобы не проливать лишней крови, гарнизону было предложено капитулировать. Гитлеровцы после долгих переговоров попросили у наших бойцов хлеба. Наши сжалились над голодными и передали несколько буханок. Получив хлеб и, по-видимому, подкрепившись, гитлеровцы снова начали отстреливаться.
После таких «дипломатических переговоров» наши воины быстро связались с артиллеристами, которые выкатили несколько орудий и прямой наводкой начали в упор расстреливать этот опорный пункт. Когда он был взят, оказалось, что его гарнизон состоял из отчаянных головорезов. На груди почти у каждого было несколько гитлеровских наград.
25 января мы почувствовали приближение своих войск с запада, и 62-я армия вышла на западные окраины заводских поселков Сталинграда. Дивизии Горишного, Соколова, Людникова, Гурьева и Родимцева повернули на север, на уничтожение северной группы фашистских войск в районах заводов и заводских поселков. Дивизия Батюка была повернута на юг против южной группировки противника. Наступило 26 января — день долгожданного соединения войск 62-й армии с частями армий Батова и Чистякова, наступавшими с запада.
Вот как проходила эта встреча.
На рассвете с наблюдательного пункта сообщили: гитлеровцы в панике, мечутся, слышен грохот машин, показались люди в красноармейской форме… Видны тяжелые танки. На броне надписи: «Челябинский колхозник», «Уральский металлист» и т. д.
Гвардейцы дивизий Родимцева, Гурьева, Батюка и других с красным флагом побежали вперед.
Эта радостная, волнующая встреча состоялась в 9 часов 20 минут утра в районе поселка Красный Октябрь. Капитан А.Ф. Гущин вручил представителям частей армии Батова знамя, на алом полотнище которого было написано: «В знак встречи 26.1 1943 года».
У суровых, видавших виды воинов сверкали на глазах слезы радости.
Гвардии капитан П. Усенко доложил генералу Родимцеву, что знамя от его прославленных гвардейцев принято.
— Передайте своему командиру, — сказал генерал Родимцев, — что у нас сегодня счастливый день: после пяти месяцев тяжелой и упорной борьбы мы встретились!
Шли стальные крепости — тяжелые танки. Танкисты, высунувшись из люков, приветственно махали руками. Могучие машины двигались дальше, к заводам.
Вскоре встретились представители других подразделений 62-й армии с частями армий Батова, Чистякова и Шумилова.
Противник продолжал еще оказывать сопротивление, но с каждым днем все больше вражеских солдат и офицеров сдавалось в плен. Бывали случаи, когда несколько советских воинов захватывали в плен сотни гитлеровцев.
31 января воины 64-й армии взяли в плен командующего 6-й армией генерал-фельдмаршала Паулюса и весь его штаб. В этот день южная группировка немецко-фашистских войск полностью прекратила сопротивление. Бои в центральной части города закончились. К вечеру этого же дня воины 62-й армии захватили штаб 295-й пехотной дивизии во главе с ее командиром генерал-майором Корфесом, а также находившихся там командира 4-го армейского корпуса генерал-лейтенанта артиллерии Пфеффера, командира 51-го корпуса генерал-лейтенанта фон Зейдлиц-Курцбаха, начальника штаба 295-й дивизии полковника Дисселья и несколько старших штабных офицеров.
Гитлеровские генералы были пленены тремя бойцами 62-й армии во главе с восемнадцатилетним комсоргом полка связи Михаилом Портером, который до Сталинграда сражался под Одессой, Севастополем и Керчью.
Вечером 31 января я, Гуров и Крылов опрашивали в моей землянке, уже просторной и светлой, пленных немецких генералов. Видя, что они голодные и нервничают, беспокоясь за свою судьбу, я распорядился принести чай и пригласил их закусить. Все они были одеты в парадную форму и при орденах. Генерал Отто Корфес, беря в руки стакан чаю и бутерброд, спросил:
— Что это, пропаганда?
Я ответил:
— Если генерал считает, что этот чай и закуска содержат пропаганду, то мы особенно не будем настаивать на принятии этой пропагандистской пищи.
Такая реплика несколько оживила пленных, и разговор наш продолжался около часа. Больше других говорил генерал Корфес. Генералы Пфеффер и Зейдлиц отмалчивались, заявив, что в политических вопросах они не разбираются.
Генерал Корфес в беседе развивал мысль о том, что положение Германии того времени имеет много общего с положением, в котором она была во времена Фридриха Великого и Бисмарка. Генералы Пфеффер и Зейдлиц сидели и, произнося время от времени «яволь» и «найн», плакали.
В конце концов генерал-лейтенант фон Зейдлиц-Курцбах сказал:
— Что с нами будет в дальнейшем?
Я сказал ему об условиях содержания в плену, добавив, что они могут носить, если пожелают, и знаки отличия, и регалии, кроме оружия.
— Какого оружия?.. — как бы не понимая, поинтересовался Пфеффер, глядя на Зейдлица.
— У пленных генералов, — повторил я, — не должно быть при себе никакого оружия.
Тогда Зейдлиц вынул из кармана перочинный нож и передал его мне. Я, конечно, вернул ему этот нож, сказав, что подобное «оружие» мы не считаем оружием.
Генерал Пфеффер спросил меня:
— Где находились вы и ваш штаб (62-й армии) во время боев за город до 19 ноября?
Я ответил, что мой командный пункт и штаб армии находились все время в городе, на правом берегу Волги. Последнее место командного пункта и штаба было здесь, где находимся.
Тогда генерал Пфеффер сказал:
— Жаль, что мы не верили своей разведке. Мы могли бы вас вместе со штабом стереть с лица земли.
Опросив пленных генералов, мы отправили их в штаб фронта, пожелав поскорее изучить и познать советскую действительность, чтобы избавиться от заблуждений, от гитлеровского угара.
Забегая несколько вперед, скажу, что в 1949 году я снова встретился с генералом Отто Корфесом в Берлине. Он был в то время активным работником Общества германо-советской дружбы. Мы с ним встретились уже как старые знакомые.
Я работал председателем Советской контрольной комиссии и помогал немецким товарищам восстанавливать разрушенное войной народное хозяйство. Бывший генерал-майор Отто Корфес много сделал для укрепления дружбы между германским и советским народами. Отто Корфес был не одинок. Многие немецкие генералы, офицеры и солдаты, поняв правду, стали бороться за мир, за новую Германию.
После ликвидации южной группы немецко-фашистских войск северная группа продолжала еще сопротивляться, хотя было ясно, что полная ликвидация ее является делом нескольких часов.
Утром 2 февраля 1943 года мы с Гуровым прибыли на свой наблюдательный пункт, который находился в развалинах заводской конторы завода «Красный Октябрь». Тут же недалеко были наблюдательные пункты командиров дивизий Людникова, Соколова и Горишного. Последний удар 62-я армия наносила на заводы Тракторный и «Баррикады» и их поселки. В наступлении участвовали дивизии Горишного, Соколова, Людникова, Гурьева, Родимцева и бригада Штриголя. Одновременно на северную группировку противника наступали с запада и северо-запада части соседних армий. Наступление началось в 12 часов дня.
Артиллерийская подготовка была короткой: стреляли только прямой наводкой и по видимым целям. Мы отчетливо видели, как метались фашисты среди развалин. Тут же началась атака наших стрелковых частей и танков.
Оставшиеся в живых гитлеровцы последнюю атаку не приняли. Они подняли руки вверх. На штыках у них были белые тряпки.
Мимо нас вели сотни и тысячи пленных. Они шли к Волге и за Волгу, к которой пробивались около шести месяцев. Все солдаты и унтер-офицеры были сильно истощены, в их одежде кишели насекомые. Они были одеты так плохо, что на них страшно было смотреть: несмотря на тридцатиградусный мороз, некоторые были босые. Зато немецкие офицеры, как говорят кавалеристы, были в полном теле, карманы набиты колбасой и другой снедью, по-видимому оставшейся после распределения «скудного пайка».
На последнем наблюдательном пункте армии, в разрушенной заводской конторе «Красного Октября», собрались весь Военный совет, командиры дивизий и некоторых полков. Они радостно поздравляли друг друга с победой, вспоминали тех, кто не дожил до этого дня.
Гитлер, обещавший еще в ноябре 1942 года освободить окруженные войска, был вынужден официально заявить о катастрофе и объявить трехдневный траур.
6-я и частично 4-я танковая армии, окруженные и разгромленные на берегу Волги, были ударными армиями. Они насчитывали 22 дивизии с большими средствами усиления, что равнялось более чем фронтовому объединению.
Гитлер гордился 6-й армией, ее маневренной и ударной силой, ее личным составом — офицерами и солдатами. Дивизии этой армии формировались из «чистокровных арийцев». Например, 79-я пехотная дивизия была сформирована в августе 1942 года почти исключительно из молодежи в возрасте от 20 до 27 лет. Сами пленные говорили, что на каждых пять солдат этой дивизии приходился один член нацистской партии.
Командующий 6-й армией Фридрих Паулюс и командующий 4-й танковой армией генерал-полковник Гот были типичными представителями германского генералитета. В период штурма крепости на Волге Паулюсу исполнилось 52 года, из которых 33 года он находился в рядах германской армии. Во время Первой мировой войны он был строевым офицером, а к концу ее стал офицером генерального штаба. После поражения германской армии в 1918 году Паулюс не ушел в отставку и долгое время служил в военном министерстве, а затем был начальником штаба управления танковых войск и принимал активное участие в подготовке Второй мировой войны.
Приход Гитлера к власти ознаменовался выдвижением Паулюса на пост начальника штаба армии, которой командовал генерал-фельдмаршал Рейхенау. С этой армией осенью 1939 года Паулюс прошел Польшу, а в 1940 году участвовал в разгроме Франции. В сентябре 1940 года Паулюс был назначен обер-квартирмейстером генерального штаба вермахта. В январе 1941 года был произведен в генералы танковых войск и к моменту нападения на Советский Союз играл видную роль среди гитлеровского генералитета.
В дни разгрома окруженной у Волги 6-й армии Гитлер наградил Паулюса дубовым листом к рыцарскому ордену Железного креста и присвоил ему звание генерал-фельдмаршала.
6-й армии поручались наиболее ответственные задачи. 10 мая 1940 года она первой по приказу Гитлера вероломно вторглась в пределы Бельгии. Преодолев сопротивление бельгийских войск на канале Альберта, эта армия вихрем пронеслась по всей стране, сея смерть и разрушение. Дивизии 6-й армии прошли по многим странам Европы, побывали в Брюсселе и Париже.
В 1941 году Гитлер бросил 6-ю армию на восток, против СССР. Она участвовала в боях в районе Харькова, за многие города Украины, а в 1942 году оттуда двинулась к Волге. Ей поручалось осуществление важнейшей части плана кампании 1942 года на юге — захват волжской твердыни.
Провал своих стратегических планов Гитлер пытался маскировать созданием искусственного ореола вокруг 6-й, уже разгромленной армии. 30 января 1943 года ставка Гитлера опубликовала специальное сообщение, в котором говорилось: «Русские предлагают солдатам 6-й армии сдаться, но все без исключения продолжают драться там, где стоят». На следующий день ставка передала: «Немногие немецкие и союзные солдаты живыми сдались советским войскам». Этих «немногих» было более 91 тысячи. О судьбе своих 2500 офицеров, 24 генералов и генерал-фельдмаршала Паулюса, которые в это время находились уже в плену, Гитлер умолчал.
На берегу Волги советская армия разгромила одну из наиболее сильных военных группировок фашизма — группы армий «Б», затем «Дон», сформированную из отборных частей и предельно насыщенную техникой. После разгрома этой группировки только в Сталинграде и его окрестностях было собрано и захоронено около 140 тысяч трупов гитлеровцев. Длившиеся 200 дней и ночей бои за Сталинград обошлись немецкому командованию не менее чем в полтора миллиона человек убитыми, ранеными, без вести пропавшими и пленными.
Около месяца мы стояли в селах, расположенных вдоль Ахтубы. За это время дивизии 62-й армии основательно отдохнули, пополнили свои ряды, получили новое оружие и готовились к погрузке в эшелоны, чтобы следовать на запад — догонять далеко ушедший фронт.
Родина щедро наградила части и дивизии, оборонявшие Сталинград. Почти всем дивизиям и полкам было присвоено звание гвардейских. 62-я армия была переименована в 8-ю гвардейскую армию. На груди бойцов и командиров появился значок «Гвардия».
Незадолго до отправки на фронт мы проводили к новому месту службы члена Военного совета Кузьму Акимовича Гурова. Дивизионный комиссар, а затем генерал-лейтенант, Гуров был для всех нас прежде всего боевым другом. Все время, пока шли бои, он был на правом берегу и делил с нами горечь неудач и радость успехов. И вот разлука…
Провожали мы Кузьму Акимовича из села Средняя Ахтуба. На проводы собрались Крылов, Васильев, Пожарский, Вайнруб, Ткаченко, Лебедев и я. Прощальных слов и тостов никто не произносил, но все мы обнялись и расцеловались с Гуровым. И хотя у всех у нас на глазах были слезы, Гурову было труднее всех: он уезжал, а мы оставались…
К.А. Гуров был человек с крепкими нервами и ледяным спокойствием. Помню случай, когда ему осколком бомбы пробило шапку-ушанку. Мы все стояли на берегу Волги. Он посмотрел на нас, снял шапку, улыбнулся и сказал:
— Попортилась немного, но носить еще можно.
Это был коммунист-ленинец, умеющий сочетать убедительное слово с суровостью партийной и воинской дисциплины. Он умел и вовремя поспевал обеспечивать политически все боевые планы, и мероприятия, когда бы они ни проводились. Он глубоко изучал людей и, остановив на ком-нибудь свой выбор, доверял этим людям, не окружал их мелочной опекой. Он часто говорил мне: «Эти сообщения надо проверить, а вот эти — истина». В действительности оно так и было. В жизни это был веселый человек, с которым никогда не было скучно.
Проводив своего товарища и боевого друга Кузьму Акимовича, мы как бы осиротели и часто вспоминали о нем. В августе того же, 1943 года всех нас потрясло известие о смерти Гурова. Он ушел от нас безвременно, не разделив с нами радости общей победы. Память о Кузьме Акимовиче мы сохраним навсегда…
Началась погрузка в эшелоны и отправка на запад, на фронт. 62-я армия перемещалась в район Купянска, на Северский Донец. Штаб армии грузился на станции Воропоново. Днем я объехал все станции погрузки дивизий, входивших в состав армии, и перед вечером приехал в Воропоново.
Раздался гудок паровоза, толчок и ритмичный стук колес вагона. Каждый из нас мысленно произносил: «Прощай, Волга, прощай, истерзанный и измученный город. Увидим ли мы тебя еще когда-нибудь и каким? Прощайте, боевые друзья, остающиеся в земле, пропитанной кровью народной. Мы уезжаем на запад, наш долг — отомстить за вас…»
Так закончился для меня самый трудный и самый ответственный период в моей боевой жизни.
Готовясь к осмыслению событий, последовавших после Сталинградского сражения, когда стали видны пути к Берлину, я снова и снова возвращаюсь к тем самым опорным точкам логической памяти, которые позволяют мне утверждать, что перелом в сознании советских воинов — отступать дальше нельзя! — наиболее четко обозначился именно на подступах к Волге.
Незримый духовный перелом в советских войсках не могли не почувствовать гитлеровские генералы и офицеры.
В свою очередь я, как бывший командующий 62-й армией, со всей ответственностью заявляю, что Сталинград мог быть взят противником лишь при одном условии: если бы все до одного его защитники были убиты. Мы дали клятву партии и народу: «Стоять насмерть!» От этой клятвы нас могла освободить только смерть. Сие убеждение было продиктовано не только сознанием стратегической обстановки и необходимостью удержать город. Это было веление сердца. Оно отражало тот перелом в сознании советского солдата, который произошел в нашей армии.
Газета «Красная звезда» в передовой статье за 1 декабря 1942 года писала:
«Стойкость 62 армии, поразившая весь мир, дала возможность нашему командованию собрать силы, перейти в наступление и нанести немецко-фашистским полчищам тяжелое поражение».
И далее в той же статье было сказано:
«Слава 62 армии переживет века. Пройдут годы, зеленой травой зарастут развороченные снарядами поля сражений, новые светлые здания вырастут в свободном Сталинграде, и ветеран-воин с гордостью скажет:
— Да, я сражался под знаменами доблестной шестьдесят второй!»
Легко понять мои чувства и волнения той поры. Законная гордость никого никогда не угнетала, однако она и не дает права на беспечность, иначе тебя ждет казнь перед собственной совестью. А если учесть, что в ту пору еще шли бои по ликвидации окруженной группировки в составе 22 дивизий и 160 отдельных частей общей численностью 330 тысяч гитлеровцев, которые по мере сокращения кольца прижимались к стенам разрушенного города и еще верили, что к ним прорвется мощный танковый кулак группы немецких армий «Дон», то станет ясна суть моих волнений в те дни. У меня не было сомнения, что великое сражение закончится полным разгромом врага, но какими усилиями, сколько испытаний выпадет еще на долю 62-й армии, если войска Манштейна разрубят кольцо окружения и соединятся с войсками Паулюса?
Этот вопрос не мог не волновать меня. Впрочем, по этому поводу высказывались разные суждения не только в те дни, но и значительно позже в разных инстанциях. Так, например, почти через десять лет после окончания Сталинградской битвы, летом 1952 года, мне довелось обменяться мнениями о тех событиях со Сталиным.
Было это так.
Я отдыхал в Сочи. После обеда раздался телефонный звонок.
— Это вы, товарищ Чуйков?
— Да, это я. С кем имею честь разговаривать?
— Говорит Поскребышев. Соединяю вас с товарищем Сталиным.
От неожиданности я растерялся. Вскоре услышал негромкий и спокойный голос со знакомым каждому грузинским акцентом. Сталин спросил:
— Как отдыхаете, товарищ Чуйков, как себя чувствуете?
— Отдыхаю хорошо, чувствую себя прекрасно, — ответил я.
— Вы могли бы приехать ко мне? — спросил Сталин.
— Как прикажете, товарищ Сталин! Я готов приехать в любую минуту.
— Сейчас за вами придет машина. Приезжайте! Только не понимайте это как приказ!
На сборы у меня ушло не более десяти минут. Подошла машина. Ехали мы недолго. Сталин встретил меня у подъезда. Я вышел из машины и, подойдя к Сталину, отрапортовал:
— Товарищ Сталин, по вашему приказанию прибыл!
Он мягко отвел мою руку от козырька и сказал:
— Зачем же так официально?! Давайте проще!
— Хорошо, товарищ Сталин. Но это у меня по привычке.
Сталин улыбался в усы.
— Если по привычке, то я тут ни при чем!
Мы прошли в большую комнату, в бильярдную. Сталин начал меня расспрашивать о положении в Германской Демократической Республике. В ту пору я был главнокомандующим Группой советских войск и председателем Советской контрольной комиссии в Германии.
Ужин был собран на открытой веранде. Непринужденная обстановка за столом располагала к откровенности. Я спокойно отвечал на все вопросы, которые возникали у Сталина. Он вспомнил о Сталинградской битве и вдруг спросил:
— Скажите, товарищ Чуйков, как вы думаете, можно ли было нам в декабре сорок второго года пропустить в Сталинград группу Манштейна и там ее захлопнуть вместе с Паулюсом?
Мне приходилось думать о такой возможности в дни Сталинградского сражения. Мы не могли не принимать в расчет возможности прорыва войск Манштейна к Паулюсу, то есть возможности деблокировки окруженных частей. Скажем прямо, полной уверенности у нас, сталинградцев, в том, что танковый клин Гота не протаранит фронт внешнего обвода нашего окружения, не было. Могла позже пробиться к Сталинграду и группа армий «Дон». Не исключено, что, деблокировав армию Паулюса, противник не дал бы нам возможности захлопнуть за ними дверь.
Одно мы тогда знали четко, что собственно окружение, полное окружение не так часто бывает и не так часто повторяется в военной истории. Мы отчетливо тогда понимали, что рисковать — выпустить из Сталинграда немецкую армию — мы не могли.
Могло ли случиться так, что, прорвавшись в Сталинград, Манштейн мог влить окруженным силы и надежду на спасение, на выход вместе с деблокирующей группировкой из окружения? Это сковало бы еще надолго наши силы вокруг Сталинграда. Уничтожение такой крупной группировки отчаявшихся людей дело нелегкое и затяжное.
В духе этих размышлений я и ответил Сталину.
Сталин вздохнул и задумался. Тихо проговорил:
— Это было очень рискованно. Рисковать нельзя было. Народ очень ждал победы!
Он встал. Прошелся по веранде, остановился. Раскуривая трубку, вдруг спросил:
— Скажите, товарищ Чуйков, что такое окруженный противник?
Слишком уж нарочито простым показался мне вопрос. Я искал за ним какой-то скрытый смысл, но Сталин не ждал моего ответа. Он сам отвечал, развивая свою мысль:
— Если окружен трус и паникер — он тут же бросит оружие, даже не удостоверившись, есть ли выход из окружения. Если окружен ожесточившийся враг — он будет отбиваться до последнего. История войн знает очень мало примеров полного окружения противника. Многие полководцы пытались провести полное окружение противника. Почему же это не удавалось? Им это не удавалось потому же, почему Кутузову не удалось окружить Наполеона. Царь Александр требовал от Кутузова, чтобы он окружил, отрезал французские войска. Кутузов этого сделать не мог только потому, что бегство французов было стремительнее движения за ними Кутузова. Мне во время войны после Сталинграда не раз представлялись проекты окружения немецких войск. На меня, наверное, даже обижались, когда я отклонял такие проекты. Товарищи, предлагавшие операции по окружению противника, часто не принимали в расчет такие моменты. Первое. Немецкое командование после Сталинграда не желало ждать, когда мы ударим по флангам той или иной группировки, сведем кольцо окружения, и торопливо выводило войска из-под опасности окружения, очищая при этом нашу территорию. Второе. Памятуя о Сталинграде, немецкие солдаты не желали попадать в окружение. Если солдат не захочет попасть в окружение, он всегда сумеет вырваться из любого котла или заблаговременно отступить. Лишь только намечалось окружение, немецкие солдаты покидали позиции и отступали, опять же очищая нашу территорию. Это совпадало с нашей главной задачей — изгнать врага с нашей земли.
Разговор наш закончился в первом часу ночи. Сталин проводил меня до выхода. Мы распрощались…
Теперь, еще и еще раз возвращаясь в своих раздумьях к прошлому, я не могу не отметить, что нынешние западногерманские историки и такие авторы мемуаров, как Манштейн и другие, подобно ему скорбящие об утраченных победах, слишком легко отходят от истины, не принимая в расчет некоторых непреложных фактов. В Сталинградской операции была окружена 6-я армия Паулюса и части 4-й танковой. Они были полностью разгромлены и полностью уничтожены. Но в наступательных операциях Красной армии, начавшихся с окружения 6-й армии, были полностью разгромлены пять армий противника, хотя они и не были окружены. Они были разбиты и уничтожены в полевых условиях, на оперативных просторах, где они имели все возможности для широкого маневра, где они были обеспечены в достаточной степени и боеприпасами, и техникой.
Так что дело не только в окружении.
Ну а если бы Манштейну все-таки удалось деблокировать Сталинградский котел и армия Паулюса устремилась в пробитую брешь в нашем кольце, изменило бы это сколько-нибудь обстановку на юге, судьбу 6-й армии? Нет. Этот факт вынуждены признать западногерманские теоретики военного искусства. Вот как на этот вопрос отвечает Ф. Меллентин:
«Шестая армия была обречена, и теперь уже ничто не могло спасти Паулюса. Даже если бы каким-то чудом и удалось добиться от Гитлера согласия на попытку прорваться из окружения и измученные и полуголодные войска сумели бы разорвать кольцо русских, у них не было транспортных средств, чтобы отступить к Ростову по покрытой ледяной коркой степи. армия погибла бы во время марша, подобно солдатам Наполеона в период отступления от Москвы к реке Березине»[24].
Да, Гитлер сознательно, в чисто тактических и оперативных целях оставлял армию Паулюса в окружении, рассчитывая, что окруженная армия сдержит около себя несколько наших армий. Он выигрывал время, он вылезал из мешка на Кавказе, он задерживал наши крупные силы на Волге, он оттягивал катастрофу, всеми силами стараясь продлить агонию, а его генералы помогали ему. Чем это закончилось, известно всему миру.
Тогда же в моих размышлениях возникла проблема психологического плана. Суть ее сводилась к тому, что моральный перелом в настроении личного состава войск армии необходимо обеспечить разумными решениями, подготовкой командиров и штабов, включая штаб армии к ведению наступательных боев в полевых условиях, к умению руководить маневром частей в более широких масштабах, чем в оборонительных уличных боях.
В самом деле, более ста пятидесяти дней армия вела оборонительные бои на предельно узкой полоске земли. Командиры частей и штабы выработали целую систему весьма разумных тактических решений, привыкли действовать, как говорится, на пятачках и были горды достигнутыми целями. Теперь же, когда предстояло выходить на полевые позиции, преодолевать пространства, измеряемые не сотнями метров, а десятками километров с форсированием водных преград, вести батальоны и полки через поля, долины и горы, то, само собой разумеется, было о чем подумать. Привычка — вторая натура, избавиться от нее не так-то легко. Предстояло буквально переполюсовать структуру мышления командиров и практику работы штабов. Думая об этом, я каждый раз видел себя в роли командира полка и проверял свою способность к такой перестройке.
И тут, как всегда, помогал мне личный опыт из боевой жизни периода Гражданской войны.
Тогда, в 1919 году, после челябинского сражения разбитые части Колчака без боя отступали за реку Тобол такими темпами, что догнать их было трудно.
За заслуги в предыдущих боях 43-й стрелковый полк, которым я командовал, был награжден Всероссийским центральным исполнительным комитетом Почетным революционным Красным знаменем.
Вскоре прибыл новый комиссар — П.С. Юсупов, бывший рабочий Бондюжского завода. Он был старше меня лет на пятнадцать, обладал хорошими организаторскими способностями, но совершенно не знал военного дела. Он сразу так и заявил:
— Ты, командир, командуй, а я буду обеспечивать политическую линию.
Его откровенность пришлась мне но душе.
…После Урала перед нами открылись равнинные просторы Сибири.
Отступая за Тобол, Колчак пополнял свои войска за счет зажиточного населения городов и казачества, которое, по его расчетам, должно было стойко сражаться с Красной армией.
В указе Колчака отмечалось, что из сельского населения мобилизации подлежат лица, которые имеют собственную землю — не менее 50 десятин.
Духовенство Сибири всеми силами поддерживало власть Колчака. Особое старание было проявлено архиепископом Омским — Селиверстом. Организованные по его инициативе крестные ходы, «дни молитвы и покаяния», молебны «о даровании победы», религиозные воззвания, газетные статьи и брошюры — все было поднято на борьбу против наступающей Красной армии. Колчаку удалось успешно провести мобилизацию среди казаков, из которых был сформирован корпус в пятнадцать полков. Они были до зубов вооружены за счет Америки, Англии, Франции и Японии.
Полки Красной армии, пройдя с боями около 1000 километров, устали, обносились. Ощущалась острая нехватка боеприпасов, особенно снарядов. Достаточно красноречивой характеристикой создавшегося положения может служить хотя бы такой факт: фронт запросил из центра 40 тысяч пар лаптей и портянок.
Продовольственное снабжение осуществлялось за счет населения, которое было всецело на стороне Красной армии.
После взятия Екатеринбурга и Челябинска Восточный фронт был реорганизован. Образовалось два фронта: Туркестанский — под командованием М.В. Фрунзе в составе 1-й и 4-й армий; Восточный — под командованием В.А. Ольдерогге в составе 5-й и 3-й армий. 2-я армия была передислоцирована на Южный фронт. С ней ушла 28-я дивизия Азина, 7-я и часть 21-й стрелковой дивизии. Я со своим полком остался на Восточном фронте.
Переброска дивизий на Южный фронт диктовалась тем, что армия Деникина угрожала Москве.
Восточный фронт стал получать намного меньше снаряжения и боеприпасов, о продовольствии и говорить не приходилось. И все-таки моральный дух наших красноармейцев был настолько высок, что мы продолжали наступление на восток. Полки шли вперед с лозунгом:
— Даешь Сибирь!..
Ворота Сибири — Курган. В эти ворота влетела и повернула на север, к Белозерску, красная конница под командованием славного предводителя кавалеристов Томина.
Вслед за конницей в Курган вошли мы.
В тот же день выслали разведку. На противоположном берегу Тобола, перед опушкой леса, она была встречена организованным огнем. Мне стало ясно, что противник не оставил выгодных позиций перед городом. Нашим войскам предстояла задача — с боем форсировать Тобол. На всякий случай я в тот же день сам выехал на разведку, переправившись через реку вброд несколько южнее города. Сведения разведчиков и мои предположения подтвердились — здесь противник и не думал отходить.
Согласно приказу начдива, находящийся в полку Строганов распорядился: 45-му и 44-му полкам оседлать железную дорогу Курган — Петропавловск и подготовиться к форсированию Тобола, а 43-му отойти на юг с задачей форсировать Тобол и наступать правее железной дороги на станции Варгаши.
После короткого отдыха полк без боя переправился через Тобол, но развить наступление не смог: на этом участке наш путь перерезали протоки и старицы с топкими берегами. И как назло, кончились топографические карты. Сколько этих проток и стариц, как они вьются — никто не мог сказать. Попытался сам с конными разведчиками найти выход из этого лабиринта, но попытка не дала результатов. На восточной кайме поймы, перед протокой, нарвались на засаду, потеряли двух разведчиков, а подо мной была убита лошадь. Запутавшись ногами в стременах упавшего в топкую грязь коня, я чуть не застрял тут надолго, но меня выдернул из этой ловушки Яков Бердников. Тот самый, который говорил, что умеет ездить под брюхом лошади.
Полк остановился, и я вынужден был донести в штаб бригады о том, что наступать на этом участке не могу.
На следующий день рано утром я с ординарцем и двумя разведчиками выехал в Курган в штаб дивизии. Подъезжая к городу, мы услышали артиллерийскую, а затем частую ружейно-пулеметную стрельбу у железнодорожного моста. Я понял, что это было наступление моих соседей, и решил посмотреть, как они действуют.
На северо-восточной окраине Кургана находился командный пункт Строганова и командиров полков.
Несколько дальше, на север от Кургана, также слышалась стрельба. Там сражалась 13-я бригада нашей дивизии под командованием А.А. Сазонтова.
Было около 8 часов утра. Артиллерия противника, а также бронепоезд и пулеметы наносили чувствительные потери нашим войскам. Каждая попытка переправиться через реку Тобол около железнодорожного моста срывалась.
Присмотревшись к обстановке и осмыслив происходящие события, я пришел к комбригу, у которого в этот момент находились командиры полков, и сказал:
— Такая организация наступления ничего, кроме жертв, не принесет…
Молодости свойственна прямота и непосредственность. Но такой дерзости не ждали от меня ни командир бригады, ни командиры полков, которые по всем статьям имели право смотреть на меня, как на школьника. Ведь все они кадровые офицеры.
— А что ты предлагаешь? — спросил меня Строганов, не сумев скрыть возмущения в голосе.
— Противник пристрелял каждый кустик и каждую кочку. У него здесь сосредоточены основные огневые средства. Если мы не подавим их артиллерией, толку не будет. Кроме того, наступать в светлое время нельзя…
В заключение я сказал комбригу, что если он разрешит мне, то завтра мой полк к обеду форсирует Тобол южнее и, захватив противоположный берег с лесным массивом, прорвет фронт обороны противника.
Такая самоуверенность обидела старших товарищей. Это было видно по их лицам. Находившийся тут же на командном пункте комиссар бригады Горячкин в разговор не вступал. Но когда я, распрощавшись, поехал в штаб дивизии, он нагнал меня и с упреком спросил:
— Зачем ты обидел наших командиров? Что они, не хотят разбить противника?
Я запальчиво ответил:
— Одного желания еще мало… Мне жаль людей наших. Зачем их губить напрасно?
— Хорошо, — понимающе сказал он. — Значит, ты не отказываешься от своих слов, что завтра разобьешь противника, форсируешь Тобол и выйдешь на восточную окраину лесов?
Прикинув еще раз в уме то, что созрело перед разговором с комбригом, я ответил, что словами не бросаюсь, а как коммунист за победу ручаюсь, если разрешат мне действовать здесь по-своему.
Горячкин больше меня ни о чем не спрашивал. Мы вместе подъехали к штабу дивизии. Я пошел к начдиву, а он — в политотдел.
Начдив Карпов встретил меня приветливо — на этот раз я явился к нему одетым по форме. Он расспрашивал о боевой обстановке, которая сложилась на участке полка. Я доложил все по порядку и откровенно.
В кабинет вошел комиссар дивизии Габишев, за ним — Горячкин. Поздоровавшись со мной, Габишев спросил:
— Какой план форсирования Тобола и разгрома противника ты предлагаешь?
Я понял, что Горячкин доложил Габишеву о моем предложении.
Карпову и Габишеву было известно, что за два дня боя полки бригад Сазонтова и Строганова успеха не имели и понесли немалые потери. Начдив сразу заинтересовался этим вопросом. Мне пришлось повторить все то, что я сказал командиру бригады Строганову.
Карпов назвал мое предложение несерьезным, заметив, что я слишком переоцениваю себя и свой полк. На этом, казалось бы, разговор должен был закончиться, но тут снова вмешался Габишев. Он поставил перед Карповым, как говорят, вопрос ребром:
— Почему бы не разрешить Чуйкову наступать в том месте, где он сам напрашивается?
После короткого разговора Карпов под нажимом комиссара согласился с моим предложением. И, вручив мне награду — именные золотые часы — от Всероссийского центрального исполнительного комитета, спросил, что мне нужно и чем помочь полку в выполнении такого дерзкого решения.
— Сейчас же приостановить наступление на всем участке дивизии, — сказал я. — Артиллерия должна прекратить огонь, поступить в мое распоряжение и вести огонь только по моей команде. К вечеру дать связь от артиллерии на мой командный пункт — на южную окраину Кургана. И там же быть начальнику артиллерии дивизии. Другие полки нашей бригады должны быть готовы к развитию успеха и расширению прорыва с утра завтрашнего дня.
Карпов сию же минуту приказал начальнику штаба отдать соответствующие распоряжения. А затем все же поинтересовался, когда я начну наступление. Мне трудно было указать точно, в какие часы начнется дело, и я ответил неопределенно: намерен наступать если не ночью, то на рассвете следующего дня. К обеду обещаю выполнить поставленную задачу…
Когда я уходил от начдива, меня перехватили два комиссара — Габишев и Горячкин — и пригласили в политотдел дивизии. Они, будто сговорившись, спросили: можно ли надеяться, что взятая мною на себя задача будет выполнена?
Я почувствовал их товарищескую тревогу за меня, ответил, что это решение мною обдумано, и просил меня не задерживать: времени для подготовки осталось мало. Что касается успеха, то завтра будет все ясно…
С узла связи штаба дивизии я передал своему заместителю Кухаркину приказание: снять полк с занимаемого участка и к 12 часам ночи привести его на южную окраину Кургана, а штаб полка немедленно выслать туда же с командой конных и пеших разведчиков и двумя станковыми пулеметами.
В основе замысла — внезапность. Поэтому я потребовал прекратить атаки и артиллерийскую стрельбу, чтобы противник убедился, что мы выдохлись и больше не можем наступать в этом районе. Теперь мне нужны были наиболее свежие данные о белых. Их я решил добыть сам, конечно, не силой, а хитростью.
У южной окраины Кургана на Тоболе я знал один конный брод, через который переправлялся сам в день взятия города. У этого единственного брода было решено организовать командный пункт полка.
Сюда был вызван начальник артиллерии дивизии Касимов. Ему была поставлена задача — подготовить огонь артиллерии, главным образом на флангах наступления полка, и не допускать безнаказанного маневрирования по железной дороге вражеских бронепоездов.
Касимов — пожилой, хорошо знающий свое дело артиллерист — не обиделся, что ему ставит боевую задачу молодой, безусый командир. Он воспринял мои указания как приказ и обещал лично управлять огнем артиллерии в предстоящем бою.
Прибыли команды конной и пешей разведки, с ними — моя повозка. Я переоделся в форму белогвардейского подпоручика, ординарца нарядили ефрейтором. Таким обмундированием запаслись наши разведчики при разгроме колчаковцев под Русской Караболкой. Таким образом, конные разведчики с двумя пулеметами, вместе с «подпоручиком» переправились через Тобол. Пешую разведку я также потянул к переправе.
В трех километрах восточнее Тобола, в кустах между двумя старицами, конная разведка спешилась.
Вместе с ординарцем Петром Якушевым пробрались по высохшей протоке — и лощиной к окопам белогвардейцев. Не доезжая метров трехсот, я, притворившись пьяным, разносил Петра за то, что он плохо вычистил мою лошадь. С криком и бранью мы перескочили окопы, которые тянулись по западной опушке леса, и оказались в тылу противника.
Ординарец, как было условлено, на мои ругательства только подскакивал в седле и повторял:
— Так точно, ваше благородие.
Два раза я хлестнул его плеткой на виду у белогвардейских солдат. Тем самым была создана полная иллюзия, что едет офицер со своим ординарцем. Офицеров в окопах противника не было, а унтеры и солдаты и думать не смели, чтобы спросить о чем-либо разгневанного офицера.
Так мы проехали по опушке леса около четырех километров, просмотрели позиции врагов на всем участке почти до самой железной дороги. Затем повернули обратно и… к своим.
Этой разведкой было определено все, что требовалось для наступления: точное расположение позиций противника, места переправы через Тобол, скрытые подходы к окопам и выгодный рубеж для развертывания наших войск, поведение вражеских солдат и офицеров. Разведчики с пулеметами остались между двумя старицами, а коноводы с конями (около 40 коней) были сосредоточены около брода. Ординарец и я, переодевшись, выехали навстречу полку, который подходил к городу с юга.
Закончившаяся разведка еще более укрепила мою уверенность в успехе. Мне было известно, что в Кургане белогвардейцы разграбили винокуренный завод. Не сомневался, что офицеры увлекутся дармовым спиртным. Когда я проезжал с ординарцем по окопам противника, притворившись пьяным, мое поведение солдаты воспринимали как должное явление. Они прятались в окопы, избегая встречи с пьяными офицерами. А ночью, думал я, и солдаты выпьют… Это было именно то, что нужно для внезапного удара.
Встретив батальоны полка километрах в пяти южнее города, я остановил их на большой привал, чтобы накормить бойцов, а командиров и политработников пригласил на совещание. Совещание длилось недолго. После короткой информации об обстановке на фронте и результатах сегодняшней разведки я изложил план предстоящего наступления. Убедившись, что командиры и политработники правильно поняли мой замысел и порядок его выполнения, я отпустил их в подразделения для подготовки.
Перед заходом солнца полк начал переправляться через Тобол. К часу ночи 1-й и 3-й батальоны уже ступили на противоположный берег без единого выстрела и без каких бы то ни было помех. Эти два батальона были выведены и развернуты на плацдарме в первом эшелоне наступления. 2-й батальон во главе с моим помощником Бухаркиным я оставил в резерве.
Развернув 1-й и 3-й батальоны в цепь, мы около двух часов подбирались к окопам противника. Комиссар Юсупов и я находились на стыке батальонов. Шли тихо, команды подавались шепотом, затем с наступлением рассвета ползли по-пластунски, прижимаясь плотнее к росистой луговой траве. Перед атакой минут пятнадцать лежали, отдыхали и наблюдали за окопами противника. Они стали отчетливо видны.
— Встать! За мной, вперед!.. — тихим голосом передал я по цепи.
Поднялся комиссар. Я — рядом с ним. За нами поднялись все, как один, — и вперед. Кто-то справа не вытерпел, крикнул:
— Ура!..
И все бросились в атаку. Через одну-две минуты мы уже стояли на брустверах окопов, направив оружие на ошеломленных солдат и офицеров. Они подняли руки.
Обезоружив белогвардейцев и направив их в тыл, мы продолжали идти вперед. 1-й батальон прорвался через лес к разъезду Утяк. 3-й развернулся на северо-восток для расширения прорыва.
У железной дороги наши роты встретили упорное сопротивление. Только тут я подал команду артиллеристам открыть огонь. С востока подошел вражеский бронепоезд. Он был встречен огнем нашей артиллерии и тут же ушел к станции Варгаши.
К 10 часам утра полк вышел на восточную опушку леса, прорвал глубокую оборону противника, пройдя с боем около 15 километров. Вслед за нами перешли в наступление остальные части нашей бригады.
К полудню дали связь. Позвонил начдив Карпов. Он поставил мне новую задачу — наступать в северо-восточном направлении на село Барашково. Я попытался объяснить, что люди не спали, устали, им надо отдохнуть. Начдив прервал меня:
— Надеюсь, 43-й полк так же блестяще выполнит новую задачу и тем самым окажет помощь другим полкам дивизии, которые в ней так нуждаются. — И тут же, как бы между прочим, добавил: — 43-й полк представляю к правительственной награде.
В этом бою мы захватили более 500 пленных и три пулемета. Прорыв и дальнейшее наступление нашей дивизии слились с общим наступлением войск 5-й армии. Противник, потеряв выгодную позицию на реке Тобол, начал отход на восток.
Для меня этот бой послужил экзаменом на право принимать самостоятельные, дерзкие решения. В бою осмысленная дерзость нужна, как птице крылья. И главное, я поверил в истину: не боги горшки обжигают…
Разумеется, методы ведения наступательных боев в годы Гражданской войны нельзя было механически переносить на поля сражений Великой Отечественной — не то время и не те средства ведения войны, — но сам принцип творческого подхода к решению боевых задач, включая инициативу и осмотрительную решительность, отвергать нельзя. Вспоминая прошлое, я морально готовил себя к решению новых задач и старался внушать своим подчиненным именно такой настрой в ходе подготовки к новым испытаниям.
В конце марта 1943 года Ставка Верховного главнокомандования передала 62-ю армию в состав войск Юго-Западного фронта с передислокацией ее из-под Сталинграда в район Купянска и Сватово на Северский Донец.
Армия была дислоцирована в селах, расположенных вдоль Ахтубы. Мы принимали пополнения, технические средства усиления, осваивали новую технику.
Уходили от нас целиком некоторые соединения. Верховное главнокомандование рассредоточивало сталинградцев по различным объединениям, чтобы шире распространить их боевой опыт. К нам пришли на пополнение новые дивизии, новые воинские соединения.
Никогда не было так трудно расставаться ни с одним участком нашей земли, как со Сталинградом, хотя именно здесь на долю нашей армии выпали невероятные испытания. Сталинград для всех нас стал как бы второй родиной, тем незабываемым для каждого человека уголком земли, в котором он родился второй раз…
Мы уходили из города и прощались с теми, кто навсегда остался на этой земле, подарив нам жизнь своей смертью. Мы клялись прогнать врага с нашей земли, разгромить его логово в Берлине, клялись памятью наших погибших друзей, что будем сражаться до последней капли крови.
Нелегким было передвижение эшелонов по железным дорогам. Враг, отступая, пытался разрушить все до основания. Взрывались мосты, полотно железной дороги, увозились на запад рельсы. Наши славные железнодорожники в невероятно сложных условиях умудрялись восстанавливать железнодорожные пути буквально по развороченным насыпям.
Военный совет армии разместился в двухосном старом пассажирском вагоне. Его так же мотало, как и товарный. Но если бы только мотало. Это хоть было бы движение. В пути мы больше простаивали.
Мне вспомнился переезд 43-го стрелкового полка из Кургана в Великие Луки в 1920 году, в годы Гражданской войны. Нас тогда везли по железной дороге около тридцати суток. Расстояние от Сталинграда до Сватово-Купянска в пять-шесть раз короче, чем от Кургана до Великих Лук. Однако перегон эшелонов занял больше недели.
Никто еще не ставил перед нами конкретных задач, но было ясно, что в самом скором времени нашей армии придется принять активное участие в боях за полное освобождение украинской земли от немецко-фашистских захватчиков.
Что же к этому времени представляла собой 62-я армия?
Из дивизий, входивших в армию во время боев в Сталинграде, осталось после переформирования только три. Это были прославленные боевые соединения: 39-я гвардейская дивизия под командованием генерала С.С. Гурьева, 74-я гвардейская дивизия под командованием генерала В.П. Соколова и 79-я гвардейская дивизия под командованием генерала Н.Ф. Батюка. Остались с нами и некоторые армейские части.
Вместо дивизий, которые были переброшены в другие армии, в 62-ю армию влились новые: 27-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерала В.С. Глебова, 88-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерала В.Я. Владимирова, 82-я гвардейская дивизия под командованием генерала И.А. Макаренко.
Эти дивизии участвовали в Сталинградской наступательной операции в составе других армий.
Новые дивизии были полностью укомплектованы, имели отличные боевые традиции и опыт, приобретенный во время наступательных боев в Сталинградском сражении.
Вскоре пришло расставание с Николаем Ивановичем Крыловым. Его назначили командующим армией.
Весть об его уходе мгновенно облетела все отделы штаба, дивизии и полки. Николая Ивановича в армии знали очень многие, любили, относились к нему с высочайшим уважением. Конечно, все жалели, что он уходит, но вместе с тем и радовались признанию его воинского таланта. Отпустить его без проводов было немыслимо. Как сейчас, помню разбитое здание сельской школы в Кисловке, километрах в тридцати восточнее Купянска. В наскоро расчищенном зале сдвинули уцелевшие учительские столы и ученические парты. Накрыли стол.
Бывают в жизни минуты, когда хочешь сказать что-то идущее из глубины души, но слов для этого не находится. Беден язык, что ли, или волнение глушит слова и кажется их смысл притупленным, невыразительным? Так было и со мной в ту минуту.
Я понимал, что так надо, что решение о назначении моего друга командармом — правильное решение! Но что поделать с чувствами? Слезы душили меня. Мне хотелось продлить минуты расставания, дольше смотреть на него, слышать его голос, но я ушел после короткой прощальной речи. Мне надо было остаться одному. Николай Иванович меня понял. Перед самым отъездом он зашел ко мне в хату, и мы с ним простились…
Вслед за Крыловым ушел от нас начальник политотдела армии генерал-майор И.В. Васильев. Он тоже уходил с повышением — членом Военного совета армии. Можно было гордиться, что сталинградцы идут нарасхват, но казалось, что, когда они рядом с тобой, и опасности им не страшны. Волнение не напрасное. Васильева не уберегла судьба. Он был убит немецким снайпером.
Вместо Н.И. Крылова начальником штаба армии был назначен генерал-майор В.Я. Владимиров. Он имел высшее военное образование, знал штабную оперативную работу. Но разница в масштабах руководства дивизией и армией, конечно, не могла не сказываться. Помогал В.Я. Владимирову отлично подготовленный Николаем Ивановичем Крыловым аппарат штаба армии — талантливые офицеры.
Члена Военного совета К.А. Гурова вскоре заменил полковник Ф.Ф. Чернышев, бывший комиссар 39-й гвардейской стрелковой дивизии, сталинградец, которого я хорошо знал и уважал за его спокойный характер и храбрость.
Пришел апрель. Под жаркими лучами солнца оголялись поля. Проливные дожди смывали снег. Бурлили балки, разлились ручейки и речки, вышел из берегов Северский Донец. Украинская природа щедра и даже тороплива. Вчера гуляла по полям метель, сегодня томится над полями синеватое марево, на теплой земле зеленеет трава, и вот уже курчавятся редкие озими.
16 апреля 1943 года Ставка Верховного главнокомандования преобразовала 62-ю армию в 8-ю гвардейскую.
Это приятное известие привез нам командующий фронтом генерал-полковник Р.Я. Малиновский. Ну что же! 62-я славно послужила Отчизне. Отныне начиналась новая ее жизнь, жизнь гвардейской армии, подготовленной и предназначенной для наступления.
18 апреля 1943 года поступила директива Ставки за подписью И. Сталина и Г. Жукова.
Вот некоторые положения этой директивы:
«Ставка Верховного главнокомандования приказывает гвардейские соединения (гв. стр. корпуса, гв. армии), состоящие из наиболее опытных и устойчивых войск, держать, как правило, в резерве или во втором эшелоне и использовать их в наступательной операции для прорыва на направлении главного удара и в оборонительной операции для контрудара»[25].
Далее, развивая это положение, Ставка предписывала командующим фронтами вывести гвардейские соединения в резерв или во второй эшелон, сменив их на оборонительных рубежах другими частями.
В этой же директиве предписывалось, используя оперативную паузу, готовить гвардейские соединения «главным образом для наступления, для прорыва оборонительной полосы противника».
В директиве прямо указывалось на необходимость обратить особое внимание на тщательность отработки вопросов взаимодействия родов войск, ближнего боя, ночных действий, борьбы с танками противника.
Далее директива развертывала целую программу подготовки гвардейских соединений для наступательных операций.
В мае все дивизии, входящие в состав армии, получили правительственные награды: Гвардейские знамена и ордена.
79-й гвардейской дивизии Военный совет вручил Гвардейское знамя в селе Шевченково, расположенном неподалеку от Купянска.
Стоял яркий солнечный день. В поле, за околицей села, командир дивизии Н.Ф. Батюк выстроил свою дивизию в полном составе. 79-я гвардейская! В Сталинграде она была известна как 284-я стрелковая Краснознаменная дивизия. Она сражалась у Мамаева кургана, не раз под немилосердным огнем противника ее солдаты штурмовали Мамаев курган, выбивая с него немецких захватчиков. В самые трудные дни 284-я стрелковая дивизия была опорой для защитников города, за ее плечами 150 сталинградских дней и ночей непрерывных, каждодневных боев, без единой минуты отдыха или просто фронтового затишья. Это одна из тех стальных дивизий, которая перемолола вражескую силу, обеспечивая возможность для наших войск подготовить контрнаступление. Четырежды орденоносная дивизия — таков итог славно законченного похода от Волги до Берлина этой дивизии.
Развернулось алое знамя с портретом Ильича. По полю прокатилось многократное «ура!».
Во время торжественного марша завыли сирены воздушной тревоги. На горизонте показались три самолета противника. Но ни один боец прославленной дивизии не дрогнул. Над землей завязался воздушный бой. Наши истребители встретили врага, повернули его назад и прогнали. Да, изменилась обстановка! Это уже не Сталинград, где безраздельно господствовала в воздухе немецкая авиация. Наш праздник был надежно прикрыт с воздуха.
Время шло…
Армия готовилась к предстоящим сражениям. Оперативная пауза затягивалась, несмотря на то что в воздухе уже накапливалась тревога, как перед большой очистительной грозой.
В начале мая над расположением наших войск развернулись ожесточенные воздушные бои.
Нам еще не приходилось видеть в воздухе столько наших самолетов. Волна за волной уходили с тыловых аэродромов наши бомбардировщики и штурмовики. В глубине расположения войск противника раздавались глухие взрывы. Затем появлялись фашистские истребители, но их перехватывали наши.
В те дни стало известно, что воздушные бои развернулись на всем протяжении Южного, нашего — Юго-Западного, Воронежского, Центрального, Брянского, Западного и Калининского фронтов. Нетрудно было догадаться, в чем тут дело. Наше Верховное главнокомандование этими массированными авиационными ударами препятствовало свободной переброске противником воинских частей с одного участка на другой, создавая помехи для сосредоточения крупных ударных формирований.
Командующий фронтом генерал армии Р.Я. Малиновский ориентировал нас в мае на серьезные оборонительные бои. Малиновский привез мне карту, на ней была нанесена операторами штаба фронта линия, по которой мы должны были подготовить оборонительные рубежи, прочно и глубоко закопавшись в землю. Линия шла по реке Оскол на участке Двуречная, Купянск, Сеньково, Горохватка фронтом на запад и юго-запад.
Приказав нам развернуть армию для обороны сравнительно узкого участка, Р.Я. Малиновский требовал также, чтобы мы были готовы, если противник перейдет в наступление, нанести сильный контрудар в направлениях Купянск, Волчанок; Купянск, Чугуев, вдоль правого берега реки Оскол на город Изюм и по возможным переправам через Северский Донец.
Оборона не соответствовала настроению солдат, младших и старших командиров. Не терпелось помериться с противником силами в наступлении, громить его боевые порядки на оперативном просторе.
Возможно, предполагал я, что Гитлер готовит на Курской дуге генеральное наступление 1943 года и на нас падет задача оборонять фланги нашего фронта.
Я старался проконсультироваться с командирами высоких рангов о методе наступательных операций, перенять у них опыт вождения войск во время маневренного наступления, старался выведать у них все, что им удалось узнать о поведении противника во время нашего наступления. Очень были для меня полезны встречи с генералом армии Николаем Федоровичем Ватутиным. Он подробно рассказал мне о прорыве немецкого фронта на Дону в ноябре 1942 года, о продвижении наших войск от Дона до Северского Донца. Его рассказы были крайне интересны. Он никогда не преуменьшал силы противника, не переоценивал и наши успехи.
Встречался я и с Василием Ивановичем Кузнецовым, командующим 1-й гвардейской армией. Я его знал как разумного и волевого командира еще до войны по совместной службе в Белорусском военном округе.
В.И. Кузнецов, а также командующие 3-й танковой и 6-й армиями П.С. Рыбалко и Ф.М. Харитонов обратили мое внимание на одно немаловажное обстоятельство. После Сталинграда немцы стали панически бояться окружения, особенно они боялись появления у них в тылу наших танков.
Тогда же на Северском Донце наша армейская разведка доставила «языка». Военнопленный показал, что он из 6-й полевой армии. Наши разведчики сначала не поверили ему. Эта армия прекратила свое существование в Сталинграде. Немец разговорился и объяснил, что Гитлер особым распоряжением создал вновь 6-ю армию, назвав ее армией мстителей. Командовал этой армией генерал-полковник Холлидт.
Мы попытались расспросить немецкого солдата, за что же он собирается мстить. За Сталинград? Одно слово «Сталинград» вызвало у него массу эмоций. Он рассказал нам, что в немецкой армии опасно произносить это слово. Оно стало синонимом поражения.
Таким образом перед гвардейцами Сталинграда появилась армия мстителей — 6-я немецкая.
13 мая была принята по телефону директива Ставки:
«1. Временно прекратить действия авиации по аэродромам и коммуникациям противника.
О возобновлении этих действий будут даны специальные указания.
В случае наступления противника — использование ВВС по усмотрению командующих фронтами.
2. Принять меры к быстрейшему накапливанию запасов горючего для авиации, с тем чтобы довести их, с учетом подвоза из тыла, до 20 заправок и в кратчайший срок привести материальную часть в порядок»[26].
20 мая в 3 часа 30 минут последовало предупреждение из Ставки о том, что немцы намечают начать наступление на нашем фронте в период 19–26 мая.
Ставка приказывала не ослаблять бдительности и боевой готовности войск; авиацию держать в полной готовности. Разведкой и захватом пленных вскрывать группировку противника и его действительные намерения.
Прошел май. Мы знали, что гитлеровских генералов соблазняла кажущаяся легкость концентрированными ударами с юга и с севера срезать образовавшийся к весне 1943 года выступ на линии фронта между Орлом и Белгородом, овладеть Курском и, стиснув с двух сторон наши войска, обороняющие Курск, уничтожить их, создать глубокий прорыв в наши тылы.
Гитлер, конечно, понимал, что это последняя попытка взять реванш за поражение под Сталинградом и опять захватить стратегическую инициативу. Поэтому он и подбрасывал в готовое разгореться пламя все новые и новые войска, новую технику, знаменитые танки «тигр», «пантера», а также самоходные орудия «фердинанд».
Обе стороны готовились к решительному сражению на Курской дуге.
Обе стороны, конечно, знали о сосредоточении сил и средств для этого сражения. Обе стороны усиленно закапывались в землю и готовили исходные позиции для наступления.
Стоял вопрос: кто начнет наступать? Время работало на нас, а оборона врага на нашей земле не могла быть длительной.
И вот в ночь на 5 июля фронт загрохотал. Но первой заговорила артиллерия не наступающих, а обороняющихся. И началась Курская битва.
План Ставки Верховного главнокомандования предусматривал, как только развернется Курская битва, переход в наступление нескольких соседствующих фронтов, чтобы гитлеровское командование не могло усилить войска на Курском направлении.
Юго-Западный фронт должен был начать наступление на Барвенково; Южный фронт — из района Матвеев Курган на запад, на Сталино и далее на Мелитополь; Брянский фронт — на Орел; Западный фронт — на Карачев.
В такой обстановке немецкое командование лишалось всякой возможности маневрировать резервами.
7 июля меня и командующего соседней 1-й гвардейской армией генерал-полковника В.И. Кузнецова вызвали в штаб фронта. Мы поняли, что настал и наш час.
Родион Яковлевич Малиновский раскрыл перед нами замысел Ставки Верховного главнокомандования — воспользовавшись тем, что под Курском в бои втянуты основные силы гитлеровской армии, начать наступление на Донбасс силами Юго-Западного фронта, имея задачу или опрокинуть противника, или на крайний случай сковать его силы, не дать ему возможности маневрировать войсками и усилить части, наступающие на Курск.
Задача для 1-й и 8-й гвардейских армий формулировалась таким образом: форсировать Северский Донец, прорвать оборону противника в районе Барвенково на Красноармейск совместно с войсками Южного фронта, наступающего от реки Миус на Сталино (Донецк), разгромить донбасскую группировку противника и выйти на Днепр.
Рассматривая и обдумывая этот план, мы тогда еще не очень-то реально представляли себе масштаб его осуществления. Каждому было ясно, что начался необратимый процесс разгрома гитлеровской армии, но определить, сколь сильна ее сопротивляемость, мы пока не имели практической возможности.
1-я и 8-я гвардейские армии наступали каждая в составе трех корпусов, или девяти дивизий. Каждой из армий придавались по одной артиллерийской дивизии прорыва, по одному смешанному корпусу авиации и по 2–3 танковых полка или полка самоходных орудий.
8-й гвардейской армии придавался 33-й стрелковый корпус в составе 50, 230 и 243-й стрелковых дивизий и 253-й отдельной стрелковой бригады.
Во втором эшелоне фронта были поставлены 1-й гвардейский механизированный корпус генерала И.Н. Руссиянова и 23-й танковый корпус под командованием генерала Е.Г. Пушкина.
В таком широком наступлении я участвовал впервые. И в последние часы перед наступлением еще и еще раз просматривал в деталях весь план операции, инструктировал командиров соединений.
Оставалось лишь уточнить разведывательные данные о противнике и как можно полнее представить себе расположение его артиллерийских позиций и огневых точек. Обычно эти данные выясняются разведкой боем. Однако, пытаясь сохранить в тайне подготовку наступления, чтобы достичь внезапности удара, мы не могли на этот раз активизировать разведку боем, да и вести разведку боем с форсированием реки Северский Донец было весьма сложно. Начальник разведки армии полковник М.З. Герман представил единую карту оборонительных укреплений противника на основе всех, даже самых мелких, данных, накопившихся к этому моменту в армейских частях.
Оборонительный рубеж по берегу Северского Донца противник начал сооружать со второй половины марта, и к началу нашего наступления немцами было подготовлено две позиции, по две траншеи в каждой.
Траншеи, в свою очередь, были оборудованы подбрустверными блиндажами с различными по прочности покрытиями.
Часть огневых точек располагалась под подбитыми в зимних боях танками, станковые пулеметы — в дзотах и на открытых площадках. Имелось несколько бронированных огневых точек с цепями, которыми немецкие пулеметчики приковывались к броневым колпакам. Пехота была снабжена броневыми щитами. Многие огневые точки обеспечивали косоприцельный огонь вдоль зеркала воды.
Траншеи были связаны развитой сетью ходов сообщения и прикрывались с фронта противотанковыми и противопехотными минными полями.
Средняя плотность фортификационного оборудования на километр местности составляла: дзотов — 4, открытых пулеметных площадок — 13, траншей и ходов сообщения — около 2000 погонных метров, противопехотных препятствий — около 1500 погонных метров, блиндажей и землянок — 9.
В глубине, на командных высотах, в населенных пунктах и опушках лесов имелись опорные пункты и узлы сопротивления, приспособленные к круговой обороне и находящиеся между собой в огневой связи.
Правый берег Северского Донца на участке, намечавшемся для форсирования, господствовал над левым берегом, что значительно затрудняло наблюдение с нашей стороны. Мы должны были так подготовить наблюдательные пункты, чтобы во время форсирования реки не потерять управления боем. Наши саперы излазили весь берег в поисках удобных позиций для наблюдательных пунктов, откуда можно было бы просматривать местность в глубине обороны противника во время боя…
Мы установили также, что в полосе действий Юго-Западного фронта противник противопоставляет нам и Южному фронту 1-ю танковую и 6-ю армии из группы армий «Юг».
В 4 часа 50 минут 17 июля началась авиационная и артиллерийская подготовка на участках 1-й гвардейской и 8-й гвардейской армий. Артиллерийская подготовка длилась 1 час 30 минут.
В начале артиллерийской подготовки на наблюдательный пункт армии прибыли командующий фронтом Р.Я. Малиновский и член Военного совета генерал-лейтенант А.С. Желтов.
На правом берегу поднялись столбы земли и пыли, поползли клубы черного, копотного дыма.
Солнце еще не всходило. Светлела, разгоралась над степью июльская заря. Били слепящими залпами гвардейские минометы. Над рекой, над камышом, над кустарником, по берегам потянулась густым туманом и окутала все непроницаемая дымовая завеса.
Из зарослей, из прибрежных лесов по-пластунски или бегом, пригибаясь к земле, спускались к воде передовые батальоны пехоты. Под дымовой защитой отчалили одна за другой весельные лодки.
Ветер минутами срывал дымовую завесу с реки. На том берегу оживали огневые точки. Но они тут же гасились прицельным артиллерийским огнем.
Первые лодки причалили к противоположному берегу. Гвардейцы коротким броском достигли первого ряда траншей, завязался жестокий рукопашный бой. Артиллерия перенесла огонь в глубину обороны противника, а от нашего берега отчалила новая партия весельных лодок.
К 8 часам утра наши батальоны захватили первую и вторую траншеи, закрепились там. Под их прикрытием мы подвели к берегу понтонные парки и приступили к наводке переправы для артиллерии и танков.
Переправившиеся войска получили приказ продвигаться вперед, расширяя плацдарм на вражеском берегу. Но результаты атак на удалении от берега не были столь успешными, как переправа. Нарастало сопротивление противника, действующего теперь вдали от линии, на которую могла воздействовать наша артиллерия. На темпах наступления сказывался и недостаток в боеприпасах. Активизировала свои действия вражеская авиация, нанося удары по переправе. Поминутно над рекой вспыхивали ожесточенные воздушные бои. Нашим истребителям не всегда удавалось отогнать пикирующие бомбардировщики.
План операции начал нарушаться по срокам.
Для меня лично это были трудные часы. Первое наступление армии после сталинградских боев. Ни одна из поставленных задач не решена. Конечно, ставить задачи, расчерчивая карту стрелами, легче, чем вести бой, да еще к тому же с сильным и опытным противником.
Было над чем задуматься. Что случилось? Почему к середине дня наши атаки повсеместно захлебнулись, несмотря на то что враг нес больше потерь?
Пленные немецкие офицеры показывали, что им было известно о готовящемся наступлении нашего фронта примерно с 12 июля, то есть за пять дней до его начала. Известны были приблизительно и направления ударов прорыва. Внезапности не получилось, хотя, казалось, были соблюдены все меры предосторожности.
Противник создал на участках прорыва глубоко эшелонированную оборону. Подбросил новые части. Наутро 13 июля, как стало ясно из показаний немецких офицеров, нас ожидали крупные силы противника. К этому сроку наступление противника на Курской дуге прекратилось, и, чтобы удержать за собой Донбасс, Манштейн по требованию Гитлера начал переброску в Донбасс своих дивизий из-под Харькова и из-под Орла. Всего было переброшено 6 дивизий, из них 5 танковые со средствами усиления. К частям, расположенным на нашем участке фронта, подходили на подмогу соединения двух танковых дивизий — 17-й и СС «Викинг».
Кроме того, авиаразведка доносила, что все дороги, ведущие из района Харькова в Донбасс к нашему участку фронта, загружены танками, артиллерией и автомашинами с войсками.
Становилось очевидным, что мы втягиваемся в ожесточенные и затяжные бои, что Гитлер идет на все, лишь бы удержать Донбасс.
В те часы, когда против армии Юго-Западного фронта появились немецкие танковые дивизии, переброшенные из-под Харькова, мы понимали, что это облегчит наступление Воронежскому и Степному фронтам — Н.Ф. Ватутина и И.С. Конева. Сталинградцам предстояло новое и трудное испытание: опять неравные бои.
Прежде всего значительно усилилось воздействие авиации противника. Группы «юнкерсов» по 20–30 самолетов под прикрытием истребителей непрестанно бомбили переправы. Некоторые наши части, получив приказ переправиться на правый берег Северского Донца, выполняли его с запозданием.
Части 29-го гвардейского стрелкового корпуса поднимались несколько раз в атаки, но их встречал массированный огонь противника. Повсеместно противник вводил в бой танки. Заметно усилилась его артиллерия.
Решительно и напористо действовал в этот день 33-й стрелковый корпус. Его части овладели Богородичном, балкой Висла, населенным пунктом Сидорово. Возросшее сопротивление в течение дня 387-й немецкой пехотной дивизии утвердило нас в предположении, что и эта дивизия противника получила усиление.
Активной бомбежкой противник помешал 28-му гвардейскому стрелковому корпусу переправиться. Лишь 79-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора Н.Ф. Батюка удалось переправиться и сосредоточиться в районе Банновское — Пришиб.
88-я гвардейская стрелковая дивизия (командир дивизии генерал-майор Г.И. Вехин) успела лишь сосредоточиться для переправы. Танковая группа М.Г. Вайнруба переправилась слишком поздно, и я задержал ее ввод в действие.
Ставка требовала наступления. В то же время нельзя было ослабить давление хотя бы на одно мгновение. Севернее шли напряженнейшие сражения войск Западного, Брянского, Центрального фронтов. Поэтому штаб армии снова ставил задачи войскам на наступление.
19 июля с утра бои приобрели встречный характер. Противник непрерывно переходил в контратаки, поддерживаемые десятками танков. В 10 часов он бросил в контратаку против правого фланга 82-й гвардейской стрелковой дивизии со стороны Каменка пехотный полк в сопровождении 48 танков, а со стороны Сухая Каменка — полк пехоты с 50 танками.
Сначала последовал хотя и короткий, но мощный артиллерийский удар по позициям нашей дивизии. Затем над нею зависли немецкие бомбардировщики и в боевые порядки устремились танковые клинья. Впереди шли мощные тяжелые танки «тигр». За ними следовали легкие танки и самоходные орудия. Под прикрытием этих броневых щитов поднялась в рост немецкая пехота. Танки рвались вперед, к основному рубежу обороны, через мелкие траншеи. А им вслед из траншей в боковую броню летели гранаты, бутылки с горючей смесью, били противотанковые ружья. Строй сломался, клин притупился. Передовые танки достигли наших траншей. Их встретил орудийный огонь. Артиллеристы били прямой наводкой. Ближний бой, навязанный гвардейцами, лишал авиацию противника возможности сбрасывать бомбы и выходить на обстрел наших боевых порядков.
Не менее ожесточенные бои разгорелись в полосе 79-й гвардейской стрелковой дивизии. 20 июля дивизия овладела поселком Голая Долина. Однако развить наступление не смогла. Подошли и были с ходу введены в бой противником части 17-й танковой дивизии, усиленные штурмовыми орудиями. Перед гвардейцами встала задача остановить бронированный клин врага, перемолоть его живую силу и технику. Это сражение не ошеломляло масштабами введенных сил, оно, конечно, было местного значения, но оно было ожесточеннейшим. Голая Долина в войсках получила другое название — «мертвая долина».
Завязались ожесточенные бои в поселке. По нескольку раз одни и те же строения переходили из рук в руки. Домов в поселке не осталось. Под ударами танков рушились глинобитные стены. Переходили из рук в руки подвалы, печные остовы, груды кирпича.
Вокруг поселка Голая Долина было сожжено 30 танков противника, поле было устлано сотнями немецких трупов. Дорого обошлись врагу контратаки.
Но мы тоже понесли тяжелые потери. Много полегло тех, кто выдержал даже и сталинградский ад. Потеряли мы и славного боевого товарища, командира дивизии, генерала Николая Филипповича Батюка.
Вот оно, переменчивое фронтовое счастье… Все выдержал, все прошел. Мужественно отстаивал вместе со своими солдатами Мамаев курган в Сталинграде. Какие бои! Казалось, что самое трудное позади. Но только казалось…
Похоронили генерала Николая Филипповича Батюка на донецкой земле, возле памятника Артему на Северском Донце.
Бои не прекращались ни на один час. Мы с трудом расширяли плацдарм, отражая контратаки противника, но уже было очевидно, что наступление наше захлебнулось.
1-й гвардейский механизированный корпус генерала И.Н. Руссиянова в бой не вводился. Я был склонен считать это решение командующего фронтом Р.Я. Малиновского правильным, оправданным оперативно-тактическими соображениями. Противодействие противника, подбросившего значительные резервы, не дало возможности 8-й гвардейской армии создать условия для ввода в прорыв механизированных соединений. Как мне стало известно, Р.Я. Малиновский на участке наступления 1-й гвардейской армии генерала В.И. Кузнецова ввел в бой, по существу, за первую позицию противника 23-й танковый корпус генерала Пушкина. Но наступление этого корпуса, как и всей 1-й гвардейской армии, развить не удалось.
Силы и средства 8-й гвардейской армии были на исходе, особенно ощущался недостаток в боеприпасах из-за расстроенных вражеской авиацией переправ. Командующий фронтом с одобрения представителя Ставки Верховного главнокомандования А.М. Василевского приказал 8-й гвардейской армии временно прекратить наступление и закрепиться на достигнутых рубежах. Первый этап сражений за плацдарм на берегу реки Северский Донец закончился.
10 августа армия приступила к сдаче позиций 6-й и 12-й армиям, 12 августа мы ушли в районы расположения второго эшелона фронта. Р.Я. Малиновский поставил меня в известность, что фронт готовится к новому наступлению, уже с плацдарма на правом берегу Северского Донца. Удар на этот раз наносился силами 6-й и 12-й армий на том же участке фронта, где наступала 8-я гвардейская армия.
Сроки подготовки наступления были сжатыми.
Представитель Ставки Верховного главнокомандования А.М. Василевский разрешил мне присутствовать при организации наступления 6-й и 12-й армий. Я имел возможность как бы со стороны наблюдать за всеми этапами наступления этих армий.
Мне интересно было посмотреть развивающееся наступление и для приобретения личного опыта. Во втором эшелоне 6-й и 12-й армий стояли: 1-й гвардейский механизированный корпус, имевший в своем составе 165 танков (в ходе подготовки к наступлению его состав доводился до 200 танков); 23-й танковый корпус в составе 220 танков и 1-й гвардейский кавалерийский корпус под командованием генерала В.К. Баранова. Все эти силы предстояло ввести, как только наметится успех двух армий. 23-й танковый и 1-й гвардейский механизированный корпуса планировалось бросить в прорыв в первый же день наступления, как только войска 6-й и 12-й армий достигнут линии Викино, Долгенькое, Краснополье.
Спору нет, операция была спланирована грамотно. Танковый, механизированный и кавалерийский корпуса, развивая наступление, имели все возможности создать для противника критическую ситуацию и совместно с войсками Южного фронта окружить и уничтожить части 1-й танковой и 6-й полевой армий противника в Донбассе.
…Для наблюдения я избрал командно-наблюдательный пункт 1-го гвардейского механизированного корпуса, который располагался юго-западнее села Студенок на высоте с отметкой 215,6. С этой высотки отлично просматривалась вся полоса, где велось наступление.
Наступление 6-й и 12-й армий началось 17 августа на рассвете. Первые залпы артиллерии были действительно мощными. Такой насыщенности нашего огня мне до той поры видеть еще не приходилось. Над траншеями противника земля встала дыбом. Не успевал осыпаться один фонтан земли, как рядом вздымался другой. Расположение артиллерийских батарей противника было разведано, разведаны были и огневые точки. Но кто мог гарантировать, что в канун наступления противник не переменит позиций? Мы к нему готовились, но готовился к нему и противник.
Однако я уже на слух уловил, что после первых и насыщенных залпов огонь наших орудий поредел. Вступал в силу закон экономии боеприпасов.
Со мной на командно-наблюдательном пункте находились генералы Н.М. Пожарский, С.С. Гурьев и Я.С. Фоканов. Мы фактически расположились в центре наступления 6-й армии генерала И.Т. Шлемина.
Я не устаю повторять мудрейшее изречение Александра Васильевича Суворова, классика русского военного искусства: «Удивить — значит победить». Внезапность — это главное при такого рода сражениях. Перед моими глазами разыгрывалось на практике подтверждение этих слов.
Войска встали и сделали рывок к позициям противника. Еще рокотала наша артиллерия, рвались снаряды во второй линии обороны, а по нашим войскам из надежных укрытий враг открыл уничтожающий пулеметный и орудийный огонь. Наша артиллерия не подавила его огневых средств.
Были ли соблюдены условия для внезапности при наступлении 17 августа 6-й и 12-й армий? Нет. Это наступление велось с захваченного плацдарма, противник не мог не ожидать развития событий с вводом свежих сил, так как удар через Барвенково на юг для него был смертельно опасен.
Подход к Северскому Донцу 6-й и 12-й армий был, несомненно, обнаружен противником, а их переправа через реку и замена войск 8-й гвардейской армии указывали приблизительно и время наступления. Определение часа атаки при таких условиях существенной роли не играет. Здесь противника во многом выручал установившийся шаблон — начало артиллерийской подготовки.
К середине дня наступление 6-й армии уже захлебнулось. Ценой тяжких потерь нашим войскам удалось продвинуться за восемь часов боя лишь на один-два километра. На второй день наступающие цепи топтались на месте. Атака в лоб без каких-либо попыток сманеврировать, изменить направление удара была безуспешной.
Операция никакого развития не получила. 18 августа командующий фронтом приказал мне вводить армию в стык 6-й и 12-й армий.
Я был против ввода армии, еще не подготовленной к наступлению после тяжких боев, ввода на том же направлении, в тех местах, где потерпели неудачу уже два наших наступления. Армии требовался отдых.
Александр Михайлович Василевский не мог не заметить моих сомнений. Он всячески пытался их развеять как представитель Ставки. Он доверительно мне говорил, что обстановка на севере от нас в зоне действий Воронежского и Степного фронтов, наше наступление на Харьков требуют от нас, чтобы мы, не теряя времени, применили все силы, для того чтобы оттянуть хотя бы несколько дивизий из-под Харькова, а если и не оттянуть, то хотя бы не дать возможности Манштейну снять с нашего участка фронта какие-либо свои части.
— Если, — говорил он, — вы притянете на себя одну-две танковые дивизии немцев — это будет лучшим вкладом в разгром врага на юге.
Я внес предложение отказаться от рассеивающих ударов по всей полосе фронта 8-й армии, считая, что важнее сосредоточить удар на узком участке, прошить немецкую оборону километров на 8–10 в глубину и создать предпосылку для ввода механизированного корпуса. В прорыв, если бы он нам удался, планировалось ввести 1-й гвардейский механизированный корпус Руссиянова, который стоял наготове уже более месяца.
Количество артиллерийских стволов на участке прорыва было достаточно. Для артподготовки недоставало снарядов. Так что бог войны и на этот раз не мог полностью поддержать царицу полей — пехоту. Однако в тесном взаимодействии пехоты, артиллерии, авиации своевременный ввод механизированного корпуса мог восполнить многое из того, что нам недоставало.
Малиновский утвердил мои предложения.
Итак, 29-й гвардейский стрелковый корпус получил задачу — одним броском овладеть населенными пунктами Сулиговка и Долгенькое, а 28-й гвардейский стрелковый корпус — овладеть лесистым районом южнее Долгенькое.
По достижении этих рубежей было намечено ввести в бой 1-й гвардейский механизированный корпус.
В ночь на 22 августа Р.Я. Малиновский прибыл на мой командный пункт, и мы с ним проехали по всему расположению армии, посетив каждую дивизию. Все готовились к бою. В частях проводились партийные собрания. Многие воины вступили в эту ночь в партию. На партийных собраниях в повестке дня стояли задачи наступления. Говорилось о том, что гвардии топтаться на месте не положено, что пора нам ответить делом на высокую честь называться гвардейцами.
— С такими людьми, — говорил мне Родион Яковлевич, — и не опрокинуть врага?
Я понимал его настроение.
Мы побывали на исходных позициях, откуда должно было начаться завтрашнее наступление. Ветром наносило на позиции смрад от разлагающихся трупов — немцы не убирали своих убитых.
Наблюдательный пункт мы выбрали на высоте с отметкой 217,4 севернее Голой Долины, на северо-западной окраине большого лесного массива.
Заночевать пришлось в лесу.
Бессонная ночь. Хочется еще и еще раз проверить, все ли готово.
Серьезно пришлось поработать командующему артиллерией армии генералу Н.П. Пожарскому. Он, как всегда, проявил находчивость, выдумку в распределении боеприпасов, сумел спланировать минометный огонь на три рубежа огневого вала на глубину до 600 метров. Но снарядов, в особенности калибра 122 мм, едва хватало на артиллерийскую подготовку. Еще раз проверили взаимодействие с авиацией. Командующий 17-й воздушной армией генерал В.А. Судец находился с нами на наблюдательном пункте. Сюда же были подтянуты и его средства связи.
А как же с внезапностью?
Противоречивая эта штука, внезапность. И плацдарм обстрелянный, и наступление на нем за наступлением, и все же я старался, чтобы армия занимала свои исходные позиции скрытно. На что рассчитывал? Лишь на то, что немецкое командование, отбивая атаки 6-й и 12-й армий, сочтет, что еще одну армию на этом плацдарме мы в сражение не введем. Расчет, конечно, не ахти какой, но все же некоторые надежды он нам подавал.
И самое интересное. Удар наш оказался для противника все же внезапным. Это позже подтвердили пленные немецкие офицеры, это подтвердили успехи наступления.
Рассвет… Артиллерия заговорила. В.А. Судец направил штурмующие звенья на позиции противника. Было слышно, как он переговаривался с ведущими эскадрилий, нацеливая их удары на обнаружившие себя цели в момент артиллерийской подготовки.
Вот огневой вал отодвинулся в глубину. Командиры полков и батальонов подняли солдат. Цепь за цепью уходили за артиллерийским валом в атаку. Пошли дружно. Уже гремел в первых траншеях противника огневой бой, рвались ручные гранаты, доносились до нас автоматные очереди. Прошло полчаса. Цепи ушли вперед. Только слышно, как разгорелся бой во второй, а затем и в третьей траншее. Били прямой наводкой танки и самоходные орудия поддержки пехоты.
Поступили донесения, что гвардейцы завязали бои за село Долгенькое и Мазановка.
Успех! Успех впервые за месяц кровопролитных боев. Малиновский дал команду И.Н. Руссиянову вводить 1-й мехкорпус в бой без паузы в общем направлении южнее Долгенькое, Долгий Яр, Барвенково, придерживаясь грунтовых дорог. Тут же он соединился с командующим бронетанковыми и механизированными войсками фронта генерал-лейтенантом П.В. Волохом и приказал ему проконтролировать ввод корпуса Руссиянова.
Вот-вот из леса, что виден нам с нашей высотки, покажутся танковые колонны мехкорпуса и бой оживет, удар наш обретет мощь и силу.
Идут ожесточенные бои в Долгеньком, враг выбит из Мазановки. Ворота для ввода мехкорпуса открыты. Танков нет и нет!
Малиновский пытался соединиться с генерал-лейтенантом Волохом. Комфронта ответили, что генерал Волох у танкистов в лесу.
Руссиянов уверял, что танки скоро двинутся в бой.
Я выразительно смотрел на командующего фронтом.
— Что смотришь? Что смотришь? — кричал он. — Иди и сам вводи! Заснули они, что ли?
Я не стал ждать повторения и помчался в лес на исходный рубеж ввода мехкорпуса. Командующий бронетанковыми и механизированными войсками фронта генерал-лейтенант Волох был убит осколками от шального снаряда. Руссиянов прямо мне заявил, что мехкорпус к вводу в бой не подготовлен, что он еще только сосредоточивается на исходных позициях. Естественно, что через голову командира корпуса я действовать не мог. На моих глазах танки только выходили на исходные рубежи. Все, что я мог сказать Руссиянову о необходимости ввода в бой корпуса, было сказано.
Мне казалось, он не поверил, что мы прорвали оборону противника, что нами подготовлен ввод корпуса.
А время шло, противник подбросил резервы, он оголял соседние участки фронта, пытаясь закрыть образовавшийся прорыв до десяти километров в глубину и восьми километров по фронту. Его дальнобойная тяжелая артиллерия систематически обстреливала дороги, идущие с тыла к фронту.
Я доложил Малиновскому, что время для ввода корпуса в бой упущено… Противник, вероятно, подготовился к встрече наших вторых эшелонов. В воздухе к тому же появились вражеские бомбардировщики, вызванные, видимо, с дальних аэродромов для удара по танковым частям, появление которых предвидел противник.
8-я гвардейская армия была вынуждена менять огневые позиции артиллерии, подтянуть ее ближе к наступающим войскам.
Командующий фронтом весь день провел на армейском наблюдательном пункте. Уезжая вечером в штаб фронта, он приказал мне и соседним 6-й и 12-й армиям с утра 23 августа продолжать наступление с прежней задачей. Он также подтвердил задачу и генералу Руссиянову вступить в бой на следующее утро.
На следующий день утром армия после короткой артиллерийской подготовки снова пошла в атаку, очистила полностью село Долгенькое и вышла на западную опушку леса, что южнее Долгенького. По приказу командующего фронтом корпус Руссиянова в густых боевых порядках пошел в атаку. Танки перевалили высоту с отметкой 242,9, что южнее села Долгенькое, и тут же попали под огонь танков противника, закопанных в земле и хорошо замаскированных в кустарнике. Огонь противника велся прямой наводкой. Запылали наши танки.
Здесь впервые я увидел, как противник применил против наших танков противотанковые торпеды, которые запускались из окопов и управлялись по проводам. От удара торпеды танк разрывался на огромные куски металла, которые разлетались на 10–20 метров. Тяжело было нам смотреть на гибель танков, пока наша артиллерия не нанесла сильный огневой удар по танкам и окопам противника.
Все было ясно. Противник за ночь подтянул к опасному участку свои резервы. Мы опять натолкнулись на возросшее сопротивление. Прорыв к Барвенкову враг закрывал трупами, бросая в бой все силы, которые были в Донбассе, ибо взятие Барвенкова означало бы для него в сложившейся обстановке катастрофу.
Наши войска, действующие правее Юго-Западного фронта, подходили к Харькову, а левее успешно развивали наступление войска Южного фронта. Войска 5-й Ударной армии под командованием генерала Берзарина протаранили оборону противника на участке Куйбышево, Дмитриевка, продвинулись вперед, за ними устремились части 4-го гвардейского механизированного корпуса. Противник не знал, откуда брать резервы, как латать дыры.
«22 августа, — пишет Манштейн в своих мемуарах, — был явно днем кризиса. В Донбассе противник вновь атаковал нас. Хотя 6-я армия и смогла сдержать опасный прорыв противника, но ей не хватало сил вновь восстановить положение. На участке 1-й танковой армии новое крупное наступление противника было остановлено, но ее силы иссякли».
23 августа город Харьков был освобожден войсками Степного фронта при активном содействии войск Воронежского и Юго-Западного фронтов.
Несомненно, наше наступление, хотя оно и не нашло развития в глубину, сковало значительные силы противника и дало возможность достичь успеха войскам Степного и Воронежского фронтов. Могло случиться и иначе. Не перебросив дивизии из-под Харькова, противник мог приостановить наступление наших войск. Но тогда войска Юго-Западного фронта сражались бы с противником, лишенным резервов, тогда наши старания на барвенковском направлении увенчались бы успехом, и разгром немецких войск начался бы под Барвенковом, с выходом на Харьков и южнее в направлении на Запорожье.
В основном задачи Ставки на Северском Донце были решены. Мы лишили противника маневра, сковали его силы, притянули часть их на себя.
В августовских боях были созданы предпосылки не только для полного освобождения Донбасса, но и для дальнейшего освобождения всего юга страны.
Командующий группой армий «Юг» Манштейн срочно вылетел в Винницу, в бункер Гитлера. Он пишет:
«Совещание в ставке Гитлера состоялось 27 августа. Я поставил перед Гитлером ясную альтернативу: или быстро выделить нам новые силы, не менее 12 дивизий, а также заменить наши ослабленные части частями с других, спокойных участков фронта, или отдать Донбасс, чтобы высвободить силы на фронте группы…»
Выделить 12 свежих дивизий для группы армий «Юг» Гитлер в то время уже не имел возможности…
Выход войск Юго-Западного и Южного фронтов на рубеж Барвенково, Красноармейское, Волноваха предопределил судьбу гитлеровских войск в Донбассе. Наступательные операции Степного, Воронежского и Центрального фронтов лишали гитлеровское командование возможности оборонять Левобережную Украину.
15 сентября после длительных и бесплодных поисков выхода из надвигающейся катастрофы Манштейн отдал приказ об отводе основных сил армий «Юг» за Днепр, а на южном участке — за реку Молочная.
Линия по Днепру стала основой немецкого Восточного вала.
В какой-то мере фактическое положение вещей в этом названии отражалось. Днепр был удобен для создания прочной линии обороны.
Нам было важно знать: на что же надеются рядовые немецкой армии и ее средний офицерский состав после поражений под Сталинградом, Курском и Харьковом, на Миусе, на Северском Донце, в Донбассе?
Восточный вал — вот первое, что называли немецкие офицеры и солдаты как реальную надежду остановить наступление Красной армии. Рассказывалось даже о каких-то сверхсекретных сооружениях, непреодолимых ни для человека, ни для танка, ни для артиллерии.
Отступая на правый берег Днепра, отводя свои войска за Восточный вал, немецкое командование оставило на некоторых участках сильно укрепленные плацдармы на левом берегу Днепра как опорные пункты для возможного контрнаступления, а также как оборонительные рубежи, укрепрайоны, в которых, по их планам, могли быть перемолоты силы наших армий. Плацдарм, оставленный на левом берегу, прижатый к берегу реки, был для немецкого командования и некоторой гарантией стойкости войск.
Одним из таких плацдармов на левом берегу был город Запорожье. Он прикрывал и удерживал важный промышленный центр, был началом Восточного вала на левом берегу Днепра.
Поэтому наше командование ставило перед Юго-Западным фронтом задачу: не позднее 3 октября полностью очистить от противника занимаемый им запорожский плацдарм и выйти на этом участке к реке Днепр.
16 сентября Родион Яковлевич Малиновский объяснил мне, что 8-ю гвардейскую по приказу Ставки собираются перебросить на центральное направление. Г.К. Жуков настаивал на передаче 8-й армии в состав Степного фронта для поддержки крупных операций И.С. Конева. Однако Р.Я. Малиновский не хотел лишаться 8-й гвардейской армии и настоятельно просил Ставку оставить ее в составе войск Юго-Западного фронта. Он доказывал, что без 8-й гвардейской армии он лишится возможности овладеть запорожским плацдармом.
23 сентября штаб армии получил директиву штаба фронта сосредоточить армию в стыке 12-й и 3-й гвардейской армий, подготовленных к наступлению на запорожский плацдарм.
Мы должны были сменить часть войск 3-й гвардейской армии и 12-й армии на участке фронта по линии Вишневка, Вольнянка, Беккеровка, Ново-Степнянский.
Перед нами располагалась серьезная оборонительная линия. Создавалась она заранее и тщательно. Обратимся хотя бы к свидетельству Манштейна. Вот что он писал:
«Группа армий при приближении к Днепру в начале 1943 года по собственной инициативе приступила к укреплению плацдармов у Запорожья, Днепропетровска, Кременчуга и Киева, чтобы, по крайней мере, лишить противника возможности перерезать наши тыловые коммуникации у имевшихся там важных переправ через Днепр».
Мы продвигались к Днепру буквально по выжженной земле. Все села были сожжены, мосты и железнодорожные рельсы взорваны. Население угонялось за Днепр. Еще больше усилился террор фашистов.
Бывший старший инструктор политотдела 27-й гвардейской стрелковой дивизии, ныне полковник, Михаил Иванович Семиряга рассказал мне, что после освобождения города Червоноармейское местные жители сообщили о большой братской могиле, расположенной в парке.
Здесь гитлеровцы расстреляли несколько тысяч советских воинов, оказавшихся в окружении еще с марта 1943 года, и местных жителей, во дворах которых стояли советские танкисты. Наши саперы начали раскопку могил, чтобы с почестями перезахоронить героев. Во время раскопки здесь собрались оставшиеся в живых жители города и окрестных деревень. Мы оказались очевидцами тяжелой картины. По обрывкам одежды, по обуви многие узнавали своих близких и родных, бросались прямо в яму, целовали их. Тут же был устроен митинг, на котором воины поклялись еще крепче бить врага, чтобы быстрее изгнать его с советской земли.
Перепадали дожди. Степь перед нами лежала черной обуглившейся равниной. Даже листва на садовых деревьях вся сгорела. Ни одного дома не осталось, ни одного деревянного строения. Тысячи голов скота, убитого немцами, лежали на полях и вдоль дорог, издавая зловоние.
Население было вывезено, а тех, кто не в силах был расстаться с родными местами, расстреливали во рвах…
Визуальных наблюдений и сообщений авиационной разведки, для того чтобы оценить, что такое запорожский плацдарм, было недостаточно. Штаб фронта и штаб армии получили в свое распоряжение и более широкие разведданные, которые собирались при помощи украинских подпольщиков и партизан.
Итак, что же противостояло нам, если посмотреть на запорожский плацдарм с точки зрения его инженерной подготовки?
Почти за год немецкое командование создало внешний обвод, состоящий из ряда опорных пунктов, прикрытых непрерывной линией противотанковых и противопехотных препятствий, промежуточные опорные пункты между внешними и внутренними обводами.
Для характеристики этого плацдарма я остановлюсь на внешнем обводе.
Передний край внешнего обвода проходил по южным скатам балки Вольная, Криничный, ст. Янцево, восточная окраина Дружелюбовский, Ивано-Ганновка, западнее Ново-Степнянский, Ново-Еленовка.
На всем протяжении передний край внешнего обвода был прикрыт противотанковым рвом трапецеидального сечения.
Глубина и ширина противотанковых рвов треугольного сечения от 3,5 до 5–6 метров. При глубине 5–6 метров некоторые участки рва были примерно на метр заполнены водой.
Таким образом, рвы являлись не только противотанковыми, но и серьезными противопехотными препятствиями.
На танкоопасных направлениях противотанковые рвы были усилены минными полями. Мины располагались в шахматном порядке в четыре ряда.
Система фортификационного оборудования внешнего обвода строилась с расчетом на длительное сопротивление. Укрытия для личного состава были возведены из прочных материалов, прикрыты настилами, защищающими от огня орудий средних калибров и от прямого попадания мелких авиабомб. Огневые средства размещались таким образом, что можно было вести косоприцельный огонь вдоль фасов рва. Усиленные огневые точки, дзоты, бронеколпаки требовали применения сильнейших средств разрушения.
На запорожский плацдарм противник срочно стягивал соединения с различных участков фронта. Наша разведка установила, что 27 сентября лишь в первой линии обороны Круглик, колхоз «Дмитриевка» немецкое командование сосредоточило три пехотные дивизии.
125-я дивизия была переброшена с Таманского полуострова. Ее численный состав достигал 7 тысяч человек.
304-я дивизия вела арьергардные бои, отходя под нашим давлением от Лисичанска. Она имела около половины положенного по штату состава.
123-ю дивизию немецкое командование перебросило из 17-й армии. Общий состав всех трех дивизий составлял 25 тысяч человек.
Сопротивление в глубине обороны немецкое командование основывало на наличии крупных подвижных резервов, а именно на наличии 40-го танкового корпуса в составе двух танковых, одной моторизованной и одной кавалерийской дивизии СС.
Этот корпус был сосредоточен для вывода его в резерв группы армий «Юг», но в связи с нашим наступлением был задержан на этом плацдарме.
Штаб армии разработал план операции, он обсуждался на Военном совете армии. 28 сентября я утвердил его. 29 сентября этот план утвердил Военный совет фронта.
Штабы корпусов и дивизий приступили к разработке плановых таблиц боя, отрабатывали вопросы взаимодействия и управления боем, особенно тщательно во взводах, батальонах, полках.
На подготовку всей наступательной операции отводилось всего лишь двое суток. За это время надо было многое успеть. Ускоренно подвозились к передовой боеприпасы, штабные офицеры изучали местность, артиллеристы выявляли цели на переднем крае и в глубине обороны организовали сеть наблюдательных пунктов, непосредственно в боевых порядках пехоты.
Наступило 29 сентября. Противник с утра начал контратаки позиций 33-го стрелкового корпуса. Контратаки велись силами до четырех батальонов пехоты при поддержке танковых групп, наполовину укомплектованных «тиграми». Перед каждой атакой противник совершал артиллерийско-минометный налет. Трудно было объяснить, какую цель преследовал противник своими контратаками. Можно только предположить, что он проводил разведку боем наших сил, изготовившихся к наступлению.
1 октября на рассвете заговорила наша артиллерия.
Участок прорыва был определен в 25 километров. Первый артиллерийский удар был спланирован мощно и концентрированно. Одновременно перешли в наступление соседи: справа — 12-я армия генерала А.И. Данилина, слева — 3-я гвардейская армия генерала Д.Д. Лелюшенко.
Ударили реактивные минометы. Затем прокатилась по всей линии прорыва, как эхо, канонада всех видов орудий. Сначала огонь был обрушен на первую линию траншей и на зафиксированные огневые точки. Подавлялась артиллерия, поставленная противником для стрельбы прямой наводкой по нашим танкам. Затем последовал внезапный перенос огня на вторую линию траншей.
Пехота должна была произвести обманный маневр. Короткий бросок вперед от исходных позиций до противотанкового рва, тут же залечь и окопаться. Противник, полагая, что пехота поднялась под защитой огневого вала в атаку, вышел из глубоких блиндажей в траншеи и открыл огонь. Артиллерия немедленно перенесла удар опять на первые линии траншей.
С наблюдательного пункта было видно, как вздымаются вместе с землей брустверы и перекрытия от укреплений противника, как взрывы выбрасывают вместе с землей бронированные колпаки при удачном попадании гаубичных снарядов.
Огонь опять переносился в глубину обороны. Наша пехота совершала еще короткий бросок через противотанковый ров. Огонь артиллерии возвращался к первому ряду траншей. И так несколько раз на протяжении почти часовой артподготовки.
Наш удар не был неожиданным для гитлеровцев. И все же в первую половину дня удалось переправиться через противотанковый ров. Пехота штурмовала первые траншеи, возникали рукопашные бои. Противник был выбит из первого ряда траншей. Под прикрытием танков наши части ворвались в опорные пункты гитлеровцев и овладели рядом населенных пунктов.
К полудню стал сказываться недостаток в боеприпасах. Противник ввел в действие из глубины плацдарма резервы; к 2 часам дня они начали переходить в контратаки, поддержанные танками «тигр». 88-миллиметровые пушки немецких танков превосходили вооружение наших средних танков.
Несколько раз нашим войскам пришлось отходить чуть ли не до исходных позиций, цепляясь за противотанковый ров. Бой затих к вечеру. Итоги дня были малоутешительными. Оборону мы не прорвали, задача сбросить противника с плацдарма оставалась столь же далекой, как и перед началом наступления. Недостаток боеприпасов не позволил артиллеристам поддержать в нужной степени пехоту и танки.
2 октября наступление началось в 8 часов утра после короткого огневого налета на позиции противника. Противник опять встретил нас огнем с места. Удалось его потеснить, отбить некоторые опорные пункты, но к 12 часам дня наступление захлебнулось.
Около 2 часов дня мы с наблюдательного пункта заметили в глубине обороны противника, на горизонте, движущиеся точки, они надвигались на наши боевые порядки. Это оказались танки 40-го танкового корпуса. Немецкое командование бросило их против нас, чтобы отбить наступление на плацдарм. Они двигались на фронте протяженностью 6 километров в две линии. За танками шла немецкая пехота. Командующий артиллерией Николай Митрофанович Пожарский вовремя принял меры. Я слышал по рации его команды артиллерийским частям. Он сосредоточивал против контратакующих танков противника артиллерийские средства всей армии. Удар всей артиллерии армии оказался чувствительным для немецких танков, они отошли. Но приходили с каждой минутой все более и более тревожные донесения. Повсеместно во всех артиллерийских частях не хватало боеприпасов, замолкали одна за другой батареи.
Дальнейшее наступление для нас становилось бессмыслицей. На фронте соседних армий успеха также не было. В 19 часов 20 минут командующий фронтом отдал приказ о прекращении наступления, о переходе к жесткой обороне.
Командирам корпусов было приказано, не изменяя группировки артиллерии, прочно закрепиться на занимаемых рубежах. В ночь на 3 октября Малиновский приказал: «8-й гвардейской армии продолжать вести разведку, пополнять дивизии и накапливать боеприпасы для продолжения наступательных операций по особому приказу, ориентировочно через 5–6 дней».
С 4 октября велась усиленная разведка огневых позиций противника, отрабатывались приемы штурмового боя. Формировались по примеру сталинградских штурмовые группы для боев на улицах города.
Перед возобновлением наступательной операции на Запорожье командующий фронтом провел совещание в штабе 8-й гвардейской армии, на которое были приглашены: командующий 12-й армией генерал А.И. Данилов, командующий 3-й гвардейской армией генерал Д.Д. Лелюшенко, командующий 17-й воздушной армией генерал В.А. Судец.
На этом совещании было отработано взаимодействие между армиями, между родами войск, участвующими в наступлении. Было решено, что главный удар наносит 8-я гвардейская армия, которой придавались большие средства усиления. За правым флангом армии был поставлен 1-й гвардейский механизированный корпус Руссиянова, а за левым флангом — 23-й танковый корпус Пушкина. Оба в готовности развить наступление 8-й гвардейской армии.
Наступила ночь на 10 октября…
И красноармейцы, и офицеры, и генералы — все имели возможность перед боем отдохнуть, привести себя в порядок. Пищевое довольствие на вечерний ужин было выделено по усиленной норме. Оставалось время и поспать, набраться сил не только для завтрашнего боя, но, может быть, и для боя на несколько суток. Не поспать ли? Перед атакой, в предчувствии ожесточенного боя не спится ни солдату, ни генералу. Это как перед прыжком в неизвестность, хотя, казалось бы, все привычно, не один бой уже за плечами солдата и генерала. Есть что вспомнить.
Ночь. Ни одного костра, ни одного огонька, даже вспышки спички и огнива не заметишь. Тишина передовой — это особенная тишина. То там, то здесь ударит орудие. Взлетают над позициями немцев осветительные ракеты.
О подготовке нашего наступления они знают, готовятся к нему. Единственно, что им неизвестно, — это когда. Сегодня, завтра, на рассвете, или под вечер, или среди дня? Фашисты нервничают. Самолеты сбрасывают на парашютах осветительные бомбы. Ждут…
И все же это тишина. Прекратилось всякое движение. Войска уже на исходных, умолкли разговоры, а если где и собрались бойцы пошутить или поговорить по душам перед боем, то разговор идет вполголоса, шепотом, — словом, все затаилось.
Я иду по траншеям, где красноармейцы изготовились к утреннему броску в атаку.
Вот, прикрывшись плащ-палаткой, низко надвинув каску, полулежит автоматчик. Рядовой стрелок. Немолодой человек, видимо из последних призывов. Сразу и не угадаешь: спит он или застыл в полудреме? Я остановился, боец встал. В темноте он не видит моих знаков различия.
Мы поздоровались, я представился. Автоматчик вытянулся, но я взял его за руку. Присели рядом. Прикрывая огонек спички ладонями, закурили, пряча папиросы в рукава.
— Завтра, товарищ командующий? — спрашивает солдат.
Я догадываюсь, о чем он спрашивает: завтра ли наступление, не отложено ли оно по каким-либо соображениям?
— Завтра, солдат. А может быть, отложить? Все ли готово, на твой солдатский взгляд?
Боец минуту думает. Не из торопливых. Отвечает так же не торопясь, раздумчиво роняя слова:
— По-солдатски, по-нашему, товарищ командующий, мы давно готовы! Как там фронты да армии — это нам не видно… Наша готовность, товарищ командующий, — это бить, и как можно скорее. Самое страшное не бой, страшно ожидание, и нет ничего хуже для солдата, когда откладывают назначенное наступление.
— Как же так? — задаю я вопрос, словно бы удивившись. — День прошел, атаки нет, вот тебе еще один день жизни.
— Но она будет! Обязательно будет, зачем же ждать? Тут собрался с силами, тут весь как струна натянут, а глянь, и отложено… Опять собирайся сначала. А убить? Убить и в атаке и в обороне могут… В обороне еще даже способнее и глупее… Летит снаряд — он не выбирает. А в атаке, товарищ командующий, нужно и самому кое о чем подумать. Вовремя подняться, вовремя лечь, чувствовать бой надо!
— Стало быть, завтра это не первая твоя атака, солдат?
Боец тяжело вздохнул:
— Не первая, товарищ командующий, но всегда идешь как в первый раз! Началось-то все у меня с Купоросной балки. Отдельная бригада морских пехотинцев… Может быть, припомните, товарищ командующий?
Купоросную балку в Сталинграде нельзя было забыть. И морские пехотинцы там себя показали. Знал я, что немногие из них уцелели.
— Так с той поры и в строю? — спросил я осторожно.
— В Сталинграде после Купоросной в госпитале отлеживался…
— На том берегу?
— На тот берег переправить не успели. В подвале наш госпиталь размещался… В Голой Долине царапнуло. Но я и из строя не выходил. Ни к чему было.
— Ну а завтра, что думаешь о завтрашнем дне?
— Будет бой, товарищ командующий, расторопны будем — останемся живы. Кто напугается — тому из боя не выйти. Пугаться нам — долгая ночь впереди, а как пойдешь — там уже пугаться некогда.
В траншеях мало кто спал…
Осенние ночи на Украине темны и глухи, звезды блестят, как омытые дождем.
Иду по траншеям. То там, то здесь слышится слабое позвякивание оружия…
Возвращаюсь на свой КП. Здесь уже Родион Яковлевич Малиновский. Он беспокоился, прекрасно понимая, какие трудности ожидают нас в боях за плацдарм, хотел сам, своими глазами видеть, как пойдет атака.
К нашему КП протянулись провода не только армейской, но и фронтовой связи. У нас работал и командующий 17-й воздушной армией В.А. Судец. Прямая связь поддерживалась и с командиром 23-го танкового корпуса генералом Е.Г. Пушкиным и командиром 1-го гвардейского механизированного корпуса генералом И.Н. Руссияновым.
Занимался поздний осенний рассвет. В лощинах еще плавал редкий туман, когда заалело на востоке небо. В 7 часов 10 минут ударили гвардейские минометы.
Мы могли видеть с наблюдательного пункта, как заполыхало поле, накрытое этими залпами. Огонь, дым, клубы пыли, далекий раскат разрывов. Тут же заговорила и тяжелая артиллерия. Голосов не слышно, в наушниках рации сплошной треск. Генерал Судец знаками призывал нас посмотреть на небо.
Одновременно с артиллерийским огнем вышли на обработку обороны противника штурмовики и бомбардировщики.
Пожарский вдохновенно дирижировал своим огневым оркестром.
Сорок минут огня! Тонны стали на позиции противника. Все глохнет. И еще гремят залпы, еще не спал черный дым, а наши гвардейцы поднимаются в атаку.
Первый их рывок артиллеристы сумели надежно прикрыть.
Медленными, очень медленными на таком дальнем расстоянии кажутся перебежки, хотя бегут как только позволяют силы. Бегут, уменьшаются на глазах фигурки. Вот они исчезают.
— Залегли? — встревоженно спрашивает Родион Яковлевич.
Начальник оперативного отдела штаба армии полковник Камынин неотрывно смотрит в бинокль. Докладывает:
— Нет! Не залегли! Они в первых траншеях…
Что там, в первых траншеях? Рукопашная схватка? Если уже дошли до первых траншей, то зацепятся. Иного быть не может. В рукопашной схватке гвардейцы не знают себе равных. Мастерство, помноженное на вдохновение атаки.
Видно, как разворачиваются наши орудия. Прямой наводкой артиллеристы разрушают ожившие огневые точки противника. Из первых траншей гвардейцы делают рывок в глубину обороны.
Поступают первые донесения с поля боя. Везде, по всей линии наступления, гвардейцы потеснили противника, захватили первые траншеи, завязали бои за опорные пункты в глубине обороны.
Время летит неощутимо. Кажется, что прошли минуты, а уже минул час ожесточенной атаки и стремительной, и вместе с тем протекающей в непрерывных схватках с противником.
Прикрывшись опорными пунктами, противник переходит в контратаки. Но нам известна эта тактика. Командиры соединений и частей были строго проинструктированы: не залегать, а принимать контратаку атакой. В создавшейся обстановке это, в общем-то, единственный выход. Противник выходит на встречный бой, инициатива и превосходство в силах у нас. Думается мне, что было бы хуже, если бы противник залег и огрызался из тщательно защищенных укрытий.
Противник бросает в бой крупные танковые группы в сопровождении самоходных орудий. Наши танки огнем с места из-за укрытий почти в упор расстреливают немецкие.
Однако трудно приходилось нашим танкистам в единоборстве с «тиграми» и «фердинандами». Лобовая броня «тигра» и «фердинанда» недоступна для 76-миллиметрового орудия. А его 88-миллиметровая пушка имеет большую начальную скорость полета снаряда, стало быть, высокую его пробойность. «Тигра» надо бить в борт и по ходовой части. Это артиллеристы хорошо усвоили, но усвоил это и немецкий танкист, не подставляет борт.
Гвардейцы привыкли к танкам. Что это значит — «привыкнуть к танкам»?
Прежде всего, они не боятся танка, знают, что вблизи он теряет свою огневую мощь. Пропускают его сквозь свои боевые порядки. Огонь обрушивают на пехоту, следующую под прикрытием танков, а по танкам бьют из противотанковых ружей, забрасывают их гранатами и бутылками с горючей смесью.
К середине дня начала проясняться картина.
Общее продвижение армий составляло по всей линии местами до трех километров. Но важно, что противник все же был сбит со своих позиций. Образовалась тактическая вмятина.
За день боев было убито до двух с половиной тысяч немецких солдат и офицеров, взято в плен 69 солдат, уничтожено 19 орудий, 12 минометов, 47 пулеметов, 7 автомашин и бронемашин, взорвано 3 склада с боеприпасами. Эти потери немецкие войска понесли в основном во время контратак.
Из этих данных слагалась для нас тактика наступления на следующий день. Кое-что подсказали нам и действия немецких танковых группировок.
Каждое наше вклинение в немецкие боевые порядки или захват населенного пункта или высотки немедленно вызывали контратаки танков.
Р.Я. Малиновскому и мне отлично были видны эти контратаки, особенно удары «тигров», которые, прошивая наши боевые порядки, прорывались вплоть до противотанкового рва внешнего обвода.
Во второй половине дня наша пехота применила несколько раз дымовые завесы во время танковых контратак. Это ослепляло танковые экипажи, наши истребители танков подползали к танкам на бросок гранаты, и неуязвимые «тигры» или получали тяжелое повреждение, или сгорали на месте.
Стало быть, появилась возможность обескровить 40-й танковый корпус противника, пользуясь дымовыми завесами и наступающей темнотой, возникла необходимость ночного боя, тем более что ночью могли эффективно действовать штурмовые группы истребителей танков. Немцы от передовых позиций танки не отводили, держали в боевых порядках своей пехоты, пряча их в заранее вырытых укрытиях. Ночью же на танкоопасных направлениях наши саперы имели возможность выставить и минные заграждения.
Бой 10 октября закончился поздно вечером. Я поставил задачи командирам корпусов наутро — они во многом повторяли задачи на первый день наступления, — а ночью приказал действовать штурмовым группам истребителей танков.
За день боев немецкие солдаты подтянулись к своим опорным пунктам, оставив траншеи, а местами были выбиты из траншей и укрылись в глубоких блиндажах и дзотах опорных пунктов.
Группы по 3–5 человек во главе с офицером или сержантом, вооруженные связками противотанковых гранат и бутылками с горючей смесью, получили возможность проникать в боевые порядки противника.
Штурмовые группы рассеялись.
Позиции противника тонут в ночной тьме. По полю стелется дым. Этот мрак не пробивают даже осветительные ракеты, которыми немцы себя успокаивали. И вдруг где-то там, за ничейной линией, в глубине вражеской обороны, яркая вспышка, как взорвавшаяся звездочка. Одна вспышка, другая, третья… И опять все тонет во мраке. Иной раз вслед за этими звездными вспышками раздается взрыв, и к небу взмывают огненные языки. Это загорелся танк, взорвались его баки с горючим. Сразу же оживает десяток огневых точек противника. Тьму прорезают трассирующие струи. Наши артиллеристы, конечно, засекают огневую точку. Если она пристреляна, раздается два или три орудийных залпа. Точка гаснет… Опять тьма. Тревожная фронтовая тишина, тишина передовой.
Вот вдруг в расположении противника открывается ураганный ружейно-пулеметный огонь. Что это? Враг засек продвижение нашей штурмовой группы или у него не выдержали нервы? А там наши бойцы, наши гвардейцы, люди, которые, не колеблясь, вступают в поединок с бронированным чудовищем.
А вот полыхнуло в отдалении, почти у горизонта, пламя. Это еще один танк загорелся. Теперь немецкие пулеметы бьют по всей линии фронта, расчерчивают небо осветительные ракеты…
И так — до утра!
Утром 11 октября в 8.00 заговорила артиллерия всего фронта. Не долго мы могли вести на этот раз артподготовку. Боеприпасы! Опять боеприпасы!
20 минут артподготовки — и в 8.20 атака.
Из штаба 82-й дивизии сообщили, что вышли на рубеж Васильевка. Дальше продвинуться не могут из-за сильного огня противника. Приказываю закрепиться на достигнутом рубеже, больше людей в атаку не поднимать.
27-я гвардейская стрелковая дивизия натолкнулась на контратакующие танки противника. Бойцы залегли, пропуская их сквозь свои боевые порядки. Танки встречены 152-миллиметровыми орудиями, выдвинутыми на позиции для боя прямой наводкой. Контратака танков отбита, в контратаку пошла немецкая пехота. Продвижения дивизия не имела.
Части 28-го гвардейского стрелкового корпуса встретили с первой же минуты сильнейшее огневое сопротивление. Залегли.
Более радостные сведения поступают из 33-го стрелкового корпуса. Его 78-я дивизия потеснила противника, подошла к восточной окраине колхоза «Дмитриевка».
Отдал приказ: истреблять танки любыми средствами! Сейчас это главное. Пехоту противника уничтожает огонь нашей артиллерии. Опасны танки в контратаке. Весь день войска в активной обороне. И вот вновь поднимаются факелы горящих танков над полем боя. Только по приблизительным подсчетам, горит около двадцати танков, а сколько их отбуксировано с повреждениями, мы сосчитать не можем. Немецкие танкисты уже не отрывались от своей пехоты, не прорывались сквозь наши боевые порядки…
В районе поселка Ивановка захвачен «тигр». Вместе с командующим бронетанковыми войсками армии полковником М.Г. Вайнрубом и командующим артиллерией генералом Н.М. Пожарским едем туда. Интересно, что это за немецкий зверь, «тигр»?
Башня этого танка была пробита попаданием 122-миллиметрового снаряда. Около танка десяток трупов немецких солдат, в танке четыре убитых танкиста.
Мощное сооружение. Отличная конструкция оптического прицела, сильная 88-миллиметровая пушка.
Я думаю, что танки «тигр» в летне-осенней кампании 1943 года были наиболее грозной машиной. Гитлер не зря делал в Курской битве ставку именно на них. В танковых боях 1943 года они, несомненно, могли бы достигнуть успеха. Но мы уже имели 122-миллиметровые самоходные орудия, которые пробивали броню «тигров».
Командующий фронтом Р.Я. Малиновский и член Военного совета А.С. Желтов безотлучно находились на наблюдательных пунктах 8-й гвардейской армии. От них мне было известно, как обстоят дела и у моих соседей — в 3-й гвардейской и 12-й армиях. Картина та же, что и у меня. Лишь 12-й армии удалось несколько потеснить противника. Но и там противник предпринимал одну контратаку за другой.
На третий день наступления задачи оставались прежними: прорвать оборону противника на ранее определившихся направлениях, вести истребительную борьбу с танками.
В ночь на 12 октября в расположение противника опять начали проникать истребительные штурмовые группы. Опять вспыхивали в ночи яркими факелами танки противника. Саперы устанавливали мины на танкоопасных направлениях, артиллеристы подтягивали орудия для стрельбы прямой наводкой по танкам.
12 октября в 8.00 началась артподготовка по зафиксированным за ночь целям. После получасовой артподготовки, в 8.30, пехота с поредевшими танками поддержки опять пошла в атаку, буквально прогрызая оборону противника. Танковый корпус генерала Пушкина и механизированный корпус генерала Руссиянова в бой пока не вводились.
С утра противник отбивался мощным артиллерийским огнем, затем начал контратаки.
В полдень определилось, что контратаки противника выдыхаются. Наметился еще незримый, но все же ощутимый перелом. Надо сделать еще одно усилие, и противник должен быть сломлен.
Впереди нашего наблюдательного пункта, метрах в двухстах, тоже на кургане, располагался наблюдательный пункт командира 27-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора В.С. Глебова.
Наши войска вели третий день напряженные бои, солдаты и офицеры устали, смертельно устали. Они могли не почувствовать, что противник колеблется, что его положение сделалось неустойчивым, и упустить момент для решающего рывка. Чтобы поднять части 27-й дивизии на этот рывок, я со своим адъютантом пошел на наблюдательный пункт Глебова. Поговорив с ним лично, а по телефону с командирами полков, поставив перед ними конкретную задачу, исходя из сложившейся обстановки, я, опять же с адъютантом, той же дорогой пошел обратно. Вероятно, противник обнаружил какое-то движение на наших курганах, может быть, решил, что мы меняем командный пункт. Он открыл ураганный артиллерийский огонь по высоткам и по дороге между курганами. Мы с адъютантом оказались как раз на полпути между курганами и попали как бы в огненное кольцо. Снаряды рвались со всех сторон. И никакого укрытия. Лишь одинокий, чудом уцелевший телеграфный столб. Мы и упали возле этого столба: я — с одной стороны, адъютант — с другой. Двинуться или шевельнуться было невозможно. И в общем-то бесполезно: огонь велся беспорядочно и нельзя было угадать, куда упадет следующий снаряд. Мы лежали, прижавшись головами к столбу. Я видел открытый рот адъютанта, он что-то мне говорил, но расслышать его было невозможно из-за грохота рвущихся снарядов. Вдруг лицо адъютанта исказилось. Секундой позже я понял, что его задело осколком и он теряет сознание от боли.
Я вскочил, поднял на руки адъютанта и бросился бегом к кургану. Наверно, я в общем-то и не почувствовал тяжести ноши. Ждать в голову снаряда, никак не сопротивляясь судьбе, было не в моем характере.
Родион Яковлевич, наблюдавший за этой сценой из укрытия, встретил меня шуткой:
— Говорил я тебе, таскай всегда с собой канавку, тогда не попадешь в такую переделку…
И он, и генерал Желтов уехали с нашего наблюдательного пункта крайне расстроенные тем, что не удалось выполнить директиву Ставки и сбросить немцев с плацдарма. Срок взятия Запорожья, установленный на 15 октября, приближался, а мы, по существу, все еще топтались на месте.
Пришла третья ночь нашего наступления.
Мы задумались: что же делать? Продолжать действия штурмовых групп? Но противник уже разгадал нашу тактику. Несомненно, он ждет штурмовые группы. Он может отвести с ближних позиций свои танки, а штурмовые группы взять под прицел пулеметов. С другой стороны, именно ночью мы имели наибольший успех.
Ночное наступление силами всей армии? Люди измотаны, а такое наступление нужно готовить заблаговременно. Наш транспорт работает с перегрузкой на подвозе боеприпасов.
Однако ночью не нужно и, пожалуй, даже бессмысленно вести полную артподготовку. Достаточно нанести удар по заранее пристрелянным целям. Противник будет ожидать появления штурмовых групп, а мы на него навалимся всеми силами артиллерийского и пулеметно-ружейного огня.
После недолгих размышлений мы на Военном совете армии приняли решение вести ночной бой. Для подкрепления задействованных частей было решено ввести и 74-ю гвардейскую стрелковую дивизию, оставив в резерве лишь один полк. Командиру 29-го гвардейского стрелкового корпуса предписывалось ввести в бой два стрелковых полка 74-й гвардейской стрелковой дивизии и нанести решительный удар в направлении Шелковый, Безымянный № 2, Ново-Украинка и к утру 13-го овладеть рубежом Люцерновский, западная окраина фруктового сада, поселки Шелковый, Криничный.
Шелковый и Криничный доставляли нам в дневном бою наибольшие неприятности. Артиллерия никак не могла подавить эти опорные пункты огневыми налетами, наши части из Криничного подвергались жесточайшему ружейно-пулеметному огню. Если бы нашим войскам удалось выбить противника из Криничного, мы смогли бы сильно продвинуться на этом направлении.
Командиру 28-го гвардейского стрелкового корпуса была поставлена задача овладеть к утру 13 октября рубежом, окаймленным рядом очень опасных высоток, в которых были созданы опорные пункты. Это тоже открывало ворота в глубину обороны противника.
33-й стрелковый корпус нацеливался на Степное. Ночью ему предписывалось вести разведку боем.
Разведка дала нам сведения, что противник под покровом темноты начал отвод своих танков на вторые позиции, развертывая их в глубине обороны по линии Богатыревка, Скворцово, станция Мокрое, Степное. Удары штурмовых групп по танкам оказались впечатляющими для немецкого командования.
На первых позициях оставались лишь крепко побитые пехотные части и артиллерия.
Стало быть, ночной ближний бой мог нам как-то компенсировать недостаток в снарядах. Танки противника не могли вести ночью прицельного огня.
В 23.00 артиллерия армии произвела массированный, мощный артиллерийский налет по точно разведанным целям, который длился всего десять минут. В 23.10 пошли в атаку танки, прикрывая следовавшую за ними пехоту.
За ходом боя, естественно, наблюдать было невозможно. Управлять боем можно было только с помощью телефона и радиосвязи.
Через какой-то незначительный срок стали поступать донесения. По рации я прослушивал все переговоры между командирами корпусов, дивизий и полков. Становилось очевидным, что удар нанесли вовремя. Немецкое сопротивление, как и предполагалось еще днем, оказалось на исходе.
С правого фланга поступали сообщения о совершенно необычном продвижении для этих боев. Наши войска продвинулись сразу на значительную глубину.
Развивал наступление на главном направлении и 28-й гвардейский стрелковый корпус. Его части продвинулись на 5–6 километров и остановились, встретив сильное огневое сопротивление. Левому флангу, где действовал 33-й корпус, не ставилось задач на большое продвижение. Он должен был вести разведку боем. Но, ведя разведку боем, левый фланг тоже продвинулся вперед до полутора километров. К утру определились новые рубежи, на которых закрепились наши части: Люцерна, Матвеевка (крупная железнодорожная станция в прямом направлении на Запорожье), Чумацкая, Крюков, Криничное и целая система опорных пунктов на высотках остались позади. Исходные для дневного наступления были на этот раз более благоприятны.
Наступил перелом, которого мы добивались в упорных боях начиная с 1 октября.
Рано утром 13 октября мне позвонил по телефону Р.Я. Малиновский. Я обстоятельно доложил о ночных действиях армии. Родион Яковлевич попросил меня никуда не отлучаться, предупредил, что немедленно выезжает ко мне на командный пункт. Он тут же соединился с командующим 17-й воздушной армией генералом В.А. Судецем и поставил перед ним задачи, вытекающие из нашего ночного продвижения.
Я в свою очередь сообщил командующему фронтом, что после короткого отдыха войска армии часов в 8–9 утра вновь возобновят наступление ограниченными силами, чтобы не дать противнику произвести какие-либо маневры. Мое предложение тут же было утверждено.
Малиновский приехал в 10 часов. Мы встретились на высотке 137,6, южнее поселка Никифоровский. В это время уже по всему фронту шел бой. Я не ставил задач на глубокое продвижение частям. Ожидал контратак противника, в ходе которых представлялось возможным опять перемолоть его живую силу и технику. Противник контратаковал, но прежней напористости в его контратаках уже не было. Ни в одном пункте он не смог потеснить наши войска.
Сидеть на наблюдательном пункте и ждать донесений из штабов соединений и частей было нестерпимо. Мы все разъехались в разных направлениях по штабам и войскам, уточняли боевую обстановку, добивались активных действий. Часов около пяти вечера я вернулся на свой наблюдательный пункт. Мне доложили, что командующий фронтом приказал найти меня и пригласить в его землянку, только что оборудованную нашими саперами.
Я спустился на несколько ступенек вниз, вошел в землянку и с яркого света сразу ослеп. Натыкаюсь на чьи-то ноги. Слышу протестующий голос Малиновского. Я начал извиняться, но он перебил меня:
— Василий Иванович! А если наступать ночью? С темнотой! Ослепить как следует немцев и ударить? Что думаешь?
— Как наступать? — попытался я уточнить.
— Наступать всеми силами фронта! — ответил Малиновский.
Я ответил:
— Лучшего ничего нельзя придумать!
Тут же, в землянке командующего фронтом, начали составлять план ночного штурма Запорожья.
Документально оформлять что-либо было некогда, в войска немедленно давали соответствующее распоряжение.
Первое, что было сделано, — это прекращено наступление. Срочно был передан приказ артиллерии армии подтягивать боеприпасы, готовиться к ночному артналету. Штабы всех соединений были полностью переключены на разработку ночного штурма. Общие задачи давно уже были всем известны. Но они были отработаны для дневного боя. Ночной бой нес с собой свою специфику. Каждой наступающей части надо было придавать проводника из штабов, который хорошо знал местность и должен был уметь ориентироваться на ней в ночное время. Не везде и не сразу нашлись такие офицеры. Нужно было выкроить время и на их подготовку. Какой-либо перегруппировки войск не предусматривалось.
Артиллерийский налет утвердили коротким, не более десяти минут. Огонь артиллерии ночью не мог быть прицельным и особенно эффективным. Удар по определившимся целям — и достаточно. Снаряды надо было беречь для огня прямой наводкой по укреплениям противника для боя наутро.
Особые задачи были возложены на 1-й гвардейский механизированный и 23-й танковые корпуса.
Учитывая, что в предшествующих боях противник был сильно потрепан, что он начал отводить свои танковые части в глубину обороны, а возможно, готовил их и на эвакуацию с плацдарма, то есть намечался чистый прорыв обороны противника, удар танковым и механизированным корпусами получал законное право. Оба корпуса намечалось ввести в бой одновременно с продвижением стрелковых частей 8-й гвардейской армии на правом и левом флангах прорыва. Координация действий этих соединений и стрелковых частей армии была возложена на меня как на командующего армией прорыва.
Задачи на ночной штурм 3-й гвардейской и 12-й армиям ставил командующий фронтом.
Что нас привлекало в плане ночного наступления, кроме обычных преимуществ, которые давал ночной бой? Прежде всего, безусловная внезапность. Ночное наступление такими большими силами — явление необычное. Крупные ночные сражения велись довольно часто в ходе Великой Отечественной войны, но силами трех армий, танкового и механизированного корпусов сражения не велись. Стало быть, немецкое командование не сразу, не в первый же момент удара догадается, что весь фронт перешел в наступление, поэтому не сможет должным образом сориентироваться, пропустит нужный момент для маневрирования резервами, и мы сможем осуществить решительный прорыв к городу.
План ночного наступления требовал быстрых и энергичных действий от всех командиров и их штабов. На разработку плана для армии у нас ушло с генералом В.Я. Владимировым не более 40 минут. Члены Военного совета армии с офицерами штарма сейчас же отправились по корпусам и дивизиям, чтобы довести план ночного наступления до каждого командира. На мне еще лежала обязанность отработать взаимодействие 29-го гвардейского стрелкового корпуса с 1-м гвардейским мехкорпусом Руссиянова, а также взаимодействие 33-го стрелкового корпуса с 23-м танковым корпусом генерала Пушкина. На командные пункты стрелковых корпусов были приглашены генералы И.Н. Руссиянов и Е.Г. Пушкин. Сначала мы рассмотрели и отработали взаимодействие с генералами Я.С. Фокановым и И.И. Руссияновым, затем я переехал на командный пункт к генералу А.И. Семенову. Там мы вместе с Е.Г. Пушкиным составили совместный план ночных действий.
Близился час короткого ночного артналета на позиции противника. Мы разъезжали по позициям с командующим 17-й воздушной армией. В.А. Судец приехал к нам, к наземникам, в гости, поскольку ночью авиация могла вести лишь ограниченные действия.
До войны Владимир Александрович командовал авиационным соединением, стоявшим неподалеку от Запорожья. Уходя на фронт в 1941 году, он запер свою квартиру на ключ и с той поры ни разу там не бывал. Семьи его тогда в Запорожье не было. Он показал мне ключ, который с тех пор все время носил в кармане. Решил с первыми частями войти в бывший авиационный городок, отпереть ключом свою квартиру и, как он выражался, «справить новоселье». На это «новоселье» он усиленно приглашал фронтовых товарищей. Мы охотно приняли его приглашение, хотя я, например, был уверен, что к своему ключу он не найдет ни замка, ни двери, ни квартиры…
Стояла лунная ночь. С минуты на минуту должен начаться артиллерийский налет. Мы уже побывали с Владимиром Александровичем в нескольких дивизиях. Заехали к командиру 27-й гвардейской стрелковой дивизии Глебову. Он… спал. Через несколько минут его части перейдут в наступление, а он спит! Нам с Владимиром Александровичем стоило немалых усилий разбудить генерала. Четверо суток не спал человек. Владимир Александрович и его пригласил на «новоселье». Но и приглашение не оживило Глебова. Он отдал в полусне все необходимые распоряжения и стоя заснул. Случается и такое… Человеческие силы имеют предел.
В 21 час 50 минут небо разверзлось. Артиллерия фронта открыла огонь. Все слилось в один сплошной и бесконечный гул и грохот. Огненными струями пронеслись снаряды реактивных минометов. Через десять минут артналет прекратился. В глухой тишине, после артналета, было слышно, как урчат танковые моторы, скрежещут гусеницы. Танки на полной скорости, с зажженными фарами, неся на себе десантников, устремились на ослепленного врага.
За танками спешили артиллеристы, их намного обогнали стрелки. Коротким ударом наши войска выбили противника с позиций второго оборонительного обвода.
Потянулись первые вереницы военнопленных. Тут же на месте разведчики допросили некоторых солдат. Они показали, что широкое ночное наступление оказалось для них внезапным. Немецкое командование считало, что наши силы иссякли накануне. Многие офицеры на ночь уехали в город, солдаты легли спать, не ожидая ничего, кроме штурмовых групп.
К середине ночи определилась обстановка. Второй оборонительный обвод был прорван. В прорыв был введен танковый корпус Пушкина, а вслед за ним — и мехкорпус Руссиянова.
Рассвет застал наши войска у черты города. Местами танки и пехота ворвались на городские улицы и вели там бой.
Подтянув артиллерию, подбросив ей боеприпасов, сменив наблюдательные пункты, войска армии после короткой передышки в 8.00 одновременным ударом со всех сторон начали штурм города. Соседние 6-я и 12-я армии, развивая успех, продвигались к Днепру.
Противник из последних сил пытался оказывать сопротивление. Заговорила тяжелая немецкая артиллерия с правого берега, в небе появилась авиация противника. Они прикрывали переправы для отхода своих войск.
Темп, приобретенный в ночном наступлении, не снижался. Гвардейцы повсюду теснили врага. Бросая артиллерию и тяжелую технику, противник отходил к переправам. Но там, на переправах, господствовала в воздухе уже наша авиация. Немногим довелось уйти с запорожского плацдарма.
Тяжелые кровопролитные бои за город Запорожье подходили к концу. К 13.00 наши войска полностью овладели городом. Это было 14 октября, на сутки ранее срока, установленного Ставкой Верховного главнокомандования для ликвидации запорожского плацдарма.
Наши передовые части выходили к Днепру, артиллерия открыла огонь по переправам — они были разрушены. Утонуло при переправе много немецких солдат и офицеров, сосчитать их было невозможно.
В ходе ночных боев 13 и 14 октября только силами 8-й гвардейской армии было уничтожено более 3000 солдат и офицеров противника, 26 тяжелых орудий, 59 пулеметов, 22 миномета, 32 танка, 120 автомашин и транспортеров…
Вечером 14 октября мы по радио слушали Москву. Передавали приказ Верховного главнокомандующего. Из Москвы поздравляли нас с победой.
Перед войсками Юго-Западного фронта встала задача форсировать Днепр и начать изгнание врага с Правобережной Украины.
После освобождения Запорожья в составе Юго-Западного фронта прошли организационные изменения. По указанию Ставки Верховного главнокомандования была передана Южному фронту 3-я гвардейская армия генерала Д.Д. Лелюшенко, выведена 12-я армия генерала А.И. Данилова. Вместо этих армий в состав фронта вливалась 46-я армия генерала В.В. Глаголева, которая с войсками Степного фронта уже форсировала Днепр северо-западнее Днепропетровска, и 6-я армия генерала И.Т. Шлемина.
Наступила некоторая пауза, и по настоянию командующего фронтом Р.Я. Малиновского и представителя Ставки А.М. Василевского 15 октября я выехал в Москву на лечение в госпиталь. Во временное командование 8-й гвардейской армии вступил генерал-полковник И.И. Масленников. С тяжелым сердцем покидал я своих гвардейцев.
Ряд операций 8-й гвардейской армии прошел в мое отсутствие. Но все же я хотел бы вкратце рассказать, что происходило после освобождения Запорожья.
19 октября командование армии получило директиву фронта совершить марш на север и к утру 22 октября сосредоточиться южнее Днепропетровска. Перед армией вставала задача форсировать Днепр. К этому времени 4-й гвардейский стрелковый корпус 12-й армии в составе трех гвардейских дивизий захватил и удерживал плацдарм на правом берегу Днепра, в 40 километрах севернее Запорожья, в районе населенного пункта Войсковое. Фактически 4-й гвардейский стрелковый корпус оказался в границах намечаемых действий 8-й гвардейской армии, влился в состав 8-й гвардейской армии и остался в ней до конца войны.
Плацдарм, захваченный 4-м гвардейским стрелковым корпусом, позволил соединениям армии в середине дня 23 октября переправиться на правый берег Днепра. Расширяя его, наши войска овладели населенными пунктами Войсковое, хутор Свистунов, Калиновка, Гроза, Вовнинг.
В ночь на 24 октября 39-я гвардейская стрелковая дивизия 8-й гвардейской армии форсировала Днепр южнее Днепропетровска, в районе Чапли, и во взаимодействии с войсками 46-й армии овладела Днепропетровском.
23 октября 8-я гвардейская и 46-я армии сумели развернуться на правом крыле 3-го Украинского фронта (так теперь стал именоваться Юго-Западный фронт), овладели плацдармами севернее и южнее Днепропетровска и были готовы для охватывающего удара по городу.
46-я армия начала атаку с плацдарма в районе Аулы, в направлении Кринички, Ново-Николаевка, 8-я гвардейская наступала с плацдарма в районе Войсковое, Вовничи в направлении на Соленое, Чумаки, Чкалово.
29 октября определилось направление главного удара на Апостолово, после того как начали подтягиваться с доукомплектования части 33-го стрелкового корпуса.
К 1 ноября переправа через Днепр была закончена. Выполняя директивы командования фронта, временно исполняющий обязанности командующего армией И.И. Масленников нацелил армию ее правым крылом на Апостолово с задачей продвигаться вдоль железной дороги, свертывая боевые порядки противника. Легко догадаться, что грозило противнику это вновь открывшееся направление наступательных действий. 8-я гвардейская и 46-я армии в случае успеха заходили во фланг и тыл всей никопольской группировки немцев, резали ее тылы, открывали путь на Николаев и Одессу. Замысел правильный, но он должен был осуществляться более крупными силами. Если бы это направление было избрано для удара несколько ранее, операция имела бы, несомненно, результат.
Стояла осенняя распутица. Армии не хватало танков. Артиллерия хронически испытывала нужду в боеприпасах, которые очень трудно было перевезти через Днепр. После довольно успешных боев за расширение плацдармов наступательные действия армии почти сошли на нет. Противник применил здесь, пользуясь множеством опорных пунктов, тактику подвижной обороны. Эти опорные пункты были одновременно и складами для боеприпасов. Так что гитлеровские войска не страдали от распутицы, как мы.
4 ноября армия правым флангом попыталась развернуть наступление вдоль железной дороги. Сорокаминутная артиллерийская подготовка не обеспечила атаки, она на первых двух-трех километрах захлебнулась.
5 ноября повторилась та же история. Местами противник перешел в контратаки. В 14.00, отбив контратаку, части армии перешли к жесткой обороне.
Я вернулся из госпиталя вскоре после октябрьских праздников. 8-я гвардейская армия в это время стояла на укрепленных рубежах, отдыхали солдаты и офицеры, принималось новое пополнение.
12 ноября я встретился с Р.Я. Малиновским и А.М. Василевским, чтобы узнать, какие они ставят перед армией задачи.
Александр Михайлович прежде всего заговорил об общей задаче фронта, даже для нескольких фронтов, — как можно скорее овладеть Никополем. Слова «Никополь» и «марганец» зазвучали в те дни, как перед этим звучало слово «Донбасс».
Какие же задачи поставил перед командующим армией представитель Ставки?
— На Апостолово! — Так он мне говорил. — Сейчас о действиях 8-й будут судить по движению на Апостолово… 5–10 километров в день, но все же вперед, все же продвижение!
Мало кто знал до войны, что есть такой городок на Украине. Апостолово приобрело для армии первостепенное значение. Вгрызаться с фронта в оборону никопольского плацдарма было невозможно. Там были воздвигнуты сильные оборонительные укрепления. Лобовым наступлением мы не достигли бы успеха. Выходом на Апостолово мы ставили противника в катастрофическое положение — Никопольский гарнизон, войска на плацдарме лишались коммуникаций, попадали в окружение.
Итак, на Апостолово.
Опять, как на Северском Донце, выбивать противника из каждого опорного пункта. На первых порах наступление должно было вестись без средств усиления.
14 ноября я утвердил план операции, предусматривающий движение войск вдоль железной дороги Днепропетровск — Николаевка — Апостолово, с обходными маневрами вокруг сильных опорных пунктов противника на железнодорожных станциях.
Ближайшей задачей был удар на Николаевку. Задача не из легких. При планировании всей операции, конечно, учитывалось, что противник может оказать упорное сопротивление.
Но и вполне можно было ожидать, что немецкое верховное командование примет решение об отводе 6-й и 1-й танковой армий с никопольского плацдарма.
Первые дни наступления были очень трудными. Немцы бросали в контратаку танки, а наша пехота имела для борьбы с ними лишь противотанковые ружья и полевую артиллерию на конной тяге.
Вспоминается мне бой за поселок Незабудино. Я следил за нашей атакой с наблюдательного пункта, оборудованного в километре от станции. В атаку шли части 47-й гвардейской дивизии. После короткой, но эффективной артподготовки, скорее даже артналета, стрелковые части поднялись в атаку и выбили противника из поселка. Наступление велось по полю, по пашне. Тот, кто знает, во что превращается чернозем после обильных осенних дождей, поймет, что такое пашня для перебежек в атаке. На сапоги налипали пудовые комья земли.
Овладев северной окраиной поселка, гвардейцы начали продвигаться к южной окраине Незабудино. В это время с южной окраины вышли четыре немецкие самоходки. Что можно было с ними сделать, чем остановить? На ближнюю дистанцию они не подходили. Противотанковые ружья с большой дистанции не пробивали их броню. Самоходки спокойно вели прицельный огонь. Наступление захлебнулось. Будь в наших боевых порядках три-четыре танка или самоходные пушки, атака получила бы иное завершение.
Некоторый перелом наметился к 20 ноября.
Войска 8-й гвардейской армии овладели Владимировкой, Томаковкой, Авдотьевкой, Хрущевкой, Натальевкой, Незабудино, Катериновкой. Это за шесть дней наступления составило лишь 10 километров продвижения в глубину разветвленной обороны противника. Но эти населенные пункты были удобны как исходные рубежи для дальнейшего наступления.
К нам наконец стали подходить танки 23-го корпуса генерала Е.Г. Пушкина. С ним мы прошли бок о бок с Северского Донца к Запорожью. Он активно участвовал в боях за Запорожье в ночном наступлении, но ко времени наступления на Апостолово в корпусе имелось всего 17 танков и 8 самоходных орудий.
На восьмидесятикилометровом фронте мы имели 40 средних танков и 33 самоходных орудия. Менее чем по одной бронеединице на километр фронта.
Поредели роты и 8-й гвардейской армии. В них насчитывалось по 20–30 человек. Приходилось кадрировать третьи батальоны стрелковых полков, то есть солдат и сержантов передавать в первые два батальона и заново в тылу укомплектовывать 3-й.
Необходим был отдых, но логика военных действий требовала свое, вернее, брала свое. Надо было наступать. Мы чувствовали, что и малая поддержка в танках окажется тем последним толчком, который заставит противника если не отступить, то попятиться.
27 ноября наступление началось в 8.00 при поддержке танкового корпуса. Сразу же почувствовалось участие в бою танков. Наши войска продвинулись на 10–12 километров и овладели Первомаевкой, Растаньем, Петриковкой, Александрополем, Пропашным, Гегеловкой, Котляровским.
Одним флангом армия вплотную придвинулась к Николаевке и стучалась в ворота, ведущие в Апостолово, другим флангом зависла над марганцевыми рудниками, ради которых Гитлер и держал здесь 6-ю полевую и 1-ю танковую армии. До марганцевых рудников оставалось около 30 километров.
Попытки развить наступление 29 и 30 ноября ни к чему не привели. Нужно было вновь собираться с силами. Противник уплотнил оборону. Мы стояли на рубеже, с которого начиналось сопротивление всех основных сил для защиты Никополя и марганца.
Командование фронтом потребовало незамедлительного наступления. Еще один рывок. 33-й стрелковый корпус ввели между 28-м и 4-м гвардейскими корпусами. Но и в 33-м корпусе не было танков.
Сделав еще одну попытку прорвать оборону врага, мы получили указание закрепиться на достигнутых рубежах, принять пополнение и возобновить атаки 10 декабря. Мы овладели крупными населенными пунктами, расположенными на направлении к марганцевым рудникам: Токмаково, Чумаки и Лебединское. Дальше — никак продвинуться не удалось.
Наступил новый, 1944 год, но январь не принес нам облегчения. По-прежнему метеорологические условия препятствовали активным действиям авиации, короткие заморозки сменялись длительными оттепелями. Снег переходил в дождь, дождь — в мокрый снег. Разлились по-весеннему неширокие речки, в балках бушевала вода. На оперативно-тактической карте иные степные речушки даже и не отмечались, но в движении они причиняли нам массу неприятностей. Мы вели бои с хитрым и сильным противником и одновременно боролись со стихией, преодолевая бесчисленные водные рубежи, грязь, туманы.
Все же 10 января мы возобновили наступление силами 4-го гвардейского стрелкового корпуса. Этот корпус нацеливался для удара в общем направлении на Шолохово, чтобы совместно с частями 28-го гвардейского стрелкового корпуса отрезать пути отхода противнику из района Никополя.
Для первого удара по обороне противника корпус усиливался 9-й артиллерийской дивизией прорыва под командованием генерала Андрея Ивановича Ратова, 11-й танковой бригадой в составе 17 танков Т-34, 10-м танковым полком в составе трех танков КВ и восьми самоходно-артиллерийских установок.
Авиация была нацелена на подавление огневых точек и узлов обороны противника, огневых позиций артиллерии и уничтожение его резервов, расположенных поблизости от участка прорыва.
В 9 часов 35 минут поднялась пехота, на траншеи противника обрушился огневой вал. Пехота стремительным броском достигла границ огневого вала. Он был перенесен на второй рубеж. Пехота ворвалась в первые траншеи противника. Короткая огневая схватка — и пехота устремилась ко второй линии траншей, прикрытая вторым рубежом огневого вала. В том же стремительном темпе гитлеровцы были выбиты и из вторых траншей.
На одном из рубежей была захвачена в плен целиком рота гитлеровцев. Ни один солдат этой роты практически не смог оказать сопротивления. Плотно накрытая огневым валом рота ушла из траншей и укрылась по блиндажам, откуда так и не вышла, пока наши не захватили траншеи.
Мне рассказывали потом солдаты, что под огнем нашей артиллерии оживали лишь редкие огневые точки.
В результате короткого удара мы вышли на дорогу Софиевка — Николаевка почти без потерь.
Гитлеровцы предприняли ряд ожесточенных контратак, чтобы отбросить наши части. За день было отбито пять контратак. Противник нес потери, нигде отбить утерянных позиций не смог.
В 11 часов 30 минут радистами была перехвачена и расшифрована радиограмма противника:
«16-й моторизованной дивизии Клаузена немедленно сосредоточить танки кладбище Николаевка».
В это время наши танки подошли к кургану Могила Орлова и сосредоточились для внезапной атаки. Они были остановлены в засаде, им было приказано встретить танковую атаку врага с места.
Расчет противника и в контратаках, и в обороне строился на его превосходстве в танках. Тут создалась возможность показать, как сталинградцы умеют разделываться с танками.
Наши танки стояли за курганом в кустарнике. Немецкие танки ударили во фланг наступающей пехоте с кладбища под Николаевкой. Не менее тридцати машин устремились к кургану Могила Орлова, пытаясь разрезать наши стрелковые части. До кургана им нужно было преодолеть расстояние в четыре километра. Они шли на полном ходу и волей-неволей подставили свои борта под огонь орудий наших танков. Четыре «тигра» взорвались на наших глазах. Всего противник за несколько минут потерял 10 танков.
Остальные, круто развернувшись, откатились назад. На рубеже Могила Орлова оборона противника была прорвана. Наши части трудным броском по грязи продвинулись от 5 до 8 километров вперед. Развить этот успех было нечем. Мы натолкнулись на оборону, которую на этот раз держали танковые части.
До вечера изменений на участке прорыва не произошло.
Нужно было делать опять остановку, для того чтобы переместить прежде всего артиллерию. Именно переместить. Слово «перевезти» здесь никак не подходит. По дорогам, где грунт был все же укатан, могли передвигаться, и то с трудом, танки и тягачи на гусеничном ходу. Все вязло в совершенно разбухшей от избытка влаги земле.
Натыкались на немецкие танки, увязнувшие по башню в тех местах, где разлились безымянные ручьи и ручейки.
Выручала нас конная тяга. И для лошади путь был тяжел… Боеприпасы доставлялись вручную, в заплечных ящиках, на повозках. А это все требовало времени.
Бои 10–12 января показали, что противник надломлен, его живая сила и техника перемалывались. Он в своих опорных пунктах обеспечен боеприпасами, но возможности маневрировать резервами и для него ограничены. Нужен еще нажим, еще удар, нужно было совершить какое-то усилие, и его оборона должна была развалиться.
15 января представитель Ставки А.М. Василевский и командующий фронтом Р.Я. Малиновский вызвали меня на совещание в штаб 46-й армии в Софиевку. На совещании присутствовали командармы 46-й и 37-й армий генералы В.В. Глаголев и М.Н. Шарохин. 37-я армия также была включена в состав 3-го Украинского фронта.
На совещании рассматривались перспективы дальнейших действий 3-го Украинского фронта. Как активизировать действия армий, какие для этого необходимо принять меры? Александр Михайлович Василевский сообщил, что Ставка Верховного главнокомандования требует быстрейшего освобождения Никополя и возвращения Никопольских марганцевых рудников.
Василевский поставил вопрос: какой бы мы, командующие армиями, предложили оперативный план наступательных действий, чтобы наступление наконец получило широкое развитие и задача, поставленная Ставкой, была выполнена? Мы не были подготовлены к такому вопросу, а говорить экспромтом о большой операции нельзя. Василевский предложил нам разъехаться по армейским штабам, подготовить свои предложения и доложить их ему или Малиновскому.
Срок на обдумывание — одни сутки.
В дороге у меня созрел план перестроения войск для более эффективного удара.
В штабе я все рассчитал по карте, сделал необходимые отметки и позвонил по телефону Р.Я. Малиновскому. Не прямо, конечно, но я изложил основы своего предложения.
Я предлагал как можно быстрее перевести 6-ю армию генерала И.Т. Шлемина с левого берега Днепра на правый, в кратчайший срок закончить смену частей 8-й гвардейской армии частями 6-й армии от Днепра до поселка Дружба. За счет этого сокращения фронта армия получала возможность высвободить 29-й гвардейский корпус для концентрированного удара на правом фланге армии. Концентрируя силы для удара своим правым флангом, я считал нужным, чтобы такую же операцию проделал для своего левого фланга мой сосед В.В. Глаголев. Поэтому я предложил за счет растяжки фронта 37-й армии генерала Шарохина высвободить для удара на Апостолово также и два корпуса 46-й армии.
Концентрированный удар предлагалось нанести смежными флангами 8-й гвардейской и 46-й армий на фронте Михайловка, Терноватка, Лошкаревка в общем направлении на Апостолово.
По достижении стрелковыми частями рубежа Сталинское, Павлополье предлагал ввести в прорыв вновь прибывший в состав фронта 4-й гвардейский механизированный корпус генерала Т.И. Танасчишина.
Тут же мной была отправлена телеграмма с этим планом наступательных операций в штаб фронта. Ответа долго ожидать не пришлось.
Спустя сутки Родион Яковлевич Малиновский сообщил по телефону, что штабом фронта готовится директива, что командующий 6-й армией генерал И.Т. Шлемин получил категорическое указание ускорить перевод всей армии на правый берег Днепра, чтобы сменить войска 8-й гвардейской армии на участке Днепр, поселок Дружба. Таким образом, полоса фронта перед 8-й гвардейской армией сокращалась на 60 километров.
Дня за три до наступления командующий фронтом приехал на курган Могила Орлова и пригласил к себе меня, командующего 46-й армией генерала В.В. Глаголева и командира 4-го гвардейского механизированного корпуса генерала Т.И. Танасчишина. Здесь Малиновский дал последние указания о взаимодействии флангов 8-й гвардейской и 46-й армий. На этом совещании присутствовал и представитель Ставки А.М. Василевский.
Я поинтересовался у Малиновского, каким образом будет введен в бой корпус Танасчишина.
Малиновский хитро переглянулся с Василевским.
— Ну что ж, — сказал он, — сейчас трудно это предугадать. Все зависит от того, как пойдет наступление, где образуется прорыв. Все зависит от того, какая из армий выйдет первой на рубеж Златоустовка, Ново-Украинка, Павлополье… Где будет прорвана оборона противника, там и введем танки в бой.
Нам дали понять, что призывают нас к некоторому соревнованию. Мы с Глаголевым понимающе переглянулись…
30 января наша армия и 46-я вели разведку боем, войдя в соприкосновение с противником, не выпуская его из-под наблюдения.
Рано утром 31 января войска 29, 4 и 28-го гвардейских стрелковых корпусов начали разведку боем силами батальона от каждой дивизии на фронте протяженностью около 10 километров. Результаты разведки боем показали, что противник не собирается оставлять своих передовых позиций, цепляется за каждый клочок земли.
Были захвачены в плен солдаты и младшие офицеры 123-й и 306-й пехотных дивизий противника. Они показали, что немецкое командование не собирается отводить войска с передовых рубежей, рассматривая их как крайнюю линию обороны никопольского плацдарма.
Утром 1 февраля дивизии 8-й гвардейской армии после короткой артподготовки ввели в бой первые эшелоны.
Около 13 часов я доложил командующему фронтом, что части 8-й гвардейской армии прорвали оборону противника на всю тактическую глубину.
Р.Я. Малиновский и А.М. Василевский находились в это время на наблюдательном пункте командующего 46-й армией генерала В.В. Глаголева. Там же был и командир 4-го гвардейского механизированного корпуса генерал Т.И. Танасчишин.
Родион Яковлевич выслушал мой доклад и приказал ждать его прибытия на командный пункт. Примерно через час Малиновский и Василевский прибыли на курган Могила Орлова. С кургана они могли видеть, как наши части втягивались на северную окраину Павлополья. Малиновский отдал приказ о вводе мехкорпуса в бой. Вскоре подошли к исходным рубежам колонны 4-го гвардейского механизированного корпуса. Генерал Танасчишин действовал оперативно. Вслед за частями 29-го и 4-го гвардейских стрелковых корпусов танки механизированного корпуса устремились в прорыв. Наша авиация и артиллерия переключились на обеспечение действий 4-го гвардейского мехкорпуса.
Вводом в прорыв механизированного корпуса была решена участь мощной группировки гитлеровских войск, удерживавшей многие месяцы плацдарм на правом и левом берегах Днепра в районе Никополя и прикрывавшей марганцевые рудники.
К вечеру 1 февраля начала портиться погода, авиация лишилась возможности действовать активно. На землю опустился густой, почти непроницаемый туман. Хлынул дождь. Поплыл грунт под ногами. На полях разлились глубокие лужи, они превращались в озера.
2 февраля погода не улучшилась. Белым днем ничего не было видно далее 10–15 метров. Даже выстрелы в тумане глохли, как в вате. Туман обволакивал все, набухали от влаги солдатские шинели, на сапоги липли пуды грязи. Идти было неимоверно трудно. Но наши части двигались вперед. Задачи были ясны из общего плана наступления.
Что же было делать командованию армии, командирам корпусов и дивизий? Оставалось одно — двигаться за войсками, чтобы не потерять с ними связи, не потерять управления.
Со мной тронулись в путь, в густую пелену тумана, член Военного совета генерал Доронин, генерал Пожарский, полковники Вайнруб, Хижняков и другие. Для связи со штабом фронта на командном пункте армии был оставлен со своим аппаратом начальник штаба генерал Владимиров.
Мы разместились в вездеходах, в сопровождение взяли один танк КВ. Подъехали к железнодорожному полотну. Но по железнодорожной насыпи ехать было невозможно. Гитлеровцы взломали полотно, шпалы торчали дыбом. Рельсы валялись вдоль и поперек. Вдоль железнодорожной насыпи можно было продвигаться с большим трудом. Каждая лощинка, каждая низинка оказывались труднопреодолимым препятствием.
К 12 часам дня мы добрались до поселка Петропавловка. Со мной на связь вышел начальник штаба армии генерал Владимиров. Он сообщил, что образовался прорыв в линии фронта противника на участке Апостолово, Перевизские Хутора. Прорыв этот был крайне опасен для противника. Здесь были разбиты наголову нашими войсками 123-я пехотная и 16-я моторизованная дивизии. Войска 46-й армии генерала Глаголева также успешно развивали наступление на Апостолово.
Становилось очевидным, что в районе Марганец, Никополь, Чумаки, Чкалово попали в полуокружение 5–6 немецких дивизий, что для них остался свободным коридор между разлившимися речками Соленая и Каменка с севера и Днепром с юга. В этой обстановке противник, безусловно, должен будет приложить все усилия, чтобы как-то остановить наше продвижение и закрепиться хотя бы на короткое время по берегам Каменки и Соленой. Это дало бы ему возможность вырваться в оставшуюся горловину через Апостолово и Большую Костромку.
Перед нами Ставкой были поставлены две задачи, выполняемые последовательно. Первая — захватить Апостолово, Марь янское, Чертомлык, Шолохово и тем самым перерезать пути отхода немецким частям из района Никополя на запад. Вторая задача — армия повертывала на Никополь.
В Петропавловке я наметил дальнейший план наступления и, пользуясь установившейся оттуда связью с войсками, передал им свое решение.
Командиру 29-го гвардейского стрелкового корпуса нанести удар через Каменку с задачей выхода на рубеж Апостолово, Запорожье с направлением на Марьянское.
Командиру 4-го гвардейского стрелкового корпуса нанести удар через Шолохово с ближайшей задачей отрезать пути отхода противника через Перевизские Хутора и в дальнейшем выйти на рубеж Чертомлык, Екатериновка, Кирово.
Командиру 28-го гвардейского стрелкового корпуса перейти в решительное наступление по всему фронту с задачей к исходу дня овладеть рубежом Кирово, Ново-Ивановка.
27-й гвардейской стрелковой дивизии после прохода через занятый ею рубеж войсками 46-й армии с 11-й танковой бригадой и 5-м танковым полком сосредоточиться в районе Запорожец, Ново-Ивановка.
Передав по радио в войска это решение, я приказал армейской оперативной группе двигаться через Ново-Ивановку на Шолохово, ибо оттуда надо было разворачивать фронт наступления на Никополь.
Чем дальше мы продвигались на юг, тем хуже становилась дорога. Шел дождь со снегом. Украинский чернозем размяк на большую глубину. Колесным машинам по дорогам двигаться не было никакой возможности. Вездеходы в несколько рядов двигались по полю, каждая машина оставляла за собой такую глубокую колею, что вслед за ней другая машина идти не могла — она сейчас же садилась на картер. На дорогах, в полях стояли тысячи увязших немецких автомашин… Попадались завязшие танки, бронемашины, масса орудий была брошена в грязи.
В Шолохово мы добрались только к вечеру. Нас там встретил командир 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерал В.А. Глазунов, который добрался туда пешком. Он сам и его офицеры перенесли радиостанцию, питание к ней и штабные документы.
Передовое армейское управление разместилось в больнице поселка. Мы разбирались по карте в сложившейся обстановке. К нам внезапно явился генерал Танасчишин. Он пришел за помощью. Командир корпуса, имевший в своем распоряжении более тысячи автомашин, попросил хотя бы полсотни конных подвод, чтобы подвезти своим частям горючее и боеприпасы. Машины буксовали в грязи.
Рано утром мы услышали гул канонады. Приказ о наступлении выполнялся…
Связисты наладили связь. У меня не оказалось с собой кодовой таблицы, и я мог вести разговор с начальником штаба генералом Владимировым, пользуясь лишь условным языком. Мы узнали друг друга по голосу. Я сообщил, что нахожусь в больнице, что имею связь с Фокановым, Глазуновым и с Танасчишиным. Другого ориентира я дать не мог, ибо их на карте в округе 25 километров не было. Владимиров понял, где я нахожусь, но это же поняли, как потом выяснилось, и гитлеровцы.
Владимиров очень обрадовался, услышав мой голос. Меня, оказывается, уже разыскивали из штаба фронта. Я приказал выслать ко мне в больницу верховых лошадей и поторопить командира 28-го гвардейского стрелкового корпуса с наступлением на юг.
Немецкое командование спешило вывести из окружения тяжелую технику. Пехотные части 6-й полевой и 1-й танковой армий отходили днепровскими плавнями. Автомашинами, орудиями, танками, всевозможными повозками и грузами были забиты все полевые дороги, все поселки и даже поля. Пересчитать и учесть все это было тогда просто невозможно.
Количество трофеев увеличивалось с каждым часом. Наши войска обнаружили по дороге из Каменки в Апостолово колонну — десять исправных танков «тигр», которые увязли в трясине по самые башни. Фашисты бросили свою технику, уходя через днепровские плавни по бесчисленным тропам, где не могла пройти никакая машина.
Мы теперь не опасались за свой левый фланг. Противник не мог организовать контратаки из Никополя. Из этого раздутого мешка, прорванного нашими войсками, выходил воздух. Мешок на глазах опадал. Но мы могли еще ожидать контрудара на Апостолово с целью отбросить нас с железной дороги Никополь — Апостолово, чтобы облегчить выход войск днепровскими плавнями.
Утром 6 февраля я решил проследить, как будет вводиться в бой 27-я гвардейская стрелковая дивизия, которая выдвигалась к станции Ток. На автомашине ехать было невозможно. Мы с адъютантом сели на верховых лошадей. К станции Ток дорога лежала через Базавлук, Токовское, где мы могли переправиться по мосту через Каменку.
Выехав из Базавлука, мы увидели дорогу с глубоко прорезанными колеями. Она показалась нам хорошим ориентиром, мы решили, что здесь прошли наши части, и спокойно поехали по ней. Солнце нам било в лицо, стало быть, мы продвигались на юг. Направление взято как будто бы правильно. Мы ехали полем вдоль пробитой колеи. Однако долгое время нам никто не попадался навстречу. У меня закралось сомнение: правильно ли мы едем? Поднялись на пригорок. Я решил свериться по карте. Остановил лошадей. Позади остановились адъютант и коновод. Я развернул карту… И вдруг откуда-то со стороны раздались автоматные очереди и ружейные выстрелы. Засвистели пули. Моя лошадь поднялась на дыбы и рухнула на землю. Выручила старая кавалерийская привычка — я успел высвободить ноги из стремян и, спрыгнув с седла, тут же упал в глубокую дорожную колею.
Адъютант и коновод оказались около меня. Они почти одновременно крикнули, чтобы я садился на какую-нибудь из лошадей. В ответ я приказал:
— Слезай! Ложись!
Они оба упали в колеи. Секундой позже и их лошади были срезаны автоматным огнем.
Автомобильные колеи были спасительно глубоки. Мы несколько минут лежали не шевелясь. Пули впивались в землю совсем рядом. На некоторое время мы притворились убитыми. Но долго в бездействии лежать было нельзя. На мне была генеральская папаха с красным верхом и брюки с лампасами — словом, приметы, хорошо известные немцам. Да и лежать без движения было невмоготу. Ледяная вода просочилась сквозь одежду и сковала холодным обручем тело.
Мы поползли вдоль колеи. Противник заметил движение. Усилил автоматный огонь.
Адъютант крикнул:
— Командующий! Бросай шапку! Они по красному верху целятся!
Обращение было, конечно, не по форме, но до соблюдения ли формы в таком положении?
Шапку я снял, но огонь немцев не прекратился. Мы ползли по-пластунски. Очень скоро в отвороты моих охотничьих яловых сапог набилась жидкая грязь. Адъютант посоветовал мне скинуть и сапоги. Пришлось опять его послушаться. Разулся. Ползти стало легче. Что значит ползти по жидкой грязи? Двигались мы вперед, разгребая грязь.
Вскоре мы по слуху определили, что пули около нас уже не ложатся, а пролетают над нами значительно выше. Стало быть, мы спустились с пригорка в мертвое пространство.
Мы ползли еще некоторое время из предосторожности. Наконец обстрел прекратился. Мы встали и пошли к поселку.
Не доходя до поселка Базавлук, мы встретили члена Военного совета армии генерала Я.А. Доронина, который ехал тоже верхом в Каменку и сбился с дороги на той же автомобильной колее. Мы его, конечно, завернули обратно, а я, воспользовавшись лошадью его коновода, поскакал к командному пункту в Шолохово, располагавшемуся по-прежнему в больнице. Пришлось переодеться в валяные сапоги и в запасное обмундирование. Но приключения этого дня еще не кончились. Не успел я переодеться, как услышал нарастающий гул самолетов, затем разрывы бомб. Они сотрясали здание, из окон вылетали стекла. Вышел на улицу и прислонился к стене. Прятаться, собственно говоря, было некуда. Кругом открытая местность — ни кустика, ни канавки.
Немецкие самолеты один за другим заходили на бомбежку. Целили в больницу. Я вспомнил о своем выходе в эфир, о том, как на условном языке сообщил Владимирову, что нахожусь в больнице. «Эзоповский язык» оказался не таким уже недоступным для разумения противника. Немцы догадались, что больница превращена нами в какой-то важный командный узел. Зенитных орудий, чтобы отразить налет противника, у нас не было. Пришлось терпеливо ждать, когда немецкие летчики освободятся от своего смертоносного груза. Без потерь не обошлось. Война есть война…
С нового командного пункта, на этот раз тщательнее замаскированного, удалось связаться с войсками.
Неподалеку от Шолохово я приказал развернуть артиллерийскую батарею и взять под прицельный огонь переправы через речку Базавлук.
Из штаба 29-го гвардейского стрелкового корпуса мне доложили, что части корпуса совместно с частями 31-го стрелкового корпуса 46-й армии, разгромив войска противника в Апостолово и преследуя их, захватили с ходу Большую Костромку, Ново-Семеновку, Верхнюю Михайловку, колхоз «Заря», Могилу Широкую.
Сужалась горловина для выхода немецких войск и в других направлениях.
В больших сражениях бывает кульминационная точка. Такой кульминационной точкой в сражении против никопольской группировки противника оказалась Большая Костромка. Падение опорного узла обороны в Апостолове, конечно, не оставляло уже никаких надежд у немецкого командования сдержать наше наступление. Чтобы как-то задержать войска 8-й гвардейской армии, наступающие через Большую Костромку на берег Днепра, немецкое командование бросило все резервные части, в том числе войска, переправленные с левого берега Днепра, сдерживавшие там 3-ю гвардейскую армию. Перед частями 29-го гвардейского стрелкового корпуса и правым флангом 4-го гвардейского корпуса появились части новых немецких дивизий: 3-й горнострелковой дивизии, 17, 125 и 258-й пехотных и 9-й танковой дивизий.
Эти части были брошены в контратаку против наших двух корпусов. Наше продвижение приостановилось. Опять же — бездорожье. Недоставало боеприпасов, чтобы, отбив контратаки, тут же развернуть и наступление. Противник нес в этих контратаках неисчислимые потери. Но и у нас недоставало силы еще одним ударом достичь берега Днепра и замкнуть дугу окружения. Авиаразведка докладывала, что под прикрытием контратак новых частей немецкие солдаты потоком уходят из окружения, бросая технику и тяжелое оружие на дорогах и в плавнях. Это уже не отход, а беспорядочное бегство.
8 февраля нам стало известно, что войска 66-го стрелкового корпуса 6-й армии генерала И.Т. Шлемина и 32-го стрелкового корпуса 3-й гвардейской армии генерала Д.Д. Лелюшенко вышли в Никополь.
Я полагаю, что освобождение этого города было великолепной демонстрацией взаимодействия всех родов войск, а также нескольких армий и даже фронтов. Никополь был освобожден войсками 6-й и 3-й гвардейских армий. Но освобождение Никополя было предрешено в не меньшей степени действиями 46-й и 8-й гвардейской армий.
После падения Апостолова и Большой Костромки противник начал стремительный отход из Никополя, покидая марганцевые рудники, за которые держался с фанатическим упорством.
29 февраля можно считать днем окончания разгрома никопольской группировки противника, против которой 8-я гвардейская армия совместно с другими объединениями вела бои, начиная с ноября.
24 февраля 1944 года мы получили директиву командующего фронтом, которая фактически нацеливала 8-ю гвардейскую армию и другие армии на новую операцию.
Перед армией стояла задача в первую очередь отбросить противника за реку Ингулец и захватить на правом берегу плацдармы.
25 февраля развернулись упорные бои на левом берегу реки Ингулец. Они фактически продолжались до 29 февраля.
Наши войска настойчиво продвигались к берегу реки, очищая левый берег от опорных позиций противника. Минутами казалось, что бой затихал, наступало как бы равновесие. Связь по радио и телефонам мало что давала. Надо было ехать в войска. Ни один вездеход не шел. Пришлось пересесть в танковый тягач, то есть на танк Т-34 без башни и пушки.
Побывав в штабах 4-го и 29-го гвардейских стрелковых корпусов и в некоторых дивизиях, я выяснил, что войска не используют всех возможностей для наступления. Перед ними располагалась теперь линия обороны противника по берегу реки всего в один эшелон. Распутица мешала нам, но мешала и гитлеровцам использовать преимущества в маневренности своих войск. Надо было как-то зажечь людей, мобилизовать их на активные действия.
Вспоминаю, как разворачивались события в 82-й гвардейской стрелковой дивизии.
Я приехал на командно-наблюдательный пункт командира дивизии И.А. Макаренко, настоял на том, чтобы он решительно поднял дивизию в атаку.
Стрелки поднялись. Немецкое командование и солдаты не ждали, что наши войска пойдут в наступление по топкой грязи, в условиях полного бездорожья, без активной поддержки артиллерии. Первого же натиска оказалось достаточно. Противник растерялся, побросал оружие и побежал. В этот день 82-я гвардейская стрелковая дивизия прошла с боями около 16 километров, вышла на берег реки Ингулец от поселка Ново-Курская до поселка Шестерня.
Надо было развить успех. Мешала опять же грязь. Но помог случай. Возвращаясь с передовой в штаб армии, я выехал на железнодорожную насыпь на линии Широкое — Апостолово. Рельсы и шпалы были сняты, но насыпь оказалась проезжей для автотранспорта. Приехав в штаб, я сейчас же отдал распоряжение начальнику инженерной службы полковнику В.М. Ткаченко подготовить эту дорогу для переброски войск, техники и боеприпасов, установив на ней строгий режим движения машин с грузом по направлению к фронту. По этой дороге мы подтянули к фронту части 28-го гвардейского стрелкового корпуса, обеспечили войска продовольствием и боеприпасами. Насыпь явилась для нас артерией, по которой мы за три дня сумели подготовить войска к наступлению.
Командование фронтом поставило перед армией задачу в течение 1–2 марта захватить плацдармы на правом берегу реки Ингулец и выйти на рубеж Зеленая, Андреевка, Зеленый Гай, Горохватка. С этого рубежа войска 8-й гвардейской армии в соответствии с директивой фронта должны были начать общее решительное наступление в направлении на Троицко-Сафоново, Новый Буг. В директиве фронта ставилась задача перед армией подготовить переправы в районе Широкое, Андреевка для ввода в прорыв 4-го гвардейского механизированного корпуса и 4-го гвардейского кавалерийского корпуса, составлявших конно-механизированную группу фронта, которой командовал генерал-лейтенант Исса Александрович Плиев.
Сосед слева — 6-я армия — успела к этому времени повернуть свой фронт на запад.
Для выполнения этой задачи я решил нанести главный удар правым крылом армии вводом в бой 28-го гвардейского стрелкового корпуса, нацелив 88-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерала Б.Н. Панкова через поселки Ингулец и Зеленое.
Наступление было назначено на 3 марта.
Разведка и рекогносцировка показали, что правый берег реки Ингулец сильно укреплен: окопы полного профиля, артиллерийские и минометные позиции с наблюдательными пунктами, минные поля. Одним словом, противник опять стоял на укрепленных рубежах, защищенный разлившейся рекой Ингулец. Для прорыва такой укрепленной полосы требовалось много снарядов и мин. У нас опять недоставало боеприпасов, подвезти их было очень трудно.
Большую роль в прорыве обороны противника на реке Ингулец, на участке 28-го гвардейского стрелкового корпуса, сыграла разведывательная рота 88-й гвардейской дивизии под командованием старшего лейтенанта Федора Леонтьевича Каткова.
Он получил задание разведать русло реки Ингулец, подыскать места для форсирования, установить, какие силы врага обороняют поселок Зеленое и Широкую Дачу. Старший лейтенант тщательно проанализировал обстановку. Он решил, что лучше всего ему удастся разведать силы противника, если он со своей ротой переправится на другой берег. Но не с боем же роте пробиваться сквозь оборонительную линию!
Полдня разведчики просматривали местность и изучали обстановку в поселке Зеленое. Ни одного здания, ни одной улицы, ни одного рва не было оставлено без внимания. В поле наблюдения разведчиков попал и участок железной дороги, идущей через поселок Зеленое на станцию Ингулец. Изучили разведчики и берега излучины от Зеленого до станционного поселка Ингулец. Они установили, что немецкие парные патрули изредка проходят по железнодорожной насыпи между поселками Зеленое и Станционный. Появление патрулей подсказало разведчикам, что в самой излучине немецких войск нет.
Катков составил план. Он был прост: под покровом темноты бесшумно переправиться через Ингулец в его излучине, преодолеть пространство от реки до полотна железной дороги, снять патрулей, пересечь железную дорогу и подползти к поселку Зеленое и к зданиям станции Ингулец. В случае неудачи наши должны открыть заградительный ружейно-пулеметный огонь по южной окраине Зеленого.
Командир дивизии генерал-майор Б.Н. Панков утвердил этот план.
В разведывательной роте было около шестидесяти бойцов. Они были вооружены автоматами, восемью ручными пулеметами. За ротой связисты тянули телефонный провод.
В 10 часов вечера разведчики, переправившись через реку, двинулись к полотну железной дороги. Впереди шли самые опытные. Метрах в двухстах позади, в середине боевого порядка разведроты, шел Катков. Четыре связиста бесшумно разматывали телефонный провод. Между дозорными и командиром роты шла перекличка условными сигналами.
От берега реки до железнодорожной насыпи шли около двух часов. Разведчики были крайне осторожны, ибо только скрытность могла принести успех их дерзкому рейду.
К 11 часам вечера разведчики достигли насыпи и затаились. Старший лейтенант Катков связался по телефону с командиром дивизии генералом Панковым. Доложив ему обстановку, он сообщил, что готов встретить батальоны, назначенные в первый эшелон для наступления.
По плану 2-й батальон 269-го гвардейского полка должен был выйти на правый фланг разведывательной роты и развернуться фронтом на север для атаки на Зеленое, а 3-й батальон 266-го гвардейского полка выходил на левый фланг разведывательной роты, чтобы атаковать станционный поселок. Навстречу батальонам Катков выслал провожатых.
В засаду разведчиков у поселка Зеленое попали два патрульных из пехотного полка 16-й немецкой моторизованной дивизии. Короткий допрос показал, что участок от Зеленого до Николаевки обороняет 16-я моторизованная дивизия, что гарнизон поселка Зеленое состоит из сводного батальона численностью 300 человек. Батальон усилен шестью танками. Вокруг поселка вырыты окопы полного профиля фронтом на восток, их занимают дежурные пулеметы. Основные силы батальона находятся на западной окраине поселка.
Около полуночи к Каткову присоединились командир 3-го батальона гвардии майор Черняев, лейтенант Буров и парт орг 2-го батальона младший лейтенант Галимов.
На месте были уточнены задачи батальонов и разведроты. Батальоны должны были наступать по ранее определившимся направлениям, разведывательная рота, усиленная стрелковой ротой 3-го батальона, направляла свой удар на курган с отметкой 84,4, чтобы перехватить дороги из поселка Зеленое на Рахмановку и на Войково. Атаку было условлено начинать после выхода разведроты на курган с отметкой 84,4. Сигнал — три зеленые ракеты — должен был подать Катков.
На связь с командирами батальонов и с Катковым вышел командир дивизии. Генерал Панков расспросил их об обстановке, утвердил план действий и пояснил, что артиллерия нацелена на поселки Зеленое и Станционный, что она готова открыть огонь по первому же сигналу красной ракетой.
16-й моторизованной дивизией противника командовал генерал-лейтенант граф фон Шверин. Как впоследствии выяснилось из его следственного дела, он считал, что наше наступление на Ингулец не могло последовать без долгой оперативной паузы после боев за Никополь и Апостолово. Он считал, что «генерал грязь» задержит наступление советских войск на долгое время. В захваченной нами позже переписке между штабами этих соединений прямо говорилось, что прорыв советских войск у поселка Зеленое для них был полной неожиданностью. В их расчеты входило как можно дольше держаться на оборонительном рубеже по реке Ингулец. Могли ли гитлеровские генералы предположить, что их расчеты будут опрокинуты старшим лейтенантом Катковым, майором Черняевым, младшим лейтенантом Галимовым и другими советскими офицерами?
Около 2 часов ночи разведрота и стрелковая рота во главе с Катковым подошли к кургану с отметкой 84,4. Ночь была облачная. Темнота густо прикрывала окрестности. Трудно было бы сориентироваться в полной тьме, если бы Каткову снова не выпала удача. Разведчики нащупали телефонный провод. Проводка тянулась с юга на север. Разведчики немедленно подключили к линии свой аппарат подслушивания. Линия молчала, но по шорохам связисты определили, что она включена.
Разведчики двинулись по направлению провода. Они еще дважды подключали аппарат подслушивания. На третий раз включились в разговор. По линии передавалось, что на огневые позиции дивизиона отправлено 148 снарядов. Катков догадался, что провод ведет к артиллерийскому наблюдательному пункту противника.
Катков решил бесшумно захватить артиллерийский наблюдательный пункт. Он послал вперед головной взвод, с ним двух бойцов — старшину Корша и рядового Зимина, знающих немецкий язык. Направление провода давало основание Каткову предполагать, что он приведет их на курган с отметкой 84,4, господствующий над местностью.
Несколько минут спустя старшина Корш передал сигнал «Внимание». Метрах в двухстах — трехстах севернее показались огни автомобильных фар. Машины буксовали в грязи, часто останавливались. Похоже было, что они везли на артиллерийские позиции снаряды, о которых говорилось в подслушанном телефонном разговоре.
Это было еще одним доказательством того, что разведрота находилась где-то совсем близко от кургана с отметкой 84,4.
Взвились три зеленые ракеты. В свете падающих на землю ракет разведчики увидели метрах в пятидесяти от себя мечущихся немецких солдат и офицеров. Они были ошеломлены, не понимая, что происходит, что за ракеты взвились над ними. Катков приказал пустить белые осветительные ракеты. Разведчики коротким броском преодолели пространство, отделяющее их от противника, в ход пошли гранаты. Несколько человек во главе с офицером были взяты в плен, группа солдат укрылась в блиндаже, вырытом в кургане. Один из разведчиков обнаружил дымоход над блиндажом, опустил туда ручную гранату.
В поселке Зеленое в это время разгорелся бой.
С кургана Каткову было видно, как из поселка Зеленое устремились к железнодорожному переезду автомашины с зажженными фарами. Катков решил перерезать им пути отхода. Он приказал командиру приданной стрелковой роты занять на кургане круговую оборону.
Старшина Корш получил задание дежурить у телефона и отвечать немцам, что на кургане все спокойно, что бой идет где-то северо-восточнее. 3-му взводу он приказал продвигаться навстречу отходящим немецким автомашинам. Сам Катков бросился с 1-м взводом к переезду через железную дорогу. Разведчики подожгли машину с горючим на переезде и взяли в плен шоферов автомашин. Колонна из 15 машин, груженных продовольствием и боеприпасами, была остановлена. К переезду подошли разведчики из 3-го взвода. Они вели перед собой около тридцати пленных, среди которых были немецкие офицеры. Путь отхода противнику из поселка Зеленое был отрезан. На переезд левым флангом вышел 2-й батальон, чем завершил окружение фашистов в поселке.
Старший лейтенант Катков, после того как его разведчиков у железнодорожного переезда сменили подразделения 269-го гвардейского полка, решился на новый дерзкий поиск. От немецких офицеров, попавших в плен, он узнал, что юго-западнее Зеленого, в районе поселка Андреевка, расположена гаубичная батарея врага. Катков выяснил, что артиллеристы уходят на ночь в поселок Андреевка. На батарее остается лишь несколько человек боевого охранения. Он приказал двум взводам разведчиков сесть на немецкие автомашины, и немецкие шоферы повели машины на батарею. Сам он с 3-м взводом сел в кузове головной машины.
Машины при свете фар двинулись на Андреевку.
Старшина Корш, оставленный на кургане 84,4, отвечал почти каждые пять минут на телефонные вызовы, что на его участке «все спокойно». Несколько раз он прерывал связь, чтобы выиграть время в этих переговорах с неизвестными ему командными пунктами немцев.
Командир дивизии генерал-майор Б.Н. Панков, получив информацию о ночных действиях батальонов, а также донесения от старшего лейтенанта Каткова, приказал командиру 269-го гвардейского полка с рассветом очистить поселок Зеленое от противника, накормить людей и подготовить полк для наступления на Войково.
Командиру 266-го гвардейского стрелкового полка подполковнику Павленко было приказано переправить весь полк на правый берег реки и с рассветом возобновить наступление на станционный поселок.
Командиру 271-го гвардейского стрелкового полка подполковнику Григорьеву была поставлена задача перейти на правый берег, с рассветом развить наступление на поселок Червонное, откуда установить связь с ротой разведчиков. Дивизионный инженер получил приказ к утру 3 марта подготовить переправу через Ингулец для танков и артиллерии. Артиллерийские наблюдательные пункты еще затемно переносились на правый берег реки.
…Из Зеленого, из станционного поселка, от немецких артиллеристов поступили тревожные донесения в штаб 16-й мотодивизии о том, что на правом берегу реки Ингулец идут бои, что советские войска перешли в генеральное наступление. Но в штабе дивизии они были расценены как панические. Какое наступление? Не было артподготовки, по донесениям разведки, советские части на левом берегу не делали никаких перегруппировок. Начальник штаба дивизии нанес на карту отметки, где вспыхнули ночные бои, не обозначив, конечно, курган, захваченный разведчиками Каткова, ибо Корш отвечал немецким телефонистам, что на кургане все спокойно.
Поскольку немецкий батальон в поселке Зеленое был полностью окружен, и никто из солдат не решался вырываться из окружения по топкой грязи, да еще ночью, то и из Зеленого могли поступить тревожные сообщения только в первые минуты. Зафиксирована была передача, что немецкие позиции в Зеленом атакованы советскими разведчиками. Связь после этого оборвалась.
Чем могло окончиться нападение разведчиков? Захватом «языка», и только. По-видимому, оснований для серьезной тревоги командир дивизии фон Шверин не усмотрел. Может быть, он устал, может быть, и его измотали бои в районе Апостолово. Во всяком случае, он успокоил свой штаб. А штабные офицеры и средний офицерский состав уверили себя, что советские войска не способны начать наступление, а на поиск разведчиков стоило ли обращать внимание…
Короткая тревога во вражеском стане затихла.
Что же в это время делал Катков, продвигавшийся с колонной немецких грузовиков к поселку Андреевка?
Путь в Андреевку шел от Зеленого через курган с отметкой 84,4. Расстояние от кургана до Андреевки 5–7 километров. Дорога для грузовых машин проложена по целине. Грунт скреплен шлаком, местами по колее положены бревна. Машины буксовали, но шлак помогал. Пробились. Не доезжая до поселка с полкилометра, остановились. На востоке заалела зорька. Посветлело. Разведчики скрытно подошли к артиллерийским позициям. Броском поднялись в атаку. Боевые расчеты батареи были застигнуты врасплох. Немцы вскакивали, хватались второпях за оружие, но, подкошенные выстрелами разведчиков, валились на землю. В блиндажи и ровики полетели гранаты…
Из Андреевки к батарее бежали немецкие артиллеристы. Катков встретил их огнем на дороге, а тех, кто прорвался к батарее, разведчики встретили огнем из засады. Гарнизон Андреевки и личный состав двух батарей были окружены, частично уничтожены, частично взяты в плен. Катков организовал круговую оборону вокруг батарей и послал донесение через поселок Зеленое в штаб дивизии.
Командир 3-го батальона 266-го гвардейского стрелкового полка, услышав стрельбу в Андреевке, понял, что это разведчики Каткова прорвались в глубину обороны противника. Правым флангом своего батальона он перерезал дорогу со станции Ингулец на запад и дружной атакой овладел к рассвету станционным поселком.
Оборона противника на правом берегу реки на участке Зеленое, станция Ингулец фактически была прорвана.
В 11 часов утра 3 марта войска 8-й гвардейской армии перешли в общее наступление, форсировали в нескольких местах Ингулец и, продвинувшись за день боя на 5–6 километров, захватили несколько разрозненных плацдармов, соединили их воедино с глубоким выступом в глубину обороны противника. Плацдарм теперь простирался от Зеленого на Андреевку (Забережную), Широкую Дачу, станцию Николо-Козельск. Вцепившись в правый берег широко разлившейся реки, части армии переправили через реку артиллерию, танки, боеприпасы.
Немецкое верховное командование недоумевало: что же произошло? Никто не решался прямо ответить на этот вопрос. Сам Гитлер, а за ним и командующий армией уже 4 марта потребовали объяснений у своих генералов фон Эдельсгейма и фон Шверина.
Несколько позже с трофейными документами к нам попал любопытный документ. Он хранится в моем личном архиве.
«ТЕЛЕФОНОГРАММА
30 арм. корпус 4.3.44 г. 24.00 по кабелю. Секретно
Командиру 24 тд фон Эдельсгейму
Командиру 16 мд фон Шверину
Командование корпуса получило нижеследующий приказ верховного главнокомандующего:
«Из быстрого и глубокого прорыва неприятелем фронта 16 мд и неясного положения там до сих пор я заключаю, что некоторые командиры подразделений дивизии утратили боеспособность. Я требую тщательного расследования и наказания виновников — командиров и их заместителей со всей строгостью военным трибуналом согласно создавшемуся положению. О принятых мерах меня немедленно информировать.
Командиру 24 тд фон Эдельсгейму и командиру 16 мд фон Шверину представить мне такой материал до 6.3.44 г.
В материалах указать:
1. Почему при Зеленом противнику удалось вклиниться и быстро совершить прорыв.
2. Чем вызвано беспорядочное отступление из «пункта 2».
3. Почему в ночь на 4 марта правый фланг 16 мд беспорядочно отступил вопреки приказу корпуса и тем самым поставил под серьезную угрозу левый фланг 3-й горнострелковой дивизии.
Всех виновных командиров и их заместителей снять с должностей и отдать под суд военного трибунала соответственно требованию верховного главнокомандующего.
Исх. № 1044/44 г.».
Попутно я хотел бы привести еще один очень интересный документ, который, возможно, и не попал бы в наши руки, затерявшись в армейских архивах, подлежащих уничтожению. Этот документ появился в общей папке дела генерал-лейтенанта графа фон Шверина лишь потому, что немецкому генералу пришлось оправдываться перед следствием за свои действия в должности командира дивизии. Для оправдания своих поражений он и извлек его из армейских архивов.
Чем же интересен для нас этот документ?
Сегодня битые немецкие генералы всячески оправдывают себя перед историей, тщатся возродить миф о высоком профессиональном мастерстве немецкого генерального штаба, о его непобедимости.
Странное жонглирование историей, почти неправдоподобное.
Никто не спорит, что со времен прусского генерала Шарнхорста (1755–1813) в Германии возродилась военная каста феодального типа, ищущая источники для традиций в средневековье, у тевтонских рыцарей, зародилась на основе реформ этого генерала военная академия. Но создание военной дворянской касты — это еще не создание военной школы, это еще не военное искусство.
Битые гитлеровские генералы сегодня пишут мемуары, в своих сочинениях они рассказывают всему миру о своем умении воевать, ищут оправданий своим поражениям, скрывают истину, во что обошлись они немецкому народу. Манштейн и другие всячески тщатся доказать, что воевали они малой кровью. А вот что рассказывает нам документ, оставленный по случайности генерал-лейтенантом графом фон Шверином.
«16 мотодивизия
— командир — КП дивизии 21.1.44
Командиру 30 АК
господину генералу артиллерии Фреттер-Пико
В дополнение к телеграмме от 19.1.44 г. доношу нижеследующее.
Трехкратное упоминание в сводках верховного командования, в период больших беспрерывных оборонительных боев прошедшего лета у р. Миус, Донца и Запорожья дивизия трижды оплатила большими кровавыми жертвами. В этих боях она потеряла 19 411 человек, т. е., исходя из тогдашнего боечисленного состава (пехоты), она трижды уничтожена начисто.
Несмотря на это, дивизия смогла, использовав собственные резервы и получив пополнение, сохранить свою боеспособность.
Однако после боев за Запорожье восстановить боечисленный состав и боеспособность дивизии, особенно пехоты, не нашлось возможности. Регенеративные резервы истощили себя.
В этот период, т. е. с 10.10.43 г., дивизия начала бои в районе юго-зап. Днепропетровска без предварительного отдыха. Она потеряла с 10.10.43 г. по 14.1.44 г. еще 5120 человек убитыми, ранеными, пропавшими без вести и больными.
Дивизия участвовала в боях: с 20.10 по 2.11 в районе севернее Гуляй-Поле. С 11.11 по 30.11 — в районе южнее Назаровска. С 10.1 по 14.1 — вела бои за Ново-Николаевку (Николаевку).
Дивизия в целом с начала боев прошлого года потеряла по меньшей мере 6 раз весь свой личный состав.
И вот дивизия обескровлена. Ценность ее пехоты, как это ни больно признавать, однако это правда, пала ниже общепринятой меры существующих в настоящее время пехотных подразделений.
Приведенный документ был написан и доложен командиру 30-го армейского корпуса 21 января 1944 года, когда еще на нее не обрушился уничтожающий удар наших войск в районе Николаевки (Ново-Николаевки) в конце января и в начале февраля 1944 года. Если вышеизложенный документ говорит о шестиразовом уничтожении 16-й мотодивизии, то после нашего наступления в конце января и в начале февраля от этой 16-й мотодивизии не должно ничего остаться. Но она опять же была пополнена пушечным мясом для новых боев.
6 марта войска 8-й гвардейской армии осуществили прорыв обороны противника на глубину 12 и по фронту до 18 километров. Войска вышли на рубеж Зеленое, Ново-Малиновка, Казанковка, Анновка, Украинка, Зеленый Гай, Веселый Став.
Таким образом был подготовлен ввод в чистый прорыв конно-механизированной группы Плиева.
Командующий фронтом приказал 6 марта войти Плиеву в прорыв. В 20 часов 30 минут группа генерала Плиева начала проходить через боевые порядки 8-й гвардейской армии.
В результате стремительного и глубокого вклинения 8-й гвардейской армии и конно-механизированной группы Плиева вдоль железной дороги Новый Буг — Николаев для противника к исходу 10 марта создалась обстановка почти полного окружения. Собираясь прорваться в западном направлении, гитлеровцы к 11 марта создали группу прорыва из 17, 125 и 302-й пехотных дивизий, танков и начали наносить удары в западном и северо-западном направлениях на Ново-Полтавку и на Привольное.
Для усиления правого крыла 8-й гвардейской армии командующий фронтом придал нам 23-й танковый корпус под командованием генерал-лейтенанта танковых войск Е.Г. Пушкина. Корпус сосредоточивался в Зеленом Гае, Баштанке, Шевченко.
Корпус еще только подходил к месту назначения… Мы с ним поддерживали связь по радио. Шли осторожные переговоры короткими сигналами, чтобы немцы по радиоперехватам не догадались о передвижениях корпуса. И вдруг по радио открытым текстом сообщение… Убит Пушкин… Генерал-лейтенант, командир корпуса. Убит осколком бомбы, сброшенной вражеским истребителем. Командир танкового двадцать третьего… Мы часто встречались на одних и тех же боевых дорогах, в штабном блиндаже или командных пунктах…
Нет, неправду говорят, что на войне привыкаешь к смерти!
Но что делать с корпусом? Он имел задачу лишь на сосредоточение — боевая задача перед ним не ставилась. Ставить ее по радио было невозможно.
Военный совет армии решил перебросить на самолете У-2 из района Троицко-Сафроново на Баштанку командующего бронетанковыми и механизированными войсками 8-й гвардейской армии генерала Матвея Григорьевича Вайнруба. Ему была поставлена задача вступить в командование танковым корпусом, находясь во втором эшелоне армии. Держать тесную связь с частями конно-механизированной группы Плиева и с дивизиями 28-го гвардейского стрелкового корпуса, не допуская прорыва противника на запад через железную дорогу Новый Буг — Николаев. Всякие попытки противника прорваться на запад должны отражаться контрударами. Через час Вайнруб улетел, а через три часа я получил от него кодограмму о благополучном приземлении и прибытии в штаб 23-го танкового корпуса.
С каждым часом, с каждой новой контратакой противника становилось все яснее, что гитлеровское командование стремится вывести войска из окружения в направлении на Ново-Полтавку, Баштанку и Бармашево, что главные силы противника сосредоточиваются в двух районах: северная группа в составе 5–6 дивизий, южная группа в составе 3–4 дивизий.
Особую тревогу вызывала опасность захвата противником Ново-Полтавки с артиллерийским складом, размещенным на железнодорожной ветке, идущей от станции Ново-Полтавка на Владимировку. Пополнившись на этом складе боеприпасами, противник мог приобрести огневое превосходство, ибо у нас боеприпасы были уже на исходе.
Командующему артиллерией генералу Пожарскому было приказано выделить один артиллерийский дивизион, в котором меньше всего снарядов, придать ему немецкие трофейные исправленные орудия, поставить на огневые позиции около трофейного немецкого артиллерийского склада боеприпасов в районе Ново-Полтавка и, не жалея немецких снарядов, громить группировку противника в районе Ново-Сергеевка, Малеевка.
С оперативной группой я незамедлительно выехал из Троицко-Сафонова в Ново-Полтавку. На командном пункте вместе со мной были член Военного совета армии генерал Семенов, командующий артиллерией Пожарский, заместитель начальника штаба армии полковник Белявский, начальник инженерных войск Ткаченко и офицеры штаба Велькин, Касюк, Мережко, Копаненко, Павлов и другие. Проезжая по дороге от Вольного до Ново-Полтавки, мы дважды сталкивались с просочившимися небольшими группами противника, дважды отстреливались от этих групп и прокладывали дорогу на Ново-Полтавку по вспаханным полям.
Прибыл утром 12 марта в Ново-Полтавку и, установив связь с 28-м и 4-м гвардейскими корпусами, а также с 23-м танковым корпусом, изучив на месте обстановку, я понял, что наше прибытие в Ново-Полтавку было, как никогда, своевременным и нужным. Противник успел сосредоточить достаточно сил и средств и развертывался для прорыва создающегося кольца окружения.
Расчлененная группировка гитлеровских войск в районе Снигиревки искала пути отступления не только крупными соединениями, но и мелкими группками, отрядами. Растекались во все стороны бродячие солдаты. К весне 1944 года в немецкой армии не осталось желающих повторения Сталинграда.
Немецкие солдаты в отчаянии бросались в безнадежные контратаки. Иной раз, увязая по колено в грязи, они шли в рост на наши позиции. Встреченные кинжальным пулеметным огнем, они устилали трупами раскисшие пашни. Разбивалась о нашу оборону первая волна, поднималась вторая, третья… Это были атаки обреченных, измученных людей, которые пытались пробиться на запад, в надежде уцелеть, выжить…
Крупными массами пехоты, при поддержке танков, минуя опорные пункты наших войск, противник пытался просочиться сквозь наши войска, взяв направление на Ново-Полтавку, прорываясь до склада с боеприпасами. С Ново-Полтавки открывался для противника путь к реке Ингул на Ново-Горожево и Привольное. Поспешность немецкого командования с контратаками, их отчаянность были в этой обстановке объяснимы.
К исходу дня 12 марта контратаки фашистов участились. Создалась реальная угроза их проникновения к Ново-Полтавке. Срочно сформированные две батареи из 105-мм немецких орудий и выставленные на огневые позиции около вагонов с немецкими боеприпасами не жалели снарядов.
Артиллеристы вели огонь прямой наводкой по наступающей немецкой пехоте. Трудно сейчас сказать, сколько их шло на верную смерть. Огонь был уничтожающим. Пришлось создать дублирующие орудийные расчеты, чтобы артиллеристы могли сменяться через каждые два-три часа безостановочного огня. Пленные называли номера дивизий: 17, 125, 302-ю пехотные, 3-ю горнострелковую и 97-ю легкопехотную.
К исходу 12 марта немецким войскам все же удалось несколько продвинуться вперед. В ходе боев так сложилось, что оборонять участки Ново-Полтавки пришлось разрозненным частям 39-й и 79-й гвардейских дивизий. Противник нащупал самое слабое место в боевых порядках нашей армии.
Артиллеристы несколько ослабили натиск гитлеровцев. В это время подошла 11-я отдельная штурмовая инженерно-саперная бригада. Я приказал ей занять исходное положение для наступления на рубеже хутор Веселый, станция и поселок Ново-Полтавка. На этом же участке пришлось развернуть силы 57-й гвардейской стрелковой дивизии. Это дало нам возможность уплотнить боевые порядки и закрыть разрывы, через которые просачивались немецкие части на запад.
Перегруппировка войск началась, но проходила она при непрерывных контратаках немецких частей. В этом районе назревал кризис, явно стоял вопрос, кто кого пересилит и сломит.
Противник ценой тяжелых потерь занял Новоселовку, прорвался к Ново-Горожено. Его атаки поддерживала авиация. Группами по 12–18 самолетов заходила она на наши позиции. Бой приблизился к южной черте артиллерийского склада в Ново-Полтавке. Я решил одной танковой бригадой 23-го танкового корпуса контратаковать прорывающиеся части противника.
Мой наблюдательный пункт размещался на паровой мельнице в Ново-Полтавке. Прикрывал его всего лишь взвод саперов. Это все, что оставалось в ту минуту под рукой командующего армией. Я ждал донесения от генерала Вайнруба о готовности к бою одной танковой бригады 23-го танкового корпуса. Наконец получил донесение, что танковая бригада изготовилась. В 17.00 дал сигнал танковой атаки. Атака была нацелена на Ново-Горожено и Зоотехникум. С наблюдательного пункта было видно, что наши танки с ходу врезались в боевые порядки немецкой пехоты, расстреливая на ходу солдат, круша артиллерию. Немецкие солдаты и офицеры в панике побежали. Бежать по грязи было трудно. Они падали, опять поднимались, метались на месте, обезумев от охватившего их ужаса. Тысячи немецких солдат, бросая оружие и сбрасывая с себя одежду, бежали от Зоотехникума и из-под Ново-Полтавки обратно в район Ново-Сергеевки, Малеевки.
Положение в районе артиллерийского склада значительно улучшилось.
В ночь на 13 марта был получен короткий приказ командующего фронтом, который предписывал 8-й гвардейской армии с 23-м танковым корпусом и приданной из моего резерва 152-й стрелковой дивизией разгромить группу противника, пытающуюся прорваться на запад из района Ново-Сергеевка, Малеевка и к исходу 13 марта выйти на рубеж Пески, Добрая, Криница, Явкино, Ново-Севастополь.
Конно-механизированной группе генерала Плиева предлагалось овладеть Снигиревкой и в течение 13 марта удерживать за собой район Киселевка, Бурхановка, Снигиревка, Октябрьский, Бармашево.
46-й армии, закрепив за собой плацдарм на правом берегу реки Громколей, в течение 13 марта подтянуть тылы и артиллерию, готовясь к наступлению с утра на Ново-Октябрьский.
Приказ соответствовал сложившейся обстановке. Штаб фронта правильно проанализировал события, обобщил данные, поступившие из войск, и наметил, по существу, завершение окружения и уничтожение группировки противника, зажатой в районе Березнеговатое, Снигиревка.
Войска армии готовились к решительному наступлению с рассветом 14 марта.
Противник, убедившись в невозможности прорыва через наши боевые порядки днем, решил пойти на ночной прорыв. Во втором часу ночи 14 марта плотными цепями и колоннами гитлеровцы двинулись на прорыв, ведя ружейно-автоматный огонь на ходу. Наша артиллерия вести огонь не могла, но пехота и танкисты расстреливали в упор немцев. Они шли, не обращая внимания на наш огонь. Своих потерь они ночью не видели и гибли сотнями и тысячами.
В 2 часа ночи я приказал 35, 47, 57-й гвардейским стрелковым дивизиям и 353-й стрелковой дивизии перейти в наступление с севера на юг.
Трудно было ночью определить, как развертывается бой на уничтожение окруженной группировки немецких войск. Можно было о чем-то догадываться по интенсивности ружейно-пулеметного огня. Только днем мы установили по трупам фашистских солдат, наваленных буквально штабелями, что гитлеровские войска пытались выйти на Ингул и спастись на правом берегу этой речушки.
14 марта 1944 года. Занялся рассвет.
Гитлеровские колонны и отдельные группы все еще пытались прорваться на запад.
По полям и дорогам по колено в грязи брели толпами измученные солдаты, вчера еще жестокие и неумолимые захватчики.
Ночью наши танки стояли неподвижно. Утром из неподвижных огневых точек они превратились в грозную силу.
С рассветом весь фронт пришел в движение. К 10 часам утра разгром противника в районе Ново-Сергеевка, Ново-Горожено, Тарасовка, Зеленый Гай был завершен. Двумя часами позже всякое сопротивление противника было подавлено в районе разъезда Горожено, Ново-Павловка, Ново-Севастополь, Ново-Братский.
В результате боев 13 и 14 марта были разгромлены 29-й немецкий армейский корпус в составе 79, 302, 97, 17, 125, 258-й пехотных дивизий и остатки 24-й танковой. Нанесен был значительный урон 294, 304, 306 и 370-й пехотным дивизиям.
За два дня боев было убито около 25 тысяч немецких солдат и офицеров, взято в плен около 10 тысяч…
Огромны были и трофеи оружия, автомашин, танков, самоходных орудий, бронетранспортеров. Сколько трупов и оружия было оставлено и брошено в оврагах, балках и в поле — сказать трудно.
На запад, за Южный Буг, прорвались немногие.
Освобожденные жители рассказывали, что некоторые немецкие солдаты и офицеры сходили с ума.
Наши войска разгромили и отбросили противника с Днепра, полностью изолировали с суши крупную фашистскую группировку в Крыму и открыли путь на Днестр и на Одессу.
Теперь мне осталось пояснить суть ингулецкого парадокса.
Вот письмо командующего 6-й немецкой армией генерала Холлидта от 13 февраля 1944 года.
«Командиру 16-й мотодивизии
Господину генерал-лейтенанту графу фон Шверину
Против Вас возбуждены обвинения, что Вы:
а) наперекор известному Вам точно сформулированному приказу корпуса не боролись до последних сил за доверенный Вам участок Каменка, а преждевременно покинули его, оставив слабый арьергард, и приказали дивизии сосредоточиться в Широком. Этим Вы вывели свою часть в критический момент с поля боя и открыли противнику выход на оперативный простор;
б) не сочли возможным сообщить об этом корпусу, несмотря на то что имели все возможности сделать это незамедлительно;
в) в критический момент, несмотря на повторный приказ, не использовали все возможности связаться с корпусом и не информировали корпус о положении на Вашем участке.
В целях предварительного уяснения я поручил армейскому судье — старшему судейскому советнику доктору Коварцику выслушать Вас по существу дела.
Это поручение не рассматривается как военно-судебное дознание. Вас выслушают от моего имени.
В силу этого прошу Вас после передачи дивизии полковнику фон Мантойфелю явиться на главную квартиру армии, захватив с собой материал по существу дела.
После того как участок фронта, оборонявшийся его дивизией, был прошит насквозь разведротой старшего лейтенанта Ф.Л. Каткова, фон Шверина отстранили от командования дивизией и группой. Он предстал перед судом, кое-как оправдался и был откомандирован на Западный фронт, где было поспокойнее.
К вечеру 14 марта через передовой командный пункт 8-й гвардейской армии, расположенный в Ново-Полтавке, прошло более 8 тысяч пленных немецких солдат и офицеров. Подходили и подходили новые колонны. Иногда один автоматчик конвоировал колонну до двухсот человек. На этом участке фронта враг был морально сломлен.
Командование фронта поставило перед армией задачу круто повернуть войска с юга на запад и на северо-запад и в обход лиманов продвинуться к реке Южный Буг, с ходу ее форсировать, не дав возможности противнику организовать по водному рубежу оборону.
19 и 20 марта выдвинутые вперед стрелковые полки форсировали Южный Буг. На лодках, плотах, даже на бревнах переправились гвардейцы с легким оружием. Артиллерию и танки так переправить было невозможно. Понтонных средств тогда не нашлось. Артиллерия не могла поддержать переправившиеся части. Боеприпасов в артиллерийских соединениях почти не было. Командир артиллерийской дивизии генерал Ратов смог дать только по три выстрела на орудие.
Командующий фронтом требовал от 8-й гвардейской армии решительных действий, ставил задачу форсировать реку всеми силами армии. Генералу И.А. Плиеву было приказано подготовить конно-механизированную группу к переправе в ночь на 23 марта в районе Троицкое, Новая Одесса.
Но выполнить приказ помешала погода. С моря подул ветер. Бугский лиман и в обычную погоду является преградой значительной. А тут с моря пошла в лиман вода. Она столь стремительно поднималась, что создалась угроза затопления некоторых захваченных плацдармов. Пришлось отдать приказ, чтобы наши части, с боем овладевшие плацдармами, покинули их и вернулись на левый берег.
21 марта мне на командный пункт позвонил Исса Александрович Плиев и пригласил к себе на обед, намекнув, что прибывает большое начальство.
Я догадался, кого имел в виду Исса Александрович. Задержка с переправой через Южный Буг не могла не беспокоить Ставку. К нам приехал Маршал Советского Союза Василевский в сопровождении генерала армии Малиновского.
Они пригласили к Плиеву также командира 4-го гвардейского механизированного корпуса генерал-лейтенанта Т.И. Танасчишина и командующего 17-й воздушной армией генерал-полковника В.А. Судеца.
Александр Михайлович и Родион Яковлевич поздравили меня с высокой наградой — присвоением звания Героя Советского Союза. Я со своей стороны поздравил Родиона Яковлевича с награждением его вторым орденом Суворова I степени.
Исса Александрович позаботился об обеде.
Ждал серьезного разговора, но началось все с шуток. Василевский и Малиновский принялись вспоминать мои похождения неподалеку от Каменки, когда подо мной была убита лошадь.
Василевский сделал вид, что он ничего не знает, и поинтересовался, где моя лошадь. А Малиновский, как будто бы чем-то обеспокоенный, спросил:
— Не прислать ли тебе, командарм, новую сбрую и папаху?
Я объяснил, что в этот же день вечером коновод разыскал и сбрую, и седло, и папаху, и даже мои сапоги.
— Это уж у тебя как у Тараса Бульбы получается! — заметил Малиновский. — Тот за своей трубкой в самое пекло полез… Можно было и осчастливить противника столь значительными трофеями.
Мне ничего не оставалось, как отбиваться.
— А что же делать? — спросил я у Василевского. — Нельзя же руководить войсками из блиндажа. Что было бы, если такие командиры, как Исса Александрович, как Танасчишин, не бывали бы в войсках и на передовой?
Василевский остановил меня:
— Не сердись, Василий Иванович! Это все в шутку. Нельзя же все о серьезном да о серьезном! Кому не ясно, что плох тот командующий, который в войну не слыхал ни грохота бомб, ни воя снарядов, ни свиста пуль!
…После обеда Василевский пригласил нас на совещание о дальнейших задачах 8-й гвардейской армии и конно-механизированной группы И.А. Плиева. Ближайшей задачей маршал Василевский ставил перед войсками фронта форсирование Южного Буга и освобождение Одессы. Конечной целью операции намечался выход наших войск на реку Днестр.
8-я гвардейская армия должна была прорвать оборону противника на правом берегу Южного Буга и создать условия для ввода в бой подвижной группы Плиева.
С этой задачей мы разъехались по своим командным пунктам.
Взвесив все возможности и сложность передвижения на узком участке фронта, мы в штабе армии разработали план: силами 29-го и 4-го гвардейских корпусов форсировать Южный Буг, прорвать оборону противника с андреевского плацдарма и перейти в решительное наступление в общем направлении Карлсруэ, Ландау.
Противник старался задержать наше наступление, чувствовался моральный и физический упадок сил немецких войск, он не выдерживал атак наших частей, начал откатываться на запад. Танков у него на этом участке не было.
К 29 марта войска армии вышли на рубеж Киево-Александровка, Песчаный Брод, Широколаповка. 31 марта к 16 часам войска армии вышли на следующий водный рубеж — Тилигульский лиман.
Стрелковые части продвигались достаточно быстро, не давая возможности оправиться противнику после Снигиревского разгрома. Но все еще приходилось натыкаться и на организованную работу в укрепленных опорных пунктах.
Нужна была артиллерия, нужны были танки, но они еще не начали переправляться.
В районе Троицкое днем и ночью сооружался мост с грузоподъемностью в 16 тонн. Шутка сказать, перемахнуть мост через все русло Южного Буга в момент его весеннего разлива. И вот осталось каких-нибудь пять метров пролета. Все строительные материалы, которые могли годиться на строительство моста, были уже пущены в ход. На краю поселка Троицкое саперы обратили внимание на добротный дом. Решили его разобрать и бревна пустить на перекрытия. Но их ожидал неприятный сюрприз. Сняли штукатурку, а под ней оказались не бревна, а глина. Каркас состоял из легких и непрочных деревянных деталей.
А у переправ уже скопились тысячи повозок, огромное количество боевой техники, грузы с продовольствием и боеприпасами. Наши саперы измучились. Они промокли, продрогли, но достроить мост было нечем.
Меня встретил полковник В.М. Ткаченко, наводивший переправы через многие водные рубежи в труднейших условиях, под огнем вражеской артиллерии, под бомбежкой, но здесь он не находил никакого решения.
Я стоял, поглядывая по сторонам, силясь тоже что-нибудь придумать. И вдруг заметил невдалеке ветряную мельницу. Пригляделся. Окрест Троицкого таких мельниц виднелось штук пять. Может быть…
Ткаченко с полуслова понял меня. Отряд саперов двинулся к мельнице. Первым оттуда вернулся Ткаченко и доложил, что мельницы годятся для моста. Я приказал немедленно выдать саперам по 200 граммов водки и сала на закуску. Людям надо было согреться.
Спросил саперов:
— Как, товарищи гвардейцы, через два часа мост будет готов?
— Материал есть, горючее с нами, закуска на столе! Как же не быть мосту, товарищ командарм!
Я вернулся на мост со штабом через часа два. По мосту переходили наши войска. Перед въездом на мост мою машину остановил сапер с гренадерскими усами. На его груди блестели два ордена — орден Славы и орден Отечественной войны — и медаль «За оборону Сталинграда».
В руках гвардеец держал алюминиевую кружку.
— Товарищ генерал, — сказал он, — мост построен! Разрешите и вас поздравить с окончаньицем! Таков обычай!
Пришлось выйти из машины. Мы чокнулись с гвардейцами алюминиевыми кружками.
— За саперов, прокладывающих путь от Сталинграда до Берлина!
Штаб армии перебрался на правый берег Южного Буга. Здесь мне доложили, что противник пытался сопротивляться, но наши части сбивали повсюду его оборону. Захватили в плен около 300 вражеских солдат и офицеров. Показания пленных помогли установить, что против нас действуют разбитые части 9, 17, 358, 294, 302, 306, 325-й немецких пехотных дивизий и части 15-й и 24-й пехотных дивизий румын.
Конно-механизированная группа И.А. Плиева тоже переправилась через Южный Буг, вошла в прорыв и наступала через Березовку на станцию Раздельная.
К 1 апреля войска армии вышли к Тилигульскому лиману. Часть сил обошла лиман с севера и с ходу его форсировала. Здесь нам повезло. Дул северный ветер, уровень воды в лимане понизился.
Сбитый с позиций на Тилигульском лимане, противник весь день медленно отходил на юго-запад. Попытки приостановить продвижение наших частей арьергардами ни к чему не приводили. Арьергарды не только сбивались, но и начисто уничтожались.
Командующий фронтом торопил. Войска продвигались с полной выкладкой сил, преодолевая один водный рубеж за другим.
Приказом фронта от 1 апреля 8-й гвардейской армии предписывалось к исходу дня 2 апреля выйти на рубеж Добрянка, Алестарово. Группе Плиева было приказано, овладев станцией Раздельная, выслать разведку на Тирасполь, Ясски и вдоль железной дороги к Одессе.
Местами нам приходилось все же останавливаться. Переправив через очередной водный рубеж передовые отряды, мы должны были подтягивать и основные силы, и артиллерию, и боеприпасы, ибо арьергарды противника, расположенные на выгодных позициях, могли встретить вырвавшиеся вперед соединения артиллерийским огнем.
6 апреля войска 8-й гвардейской армии, преодолев реки и лиманы, бесчисленные мелкие заливы и заливчики, подошли к последнему перед Одессой Хаджибейскому лиману на участке Белка, Старая Вандалиновка.
Немецкое командование имело все основания рассчитывать, что именно здесь удастся задержать переправу наших войск, несколько выиграть время и организовать оборону Одессы. Самая узкая часть лимана равнялась 800 метрам, глубина доходила до двух метров.
Противник мог организовать оборону на правом берегу. Войскам 8-й гвардейской армии удалось опередить противника и с ходу форсировать лиман.
Ворота на Одессу были открыты.
Конно-механизированная группа И.А. Плиева заходила в это время круто справа, нависая над Одессой с северо-запада.
Правое крыло 3-го Украинского фронта отрезало всю группировку противника, сосредоточившуюся в районе Одессы.
Вся Одесская операция, несомненно, вошла в историю как одна из блестящих по отлично налаженному в ней взаимодействию крупных войсковых объединений 3-го Украинского фронта. Несколько армий действовали в одном ритме, в одном темпе, каждая на своем участке решая свою задачу.
5-я Ударная и 6-я армии двигались вдоль побережья Черного моря. Само по себе их движение — без охватывающего противника флангового марша нескольких других наших армий — было бы невозможно. Противник, опасаясь окружения, отступал. 5-я Ударная и 6-я армии давили на него, не давая ему возможности где-либо закрепиться.
Итак, войска фронта изготовились к штурму Одессы. Позади были и трудные бои, и преодоление водных преград, позади был подвиг солдат и офицеров нескольких армий. Бойцов вдохновляло, что они должны принять участие в освобождении последнего крупного города Украины. И они шли на новый подвиг.
Призыв «Впереди Одесса!» творил чудеса, шли по пояс в грязи, по грудь в ледяной воде. Немецкое командование не ожидало, что наши войска сумеют в короткий срок преодолеть столь трудные природные препятствия.
Судьбу города решил обходный марш 8-й гвардейской армии и конно-механизированной группы И.А. Плиева. Обороняли город румынские войска, 72-й армейский корпус в составе четырех дивизий и свыше двадцати отдельных батальонов эсэсовских войск. Они занимали сильные оборонительные укрепления на северной и северо-западной окраине города. Лобовой удар по этим укреплениям ничего не сулил, кроме тяжелых потерь и длительной борьбы, разрушения улиц и жилых кварталов одного из самых красивых приморских городов.
Политотдел 8-й гвардейской армии обратился к воинам со специальным воззванием. «Товарищи гвардейцы, — говорилось в нем, — мы шли к Одессе, преодолевая ожесточенное сопротивление врага, распутицу, трудности… Вернем, товарищи гвардейцы, Советской Родине Одессу. Выполним до конца свой воинский долг, как его выполняли доблестные воины, оборонявшие Одессу в 1941 году, освободим Одессу от фашистских мерзавцев!»
В эти дни на отдельных участках противник бросался в яростные контратаки. Дорога от Овидиополя до Одессы сделалась ареной борьбы наших артиллеристов с танками противника. Так, только в районе Татарки гвардейцы 220-го полка, которым командовал подполковник М.С. Шейкин, отразили шесть танковых контратак противника. В противотанковой батарее полка каждый снаряд был на счету. Орудия открывали огонь только с ближних дистанций.
С удивительной выдержкой уничтожал танки командир орудийного расчета сержант Петр Фитаев. На него двигалось 18 танков. Экономя снаряды, Фитаев подпустил танки на прямой выстрел — 300 метров. Первым снарядом он подбил головной танк и тем закрыл дорогу для остальных. Еще три выстрела — и еще три бронированные машины воспламенились. Каждый снаряд — только в цель. Ошеломленные танкисты противника бросили свои машины и попытались спастись бегством. Полк ворвался в Татарку. Было взято в плен более тысячи немецких солдат и офицеров.
Утром 9 апреля войска, наступающие на Одессу с юга, севера и запада, увидели окраины города, заводские корпуса, крыши дворцов и жилых кварталов. Вернувшиеся оттуда разведчики сообщили, что почти все самые красивые здания, в том числе оперный театр и портовые сооружения, заминированы. Об этом же рассказали пробравшиеся к нам жители Одессы. Готовясь к отступлению, гитлеровские изверги хотели превратить Одессу в груду развалин. Еще день-два — и сатанинская сила тротила сделает свое страшное дело. Как же быть? Город надо сохранить во что бы то ни стало.
На партийных собраниях во всех подразделениях было принято решение, которое никогда не забудут одесситы: артиллеристам не открывать огня по городу, летчикам не сбрасывать бомбы на городские кварталы! Итак, наступление непосредственно на город, на его улицы началось ночью без артиллерийской и авиационной подготовки. Это была нелегкая задача, но мы тем самым спасали город от разрушения. Стрелковые подразделения и танки штурмовали оборонительные позиции противника на различных направлениях внезапными для противника ударами и в ночь на 10 апреля оказались на улицах Одессы. К утру 10 апреля части 4-го и 28-го гвардейских корпусов совместно с танкистами группы Плиева уже подходили к Дерибасовской улице и выходили на берег Черного моря у Малого, Среднего и Большого фонтанов. 29-й гвардейский корпус наносил удар через Овидиополь на Затоку.
Отважно действовал в боях за Одессу прославленный сталинградский снайпер Василий Григорьевич Зайцев. Он командовал зенитной ротой 79-й гвардейской дивизии. Расчеты зенитных пулеметов из роты Зайцева защищали авангардные подразделения от гитлеровской авиации. Много раз вступали в бой с пехотой и броневиками противника. На подступах к юго-западной окраине города — в районе джутовой фабрики — Зайцев повел свою зенитную роту в атаку как стрелковое подразделение и, взаимодействуя со стрелковой ротой лейтенанта Владимира Бурбы, захватил военный аэродром. Удар был настолько стремителен, что эскадрильи истребителей не успели взлететь. Восемнадцать исправных истребителей «мессершмитт» стали трофеями зенитчиков.
В свою очередь советские патриоты, действующие под руководством подпольных партийных организаций, приняли все меры, чтобы предотвратить разрушение дворцов и театров, кварталов города. Партизанские группы отряда С.И. Дроздова завязали открытый бой с гитлеровцами, чтобы отвлечь их на себя от наступающих частей Красной армии. Только 9 апреля отряд Дроздова уничтожил 120 вражеских солдат и офицеров и 75 взял в плен. Одесситы тысячами встречали части Красной армии и вместе с ними очищали улицы от врага, гасили пожары, снимали мины и фугасы. Не удалось спасти только портовые сооружения, которые противник успел взорвать.
Позже мне стало известно, что в Одессе дислоцировался словацкий полк, солдаты которого установили контакт с местными партизанами. Во время штурма города нашими войсками словаки указали, где фашисты заложили мины, и тем самым помогли нам предотвратить взрыв знаменитого оперного театра.
Так было предотвращено разрушение Одессы. Враг был разбит и отброшен за Днестр. 10 апреля 1944 года столица нашей Родины — Москва — отмечала это событие двадцатью четырьмя залпами салюта из 324 орудий.
Успешное завершение Одесской операции предопределило дальнейший ход боевых действий по освобождению Крыма. Потеряв Одессу, гитлеровские войска фактически оказались в мешке. Оперативная и стратегическая обстановка, созданная усилиями Красной армии на юге, лишила противника всех опорных пунктов на советском побережье Черного моря. Прошло еще немного времени, и войска 4-го Украинского фронта и Приморской армии, начав наступление, уничтожили главные силы фашистов в Крыму, вышвырнули жалкие остатки противника с Крымского полуострова и овладели главной военно-морской базой на Черном море — Севастополем.
11 и 12 апреля командующий фронтом потребовал от 8-й гвардейской армии и от группы И.А. Плиева закончить ликвидацию фашистских войск на Днестровском лимане, на его левом берегу, и к исходу 14 апреля захватить плацдарм на правом берегу Днестровского лимана по рубежу Каменный Мост, Турлаки, Бритовка, Щаба Тырг, Рыбачий Курень.
Перед 8-й гвардейской армией и группой Плиева простирался лиман шириной от 5 до 10 километров. Для того чтобы преодолеть такое водное пространство под огнем обороняющегося противника, нужны были крупные саперные части с самыми разнообразными переправочными средствами, поддержка авиации и тяжелой артиллерии. Авиация бездействовала — раскисли аэродромы, у артиллерии опять же недоставало боеприпасов.
14 апреля войска армии форсировали Днестр в районе Беляевка, Маяки и, вступив в бой за расширение плацдарма на правом берегу Днестра, подошли к восточной окраине поселка Паланка, где встретили на подготовленном рубеже обороны 15-ю пехотную румынскую дивизию.
Бои завязались тяжелые. Наши части были остановлены. Здесь надо было организовывать прорыв фронта, но вмешалась в наши планы стихия. С 16 апреля дул ветер с юга. Вода в Днестровском лимане начала подниматься. Ветер дул не переставая. В Царьградском Гирле повышение уровня воды сорвало переправу 79-й гвардейской стрелковой дивизии.
Затем начала прибывать вода на захваченном нами плацдарме западнее Беляевки и Маяков. 18 апреля Днестр вышел местами из берегов. 20 апреля вода затопила окопы изготовившихся к наступлению частей 35-й гвардейской дивизии.
Каждый день в штаб армии поступали сообщения из других частей, что вода не перестает прибывать.
В ночь на 25 апреля, перед началом запланированного наступления, ветер усилился. Вода затапливала артиллерийские позиции.
25 апреля мы попытались все же выполнить приказ командующего фронтом и перейти в наступление. Куда там! Артиллерия наша почти молчала; пехота не могла совершать перебежки по колено в воде. Вода прибывала и прибывала. Уже скрывались и островки. Бойцы скапливались на мелких местах, лезли на деревья, облепив их, словно грачи.
Мой наблюдательный пункт располагался на высотке юго-восточнее Паланки. Вода достигла и этой высотки. Сначала начало хлюпать под ногами, а затем все потекло.
Я связался по телефону с командующим фронтом и доложил обстановку. Малиновский вначале не поверил, что подъем воды так серьезен. По телефону, конечно, трудно было удостовериться в том, что происходит на берегу реки. Я категорически заявил, что если подъем воды не приостановится, то самое большее через сутки мы окажемся без артиллерии, а личный состав в грачиных гнездах на деревьях.
На наше счастье, в Маяки прибыл фронтовой понтонный батальон. С его помощью мы вывезли людей с плацдарма. 27 апреля почти весь плацдарм без боя был оставлен.
Отойдя на левый берег, мы начали приводить в порядок войска. Надо было заняться и боевой подготовкой вновь прибывшего пополнения.
Отдыхать, однако, не пришлось. 28 апреля был уже получен новый приказ командующего фронтом перебазировать войска армии в район Котовский. Переброску войск приказано было осуществлять ночью, скрытно от противника. Этой переброской усиливалось правое крыло 3-го Украинского на стыке с 2-м Украинским фронтом.
В ночь на 1 мая войска двинулись из района Маяки в район Григориополя и Путачены.
Праздник мы встречали значительными успехами на фронте. Позади была Одесса, впереди — Днестр, предстояли бои по освобождению Молдавии.
И вдруг опять обрушилась стихия. Поднялась буря. В поселке, где располагался штаб армии, с домов летели крыши, ветер с корнем выворачивал деревья. В школьные классы ворвались потоки холодного, леденящего воздуха со снегом. Температура воздуха стремительно упала ниже нуля.
Ночь… В поле маршировали наши войска. Армия была уже переодета в летнюю форму одежды…
39-ю гвардейскую дивизию буря застигла на переходе между поселками Ясски, Кандель, Новосавицкая… Вокруг во тьме ни кустика, ни овражка. Негде спрятаться ни от пронизывающего ветра, ни от снега, не развести костров. Кто мог ожидать, что 1 мая на юге, невдалеке от курортного города, куда ездят купаться и загорать в конце апреля, разразится снежный буран и ударит мороз.
Так уж случилось у нас в этом походе. Зимой замучили оттепели, а с оттепелями — грязь и бездорожье, весной ударили морозы.
К 3 мая войска 8-й гвардейской армии, совершив стодвадцатикилометровый переход, вышли к берегу Днестра и тут же получили задачу к утру 7 мая сменить части 5-й гвардейской армии генерала А.С. Жадова на плацдарме на правом берегу Днестра в районе Пугачены, Шерпены и накапливать на нем силы для наступления.
Плацдарм, который занимали части 5-й гвардейской армии, тянулся по фронту на 12 километров, имея глубину от 5 до 8 километров. Он полностью простреливался артиллерией. Господствующие над местностью высоты находились в руках противника. Правее плацдарма, вдоль реки Днестр, тянулись лесные массивы и рощицы. В них противник мог скрытно совершать накопление войск, там размещались и батареи тяжелых орудий.
Само собой напрашивалось решение расширить плацдарм до рубежа Балабанешты, Чимишены и Спея, прочно укрепить фланги на Днестре и обеспечить переправы от артиллерийского огня противника. Но, выйдя на плацдарм, мы эту задачу выполнить не могли — три дивизии из девяти отсутствовали. Не были подвезены боеприпасы, недоставало средств усиления. Войска 5-й гвардейской армии и 8-й гвардейской на плацдарме не имели ни противотанковых, ни противопехотных мин.
6 мая командующий фронтом Р.Я. Малиновский собрал всех командующих армиями в поселке Малаешты на совещание, на котором ориентировал нас в оперативной обстановке: немецкие войска на Правобережной Украине разбиты, их остатки отошли за Днестр, и этим созданы предпосылки для наступления на Кишинев, для освобождения Бессарабии, для удара на Бухарест и Плоешти. Перед нами была поставлена задача накапливать силы. Мы разъехались, чтобы продумать совместно со штабами всех соединений, что нужно для подготовки широкого наступления.
Но уже 8 мая утром поступил иной приказ: войскам фронта перейти к жесткой обороне, глубоко эшелонированной, с подготовкой не менее трех рубежей на общую глубину 30–40 километров.
Этот приказ знаменовал собой серьезное изменение всех наших оперативных замыслов на юге.
6 мая последовала директива Ставки. Она объясняла причину отмены установок на наступление, которые только перед этим были даны нам командующим фронтом.
Ставка предписывала 3-му Украинскому фронту сооружать оборонительный рубеж по всей линии, занимаемой фронтом, дотянув его до Черного моря.
В этой директиве, правда, вопрос о возможности наступления совсем не снимался. Предписывалось готовиться к наступлению ориентировочно на 25 мая.
Забегая вперед, скажу, что директивой Ставки от 26 мая наступление опять было перенесено, на этот раз уже без указания сроков.
Поскольку предыдущий приказ и ориентировка, данная командованием 6 мая, требовали подготовки к наступлению, то в связи с этим главные средства усиления — 9-я артиллерийская дивизия прорыва и другие артиллерийские полки — были переправлены на плацдарм, где должны были подготовить позиции для наступления. Конечно, это не соответствовало последующей задаче — переходу к обороне.
Было бы крайне желательно главные силы артиллерии отвести с плацдарма на левый берег Днестра, с которого было значительно лучше поддерживать огнем обороняющиеся части на плацдарме. Надо было сделать так же, как в Сталинграде, — там мы держали артиллерию на левом берегу Волги, а оборонялись на правом. Но здесь это не удалось — не обеспечивала единственная переправа.
Если бы время и наличие переправ через Днестр позволили отвести на левый берег артиллерию РВГК, армейскую и корпусную и поставить ее в районах: одну группу в Красной Горке, другую в лесах восточнее Спеи, — мы могли бы простреливать весь передний край плацдарма фланговым огнем, обеспечили бы подвоз снарядов без перевозки их через единственную переправу и не создавали бы большую скученность войск на самом плацдарме.
Этот плацдарм (будем впредь называть его Пугачены) был для противника как бельмо на глазу. От него до столицы Молдавии — Кишинева — напрямую было около 30 километров. А взятие Кишинева открывало ворота для наступления на Бухарест, Плоешти, на Балканы. Гитлеровское командование это хорошо понимало и приняло все меры, чтобы ликвидировать надвигающуюся угрозу и перейти к активным действиям с ближайшей задачей отбросить советские войска с правого берега Днестра на левый.
Мы должны были ожидать активных действий немцев. Этим и объясняется озабоченность Ставки Верховного главнокомандования строительством оборонительных рубежей по левому берегу Днестра.
К 8 мая противник сосредоточил против плацдарма Пугачены, который обороняли четыре стрелковые дивизии 8-й гвардейской армии, четыре пехотные и три танковые дивизии общей численностью около 250 танков.
Наши дивизии, занимающие плацдармы, к этому времени еще не успели получить пополнение ни живой силой, ни техникой. На плацдарме имелось всего 10 танков, половина из которых были трофейными.
Противник, несомненно, внимательно следил за всеми нашими передвижениями на плацдарме. В его распоряжении были господствующие высоты в этом районе, появлялись и самолеты-разведчики.
10 мая в 2 часа 50 минут началась артиллерийская подготовка по нашему переднему краю и глубине обороны частей 4-го и 28-го гвардейских стрелковых корпусов.
После сорокаминутного интенсивного артиллерийского огня, поддержанные авиацией, двинулись в атаку пехота и танки противника.
Это наступление противника было для нас внезапным. Однако первые атаки были отражены.
С наступлением рассвета противник, возобновив артиллерийскую авиационную подготовку и введя в бой 40–50 танков и самоходных орудий при поддержке с воздуха 40 бомбардировщиков, потеснил правофланговые части 28-го гвардейского корпуса до центра населенного пункта Пугачены. Нам было ясно, что противник стремится через Пугачены вдоль берега Днестра выйти к нашей переправе и тем самым отрезать от нее части обоих корпусов.
Командир 28-го гвардейского корпуса генерал-лейтенант Степан Ильич Морозов, находясь на южной окраине Пугачен, подтянул свои резервы. Поставив зенитные орудия на прямую наводку против танков противника, приостановил наступление танков и пехоты противника вдоль реки на нашу понтонную переправу.
В этом бою за Пугачены был ранен в обе ноги знаменитый сталинградский снайпер Василий Зайцев, который стал уже капитаном и, как я уже писал, командовал зенитной ротой.
В центре этого корпуса на участке 39-й гвардейской дивизии около 60 танков противника при поддержке пехоты прорвались и вышли на дорогу Пугачены — Шерпены. Создалась угроза рассечения армии пополам с выходом противника к переправе прямо с запада на восток. Кроме этого, от корпусов и дивизий начали поступать сигналы о недостатке боеприпасов.
На нашей понтонной переправе горело несколько разбитых цистерн с горючим, рвались снаряды и на складах. За день боя было 877 самолето-вылетов противника.
Части 4-го гвардейского корпуса весь день 10 мая отбивали атаки противника, нанося ему большие потери.
Еще ночью 10 мая было принято решение: всю артиллерию 29-го гвардейского корпуса, находящуюся на левом берегу Днестра в районе Григориополя, нацелить на участок перед фронтом 28-го гвардейского корпуса Пугачены, Делакеу и южнее. Артиллерия этого корпуса открыла огонь во фланг и тыл противника. Ее воздействие вскоре сказалось. Гитлеровцы были вынуждены отказаться от развития удара вдоль Днестра с севера на юг — на наши переправы. По прорвавшимся танкам и пехоте на дороге Пугачены — Шерпены наносила огневой удар бригада реактивных минометов прямой наводкой орудиями калибра 203 миллиметра. Результат этого удара: несколько десятков танков были разбиты и горели, а пехота или была уничтожена, или отступила.
Для обороны в стыке 28-го и 4-го гвардейских корпусов к вечеру подтягивалась 57-я гвардейская дивизия с задачей переправиться ночью на правый берег Днестра и занять оборону уступом назад в стыке между двумя этими корпусами.
За день боя, 10 мая, было убито более 4 тысяч немецких солдат и офицеров, разбито и сожжено свыше 60 танков в воздушных боях и зенитной артиллерией сбито 15 самолетов противника.
Командование фронта размещалось в это время возле станции Раздельная. Малиновский был разбужен артиллерийской канонадой около 3 часов ночи. Он приказал фронтовой авиации включиться всеми силами в бой против наступающего на плацдарме противника. Утром на мой наблюдательный пункт на кургане между поселками Бутор и Ташлык прибыл командующий воздушной армией Судец. Вслед за ним прибыл сюда же командующий артиллерией фронта генерал Митрофан Иванович Неделин. С первым я согласовывал авиационные удары по танковым и пехотным колоннам противника, другого просил подвозить больше боеприпасов.
Противник в ночь на 11 мая активности пехотой и танками не проявлял, но все время вел сильный ружейно-пулеметный огонь по переднему краю нашей обороны и производил огневые налеты по переправам через Днестр и по подходам к ним через поселки Ташлык и Бутор. В 6 часов утра части наших войск перешли в частные контратаки, но были встречены сильным огнем всех видов оружия и вынуждены были приостановить наступление, вернуться на исходное положение и отбивать непрерывные атаки превосходящих сил противника.
В 6 часов 30 минут крупные силы пехоты при поддержке свыше 150 танков, самоходок и бомбардировочной авиации перешли в наступление из рощ, что северо-западнее Спей, на Шерпены, где оборонялись две дивизии 4-го гвардейского корпуса. Завязался исключительно тяжелый бой. Несмотря на упорное сопротивление наших войск, танкам противника к 11 часам 11 мая удалось ворваться в поселок Шерпены. Создалась угроза частям 35-й и 47-й гвардейских дивизий быть отрезанными от главных сил армии и от переправы в районе поселка Бутор. Фронт обороны этих дивизий развернулся от Шерпен вдоль дороги на запад до Спеи включительно.
Во второй половине дня противник стремился всеми силами развивать наступление на север от Шерпен с целью выйти к основной армейской переправе. Введенные в бой части 57-й гвардейской дивизии приостановили наступление противника. Показания пленных и документы убитых на участке 4-го и 28-го гвардейских корпусов подтверждали, что наступление ведется силами 17, 294 и 320-й пехотных, 3, 13 и 14-й танковых дивизий. За день боя 11 мая было зарегистрировано до 1200 самолето-вылетов.
Авиация противника в эти дни применила кассетные авиабомбы. В кассеты входили мелкие бомбы приблизительно килограмма по полтора. Эти кассеты, сбрасываемые истребителями «фокке-вульф», разрывались в воздухе, и мелкие бомбы летели на землю, поражая живую силу на большой площади. Но достаточно было иметь над головой легкое укрытие 10–15 сантиметров толщиной, и эти бомбы вреда уже не приносили. Наши бойцы вскоре раскусили это «новое оружие» гитлеровцев, назвав их «лягушками», и быстро применились к защите от них. В ответ на это наша авиация применила подобные же, но улучшенные кассеты, которые очень хорошо действовали по живой силе и танкам.
За день боя 11 мая противник понес большие потери — не менее 5000 убитых и раненых, было подбито и сожжено до 50 танков.
11 мая в район Бутора прибыл Р.Я. Малиновский. Осмотрев в бинокль поле боя и увидев около сотни разбитых и сожженных танков врага, он понял, что противник на этом участке фронта предпринял серьезное наступление и, чтобы восстановить положение, нужны силы, время и, главное, боеприпасы. Посылать в контратаку пехоту против танков было преступлением.
12 мая противник начал активные действия с трех часов утра. Атаки повторялись одна за другой. Танки вспыхивали и горели от нашего огня на многих участках фронта. 12 мая 29-й гвардейский корпус, будучи смененным частями 5-й гвардейской армии, повернулся своими огневыми средствами против наступающего противника, усилив армию на участке направления главного его удара. За две ночи мы сумели под огнем переправить с плацдарма главные силы артиллерии (которые были направлены туда фронтом для подготовки наступления на Кишинев), развернуть их на левом берегу Днестра. Это усилило наше огневое воздействие по наступающим частям фашистов.
За трое суток боев противник, несмотря на превосходящие силы, не смог сбросить наши войска с плацдарма. Потерял при этом более сотни танков, более 10 тысяч людей и много другой техники, но сумел потеснить наши части и сузить плацдарм на 2–4 километра.
15 мая командующий фронтом приказал: «8-й гвардейской армии прекратить бои за расширение плацдарма и перейти к упорной обороне занимаемого рубежа…»
С 16 по 22 мая противник неоднократно пытался атаковать наши части, вводя в бой резервы. Но все его атаки отбивались с большими для него потерями.
Его последняя атака была проведена рано утром 23 мая частями 17-й пехотной и 3-й танковой дивизий. Атака началась в 4 часа 30 минут и продолжалась до 8 часов. Четыре раза фашисты поднимались в атаку и каждый раз залегали под ружейно-пулеметным и артиллерийским огнем. Танки подбивались и сжигались нашей артиллерией и противотанковыми гранатами. Было видно, что противник напрягает последние силы, что он обескровлен и вынужден прекратить наступление, которое длилось около двух недель.
Своим упорным сопротивлением в обороне плацдарма наши войска окончательно измотали гитлеровцев, а к исходу мая очистили поселки Шерпены и Пугачены.
5 июня 1944 года войска 8-й гвардейской армии были выведены в резерв 3-го Украинского фронта, а затем по решению Ставки начали готовиться к передислокации в состав 1-го Белорусского фронта.
На том и закончилось участие 8-й гвардейской армии в освобождении юга Украины.
Наступило лето 1944 года. В начале июня мне стало известно, что 8-я гвардейская переводится в состав 1-го Белорусского фронта и выводится на главное направление удара наших войск.
Честь высокая. Но в армии мало кто о ней знал, и мы об этом решении не имели права распространяться. Это была очень серьезная военная тайна — передислокация целой армии.
На штаб армии ложилась огромная задача — наметить пути, маршруты, районы сосредоточения, распределить транспорт.
В штабе у нас к этому времени произошли перемены. На место генерала В.Я. Владимирова был назначен Виталий Андреевич Белявский. Он работал до этого в штабе армии начальником оперативного отдела. Это был у нас в армии самый молодой генерал. Ему еще не исполнилось и сорока. Его звали в шутку «юный генерал». Энергии в нем было с избытком, хватало и старания, и тщательности в работе. Делал он все быстро, точно и аккуратно.
10 июня Белявского вызвали в Москву с полными данными о состоянии армии. В этот же день, сразу после его отъезда, был получен приказ о передислокации армии по железной дороге с южного фланга в центр советско-германского фронта. Планы переброски войск пришли в действие.
Погрузка войск была назначена на 6 часов утра 12 июня. Для проведения передислокации была создана специальная оперативная группа во главе с моим заместителем генерал-лейтенантом М.П. Духановым.
Убедившись, что погрузка и отправка эшелонов идет по плану, было решено: мне, члену Военного совета генерал-майору Алексею Михайловичу Пронину и командующему артиллерией генерал-лейтенанту Николаю Митрофановичу Пожарскому выехать на машинах в штаб 1-го Белорусского фронта.
Наш отъезд назначался на 14 июня. Я вызвал водителя Каюма Калимулина и приказал готовить машину к дальнему рейсу, бензину взять на тысячу километров.
— На тысячу? — переспросил Калимулин.
Мне послышалось сомнение в его голосе.
— На тысячу! — подтвердил я ему.
Калимулин покачал головой:
— Я, конечно, выполню приказ… Только зря это, товарищ командующий! Мы можем заправиться и в пути… В Бердичеве, в Виннице, а то и в Житомире.
И тут самая настоящая тревога охватила меня. Тайну из тайн, святая святых вот так просто сообщает мой шофер. Он начертил весь путь движения армии к новому месту.
— Не придумывай своих маршрутов! — сказал я ему. — Выполняй приказ…
Каюм понимающе улыбнулся:
— Поедем куда прикажете, товарищ командующий… Только мы знаем, куда ехать!
С «солдатским вестником» мне приходилось сталкиваться и ранее. Но информация информации — рознь. Здесь я всерьез обеспокоился. Если информация о нашей передислокации по железной дороге попала бы в руки врага, то могли быть большие и ничем не оправданные потери. Где граница распространения «солдатского вестника», сумеет ли он на этот раз удержать тайну в пределах армии? Вот что беспокоило меня и начальника особого отдела армии. Но волнения были напрасны. «Солдатский вестник» не попал в руки врага. Где-то у незримой черты солдат замолкал, если у него не было доверия к собеседнику. Как потом выяснилось, противник ничего не знал о передислокации 8-й гвардейской армии…
Как слагалась обстановка на советско-германском фронте к тому времени, когда 8-я гвардейская получила приказ о передислокации в состав 1-го Белорусского фронта?
Сократилась общая протяженность линии фронта. Наша сторона имела теперь возможность при наступлении достичь большей концентрации сил; но и обороняющиеся углубляли оборону, обильно насыщали ее большими огневыми средствами, людскими резервами.
Поэтому каждое новое наступление требовало от нас повышенной маневренности, быстрого и незаметного сосредоточения значительно превосходящих сил на одном каком-то участке, столь быстрого, чтобы противник не успел совершить ответного маневра.
Родина отдавала фронту все, что могла. Это касалось и людских резервов, и технического оснащения. Промышленность работала на полную мощность, начали вводиться в строй промышленные предприятия на освобожденной земле. Прошлогодние бои давали свои результаты. Пошли в дело и донецкий уголь, и криворожская руда, и никопольский марганец, и многое другое.
Перед летне-осенней кампанией 1944 года линия фронта имела протяженность 4450 километров, она все еще простиралась от Баренцева до Черного моря. Стояли на этой линии фронта одна перед другой многомиллионные армии с таким техническим оснащением, которого еще не знали предыдущие сражения.
Действующая Красная армия насчитывала в своих рядах 6,6 миллиона человек. Ее огневая мощь приобрела колоссальную силу. Расчищая дорогу для наступления, готовы были открыть огонь 98,1 тысячи орудий и минометов. Красная армия имела 7,1 тысячи танков и самоходных орудий, силы авиации около 12,9 тысячи боевых самолетов.
Несмотря на то что фашистским захватчикам удалось временно отторгнуть огромные территории, несмотря на то что на Гитлера фактически работала вся европейская промышленность, несмотря на все наши потери, на перебазирование промышленности в условиях военного времени, наш рабочий класс под руководством Коммунистической партии сумел выковать оружие победы и создал перевес в техническом оснащении нашей армии над армией немецко-фашистского блока. Это было важнейшей победой советского народа.
Против 6,6 миллиона наших солдат к лету 1944 года гитлеровская коалиция смогла выставить армию лишь в 4,3 миллиона. Многие соединения были разбиты в сражениях на советско-германском фронте. Все было мобилизовано в Европе. Мобилизация всех промышленных средств дала возможность гитлеровскому командованию сосредоточить на советско-германском фронте 59 тысяч орудий и минометов, 7800 танков и штурмовых орудий, 3200 боевых самолетов.
Ясно, что с такими силами гитлеровская армия уже не могла предпринять сколько-нибудь серьезного наступления. История неумолимо перевела ее в положение армии обороняющейся. Но с такими силами было еще чем держать серьезную оборону.
Должен сказать несколько слов о немецком солдате и о младшем офицерском составе немецкой армии с чисто профессиональной стороны. В наступлении мне их пришлось видеть недолгое время, только в Сталинграде, а в Сталинграде бои носили специфический характер. В обороне я имел возможность оценить их достоинства. Это был сильный противник, искусный, упорный. Авторитет Гитлера и фашистской партии упал в немецкой армии. Но оставались верность присяге и понимание, что теперь уже и над их страной нависла смертельная угроза. Не думаю, что в 1944 году кто-нибудь в немецкой армии всерьез верил в гений Гитлера и в обещанное им чудо. Но немецкий солдат знал, что им содеяно на нашей земле, и, страшась расплаты, сражался с полной выкладкой, обнаруживая все, на что он способен. Оборона имеет свои характерные особенности. В обороне можно воевать меньшим числом, было бы умение. Так что нам предстояли огромные ратные усилия, чтобы реализовать полученное преимущество.
В первомайском приказе Верховного главнокомандующего были достаточно полно сформулированы общие цели летне-осенней кампании 1944 года. В приказе говорилось:
«…Очистить от фашистских захватчиков всю нашу землю и восстановить Государственные границы Советского Союза по всей линии, от Черного моря до Баренцева моря… вызволить из немецкой неволи наших братьев поляков, чехословаков и другие союзные с нами народы Западной Европы, находящиеся под пятой гитлеровской Германии».
Конкретизируя эти задачи, переводя их в военную плоскость, Ставка Верховного главнокомандования разработала планы наступательных операций.
На первое место в летне-осенней кампании года выдвигалась задача разгромить крупнейшую группировку фашистских войск на «белорусском балконе», группы армий «Центр» и «Северная Украина».
Грандиозные сражения лета 1944 года начались 10 июня нашим наступлением на Ленинградском фронте. 21 июня перешли в наступление наши войска на Карельском перешейке и в Южной Карелии, а 23 июня началось сражение за Белоруссию. В сражение с каждым часом вводились все более крупные силы. Как враг ни уплотнял оборону, она прорывалась на всех направлениях.
Начал 1-й Прибалтийский фронт под командованием генерала И.Х. Баграмяна. Тут же двинулись войска 3-го Белорусского фронта генерала И.Д. Черняховского и 2-го Белорусского фронта генерала Г.Ф. Захарова. Действия сухопутных войск трех фронтов поддерживали три воздушные армии генералов Н.Ф. Папивина, Т.Т. Хрюкина и К.А. Вершинина.
24 июня перешел в наступление 1-й Белорусский фронт под командованием К.К. Рокоссовского, которому 29 июня было присвоено звание Маршала Советского Союза.
Развернулись ожесточенные бои под Витебском, Оршей и Бобруйском, на переправах через Березину. Наступали войска четырех фронтов. Их наступление поддерживали несколько воздушных армий. Только в сражении под Бобруйском, на переправе через Березину, командарм 16-й воздушной генерал С.И. Руденко поднял в воздух 400 бомбардировщиков под прикрытием 126 истребителей. Занималась заря полной и убедительнейшей победы над гитлеровской Германией…
Как все переменилось!.. В центре советско-германского фронта наши войска создали прорыв шириною до 400 километров.
Такова была в общих чертах обстановка в те дни, когда 8-я гвардейская армия вливалась в состав 1-го Белорусского фронта, чтобы нарастить удар, который начался в двадцатых числах июня.
Расстояние 800 километров на машине было преодолено менее чем за двое суток. 15 июня я, член Военного совета армии А.М. Пронин, командующий артиллерией Н.М. Пожарский прибыли в штаб фронта, расположенный в лесу западнее города Коростень.
В то время командующий фронтом был К.К. Рокоссовский, начальником штаба фронта — генерал М.С. Малинин. Рокоссовского в штабе фронта мы не застали, он выехал в войска на правое крыло фронта, севернее реки Припять. Принял нас генерал М.С. Малинин. Невысокий, круглолицый, степенный человек. Он ориентировал нас о ближайшей задаче и посоветовал, не дожидаясь командующего, выехать в район сосредоточения армии.
— Конечно, для армии опасности бандеровцы не могут представлять… Но при передвижениях высших командиров этими лесами они опасны! Осторожнее! — предупредил он. — Леса глухие, есть где спрятаться бандитам!
Малинин указывал на карте те самые леса, в которых предстояло сосредоточиться войскам армии.
До станции Рафалувка, возле которой должен был обосноваться штаб армии, доехали благополучно. Вскоре встретили первый эшелон штаба армии. После разгрузки штаб быстро развернулся в лесу и приступил к работе.
Сразу же провели авиационную разведку района сосредоточения армии. Важно было быстро развести войска со станций выгрузки и надежно укрыть их.
Выгружались эшелоны на станциях Рафалувка, Галлы, Антонувка, Тутовичи, Сарны. Командиры соединений и частей получили указание передвижение войск и техники производить только в ночное время, строго соблюдая меры маскировки. Штаб и начальник тыла должны были четко наладить службу регулирования. На перекрестках дорог выставлялись контрольные посты во главе с офицерами штаба армии с задачей следить на месте за дисциплиной ночного марша. Войска располагались в лесу и тщательно маскировались. Запретили купание и стирку белья на открытых местах рек и озер. Следы гусениц по всему маршруту и в районе сосредоточения тщательно заметались. До особого распоряжения запретили всякую радиосвязь. Радиостанции опечатали. Разговоры по проводным средствам шифровались и кодировались.
Военный совет армии провел подготовительную работу с политработниками. На них ложилась огромная ответственность в самой разносторонней подготовке личного состава армии к решению новых задач.
Политработник обязан был думать прежде всего о человеке, о солдате, о его моральной и политической подготовке к новым боям.
Передислокация нашей армии на направлении главного удара совпала с открытием второго фронта в Европе. 6 июня войска союзников высадились в Нормандии. Должен сказать, что это событие не произвело сильного впечатления на фронтовиков. Самое трудное было уже позади. Это понимал каждый. Я помню, как бойцы ждали открытия второго фронта осенью 1942 года, когда фашистские армии рвались на Кавказ, когда армия Паулюса втянулась в уличные бои в Сталинграде, когда севернее Сталинграда наши бойцы прямо с пятидесятикилометрового марша штурмовали укрепления гитлеровцев. Ждали открытия второго фронта и в страдное лето 1943 года, когда развертывалось сражение под Курском. Гитлер подбрасывал в бой все новые и новые дивизии.
Спору нет, лучше поздно, чем никогда. Несомненно, с первых же дней высадки десантов англо-американских войск во Франции положение гитлеровской Германии значительно усложнилось. Но мы не должны были забывать, что в рядах наших союзников действовали и враждебные нам силы. Шла по крупному счету тайная дипломатическая игра между некоторыми представителями правящих кругов западных держав и гитлеровцами.
Каждый отчетливо сознавал, что теперь мы изгнали бы врага с нашей территории и закончили бы победоносно войну и без второго фронта. Но мы не путали и не смешивали событий. Одно дело — правящие круги различных стран, другое дело — солдат… Фронтовики с интересом и сочувствием следили за разгорающимися боями на побережье Нормандии. Каждый сознавал, что чем эффективнее будет наше наступление, тем легче будет нашим союзникам.
Особенно большая работа на политработников падала при подготовке вливающегося в нашу армию пополнения. Политработники организовывали встречи молодежи с прославленными воинами, со знаменитыми снайперами, артиллеристами, пулеметчиками, танкистами. Молодежь с глубоким интересом слушала рассказы ветеранов о боях и подвигах, о битве за Сталинград, о боях на Украине, о повадках и хитростях врага, о его тактике, о слабых и сильных ее сторонах, училась выработанным и испытанным в боях приемам.
В массово-политической работе участвовали все офицеры, все бывалые воины — от солдата до генерала.
Особое внимание при обучении войск уделялось умению воевать в лесистой местности, умению в этой обстановке вести разведку, расчищать дороги и тропы от завалов, волчьих ям, от мин в самых неожиданных местах. К этому времени немецкое командование начало очень широко применять мины.
Мины — в основе своей оружие, конечно, оборонительное. Мины и ранее применялись гитлеровцами. Но теперь, увидев, что неминуемо надвигается поражение, фашистские саперы ставили мины не только там, где они могли помешать наступлению. Ставились мины-ловушки на уничтожение живой силы и с более дальним расчетом… С расчетом на поражение мирного населения и после войны…
Тогда же стало известно, что гитлеровцы перебросили в Белоруссию с других участков фронта свыше двадцати дивизий. Несмотря на это, наши войска, закончив уничтожение минской группировки противника, успешно развивали наступление и вышли на рубеж Вильнюс, Гродно, Волковыск. Правда, столь стремительное и глубокое продвижение сильно растянуло коммуникации, усложнилось снабжение, войска устали, требовалась передышка. Но, приостанавливая наступление на правом крыле, командование фронта готовило наступление на левом крыле. Для этой цели южнее Полесья, на Люблинском направлении, была создана ударная группировка войск из нескольких общевойсковых армий и крупных подвижных соединений. В ударную группировку вошли 47-я, 8-я гвардейская и 69-я армии. Во втором эшелоне стояла 1-я Польская армия. В районе Ковеля были также сосредоточены 2-я танковая армия, 11-й танковый, 2-й и 7-й гвардейские кавалерийские корпуса. Действия ударной группировки с воздуха обеспечивала 6-я воздушная армия.
Стояла задача прорвать оборону противника западнее Ковеля. Осуществив прорыв, общевойсковые армии должны были обеспечить ввод в сражение двух танковых соединений и во взаимодействии с ними развивать наступление на Седльце и на Люблин с последующим выходом на Вислу.
Ударной группировке противостояла 4-я танковая армия группы армий «Северная Украина». Она состояла из 8-го и 42-го армейских и 56-го танкового корпусов. В начале июля фашисты без всякого нажима с нашей стороны оставили ковельский выступ, врезавшийся в глубину нашей обороны. Тем самым они уплотнили свой фронт.
Враг успел создать три полосы обороны. Первая, глубиной до шести километров, была оборудована траншеями полного профиля, соединенными ходами сообщения. Свой передний край противник прикрывал минными полями и проволочными заграждениями в два-три кола. В расположении его были высоты, некоторые из них господствовали над местностью и давали возможность просматривать наши позиции на значительную глубину. Высоты были подготовлены к круговой обороне и превращены в опорные пункты, связанные между собой системой огня. Населенные пункты Мацеюв и Торговище на флангах планируемого нами участка прорыва враг тоже превратил в мощные опорные пункты. Фланкирующий огонь из них прикрывал подступы к вражескому переднему краю.
Вторую полосу обороны гитлеровцы создали по правому берегу реки Плыска — километрах в 12 от переднего края первой полосы. Здесь они отрыли одну, а местами две траншеи. Но главным препятствием для нас была сама река, небольшая, но с сильно заболоченной поймой.
Третья, армейская, оборонительная полоса тянулась по правому берегу реки Западный Буг, в 35 километрах от второй. Она состояла из узлов сопротивления и опорных пунктов, внутри которых имелись траншеи. Дзоты находились во взаимной огневой связи. С фронта и флангов многие опорные пункты прикрывались заграждениями.
Таким образом, общая глубина подготовленной в инженерном отношении обороны противника достигала 50–60 километров. Кроме того, враг спешно строил еще один рубеж — по реке Висле. Однако у фашистов уже не было возможности держать войска на всех этих рубежах, тем более на висленском, удаленном более чем на 200 километров от переднего края. Вражеские войска занимали лишь главную и частично вторую полосу. Армейская полоса пустовала, предполагалось, что ее займут отходящие войска или подоспевшие резервы.
8-й гвардейской армии предстояло форсировать Западный Буг, реку с извилистым руслом шириной до 80 метров и глубиной 2–4 метра. Трудности были на каждом шагу. Даже такая неприметная речка, как Плыска, могла доставить нам уйму хлопот своими болотистыми берегами. Дорог было мало, да и те главным образом грунтовые, с разбитыми мостами, с давно не обновлявшимися гатями и насыпями.
В ожидании приказа о наступлении войска армии находились в 120 километрах от переднего края. Здесь они занимались боевой учебой и доукомплектованием.
Наконец пришла оперативная директива командующего фронтом. Она предписывала 8-й гвардейской армии прорвать оборону противника на участке Паридубы, Торговище и, уничтожив обороняющиеся вражеские части, к исходу первого дня операции овладеть рубежом Почапы, Хворостов, Хворостов-Южный.
По достижении рубежа Городно, Машев (ориентировочно на второй день операции) планировался ввод 2-й танковой армии под командованием генерал-полковника танковых войск С.И. Богданова.
Наступление обеспечивается авиацией 6-й воздушной армии. Справа от нас наступала 47-я армия. Она должна прорвать оборону противника на участке 5 километров. Слева на участке 4 километра прорыв осуществляют войска 69-й армии.
8-я гвардейская действует в центре оперативного построения войск левого крыла 1-го Белорусского фронта и обеспечивает ввод в прорыв фронтовой подвижной группы — 2-й танковой армии.
На подготовку наступления дается восемь суток.
С начальниками родов войск, командирами корпусов и дивизий мы провели рекогносцировку участка прорыва. Многое надо было учесть, взвесить, проверить, прежде чем принять решение. Оно рождалось в результате усилий большого и дружного коллектива.
Что нас ожидало нового в тактике противника? К тому времени геббельсовская пропаганда шумно восхваляла так называемую эластичную оборону. В этой обороне гитлеровское командование использовало высокую подвижность и маневренность своих войск.
Ее принцип строился на внезапности в смене действий. Сначала плановый отход, затем внезапный контрудар, подкрепленный подвижными резервами или частями, спешно переброшенными с другого участка фронта. Мы это уже испытали на днестровском плацдарме. На Днестре ни в штабе армии, ни в штабе фронта не ожидали, что жестоко потрепанные и разбитые гитлеровские войска способны организовать контрудар большой силы. Бои за днестровский плацдарм Пугачены, Шерпены нас многому научили.
Возможно, здесь гитлеровцы, почувствовав угрозу нашего наступления, поспешат снова отойти на следующий рубеж, лишь бы сохранить свои силы. Леса и болота помогут им незаметно произвести маневр, организовать оборону и встретить неожиданным ударом наши наступающие войска.
Нет, нельзя допустить, чтобы противник обманул нас хитрым отходом и коварным контрударом. Нужно суметь разрубить «эластичную оборону» с наименьшими потерями. Но как это сделать?
Ведь и сейчас противник может спокойно допустить сосредоточение наших войск, а перед артподготовкой незаметно отойти. Мы израсходуем эшелоны боеприпасов, перепахивая покинутые окопы, а чуть двинется пехота вперед — враг с нового рубежа обрушит на нее заранее подготовленный удар. В результате нам все придется начинать сначала: тратить время и сотни тысяч снарядов на новую артподготовку, переразвертывать войска из одного порядка в другой и т. д.
Но где же ключ к решению задачи?
Надо найти такой оперативно-тактический прием, который помог бы нанести по врагу неожиданный и мощный удар, настолько ошеломляющий и сокрушительный, чтобы противник был разгромлен сразу и не успел оттянуть свои силы на новые рубежи.
Для того чтобы уточнить группировку и силы противника, проводилась разведка боем. Но иногда разведка боем была нам во вред. Враг догадывался, что вслед за разведкой боем — через день, максимум через два — последует решительное наступление. За это время он успевал изменить свои боевые порядки, подтянуть резервы на угрожаемое направление или отходил из первых траншей и выходил из-под удара.
После напряженных раздумий, после анализа собранных сведений о противнике стало созревать решение. Оно основывалось на приобретенном опыте. На юге, в боях на Украине мы применяли разведку, перерастающую в наступление. Сущность этого приема заключалась в следующем: разведку боем мы начинали не за день или два, а за два-три часа до наступления, чтобы гитлеровцы не успели изменить свои боевые порядки.
Такая разведка — с короткой, но мощной артиллерийской подготовкой — велась не на одном участке, а на всем фронте предстоящего наступления. Цепи стрелковых подразделений — по две-три роты от полка, с танками, при поддержке артиллерийского и минометного огня — атакуют передний край противника. Если враг занимает основные позиции, то разведывательный эшелон в худшем для него случае будет остановлен перед передним краем неприятельской обороны. Зато в ходе боя наши артиллеристы уточнят огневую систему противника, чтобы часа через два уже наверняка провести артиллерийскую подготовку, уничтожая выявленные цели.
Если же противник, желая обмануть нас, оставит на первых позициях лишь подразделения прикрытия, а основные силы отведет в глубину своей обороны, наш разведывательный эшелон овладеет первыми траншеями и начнет продвигаться дальше, до основных вражеских позиций.
В том и другом варианте наши боеприпасы будут расходоваться по настоящим целям, а стрелковые части и танки в своем продвижении не будут встречать неожиданностей со стороны противника.
С разведывательным эшелоном и вслед за ним продвигаются все средства разведки и наблюдения, точно засекая расположение пехоты, артиллерийских и минометных батарей, места сосредоточения резервов. Командиры всех степеней со средствами связи, наблюдая, следовали за разведывательным эшелоном и были готовы при необходимости в течение короткого времени организовать артиллерийскую подготовку и атаку основных позиций противника. Главные силы наступающих войск по сигналам командиров идут вперед, готовые на своих направлениях развернуться в боевые порядки и атаковать врага. Образно говоря, поднятый кулак основных сил армии движется за подразделениями, ведущими разведку боем, и может в любой момент опуститься на голову неприятеля.
Такая тактика требует непрерывного наращивания мощи удара привлечением свежих сил из глубины и непрерывным расширением полосы наступления. Это диктует особое построение боевого порядка, который двигался бы за разведывательным эшелоном в полной боевой готовности и на определенном расстоянии.
Под руководством армейского командования командиры корпусов и дивизий на практических учениях в поле и на рельефных планах отработали построения и боевые порядки войск, увязав взаимодействие со всеми родами войск.
Не скрою своих дум и волнений и о судьбе армии, и о судьбе первого наступления гвардейцев в составе войск нового фронта. Армия покрыла себя неувядаемой славой в боях за Сталинград, она с честью пронесла Гвардейское знамя по украинской земле, за ее спиной стояли бои за освобождение Донбасса, ночной штурм Запорожья, бои за никопольский марганец и криворожскую руду, армия участвовала в освобождении Одессы, сражалась на Днестре. Здесь, в составе 1-го Белорусского фронта, она должна занять подобающее ей место без каких-либо скидок на прошлые заслуги. Мы не имели права уронить славу сталинградцев.
Пожалуй, у каждого человека в новой обстановке перед решением новых задач обостряется не только чувство ответственности, но и чувство собственного достоинства. Я не верю людям, которые, играя в показную скромность, говорят, что они в такие моменты не думают о себе, о своем самолюбии. Отсутствие чувства достоинства и гордости в боевом деле делает человека безразличным и инертным. Мог ли я в новой обстановке быть равнодушным к боевой славе своих полков? Конечно нет. В противном случае сдавай армию другому и подавай в отставку. Я верил, знал: мы справимся, мы сможем поставить дело так, что полки и дивизии 8-й гвардейской и здесь приумножат славу своих знамен и будут служить примером для других соединений. Хотя это и не просто на 1-м Белорусском, войска которого накопили большой опыт как оборонительных, так и наступательных боев. Штаб фронта — бывшего Донского — имел замечательную практику руководства крупными операциями. В свое время он организовал разгром окруженной группировки Паулюса, с честью провел Курскую битву, прославился во многих выдающихся операциях…
Тем временем заканчивалась подготовка к наступлению. Надо было принимать решение, в основу которого были положены следующие соображения.
Противник уже один раз без нашего нажима отвел свои войска на 20 километров. Возможно, если он почувствует нависший удар, то он с целью сохранения своих сил легко решится отойти на следующий оборонительный рубеж еще и еще раз. Лесисто-болотистая местность вполне способствует такой оборонительной тактике.
Для нас, наступающих, такая тактика противника может привести к затяжным маневрам и боям на неизвестных позициях, к возможным частым и напрасным развертываниям своих сил, и особенно артиллерии.
Нам, наступающим, важно захватить или прихватить противника на такой позиции и в такое время, чтобы он не сумел бы с нее уйти без боя с нашими превосходящими силами.
Своими действиями, в особенности разведкой боем, мы не должны заставить противника покидать занимаемые позиции. В то же время наш удар должен быть решительным, с наращиванием вводимых непрерывно сил из глубины без промедления с использованием расширяющихся границ наступления армии после прорыва.
Оперативное построение армии было одноэшелонным, все три стрелковых корпуса в линию. В резерве армии оставлялись три дивизии, по одной от каждого корпуса. Корпуса строили боевые порядки в два эшелона: одна дивизия — в первом, другая — во втором эшелоне.
Планировалось в первый день наступления ввести в бой 11-й танковый корпус и нарастить удар общевойсковых соединений, с тем чтобы на плечах противника, и даже опережая его, с ходу форсировать реку Западный Буг и прорвать армейский рубеж обороны противника.
Для поддержания высоких темпов прорыва и наступления дивизии второго эшелона корпусов вводились в бой с утра второго дня, то есть вслед за вводом в бой 11-го танкового корпуса.
Поскольку командованием фронта планировался ввод в прорыв 2-й танковой армии на участке прорыва 8-й гвардейской армии, решено было, что лучшим обеспечением ввода ее в прорыв будет быстрое безостановочное наступление общевойсковой армии. Это обеспечивалось глубоким построением боевых порядков соединений армии.
На основе принятого решения был разработан план операции с детальным изложением действий войск и произведены необходимые расчеты.
При принятии решения на прорыв учитывалась возможность отхода противника на реку Западный Буг. В связи с этим было решено до начала общей атаки, то есть атаки главными силами, провести разведку боем. Для этой цели было выделено от правофланговой и центральной дивизий по два стрелковых батальона, а от левофланговой дивизии — один стрелковый батальон. Разведка проводилась на всем фронте наступления армии.
Выделенным частям была поставлена задача овладеть высотами на переднем крае первой позиции и, развивая наступление, занять высоты на рубеже Трубли, Видють, то есть на 3 километра в глубине обороны. С разведывательными батальонами следовали также танки НПП и танки-тральщики. Для обеспечения действий этого мощного разведывательного эшелона была запланирована 30-минутная артиллерийская подготовка.
Решением предусматривалось в случае успешных действий разведывательного эшелона перейти в наступление главными силами без проведения артподготовки и прорвать оборону противника на всю глубину оборонительной полосы. Если же этот разведывательный эшелон не выполнит поставленной задачи, то есть будет остановлен на переднем крае обороны противника, тогда должна проводиться артподготовка продолжительностью 1 час 50 минут, а затем атака основными силами всего первого эшелона армии.
В этом решении предусматривалось сильной разведкой не только вскрыть передний край и силы противника, но и возможность перерастания действий разведывательного эшелона и главных сил в общее наступление без проведения артиллерийской подготовки.
Здесь необходимо сказать о том, какими силами располагала в то время армия. В июне, как уже упоминалось, пополнялся ее личный состав. Численность личного состава дивизий была доведена до 6700 человек. К началу операции армия имела 9 стрелковых дивизий. Армия была усилена танковыми частями — всего 179 бронеединиц.
В распоряжении командующего артиллерией армии Н.М. Пожарского находились 2231 орудие, 501 установка гвардейских минометов. Нам придавались 41-я мотоинженерная бригада РГК (5 батальонов), 64-я инженерная саперная бригада (4 батальона), 85-й отдельный мотопонтонный батальон.
Для того чтобы отработать взаимодействие соединений и частей армии, мы провели за сутки до наступления розыгрыш предстоящей операции. Был подготовлен точный макет местности. На него нанесли всю оборону противника, места расположения его резервов, артиллерии, танков. В розыгрыше принимали участие командиры корпусов и дивизий, начальники родов войск и служб. На занятии присутствовали Маршалы Советского Союза Г.К. Жуков и К.К. Рокоссовский, Главный маршал авиации А.А. Новиков, маршал войск связи И.Т. Пересыпкин, командующий 2-й танковой армией генерал-полковник С.И. Богданов.
Командиры хорошо поняли замысел и план операции. Сказывалось единство взглядов, сложившееся еще в боях на Волге, а затем на Украине. Не было сомнений, что люди вложат в дело всю свою душу, проявят инициативу, решительность и настойчивость.
Не обошлось без борьбы за намеченный нами план операции. Кое-кто из работников штаба фронта недоумевал, почему мы наметили более высокие темпы наступления, чем фронтовое командование. Возмутились и артиллеристы фронта: почему при разведке боем планировался большой расход снарядов, к тому же и крупных калибров? Не все могли понять, что мы собираемся сочетать разведку боем с прорывом всей обороны противника. Мы пытались провести в жизнь новое, шли вопреки некоторым сложившимся традициям, привычным шаблонам. И ясно, что не все это сразу поняли и приняли.
Разговор постепенно принял форму спора. А военные знают, что спорить с начальством — дело не из приятных. Но мне помог командующий фронтом К.К. Рокоссовский. Он во всеуслышание заявил:
— Вы командарм, вы решаете, и вы будете отвечать и за хорошее, и за плохое…
Это меня вполне устраивало.
Летчики недоумевали, что я нацеливаю их не на передний край обороны противника, а на артиллерийские позиции, расположенные в глубине вражеской обороны.
Пришлось разъяснить, что вражеский передний край наши артиллеристы хорошо знают, что при нашей мощи огня там все будет разрушено и подавлено. В глубине же обороны противника артиллерия не может добиться той же эффективности, как авиация. Летчики поняли, что от них требуется.
В ночь на 14 июля 1944 года дивизии первого эшелона армии вышли на исходные позиции на участке прорыва. Впереди наших дивизий занимала позиции 60-я стрелковая дивизия 47-й армии, ранее оборонявшаяся на этом участке. Наши артиллеристы крайне осторожно вели пристрелку по обнаруженным огневым точкам врага. Похоже было, что мы сумеем незаметно войти в соприкосновение с противником. Шла, как говорится, последняя доводка. Вот-вот грянет бой…
Мы старались не вспугнуть противника, чтобы враг не оставил позиций без боя.
Мне сообщили, что после ввода в прорыв 2-й танковой армии вслед за нами двинется 1-я Польская армия. Скоро на командный пункт 8-й гвардейской армии прибудет польское командование, чтобы посмотреть организацию прорыва обороны противника.
Выход польской армии на поля сражений в составе нашего фронта расценивался нами как немалое событие военно-политического значения.
По инициативе польских коммунистов, находившихся в эмиграции в Советском Союзе, весной 1943 года был создан Союз польских патриотов. В апреле 1943 года этот союз обратился к советскому правительству с просьбой разрешить сформировать на советской территории польское воинское соединение, которое могло бы принять участие в борьбе с гитлеровцами. Просьба была удовлетворена. Сначала польские патриоты сформировали дивизию имени Костюшко. Затем формирование выросло в армию. Армия получила прекрасное оснащение, современное оружие, была обучена. Настал и ее час вступления в бой.
Командующий армией генерал-лейтенант Зигмунд Берлинг, член Военного совета армии Александр Завадский в сопровождении офицеров штаба прибыли на мой командный пункт в ночь на 18 июля, за несколько часов до начала наступления.
Ночь выдалась на редкость тихая, глухая. Над болотами висел невысокий, но плотный туман. Он глушил все звуки. Изредка и где-то далеко, за лесными массивами, утонувшими в полной темноте, вспыхивали зарницы и доносился гул взрывов. Это наши бомбардировщики наносили удары в глубоком тылу противника.
Польские товарищи засыпали нас вопросами. Чувствовалось, что они рвутся в бой. Их можно было понять. Впереди, не так уж и далеко пролегала польская граница. Неподалеку был город Люблин, люблинская возвышенность, с которой, образно говоря, просматривалось будущее свободной Польши. За Люблином лежали родные польские села, деревни, города. Исстрадавшийся польский народ ждал освободителей.
Занялся ранний июльский рассвет. В лесу он вступал в свои права медленно, как бы даже нехотя. Сначала проступили из темноты верхушки могучих сосен, затем обрисовались зубчатые макушки елей, ушла тьма из чащи, засверкали росистые поляны, поредел синеватый туман…
Командный пункт был размещен на высоте 202. К нему тянулись провода с передовых НП корпусов и дивизий. Проводная связь проходила, как нерв, по оси и направлениям намеченных ударов. Рации еще молчали, их час не настал.
Мы с Пожарским сверили часы еще с вечера. Я смотрел на минутную стрелку, затем на секундную. Пять часов тридцать минут…
Сразу заговорили орудия всех калибров. На одном километре прорыва было сосредоточено местами свыше двухсот стволов. Казалось, что земля поплыла под ногами.
Сначала слышался грохот разрывов. Этот гул нарастал по мере того, как включались крупные калибры. Впереди, на позициях противника, все смешалось. Пыль, огонь, дым, фонтаны земли и болотистой жижи закрыли, затмили солнце. Утренний свет померк. Бушевал артиллерийский ураган возмездия…
Потом уже стало известно, что тридцать минут артиллерийского налета артиллерия армии выпустила 77 300 снарядов.
— Душа поет! — восклицал Пожарский. — Поклон, глубокий поклон нашим рабочим… Это настоящий огонь!
За огневым валом поднялись в атаку разведывательные отряды. В шесть часов с минутами по проводам уже шли сообщения о том, что передовые отряды за танками НПП и танками-тральщиками ворвались в первые траншеи, овладели передним краем обороны и господствующими высотами. Я отдал приказ о переходе в наступление главными силами армии.
На мой передовой наблюдательный пункт прибыли командующий фронтом Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский и Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. С ними приехал и командующий артиллерией В.И. Казаков.
Генерал-полковник артиллерии В.И. Казаков спросил Пожарского:
— Что здесь у вас за гром? Так-то вы ведете разведку боем! Николай Митрофанович видел, что план наш оправдался. Он спокойно ответил Казакову:
— Обратитесь к командующему армией! Он вам объяснит, чем вызван такой огонь…
Но Рокоссовский прервал готовый было вспыхнуть спор:
— Мы им доверили операцию… Спросим итоги, а не то, как они вели огонь!
Об итогах говорить было пока еще рано. Поступали донесения об ожесточенных схватках в уцелевших опорных пунктах обороны противника. Но главное было достигнуто. Противник был прихвачен на месте, он не отошел за ночь с позиций, а это означало, что с минуты на минуту начнут поступать донесения о прорыве первой полосы обороны.
В семь часов с минутами я смог доложить командующему фронтом и представителю Ставки, что первая позиция главной полосы обороны противника повсеместно прорвана. Главные силы армии вводились в бой без основной артиллерийской подготовки, без огневого вала. Этот метод прорыва обороны противника сэкономил государству многие сотни тысяч снарядов, сотни тонн авиабомб и горючего.
В бой с противником вошли главные силы дивизии первого эшелона. Противник попытался остановить их продвижение артиллерийским огнем. По его батареям тут же открыла огонь наша артиллерия, а затем обрушила бомбовые удары и авиация. В течение нескольких минут немецкая артиллерия была подавлена. То, что не могли сделать артиллеристы, доделали летчики.
Первым же броском наши войска углубились на несколько километров. К 17 часам части армии подошли к реке Плыска. Это уже была вторая полоса обороны противника. Здесь немецкое командование сделало еще одну попытку сдержать наше продвижение вперед. Но гвардейцы не остановились. 47-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием полковника В.М. Шугаева с ходу форсировала болотистую речку и завязала бой на противоположном берегу. Вслед за ней вступила в бой на переправах 88-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерала Б.Н. Панкова. Одним полком она форсировала речку в районе Хворостова. Подошла к реке и 27-я гвардейская стрелковая дивизия генерала В.С. Глебова.
К концу дня наши войска вклинились во вторую полосу обороны врага.
11-й танковый корпус к этому времени занял исходное положение в районе Окунин и Новоселки, направив свою разведку на правый берег Плыски.
Авиасоединения 6-й воздушной армии продолжали наносить удары по боевым порядкам и пунктам управления противника в глубине его обороны. Всего летчики произвели 855 самолето-вылетов.
Польские товарищи пришли в восторг от всего увиденного. Все происходящее они также воспринимали как справедливое возмездие. Нам с трудом удалось отговорить их от поездки в боевые порядки у горловины прорыва.
Бой не прекращался и ночью. Разведчики и артиллеристы выявляли огневые средства противника. Инженерные части строили мосты и переправы для танков и артиллерии. В темноте 88-я стрелковая дивизия полностью переправилась на правый берег Плыски.
Утром 19 июля вновь заговорила артиллерия армии. Войска вновь пошли в атаку. К 11 часам 30 минутам они вышли на рубеж Городно, Машев.
Во второй половине дня двинулись танки. На этот раз 11-й танковый корпус, переправившись через Плыску, вошел в чистый прорыв с рубежа Скибы, Машев. Он рассек отступающие части противника и, обогнув город Любомль с севера, пошел по тылам врага.
По ходу боя мы могли судить, что на основных рубежах сопротивление противника было сломлено. Внезапность удара и созданное превосходство в силах сыграли свою роль на всем фронте прорыва, на участках наступления 47-й и 69-й армий также был полный успех.
Я переезжал лесом с одного наблюдательного пункта на другой. На лесной дороге повстречался с обычной для тех дней процессией. Несколько наших автоматчиков сопровождали группу немецких военнопленных. Я не удержался, остановился возле колонны. Под рукой оказался и переводчик. Из немцев же. Говорил он на ломаном языке, с сильным акцентом, но легко понимал живую речь.
Военнопленные подтянулись, сколько могли привели себя в порядок. Не думаю, чтобы наши военнопленные вот так же вытягивались перед немецким генералом. Я обратился к переводчику.
— Спросите у своих, — сказал я ему, — кто-нибудь из вас может объяснить, что происходит?
Вопрос был переведен точно. Те, кто был постарше, закричали в ответ:
— Гитлер капут! Капут!
Солдаты и офицеры помоложе помалкивали. Вопрос они поняли глубже.
— Что происходит? — повторил я вопрос.
Они между собой посовещались. Переводчик перевел ответ:
— Мы отступаем, господин генерал! Наши офицеры не знали, что на нас обрушатся такие силы…
Что мне дал этот разговор с военнопленными?
Во-первых, он подтвердил, что сила нашего удара оказалась для немецкого командования неожиданной. Во-вторых, я убедился, что психологически враг сломлен, что этим созданы главные предпосылки для развития наступления в нарастающем темпе. Моральное состояние войск я всегда считал главным в любом сражении. Наши воины шли в бой с подъемом, противник шел в бой, ожидая поражения.
По данным авиационной разведки, разбитые части отходили за Западный Буг, пытаясь зацепиться за новую линию обороны.
Перед нами вставала задача, преследуя противника, с ходу форсировать и этот водный рубеж, сбить врага с позиций и на его правом берегу.
На рубеже Куснище, Любомль, Вишнев вошли в бой вторые эшелоны стрелковых корпусов. Они получили задачу как можно быстрее выйти к Западному Бугу на широком фронте и с ходу форсировать реку. Наши стрелковые корпуса наступали в двухэшелонном построении боевых порядков.
С удовлетворением мы следили за действиями соседей. Они тоже успешно вели наступление и двигались вровень с нами.
Бои не прекращались и ночью. К утру 20 июля 65-я танковая бригада и части 57-й гвардейской стрелковой дивизии стремительным броском вышли на Западный Буг в районе Гущи. Используя броды, они форсировали реку. Подошедшая 47-я гвардейская стрелковая дивизия к 10 часам утра также переправилась на правый берег. Одновременно на рубеж реки Буг подтянулись две дивизии 28-го гвардейского стрелкового корпуса. Форсировав реку в районе Гнищув, Сверже, они постепенно расширяли захваченные плацдармы.
Таким образом, к полудню 20 июля армия двумя корпусами форсировала Западный Буг на фронте до 15 километров. Продолжая развивать наступление на запад, войска одновременно наводили паромные переправы через реку.
2-я танковая армия — основная ударная и мобильная сила нашей группировки — в сражение еще не вводилась, хотя ее ввод планировался на второй день операции. Она не успевала за общевойсковыми армиями развернуться и выйти вперед до реки Буг. Пока мы обходились силами 11-го танкового корпуса.
Утром 20 июля мы с начальником штаба В.А. Белявским выехали в расположение 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенанта В.А. Глазунова. С нами поехал и командующий 2-й танковой армией генерал-полковник танковых войск С.И. Богданов. Он не расставался со мной с первого дня наступления. Его нетерпение было понятно, но и понятна его выдержка. Танковая армия сохранялась, как занесенный молот над наковальней. Нужно было устранить все, чтобы удар такого мощного соединения пришелся по обнаженным боевым порядкам противника.
С левого берега Буга по огневым точкам, по артиллерийским позициям противника била наша артиллерия. Пожарский успел подтянуть сюда и крупные калибры. Под прикрытием артиллерии, при поддержке с воздуха гвардейцы Глазунова и танкисты наладили переправу и расширяли плацдарм на правом берегу.
Торжественная минута, хотя пришла она и в будничной боевой обстановке. Мы пересекли, изгоняя врага, государственную границу, которую он вероломно нарушил три года назад. Чувствовалось, что здесь мы не остановимся даже для оперативной паузы, а погоним противника и дальше на запад. Уже и не в бинокль, а невооруженным глазом просматривалась польская территория. Как мне понятно было волнение наших польских товарищей!
Глядя на них, волновался и я. К тому было немало причин. В памяти воскресали один за другим эпизоды Гражданской войны, когда 43-й полк, которым я командовал, был переброшен с Восточного фронта на Западный, против наступающих на Советскую Россию войск Пилсудского. То было в начале 1920 года.
…По замыслу Антанты наступление польской армии численностью 500 тысяч человек должно было обеспечить в первую очередь разгром войск Красной армии на юго-западном направлении. Захват Правобережной Украины, затем — новый поход на Москву.
…В конце февраля 43-й стрелковый полк занял оборону запад нее местечка Улла. Эта оборона имела своеобразный характер. Основные позиции — как наши, так и противника — проходили по межозерным перешейкам. Между позициями простиралась никем не занятая зона шириной 10–15 километров. В этой полосе действовали небольшие отряды партизан. Случалось, нейтральную полосу пересекали вражеские разведчики. Но о них партизанские дозоры предупреждали нас задолго до того, как они подходили к нашим сторожевым постам и позициям. Так что мы имели время организовать врагу достойную встречу.
Такая «позиционная», малая, война длилась до мая 1920 года.
В начале мая 1920 года польские войска перешли в наступление на Украине и 7-го заняли Киев. Обстановка требовала безотлагательных действий, и командование Западного фронта решило нанести контрудар.
43-й полк получил задачу сосредоточиться в районе Городца (ныне Заслоново) с целью захвата Лепеля.
По данным разведки, было известно, что оборона противника проходит между озерами Боровно, Глыбочица, Полевиж, в 3–5 километрах юго-восточнее города. Позиции врага представляли собой глубокие траншеи, опоясанные проволочными заграждениями в несколько рядов. Город оборонял Новогрудский пехотный полк, усиленный артиллерийским подразделением.
Изучая эти данные, я особенно опасался проволочных заграждений — с ними полк встречался впервые. При нашей малочисленной артиллерии, ограниченном количестве снарядов нельзя было надеяться, что артогнем можно проделать проходы в заграждениях. Но даже если артиллерия в конце концов и сумеет сделать эти проходы, то будет упущено драгоценное время и противник подготовится к отражению атаки.
Я решил атаковать противника внезапно — ранним утром, с 5–10-минутной артиллерийской подготовкой. Большие надежды я возлагал на ручные гранаты системы Новицкого. Эти пятифунтовые снаряды с подвязанными к ним на крепких метровых шнурах грузиками предназначались именно для нужной мне цели. При попадании такой гранаты в заграждение шнуры наматывались на колючую проволоку, и взрыв происходил не на земле, а в самой гуще колючки. Это оружие было очень эффективным. С сотню гранат Новицкого удалось заполучить в полк, но… никто, в том числе и командиры, не знал, как обращаться с ними. Поэтому пришлось в роли инструктора выступить мне самому. Собрав человек сто красноармейцев и командиров, я повел их на берег небольшой реки Улла. Выстроив людей на берегу реки, я бросил гранату в воду. Ахнуло так, что заложило уши. Словом, эффект взрыва был исключительный. Но затем последовало то, чего я уж никак не ожидал. Поверхность воды покрылась оглушенной рыбой. Мои бойцы, не раздеваясь, бухнулись в омут и принялись вылавливать добычу. Я не на шутку перепугался, что кто-нибудь в азарте может утонуть. Но обошлось без утопленников, а полковые кухни получили свежую рыбу. В то голодное время каждый кусок мяса и рыбы ценился на вес золота.
В тот же день я стал собираться в разведку. Мой план был прост: незаметно пробраться в деревню Боровно или на высоту южнее и оттуда тщательно изучить укрепления противника, расположение подразделений, опорные узлы. Устроив засады на пути движения вражеских дозоров, постараться захватить пленных.
Вскоре отряд из пятнадцати конных разведчиков и тачанки с пулеметом тронулся в путь. Деревни Боровно удалось достигнуть беспрепятственно. Я залез на крышу одного из высоких сараев и через бинокль начал осматривать местность. Внезапно заметил два небольших вражеских отряда. Один, человек двенадцать, двигался прямо на нас; другой, чуть меньше, шел южнее — через деревню Залесье на Новины.
Медлить нельзя, момент благоприятный. Выскочили из деревни — и в лес. Оставив на опушке пятерых конников с пулеметом, мы пропустили вторую группу неприятеля в деревню Новины и с тыла атаковали ее. Бой был коротким, так как противник не ожидал нападения. Мы захватили в плен двух солдат.
Пленные подробно рассказали нам об укреплениях и силах, обороняющих Лепель, указали на карте места, где проходят траншеи, расположение пулеметных гнезд, наблюдательных пунктов — словом, сообщили чрезвычайно ценные сведения. Я облегченно вздохнул — начало было хорошим.
Наступление назначили на 14 мая. Еще ночью полк развернулся для атаки, и я связался с соседом слева, с 44-м стрелковым полком нашей бригады. От соседа справа — 6-й дивизии — нас отделяла река Улла.
На участке 43-го и 44-го полков должна была сосредоточиться почти вся артиллерия дивизии, чтобы поддержать нас огнем. Но мы нашли на позиции только одну батарею Матвеева, с которой часто взаимодействовали еще на востоке. Другие же пушкари опаздывали на свои огневые. Нервничать приходилось и по другой причине. Наступал рассвет, с каждой минутой становилось все светлее, а связи с командными пунктами бригады и дивизии все еще не было. Передо мной, 20-летним командиром полка, встала нелегкая проблема: дожидаться подхода артиллерии и связи с командованием, теряя тем самым шансы на внезапность удара, или немедленно, без огневой поддержки, поднимать полк в атаку. И в том и в другом решении был большой риск. А развернувшийся в боевой порядок полк ждал приказа. Противник кое-где уже обнаружил наши боевые порядки, и началась перестрелка.
Иван Каталев, наш комиссар, и адъютант Несговоров были рядом со мной. Они смотрели на меня выжидающе. Обстановка с каждой минутой накалялась. Скоро взойдет солнце, и мы окажемся перед противником как на ладони. Это грозило срывом всей операции.
И я решился. Через адъютанта передаю приказ командиру батареи Матвееву сейчас же открыть огонь по второй линии обороны противника, которая проходит почти около города, и, повернувшись к комиссару, говорю: «Пошли в цепь — и в атаку». С удовлетворением вижу в глазах Каталева и Несговорова радостный огонек. Вздох облегчения вырвался у обоих. Легче стало и у меня на душе. Мы с комиссаром встали во весь рост: «За нами, в атаку! Полк, вперед!»
Красноармейцы, лежавшие перед проволочными заграждениями, стремительно ринулись на врага. Я понял, что каждый боец ждал именно такого приказа: немедленно действовать, ибо потеря времени только на руку противнику и будет стоить немалых жертв.
Атакующая цепь неслась на врага, на его укрепления, как лавина, сокрушая и ломая все на своем пути. Были слышны взрывы мощных гранат (не подвели!), ружейная и пулеметная стрельба.
Трудно измерять время в бою — оно проносится мгновенно. Но думаю, что нашим красноармейцам потребовалось не более пяти минут, чтобы подойти к проволочному заграждению, преодолеть его и ворваться в окопы противника. Через мгновение я увидел торчащие из окопов поднятые вверх руки. Их было, наверное, не меньше трехсот пар. Что ж, самое страшное пройдено. Атака не потеряла внезапности, первая позиция была захвачена вместе с обороняющимися, инициатива в наших руках. Теперь ее надо не упускать! Передаю команду по цепи: «Быстрее вперед, на Лепель!» Лавина красных бойцов устремляется дальше. Пленных свертывали в колонны и под охраной вели в тыл.
С высоты был виден Лепель. Из города вытянулись две колонны противника, около роты каждая; развернулись в цепь и двинулись ко второй позиции. Где же, черт возьми, артиллерия?! Как необходима сейчас ее помощь! Только я об этом подумал, как услышал залп четырех орудий батареи Матвеева, свист снарядов над головой. Столбы дыма и пыли взметнулись к небу. Попадание очень удачное, прямо по цепям противника — они тут же залегли. За первым залпом последовал второй, третий… Красноармейцы, опередив противника, захватили наконец вторую позицию и, не останавливаясь, пошли в атаку на залегшие цепи. Враги не выдержали нашего дружного, стремительного натиска, в панике бросились назад, в город. Офицеры, размахивая оружием, стремились остановить бегущих, но их усилия были тщетны. Преследуя противника, наши бойцы буквально на его плечах ворвались в город.
Противник отступал повсюду. В этот момент ко мне подскочил Иван Каталев. Он был взволнован ходом боя и с задором крикнул: «Давай в атаку!» Я ответил тем же: «Давай!» Вскочив на коня, выхватил из ножен шашку — и вперед, преследовать отступающего противника. По улицам гремело победное «ура».
Мы с Каталевым настолько увлеклись атакой, что не заметили, как оторвались от своих боевых порядков и выскочили к шлюзам реки Эсса. Одновременно сюда прибежало более роты поляков; они старались проскочить через шлюзы на другой берег. Мы с ходу кричали: «Бросай оружие!» И к моему удивлению, около ста винтовок летит на землю. Оглянулся: нас только четыре человека — я, Каталев, командир роты Козлов и ординарец комиссара. Остальные, по-видимому, отстали. Внезапно из толпы отступающих выскочили человек семь офицеров и открыли по нас, верховым, огонь из пистолетов. Я стреляю неплохо, первыми же выстрелами свалил двух офицеров. И вдруг вижу: падает с лошади комиссар, за ним — командир роты. Что с ними? Подойти не могу — пристрелят, как куропатку. В тот же миг подо мной рухнул конь. Ординарца комиссара испуганная лошадь понесла вдоль улицы. Я остаюсь один против нескольких офицеров, прижатый к воротам дома. В руках у меня — по револьверу, на правой висит шашка. Буду биться до последнего. Офицеры, по-видимому, не очень меткие стрелки, мне удается уложить еще двоих.
Сначала польские солдаты смотрели на нашу дуэль как на цирковое зрелище, но вдруг несколько человек нагнулись за винтовками. В сознании промелькнуло: наступил мой конец, из винтовок солдаты сразу меня убьют, ведь спрятаться некуда.
И в этот момент из-за угла выскакивают конники во главе со своим начальником Гурьяновым. В соседнем переулке показался командир 4-й роты Андреев с бойцами. Комиссар лежал на мостовой. Глаза его были открыты, он еще дышал; тело билось в предсмертных судорогах. Я нагнулся к нему и поцеловал. Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но не мог…
Полк поляков, оборонявший Лепель, был разбит и отброшен за реку Эсса. Мы с ходу захватили большую деревню Стайки, что в трех километрах западнее города. Противник поспешно отходил на запад.
Петр Якушев, мой ординарец, подвел нового коня. Когда я поднял левую ногу, чтобы ступить в стремя, почувствовал подозрительную мокроту в сапоге, потом ноющую боль выше колена. В штабе снял сапог, в нем оказалось полно крови. Значит, в разгаре боя меня пырнули штыком.
Главные силы Западного фронта, действовавшего севернее Полесья, наступали из района Дрисса, Полоцк в общем направлении на Молодечно, Минск. Противник отходил к заранее подготовленным позициям по реке Березина.
43-й стрелковый полк получил приказ наступать по главному (в то время) тракту Лепель — Пышно — Березино с задачей форсировать Березину.
Полк, преодолев Московицу и развернув два батальона — один правее, другой левее дороги, — пошел в наступление, прочесывая густой лес между Московицей и Березиной. Мы стремились с ходу захватить мост, единственный в верховьях реки, по которому могли бы затем переправиться артиллерия и обозы.
Противник, также учитывая значение этой переправы, подготовился к упорной обороне, создав сильное предмостное укрепление. Цепи полка, подойдя метров на двести к противнику, были встречены сильным ружейно-пулеметным огнем, поддержанным артиллерией крупных калибров. Наши фланги уперлись в болотистую долину реки.
Атака предмостного укрепления и захват переправы не удались — цепи остановились и залегли в сыром лесу. Артиллерия не поддержала нас в этой атаке.
Позже выяснилось, что она не сумела занять позиции. Ей потребовалось около двух суток для того, чтобы в густом лесу найти и подготовить огневые, устроить наблюдательные пункты, организовать связь.
Наконец на третьи сутки вся наша артиллерия стала на позиции, пристрелялась и была готова поддержать наступление. Наблюдательные пункты артиллеристов находились рядом с моим, на опушке леса, тянущегося на юг вдоль Березины. Атаку назначили на следующее утро.
А утром нам не повезло: над болотистой долиной реки висел густой туман. Он держался до второй половины дня. К трем часам туман рассеялся, и боги войны провели короткую, но сильную артиллерийскую подготовку. Цепи дружно двинулись в атаку.
Я шел в передней цепи. На ходу перескочил канаву, наполненную весенней водой, и, пробежав несколько шагов, услышал голос Петра Якушева, своего ординарца. Оглянувшись, увидел его лежащим на краю канавы. Я понял, что он ранен, и, подскочив к нему, поднял с земли. Петр прошептал: «Командир, я умираю». Я опустился на землю. Изо рта раненого друга хлынула кровь. Он не сказал больше ни слова и умер на моих руках. Не стало еще одного близкого человека, который полтора года сопровождал меня во всех походах, участвовал во всех атаках…
В это время наши цепи были остановлены огнем противника перед проволочными заграждениями и начали медленно отходить назад. Подняв тело Петра, спотыкаясь на кочках, я понес его к наблюдательному пункту. Пули и снаряды свистели вокруг, но я не замечал их, меня душили слезы… Петра похоронили у наблюдательного пункта, в лесу, на берегу Березины.
Смерть Петра, которого я любил, как брата, сильно потрясла меня. Мне говорили, что во сне я звал его к себе. Потом я долго не мог привыкнуть к новому ординарцу Семену и часто называл его Петром.
Этот бой нам показал, что атакой в лоб мы ничего не добьемся, необходимо было действовать иначе. Пришлось начать опять с разведки вдоль берега: во что бы то ни стало нужно найти переправу через реку и скрытые подходы к ней.
Такое место мы вскоре нашли, и вот каким образом. Командир второго батальона Василий Литонов сколотил деревянный плот и, спускаясь на нем вниз по реке, шестами измерял дно. Риск был большой, ведь противоположный берег находился в руках противника, но Литонова это не остановило. Ему удалось обнаружить в 5–7 километрах южнее местечка Березино лесную тропу, подходящую с нашей стороны к самой реке, и ее продолжение на другом берегу. Тропа была проделана скотом, который, по-видимому, переправлялся в этом месте. Она выводила через густой лес к возвышенностям между Березином и Липском. Хотя тут было немало болот, пехота могла пройти сама и перенести на руках станковые пулеметы.
Доложив о своих планах врид командира бригады Петру Семеновичу Кленову, я попросил у него усилить полк саперной ротой и подготовить резервный полк (44-й) для переправы через Березину для совместных действий.
Кленов со мной согласился, и вскоре к нам прибыла бригадная саперная рота. Саперы совместно с батальоном Литонова расширили и укрепили тропу до самого русла реки, подготовили плоты для переправы.
В назначенный день под покровом тумана Литонов со своими людьми бесшумно, без единого выстрела, переправился через Березину и к полудню вышел на возвышенности в 2–3 километрах западнее реки, где и закрепился. Среди солдат ударного батальона находился и вернувшийся к нам комиссар Иван Прокшиц (он приехал вскоре после гибели Каталева).
Доложив комбригу об удачной операции батальона, я попросил поскорее выдвинуть к захваченному плацдарму 44-й полк. Комбриг обещал мне поторопить его. Организацию переправы и вывод 44-го полка на плацдарм он возложил на меня.
К вечеру на мой наблюдательный пункт прибыл заместитель командира 44-го стрелкового полка Николай Нилыч Пронин с адъютантом Назаркиным, служившим теперь у него в части. Николай Нилыч, бывший офицер царской армии, — прекрасный человек и великолепный командир. Как соседи по многим боям, мы не раз были тесно связаны взаимной выручкой и безоговорочно верили друг другу. По-деловому оценив и разобрав обстановку, мы договорились о совместных действиях.
Наш план командование одобрило, и для обеспечения наступления к нам приехал комиссар бригады Садаков. Я не могу не сказать, хотя бы кратко, об этом замечательном человеке. Небольшого роста, в русской косоворотке, с полевой сумкой в руках, всегда веселый и бодрый, Петр Садаков был любимцем бойцов. Не только словом, но и личным примером он показывал, как вести себя в бою. Мы по-настоящему дружили и называли друг друга только по имени.
Вместе с Н.Н. Прониным мы составили план переправы главных сил, решив на следующий день произвести в частях тщательную рекогносцировку. Затем ночью предполагали переправить полки через Березину, чтобы к утру занять исходные рубежи для наступления.
Рекогносцировка прошла успешно и скрытно. Правда, вернулись мы измученные и промокшие.
С наступлением темноты наши подразделения двинулись к реке. Я приказал оставить против предмостного укрепления у местечка Березино первый батальон под командованием Ивана Анисимова, а все остальные силы переправить через Березину.
Переправа подразделений прошла благополучно, и к рассвету мы развернулись в цепи для решающей атаки. Было досадно, что полковые конные разведчики из-за болотистой местности не могли быть в первых рядах. Их пришлось оставить на восточном берегу. Огорчало и то, что наступать немедленно было нельзя — в тумане на незнакомой местности легко запутаться. Хорошо еще, что противник наверняка не ожидает удара из этого района.
И вот во второй половине дня 19 мая мы пошли вперед. Со всех сторон заговорили пулеметы.
Западнее дороги Липск — Березино сражался батальон под командованием Вальдемара Домеровского, который, охватывая противника с тыла, создал угрозу окружения. Над артиллерийскими наблюдательными пунктами противника, расположенными в этом районе, нависла серьезная опасность. Вражеские наблюдатели побежали, бросив средства связи, тем самым лишили поддержки артогнем свою пехоту. Наша артиллерия прицельно била по противнику. Последний не выдержал и начал отступать, срочно отводя войска с предмостного укрепления на берегу Березины. Все это происходило под фланговым, кинжальным огнем наших пулеметов. Враг нес значительные потери. Батальон Анисимова, вовремя обнаружив отход противника, начал его преследовать, не давая возможности взорвать мост у Березины.
Однако, отойдя с потерями километров на пять и получив подкрепление, противник бросился в контратаку. Завязался жестокий бой. Дело дошло до рукопашных схваток.
Сражение закончилось вечером нашей победой благодаря умелому маневру комбата Домеровского. Он дружной штыковой атакой отбросил противника в деревню Пустоселье. Только наступившая ночь и усталость людей заставили прекратить наступление.
В местечке Березино были захвачены склады с боеприпасами и продовольствием. Это, конечно, быстро привлекло внимание дивизионных и бригадных заготовителей, которые следовали чуть ли не в боевых порядках, стараясь обеспечить войска продовольствием. Когда эти заготовители прибыли на склады, они встретили там коменданта нашего штаба Андрея Сипайлова, который уже кое-что из продуктов погрузил на штабные повозки. Между ними и Сипайловым разгорелся спор. Пользуясь «численным превосходством», заготовители арестовали Сипайлова. Увидев это, повозочный нашего штаба сибиряк Зубов, отличавшийся хитростью и смекалкой, решил выручить коменданта. Зубов быстро выпряг коня из повозки, снял хомут и верхом ворвался на территорию склада с криком: «Комендант, ты разве не слышишь, какой идет бой, а у наших красноармейцев патроны на исходе? Чуйков требует немедленно доставить боеприпасы в цепи». Хитрость Зубова удалась, заготовители тут же освободили коменданта. Зубов рассказал о своей проделке при коменданте, угощая нас трофейными консервами. Мы весело хохотали.
Из этого сражения с неприятелем мы постарались извлечь максимум пользы. Я внимательно изучал приемы его боя, тактику, вооружение. По всему было видно, что противник посильнее, чем армия Колчака, в том числе и по упорству в бою. Это ими было доказано уже утром следующего дня.
Как я уже говорил, вечером мы не сумели захватить Пустоселье, хотя и близко подошли к нему. На ночь я приказал выставить перед деревней усиленное охранение — целых две роты, а главные силы отвел километра на полтора восточнее, привел их в порядок, пополнил боеприпасами и развернул вправо и влево от тракта по батальону, а еще один оставил в резерве.
Противник, на этот раз сам решив применить внезапность, рано утром крупными силами перешел в наступление. Под натиском превосходящих сил врага боевое охранение начало отходить вдоль тракта, к двум развернутым в цепь батальонам. В это время наступающие, увлекшись первым успехом, сгустили свои боевые порядки и были встречены дружным огнем наших двух батальонов. Завязался жестокий бой. Поляки несколько раз ходили в штыковую атаку, но каждый раз залегали под огнем красноармейских пулеметов. Они настойчиво стремились прорвать фронт. Разгадав намерение противника, я лесом вывел свой резервный батальон с конной разведкой и, обойдя врага с фланга и тыла, перешел в контратаку. Удар был неожиданным. Услышав стрельбу в своем тылу, враг в панике бросился бежать по тракту к селению Докшицы. Захватив Пустоселье, мы увидели большую колонну, отходившую через мост к деревне Глинное. Силы отступившего противника превосходили наши раза в два.
После боя основательно пополнили свои припасы за счет врага. Кроме обоза мы захватили десятка два чистокровных венгерок. Одного коня с офицерским седлом я взял себе. Бойцы сразу же дали ему кличку Пилсудский.
Так закончился бой на Березине. Противник понес большие потери и отходил на юго-запад, стараясь задержать нас на каждом выгодном для обороны рубеже.
43-й стрелковый Краснознаменный полк, наступая в первом эшелоне, легко сбивая мелкие части противника, через трое суток достиг местечка Плещеницы. Я хорошо помню это село — неприятель систематически обстреливал его дальним артиллерийским огнем; потерь у нас не было, но местные жители сильно пострадали, многие из них погибли под обломками горящих домов.
В полночь мы выслали конную разведку к югу, по тракту на Логойск, которая противника, однако, не обнаружила. Но один разъезд, направлявшийся на восток, на Зембин, не мог продвинуться дальше 8–10 километров. Он был встречен у деревни Соколы ружейным и пулеметным огнем.
Отсюда белополяки и начали контратаковать наши части.
До 28 мая все лобовые атаки врага были отбиты, но, имея значительное преимущество в численности, противник начал применять обходы и охваты с выходом в тыл советским войскам. В наших полках, бригадах, дивизиях и даже в армии не хватало резервов, чтобы парировать все маневры врага (даже в начале наступления по приказу командующего фронтом Тухачевского все силы армии, за исключением одной дивизии, были развернуты в первом эшелоне). Начиная с 28 мая нашим частям под ударами противника с флангов пришлось с тяжелыми боями отходить назад.
Особенно ожесточенные бои вели войска 15-й армии, которую с опозданием и к тому же неудачно пыталась поддержать 16-я армия.
Нам нередко приходилось пробиваться через цепи противника, который заходил в тыл. В этих боях полку было трудновато, но все обходилось благополучно. От наших дружных штыковых атак враг разбегался, давая нам возможность выйти к своим.
А 4 июня, отходя по приказу командира бригады из деревни Омнишево на Бегомль, я получил во второй половине дня распоряжение быстро развернуться под деревней Веретей и ударом на восток, на деревню Отрубы, ликвидировать колонну противника, которая создавала угрозу окружения нашим двум бригадам. Вскоре ко мне прискакал командир бригады П.С. Кленов и объяснил тревожную обстановку. Полк должен был парировать удар этой колонны противника.
Красноармейцы были измотаны боями до предела. Надежда на ночной отдых не оправдалась, пришлось немедленно выполнять новую задачу — идти на встречный бой с врагом, о котором толком никто ничего не знал. Ситуация осложнялась еще и тем, что в случае промаха мы ставили под угрозу разгрома не только себя, но и еще ряд частей.
Я быстро собрал конницу, вернее, бойцов, умевших сидеть в седлах, взял пять пулеметов на легких повозках и устремился навстречу обходящей нас колонне. Главные силы полка поручил вести за собой своему помощнику Григорию Ивановичу Редькину.
Колонна противника численностью около бригады развернулась в два отряда. Один наступал на Особы, другой — на Отрубы, Лустичи. Чтобы не пропустить эти две группы к единственной дороге на Бегомль, захват которой угрожал нашим частям окружением, мне с 70–80 конниками и пятью пулеметами нужно было задержать врага до подхода полка.
С имеющимися в моем распоряжении малыми силами эта задача была исключительно сложной и трудной. Но надо было рисковать. Решил схитрить. Оставив на восточных окраинах деревень Отрубы и Особы по одному пулемету и человек по двадцать конных, я приказал им, не жалея патронов, вести стрельбу по противнику, менять позиции своего пулемета, чтобы создать впечатление, будто здесь находятся крупные силы. А сам с тремя пулеметами и 30 конниками, маневрируя по дороге между этими деревнями, открывал огонь там, где была наиболее угрожающая обстановка.
Расчет, на наше счастье, оправдался. Мы «создали» такое количество огневых средств, что противник поверил в нашу мощь. На развертывание в боевой порядок двух колонн поляки потратили более часа. Еще около часа потребовалось противнику, чтобы наконец овладеть деревней Осовы. Но в это время наш полк подошел к деревне Лустичи, тем самым нависая над флангом врага.
Полк мгновенно ударил на Осовы. Противник не выдержал атаки с фланга, бросился назад, в лес, преследуемый огнем пулеметов. Полк с ходу занял Осовы, но контратакой подошедших резервов был выбит из этой деревни. Оправившись и перейдя в атаку, мы снова овладели деревней. Однако к ночи противник предпринял контратаки со всех сторон, угрожал окружением, что вынудило нас отойти на линию Углы, Замосточье.
Поздно вечером противник открыл сильный артиллерийский и минометный огонь. С севера били наши орудия. В темноте трудно было установить, чьи снаряды куда летят, так как артиллеристы — наши и вражеские — стреляли издалека по закрытым целям. Появились жертвы. Подстерег снаряд и меня. По пути на Замосточье я внезапно был ослеплен сильной вспышкой и тут же потерял сознание.
Пришел в себя, когда санитарная повозка подъезжала к мосту через Березину. Меня сопровождали фельдшер и конный разведчик. Около моста на дороге было большое скопление подвод, артиллерийских орудий, ящиков. К моей повозке подошел знакомый мне комиссар артиллерийского дивизиона и стал что-то говорить. Но в голове у меня был такой шум, что я ничего не мог расслышать. Левые рука и нога плохо слушались, хотя боли я не чувствовал. Значит, контузия. Правой рукой нащупал на голове повязку и понял, что, кроме того, меня ранило, по-видимому, в лоб, так как нависшая опухоль почти закрывала глаза. Жестом правой руки показал комиссару на уши, давая понять, что ничего не слышу. Тогда тот на листке полевой книжки что-то написал и передал мне. Когда я прочитал записку, мне пришлось несколько раз дернуть себя за чуб, чтобы убедиться, что не сплю. Комиссар сообщал: Первая Конная армия Буденного прорвала фронт неприятеля на Украине и вышла в тыл киевской группировки, заняв города Житомир и Бердичев. Поляки оставили Киев и отступают на запад. Эта весть настолько меня обрадовала, что я забылся, хотел приподняться и… бессильно опустился на соломенную подстилку своей повозки.
Я не знал, что со мной произошло, спрашивать фельдшера не хотелось. Мои мысли были о фронте. Я вспоминал бои под Лепелем, на Березине, невозвратимые потери. Наш отход произошел из-за созданного противником превосходства сил, которому для этого пришлось снять часть войск с Украины и перебросить против нас. Это дало возможность Юго-Западному фронту добиться крупных успехов. Я гордился, что наши жертвы, понесенные в боях, были не напрасны.
На той же санитарной повозке меня довезли до деревни Заколевье, где был развернут бригадный лазарет и обоз второго разряда нашего полка. Эвакуироваться дальше отказался наотрез. Мне не хотелось отрываться от однополчан, с которыми прошел путь от Казани до Омска, а теперь находился опять на переднем крае борьбы.
Сопровождающий меня конный разведчик Сафиров кое-как рассказал мне, что же со мной случилось тогда, по дороге на Замосточье. Вблизи разорвался тяжелый снаряд; коня убило, а меня ударной волной отбросило в сторону.
Я был сильно контужен, а в лоб, по-видимому, угодил осколок. Меня нашли недалеко от большой воронки в бессознательном состоянии, с окровавленной головой. Сначала подумали, что мертв. Но когда стали класть на повозку, я, не приходя в сознание, закричал: «Зачем стреляете по своим?»
…В полк я вернулся в двадцатых числах июня 1920 года. В штабе 15-й бригады встретил старого знакомого — комбрига Строганова, который переболел тифом и долго оставался в тылу. Теперь он снова стал командовать бригадой.
Западный фронт проходил в то время через всю Белоруссию и южную часть Литвы. Войска готовились к решительному наступлению. Днем и ночью шло пополнение, прибывали новые дивизии. Вместо двух армий и полесской группы, участвовавших в майских операциях, к июльскому наступлению было уже четыре армии и Мозырская группа.
Радостно было смотреть на прибывающие части. Особенно эффектно выглядели «южане», которые после победы над Деникиным захватили богатые трофеи и щеголяли в новеньком английском обмундировании. Наши бойцы, изрядно обтрепавшиеся в предыдущих походах, им здорово завидовали. Надо сказать, что со снабжением армии дело обстояло туго. Особенно сказывалась нехватка продовольствия. Фунт хлеба и приварок из сушеных овощей без рыбы и мяса — таков был дневной рацион бойца. Конечно, все понимали: страна отдает войскам все, что может, и что в центральных промышленных городах народ голодает.
Некоторым разнообразием в нашем меню стала черника, ее на березинских болотах росло видимо-невидимо. Красноармейцы целыми ротами по очереди уходили в лесные заросли, к болотам и возвращались с полными котелками. Этот подножный корм избавил нас от цинги.
4 июля войска Западного фронта пошли в наступление. Наша 15-я бригада внезапным ударом отбросила противника за Березину, но форсировать реку с ходу не смогла из-за отсутствия переправочных средств.
В этот день произошел трагический случай.
Используя вынужденную задержку, мы, несколько командиров, собрались в крестьянской хате пообедать и немного отдохнуть. Хозяйка жарила специально купленного для этого барана. Комбриг Строганов, комиссар Садаков, командир 44-го полка Чернявский и я сидели за столом и мирно беседовали. Хозяйка подала вкусный суп, затем жареную баранину. В то время, когда мы взялись за жаркое, раздался сильный удар — стену дома, словно картонку, пробил снаряд и разорвался за перегородкой, отделяющей печку от комнаты. Комбригу осколком пробило голову, Чернявскому — руку, хозяйка, готовившая обед, была убита наповал, Садаков и я, оглушенные, еле выползли на улицу. Мы, двое уцелевших, смотрели друг на друга непонимающими глазами: почему мы такие счастливцы? Строганова похоронили в Лепеле. Бригаду возглавил его заместитель П.С. Кленов.
44-й полк принял Николай Нилыч Пронин.
На следующее утро мы с боем форсировали Березину и пересекли тракт, идущий из Лепеля на Докшицы, Березино. Правее, под Пустосельем, действовал 44-й полк; через Березино должны были наступать полки 13-й бригады. Но, не видя этих частей и не слыша боевых действий в направлении местечка, я решил вдвоем с ординарцем проскочить через него и выехать к 13-й бригаде со стороны противника.
Благополучно миновав местечко, мост через Березину, наткнулись на цепи бойцов 39-го полка, которые с удивлением смотрели на нас, словно мы свалились с неба. Я попросил, чтобы меня проводили к ближайшему телефону, и связался с командиром полка Домолазовым. Сначала тот даже не поверил, что я говорю из передовой цепи его полка. Вскоре он сам прибыл сюда.
Мы с Домолазовым прошли боевой путь от реки Вятки до Иртыша, не один раз сражались рядом. И теперь обнялись, как родные братья. Однако разговаривать долго было некогда. Я объяснил Домолазову обстановку. Он со мной согласился, но в то же время предупредил, что севернее Березина, у реки, обороняется около батальона противника, и просил меня помочь окружить его. Я с радостью согласился и быстро тем же путем вернулся в свой полк. Левофланговый батальон под командованием Василия Литонова тут же повернул на Березино. В это время 39-й полк уже завязал бой с отходящим противником. Литонов вовремя развернулся, ударил во фланг и тыл, в результате чего белополяки были разгромлены. Мы взяли в плен более ста солдат с двумя офицерами.
В боях против белогвардейцев в Сибири мы с успехом применяли захваченное трофейное оружие. Здесь же использовали только ручные гранаты, так как винтовки и пулеметы были других систем.
Основательно побитый на Березине противник отступал, оказывая упорное сопротивление. Наш полк, соблюдая в марше все меры предосторожности, 8 июля подходил к деревне Пьяный Лес, что северо-западнее Бегомля. Левее двигался 45-й полк. Между нами некоторое время была зрительная связь, но затем дороги разошлись. Вскоре у соседа послышалась ружейно-пулеметная стрельба. Я решил выскочить на высотку слева, чтобы посмотреть, что же там происходит. Крикнув своему новому ординарцу Семену: «За мной!», поскакал.
Проехав километра два, мы так и не увидели левого соседа. Мешал лес, разделяющий маршруты наших полков. Что ж, надо возвращаться. В это мгновение с опушки леса раздался ружейный залп, затем еще и еще. Мой конь рванулся в кусты. Раздался крик Семена. Конь пронес меня через кусты — и я в 4-й роте своего полка. Надо выручать ординарца. Повел роту на противника. Атака была так стремительна, что враг, не успев забрать Семена, бросился бежать, оставив на поле двух убитых. Семен был ранен двумя пулями навылет, его лошадка-сибирячка сражена наповал.
Несмотря на упорное сопротивление, цепи нашего полка дружно продвигались вперед. Артиллерия противника, видимо, не успевала менять прицел, так как натиск атакующих был необычайно стремителен. Гремело русское «ура», и противник, не выдержав, начал поспешно отступать.
В это время ко мне подскакал ординарец комбата Домеровского с донесением, что сюда прорывается 5-й кавалерийский полк. Командир полка товарищ Кибадзе шлет привет и просит крепче жать с фронта.
За нами дело не стало. 43-й Краснознаменный умело преследовал противника, который уже не отступал, а бежал, оставив на опушке леса, у деревни Заборье, три пушки прямо на огневых позициях.
…После поражения в Белоруссии и на Украине польские войска начали безостановочное отступление, стремясь оторваться от советских частей. Пилсудский, чувствуя крах своей авантюристической политики, обратился к верховному совету Антанты за помощью. Руководство Антанты незамедлительно отозвалось на просьбу Пилсудского, предъявив 11 июля ультиматум советскому правительству с требованием приостановить наступление Красной армии. В случае непринятия этого условия Антанта угрожала оказать помощь польским войскам всеми средствами.
Советское правительство 17 июля отвергло ультиматум Антанты, заявив, что, если польское правительство хочет мира, пусть оно само обратится с подобным предложением.
Ситуация складывалась в то время не в пользу воинственного маршала. В тылу войск Пилсудского трудящиеся вели усиленную борьбу против помещиков и капиталистов. По инициативе ЦК Коммунистической рабочей партии Польши в Белостоке был создан революционный комитет. В его состав вошли товарищи Ф. Дзержинский, Ф. Кон, Ю. Мархлевский и другие. Комитет приступил к революционным преобразованиям на освобожденной территории. Из польских рабочих Белостока был сформирован добровольческий полк. Однако Пилсудский, поощряемый союзниками, упрямо продолжал свою авантюристическую политику. Руководство Антанты, получив решительный ответ советского правительства на ультиматум, начало усиленно помогать панской Польше деньгами, оружием, снаряжением. В Крыму готовился к выступлению барон Врангель — ставленник союзников. В Варшаву прибыла военная миссия во главе с генералом Вейганом. Польская армия, отходя за Буг и Нарев на северном участке фронта, одновременно группировала в районе Люблина свои основные силы для контрудара, о чем наше фронтовое командование не знало.
Обстановка для нашей армии начала серьезно осложняться. К тому же при организации наступления Красной армии во втором этапе Реввоенсоветом и командованием фронтов был допущен ряд серьезных просчетов. Не было учтено, что полки и дивизии понесли значительные потери; тылы далеко отстали от фронта, подвоз продовольствия почти прекратился, люди устали, лошади падали от истощения. Заготовить что-либо из местных ресурсов не удавалось — старый урожай был съеден, а новый еще не созрел. Вместо удара главными силами двух фронтов — Западного и Юго-Западного — на Варшаву Западный фронт повел свои армии севернее Буга и Нарева, в обход столицы. Части Юго-Западного фронта шли на Львов. Таким образом, два фронта наступали по расходящимся направлениям. Прямо на Варшаву двигалась слабенькая Мозырская группа и 16-я армия, которые не могли противостоять войскам противника, сосредоточенным, как оказалось позднее, в районе Люблина.
43-й полк получил задачу, наступая вдоль правого берега Западного Буга, совместно с частями 16-й дивизии атаковать и захватить узловую станцию Малкин. Развернув два батальона в цепь, полк при поддержке одной батареи перешел в наступление. Противник оказывал упорное сопротивление. Его бронепоезда били по цепям красноармейцев прямой наводкой. Наша артиллерия, ведя огонь с закрытых позиций, не могла помешать бронепоездам. И все же, пользуясь складками местности, мы подошли к окраине поселка.
Внезапно я увидел, что к нам с тыла стремительно приближаются две конные артиллерийские упряжки. Впереди скачет командир с длинными усами. Эта полубатарея, не доезжая 200–300 метров до нашей цепи, развернулась в боевой порядок и так удачно открыла огонь по вражеским бронепоездам, что последние быстренько ушли за мост через Буг.
Это послужило сигналом для атаки. Наши цепи ворвались в поселок. Я подскакал к артиллеристам и к усатому командиру, желая узнать, кто они и какой части. В это время один из артиллеристов, докладывая усачу, назвал его комбригом. Мне тоже пришлось взять под козырек и представиться: «Командир 43-го полка». Усач посмотрел на меня, усмехнулся и сказал: «Как хорошо, что нашелся сосед» — и тут же добавил: «Я Фабрициус, командир бригады».
После боя по дороге в резервный батальон я увидел на лугу группу спешившихся кавалеристов и подъехал ближе, чтобы рассмотреть, что это за люди. Тут я снова увидел Фабрициуса. Он подозвал меня и представил своему начдиву Медведовскому как соседа и участника атаки. Медведовский попросил меня рассказать об атаке на станцию, потому что Ян умалчивает, как всегда, о своих похождениях. Я правдиво, без прикрас, поведал, как Фабрициус, которого я принял за артиллериста, выкатил две пушки на прямую наводку и ударил по бронепоездам, что и предрешило успех боя. Затем, докладывал я, Фабрициус, не слезая с коня, повел в атаку людей своей бригады. Во время моего рассказа Фабрициус повторил несколько раз: «Все это пустяки».
Так я познакомился с Яном Фабрициусом — выдающимся военачальником, человеком безудержной храбрости. Вновь мы встретились с ним 1 мая 1921 года на параде войск Полоцкого гарнизона. Он тогда был начальником военной школы и уже носил на груди три ордена Красного Знамени. Мы гордились, что в его присутствии наш 43-й Краснознаменный полк был головным на параде; это обязывало все части полоцкого гарнизона приветствовать Почетное революционное знамя, завоеванное нами на полях сражений в Сибири и Польше…
После боя за город Малкин противник спешно отошел за Западный Буг и Нарев.
Накануне форсирования реки я встретился с командиром 13-й бригады нашей дивизии Андреем Яковлевичем Сазонтовым, боевым соратником по Восточному фронту, где он командовал 37-м стрелковым полком. Это был честный и храбрый командир, ходил в атаку всегда в первой цепи. Его бригада, так же как и наша, готовилась на следующее утро форсировать Нарев.
Разговорившись, мы вместе заехали в штаб 39-го полка, к Домолазову.
За чаепитием, которое затянулось до поздней ночи, мы поспорили, кто из нас троих раньше окажется на другом берегу реки. Затем решили, что каждый лично поведет своих бойцов через Нарев. Начать форсирование решили в 3 часа ночи.
Ровно в 3 часа 37, 39 и 43-й полки внезапно, с ходу бросились в воду. Через считаные минуты мы уже подплывали к правому берегу. Поляки, видимо, не ожидали наступления без артиллерийской подготовки и крепко спали. Увидев нас, в панике бросились бежать. Такая внезапность позволила нашей дивизии без боя форсировать мощную речную преграду.
Дальнейшее наше наступление развивалось так же успешно. Казалось, что еще несколько усилий — и Варшава будет взята. Но этого не случилось. Из-за отсутствия взаимодействия между силами Западного и Юго-Западного фронтов ударная группировка поляков, не будучи атакованной войсками Юго-Западного фронта, как это должно было быть по плану Реввоенсовета, перешла в контрнаступление, легко прорвала фронт на участке Мозырской группы и, развивая наступление на Брест и Белосток, стала выходить в тыл всем войскам Западного фронта. 17 августа наши части получили приказ об отходе назад, к реке Нарев.
Вина за срыв наступления ложилась на представителя Реввоенсовета Республики — Троцкого. Он не считался с сигналами о тяжелом состоянии наших частей, утверждая, что противник разбит и путь нашим войскам свободен. В этом ярко проявился его авантюризм.
При отходе через Пултуск был тяжело ранен комиссар полка Иван Прокшиц. Пуля угодила ему в ногу, повредив кость. Его пришлось отправить в тыл. Невесело было у нас на душе, когда мы прощались, не зная, увидимся ли снова…
Прикрывая главные силы бригады, 43-й полк отступал от Пултуска на город Вышкув, который являлся крупным узлом шоссейных дорог. Как и следовало ожидать, он был уже занят противником, подошедшим с юга. Нам было видно, как поляки, находясь в окопах, готовились к встрече полка. Убедившись, что противник все свое внимание и силы сосредоточил на нас, мы решили не предпринимать атаки на Вышкув. Боевое охранение завязало легкую перестрелку, а полк стал медленно развертываться якобы для атаки, на что ушло несколько часов. Рассчитав, что главные силы нашей бригады уже достаточно оторвались от противника, мы круто повернули на север. Тем временем стемнело, и полк беспрепятственно двинулся на восток. Заночевать нам пришлось в лесу.
Августовская ночь коротка, а на фронте она еще короче. Занялась утренняя заря, и мы снова пошли на восток, надеясь на скорый выход из-под угрозы окружения. Но и на третий день мы чувствовали, что противник следует за нами по пятам. При подходе к селению Удосин разведка доложила: противник перехватил пути нашего отхода, занял оборону на опушке леса, севернее этого населенного пункта. С тылу нас также преследовали поляки. Полк оказался в окружении. Развернуться и пойти в атаку, имея наседающего с тыла противника, полк уже не мог. В такую минуту двадцатилетнему командиру полка, только позавчера отправившему своего раненого комиссара в тыл, нужно было одному принимать решение, от которого зависела жизнь многих людей.
Силы были явно неравными, время работало на противника, раздумывать долго — значит обречь на гибель вверенных тебе людей. Я надеялся на красноармейцев и командиров — они будут сражаться до последнего патрона. Но это не выход. Нас в конце концов истребят. Я решил пойти на крайний риск, хотя шансов на успех было ничтожно мало.
Быстро собрал командиров и объявил план. С двумя ординарцами я выезжаю к противнику и заявляю, что мы сдаемся. Роты полка во главе с командирами идут толпой за нами, повернув винтовки дулами вниз. Пока идут переговоры о сдаче, подразделения как можно ближе должны подойти к противнику и, когда я махну фуражкой и крикну: «Бросай оружие!», немедленно с криком «ура» броситься в атаку.
План был отчаянный. Выждав время, пока о нем узнает каждый боец, мы втроем — я и два ординарца — выехали из рощи. У ординарцев — белые флаги, поднятые над головами, я размахиваю фуражкой. Проехав метров сто и оглянувшись назад, вижу своих бойцов, идущих вне всякого строя, толпой: командиры шагают впереди. И все же, боясь, как бы противник не открыл огонь с дальней дистанции, мы сделали рывок метров на триста, чтобы нас можно было яснее видеть.
Трудно передать переживания тех минут, когда на карту было поставлено все. В случае провала противник никого не пощадит.
Вот мы приблизились к противнику шагов на двадцать. Из-за кустов и посевов на нас глянули десятки дул винтовок. Навстречу поднялись из-за укрытия два польских офицера. Остановившись, я крикнул им: «Паны, сдаюсь!» — и бросил на землю свой пистолет, а ординарцы начали снимать с плеч винтовки. (Разумеется, у нас было еще оружие: у меня в правой передней кобуре седла — пистолет, а в левой — две гранаты-лимонки, у ординарцев — по лимонке.)
Офицеры, видя, что я бросил пистолет, решили подойти ближе. Значит, пока все идет хорошо. Один из них на чистом русском языке спросил, кто я такой. Ответ был правильный: командир 43-го полка. Я решил говорить правду, подозревая, что они, возможно, знают, с какой частью им пришлось столкнуться.
Тот же офицер спросил, почему идущие солдаты не бросают оружия. Отвечаю, зачем бросать оружие в поле, сейчас подойдут и сложат. Оглянувшись и посмотрев на своих, я увидел, что роты идут уже не толпой, а чуть ли не боевыми порядками. Им оставалось пройти еще шагов 300–400.
Офицеры, заметив такой порядок, начали волноваться и оба предложили мне, чтобы я дал команду бросить оружие.
Наивно улыбнувшись, отвечаю: «Что вы, паны, боитесь, вы видите, что никто из наших не держит винтовки в боевом положении, сейчас подойдут, и я подам команду». Видя, что офицеры в большой нервозности — красноармейцы приблизились уже на 150–200 шагов, — я им говорю, что даю команду бросить оружие, и, сняв фуражку, кричу:
— Бросай оружие!
И в этот же миг услышал громовое «ура»… Несмотря на усталость, красноармейцы сделали рывок, которому позавидовали бы иные спортсмены, а боевой порядок был таков, какого не всегда удавалось достичь и на инспекторском смотре.
Офицеры побежали, за ними — солдаты. Это было потрясающее зрелище, с трудом верилось, что мы вырвались из кольца.
На шоссе Острув-Мазовецкий — Брок мы соединились с 44-м полком. От его командира Николая Ниловича Пронина я узнал, что он связи с бригадой и дивизией не имеет и что полчаса назад им получена информация от командира 45-го полка Чернышева из Острув-Мазовецкого, который сообщал о своем отходе на восток. По имеющимся у него данным, противник в нашем тылу занял узел шоссейных дорог Замбрув и станцию Чижов. Перед нами, двумя командирами полков, стоял вопрос, как действовать дальше, ибо по сложившейся обстановке мы были уже в оперативном окружении. Правда, пока противник на нас не наседал.
В лесу между местечком Брок и Острув-Мазовецким устроили короткое совещание. Прежде всего решили избрать старшего командира. Возглавлять полки поручили мне. Разработали план прорыва. Наш путь лежал на восток в полосе, ограниченной с юга железной дорогой Белосток — Варшава и с севера шоссейной магистралью Белосток — Замбрув — Вышкув. Мы считали, что в полосе шириной 15–20 километров не может быть сплошного вражеского фронта.
Я знал, что каждая минута промедления могла лишь крепче затянуть петлю окружения. Это заставило быстро принимать решения и еще быстрее доводить их до подчиненных.
Мы не хотели ввязываться в бои с противником, старались обойти его. Движение без дорог, по полям, где посевы делились частыми межами, было очень трудным как для людей, так и для коней. Особенно если учесть, что половина красноармейцев шла босиком. Все же к утру 22 августа мы вышли к шоссейной дороге Замбрув — Чижов. Не доходя двух километров до шоссе, полки остановились на привал. К шоссе выслали конных разведчиков. Наблюдая с крыши сарая за действиями разведки, я с досадой отметил, что она очень медленно продвигается вперед, прячется за кустами и деревьями, чего-то выжидает. Такое поведение, на мой взгляд, равнялось трусости. Крикнув своему ординарцу Петру Соломину: «Подать коня!», сполз с крыши, вскочил в седло и поскакал к разведчикам. Разгорячившись из-за нерешительности разведчиков, я совершенно забыл об опасности и за это жестоко поплатился.
Застрочили вражеские пулеметы, раздались винтовочные залпы. Пули зажужжали вокруг, как пчелиный рой.
И тут я почувствовал сильный удар в левую руку выше локтя. В глазах потемнело от боли… Я не хотел верить, что буду убит или захвачен в плен: конь нес меня во весь опор. Но вдруг он задрожал и начал сбиваться с ритма. Если конь ранен, тогда конец. И действительно, он через две-три секунды на полном скаку упал на дорогу. Я, словно циркач, перелетел через его голову и приземлился на обе ноги. Левая рука висела как плеть. Схватив правой рукой левую, засунул ее за ремень бинокля. Бежать я не мог и пошел, шатаясь, в сторону своих войск. Томила жажда. Заметив в канавке лужу, зачерпнул фуражкой воды, напился. Тут ко мне подскочил ординарец со своим конем. Кое-как взобрался на коня и рысью тронулся к полку.
По дороге то и дело впадал в забытье.
Наконец показалась колонна наших войск. Меня бережно сняли с коня и положили на повозку. Но не только доктора, даже санинструктора у нас тут не оказалось. Френч и брюки были в крови, которая сочилась через рукав. Вскоре подошел мой бывший адъютант Иван Назаркин, решившийся сделать перевязку. Но когда с меня хотели снять френч, я взвыл от боли. Тогда Назаркин, взяв ножницы, разрезал рукава френча и рубашки до ворота. Я увидел рану, сантиметров восемь длиной и пять шириной, из которой торчали осколки раздробленной плечевой кости. Чтобы кое-как превозмочь боль во время перевязки (для нее было использовано несколько индивидуальных пакетов), правой рукой вцепился себе в волосы и, как мне кажется, почувствовал облегчение. Но настоящие мои муки были впереди. Когда повозка тронулась, я, кажется, даже слышал, как скрипят осколки костей в ране. Мы двигались лесами и полями, не заходя в населенные пункты, весь остаток дня и ночь.
Я впадал в забытье, возможно, даже спал. На рассвете наша колонна вышла на шоссе у населенного пункта Менженин.
Меня удивляло и озадачивало почти полное отсутствие движения по такому прекрасному гравийному шоссе, как Белосток — Варшава. Значит, где-то восточнее оно перерезано противником. Я приказал сопровождавшим меня конным разведчикам узнать у местных жителей, что им известно о Белостоке. Через несколько минут они доложили: жители говорят, что город уже занят противником.
При мне была топографическая карта, по которой отыскал еще один путь на восток — через крепость Осовец. Но я не мог подняться, чтобы сориентироваться, где мы находимся. Тут разведчики подвели ко мне польского гражданина, который был мобилизован нашими войсками для перевозок. Он где-то бросил свою подводу и теперь возвращался домой. Шел он из Белостока, и я сразу же спросил его:
— Кто в Белостоке?
— Поляки, там был большой бой, — ответил крестьянин и пошел своей дорогой.
Уже рассвело, когда мы подъехали к какому-то перекрестку. Здесь стояли несколько женщин. Увидев меня, они заплакали. Я понял, что причина этого мой жалкий вид: лицо бледно-синее, волосы на голове перепутаны, в крови… Они сообщили, что недалеко, по направлению к Белостоку, недавно слышалась стрельба.
Я попросил их показать мне дорогу на Осовец. Они молчали, по-видимому боясь друг друга. Но одна женщина незаметно, кивком головы, все же указала нам дорогу. У нас не было другого выхода, как поверить этой женщине, и я приказал повозочному трогаться дальше.
Часа через полтора мы услышали впереди стрельбу. Последний путь отхода к своим, на восток, через Осовец, казалось, был отрезан. Взвесив обстановку, я приказал повозочному, не жалея коней, гнать что есть силы к поселку Тыкоцин, к мосту через Нарев. В кисть раненой руки взял пистолет, правой рукой опять вцепился в волосы. Повозочный ударил кнутом. Трудно передать те муки, которые я испытывал при такой бешеной скачке… И вдруг услышал радостные крики сопровождавших меня разведчиков: «Свои! Свои!» Через какую-то минуту к моей повозке подскакал начальник конной разведки Филипп Гурьянов, за ним Санников, Якупов и другие.
Я не верил глазам, видя боевых друзей. Радость встречи была неописуемой.
К вечеру мы благополучно достигли города Гонёндзь, где встретили бригадный лазарет. Мне сделали перевязку по всем правилам, наложили на руку шину, обработали рану. На следующий день с бригадным транспортом отправили в Гродно.
Теперь, после отхода за Неман, можно было считать, что мы вырвались из вражеского кольца…
То было на польской земле в 1920 году. А теперь… в июле 1944 года мне выпала честь вести войска 8-й гвардейской армии, вести сталинградцев на польскую землю, чтобы избавить братский польский народ от гитлеровского ига.
Переход государственной границы СССР с Польшей совершился во всей полосе ударной группы левого крыла Белорусского фронта.
Это ознаменовалось рядом важнейших исторических решений.
21 июля 1944 года Крайова Рада Народова (КРН), высший орган власти народной Польши, издала декрет, который был опубликован в Хелме 23 июля в первом номере вышедшей легально на польской земле газете «Речь Посполита». Декрет объявлял о создании Польского комитета национального освобождения (ПКНО). Членами комитета утверждались Эдвард Болеслав Осубка-Моравский (председатель), Анджей Витос (заместитель председателя и руководитель отдела земледелия и аграрной реформы), Ванда Василевская (заместитель председателя). Руководителем отдела национальной обороны утверждался генерал брони (генерал-полковник) Михаил Роля-Жимерский. Его заместителем утвердили генерала Зигмунда Берлинга. Главную роль в создании ПКНО играла Польская рабочая партия.
Комитет издал манифест, в котором давалась характеристика политическому моменту и событиям, переживаемым польским народом, разъяснялось значение решений Крайовой Рады Народовой. В манифесте подчеркивалось, что Крайова Рада Народова является органом, в состав которого вошли представители самых широких слоев польского народа, крестьянской партии, ряда других демократических организаций и которые признали организации поляков за границей — Союз польских патриотов и польскую армию, сформированную в Советском Союзе. Манифест разоблачал лондонское эмигрантское правительство, давая точную оценку его политической деятельности, направленной на раскол польского народа. Создавалось специальным декретом Войско Польское, в которое вошли 1-я Польская армия, действовавшая в составе левого крыла 1-го Белорусского фронта, и Армия людова, объединившая демократические партизанские силы на территории Польши…
В те памятные дни Ставка Верховного главнокомандования требовала от нас стремительного развития наступления. Это диктовалось политической обстановкой и интересами польского народа.
Утром 21 июля к нам на командный пункт прибыл командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. Прежде чем попасть сюда, ему пришлось немало поблуждать, так как КП армии успел за это время продвинуться далеко вперед.
Ознакомившись с ходом наступления, маршал признал действия гвардейцев отличными и тут же принял решение немедленно ввести в прорыв 2-ю танковую армию. Она получила задачу двигаться в направлении Люблин, Демблин, Прага (пригород Варшавы), с тем чтобы обойти вражескую группировку и отрезать ей путь на запад.
Чтобы переправить танки через реку, были наведены три 60-тонных моста (до этого у нас уже имелось два 30-тонных и два 16-тонных моста). Быстрая наводка мостов обеспечивалась тем, что, несмотря на загруженность дорог, понтонные парки продвигались вслед за боевыми порядками войск.
Пока наши стрелковые части продолжали с боями идти на запад, танкисты переправились через Западный Буг и утром 22 июля обогнали пехоту и устремились к Люблину. Я крепко пожал руку сияющему С.И. Богданову, пожелал успеха и заверил, что пехотинцы 8-й не отстанут от танкистов. На другой день 2-я танковая армия совместно с 28-м гвардейским стрелковым корпусом окружила город и начала бой с его гарнизоном.
23 июля, подъехав к окруженному городу, я узнал от командира 28-го гвардейского стрелкового корпуса генерала А.И. Рыжова, что Богданов ранен. Он ехал на бронетранспортере за своими танками по северной окраине города и попал под пулю немецкого снайпера. Ему раздробило плечевую кость.
То, что Богданов оказался в пекле боя, для меня не было неожиданностью. Это в его характере: видеть все своими глазами и руководить войсками непосредственно на поле боя, а не из глубокого тыла.
Я не осуждал Богданова. Командир только тогда правильно оценит обстановку, особенно в современном высокоманевренном бою, когда будет чувствовать пульс боя. Что ж, иногда приходится и рисковать, но это окупается сохранением жизней многим солдатам, и успех добывается меньшей кровью. Надо учитывать и огромное моральное значение поведения командира в бою. Бойцы, видя его рядом в самые напряженные минуты, проникаются большей уверенностью в победе. Такого командира солдаты любят, готовы прикрыть его своей грудью и идут за ним в самый яростный огонь, ибо видят, что он делит с ними все трудности.
Я разыскал Семена Ильича в армейском госпитале севернее Люблина. Его собирались эвакуировать. Я спросил:
— Семен, как настроение?
Он, преодолевая жестокую боль, весело отозвался:
— Ничего, Вася, скоро вернусь, и обязательно вместе пойдем на Берлин.
Месяца два спустя он действительно вернулся, и мы опять двинулись вперед на Одер, а затем на Берлин.
…Я подхожу к тому, о чем трудно рассказывать. Мне казалось, что уже ничто не сможет меня удивить, что касалось бы облика фашизма. Я видел все! И бои в Сталинграде, сожженные и разрушенные села и города Украины, я видел горы трупов немецких солдат, брошенных в бессмысленную бойню.
Что может быть страшнее преступления против своего же народа, против своей же армии? Оказывается, это еще не самое страшное…
На юго-восточной окраине Люблина наши части освободили узников Майданека.
Теперь слово «Майданек» известно каждому, кто в какой-либо степени интересуется историей Второй мировой войны. Тогда это было одно из обычных названий. Оно еще не прогремело на весь мир, о нем еще предстояло услышать на Нюрнбергском процессе. Лагерь смерти… Не лагерь! Фабрика смерти! Организованная и построенная по последнему слову инженерной техники, с помощью которой фашисты изощрялись в уничтожении людей. Я опускаю все подробности, которые теперь широко описаны во многих документальных изданиях. Но скажу откровенно: когда мне рассказывали, когда я увидел фотографии, сделанные нашими офицерами, я не пошел туда… Дрогнуло у меня сердце. Миллионы сожженных в печах людей. Миллионы! Мужчины, женщины, дети, старики… Никого не щадили! Подвешивали живых на крюки, убивали дубинками, травили газами…
Что теперь может остановить руку советского воина, когда он войдет на немецкую землю?
Да, сложнейшей вырисовывалась задача для командного состава армии, и в особенности для политработников. Вот где нужна была большая работа. Внушать, объяснять… А как? Как объяснишь, если семьи многих наших бойцов были уничтожены, а некоторые, может быть, горели в этих печах! Мы опасались, что отныне никто не будет брать немецких солдат в плен…
Но истинные богатыри умеют сдерживать свой гнев, сильный духом не мстителен, он справедлив!
На другой же день после освобождения Майданека ко мне привели пленного немецкого офицера. Его взял в плен командир пулеметного расчета 88-й гвардейской стрелковой дивизии старший сержант Юхим Ременюк.
Удивительна судьба этого воина.
В 1941 году, как только началась война, Юхим ушел на фронт. С болью в сердце покидал он родные места. Воевал на Волге, участвовал во многих боях. От рядового бойца вырос до старшего сержанта, за доблесть и отвагу получил четыре высокие правительственные награды — ордена Красной Звезды и Славы, медали «За отвагу» и «За оборону Сталинграда».
Бывало, в час передышки говорил он друзьям:
— Вот придем в наши места, в гости приглашу. Там у меня жинка Яринка, дочка Оксана, старики — отец, мать. Хорошо у нас — пасека, лес, кругом привольно.
И вышло так, что часть, где служил Юхим, действительно попала в его родные места и рота пошла в бой за село. Юхим первым ворвался в село — и к своему двору. А его нет, двора-то, хаты тоже нет — одни развалины. Садик сожжен. Лишь одна старая яблоня стоит, а на ней — отец повешенный, возле яблони — мать убитая. Яринку и Оксану фашисты с собой угнали — рассказала соседка, которой удалось спрятаться в погребе.
Солдаты узнали про горе Юхима и дали клятву отомстить за его семью. Юхим с того дня переродился. Суровый стал и слова «фашист» слышать не мог…
А вот пленного привел. Живого. Пальцем не тронул…
Форсированием Буга и освобождением Люблина завершился первый этап операции.
Она началась 18 июля. За шесть дней 8-я гвардейская армия прошла с боями около 180 километров, форсировала Западный Буг, реку Вепш и к утру 24 июля вышла на рубеж Парчев, Фирлей, Кменка, Петровце, Стасин, Глуск, Пяски.
Передовые части 4-го гвардейского стрелкового корпуса, наступая за 2-й танковой армией, вышли на Вислу и захватили Пулаву и Демблин.
28-й гвардейский стрелковый корпус занял оборону вокруг Люблина.
Наши соседи тоже успешно двигались вперед — 47-я армия вышла на рубеж Ломазы, Комарувка, Вохынь, а 69-я армия освободила город Хелм.
На занятом рубеже 8-я гвардейская армия по приказу фронта была остановлена на сутки с задачей подтянуть артиллерию, тылы, пополнить запасы горючего и боеприпасов.
С выходом на Вислу 2-й танковой и 8-й гвардейской армий была нарушена связь и взаимодействие между группами немецких армий «Центр» и «Северная Украина».
Действия наших соседей севернее, захват 11-м танковым и 2-м гвардейским кавалерийским корпусами Парчева, Радзыни значительно ухудшили оперативную обстановку для брестской группировки противника.
Перед нами вырисовывалась новая задача — форсировать Вислу.
В те дни, когда войска левого крыла 1-го Белорусского фронта выходили к Висле, завершалось окружение брестской группировки врага.
Возможность потери Бреста сильно беспокоила немецкое командование. Потеря Бреста означала выход наших войск на Варшаву и обход Восточной Пруссии с юга. Немецкое командование попыталось задержать развитие нашего наступления под Брестом. Оно стянуло туда остатки 2-й и 9-й полевых армий.
Перебрасывали немцы и части для усиления обороны Праги, предместья Варшавы, куда продвигалась с боями 2-я танковая армия.
Вместо раненого командарма Богданова во временное командование 2-й танковой армией вступил генерал-майор танковых войск А.И. Радзиевский.
Итак, с одной стороны, шло очень ответственное наступление 2-й танковой армии, введена была в сражение 1-я Польская армия, с другой стороны, контратаки врага севернее и северо-западнее Бреста и нарастающая опасность, что немецкое командование совершит попытку соединить разрубленные группы армий «Центр» и «Северная Украина».
Командование фронта в этой обстановке проявляло осторожность. В течение трех дней, начиная с 24 июля, 8-я гвардейская получила четыре приказа, и ни в одном из них не ставилось задачи форсировать Вислу.
Мне оставалось только восхищаться выдержкой и осторожностью К.К. Рокоссовского. Мы все время шли по правому берегу Вислы, силы армии были собраны компактно, артиллерия была готова к бою. Стоило больших усилий удержаться от искушения выслать разведку на левый берег и начать форсирование Вислы.
Армию как бы вели на вожжах, сдерживая ее продвижение из-за угрозы ударов противника с севера. Но мне было ясно, что рано или поздно нам придется форсировать Вислу. Чем раньше, тем было, конечно, лучше.
Тогда мне было неведомо, что только 27 июля последовала директива Ставки, предписывающая войскам левого крыла 1-го Белорусского фронта форсировать Вислу в районе Демблин, Зволень, Солец.
Захваченные плацдармы предлагалось использовать для удара в северо-западном направлении, с тем чтобы свернуть оборону противника по рекам Царев и Висла. Этим облегчалось форсирование реки Нарев левым крылом 2-го Белорусского фронта и реки Висла центральными армиями 1-го Белорусского фронта.
Изучив местность по карте, я пришел к выводу, что форсировать реку надо в районе населенных пунктов Татарчиско, Скурча, Дамирув, Домашев. Здесь фланги армии прикрывались с севера рекой Пилица, а с юга — Радомка. Прикрывая фланги этими реками, можно было наносить главный удар через Магнушев, имея ближайшей задачей захват на правом берегу плацдарма глубиной до железной дороги Варка — Радом.
Утром 29 июля я связался по телефону с К.К. Рокоссовским. Он спокойно выслушал мои предложения и разрешил выезд на рекогносцировку Вислы. Я тут же приказал командиру 4-го гвардейского стрелкового корпуса В.А. Глазунову к рассвету 30 июля выдвинуть охраняющие части на берег реки для обеспечения рекогносцировки. Штаб армии получил задание разработать план рекогносцировки с участием командиров корпусов, дивизий, а также командиров соединений и частей усиления.
К рассвету части 4-го гвардейского корпуса вышли на берег на участке Татарчиско, Вильга, Мажевице, тщательно соблюдая маскировку на марше и на месте.
Я уже не помню, был ли в тот день праздник, или польские крестьяне отмечали освобождение от немецких захватчиков. В селах шло большое гуляние, несмотря на то что противник располагался всего лишь за рекой.
Мы переоделись и под видом мирных жителей, гуляющих на празднике, пробрались к берегу, чтобы изучить русло и берега.
Левый берег выглядел пустынным. Кое-где можно было разглядеть взмахи лопат, выбрасывающих землю. Это, видимо, отрывали траншеи. Кто там работал — сказать было трудно. Немцы или местные жители под дулами немецких автоматов?
Ожидал ли противник, что мы примем решение форсировать Вислу? Особенно активной подготовки к обороне мы не обнаружили. Земляная дамба, тянувшаяся по левому берегу Вислы, скрывала обзор в глубину берега. Не видно было и мощных укреплений. Все говорило о том, что наш удар будет иметь необходимые элементы внезапности.
Тут же мы нарезали участки и границы для корпусов и распределили средства усиления. Командирам корпусов было приказано организовать наблюдение за левым берегом, выявить силы и оборонительные сооружения противника. На левый берег решили наших людей не высылать, все передвижения производить скрытно, ничем не выдавая присутствия наших войск на этом участке. Начальник инженерных войск генерал В.М. Ткаченко получил задание разведать подступы к реке с востока и выбрать наиболее скрытные подходы.
Вернувшись в штаб армии, который в это время находился в местечке Шелехув, я по телефону доложил командующему фронтом результаты рекогносцировки и свои предложения но форсированию Вислы. К.К. Рокоссовский одобрил их, но разрешения на форсирование не дал, обещал обдумать и дать ответ на следующий день.
Командующий фронтом наконец дал согласие на форсирование, но предупредил, чтобы до выхода 47-й армии на рубеж Седлец, Сточек две наши дивизии оставались на своих рубежах, то есть по-прежнему смотрели на север, а не за Вислу. В связи с этим я мог в первый эшелон выделить только четыре дивизии. 31 июля мы повторили рекогносцировку: надо было наметить организацию управления форсированием. Со мной выехала оперативная группа штаба во главе с В.А. Белявским. На берегу находились и командиры корпусов и дивизий. Вместе с артиллеристами и инженерами они уточняли на местности задачи войскам, пункты переправ, подходы к ним и места погрузки.
Я осматривал участки будущих переправ, когда был спешно вызван в штаб армии для переговоров с командующим фронтом. У нас произошел следующий разговор по ВЧ (передаю по памяти).
Рокоссовский. Вам необходимо подготовиться, чтобы дня через три начать форсирование Вислы на участке Мацеевице, Стенжища с целью захвата плацдарма. План форсирования желательно получить кратко шифром к четырнадцати часам первого августа.
— Задача мне понятна, но форсировать прошу разрешить на участке устье реки Вильга, Подвебже, чтобы на флангах плацдарма были реки Пилица и Радомка. Форсирование могу начать не через три дня, а завтра с утра, так как вся подготовительная работа у нас проведена. Чем скорее начнем, тем больше гарантий на успех.
Рокоссовский. У вас мало артиллерии и переправочных средств. Фронт может вам кое-что подбросить не ранее как через три дня. Ставка Верховного главнокомандования придает большое значение форсированию Вислы и требует от нас максимально обеспечить выполнение этой сложной задачи.
— Мне это понятно. Но я рассчитываю прежде всего на внезапность. Что касается средств усиления, то при внезапности, думаю, обойдусь тем, что имею. Прошу разрешить начать завтра с утра.
Рокоссовский. Хорошо, я согласен. Но продумайте, взвесьте все еще раз и доложите окончательно ваш краткий план. Доведите до сведения командиров всех степеней, что бойцы и командиры, отличившиеся при форсировании Вислы, будут представлены к наградам вплоть до присвоения звания Героя Советского Союза.
— Будет сделано! Начинаю завтра утром. Краткий план доложу немедленно.
На этом закончился наш разговор. Я тут же передал в штаб фронта план действий: пристрелка с 5.00 до 8.00. Одновременно производится разведка боем батальонами от каждой дивизии. При удачных действиях разведка перерастает в наступление, как это было при прорыве обороны противника западнее Ковеля. Если разведка не будет иметь успеха (противник не даст возможности высадиться или десант не сможет развить успех на правом берегу), устанавливается часовая пауза для уточнения целей и увязки взаимодействия. Штурмовая авиация обрабатывает передний край противника. 9.00 — начало артиллерийской подготовки и начало переправы всеми силами.
Не было ли в повторении приема с разведкой боем, перерастающей в наступление главных сил, опасного для нас шаблона? Мог ли на этот раз противник предугадать наши действия?
Я с достаточной серьезностью относился к немецкому командованию и понимал, что оно могло разгадать этот прием. Ну и что же? Если этот прием и разгадан, то что-либо предпринять против его применения нелегко. Есть такого рода тактические приемы, которые действуют безотказно. Предположим, противник разгадал, что наша разведка боем должна перерасти в общее наступление. Что он может сделать? У нас преимущество во всех видах вооружения… Разведывательные отряды пошли в атаку. Что он предпримет? Оставит первые траншеи и отойдет. Прекрасно. С малой затратой артиллерийских снарядов мы занимаем его первые траншеи и тут же усиливаем разведотряды главными силами армии. С малыми потерями мы ломаем его первую позицию обороны. Противник принимает бой с нашими разведотрядами. Это нам и нужно. Он в траншеях первой позиции. Мы его подвергаем артиллерийской обработке, мы его прихватываем на месте и наносим по нему удар молота — удар всеми нашими силами. Опять его позиции сбиты…
Нет, не имело смысла отказываться и на этот раз от этого приема. Именно здесь, на берегах Вислы, наши бойцы его назвали разведывательным эшелоном.
Вечер и ночь мы использовали для перегруппировки и подвоза переправочных средств. Несмотря на сжатые сроки подготовки, к 4 часам утра части заняли исходное положение.
Здесь у нас артиллерии было вдвое меньше, чем при наступлении западнее Ковеля, так как из состава армии ушел 4-й артиллерийский корпус прорыва. Но мы рассчитывали выйти из положения массированным применением орудий для стрельбы прямой наводкой. Большая часть дивизионной, вся полковая артиллерия, часть 152-миллиметровых пушек-гаубиц 43-й гвардейской пушечной артиллерийской бригады и три самоходно-артиллерийских полка были поставлены на правом берегу для стрельбы прямой наводкой.
Имевшиеся у нас переправочные средства — 83 автомобиля-амфибии и около 300 различных лодок и катеров — могли взять на борт в общей сложности до 3700 человек. О понтонных парках я не говорю: их было так мало, что не хватало для наведения одного моста через Вислу. Но это нас не смущало. Все надежды мы возлагали на стремительность и неожиданность удара.
Ночь перед боем… Которая по счету в жизни бойцов и офицеров 8-й гвардейской? Теплая и даже душная июльская ночь… Полная тишина на нашем берегу. Свершается незримая, но напряженная работа. И не только идут какие-то последние передвижения войск. Идет внутренняя душевная работа у каждого, кто завтра двинется в бой. Подготовить себя к броску… В который уже раз, и каждый раз словно бы заново.
Работники штаба разъезжаются по наблюдательным пунктам. Политработники с вечера в войсках. Идут летучие партийные и комсомольские собрания. Эти собрания проходили без оформления протоколов. Идет задушевный разговор. Значение завтрашнего боя, переправы через Вислу известно каждому. А вот перед боем возникли какие-то вопросы. Иногда чисто личного характера. Политработник на месте. Воины пишут заявления в партию. Прием в партию надо успеть оформить до начала боя…
Близится утро 1 августа.
Тихо катит свои воды Висла. Стелется над водой, над заливами молочный туман. В суровом молчании, в безветрии застыли величественные сосны. Стрелки часов медленно приближаются к заветной черте. Молчат телефоны, молчит радиосвязь. Сначала все будет тихо…
Впереди батальонов пойдут небольшие группы опытных разведчиков. Самыми первыми должны переправиться разведчики 79-й гвардейской дивизии под командой капитана Василия Графчикова. Влюбленный в свою опасную и трудную профессию, офицер имел за плечами уже немалый опыт. Много раз ходил он с друзьями в ночные поиски, захватывал «языков», добывал ценные сведения о противнике, сталинградец.
Но нынче разведка необычная. Впереди расстилается водная ширь, а вдали сереет тонкая полоска занятого врагом берега. Что там, на том берегу реки, какие силы у противника, какую встречу он готовит?
…Рыбачьи лодки ушли в предрассветную мглу. Графчиков — на первой. Рядом с ним его верные и проверенные в боях товарищи. Разведчики достигли берега и перебежками двинулись к вражеским траншеям. Гитлеровцы открыли огонь из пулеметов, но остановить советских воинов не смогли. Графчиков добежал до дзота, одну за другой бросил несколько гранат. Подоспели и другие бойцы. Автоматным огнем и гранатами два пулемета и их прислуга были уничтожены. Разведчики быстро очистили траншею от противника.
— Траншея взята! — радируют разведчики.
На другом участке первыми на левый берег высадились разведчики под командой капитана Ивана Яковлевича Дунаева. Гитлеровцы, засевшие в прибрежных траншеях, отбивались отчаянно. Но благодаря искусному маневру разведчики без потерь прорвали вражескую оборону.
Вслед за разведчиками, а подчас и вместе с ними переправлялись стрелковые подразделения. Под грохот артиллерийской канонады сотни лодок с людьми спешили к левому берегу. Немецкие наблюдатели заметили гвардейцев батальона капитана Е.Г. Цитовского, когда они вброд шли по отмели. Застрочили пулеметы. Столбы воды и ила, поднятые взрывами, выросли на пути наших бойцов. Батальон перебежками приблизился к вражеским позициям. В это время Цитовский заметил пулемет, стрелявший из-за небольшого, поросшего лозняком пригорка. Капитан увлек за собой гвардейцев к пулемету. Несколько бойцов подобрались к пригорку с фланга и уничтожили расчет. Гвардейцы ворвались в траншеи, выбили из них гитлеровцев и, ни минуты не задерживаясь, двинулись дальше.
Горячий бой завязался за деревню Малый Магнуш. Когда батальон ворвался на ее окраину, гитлеровцы предприняли контратаку. Гвардейцы залегли и приготовились к отпору. Комсомолец Горюнов выдвинулся с пулеметом вперед. Когда гитлеровцы приблизились, Горюнов хлестнул по ним длинной очередью с фланга. Потом поднялся весь батальон и дружным ударом отбросил врага.
В следующую контратаку гитлеровцы применили танки. Но Цитовский своевременно расставил бронебойщиков. Как только вражеские танки подошли к нашим позициям, ударили противотанковые ружья. Метким огнем бронебойщики подожгли два танка. Остальные повернули вспять.
Восемнадцать бойцов и офицеров батальона, отличившихся в этом бою, были награждены орденом Красного Знамени, а гвардии капитану Ефиму Григорьевичу Цитовскому по представлению командования армии было присвоено звание Героя Советского Союза.
Во второй половине дня противник, оправившись от внезапного удара, перешел в контратаки, бросил против нас авиацию, но к этому времени дивизии первого эшелона были уже на той стороне.
В результате боев 1 августа был захвачен плацдарм до десяти километров по фронту и до пяти километров в глубину.
2 и 3 августа мы продолжали расширять плацдарм, переправлять на него войска и средства усиления. Это было очень трудно, так как с мостами у нас дело не ладилось: вражеские самолеты сразу же разбивали их.
И тем не менее плацдарм существовал, рос. Командирам корпусов было приказано подготовить себе командные пункты на левом берегу Вислы.
Донимала нас авиация противника. Вражеские самолеты без конца атаковали наши переправляющиеся войска. Поскольку пехоты на этом участке у противника оказалось немного, он все надежды возлагал на свою авиацию, в то же время подводил резервы к захваченному плацдарму. Фашистские самолеты звеньями и поодиночке на бреющем полете вырывались из-за леса к переправе и сбрасывали кассеты с мелкими бомбами. Десятки лодок и катеров получали повреждения. Но наши бойцы быстро восстанавливали их и снова спускали на воду.
Героически действовали зенитчики. Но разве один зенитный армейский полк, прикрывавший наши войска на фронте в 25 километров, мог справиться со столь трудной задачей?! Потом к нам подошла польская зенитная дивизия. Но фронт расширялся, прикрывать его с воздуха становилось все сложнее. Истребительная авиация не могла помочь нам: она в полном составе действовала под Варшавой, где шли наиболее ожесточенные бои. К тому же для самолетов не хватало бензина. На войне никогда не бывает всего в достатке, особенно к концу операции, после того как войска прошли 500–600 километров с ожесточенными и непрерывными боями. Но нам не привыкать к трудностям. Сложнее было решать другие вопросы.
Я уже упоминал, что армию все время нацеливали на север, ожидая оттуда активных действий противника. Поэтому три дивизии армии оставались на правом берегу, на прежних позициях. В самый разгар боев на плацдарме, 3 августа, армия получила приказ командующего фронтом. Привожу этот приказ полностью:
«На фронте Венгров, Станислав (иск.), Волошин действуют четыре танковые дивизии: танковая дивизия СС «Викинг», танковая дивизия «Мертвая голова», 19-я танковая дивизия и в районе восточнее и юго-восточнее Праги — дивизия «Герман Геринг».
Не исключена возможность попытки танковых дивизий противника прорваться в южном направлении. При этом наиболее вероятным участком прорыва следует считать Калушин, Минск-Мазовецкий.
47-я армия всеми силами наступает с рубежа Тщебука, Виснев, Уязцув, Залесье в северном направлении.
2-я танковая армия двумя танковыми корпусами ведет бой на рубеже Окунев, Мендзылесье и одним танковым корпусом занимает район Радзцмин, Марки, Осеув, Волошин.
В целях увеличения глубины боевых порядков 47-й армии приказываю:
Командующему 8-й гвардейской армией выдвинуть один стрелковый корпус (три стрелковые дивизии), усиленный не менее как тремя бригадами 6-й артиллерийской дивизии, с задачей к утру 4.8.44 г. двумя дивизиями занять для обороны рубеж Турки, Осецк и одну дивизию иметь во втором эшелоне корпуса в районе Пилява».
Получив этот приказ, я оказался в весьма затруднительном положении. С одной стороны, нужно было развивать наступление на левом берегу Вислы и расширять плацдарм, где уже втянуты в бой шесть стрелковых дивизий, с другой — требовалось повернуть фронтом на север три дивизии и держать оборо ну в 30–40 километрах от переправ. Этот приказ обессиливал армию на захваченном плацдарме и обрекал ее на пассивность.
Признаться, я был в недоумении: чем объяснить такую активность противника, откуда у него столько сил восточнее Вислы и какую цель он преследует, создав столь мощную танковую группировку в этом районе? Потеряв за короткий срок огромную территорию Белоруссии и Восточной Польши и потерпев жестокое поражение, враг, мне казалось, не мог и думать о контрнаступлении или о контрударе на юг. Но у штаба фронта, по-видимому, были основания для беспокойства, и мы постарались выполнить указания. Правда, удалось убедить штаб фронта переправить на плацдарм еще одну, 47-ю гвардейскую дивизию. Две другие заняли оборону севернее Гарволина.
Танковые части противника, о которых предостерегали нас, действительно появились перед фронтом 8-й гвардейской армии, но не на правом берегу Вислы, а на левом.
Наступили дни тяжелых боев. Кроме двух танковых гитлеровское командование бросило против нашего плацдарма 17-ю и 45-ю пехотные дивизии. А мы за эти дни смогли переправить на левый берег только 11-ю гвардейскую танковую бригаду и три самоходно-артиллерийских полка неполного состава. Две гвардейские дивизии по приказу фронта готовили оборону фронтом на север.
Форсирование реки Висла и захват плацдарма в районе Магнушева 8-й гвардейской армией создали угрозу удара с юга всей варшавской группировке противника, что и заставило гитлеровское командование перебросить главные силы против магнушевского плацдарма.
Превосходство в силах, и особенно в танках, теперь стало на стороне противника. Он напрягал все силы, чтобы столкнуть нас в реку. Обстановка на плацдарме осложнялась еще и тем, что мы не имели мостовой переправы. В районе деревни Скурча авиация противника, которая, по-видимому, имела специальную задачу — не допустить постройки моста, — беспрерывно висела над головами понтонеров. Вечером 5 августа мы сумели собрать один мост и пустить по нему артиллерию и боеприпасы. Но мост просуществовал лишь около двух часов: налетевшая авиация противника разбила его. Оборонявшая переправу польская зенитная артиллерийская дивизия, сражавшаяся стойко и самоотверженно, понесла значительные потери.
Контратаки гитлеровцев усиливались. Вдоль реки Пилица наносила удар 19-я танковая дивизия, вдоль реки Радомка — танковая дивизия «Герман Геринг». Между ними действовали 17-я и 45-я пехотные дивизии. Противник контратаковал волнами. Стоило отразить одну, как накатывалась другая. И казалось, что им не будет конца. Тяжелая обстановка сложилась на участке 4-го гвардейского стрелкового корпуса. Его части под ударами танковой дивизии «Герман Геринг» и 45-й пехотной дивизии были вынуждены несколько попятиться. Населенные пункты Ходкув и Студзянки несколько раз переходили из рук в руки.
Вечером 5 августа нам удалось переправить на плацдарм три полка 47-й гвардейской стрелковой дивизии. Вместе с танковой бригадой они встали на пути вражеских танков.
Ночью переместился на левый берег, в лес, юго-западнее Магнушева, и командный пункт армии. Работники штаба и политического отдела направились в роты и батальоны, чтобы организовать уничтожение танков — основную ударную силу контратакующего противника. Всем бойцам было разъяснено, что надо выстоять. Надо разбить в первую очередь дивизию «Герман Геринг». Наши воины с ненавистью относились к этому имени. В окопах появились начертанные солдатской рукой плакаты: «Бей танки толстопузого Германа Геринга!»
Утром разгорелся бой.
Полки 47-й гвардейской стрелковой дивизии едва успели занять свои позиции, как на них ринулись вражеские танки. 19 танков двигались к позициям пехотинцев с фланга. Там стояло хорошо замаскированное противотанковое орудие старшего сержанта Дмитрия Забарова. Подпустив танки на 300 метров, расчет открыл огонь и с первого же выстрела поджег один танк. Фашисты развернулись, чтобы зайти с другой стороны. Наводчик Царен Каспарян воспользовался этим. Два выстрела — и на месте замер еще один тяжелый танк, а через минуту загорелся и третий. Гитлеровцы попытались прорваться лобовым ударом, но артиллеристы не дрогнули. Они подбили еще два танка.
Во время боя наводчик Каспарян, заряжающий Куценко и замковый Машенкин были ранены, но не отошли от орудия.
Отважно боролись с танками и пехотинцы. Когда вражеские машины стали прорываться к траншеям, бронебойщик Александр Зуев сказал своим товарищам:
— Ничего! Враг силен, а мы сильнее!
Танков было восемь. Следом за ними двигались автоматчики. Гвардейцы не спешили открывать огонь: хотели бить наверняка. Когда до танков осталось сто метров, на них обрушилась лавина огня. Били бронебойщики, пулеметчики, автоматчики, стрелки.
Александр Зуев, тщательно прицелившись, выстрелил. Пуля заклинила башню. Танк не мог теперь вести кругового обстрела. Второй пулей Зуев попал в бензобак, и вражеская машина запылала. Гитлеровцы повыскакивали из люка, но их догнали меткие пули автоматчиков.
Столь же мастерски расправился Зуев и со вторым танком. Первую пулю бронебойщик послал вражеской машине в лоб. Танк продолжал ползти прямо на отважного бронебойщика. Зуев снял ружье с бруствера и укрылся на дно окопа. Как только танк перевалил через окоп, солдат приподнялся, выстрелил и перебежал на запасную позицию. Танк развернулся и снова пополз на окоп. В этот момент бесстрашный гвардеец с запасной позиции пустил во вражескую машину третью пулю и поджег ее. Метко вели огонь и соседи Зуева. Враг бежал. Рядом с горевшими танками остались десятки убитых гитлеровцев.
Жаркая схватка развернулась на участке обороны 220-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии. Стрелковая рота, которой командовал лейтенант Владимир Трифонович Бурба, занимала оборону во ржи. В ходе боя выяснилось, что это был самый ответственный участок обороны дивизии — враг направил сюда главный удар.
Коммунист Бурба умело организовал оборону. Танки были встречены гранатами и огнем бронебоек. Стрелки били по смотровым щелям из винтовок и пулеметов, ослепляя водителей вражеских машин.
Шесть атак одну за другой предприняли гитлеровцы, но не могли пробиться через рубеж, занятый гвардейцами.
Началась седьмая атака. Танки вплотную подошли к позициям наших пехотинцев. Лейтенант устремился навстречу головному танку и связкой гранат подбил его. Но тут надвинулся второй танк. Бурба, не видя другого способа остановить врага, со второй связкой гранат бросился под вражескую машину и подорвал ее.
Офицер-коммунист до последнего дыхания был верен присяге. Ценой своей жизни он задержал врага. Воодушевленные бессмертным подвигом командира, гвардейцы стояли насмерть. Никто не щадил своей жизни, у всех была одна мысль: выстоять и победить, отомстить врагу за смерть любимого командира. Рядовой Петр Хлюстин — маленького роста, восемнадцатилетний, скромный и тихий смоленский паренек, — когда вражеский танк приблизился вплотную к нему, выскочил с двумя связками гранат из горящей ржи и кинулся наперерез бронированному чудовищу. Первая связка угодила в борт. И тут пулеметная очередь прошила грудь героя. Падая, он швырнул вторую связку под гусеницы. Танк не прошел.
Подвиг Владимира Бурбы и Петра Хлюстина в тот же день стал известен всей армии, а впоследствии им было присвоено звание Героя Советского Союза.
День 6 августа был еще более напряженным. Василий Афанасьевич Глазунов никогда не жаловался на трудности, а тут позвонил мне:
— Товарищ командующий! Никак не сдержать танки. Прошу помочь…
Помощь была оказана. К полудню удалось переправить на плацдарм полк тяжелых танков ИС и польскую танковую бригаду. Они сразу же вступили в бой.
С уважением и благодарностью вспоминаю я наших польских друзей, отважно сражавшихся плечом к плечу с советскими воинами. Еще до форсирования Вислы они оказали нам большую помощь, сменив стрелковый корпус, оборонявший Люблин. Я уже упоминал о польских зенитчиках, прибывших на Вислу в самое трудное для нас время. Польской зенитной дивизией командовал полковник Прокопович, а начальником штаба был майор Соколовский. Эта дивизия самоотверженно прикрывала переправу наших частей через Вислу. Под огнем пулеметов, под разрывами бомб польские зенитчики вступали в тяжелые схватки с вражеской авиацией.
При форсировании Вислы и во время боев по расширению магнушевского плацдарма отлично действовала 1-я саперная польская бригада, которой командовал полковник Любанский, а его заместителем по политчасти был подполковник Зельгинский. Эта бригада под огнем артиллерии и авиации противника за двое суток навела мост через Вислу длиною 900 метров. И хотя он просуществовал всего два часа, по нему было пропущено немало ценных грузов.
Польская танковая бригада под командованием генерала Я. Межицана подошла к реке, когда на плацдарме шел ожесточенный бой. В течение нескольких дней и ночей под непрерывными бомбежками танки бригады переправлялись на пароме на левый берег реки. Польские танкисты проявляли исключительное мужество. Какой бы неистовой ни была бомбежка, они оставались на пароме. Но вот паром разбило. Танкисты отправились на поиски переправочных средств. Вскоре они доложили, что под Демблином нашлась исправная баржа, на которую можно сразу поставить 8–10 танков. Ночью баржу доставили в район Пшевуз, Тарновский, и переправа танков продолжалась.
Переправившиеся танки сосредоточивались у Магнушева. Командир бригады сразу же организовал здесь крепкую оборону. Первая же попытка фашистских войск прорваться к Висле на этом направлении потерпела неудачу. Все атаки были отбиты с большими потерями для противника.
Исключительный героизм проявили польские танкисты на участке Ленкавица, Тшебень. В разгар боя генерал Межицан на танке занял место в строю…
Сражение не прекращалось целый день. Все поле боя было усеяно горящими немецкими танками. Дорогой ценой удалось противнику вклиниться в нашу оборону, но добиться большего он уже не смог. На помощь польским танкистам пришли танкисты тяжелого танкового полка подполковника Оглоблина и артиллеристы полковника Кобрина. Общими усилиями боевые друзья ночью выбили противника. На поле боя осталось много трупов вражеских солдат и до 40 танков и бронемашин.
За этот бой более ста танкистов польской танковой бригады тут же на поле боя получили советские ордена и медали. Среди награжденных запомнился мне экипаж танка № 212: командир хорунжий Павлицкий, водитель Яковленко, капрал Левик, рядовые Забницкий и Свянтек. Отважная пятерка на своей боевой машине несколько раз ходила в разведку, подавила гусеницами огневые позиции двух батарей, подбила три немецких танка.
Командир бригады генерал Межицан, начальник штаба полковник Полищук и другие офицеры по ходатайству Военного совета армии были представлены к высоким советским правительственным наградам.
Не менее отважно сражались за магнушевский плацдарм на его правом фланге воины 3-й пехотной дивизии Войска Польского. Командовал дивизией полковник Станислав Галицкий. С ним мне довелось несколько раз встречаться на плацдарме. Храбрый и вдумчивый командир. На их долю выпала тяжелая задача. Они обороняли участок Залесский, Загшев, который почему-то особенно облюбовала фашистская авиация. «Юнкерсы» без конца пикировали на боевые порядки полков. Только за одно утро было здесь зарегистрировано более 400 самолето-вылетов. После массированного удара авиации в наступление пошли немецкие танки и пехота. В этом бою погибли многие польские товарищи. Но дивизия не дрогнула и отбила все атаки.
Когда положение за Вислой немного улучшилось, 3-я пехотная дивизия и 1-я танковая бригада Войска Польского были отозваны с плацдарма для наступления под Варшавой. Мы провожали их с почетом. Наша дружба была скреплена кровью на одном поле боя. Такая дружба — на века!
О ходе боев за плацдарм я докладывал штабу фронта через каждые два-три часа. Командование внимательно следило за боями.
69-я армия генерал-лейтенанта В.Я. Колпакчи, так же как и мы, с ходу переправилась через Вислу и захватила плацдарм западнее Демблина и Пулавы.
В наше распоряжение прибыли три зенитно-артиллерийские дивизии, которые мы поставили на прикрытие переправ. Наконец вернулись в свою армию те две дивизии, которые были оставлены в обороне на правом берегу Вислы: их разрешили снять и переправить на плацдарм.
Как только прибывшие зенитные дивизии заняли огневые позиции, авиация противника прекратила налеты на переправы. С командного пункта армии было видно, как бомбардировщики противника девятками, а истребители парами старались прорваться через заградительный огонь. Однако, встретив на своем пути густые разрывы снарядов, они уходили в сторону. Это было вечером 7 августа. А к утру следующего дня наши инженерные части закончили наводку двух мостов через Вислу, и на плацдарм полным потоком пошли свежие силы — артиллерия, танки, стрелковые части. На плацдарм был введен один танковый корпус 2-й танковой армии.
Новые контратаки противника уверенно отражались войсками. 10 августа противник бросил против нас свежую 25-ю танковую дивизию. В первый же час боя она понесла большие потери и приостановила наступление.
Во второй половине дня мне позвонил К.К. Рокоссовский:
— Как дела?
Я доложил, что попытка противника атаковать наши части свежими силами не увенчалась успехом. На всех участках борьбы за плацдарм враг остановлен.
В телефонной трубке послышался вздох облегчения. Константин Константинович Рокоссовский, вероятно, с нетерпением ждал часа, когда противник выдохнется. И наконец этот час настал. Судя по всему, командующий фронтом был доволен моим докладом.
Помолчав, он спросил меня:
— Как тебя найти?
Я понял, что он собирается приехать на плацдарм. Мне хотелось встретиться с ним. Но мог ли я рисковать жизнью командующего фронтом! Мой командный пункт недалеко от переднего края, противник может заметить движение машины и совершить артиллерийский налет. Я не терплю неправды, а на этот раз пришлось пойти на обман. Зная внимательность К.К. Рокоссовского к людям, я сказал ему:
— Товарищ командующий, я заказал баню. Хочу помыться. Часа через два буду на том берегу.
— Проще говоря, ты не хочешь пустить меня на плацдарм? — догадался он.
— Нет, серьезно, я хочу помыться. Баня уже заказана! — повторил я.
— Ну хорошо! — согласился Константин Константинович.
Вечером я встретился с ним в расположении второго эшелона армии. Встретились тепло, сердечно. Беседа наша — откровенная, доверительная — затянулась почти до утра. После того как я рассказал о ходе форсирования Вислы и о боях за плацдарм, вспомнили встречу на Волге, Сталинградскую битву. Поговорили и о текущих делах и планах на будущее. Наши мысли о дальнейшем развитии наступательных операций совпали.
Константин Константинович — превосходный собеседник. В эту ночь мы глубже и полнее узнали друг друга и с той поры навсегда остались хорошими друзьями. Наша встреча оставила в моей памяти глубокий след и помогла отчетливее понять характер, взгляды и мысли этого душевного человека и замечательного полководца. Уезжая, Константин Константинович не разрешил проводить его. Такая уж у него была натура. Он не любил подчеркивать свое высокое звание, со всеми держался как равный с равным. Хорошая, прекрасная черта, говорящая о полноте души и глубине разума.
Прощаясь с командующим фронтом, я заверил его, что противник в районе плацдарма не продвинется к Висле ни на шаг. Так и случилось. Прошло еще несколько дней, и гитлеровцы, получив отпор, окончательно отказались от попыток столкнуть нас в Вислу.
Оценив значение завоеванного плацдарма, командующий фронтом приказал нашей армии перейти к жесткой обороне. Для усиления армии нам придавался в оперативное подчинение 16-й танковый корпус, выведенный из состава 2-й танковой армии.
К 6 сентября войска армии закончили работу по инженерному оборудованию первой оборонительной полосы. Перед двумя линиями сплошных траншей полного профиля, отстоящих на 200–300 метров одна от другой и соединенных ходами сообщения, были созданы сплошные противотанковые и противопехотные минные поля, заграждения из колючей проволоки. Закончив оборудование площадок для пулеметов и противотанковых орудий, войска приступили к строительству блиндажей и второй полосы обороны (ее создавали дивизии второго эшелона).
По районам вероятного скопления танков и пехоты противника мы спланировали огонь орудий и минометов. Артиллеристы учились по первому же сигналу открывать точный сосредоточенный огонь. Особое внимание при организации системы огня обращалось на обеспечение маневра подвижных частей резерва. На наиболее угрожаемых направлениях стояло до 30 орудий на километр фронта. Во всех крупных населенных пунктах создавалась круговая оборона.
Мой заместитель генерал-лейтенант М.П. Духанов и начальник инженерных войск генерал-майор В.М. Ткаченко получили приказание провести рекогносцировку армейской оборонительной полосы с передним краем по восточному берегу Вислы. Положение наше становилось более прочным. Прибывало пополнение. Мы принимали его в тылах армии и направляли в дивизии, которые поочередно готовились к выходу в резерв.
Теперь, когда мы закрепились на плацдарме и стало ясно, что противник уже не в силах столкнуть нас в Вислу, можно было обстоятельнее поразмыслить над тем, как проходила операция, как действовали части и соединения, входившие в состав армии, как справлялись со своей задачей возглавляющие их командиры.
Кто они, эти замечательные люди?
Генерал-лейтенант Михаил Павлович Духанов. О нем можно было бы сказать очень многое. Его способности как военачальника во всем блеске проявились во многих операциях. Он умел всегда выбрать, где было труднее. Спокойный, рассудительный, он вносил уверенность в действия войск, оказывался самым нужным человеком и для командира, и для бойца.
А вот командир 4-го гвардейского корпуса генерал-лейтенант Василий Афанасьевич Глазунов. В прошлом воздушный десантник, он не раз, еще в 1941 году, с войсками побывал в тылу у противника. Затем после переформирования воздушно-десантных корпусов в гвардейские стрелковые дивизии его назначили заместителем командира корпуса. Заместитель командира — должность, которая не всегда упоминается в реляциях и приказах. При удачных операциях лавры достаются прежде всего командирам. Но Глазунова нельзя было не заметить. Энергичный, решительный, он всюду оказывался в центре событий. Его видели с бойцами в окопе и в атаке, он был незаменим и на передовом командном пункте.
Вскоре его назначили командиром корпуса, и в боях на Висле, где требовалось проявить особенно высокие организаторские способности, быстроту действий и командирскую волю, он вовсю развернул свой талант. Глазунов правильно понял, что главное — быстрота подготовки маневра и внезапность действий. Его части быстрее и лучше всех приступили к выполнению задачи, стремительно и решительно форсировали реку и отлично сражались на противоположном берегу.
В корпусе ведущую роль при форсировании Вислы сыграла 57-я гвардейская стрелковая дивизия во главе с генералом Афанасием Дмитриевичем Шеменковым, сумевшим скрытно и вовремя сосредоточить свои полки для мощного удара, который, по существу, обеспечил успех всему корпусу.
Правее, в центре оперативного построения армии, форсировал Вислу 28-й гвардейский корпус под руководством генерал-лейтенанта Александра Ивановича Рыжова. Его задача была нанести глубокий рассекающий удар. Александр Иванович успешно справился с этой сложной задачей, показав огромную волю и мужество. 79-я гвардейская дивизия — дивизия первого эшелона корпуса — под командованием генерал-майора Леонида Ивановича Вагина начала переправу одновременно с дивизиями корпуса Глазунова. Полки дивизии, дружно форсировав Вислу, сразу перемахнули через дамбу, отбросили противника на запад и тем самым лишили его возможности наблюдать за рекой и подходами к ней.
На правом фланге армии форсировала Вислу 27-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерал-майора В.С. Глебова. Полки этой дивизии несколько запоздали с выходом к реке, но в дальнейшем наверстали упущенное и вовремя переправились на плацдарм.
Умение этих командиров воодушевить и повести людей на подвиг, их инициатива и личное бесстрашие в значительной степени способствовали успеху операции. Не случайно звание Героя Советского Союза получили В.А. Глазунов, Л.И. Вагин, В.С. Глебов, А.И. Рыжов и Е.Г. Цитовский.
При форсировании такой широкой и глубокой реки, как Висла, много пришлось потрудиться инженерам и саперам. Благодаря их самоотверженности и мастерству удалось переправить через реку не только людей, но и танки, артиллерию, боеприпасы, продовольствие и другое имущество. Эту трудную и опасную работу направлял инженерный отдел армии. Его дружный коллектив сумел в кратчайшие сроки скрытно сосредоточить все необходимое для форсирования реки. Они работали в основном ночами, чтобы скрыть от противника нашу подготовку. Под пулями, снарядами и авиационными бомбами организовали переправу. Трудно передать, с каким напряжением физических и моральных сил работали инженерные и саперные части, пока основная масса войск и техники не была переправлена на левый берег.
Возглавлял всю эту титаническую работу начальник инженерных войск армии генерал Владимир Матвеевич Ткаченко — спокойный, неторопливый в рассуждениях и действиях человек, в то же время он умел организовать дело так, что все задачи выполнялись вовремя.
Генерал Ткаченко обладал хитринкой хорошего хозяина. У него всегда имелись какие-то свои, только ему одному известные резервы. Поэтому никакие случайности не могли его застать врасплох.
Нельзя не сказать доброго слова об армейских артиллеристах во главе с командующим артиллерией Николаем Митрофановичем Пожарским, начальником штаба Владимиром Фомичом Хижняковым и другими офицерами, в большинстве своем участниками великого сражения на Волге. Артиллеристы искусно маневрировали огнем и колесами, наносили врагу мощные и точные удары.
Первое время на плацдарме у нас было мало тяжелых танков, которые могли бы состязаться с гитлеровскими «тиграми» и «фердинандами». Борьбу с ними вела артиллерия, главным образом орудия крупных калибров, которые выдвигались на открытые позиции и били прямой наводкой. Переброшенные из-под Варшавы для ликвидации нашего плацдарма танковая дивизия «Герман Геринг» и другие танковые части были остановлены артиллерией крупных калибров и пехотинцами — истребителями танков. Дрались по-сталинградски. Прямая наводка, связка ручных гранат плюс фаустпатроны, добытые в боях у врага, а главное — патриотизм и героизм советских людей преградили путь отборным фашистским войскам.
Наши пехотинцы и танкисты тесно взаимодействовали на поле боя, дополняли друг друга, прокладывая путь вперед, очищая и навсегда закрепляя за собой освобожденную землю. Они хорошо использовали результаты огневых ударов артиллерии и авиации, сразу же развивали достигнутый успех.
Магнушевский плацдарм, как и другие плацдармы на Висле, стал воротами, через которые наши войска двинулись на полное освобождение Польши.
В дни совершенствования обороны плацдарма мне довелось побывать во многих частях, повстречаться с героями боев за Вислу и вручить им заслуженные награды. Я приколол орден Славы I степени к груди бывшего донецкого шахтера командира орудия гвардии старшего сержанта Нестера Григорьевича Мосина. Это уже пятая его награда. Третий орден Славы он заслужил замечательными делами. Вместе со своим братом ефрейтором Леонидом Мосиным и заряжающим красноармейцем Кудиновым Нестер Григорьевич разбил за минувший год 4 немецких танка, 3 самоходных орудия, 2 бронетранспортера, 12 орудий, до 15 пулеметов и уничтожил свыше 300 гитлеровцев.
Рядом с воинскими наградами на гимнастерке сержанта медаль «За трудовую доблесть» — свидетельство самоотверженного труда на шахте в Донбассе, где Нестер Григорьевич работал в мирное время. Мосин настойчив, делал все обстоятельно, наверняка. Из любого самого трудного положения он умел найти выход.
Однажды расчет сержанта Мосина вместе с группой пехотинцев вклинился глубоко в расположение противника. Враг зажал смельчаков в кольцо. Бесстрашно действовали артиллеристы. Прямой наводкой они разбили 3 орудия и 2 бронетранспортера. А когда гитлеровцы приблизились на 300 метров, артиллеристы открыли огонь. Они уничтожили не менее 200 фашистов. Общими усилиями пехотинцы и артиллеристы прорвали вражеское кольцо и вышли к своим.
На подступах к Люблину орудийный расчет Мосина прямой наводкой разрушил 3 дзота, уничтожил несколько пулеметных гнезд противника. Шаг за шагом продвигалось орудие вместе со штурмующей пехотой.
При форсировании Вислы артиллеристы Мосина, погрузив орудие на лодку, одними из первых переправились на плацдарм. Зацепившись за клочок земли, гвардейцы своим огнем помогли пехоте в наступлении.
Во многих боях участвовал кавалер трех орденов Славы коммунист Нестер Мосин. Он сражался так, как наказывал своим сыновьям старый шахтер Григорий Егорович Мосин, бил врага беспощадно, по-шахтерски.
В этой же батарее я вручил орден Отечественной войны I степени красноармейцу Виктору Шерстюкову. Еще на Северском Донце его назначили ездовым.
— Чем же не приглянулся я командиру? — недоумевал боец.
Этот вопрос не выходил у него из головы, но работал Шерстюков с величайшим рвением, холил и нежил своих любимцев Пушкаря и Пудика — могучих коней-тяжеловозов. Был он расторопным, аккуратным. Бывшему колхознику нравилось работать с лошадьми, но он все же мечтал попасть в орудийный расчет, расстреливать вражеские танки и самоходки, воевать по-настоящему.
Однажды в подразделении проводился смотр лошадей. Сытые, вычищенные до блеска Пушкарь и Пудик были признаны лучшими в части. Шерстюков получил благодарность перед строем. Когда командир направился в свой блиндаж, Шерстюков догнал его.
— Скажите, это правда, что ездовыми назначают худших бойцов?
Командир внимательно взглянул на него:
— Нет, тебя назначили как лучшего. Ты же сам знаешь, как много значит в бою хороший, смекалистый ездовой.
На плацдарме за Вислой артиллеристам выпало тяжелое испытание. Днем и ночью шли бои. Случилось так, что вражеские танки показались с фланга. Надо было переменить огневые позиции, чтобы ударить врага прямой наводкой. Пытались артиллеристы выкатить орудия на руках — не получается, вязнут колеса в песке. Шерстюков в это время привез снаряды. Узнав о беде товарищей, он подскакал на своих конях к орудию, ловко подцепил его и помчался вперед. С новой позиции артиллеристы сейчас же открыли огонь. А Шерстюков уже мчался за следующим. Так он выкатил все три орудия. Их меткий огонь решил исход боя.
За этот подвиг Шерстюков и получил орден.
Чудесные люди у нас. На любом посту они вершат героические дела. С удовлетворением я вручил орден Ленина санинструктору Михаилу Лобенко. Скромный, незаметный человек, а с какой гордостью мне рассказывали о нем товарищи! Всем запомнился такой случай. После контратаки бойцы вернулись в свои траншеи и тут спохватились: нет младшего лейтенанта Николая Стрельникова. Вскоре его увидели: тяжелораненый офицер лежал на ничейной полосе. Вокруг него взлетали фонтанчики земли — стреляли вражеские пулеметы. Гвардейцы открыли сильный огонь по гитлеровцам, мешая им прицельно стрелять в раненого. Но что делать дальше? И тут из окопа выскочил невысокий, коренастый боец. Он пробежал несколько метров, затем упал и по-пластунски пополз к офицеру. Это был Лобенко. Отважный санинструктор взвалил раненого на спину и пополз к нашим траншеям. Командир был спасен.
Немало раненых вынес с поля боя гвардии старшина Лобенко. Спасенные им офицер Стрельников, красноармеец Ковалев и многие другие до сих пор пишут Михаилу Алексеевичу письма, полные благодарности. Сам Лобенко четырежды был ранен в бою. Излечившись, он каждый раз возвращался в родную часть и снова перевязывал и выносил из-под огня раненых бойцов и командиров.
Был в нашей армии еще один санинструктор, награжденный орденом Ленина. Это старшина Федор Иванович Сидоренко, участник Сталинградской битвы. Уже тогда, в дни боев на территории завода «Красный Октябрь», старшина вынес из-под огня 80 раненых бойцов и командиров. Его знала вся армия как отважного воина. Командир полка В.А. Турчинский говорил:
— Где находится Федор Сидоренко, ни одного раненого не останется под огнем.
На магнушевском плацдарме он однажды вынес с нейтральной полосы сразу двоих: командира артдивизиона и радиста. Положил их на плащ-палатку рядышком и ползком проволок в безопасное место.
Сидоренко погиб на посту: его раздавил фашистский танк вместе с раненым бойцом, которого он нес с поля боя.
Каких людей воспитала наша партия! Бесстрашные, неутомимые, готовые на любой подвиг во имя народа… И таких не десять, не двадцать, а тысячи! Смотришь на них, и сердце переполняется гордостью: спасибо тебе, Родина-мать, за то, что на твоей земле живут такие отважные воины!
Наступила пора тихой оборонительной или, точнее сказать, окопной жизни. В этих условиях особое значение приобретает бдительность.
В длительной обороне люди свыкаются с неподвижностью линии фронта, привыкают к противнику и иногда без сговора не мешают один другому жить по-человечески. Например, не ведут огня по движущейся по полю кухне, не мешают ходить за водой и т. д.
Это объясняется, по-видимому, и тем, что обороняющимся частям дают меньше, чем наступающим, и снарядов, и мин, и патронов, так как в это время идет накопление сил и средств для решающих событий. И боец думает: «Я буду стрелять по немцам, идущим с котелками к кухне за пищей, израсходую боеприпасы, а противник разозлится и ответит нам тем же, а может быть, еще сильнее, тогда противная окопная жизнь станет в десять раз противнее».
Что такое окопная жизнь, говорить много не приходится. Тем, кто не испытал ее, достаточно спуститься в сырой подвал или погреб с узким окошком и представить себе, как сидели в таких условиях люди неделями, а то и месяцами в ожидании, что этот подвал или погреб в любую минуту обвалится от попадания снаряда или мины и придавит бревнами, покрытыми грязью и плесенью.
Кроме того, приходилось часами стоять на посту наблюдателем, сидеть в секрете то под проливным дождем, то под палящим солнцем, то в морозную вьюгу.
Многие бывали в бомбоубежищах и знают, как удручает человека их сырая и холодная немота. Однако в бомбоубежище человек чувствует себя несравненно лучше, чем в окопе или блиндаже первой позиции обороны. Солдат страдает не только от всевозможных лишений, но и от изнуряющего однообразия жизни. И потому рад каждому новому явлению, даже пустячному. Если между окопами пробежит заяц, это вызывает всеобщее ликование. Услышав музыку или пение, солдаты затихают и готовы слушать, забыв все на свете.
Безразличие — страшная болезнь. Нельзя было давать ей развиваться. Нельзя было допускать, чтобы люди ослабили бдительность. Это понимали наши политические и партийные работники. Они старались ни одного человека не оставить без внимания и участия. Посещая подразделения, я интересовался работой парторгов. Особенно понравился мне своей целеустремленностью и неутомимостью парторг роты 220-го гвардейского стрелкового полка младший лейтенант Василий Петрович Выборнов.
Его радовало, что ночи стали длиннее: значит, можно больше сделать, так как работать на переднем крае можно только под покровом темноты. В сумерках он уходил в окопы. Солдаты его везде встречали с радостью, засыпали вопросами. Беседы парторг проводил и с группами, и даже с отдельными бойцами. Их интересовало все, но прежде всего, конечно, свежая сводка Совинформбюро. С нее и начинался разговор. А потом незаметно беседа заходила о том, что сегодня произошло в подразделении, кто отличился, что сумел за день сделать тот или иной боец. Многое значит — по душам поговорить с бойцом: и бодрее себя чувствует человек, и работается веселее, и глаза зорче за врагом следят.
А парторг не только разговаривает, но и оружие бойца осмотрит. Так однажды проверил он пулемет рядового Скворцова и заметил, что затворная рама засорена песком.
— Так твой пулемет может отказать в бою. И себя, и товарищей подведешь.
Выборнов предупредил его, что о неисправности пулемета он пока никому не скажет, но через час оружие должно быть в идеальном порядке. Подобные товарищеские предупреждения действуют сильнее наказания. Мне рассказывали после, что Скворцов стал беречь пулемет как зеницу ока.
Фронтовики любят живое слово. И парторг не только сам беседовал с бойцами, но и требовал от коммунистов, чтобы они постоянно были с людьми, живо откликались на их запросы.
Бойцы переднего края не могли припомнить такой ночи, когда бы к ним не приходил парторг. Они постоянно чувствовали его заботу. Он вникал во все. Не было в землянках керосиновых ламп — Выборнов предложил сделать самодельные светильники и добился, чтобы они были в каждом блиндаже.
— От нас до противника, — рассказывали бойцы, — всего четыреста метров, но парторг сказал, что и здесь есть возможность хорошо отдохнуть. Видите, какие теплые у нас землянки! В них вы найдете и газеты, и брошюры, и журналы, и книги. Об этом позаботился наш парторг.
Жизнь доказала, что «окопные настроения» рождаются не всегда и не везде. Их можно избежать вовсе, как это было у нас на магнушевском плацдарме, если в ротах и взводах по-настоящему поставлена партийно-политическая работа. Главная цель ее, чтобы в обороне сохранялась высокая бдительность, чтобы люди не забывали о противнике, который всегда может перейти в наступление и, воспользовавшись нашей беспечностью и ротозейством, внезапно и быстро малыми силами добиться больших успехов. Воинам постоянно напоминали, что, вероятнее всего, наступать или наносить удар будут не те войска противника, которые давно стоят в обороне, а свежие, из резерва. Войска, находящиеся в обороне, чаще всего играют роль щита для сосредоточения свежих сил, подготовленных для нанесения внезапного удара.
Не подумайте, что в дни оборонительного затишья на магнушевском плацдарме 8-я гвардейская армия в безделье коротала длинные осенние ночи. Когда пушки молчат, действуют разведчики, обливаются потом саперы, а штабы забывают про отдых.
Разведка действовала непрерывно, своевременно добывая данные о вражеских войсках. Знать, что за противник сидит в первой траншее и каковы его намерения, интересно и важно, но далеко не достаточно. Требуется вести разведку глубокую, чтобы хорошо представлять себе, что делается в тылу противника за десять, тридцать, пятьдесят километров от его переднего края. Это не значит, что командир роты или батальона должен вести разведку на такую глубину. У него нет для этого сил и средств. Но он может и должен стремиться как можно дальше просматривать позиции противника и впереди лежащую местность. Только тогда атаки врага не будут для него неожиданными. Глубокую разведку вели командиры дивизий, корпусов и армии. У них для этого было больше возможностей.
Войска строили укрепления. На плацдарме надо было закрепиться так, чтобы противник не мог потеснить нас даже на метр. Мы возвели две полосы, каждая из двух-трех траншей с убежищами и блиндажами. Через Вислу проложили восемь мостов грузоподъемностью до 60 тонн. Перед каждым мостом построили предмостные укрепления. Все это потребовало напряженного труда от всех войск, находящихся на позициях и в резерве.
Мы догадывались, что, когда придет время, с магнушевского плацдарма будет нанесен главный удар силами фронта. Поэтому и оборонительные работы вели с расчетом на наступательные действия крупными силами.
На плацдарме было много заболоченных мест. Армейским саперам во главе с генералом Ткаченко пришлось основательно поработать. Они построили около 200 километров дорог, в том числе 130 километров колейных и 30 километров жердевых дорог через болота и сыпучие пески.
Чтобы беречь силы и на высоком уровне держать боевую готовность войск, мы периодически меняли части на переднем крае. Первая такая смена была произведена в ночь на 9 сентября. В первом эшелоне оставались четыре дивизии из девяти, остальные отводились во второй эшелон, где они доукомплектовывались, занимались боевой подготовкой и отдыхали.
Теперь можно с уверенностью сказать, что 8-я гвардейская армия, оказавшись в новых условиях в составе 1-го Белорусского фронта, с успехом выдержала очередной боевой экзамен и завоевала моральное право претендовать на получение еще более трудных и ответственных задач.
12 ноября был подписан приказ Ставки Верховного главнокомандования о назначении командующим 1-м Белорусским фронтом Маршала Советского Союза Г.К. Жукова. Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский назначался тем же приказом командующим 2-м Белорусским фронтом.
19 ноября К.К. Рокоссовский простился с руководящим составом штаба и управлений фронта, фронт был принят Г.К. Жуковым.
Г.К. Жуков с первых же дней активно включился в подготовку нового наступления. Прежде всего он побывал на магнушевском и пулавском плацдармах и ознакомился на месте с условиями и возможностями перехода в наступление главных сил фронта.
К этому времени шло непрерывное насыщение магнушевского плацдарма войсками, техникой, оружием, боеприпасами. Боевая пружина как бы сжималась для удара. На плацдарме развертывались полевые подвижные госпитали, через Вислу наводились и расширялись переправы. На магнушевском плацдарме были сосредоточены перед наступлением 23 дивизии и 5348 артиллерийских стволов. На участке прорыва плотность артиллерии достигала 282 стволов на один километр фронта, 8-й гвардейской армии полоса прорыва нарезалась в семь километров по фронту.
Все это, безусловно, требовало огромных усилий от тыловых учреждений фронта и армии. К назначенному часу на плацдарм они должны были перебросить десятки тысяч тонн грузов самого разнообразного характера.
В декабре на Висле начался ледоход. Войскам армии, особенно инженерным, выпало много хлопот. Мостам угрожали не только льдины, мчавшиеся на поверхности воды. Висла коварна: льдины на ней идут и под водой, почти касаясь дна. Наталкиваясь на свайные опоры мостов, они создавали невидимые запруды, тогда стремительность и напор потока еще более возрастали. Вода размывала берега и дно реки около свайных опор. Пришлось мобилизовать на защиту мостов все инженерные и дорожные войска. На каждый мост было выделено по три роты подрывников и по дорожному батальону, созданы аварийные команды. Коменданты переправ получили в свое распоряжение автомашины и тракторы, а также по батарее 120-миллиметровых минометов для разрушения крупных льдин.
Люди на мостах работали круглыми сутками, и им удалось победить стихию, отстоять переправы, по которым двигались сплошные потоки машин.
Столь массированный удар, который готовился с магнушевского плацдарма, имел свои особенности. Снабжение огромного количества войск, нескольких общевойсковых и танковых армий зависело от переправ, перевалочных станций, железных дорог, строительства мостов через Вислу, восстановления железнодорожных путей. Все это ставило перед фронтовой и армейскими службами тыла массу сложнейших проблем, даже и политического характера, поскольку Красная армия действовала на территории дружественной Польши.
У службы тыла фронта свои трудности, у железнодорожников — свои, а организация наступления, логика боевых действий требовали иной раз совершенно неожиданных решений.
Армия в это время занималась не только материально-техническим снабжением предстоящего наступления, перед ней стояла и задача — в интересах других армий и фронта провести глубинную, тщательную разведку сил противника, с которым предстояла уже теперь близкая схватка. Мы хорошо знали, какие части находятся на передней линии вражеской обороны. Но этого было мало. Нужно было узнать, какие войска находятся во вторых эшелонах, на всей глубине обороны противника. Нашим разведчикам-лазутчикам необходимо было пробраться в тыл противника, там захватить пленных, допросить их и через них уточнить добытые личным наблюдением данные.
Начальник разведки армии полковник Гладкий, заменивший еще на Украине полковника Германа, разработал план организации глубинной разведки. В расположение противника забрасывалось несколько разведывательных групп, которые, находясь в 25–40 километрах от переднего края, наблюдали за передвижением вражеских войск и работой тылов. Разведчики проникали в тыл противника главным образом пешком, через боевые позиции. Связь с ними поддерживалась по радио и самолетами По-2 ночью.
Первая группа из двух разведчиков — сержанта Петра Бочека и рядового Василия Бычкова, с которыми мне несколько раз довелось беседовать, — ушла в тыл противника в начале октября. Перед ними стояла задача перейти через фронт в районе севернее Цецылювки, дойти до леса, что в 12 километрах юго-западнее местечка Варка, и выяснить, какие части противника находятся там. По пути разведчики должны были брать на заметку все попадавшиеся им оборонительные объекты. На это давалось три ночи и два дня.
Разведчики сообщили, что в лесу никаких частей противника нет. Тогда было принято решение организовать в этом районе постоянно действующую разведывательную группу. Опорную базу устроили в центре леса. На опушках оборудовали позиции для наблюдения за движением войск по дорогам, огибавшим лес.
Новая разведывательная группа состояла из семи человек. Ее возглавлял опытный разведчик лейтенант Иван Васильевич Кистаев, ранее награжденный орденом Ленина. Его группа незаметно проникла в лес, замаскировалась там и успешно работала более двух месяцев, передавая штабу армии очень ценные данные о противнике, добытые наблюдением и допросом пленных. Были выявлены позиции вражеской артиллерии, шести ствольных минометов, танковых частей. Особое внимание уделялось повседневной жизни войск врага, их дневному распорядку. Мы узнали, когда фашистские солдаты уходят к кухням, как они отдыхают, когда происходит смена секретов и охранения. Все это нужно было учитывать при нанесении внезапного удара.
Для подтверждения и контроля данных, полученных от наземной разведки, широко применялась разведка авиационная. Благодаря такому дублированию мы располагали достоверными данными об укреплениях противника, расположении и составе его резервов, пехотных и танковых дивизий, находящихся в глубине обороны. Я с удовлетворением отмечаю, что наша армейская разведка хорошо справилась со своими задачами. Добытые ею сведения получили высокую оценку штаба фронта и штабов соседних армий.
С приближением сроков наступления на плацдарме становилось все теснее. Здесь сосредоточились три общевойсковые армии: 8-я гвардейская, 5-я Ударная, 61-я. За плацдармом стояли две танковые — 1-я и 2-я гвардейские армии плюс одна общевойсковая армия. Этот мощный таран нацеливался в обход Варшавы с юга на Рава-Мазовецка, Скерневице, Лович. Вся варшавская группировка этим ударом отрезалась от глубокого тыла, а на ее коммуникации выходили танковые армии.
Второй удар фронт наносил с плацдарма в районе Пулавы на Радом, Томушав-Мазовецкий. Там наступали 69-я и 33-я армии, усиленные двумя танковыми и одним кавалерийским корпусами. К северу от магнушевского плацдарма по реке Висла занимали фронт 1-я Польская и 47-я армии.
По замыслу эта операция рассчитывалась на полное сокрушение сил противника, но так, чтобы уберечь от разрушения Варшаву и другие города Польши.
Для детальной разработки операции Маршал Советского Союза Г.К. Жуков собрал совещание, на которое были вызваны в Седлец все командующие, члены военных советов и начальники штабов армий, а также командиры отдельных корпусов. Начальник штаба фронта генерал М.С. Малинин вкратце изложил замысел предстоящей операции, вернее, ее первого этапа. Темп наступления планировался: на 10–12-й день наступления наши войска должны были выйти на рубеж Петркувек, Жихлин, Лодзь, а в дальнейшем предполагалось развитие успеха на Познань.
В этом замысле рассматривались задачи лишь на 10–12 суток наступления. Учитывая намеченные рубежи — 150–180 километров, которых должны были достигнуть войска, это означало продвижение в темпе 15–18 километров в сутки.
Действия 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов, наносящих глубокие, прямые, рассекающие удары, дополнялись другими, не менее интересными операциями. Так, справа войска 3-го Белорусского фронта под командованием И.Д. Черняховского наносили удар с востока по группе армий «Центр» в Восточной Пруссии. Слева 4-й Украинский фронт — на Кошице.
После краткого сообщения начальника штаба фронта маршал Жуков принялся подробно опрашивать нас об обстановке и соображениях насчет предстоящей операции. Начал он с генералов, войска которых захватывали плацдармы и находились на них. Первому пришлось выступать мне.
Мой доклад длился минут тридцать. Я доложил о противнике, его войсках и оборонительных сооружениях, количестве и расположении резервов. Высказал мысль о том, что, исходя из расположения резервов противника, нужно ожидать сильных контратак и контрударов танковых и пехотных дивизий из глубины обороны. Для их парирования мы должны иметь противотанковые и общевойсковые резервы, а также нацелить авиацию на срыв маневра подвижных оперативных резервов противника. Несмотря на длительное соприкосновение с вражеской обороной, мы все же точно не знаем, на какой позиции противник будет давать решительный бой. Я высказал предположение, что враг не будет упорно драться за свою первую позицию, которую мы хорошо изучили. Он знает мощь нашей артиллерии. Первую позицию он использует лишь как прикрытие главной оборонительной полосы.
Исходя из этого, я предложил тот же вариант наступления, который хорошо себя оправдал в Ковельской операции. Начать все с разведки боем, только теперь каждому стрелковому батальону разведывательного эшелона придать средства усиления — роту танков или батарею самоходок.
Я был уверен, что разведывательный эшелон займет первую позицию, так как она оборонялась слабыми силами, а на второй позиции мы встретим основное сопротивление, и атаковать уже придется первым эшелонам главных сил.
Мы изучили режим на первой позиции противника. Ночью гитлеровцы размещают в первой траншее больше, чем в другое время, живой силы и огневых средств, а часов в 10 утра по московскому времени отводят лишних людей, и в первой траншее остаются лишь наблюдатели и дежурные подразделения. Поэтому я предложил нашу двадцатипятиминутную артиллерийскую подготовку начать не позже 9 часов утра, чтобы первым же огневым налетом накрыть вражеских солдат, пока они не ушли в тыл. Наступления в темноте мы не опасались. Первая вражеская позиция была хорошо изучена пехотой и артиллеристами, разведывательные батальоны не должны были потерять ориентиры и направление атаки. Вторую позицию атаковать через полтора-два часа, уже в светлое время, чтобы артиллерия и авиация не допустили ошибок в выборе целей, а наступающие части не сбились со своих направлений и не перемешались.
Чтобы отвлечь внимание противника от наших приготовлений, я предложил составить план постепенного накопления сил и средств на исходных позициях. Передвижение людей и техники следует осуществлять только ночью и в такой пропорции, чтобы к утру все было укрыто и замаскировано. Днем войскам, находящимся в траншеях, на виду у противника, нужно усиленно вести земляные работы — враг подумает, что мы готовимся не к наступлению, а к прочной обороне в связи с истощением людских и технических ресурсов. Постараемся шире использовать широковещательные громкоговорящие радиоустановки: пусть над позициями гремит музыка, веселя наших бойцов и усыпляя бдительность противника.
Все эти предложения были одобрены. Письменного приказа штаб фронта армиям не давал, все распоряжения были сугубо засекречены. Вместо приказа командующий фронтом провел военную игру на картах, в которой были изложены и усвоены задачи фронта и армий, а также в общих чертах отработано взаимодействие между общевойсковыми и танковыми армиями, авиацией, артиллерией.
При розыгрыше действий войск фронта одним из главных вопросов было снабжение их боеприпасами, горючим и продовольствием. Начальник тыла фронта генерал-лейтенант Н.А. Антипенко предложил, чтобы все запасы, планируемые на операцию, в том числе запасы продовольствия на 30 суток, армии получили с баз фронта и сосредоточили в своих полосах наступления на плацдармах возможно ближе к передовой линии.
По плану наступательной операции фронт наносил главный удар с магнушевского и второй — с пулавского плацдармов, с которых наступали пять общевойсковых, две танковые армии, два танковых и два кавалерийских корпуса. Для наращивания усилий предназначалась еще одна общевойсковая армия. Удар нацеливался этим мощным тараном на Лодзь, Познань в обход с юга варшавской группировки противника. На правом крыле фронта, против варшавской группировки противника, оставалась 47-я общевойсковая и 1-я Польская армии, которые переходили в наступление на несколько дней позже, в зависимости от успеха на главном направлении.
Наступление немцев в Арденнах поставило англо-американские войска в тяжелое положение. В связи с этим премьер-министр Англии обратился к советскому правительству с просьбой о помощи. В своем послании Черчилль подчеркивал, что он считает изложенные в нем соображения о скорейшем наступлении советских войск в поддержку союзников «делом срочным».
7 января И.В. Сталин ответил Черчиллю, что Красная армия готова «открыть широкие наступательные действия… по всему центральному фронту не позже второй половины января».
Начало наступления с магнушевского плацдарма было назначено на 14 января.
12 января начала наступление ударная группировка 1-го Украинского фронта.
13 января я и другие командующие армиями доложили штабу фронта, что армии готовы к выполнению задачи, что наши соединения заняли исходные позиции.
В плане фронта перед 8-й гвардейской армией ставилась задача прорвать оборону противника на участке Матыльдзин, Шмаельник и, развивая удар в направлении Липа, Вежховины, овладеть рубежом Калинув, Францишкув, Буртосы, Горынь. В дальнейшем главные силы армии должны были наступать в общем направлении на Нове-Място, Рава-Мазовецка, Ежув, Стрыкув, Озоркув. На двенадцатый день наступления мы должны были выйти на рубеж Астаховице, Дзерзонжна, Згеж.
Исходя из задач, поставленных фронтом, штаб разработал армейский план операции, который был утвержден мной 8 января. Этот план составлялся со строгим учетом наших возможностей и четко определял силы противника.
Нам предстояло прорвать сильно укрепленные позиции полевого типа. Передний край главной полосы обороны гитлеровцев проходил по населенным пунктам Геленувек, Геленув, Генрыкув, Брониславув, Леженице, Мостки, северная опушка леса Козенице, Свеже Гурне.
Вторая полоса обороны проходила по линии Ксавернув Нов — Станиславице.
В глубине своей обороны противник создал промежуточный рубеж Матыльдзин, Мушары, Майскадомброва, Подмсыце, Бжуза.
Резервы врага располагались в районах Добешина, Францишкува, Бжузы и в лесу севернее Козенице.
Нам приходилось иметь в виду и оперативные резервы врага общей численностью до трех дивизий, из них две танковые, расположенные в глубине его обороны.
При разработке армейского плана наступательной операции особенно четко работал слаженный коллектив под руководством генерал-майора Виталия Андреевича Белявского. Еще совсем недавно, когда ему присвоили генеральское звание, он был самым молодым генералом в армии. Но он рос у нас на глазах. И если в Брест-Люблинской операции чувствовалась его осторожность, то уже при форсировании реки Висла он проявил нужную решимость и уверенность в выполнении решений Военного совета. Блестящие оперативные способности, умение организовать работников штаба способствовали его популярности в армии. Он правильно построил взаимоотношения с командующим и начальниками родов войск и служб армии, со штабом фронта.
В ночь на 14 января все соединения 1-го Белорусского фронта находились в полной готовности. С двух плацдармов — магнушевского и пулавского — более 10 тысяч орудийных стволов были наведены на укрепления противника. Средняя плотность 200–250 орудий и минометов на один километр фронта гарантировала успех прорыва. Тысячи танков и самоходно-артиллерийских установок сосредоточились на позициях, готовые завести моторы и ринуться в бой. Тысячи самолетов стояли на аэродромах с подвешенными бомбами, готовые к взлету. Широковещательные громкоговорящие радиоустановки по-прежнему передавали музыку, песни. Для противника у нас ничего не изменилось.
Все мы ждали хорошей погоды, чтобы наилучшим образом использовать накопленные силы. Саперы вместе с разведчиками снимали минные заграждения перед самыми окопами противника, предварительно сделав проходы перед своими траншеями.
Со второй половины ночи безоблачное звездное небо начало затягиваться облаками, поднялся туман. Чем ближе к утру, тем больше густел и тяжелел туман, превращаясь в непроглядную завесу. В 7 часов утра по московскому времени подвезли кухни и термосы с горячей пищей, раздали солдатам завтрак. Настроение у людей было превосходное. Но туман настолько сгустился, что в 10 метрах нельзя было ничего различить.
В 8 часов утра, переговорив с соседними командармами (69-й, 5-й Ударной и 61-й армий) и заручившись согласием действовать, несмотря на туман, точно по плану, я доложил командующему фронтом о готовности к наступлению. Командующий фронтом Г.К. Жуков дал добро. В 8 часов 25 минут артиллеристам дали команду: «Зарядить!», а в 8 часов 29 минут: «Натянуть шнуры!» В 8 часов 30 минут командующий артиллерией армии генерал Н.М. Пожарский скомандовал: «Огонь!»
И с этого момента жизнь войск потекла по другому руслу. Если до этого каждый думал о подготовке к бою, как любой человек, собирающийся в далекий путь, проверял, не забыл ли чего-нибудь, и мог возвратиться, еще раз взвесить и пополнить запасы, то теперь, после команды «Огонь!», когда земля задрожала от залпов тысяч орудий, уже нельзя было возвращаться и даже оглядываться назад. Мысли и взоры всех были устремлены только вперед.
Особенно тяжелы и кровопролитны первые шаги наступления. Чтобы добраться до первой траншеи противника, затем взломать его оборонительные позиции, необходимо большое напряжение сил. От этого зависит выход на оперативный простор. Взять сразу высокий темп продвижения, постоянно наращивать силу удара, как бы набирая разгон, — вот главное, что волнует душу генерала во время наступления.
История знает много случаев, когда подготовка к наступлению длилась неделями и даже месяцами, но в первый же день оно по разным причинам срывалось, и войска оставались на прежнем месте.
В наступлении 14 января 1945 года мы имели большое преимущество в силах и технике. Мы били наверняка, и все же каждый понимал, что победа достигается не только одним превосходством сил. Прежде всего, нужно умение. Умения и опыта у наших бойцов и командиров было вполне достаточно. Однако противник тоже не дремлет: изучает наши приемы, вырабатывает контрмеры, строит различные западни и ловушки, с тем чтобы завлечь в них наши части, нанести серьезные потери и сорвать выполнение задачи.
Мы шли на риск. Вместо планируемой артиллерийской подготовки продолжительностью 2 часа 35 минут наш особый разведывательный эшелон переходил в атаку после двадцатипятиминутного огневого налета. Мы рассчитывали ошеломить противника внезапностью удара. Но могло случиться и так, что враг, несмотря на предосторожности, разгадает наш замысел, произведет изменения в своих боевых порядках и встретит нас там, где мы не ожидаем.
Туман, закрывший к утру всю широкую долину реки Висла плотным слоем, ослепил наших наземных и воздушных наблюдателей и лишил артиллерию возможности прицельным огнем использовать свое преимущество на полную мощность.
В 8 часов 55 минут разведывательный эшелон армии дружно поднялся и пошел в атаку. Пехота и танки вели огонь на ходу. Спустя несколько минут была захвачена первая, затем вторая траншея. Вскоре вся первая позиция противника была в наших руках. Наблюдательные и командные пункты противника от удара артиллерии потеряли управление. В тумане они не смогли принять против нас никаких мер. Но когда туман рассеялся, сопротивление гитлеровцев начало возрастать, и наши войска вскоре это почувствовали.
Около 11 часов, подтянув артиллерийские наблюдательные пункты ближе к передовым частям, после мощного огневого налета войска армии снова атаковали противника, укрепившегося на второй оборонительной позиции. Вводя в бой свои резервы, враг яростно сопротивлялся. Его пехота из состава 6, 45 и 251-й дивизий и подоспевшие полки 19-й танковой дивизии непрерывно контратаковали левый фланг нашего 4-го гвардейского корпуса, стремясь не допустить соединение флангов 8-й гвардейской и 69-й армий, чем завершилось бы окружение дивизии противника.
Конечно, легче и лучше всего могла бы расправиться с подходящими из глубины резервами противника наша авиация, но погода не позволяла ей подняться в воздух. 14 января она не сделала ни одного боевого вылета. Поэтому борьба с резервами противника, особенно танковыми, легла на артиллерию. Но большая часть ее не могла участвовать в бою, так как она перемещалась на новые позиции в густом тумане. Этот маневр отнял у нас несколько драгоценных часов светлого времени. Наступил вечер, и бой на участке левофлангового 4-го корпуса фактически закончился между второй и третьей позициями врага.
На правом фланге войска 28-го гвардейского стрелкового корпуса прорвали вражеские оборонительные позиции и захватили Стромец-Подлесе. На ночь была поставлена задача выдвинуть вперед вторые эшелоны, подтянуть артиллерию, подвезти боеприпасы, накормить людей горячей пищей и дать отдых. А на рассвете, вслед за мощной артиллерийской подготовкой, снова перейти в атаку, чтобы к исходу дня прорвать оборону противника на всю глубину и обеспечить ввод в прорыв 1-й гвардейской танковой армии с рубежа железной дороги Варка — Радом.
Сэкономив большое количество боеприпасов за счет сокращения артиллерийской подготовки, мы могли на второй день операции произвести мощные огневые удары по разведанным группам противника и тем самым обеспечить наступление войск.
Частными приказаниями были поставлены уточняющие задачи: 28-му гвардейскому стрелковому корпусу — овладеть рубежом Белобжеги, Секлюки; 29-му — рубежом Секлюки, Едлянка; 4-му — рубежом Едлянка, М. Едлинск; армейской танковой группе действовать совместно с 4-м гвардейским стрелковым корпусом и у Радома соединиться с частями 69-й армии.
Радовало, что наши соседи — 5-я Ударная и 69-я армии — тоже выполнили свои задачи дня и шли вровень с нами.
Хотя январский день короток, все же войска очень устали, главным образом от морального напряжения, которое всегда приносит первый день боя…
С рассветом 15 января началась мощная сорокаминутная артиллерийская подготовка, а в 9 часов войска вновь двинулись вперед. Противник использовал ночь, чтобы подтянуть резервы и уплотнить боевые порядки на своей третьей позиции. В междуречье Пилицы и Радомки он ввел в бой 19-ю и 25-ю танковые дивизии. Однако наш могучий артиллерийский удар и дружная атака пехоты и танков сломили сопротивление врага. Он начал отходить с третьей позиции на линию железной дороги Варка — Радом. На преследование противника, а также на необходимое перемещение артиллерии ушло около трех часов.
В полдень наши войска повели атаку на занятую врагом железнодорожную насыпь. Как бы нам помогли в этот момент удары с воздуха! Но авиация из-за тумана по-прежнему не могла подняться с аэродромов.
Утром 15-го, поговорив по телефону с командующими 5-й Ударной и 69-й армиями (у них наступление развивалось также успешно) и доложив обстановку и свое решение командующему фронтом, я с членом Военного совета генералом А.М. Прониным в сопровождении группы офицеров выехал вперед, в дивизии 4-го гвардейского стрелкового корпуса.
Мы ехали в тумане по забитым машинами дорогам, с трудом пробираясь к деревне Игнацувка, где находился командный пункт генерал-лейтенанта Глазунова. Он доложил, что наибольший успех имеет 47-я дивизия. Командовал этой дивизией Василий Минаевич Шугаев — волевой, инициативный генерал, восхищавший своей храбростью. Он прошел с боями всю Украину. Не раз ходил в атаку вместе с бойцами. Шугаев находился в самом центре событий на своем НП возле железной дороги.
Я решил побывать у него. По пути генерал Глазунов показал мне 12 исправных немецких шестиствольных минометов, захваченных в деревне. Они стояли на боевой позиции, нацеленные на восток. Противник не сделал ни одного выстрела из этих минометов. Не успел. Наша внезапная атака перепутала фашистам карты так, что они бросили все, даже не успев взорвать минометы.
С командного пункта Шугаева мы наблюдали атаку дивизии, боевые порядки которой поднимались на высоту севернее деревни Ольшова. Убедившись в успешном развитии наступления, поехали на север через деревню Лукава и далее на Чарны Луг. Здесь мы встретили командующего бронетанковыми и механизированными войсками армии генерала М.Г. Вайнруба. Он возглавлял танковую группу и вместе с командирами стрелковых частей 29-го корпуса руководил боем за полотно железной дороги, налаживал взаимодействие между танками и пехотой.
Опираясь на станционные здания и прилегающий к ним лесной массив, противник оказывал упорное сопротивление. Огонь его противотанковых пушек и пулеметов преградил путь нашим частям. Позади развернутых боевых порядков стрелковых полков и танков генерала Вайнруба стояли колонны 1-й гвардейской танковой армии. Это были авангарды танковых частей армии генерала М.Е. Катукова. Они ожидали, когда будет расчищен проход. Нужно было сбить противника с полотна железной дороги, и тогда танковая армия, вырвавшись на оперативный простор, расколет его фронт. Сейчас бы сильный огневой удар, за ним рывок пехоты и танков — и все решилось бы в нашу пользу. Солнце уже садилось. Светлого времени оставалось около часа. За этот час необходимо во что бы то ни стало разгромить вражеский опорный пункт. На наше счастье, на опушке леса юго-восточнее деревни Чарны Луг показалась колонна машин. Присмотревшись внимательнее, мы различили «катюши».
Целая бригада новых реактивных минометов — 36 пусковых установок, снаряженных боеприпасами и готовых к залпу. Командир бригады тут же получил от меня задачу, и спустя двадцать минут был дан залп такой мощности, от которого оставшиеся в живых гитлеровцы долго не могли прийти в себя. Наши части пошли вперед. Еще двадцать минут — и они, сломив ослабевшее сопротивление, перевалили за полотно железной дороги. За ними двинулись авангардные колонны 1-й гвардейской танковой армии.
Прорыв на всю глубину тактической обороны был завершен. Армия выполнила первую боевую задачу в срок. Совместно с 1-й гвардейской танковой армией она выходила на оперативный простор.
В такие минуты забывается усталость, забываются все неурядицы, обиды, которые только что выводили тебя из равновесия. Это настоящая радость победы!
Тороплюсь скорее домой, на командный пункт, к боевым друзьям, с которыми днями и ночами готовил операцию. Навстречу движутся колонны частей резерва. При лунном свете вижу веселые, улыбающиеся лица. «Солдатский вестник» уже передал, что прорыв завершен, сделан еще один крупный шаг к победе.
На командном пункте связываюсь со штабом фронта. Докладываю подробности и результаты боя. В телефонной трубке слышу веселые голоса. Вижу глаза связистов, которые ловят каждое слово.
Закончил доклад. Вопросов нет. Все ясно.
Через несколько минут раздается звонок. Меня просит к телефону командующий 2-й гвардейской танковой армией генерал-полковник С.И. Богданов. Мы расстались в Люблине, где Семен Ильич был тяжело ранен. Он вернулся в строй.
Богданов поздравляет с успехом, я поздравляю его. Он желает мне встречи на новых рубежах. Говорит, что сейчас покидает свой командный пункт и выходит с танками на оперативный простор. Хлопот у него по горло, но он не забыл позвонить мне, чтобы проститься и пожелать успеха. На душе тепло от внимания боевого друга. Желаю и ему ни пуха ни пера.
Командующий 1-й гвардейской танковой армией генерал-полковник Михаил Ефимович Катуков в это время находился в блиндаже рядом с моим командным пунктом. Я застал его, когда он собирался в путь. Михаил Ефимович надел новый китель, со всеми медалями и орденами, словно отправлялся не в бой, а на парад. Жму ему руку, желаю успеха.
Наши войска получили возможность двигаться стремительно, не оглядываясь назад. Важно было правильно организовать подвоз горючего, боеприпасов и продовольствия. На Военный совет были вызваны начальник тыла армии генерал-майор Показников, начальник штаба тыла полковник Бродский, начальник артиллерийского снабжения полковник Букарев, начальник отдела горюче-смазочных материалов полковник Акимов, начальник продовольственного снабжения полковник Спасов, начальник медицинской службы полковник Бойко. Их ознакомили со сложившейся обстановкой и вероятным характером предстоящих действий, предложили разработать план-график снабжения войск всем необходимым, в первую очередь горючим, боеприпасами и медикаментами.
Соединениям были разосланы частные боевые приказы, согласно которым мы за последующие дни должны пройти по 25–30 километров. Как я и предполагал, наступление шло со значительным опережением установленных сроков.
После трех суток, насыщенных боями и различными событиями настолько, что не выбрать было и часа для отдыха, ночь на 16 января показалась совсем спокойной.
Рано утром первый эшелон управления армии двинулся вперед, на новый командный пункт, чтобы не отставать от войск. У железной дороги Варта — Радом я и генералы Пронин и Белявский, пропустив штабную колонну вперед, заехали в Едлинск, где находился штаб 4-го гвардейского корпуса.
К этому времени 45-я пехотная дивизия противника, действовавшая на стыке между 69-й и 8-й гвардейской армиями, оказалась в окружении. Под ударами наших подразделений с флангов и тыла ее части начали сдаваться в плен.
Ко мне привели двух пленных немецких подполковников. Один из них — офицер генерального штаба.
— Как вы оцениваете обстановку? — спросил я.
— Ваше теперешнее наступление приведет Германию к окончательной катастрофе, — ответил подполковник из генерального штаба.
— Катастрофа постигнет не Германию, а фашизм и Гитлера! — уточнил А.М. Пронин.
— Это одно и то же! — ответили немцы почти в один голос.
В беседе за чаем с бутербродами они, уже не опасаясь, что их могут подслушать гестаповцы, свободно высказывали свои мысли. Офицер генерального штаба заявил, что после поражения на Волге, а затем под Курском многие генералы и офицеры уже не верят в благополучный исход войны. Виноваты Гитлер и Геббельс: они не искали связи с советским правительством, чтобы заключить мир на любых условиях.
— Почему вы считаете, что советский народ, перенеся много страданий от зверств гитлеровцев, так легко пойдет на мирные переговоры? — спросил я.
— Мир нужен не только немцам, но и русским. Ваши союзники ненадежные. Мы, немцы, можем договориться с вами и будем надежными соседями, а может быть, и союзниками против теперешних ваших союзников.
— Почему же в сорок первом немцы, нарушив договор о ненападении, напали на нашу мирную страну, которая никому не угрожала?
— Бурный рост Страны Советов внушал нам страх, мы боялись, что вы первые нападете на нас. Гитлер решил опередить вас, чем совершил самую большую ошибку. Мы не ожидали, что Советы так сильны. Наш генеральный штаб и Гитлер просчитались.
Из беседы можно было сделать вывод, что гитлеровские офицеры здраво оценивают обстановку: они уже видят неминуемую катастрофу и ищут спасение только в заключении мира.
Из Едлинска я поспешил в Бялобжеги, на наш правый фланг, к командиру 28-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенанту А.И. Рыжову. Начальник штаба полковник Мамчин доложил обстановку. Наступление в полосе корпуса развивалось успешно. Части 79-й и 88-й гвардейских стрелковых дивизий вышли на рубеж Пшибышев, Редлин, Кожухов. Мы узнали, что командир корпуса выехал в 88-ю дивизию. Решили догнать его. У деревни Борки возле мельницы увидели толпу польских крестьян. Слышались крики, женский плач. Мы вышли из машины. Толпа расступилась. Перед нами лежали два трупа — мужчина лет сорока пяти и подросток лет шестнадцати. Мы сняли шапки. За нами вся толпа обнажила головы.
Грудь пожилого мужчины была изрешечена пулями. На лице юноши — три пулевые раны.
— Кто это сделал?
Толпа загудела, заговорили все сразу — ничего не понять. Я попросил одного из поляков спокойно рассказать, что здесь произошло. Он ответил по-русски. Часа два-три назад фашисты, отступая, ворвались на мельницу. Схватив мешки с мукой, они хотели их вынести и погрузить на подводу. Двое крестьян — отец и сын — уцепились за свои мешки. Тогда гитлеровец поднял автомат. Выпустил одну очередь в спину отца, а другую — в лицо мальчика… В это время появились советские бойцы на опушке леса. Гитлеровцы вскочили на крестьянские сани и скрылись.
Тут с запада показалась колонна. Я еще не успел рассмотреть ее, как толпа поляков бросилась туда с руганью и проклятиями. Мы сразу поняли: пленные. Три наших бойца во главе с сержантом вели не менее восьмидесяти немцев. Вид у них был жалкий. Озябшие, в легких шинелях из эрзац-сукна, они еле тащили ноги. И только два офицера впереди шагали с гордой выправкой.
Мы ожидали, что толпа поляков набросится на пленных, и были готовы вмешаться, чтобы предотвратить самосуд. Но наше беспокойство оказалось напрасным. Мужчины, женщины и подростки лишь грозили кулаками и осыпали фашистов ругательствами.
— Пся крев! Пся крев! — раздавалось в толпе.
Мы двинулись дальше. В глазах долго стояли два расстрелянных поляка, кровь на лице юноши. Я думал о сотнях тысяч и миллионах русских, поляков и французов, молодых и старых, мужчин и женщин, ставших жертвами гитлеровцев.
В полдень мы были на новом командном пункте армии в поселке Суха-Шляхецка, в трех километрах от Бялобжеги. Над нами с востока на запад и обратно проходили группы самолетов. Наконец-то установилась летная погода, и наши соколы поднялись в воздух.
Пообедав, мы разложили карты, вооружились циркулями и линейками и принялись за расчеты. Наступление развивается все стремительнее. Этому способствуют танковые армии, вырвавшиеся на оперативный простор и клиньями разрезающие группировки вражеских войск. Сегодня мы пройдем километров тридцать. А на завтра, 17 января, запланируем бросок до 40 километров. Нам просто необходим такой бросок. Стало известно, что противник, стремясь избежать окружения, отходит из района Варшавы на Рава-Мазовецка. Захват Рава-Мазовецка — крупного узла шоссейных дорог — срывал планомерный отход врага и давал нам возможность громить его по частям.
Было ясно, что главное сейчас — стремительность продвижения. Наступление уже приняло форму преследования в колоннах. Это требовало от нас повышенной бдительности. Надо было большую часть сил и средств держать во вторых эшелонах, чтобы в случае встречи с резервами противника иметь возможность нарастить удар из глубины. Приказываю дивизиям первого эшелона выделять сильные передовые отряды, которые должны следовать на удалении 20–30 километров, а в 10–15 километрах впереди колонн главных сил движутся авангарды. Войска не нужно перенасыщать приданной артиллерией, пусть она идет с колоннами вторых эшелонов в постоянной готовности выдвинуться туда, где потребуется мощный огневой удар.
Вечером ко мне прибыли работники тыла во главе с генерал-майором Показниковым. Они предложили создать две колонны, каждая из сотни машин с горючим и боеприпасами. Они будут двигаться на главных направлениях, и расходовать эти материальные резервы можно только по личному указанию командарма.
Член Военного совета генерал Д.П. Семенов направился в тыл фронта, чтобы добиться пересмотра этого вопроса и настоять на том, чтобы перевозкой боеприпасов с магнушевского плацдарма занялся тыл фронта: у него для этого больше возможностей.
Рано утром 17 января с членом Военного совета А.М. Прониным, командующим артиллерией генералом Н.М. Пожарским и офицерами штаба мы выехали в дивизии первого эшелона. У переправы через Пилицу нагнали части 39-й гвардейской стрелковой дивизии, находившейся во втором эшелоне 28-го стрелкового корпуса. 120-й полк этой дивизии с приданным дивизионом артиллерии уже переправлялся через реку. В это время из деревни Гжмионца появилась колонна танков. Их было около двадцати, они направлялись к переправе. И вдруг мы разглядели на их броне фашистские кресты. Наши артиллеристы быстро развернулись в боевой порядок. Подпустив вражеские танки метров на четыреста, они открыли огонь. С первых же выстрелов почти половина танков была подбита и загорелась, остальные, отстреливаясь, начали отходить к деревне. Но туда уже вошел 117-й полк той же 39-й дивизии. Заметив танки противника, артиллеристы полка развернули орудия и открыли дружный огонь. В результате от вражеской колонны уцелело всего два танка. Пленные танкисты показали, что они из 25-й танковой дивизии, которая после трехдневных боев потеряла связь с высшим штабом. Так как переправа через реку Пилица у Нове-Място была в руках советских войск, фашисты решили пробиться другим путем, но попали в огневой мешок.
Переправившись через Пилицу, мы поехали по дамбе. Километра через три в деревне Вьвидно встретили командира 220-го полка 79-й гвардейской дивизии полковника М.С. Шейкина, который выводил свой полк, находившийся во втором эшелоне дивизии, на Садковице. Полковник доложил, что штаб 79-й гвардейской дивизии уже проследовал вперед и сейчас находится на шоссе Могельница — Нове-Място. Обогнав вытягивающуюся колонну, мы быстро подъехали к винзаводу у деревни Стрыкув. Нам бросилось в глаза, что рабочие винзавода и жители деревни ведут себя как-то странно: прячутся за стены и пугливо смотрят в одну и ту же сторону. Присмотревшись, мы увидели там колонну немцев. В полукилометре от нас она развертывалась в боевой порядок. Откуда у нас в тылу могли появиться гитлеровцы? Но думать и гадать было некогда. Со стороны врага уже застрочили пулеметы. Под огнем проскочили к полку Шейкина. Бойцы развернулись в цепь. По фашистам хлестнули очереди пулеметов. А потом полк сделал быстрый рывок вперед и перерезал пути отхода немцам на юго-запад. Поблизости в лесу в это время заправлялись танки 1-й гвардейской танковой армии. Танкисты немедленно направили пушки против гитлеровцев и своим огнем заставили их сложить оружие и поднять руки. Было захвачено тысячи полторы пленных. Все они оказались из разных частей и отходили на запад, потеряв связь с командованием. Шли наугад, без ориентировки и без приказа.
Продолжая свой путь на Нове-Място, мы встретили командира 11-го гвардейского танкового корпуса 1-й гвардейской танковой армии полковника А.Х. Бабаджаняна (впоследствии он стал Главным маршалом бронетанковых войск). Его танкисты ночью переправились через Пилицу, а днем принимали участие в разгроме отступающих из-под Варшавы частей противника. Сейчас танковый корпус вместе с 79-й гвардейской стрелковой дивизией наступал на Садковице. Вскоре мы встретились и с командиром этой дивизии генералом Леонидом Ивановичем Вагиным. Он доложил, что его части успешно продвигаются вперед, а разведывательные отряды уже достигли рубежа Садковице, Трембачев, Любаня.
По пути мы видели, как наши бойцы и офицеры, главным образом из тыловых подразделений, выводили из поселков и хуторов пленных гитлеровцев. Отступая от берегов Вислы, немецкие солдаты и офицеры рассчитывали передохнуть в тылах своих дивизий, но здесь уже были тылы советских частей — обозы, кухни, интендантские склады. Обескураженные гитлеровцы рассыпались на мелкие группы, кто с оружием, а кто и без оружия. Прятались в скотных дворах, стогах, кустарниках. Поняв, что их положение безнадежно, они стали сдаваться в плен.
В домике на восточной окраине Нове-Място мы встретили командующего 1-й гвардейской танковой армией генерал-полковника Катукова, который собирал данные о своих войсках. Обменявшись с ним данными об обстановке, решили вместе двинуться по шоссе на Рава-Мазовецка в части 29-го гвардейского стрелкового корпуса, которые действовали совместно с танкистами Катукова. В хуторе, неподалеку от дороги, мы заметили штабные машины. Свернули к ним. Возле двухэтажного дома стояло много русских и польских повозок, фаэтонов, фургонов и машин. Вошли в дом. В столовой за обедом застали большую компанию поляков, среди них человек восемь наших бойцов. На столе консервы, хлеб, сало, польский бигус, соленые огурцы и другие продукты, две солдатские фляжки и две бутылки «Выборовой».
— Здравствуйте! — приветствовали мы всех.
Наши бойцы вскочили, вытянули руки по швам.
Напустив на себя строгий вид, я спросил:
— Вы что это, спаиваете наших бойцов?
Молчание. Поляки вконец растерялись. Лишь одна молодая женщина, видимо заметив наши плохо скрытые улыбки, ответила:
— Нет, пан генерал, мы просили ваших солдат зайти к нам покушать, а ваши солдаты принесли с собой столько еды, что не мы их кормим, а они нас.
— Неужели это одна семья?
— Нет, — ответила женщина, — мы пришли сюда из соседних хуторов, чтобы посмотреть на ваших солдат.
Мы не стали мешать: в такой обстановке наш солдат и без помощи генерала найдет тему для беседы. Поляки упрашивали нас присесть к столу, отведать крестьянских щей, бигуса, самодельной водки — бимбера, но мы очень спешили.
Штабы 29-го гвардейского стрелкового корпуса и механизированного корпуса 1-й гвардейской танковой армии мы нагнали в деревне Пукинин. Южнее, в Рава-Мазовецка, шел бой. Там наши войска выбивали разрозненные группы противника. Бой ослабевал: враг отступал по всему фронту.
Дав предварительное указание командиру 29-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майору А.Д. Шеменкову о наступлении на Бжезины, я повернул в Нове-Място, куда переместился наш КП. Здесь уже была налажена связь с войсками, но со штабом фронта проводной связи еще не было. Звоню соседу справа — командарму 5-й Ударной. Войска его идут хорошо. Захватили Бяла Равска и готовы наступать дальше. А вот сосед слева — 69-я армия — начала отставать, и сейчас ее передовые части далеко позади нас, но это нас не беспокоило.
В целом обстановка складывалась благоприятно. К исходу 17 января центральная ударная группировка фронта (5-я Ударная, 8-я гвардейская, 1-я и 2-я гвардейские танковые армии), успешно развивая наступление, уже подходила к главным коммуникациям и магистральным шоссейным дорогам Варшава— Берлин. Особого сопротивления наши войска не встречали.
На этом направлении основные силы противника были разгромлены, крупных резервов у него здесь не имелось. Правофланговая группировка фронта (1-я Польская и 47-я армии) после взятия Варшавы успешно преследовала разбитые части противника, левофланговая группировка фронта (69-я и 33-я армии) несколько отставала, вернее, шла уступом сзади от центральной группы фронта, но это отставание не имело никакого значения: у противника не было резервов, чтобы создать угрозу нашему левому флангу.
Наступление 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза И.С. Конева и 2-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского также развивалось успешно. Войска маршала Конева к исходу 16 января овладели городами Радомско, Ченстохов, Заверце и обходили Силезский промышленный район с севера. Войска маршала Рокоссовского 19 января овладели городами Пшасныш, Млава, Плоньск, Модлин и развивали наступление по берегу Вислы в общем направлении на Торунь, Данциг, отрезая группировку гитлеровских войск, находившуюся в Восточной Пруссии.
Можно было продолжать стремительное наступление, не беспокоясь особенно за фланги. Когда была установлена телефонная связь со штабом фронта, мы получили задачу: 18 января пересечь железную дорогу, идущую из Варшавы на Ченстохов, и передовыми отрядами захватить Глувно, Бжезины. Для усиления армии в Рава-Мазовецка прибывала 11-я гвардейская танковая бригада.
Чтобы не распылять силы армии и иметь сильный кулак для маневра, я решил вывести 4-й гвардейский корпус во второй эшелон и держать его на левом фланге армии.
18 января наступление начали рано утром. Мы стремились как можно лучше использовать светлое время суток. Командный пункт армии, а вернее, весь первый эшелон штаба превратился в подвижной пункт управления войсками. Он двигался по главной магистрали Нове-Място — Рава-Мазовецка — Бжезины.
Танкисты 1-й и 2-й гвардейских танковых армий, ускоряя темп наступления, уже вышли на автострады, ведущие к Берлину. Второй эшелон штаба армии оставался в Нове-Място с задачей поддерживать связь со штабом фронта и с нашим КП. Большинство офицеров и генералов штаба армии двигались с передовыми колоннами, на месте помогая командирам и периодически информируя меня о достигнутых результатах. Поэтому я всегда был в курсе событий.
Настроение бойцов и командиров было бодрое, никто не жаловался на быстрые переходы, наоборот, все стремились скорее добраться до Германии. К 13 часам колонны частей 28-го и 29-го гвардейских корпусов достигли железной дороги Варшава — Пиотркув, а разведка уже подошла к рубежу Дмосин, Бжезины, Галкув.
На горизонте показался большой город. В бинокль были видны заводские трубы. Лодзь! Крупный промышленный центр Польши, по численности населения второй после Варшавы. 1-я гвардейская танковая армия обходила Лодзь с севера. Сосед справа — 5-я Ударная армия — захватила город Ловичь. В это время у нас связи со штабом фронта не было. Надо было самому принимать решение. Двигаться дальше, оставляя у себя в тылу город с большим вражеским гарнизоном, или остановиться у его стен и ожидать указаний? Ни то ни другое нас не устраивало. Принял решение атаковать город. Тут же был разработан план штурма.
Войска остановим на рубеже Дмосин, Бжезины, Галкув, накормим людей и дадим им отдохнуть до 24 часов. До 2 часов ночи разведывательные отряды дивизии уточнят силы противника в городе и пригородах. После этого дивизии первого эшелона 28-го и 29-го гвардейских стрелковых корпусов (все четыре дивизии) подойдут к городу, чтобы к рассвету занять исходные позиции для наступления. В штурме будут участвовать основные силы 28-го и 29-го корпусов, нанося одновременные удары с востока, северо-востока и с запада через Згеж на Константынув. 88-я гвардейская стрелковая дивизия, наступая на широком фронте, выходит на рубеж Пионтек, Озоркув. Танковая группа в составе 11-й танковой бригады и трех отдельных танковых полков под общим командованием генерала Вайнруба стремительным маневром выходит на западные окраины города и закрывает пути отхода противника. 4-й гвардейский стрелковый корпус в резерве рокируется на правый фланг армии.
Офицеры штаба армии на автомашинах выехали в штабы корпусов и дивизий с предварительными, ориентирующими приказаниями. Нам не хотелось вести бой в городе, который, несомненно, пострадал бы, поэтому в замысле штурма был обход его с севера и запада, то есть с тыла. Штаб тем временем спешно разрабатывал боевые документы.
И вдруг из штаба фронта приходит приказание, которое поставило нас в тупик. Нам предписывалось 19 января выйти на рубеж, который, по существу, мы уже заняли накануне.
Напутал ли штаб фронта, или содержание приказания исказили при передаче через несколько узлов связи, установить нам так и не удалось. Одно было ясно: надо действовать на свой страх и риск. Войскам был передан подписанный Военным советом армии приказ о штурме города Лодзь. В полночь корпуса и дивизии приступили к его осуществлению.
Утром первый эшелон штаба армии выдвинулся вперед и разместился недалеко от главных сил своих войск в местечке Бежицы. Военный совет армии с группой офицеров и генералов штаба выехал на только что захваченную восточную окраину города.
Было ясное, солнечное утро. Мы стояли у железнодорожного переезда. На севере шла ружейно-пулеметная перестрелка, изредка слышались артиллерийские выстрелы. Наша разведка не имела полных данных о силах лодзинского гарнизона противника, но по характеру перестрелки чувствовалось, что враг не собирается упорно драться за город. Хотя наша артиллерия уже развернулась, я приказал, чтобы до особого распоряжения она огня не открывала.
В это время с востока появились девятки наших «илов» в сопровождении истребителей. Подходя к городу, они над головами наших вторых эшелонов начали развертываться в боевые порядки для бомбежки и штурмовки. Мы заволновались. Как они будут штурмовать город, не зная расположения своих сил и сил противника? Радиосвязи с авиацией у нас не было. Спешно пошли в дело палатки, простыни, их расстилали на землю, сигналя самолетам. Полетели вверх зеленые ракеты: «Свои», «Свои». Помогло. Штурмовики отвалили в сторону. Было ясно, что темп нашего наступления оказался неожиданным для штабов нашей авиации.
Под прикрытием разведывательных подразделений мы продвинулись несколько вперед и остановились в парке, около часовни на высоком холме. Отсюда открывался вид почти на весь город. Мы наблюдали, как польские жители помогали нашим разведчикам вылавливать и обезоруживать гитлеровцев.
К полудню стрельба переместилась из центра города на юг. Мы поняли, что части 28-го гвардейского стрелкового корпуса и танковая группа Вайнруба начали наступление и гонят врага на юго-запад. Вдруг немецкая артиллерия открыла огонь по нашему наблюдательному пункту. Три десятка снарядов разорвались возле артиллерийских разведчиков. Два офицера были убиты, троих ранило. Чтобы избежать потерь, приказываю уйти из этого района.
Возле железнодорожного переезда наши связисты восстановили связь с первым эшелоном штаба армии.
Я вызвал к телефону начальника штаба армии генерала Белявского. Он доложил, что танковая группа генерала Вайнруба вышла на западную окраину Лодзи, части 28-го корпуса заняли Озоркув, Александрув, Радогощ; наши разведывательные подразделения вышли на шоссе Лодзь — Константынув. Противник спешно отходит на юго-запад. Захвачены пленные и много трофеев. Белявский замолчал и скорбно добавил:
— Матвей Григорьевич Вайнруб ранен в грудь навылет. Его скоро должны привезти.
Сообщение о ранении генерала Вайнруба нас очень огорчило. Мы все высоко ценили храбрость, честность и человечность Матвея Григорьевича. Третье ранение за войну. Когда ранят человека, прошедшего боевой путь от западных областей Белоруссии до Волги, выдержавшего испытания Сталинграда, а затем прошедшего вместе с тобой от Волги через всю Украину и Польшу, особенно тяжело. К счастью, вскоре сообщили, что Матвей Григорьевич будет жить…
Лодзь была освобождена 8-й гвардейской армией во взаимодействии с 9-м и 11-м танковыми корпусами и соединениями 16-й и 18-й воздушных армий. Мы проехали по улицам. Фашисты здесь все хотели переделать на свой лад. Главную площадь, которая раньше называлась площадью Вольности, переименовали в площадь Германии. Гитлеровцы хотели этим подчеркнуть, что никогда Польше не быть вольной, что отныне здесь властвует Германия, а поляки — бесправные рабы. На угловых домах висели таблички с немецкими названиями улиц. Все вывески на магазинах — на немецком языке. На дверях кафе и ресторанов надписи: «Только для немцев. Полякам вход воспрещен». Последнее время полякам не выдавали хлеба — они должны были вымирать от голода, чтобы уступить место колонизаторам. Точно саранча, набросились на город жадные до чужого добра захватчики. Через одну из главных улиц был переброшен мостик — только по нему могли евреи переходить из одной части гетто в другую. Они не имели права показываться на улице.
Пять с лишним лет стонала Лодзь под пятой гитлеровских палачей. Но город не покорялся, он помнил стачки 1905 года, он хранил гордый дух вольности. И нередко немецкие патрули находили на улицах трупы завоевателей — это польские патриоты творили свой беспощадный, но справедливый суд.
Зверствам оккупантов не было предела. Местные жители рассказывали нам, что однажды подросток Михаил Волонский увидел труп убитого немецкого жандарма и улыбнулся. Это заметил проходивший мимо фашистский офицер, и молодого поляка расстреляли тут же на месте. Юзеф Панцевский был расстрелян только за то, что неправильно показал немцу дорогу. Стефана Прибыцкого замучили в гестапо за то, что он произнес на улице запрещенное слово «Россия».
— Поляки знали, — говорил мне один рабочий Лодзинского депо, — что только Россия может освободить нас, спасти от смерти в фашистских застенках. Весь город знал о страшном лагере в предместье Лодзи. Он был разделен на кварталы и опутан колючей проволокой. Это здесь убили Станислава Потоцкого после четырех месяцев страшных пыток. Здесь растерзали Юзефа Вичинского за то, что он показался на улице вечером. Ходить по городу разрешалось официально до 9 часов, но гитлеровцы уже с 8 часов вечера хватали и убивали всех, кто попадался под руку.
Жена рабочего добавила:
— И так целых пять лет. Казалось, и не будет проблеска в нашей жизни…
— Но вот пришла Красная армия, — продолжал рабочий, — и фашистские палачи бежали так, что побросали все — и квартиры, набитые чужим добром, и чемоданы с наворованными вещами…
Когда в город вошли наши подразделения, на крышах, балконах, в окнах затрепетали советские и польские флаги. В долгие зимние ночи, рискуя жизнью, их шили женщины. И теперь, радуясь освобождению, они расцвечивали этими флагами победный путь своих освободителей.
Стремительный натиск наших войск помешал оккупантам разрушить город. Не было взорвано ни одного здания, продолжали работать и электростанции, и водопровод.
Толпы жителей приветствовали двигавшиеся по улицам танки, орудия, автомашины с пехотой. Это был всеобщий праздник. Кончился пятилетний коричневый мрак. Над Лодзью всходило солнце свободы…
В бесконечной колонне машин двигался грузовик с группой бойцов. Вон широко улыбаются сержант Усенко и младший сержант Вертилецкий. Все закопченные, усталые, но радостные. И никто не подозревает, что это герои. А мне рассказали, как они воевали…
Продвижению стрелков мешали вражеские пулеметы, установленные в окнах двух смежных зданий. Гвардии сержант Иван Усенко, командир «максима», мигом оценил обстановку. Вместе со своим помощником младшим сержантом Вертилецким он выдвинул пулемет метров на сто вперед от нашей атакующей цепи, установил его на высотке. Первой же длинной очередью он заставил умолкнуть вражеский крупнокалиберный пулемет, а еще двумя очередями уничтожил автоматчиков, засевших в подвале здания. Отважные пулеметчики подавили еще три вражеские огневые точки. Ободренные стрелки поднялись в атаку. Дом за домом очищали они от гитлеровцев.
Но враг подтянул свежие силы. На группу храбрецов во главе с сержантом Усенко двинулся немецкий батальон. Подпустив гитлеровцев на двести метров, Усенко открыл огонь из пулемета. Фашисты залегли. Не решаясь подняться, они ползком подбирались к нашим солдатам, намереваясь окружить их. Усенко и его товарищи пустили в ход гранаты. Здесь подоспели наши танки. Схватка закончилась полным разгромом немецкого батальона. Пулеметчик Иван Усенко привел к штабу 34 пленных гитлеровца во главе с обер-лейтенантом.
И сколько таких героев в колоннах наших войск!
Улыбаются бойцы в ответ на приветствия жителей. Танки, орудия, машины, не сбавляя скорости, проходят по улицам. Они спешат дальше, на запад. Их ждут новые города, которые нужно освобождать.
Вечером мы узнали, что в Москве в честь войск, освободивших Лодзь, был дан салют.
Январское наступление 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, начатое на Висле, вошло в историю как Висло-Одерская операция.
План операции предусматривал выход к Лодзи на 10– 12-й день. На этот рубеж 8-я гвардейская и 5-я Ударная армии вышли на 6-й день. Планировалось продвижение по 10–12 километров в сутки, мы проходили 25–30 и более километров.
Такой темп продвижения не мог не сказаться на снабжении войск. Малейшая ошибка в планировании работы тыловых служб теперь оборачивалась большой бедой. Ни боеприпасы, ни горючее, ни продовольствие в должном объеме не поспевали за войсками, да и возможности тыла были ограничены. Вместе с тем после освобождения Лодзи командование фронта ставило нам задачи на продвижение большее, чем в начале операции, когда все снабженческие базы были под рукой.
23 января войска армии достигли рубежа Повидз, Слупца, Ценьжень. Передовые отряды выходили на Гнезно и Вжесня. Танковые части 1-й гвардейской танковой армии имели возможность ворваться на позиции противника на реке Варта до того, как они будут заняты его силами. Нам надо наращивать темпы наступления, чтобы не отстать от танкистов. И тут вдруг по телефону последовал неожиданный для нас приказ фронта.
В связи с окружением войск противника в Познани и возможной задержкой боев за город командующий войсками фронта приказал мне объединить действия 1-й гвардейской танковой армии и подошедших частей 69-й армии и общими усилиями этих войск к 25 января 1945 года обязательно овладеть городом Познань.
До этого Познань не входила в границы действий 8-й гвардейской. На Познань должна была наступать 69-я армия. Мы никак не ожидали, что она отстает настолько, что мы должны были закрывать свой фланг от опасности удара со стороны Познани, где был сосредоточен сильный гарнизон противника.
Надо было срочно поворачивать армию, что было отнюдь не просто, учитывая приобретенную ею инерцию в движении на запад по ранее заданным направлениям.
Я немедленно связался со штабом 1-й гвардейской танковой армии. Оказывается, танкисты уже подошли к берегу реки Варта и даже захватили плацдарм. Стало быть, они уже пронизали своим ударом, как копьем, Вартовский оборонительный рубеж. Даже пытались ворваться с ходу и в Познань, но были остановлены в восточной части города.
Разведка танкистов утверждала, что Познань взять будет нелегко. Не этим ли была продиктована и директива фронта? Освобождение Познани вырастало в сложную военную задачу.
Разведка и опрос пленных показали, что в Познани подготовлены к обороне все ее форты и центр всей обороны крепости — Цитадель.
Познань в военной науке считалась классической крепостью, сооружавшейся по той же схеме, по которой сооружались крепости знаменитым фортификатором Вобаном. Форты в центре, в главном узле обороны Цитадель. И форты, и Цитадель — сооружения целиком подземные, в которых мог разместиться очень большой гарнизон…
В какой степени использованы старые сооружения фашистами, мы еще тогда не знали, и не знали мы, какими средствами и сооружениями была усилена крепость. Однако становилось очевидным, что взять такую крепость в сутки невозможно.
Наши разведывательные отряды тоже вышли к Варте на участке Оборники, Познань. Штаб армии немедленно поставил и перед ними срочную задачу — установить, какие силы обороняют крепость и берег реки Варта. Разведчики вскоре донесли, что подготовленные оборонительные позиции вдоль берега заняты противником лишь на нескольких участках и слабыми силами. Однако город и крепостные сооружения насыщены мощными огневыми средствами, и там находятся большие гарнизоны. Все попытки пробиться в город успехом не увенчались.
Все говорило о том, что в Познани мы можем застрять и дать противнику выиграть время. Он отведет разбитые части и подготовленные укрепленные районы на границе Германии с Польшей, и нам заново придется прорывать и ломать его оборонительные рубежи.
Правый сосед — командующий 5-й Ударной армией генерал-полковник Н.Э. Берзарин — сообщил мне, что, по данным его разведки, противник готовит прочную круговую оборону города Шнайдемюль (Пила). На юге так же готовилась к круговой обороне крепость Вроцлав (Бреславль).
После разговора с Берзариным у меня окончательно утвердилось мнение, что противник решил удерживать узлы железной и шоссейных дорог, оставляет там сильные гарнизоны, обрекает их на окружение и даже на уничтожение, лишь бы задержать наши главные силы и выиграть время для приведения в порядок своих разбитых частей и занятия выгодных рубежей обороны.
Ожесточенные бои на Северском Донце, штурм укреплений в Запорожье, превращенном немецким командованием в сильнейший опорный плацдарм их обороны по Днепру, сражение в системе оборонительных сооружений в районе Никополя, первые бои на польской земле — все это, конечно, не шло ни в какое сравнение с той задачей, которую предстояло нам решать в Познани. С одной стороны, мощнейшие оборонительные сооружения, с другой стороны, отчаяние обреченных на смерть… Для них смерть — при любом исходе битвы… И каждый из защитников крепости знал, что, если он поднимет руки, гитлеровцы в глубоком тылу уничтожат его семью.
Поэтому и было принято решение не втягивать наши главные силы, а также 1-ю гвардейскую танковую армию в бой за Познань. Созрел план форсировать Варту всеми тремя корпусами и, обходя Познань с юга и севера, наступать на запад, к Одеру. Если гарнизоны крепостных сооружений Познани останутся на месте, не будут отходить или делать попыток вырваться, мы их блокируем, а дальше будем действовать в зависимости от обстановки.
Я выехал в штаб 1-й гвардейской танковой армии, где встретил начальника штаба армии генерала М.А. Шалина, а затем и М.Е. Катукова. Вместе оценили обстановку. Были продуманы детали решения не вводить в бой за Познань главные силы 8-й гвардейской и 1-й гвардейской танковой армий, а обойти ее и продолжать наступление главными силами на Одер. По телефону доложил об этом командующему фронтом.
25 января первый эшелон штаба армии развернулся в 12 километрах восточнее города, в местечке Сважендз. К 12 часам стало известно, что наши части во многих местах к югу и к северу от Познани форсировали Варту, захватили плацдармы и расширяют их, двигаясь на запад. Новые попытки овладеть обводами восточных фортов Познани не принесли никаких результатов: там оборонялись, как доносили разведчики, очень сильные гарнизоны.
Оставлять Познанскую крепость без сильной блокировки нельзя: враг мог вырваться и нанести удар в тыл наступающим частям. Самое лучшее — разгромить гарнизон противника. Поэтому в тот же день было решено силами 39-й гвардейской стрелковой дивизии (командир дивизии полковник Е.Т. Марченко), захватившей плацдарм севернее города, нанести удар и овладеть северными фортами. Командир 29-го гвардейского стрелкового корпуса, удерживающий плацдарм южнее Познани, двумя дивизиями атакует форты крепости с юга и юго-запада. Армейская танковая группа переправится через Варту южнее Познани и выйдет в район Юниково в готовности разгромить противника в случае его отхода из города на запад. Главные силы 4-го и 28-го гвардейских стрелковых корпусов продолжали наступать вдоль берега Варты на запад с ближайшей задачей — захватить с ходу Мезеритцкий укрепленный район и выйти на Одер. 1-й гвардейской танковой армии предстояло закончить переправу главных сил через Варту южнее Познани и, наступая быстрыми темпами, не давать противнику закрепиться на подготовленном рубеже.
Против фортов и укреплений Познани с востока развернулась на широком фронте одна 82-я гвардейская стрелковая дивизия. Частей 69-й армии вблизи города еще не было.
Артиллерия резерва главного командования, следовавшая в колоннах за войсками, была разделена на две мощные группы — северную и южную. Сотни ее стволов нацеливались на крепость. Общее наступление было назначено на утро 26 января.
В то время, когда мы готовились к штурму, войска нашего соседа — 69-й армии — отставали от нас на два суточных перехода. Упрекать за это нельзя: всякое бывает, когда противник оказывает упорное сопротивление.
Наши танковые и стрелковые соединения осуществляли сложный маневр. Одна часть войск готовилась к штурму крепостных укреплений, другая — к стремительному броску на Одер. Надо было во что бы то ни стало опередить противника. Все понимали, как дорог каждый час, выигранный стремительным темпом наступления в начале операции.
26 января, когда наши штурмовые отряды завязали бои в городе, части 4-го и 28-го гвардейских стрелковых корпусов, обойдя Познань с севера, стремительно ринулись вперед и за два дня прошли более 60 километров. К вечеру 28 января они вышли на рубеж Серакув (Тирнбаум), Левица. Войска 1-й гвардейской танковой армии, успешно переправившись через Варту южнее Познани (переправой руководил заместитель командарма генерал А.Л. Гетман), развивали успешное наступление на Бук, Меджинец.
В этот же день нам стало известно, что противник спешно перебрасывает свои части с Западного фронта и из глубины страны в Мезеритцкий укрепленный район. Сюда же, к Одеру, стягиваются и войска, отходящие под ударами наших наступающих армий. 27 января командующий фронтом в своем приказе предупредил об этом и потребовал как можно быстрее продвигаться к Одеру.
Именно здесь в эти дни впервые в оперативных документах, входя составной частью в реальную задачу, появилось слово «Берлин». В приказе командующего фронтом от 27 января 1945 года было подчеркнуто: «Если мы захватим западный берег реки Одер, то операция по захвату Берлина будет вполне гарантирована».
Георгия Константиновича Жукова в армии знали как человека строго реалистического, не увлекающегося беспочвенными мечтаниями. Слово «Берлин» в его приказе звучало для нас как очередная задача. Можно себе представить, как мы были взволнованы, прочитав в те дни этот приказ. Раздвинув просторы, преодолев тысячи километров, огонь, стужу, водные преграды и крепости, мы выходили напрямую к конечной цели войны…
Было приказано выделить от каждой армии по одному усиленному стрелковому корпусу, придав ему танки, самоходную артиллерию, минометные части, и немедленно выбросить их вперед для подкрепления действий танковых войск, уже приближающихся к Одеру.
Мы понимали, что если противник успеет занять оборону на подступах к Одеру до того, как наши войска преодолеют Мезеритцкий укрепленный район, то нам придется потратить там много сил. Все дело во времени!
Сосед справа — 5-я Ударная армия — стремительно прорывалась вперед.
Наконец-то появились части 69-й армии. Один ее корпус — 91-й — в составе двух слабоукомплектованных дивизий под командованием генерал-лейтенанта Ф.А. Волкова вечером 27 января подошел к Познани и был подчинен мне для атаки и штурма крепостных сооружений.
К этому времени нам стало известно, что гарнизон города вместе с батальонами фольксштурма насчитывал до 60 тысяч человек. Впоследствии комендант Познани генерал Маттерн показал, что гарнизон города состоял из двух юнкерских школ, запасного учебного дивизиона штурмовых орудий, одиннадцати батальонов внутренней охраны, частей аэродромного обслуживания, учебного авиаполка, двух офицерских школ, двух саперных батальонов, боевой группы «ленцер» из местных эсэсовцев, семнадцати рот, сформированных из солдат-отпускников и солдат 10-й моторизованной, 251, 6 и 45-й пехотных дивизий, разгромленных в предыдущих боях. Всей этой группировкой командовал полковник Коннель. Он принял гарнизон от генерал-майора полиции Маттерна, отстраненного от этой должности за неимением боевого опыта. Маттерн оставался в Познани, помогая новому коменданту крепости. Накануне нашего подхода к познанским укреплениям Коннель получил звание генерала.
Круговая оборона города разбивалась на четыре участка — «Восток», «Юг», «Запад», «Север». Восточным участком командовал сам Коннель, южным — майор Холдфельд, западным — бывший заместитель начальника 5-й офицерской школы майор Эверест, северным — майор Шрез.
Исполняя волю Гитлера, командование гарнизона решило удерживать город до последнего солдата. Кроме фортов, дотов, дзотов, к ведению уличных боев приспосабливались жилые дома и другие постройки.
В городе находилось много складов с вооружением, различными боеприпасами и продовольствием, что позволяло гарнизону вести длительные бои в условиях полного окружения.
Приспосабливая крепость к тактике современной войны, немецкие военные специалисты на танкоопасных направлениях вокруг города отрыли противотанковые рвы, создали полевые огневые позиции с расчетом прострела дорог и подступов к противотанковым рвам. Вдоль дорог противник оборудовал огневые точки, расположенные в шахматном порядке. В них устанавливались противотанковые орудия и станковые пулеметы. Так, на шоссе Курник — Познань на протяжении 4 километров мы обнаружили до 40 пулеметных ячеек. За ячейками располагались огневые позиции для противотанковых орудий с круговым обстрелом.
Все полевые сооружения связывались общей системой огня с фортами крепости, расположенными вокруг города. Форт — подземное сооружение, которое почти не выступало над уровнем местности. Каждый форт окружен рвом шириной 10 метров и глубиной до 3 метров, с кирпичными стенами, в которых были бойницы для фронтального и флангового обстрела.
Судя по конструкции фортов, занятых нашими войсками на южной и западной окраинах Познани, противник мог попользовать против нас все огневые средства как на подступах, так и внутри сооружений. Самый большой из познанских фортов — Цитадель, пятиугольник неправильной формы, — расположен в северо-восточной части города. Его гарнизон мог достигать дивизии.
Стены и перекрытия Цитадели — толщиной 1,8–2,0 метра. По периметру Цитадель обнесена рвом и земляным валом. В каждом углу расположены крепостные сооружения — редуты и равелины. Внутри крепости располагался ряд подземных помещений и галерей, одноэтажные и двухэтажные здания для складов и убежищ.
Для противовоздушной обороны города имелось 18 железобетонных площадок с зенитными орудиями и надежными укрытиями для прислуги и боеприпасов.
Противник приспособил к обороне и некоторые кирпичные здания в городе, из которых обеспечивался круговой обзор. Окна полуподвальных помещений и первого этажа были заделаны мешками с песком, и в них оставлены только бойницы для стрельбы и наблюдения. В помещениях верхних этажей располагались пулеметчики, автоматчики и фаустпатронщики.
Почти все площади и парки города гитлеровцы использовали для артиллерийских позиций.
На основе добытых разведывательных данных был разработан план штурма. Общая атака началась утром 26 января. Главный удар наносился с юга 27-й и 74-й гвардейскими стрелковыми дивизиями. Как показали пленные, этот удар был для противника неожиданным. В результате два южных форта на западном берегу Варты оказались в наших руках, что дало нам возможность ввести войска с танками в кольцо фортов и атаковать противника с тыла, вернее, с внутренней стороны его фортов. Успех на южном секторе обеспечивал безопасность переправы через Варту танковой армии и прикрывал коммуникации 29-го гвардейского стрелкового корпуса.
Атака с севера частями 39-й гвардейской стрелковой дивизии особого успеха не имела.
С запада мы атак не вели. Мы сознательно оставили здесь выход, надеясь, что противник воспользуется им и двинется из крепости. Но наши расчеты не оправдались: враг не собирался покидать город. Мы поняли, что за Познань придется долго драться. Предстояло провести перестройку боевых порядков, возродить сталинградские штурмовые группы и отряды.
Стрелки, саперы, огнеметчики, разведчики, танкисты, артиллеристы, входившие в штурмовые группы, получали свои специфические задачи и в тесном взаимодействии уничтожали тот или иной вражеский очаг сопротивления.
28 января мы повторили штурм. Кроме четырех дивизий и средств усилений 8-й гвардейской армии, в нем приняли участие две дивизии, переданные в мое подчинение из 69-й армии.
Чтобы избежать лишних потерь, гитлеровцам был предъявлен ультиматум следующего содержания:
«К офицерам и солдатам окруженного гарнизона города Познань. Город Познань окружен, и для вас нет выхода из него. Я, генерал Чуйков, предлагаю вам немедленно сложить оружие и сдаться в плен. Я гарантирую вам жизнь и возвращение на родину после войны. В противном случае вы будете уничтожены, и по вашей вине вместе с вами погибнут многие жители города Познань.
Поднимите белые флаги и смело идите в направлении наших войск.
Белых флагов мы не увидели. Пришлось убеждать противника силой оружия. Артиллерия и авиация наносили удары по крепостным сооружениям (городские строения мы не трогали). Танки действовали вместе со стрелковыми подразделениями. Мы не жалели снарядов из захваченных трофейных запасов. Все наземные сооружения форта Цитадель были сметены с лица земли. Гарнизоны фортов забились в подземные казематы.
Наши штурмовые группы и отряды получили на усиление батареи тяжелых орудий калибром 152 и 203 миллиметра.
Большинство бойцов, особенно саперов, овладели трофейным оружием — фаустпатронами, которые с успехом применялись как в уличном бою, так и при ликвидации очагов сопротивления. При штурме одного из фортов наши саперы выстреливали фаустпатроны в вентиляционные отверстия. Взрывом разрушались перегородки в вентиляционных каналах. После этого в отверстие заливали горючую смесь и зажигали. Пожары, вызванные таким образом, вынудили форт капитулировать.
Бой за форт Бонин вела штурмовая группа, в которую входили стрелковая рота неполного состава, рота 82-миллиметровых минометов, рота саперов, отделение химиков-дымовиков, два танка Т-34 и батарея 152-миллиметровых орудий.
После артиллерийской обработки форта штурмовая группа под прикрытием дымовой завесы ворвалась в центральный вход. Ей удалось овладеть двумя центральными воротами и одним из казематов, прикрывавшим подход к этим воротам. Противник, открыв сильный ружейно-пулеметный огонь из других казематов и применив также фаустпатроны и гранаты, отбил атаку.
Мы тут же поняли причины неудачи. Оказалось, что форт штурмовали только со стороны главного входа, не сковывая противника с других направлений. Это позволило ему сосредоточить все силы и весь огонь в одном месте. Кроме того, практика показала, что для штурма фортов калибр орудий 152 миллиметра явно недостаточен.
Вторая атака началась после обработки форта тяжелыми орудиями, стрелявшими бетонобойными снарядами. Штурмовая группа подступала к противнику с трех направлений. Артиллерия и во время штурма не прекращала огня по амбразурам и уцелевшим огневым точкам. После короткой борьбы противник капитулировал.
Продвижению наших войск сильно мешал мощный дот. Ликвидировать его поручили группе саперов под командованием старшего лейтенанта Василия Проскурина. Вооружившись гранатами и взрывчаткой, саперы поползли к доту. Их прикрывала стрелковая рота, которая из противотанковых ружей и ручных пулеметов вела огонь по вражеским амбразурам.
Проскурин и его подчиненные быстро достигли дота, но его гарнизон вызвал на себя огонь артиллерии и минометов. Наши бойцы не дрогнули. Под градом осколков саперы пробрались к огневой точке и заложили 50 килограммов взрывчатки у амбразуры. Взрывная волна оглушила фашистов.
Саперы ворвались в дот. После короткой схватки вражеский гарнизон был уничтожен.
Штурм городских зданий, приспособленных к обороне, организовывался в ходе боя по-разному. Наиболее типичным приемом можно считать штурм здания гестапо, которое было солидно укреплено и оборонялось с особым упорством гитлеровскими головорезами. Штурмовая группа, ведя уличные бои, скрытно подошла к зданию гестапо и внезапным штурмом овладела одной его частью. Завязался бой внутри здания. Гарнизон противника яростно сопротивлялся, и все попытки овладеть домом полностью не увенчались успехом.
Командир штурмового отряда приказал произвести подрыв здания. Шесть саперов, находящихся в штурмовой группе, из имеющейся у них взрывчатки связали сосредоточенный заряд весом 75 килограммов и подорвали нижний этаж. Взрыв разрушил потолок подвала и внутренние стены нижнего этажа. Но, несмотря на эти разрушения, противник, засевший в подвале и на верхних этажах, продолжал отчаянно сопротивляться. Тогда решили произвести вторичный подрыв. Под огнем противника саперы поднесли к зданию 175 килограммов взрывчатки и двумя сосредоточенными зарядами, расположенными в разных комнатах нижнего этажа, произвели одновременный взрыв. Этот взрыв разрушил здание и полностью уничтожил гарнизон головорезов СС.
Успех действий этой штурмовой группы был достигнут благодаря хорошо организованному взаимодействию между стрелками и саперами, а также с подразделениями других родов войск.
А вот другой пример. Штурмовой группе 83-го гвардейского стрелкового полка нужно было сделать проход в стене дома, занятого противником. Подходы к дверям и окнам этого дома простреливались противником из соседнего здания.
Штурмовая группа, в состав которой входили и саперы, через подвал проникла в соседний дом, не занятый противником. Саперы зарядом взрывчатки весом 35 килограммов сделали проход в глухой стене этого дома, вне обстрела противника. В образовавшийся проход штурмовая группа под прикрытием дыма подошла к глухой стене дома, занятого противником, и зарядом весом 40 килограммов пробила в нем стену. В образовавшийся проход в стене стремительно бросились пехотинцы с гранатами и выбили противника из дома, захватив 41 солдата и офицера в плен.
В результате этих действий было нарушено огневое взаимодействие у противника, наши войска получили возможность проникнуть в соседние дома и в скором времени очистили от противника весь квартал.
К 5 февраля штурмовые группы полностью очистили от противника жилые районы города. Цитадель, восточная часть района Шулинг, Хвалищево и Гловно оставались еще в осаде. В этот день 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию я вывел из боев за Познань и направил на Одер в 28-й корпус, который вел бои уже за плацдарм на левом берегу реки.
Тогда же стало известно, что у соседа справа — 61-й армии — в районе крепости Шнайдемюль окруженный гарнизон противника внезапно ночью всеми силами атаковал блокирующие войска. На ликвидацию этой вылазки из 8-й гвардейской армии была взята 11-я танковая бригада и переброшена к правому соседу. Для предотвращения подобных попыток со стороны Познанского гарнизона противника мы усилили ночные действия штурмовых групп, а выходы из фортов и равелинов плотно перекрыли огнем артиллерии.
После 12 февраля главное внимание было приковано к Цитадели — центру обороны Познанского гарнизона. По мере приближения наших войск к этому центру упорство сопротивления противника возрастало. Можно подумать: зачем нужно было упорно драться за Цитадель, не лучше было бы ее блокировать и брать измором? Рядом с Цитаделью находился узел железных дорог, который был крайне необходим для подвоза снабжения всех войск фронта. Поэтому штурм Цитадели продолжался до полной ликвидации в ней противника.
В самой Цитадели укрывалось около 12 тысяч солдат и офицеров во главе с двумя комендантами — экс-комендантом генералом Маттерном и матерым нацистом генералом Коннелем.
Цитадель размещалась на холме, она господствовала над городом. Форты и равелины были укрыты трехметровым слоем земли.
Подступы к внутренним фортам и равелинам прикрывались широким и глубоким рвом. Этот ров простреливался фланговым огнем из казематов через бойницы, невидимые со стороны наступавших.
Стены рва высотой 5–8 метров были выложены кирпичом. Танки не могли преодолеть это препятствие. На помощь им подтянули тяжелые орудия. С дистанции 300 метров они били по Цитадели. Но даже 203-миллиметровые снаряды, ударяясь в стены, особого разрушения не производили, а, попадая в насыпи над перекрытиями фортов и казематов, оставляли только воронки, как бы перелопачивая уже перепаханную землю.
Я уже говорил о том, что обреченных ждала смерть во всех случаях. Мы были свидетелями, как нацисты расправлялись с теми, кто пытался внять разуму. Один эпизод особенно потряс меня, и о нем я не могу не рассказать.
Было это так. Для наблюдения за результатами обстрела Цитадели и за действиями штурмовых групп мы выдвинули свой наблюдательный пункт вплотную к месту боя на верхний этаж городского театра. Со мной были командир корпуса генерал Шеменков и мой заместитель генерал-лейтенант Духанов. Мы увидели, как на внутреннем валу крепости, за рвом, появилась большая группа немцев с белыми флагами. Бросая оружие, они показывали, что сдаются в плен. Разобравшись, в чем дело, наши войска прекратили огонь. И тут мы заметили, как группа немецких солдат, стоящая на валу, начала редеть. Немцы падали и скатывались в ров — в одиночку, по двое, по трое. Вскоре весь вал опустел.
Моя догадка подтвердилась. Действительно, солдат, пожелавших сдаться в плен, расстреляли из бойниц казематов свои же офицеры.
Этот случай показал, что в гарнизоне крепости отъявленные фашисты, которые будут долго и упорно сопротивляться. Я собрал командиров частей и приказал готовиться к завершающему штурму Цитадели.
Наши войска, продвигавшиеся на запад, в это время уже вели бои на Одере. По два-три раза в неделю мне и работникам штаба армии приходилось путешествовать по маршруту Познань — Одер — Познань.
Уже много дней наши части вели уличные бои. Гитлеровцев приходилось выбивать из каждого дома. При этом очень пригодился нам опыт, накопленный в боях на Волге.
Чем глубже штурмующие части и подразделения врезались в город и ближе подходили к Цитадели, тем упорнее оборонялись войска противника, тем ожесточеннее шли бои. С чувством признательности я вспоминаю приданные 8-й гвардейской армии танковые части, в частности 259-й отдельный танковый полк под командованием майора И.С. Иванова. С самого начала штурма танкисты тесно взаимодействовали с пехотой и артиллеристами, проявляя мужество, упорство и изобретательность. Они выработали и применили новые приемы борьбы. Например, в уличных боях танки наступали парами. Танк, идущий по правой стороне улицы, вел огонь по целям, расположенным на левой стороне, и наоборот.
Когда нужно было под огнем произвести перемещение наших пехотных подразделений, танки становились двумя цепочками, образуя своими корпусами коридор, по которому передвигались пехотинцы. Таким образом, броня и артиллерия танков помогали пехоте с малыми потерями продвигаться под вражеским обстрелом.
Такие приемы ни в одном уставе не записаны. Они рождены сметливостью наших солдат и офицеров непосредственно в бою. Командиры, политические и штабные работники быстро подхватывали эти плоды солдатской смекалки, делали новые приемы борьбы достоянием всех подразделений. Этой цели служили и беседы агитаторов, и боевые листки, и газета.
По имевшимся сведениям, гарнизон Цитадели имел запасы воды, продовольствия и медикаментов на полтора-два месяца. Частые атаки форта могли принести только лишние жертвы. Поэтому было решено дать войскам передышку, подвезти боеприпасы для артиллерии и авиации, поставить артиллерию и тяжелые танки на прямую наводку по бойницам.
Готовились штурмовые лестницы, мостики и фашины для преодоления рва. Артиллеристы произвели сильный налет, используя наши отечественные снаряды крупного калибра. Им удалось пробить брешь в кирпичной стене крепостного вала. Тотчас же была дана команда огнем прямой наводки по краям пролома расширить брешь. Вскоре здесь образовался пятиметровый проход. С внешней стороны рва в этом же месте инженеры заложили мощные фугасы, чтобы взрывом обрушить стену в ров и по образовавшейся насыпи пропустить в Цитадель танки и самоходки.
Общий штурм, начавшийся 18 февраля, длился четверо суток безостановочно, днем и ночью.
В дело были пущены огнеметы. Однако подавить огневые точки с помощью ранцевых огнеметов не удавалось. Огнеметчики не смогли подползти к краю рва, а струя огнесмеси, пущенная с расстояния 20–25 метров, практических результатов не дала. Тогда было принято решение применить бочки с взрывчаткой. Под прикрытием огня пехотинцев 5–6 саперов ползком выкатывали такую бочку к краю рва, поджигали запал и сталкивали ее в сторону амбразур. Взрыв оглушал фашистских пулеметчиков. Пользуясь ослаблением огня, саперы спускали лестницы в ров и наводили переправу. Пехотинцы по лестницам взбирались на крепостной вал и окапывались на его южном склоне, а местами и на самом гребне.
В 16 часов 19 февраля саперам поставили задачу перекинуть через крепостной ров мост, по которому могла бы пройти полковая артиллерия. Мост на козловых опорах решили построить против проломов в стене и в валу, пробитых артиллерией большой мощности.
С наступлением темноты саперы поднесли ко рву заранее заготовленные части моста, но вскоре работа прервалась, так как противник непрерывно обстреливал пролом фаустпатронами и пулеметами. Быстро принимается новое решение. В результате мощного взрыва на время замолк редут № 1. Этим воспользовались саперы. В темноте они соорудили мост. К рассвету мост длиной 12,5 метра соединил берега рва. Правда, просуществовал он недолго. Через полчаса прямыми попаданиями фаустпатронов противник разрушил его. Но и это не остановило штурмующих.
К утру 21 февраля мост был восстановлен. Под прикрытием дымовой завесы через ров переправились 14 пушек, часть из них сейчас же открыла стрельбу прямой наводкой по вражеским амбразурам.
В полдень приступили к постройке тридцатитонного моста для танков. Он возводился на клеточных опорах рядом с мостом для артиллерии.
Я торопил с постройкой моста, считая, что только ввод танков в Цитадель позволит быстро завершить ликвидацию окруженной группировки противника. Задача эта была поручена 261-му инженерно-саперному батальону. Командир батальона сам произвел разведку и принял решение взорвать земляной вал и стены крепостного рва, создав таким образом аппарели для въезда танков. В полночь прогремел мощный взрыв. Наружная стена рва и вал были разрушены до основания. Чтобы уменьшить крутизну откосов, дополнительно произвели три взрыва. В 3 часа ночи 22 февраля танки и самоходная артиллерия 259-го танкового и 34-го тяжелого танкового полков вошли в Цитадель. Только тогда гитлеровцы группами от 20 до 200 человек стали сдаваться в плен…
Ожесточенные бои шли на всех участках. Западный равелин Цитадели блокировали гвардейцы 27-й стрелковой дивизии совместно с танкистами 259-го и 34-го танковых полков. Заместитель командира дивизии генерал М.И. Дука предложил гарнизону равелина сдаться. Фашистские офицеры ответили отказом, гарнизон продолжал сопротивляться. Генерал Дука — бывший командир одного из соединений белорусских партизан — применил против врага свой, партизанский метод. По наклону к главному входу в равелин покатились горящие бочки с мазутом. Жаркий, удушливый дым выкурил фашистов из их нор, и они выползли с поднятыми руками.
Часы существования крепости и ее гарнизона были сочтены. Перебежчики говорили, что подземные помещения крепости забиты ранеными. Водопровод поврежден, солдаты страдают от жажды. Не хотелось зря проливать кровь, поэтому я снова по радио обратился к осажденным с предложением капитулировать. Но и на этот раз обращение противник не принял. Он бессмысленно напрягал последние силы, бросался в бесплодные контратаки.
Был канун Дня Красной армии. Несмотря на тяжелые бои, у людей было предпраздничное настроение, оно поддерживалось предчувствием близкой победы. Вечером 22 февраля в одной из комнат городского театра собрались командиры корпусов и дивизий.
В это время командира 74-й гвардейской стрелковой дивизии генерала Баканова вызвали к телефону. Вернувшись, он доложил, что звонили от центральных ворот Цитадели. Туда прибыли парламентеры. Баканов попросил разрешения съездить и принять их. Вскоре он сообщил, что гарнизон крепости сдается и что возле него находится бывший комендант крепости генерал Маттерн. Спустя четверть часа в комнату, в которой мы заседали, пыхтя, как паровоз, и еле втиснувшись в дверь, вошел генерал-майор Маттерн. Это была туша пудов на восемь. Отдышавшись, он передал мне записку от коменданта крепости генерала Коннеля, который просил советское командование оказать помощь раненым.
— А где сам Коннель?
— Застрелился.
Когда я спросил, как себя чувствует генерал Маттерн, он пожал плечами:
— Мне что, я не член нацистской партии, зря не стал бы проливать кровь, зная безнадежность сопротивления. Гитлеру капут!
Маттерн рассказал, что из 60 тысяч немецких солдат и офицеров, находившихся в Познани, осталось боеспособных около 12 тысяч. Они сдаются на милость победителя.
В день славного двадцатисемилетия Красной армии — 23 февраля 1945 года — столица нашей Родины отметила победу наших войск в Познани 20 залпами из 224 орудий.
Кровопролитные бои в Познани продолжались тридцать дней и ночей. Это были страшно изнуряющие солдата бои, и казалось, он уже не мог не потерять такие человеческие качества, как жалость и сострадание к врагу. И тем не менее благородный облик советского воина-гуманиста был и в этих условиях на высоте.
Как-то в первые послевоенные годы мне довелось познакомиться с книгой некоего западногерманского историка Ю. Торвальда «Это началось на Висле». В ней автор, рассказывая о действиях советских войск по освобождению Познани, позволяет себе утверждать, будто советские солдаты, захватив немецкий госпиталь, издевались над ранеными пленными, а советские врачи отказывали им в лечении.
Я обратился по этому вопросу к активному участнику этих событий, ныне почетному гражданину Познани доктору исторических наук профессору полковнику М.И. Семиряге. Вот что он мне ответил:
«Действительно, в подвале одного из зданий в полосе наступления 27-й гвардейской стрелковой дивизии находился немецкий госпиталь. По приказу комдива я был включен в состав комиссии по приему госпиталя с ранеными немецкими военнопленными. Как участник этих событий, я должен решительно отвергнуть бесстыдную клевету западногерманского историка. Немецкие врачи передали нам несколько сот раненых, которые содержались в сырых и темных подвалах в ужасных условиях, без пищи и воды. И мы сделали все возможное, чтобы в тех боевых условиях как-то облегчить их участь.
Я должен сказать, что после выхода в свет книжки Торвальда вопрос о судьбе немецких раненых в Познани был снова поднят в 1962 году, когда в Западной Германии были опубликованы записи оперативных совещаний в ставке Гитлера. Издатель и комментатор этих записей Г. Гейбер, ссылаясь на того же Ю. Торвальда и комментируя одно из очередных совещаний у Гитлера в феврале 1945 года, пишет, что комендант познанской крепости генерал Маттерн капитулировал 23 февраля после того, как советское командование в своем ультиматуме якобы пригрозило расстрелять всех захваченных немецких раненых.
По роду службы мне приходилось в те дни передавать по громкоговорящей установке тексты наших ультиматумов гарнизону познанской крепости, и поэтому я имею полное основание разоблачить и эту фальшивку буржуазных клеветников. Впрочем, читатели могут убедиться в этом сами.
Примерно в первых числах февраля генерал Чуйков направил окруженному немецкому гарнизону ультиматум, предлагающий прекратить сопротивление. Через несколько дней, накануне решающего штурма крепости, 11 февраля, маршал Жуков направил командованию окруженного гарнизона новый ультиматум. В обоих ультиматумах не говорится ни о какой угрозе. Более того, подчеркивалось, что прекращение сопротивления спасет жизнь тысячам солдат и офицеров и что по всей строгости военного времени будет наказан тот советский военнослужащий, который нарушит присущие советским людям принципы гуманизма и посягнет на неприкосновенность личности военнопленных».
Пока дивизия Марченк о (39-я гвардейская стрелковая), 29-й гвардейский стрелковый корпус и 91-й стрелковый корпус штурмовали Познань, основные силы 8-й гвардейской и 1-й гвардейской танковой армий, а позже и основные силы 69-й армии, наступая строго на запад, вышли на границу Германии, пересекли ее, устремились в глубь территории противника.
Свершилось! Волна огромной наступательной силы двигалась на запад. Наша армия на границе Германии 28 января 1945 года. Бойцы по-своему выразили свое настроение. На пограничных столбах мне довелось видеть надпись: «Вот она, фашистская Германия!»
Чувства эти понятны, очевидно, еще было невозможно разделить в сознании солдата страну, народ и фашизм во главе с Гитлером. Слишком была свежа память о злодеяниях захватчиков на нашей и на польской земле. Вчитываясь в такого рода надписи, я вспомнил и Майданек… Вспоминал и свои опасения, что на немецкой земле могут выплеснуться ярость и гнев русского человека.
Политработники армии были уже давно нацелены на то, чтобы правильно осознать эту минуту, предотвратить всякую попытку к каким-либо эксцессам.
Политорганы Красной армии проявляли серьезную озабоченность этой проблемой. 9 февраля в редакционной статье «Красная звезда» писала:
««Око — за око, зуб — за зуб», — говорили наши деды… Конечно, мы понимаем эту формулу совсем не так прямолинейно… Нельзя представить себе дела таким образом, что если, скажем, фашистские двуногие звери позволяли себе публично насиловать наших женщин или занимались мародерством, то и мы в отместку им должны делать то же самое».
Переход границы Третьего рейха не мог не поднять боевого духа наших войск, не мог не повлиять на их наступательный порыв. Все, от рядового солдата до генерала, рвались вперед.
Летчики из авиаразведки рассказывали, что все дороги Германии забиты потоками беженцев, что на железнодорожных путях образовались пробки, кюветы забиты легковыми машинами, что вереницы беженцев втягиваются в Берлин, что их оттуда разбрасывают во все направления, что люди мечутся в панике.
Наши радиоперехватчики иногда давали почитать нам интересные радиопередачи по берлинскому радио. Вспоминается, что в очень кратких сообщениях о положении на фронте берлинское радио так характеризовало тогдашнюю обстановку: «Положение на Восточном фронте невероятно тяжелое…»
Гитлер пытался мистикой усыпить тревогу народа. Вот его фраза из последнего выступления перед немецким народом 30 января: «Сохранив мне жизнь 20 июля, всевышний показал, что он хочет, чтобы я остался вашим фюрером». Гитлер здесь упоминает день 20 июля. Дело в том, что 20 июля 1944 года на него было совершено покушение. Но случайно оно не удалось, и Гитлер остался жив. После этого он жестоко расправился с недовольными его режимом.
У нас не было никаких сомнений в том, что фюрером ему осталось быть считаные дни.
Ничто уже не помогало. И брошенные, обреченные на гибель гарнизоны в крепостях, и заклинания фюрера, и тайная дипломатия, и политические интриги…
Не знаю почему, но именно в те дни я часто вспоминал многие эпизоды из своей молодости.
Молодость, молодость!.. Кто не хочет вернуться в нее хотя бы мысленно? Таких я не знаю. И дерзость, и отвага, и окрыленная вера в свои силы той поры, поры командирской молодости, оставляют в памяти такие глубокие отпечатки, что от них нельзя отрешиться, вероятно, до конца жизни. Они дают о себе знать каждый раз, когда перед тобой возникают какие-то сложности или просто появляется желание поговорить с самим собой, со своей памятью: где, когда, на каком этапе ты окрылился верой в свои силы, в силы своих друзей и нашел такие верные решения, которые помогут тебе сейчас, сию минуту обрести точку опоры для малейших действий?
В октябре 1919 года на реке Тобол разгорелись упорные бои. Белогвардейцы отчаянно сопротивлялись. В контратаку были брошены отборные части, в том числе Ижевская дивизия, которая считалась лучшей дивизией Колчака. Командовал ею генерал Молчанов. За участие в сентябрьских боях Колчак наградил ее георгиевским знаменем. Но теперь эта дивизия не могла остановить наступление советских войск. Она попала в окружение в районе Глядинское, Покровка, Давыдово и понесла невосполнимые потери. После разгрома на реке Тобол лучших войск Колчака наши полковые разведчики, конные роты стали смело отрываться от своих полков, заходить противнику в тыл. Такой рейд они совершили на деревню Жилино, где оборонялся полк белогвардейцев. Когда наша конница ворвалась в деревню с тыла, штаб полка белых потерял управление и полк разбежался в разные стороны.
Особенно интересный бой произошел за село Батырево. Со своего наблюдательного пункта на окраине деревни Яровой, возле ветряной мельницы, я заметил по вспышкам, что орудия противника расположились возле церкви и ведут огонь в нашу сторону. Тут же созрел план: захватить эти орудия налетом с тыла ночью или ранним утром. Вызвал к себе разведчиков Гурьянова и Санникова, вместе наметили маршрут. В ходе разговора появился соблазн самому принять участие в такой вылазке. Вперед послали Суханова с отделением конных разведчиков засветло расставить маяки.
Вслед за группой Суханова подготовился к выступлению весь отряд Гурьянова. На всякий случай была приведена в боеготовность первая рота под командованием умелого и храброго Волгина. Своему заместителю — он из бывших офицеров царской армии — я поручил поднять полк до рассвета и быть готовым начать наступление. Сигнал атаки: стрельба в расположении противника. Ракет тогда у нас не было, радиостанций — и подавно.
Лунная ночь. Мы двигались от одного маяка к другому. Впереди шли конные — около 40 сабель, за ними — рота Волгина. К часу ночи мы вышли на рубеж озера Чистое, где встретил нас Суханов. Он доложил, что за развилкой дорог на Лопатки и Сухмень в небольшой роще горят костры, — по-видимому, там стоят обозы противника.
Я решил: Гурьянову с двадцатью конными и с одним пулеметом выйти на развилку дорог; роте Волгина подойти незаметно к роще и постараться без выстрелов расправиться с врагом. Один пулемет и двадцать конников остались со мной в резерве.
Около 2 часов ночи оба отряда двинулись вперед. Часам к четырем стала видна роща. В ней — тлеющие три костра. Волгин выделил на каждый костер по взводу — подползти скрытно и захватить людей в плен без выстрела.
Луна подходила к горизонту, тени стали длиннее, а свет костров ярче. В роще действительно находился полковой обоз первого разряда, два снарядных ящика, три кухни, три санитарные двуколки, двадцать подвод и около ста солдат с двумя офицерами, один из них врач. Весь этот лесной гарнизон был взят в плен ротой Волгина без особых затруднений и без потерь.
Тотчас же Волгин доложил мне, что среди пленных есть два артиллериста с телефонами и проводами.
— Приведите их ко мне.
Привели двух томских парней. Оба были уже без погон.
— Почему поторопились сорвать погоны? — спросил я их.
— Нас мобилизовали насильно. Надоело воевать против своих же русских.
— Зачем протянули провод сюда, в рощу?
Один из них ответил:
— Точно не знаю, но слышал от своего командира, что к рассвету на опушку леса придут два орудия и станут на позиции.
Мне стало ясно: отряд вышел на артиллерийские позиции. С минуты на минуту сюда прибудут орудия, поэтому надо подготовить им встречу.
Всех пленных отвели на восточную опушку. Волгина нарядили в офицерскую шинель. Он вышел с пленными телефонистами на опушку леса. Его рота развернулась там же, а конные стали на флангах.
Наступил рассвет. Из села Батырево потянулись обозы. Обгоняя их, двигались две шестерки с орудиями и артиллерийской прислугой. Они неслись прямо к роще, занятой нами. Откровенно говоря, у меня забилось сердце: какая будет развязка?
Волгин и пленные телефонисты, все в погонах, начали махать руками, указывая, как развернуться орудиям. Ехавший впереди батареи офицер сделал полувольт направо и повел орудия вдоль опушки. Этого и ждал Волгин. По его свистку поднялись наши стрелки:
— Стой!
Артиллеристы покорно остановились. Лишь офицер, поняв, что попал в засаду, повернул коня и поскакал обратно. За ним выскочили Яков Якупов и Яков Бердников. Они старались обойти его с двух сторон. Послышались выстрелы — офицер отстреливался из нагана. После седьмого выстрела, когда наган был уже разряжен, Якупов ударил его обухом сабли по голове. Но переусердствовал. Офицер свалился мертвым.
Прихватив с собой коня, оружие, шинель с погонами поручика и документы, разведчики вернулись ко мне.
По документам было видно, что батарея входила в состав артиллерийского дивизиона 11-й пехотной дивизии. Западнее села Батырево послышалась ружейно-пулеметная стрельба, затем орудийные выстрелы. Это было от нас далеко, километрах в пяти. Мы поняли, что наш полк перешел в наступление. Мы решили ему помочь.
Собрав пленных артиллеристов возле орудий, я сказал:
— Вы до сих пор служили адмиралу Колчаку и контрреволюции, теперь послужите русскому трудовому народу, революции. Поставьте пушки, наведите на село, на штаб своего полка и будьте готовы открыть огонь по своим белогвардейским офицерам…
Орудия подготовили быстро. Тут мне пригодились знания по артиллерии, которые я получил на курсах Красной армии. От рощи на запад, до Батырева, местность была ровная, как стол. Можно вести огонь прямой наводкой обыкновенными снарядами, а затем, когда пехота противника появится восточнее села, перейти на шрапнель.
Так и было сделано.
Сначала орудия послали десяток снарядов в район церкви, где, по данным пленных, находился наблюдательный пункт полка. Вскоре зазуммерил полевой телефон, связывающий наблюдательный пункт батареи в селе с огневой позицией.
Меня позвали к телефону. В трубке послышалась ругань:
— Почему стреляете по нашему командно-наблюдательному пункту? Позовите поручика…
— Значит, снаряды легли хорошо, спасибо за корректировку, — ответил я. — Получай дополнительную порцию! — И тут же приказал открыть беглый огонь.
Через несколько минут из села двинулись обозы и показалась отступающая цепь белогвардейцев. Наши конники бросились им наперехват, заворачивая их в рощу. Гурьянов с десятком кавалеристов поскакал к пехотинцам противника с требованием сложить оружие. Те подняли руки, а кто не сдавался и отстреливался — их уничтожали сами же белогвардейские солдаты.
44-й полк белых, оказавшись между двух огней — с тыла и фронта, был полностью разгромлен. Мы захватили около 600 пленных, в том числе восемь офицеров, две трехдюймовые пушки, семь пулеметов и много другого имущества. Командир полка и его адъютант не сдавались, отстреливались из револьверов до последнего патрона. Наши кавалеристы догнали и зарубили их.
Закончив эту операцию, полк двинулся на Лопатки.
Темп нашего наступления нарастал с каждым днем. Полки и дивизии Колчака таяли, как воск.
Мы стали свидетелями такого таяния и казачьих частей Колчака, которые летом и осенью прятались в лесных массивах и внезапно нападали на нас. Во второй половине октября наступили морозы, пошел снег. Прятаться стало негде: леса сбросили лиственный покров, следы отчетливо выделялись на снегу. Научившись бить пехоту врага, мы теперь нашли ключ и для борьбы с конницей.
В нашем полку было создано несколько легких отрядов на санях — взвод или рота с двумя пулеметами и 15–20 человек конницы. Эти отряды, не теряя зрительной связи с другими подразделениями полка, прочесывали местность на широком фронте. Обнаружив конницу противника в лесу, они окружили и расстреливали ее огнем из пулеметов. Если встречались с крупными силами, то заходили им во фланг или в тыл, дожидались подхода главных сил и совместными усилиями уничтожали врага.
Когда же наши войска подошли к реке Ишим, то выяснилось, что казаки, не желая дальше отступать от своих полей и хат, покидают Колчака. Они прячутся в стогах. Здесь наши разведчики уже не проходили мимо стогов или копен хлеба, не прощупав их пиками или саблями. Нередко обнаруживали людей с оружием и седлами, в которых ощущалась острая нужда.
Так под ударами красных войск, перешедших в наступление за Тобол, были вторично разгромлены отборные полки белых. В конце октября наши войска были уже на реке Ишим, пройдя с боями за две недели около 250 километров.
В эти же дни активизировали свои действия партизанские отряды, находящиеся в тылах белогвардейских частей. Они громили склады, обозы, штабы и выходили на соединение с частями Красной армии.
После прихода 43-го полка на Ишим в наши батальоны влились молодые партизаны-кустанайцы. Сильные и смелые люди. Для них сибирская пурга и мороз — родная стихия. Они беспощадно мстили белогвардейцам за грабежи и расстрелы мирных, ни в чем не повинных людей… В атаках их решимость была неудержима. Они шли под пулями не сгибаясь, их не останавливали разрывы снарядов. Каждый стремился поскорее сойтись врукопашную, чего колчаковцы не выдерживали.
Такое пополнение увеличивало боеспособность полка.
И если боевой дух в рядах наших войск с каждым боем нарастал, то у белогвардейцев, наоборот, он заметно снижался как на фронте, так и в тылу. Не только солдаты, унтер-офицеры, казаки, но и офицеры теряли надежду на победу. Многие из них, на мой взгляд, утратили способность к сопротивлению и буквально искали случая сдаться на милость победителя.
Конечно, нельзя сказать, что в ноябре 1919 года колчаковская армия не могла сопротивляться, но ее солдаты и офицеры сохраняли боеспособность лишь до тех пор, пока против них действовали не очень решительно и давали им возможность сохранять боевые порядки. Однако достаточно было проявить смелость, ворваться в их ряды хотя бы небольшими силами, как они теряли ориентировку и становились безвольными.
Мне хорошо запомнился такой эпизод.
Это произошло 4 ноября в районе села Бугровое, что в 40 километрах северо-восточнее Петропавловска. Нам было известно, что село занято двумя пехотными полками белых.
Утром, выступая со своей частью из села Новониколаевского на Бугровое, я встретился с командиром 237-го Невельского полка, и мы договорились о взаимодействии.
237-й полк обходит село Бугровое с юга через деревню Метлишино, а мы — с севера, чтобы совместным ударом разгромить противника.
Тронулись каждый в своем направлении.
В трех километрах от Бугрового меня встретили разведчики.
— Село занято крупными силами, — доложили они.
В это же время с юга донеслась ружейно-пулеметная стрельба: 237-й полк вступил в бой. Согласно договоренности я развернул 1-й и 3-й батальоны, которые тотчас же повели наступление на северную часть села. Одновременно конница пошла в глубокий обход фланга и тыла врага, а 2-й батальон остался в резерве.
Бой на участке 43-го полка развивался нормально, по плану. Мы захватили северо-западную окраину. Здесь на нашем пути встретилось озеро. Оно тянулось от центра села к западу километра на три. Там, за озером, мы должны были встретиться с 237-м полком. Но выводить батальоны на лед опасно — он еще тонкий.
Вскоре я увидел цепи, наступающие с юго-востока на северо-запад, в обход села и озера. За ними тянулась колонна пехоты. Все это вперемежку с конными разъездами и одиночными всадниками. Было трудно разобрать, чьи это войска. Если противника, то полку угрожает удар во фланг, а если наши, то они просто заблудились, сбились с направления и наступают не туда, куда следует.
Раздумывать долго нельзя. Поднимаю резервный батальон на борьбу с наступающими цепями, а сам с Петром Якушевым скачу вперед, чтобы выяснить обстановку.
Неожиданно поднялась метель. Она, будто белым пологом, то закрывала, то открывала перед нами местность. Поскольку впереди цепей и вдоль них скакали мелкие конные разъезды, нам удалось незаметно сблизиться с ними. И здесь я убедился, что наступающие цепи были белогвардейскими, а колонна, идущая к селу, — обезоруженные красноармейцы 237-го полка.
Я и ординарец оказались в боевых порядках белогвардейцев. К счастью, метель помогла нам раствориться в общей массе войск.
Беспечность, царившая в рядах врагов, подсказала мне, что надо действовать немедленно. Но как? Скакать обратно к своим опасно. Нас могут распознать и залпом в спину прикончить. Нет, поворачивать не следует.
Проскакиваем сквозь белесую мглу в тыл противника. Снег вихрится за спинами белогвардейских цепей.
Позади подразделений шагают офицеры. У меня два револьвера. Пускаю в дело первый. Бью по выбору. Подскакиваю вплотную — и выстрел. Пять выстрелов — пять офицеров отстали от своих солдат, которые даже не оглянулись — мало ли выстрелов в такой кутерьме!..
Теперь проскакиваю к колонне пленных. Их конвоируют казаки. Пускаю в дело другой револьвер. Три казака вываливаются из седел. В моем ординарце заговорила душа хозяина. Он начал собирать оседланных лошадей убитых казаков, вместо того чтобы охранять меня хотя бы с тыла.
Тем временем пленные красноармейцы, сообразив, по каким причинам вываливаются из седел казаки, бросились на других конвоиров, отняли у них оружие и, услышав мою команду: «Назад! Бейте беляков с тыла!», обрели уверенность и начали брать в плен солдат, оказавшихся без офицеров.
В этот момент ко мне подскакали два казака, вероятно, узнать, кто я такой.
Одного я уложил выстрелом в упор, а другой повернул от меня и помчался к селу. В азарте я бросился за ним и, нагнав, схватил за винтовку, висевшую у него за спиной. И так яростно рванул, что он слетел с коня, ударился головой о промерзшую землю и остался лежать.
Оглянувшись по сторонам, я убедился, что оказался среди белогвардейцев. Мой ординарец Петр отстал. Что же делать?
И вдруг вот они, мои лихие разведчики! Какое все-таки нужно иметь чутье, чтобы вот так появиться там, где надо! Разведчики неслись с востока с красным флагом на пике. Какой точный психологический расчет! Именно сейчас, сию минуту надо было появиться конникам с красным флагом, как бы говоря противнику, что за ними несется по крайней мере полк красных кавалеристов. Это, конечно, придумал Гурьянов, с которым было всего лишь четырнадцать разведчиков.
Воспользовавшись паникой, которая охватила белогвардейцев, мы буквально без потерь взяли в плен более 300 человек, среди них шесть офицеров.
5 ноября рано утром было получено приказание командира бригады Строганова 43-му полку проделать фланговый марш в направлении села Красный Лог и там оказать помощь 45-му стрелковому полку. Расстояние от села Бугровое до Красного Лога 25–30 километров. Кроме того, из краткого приказания невозможно было понять, что случилось с 45-м полком и какая помощь ему требуется.
Телефонной связи не было. Пришлось изменить прежнее направление и двигаться вдоль фронта на север, на выручку соседа. Весь короткий ноябрьский день мы совершали марш и только к вечеру подошли к Красному Логу. Здесь, по всем расчетам, должен был располагаться 45-й полк нашей бригады, но едва разведчики приблизились к селу, как были обстреляны ружейным огнем. От атаки с ходу я воздержался — как бы не перестрелять своих. Выслал разведчиков еще раз обследовать село со всех сторон. И снова они были обстреляны. Что за чертовщина? Здесь беляки, а где же наши? Наконец послышался гул движения крупной колонны. Она шла сюда от реки Ишим. Разведчики установили, что эта колонна — наш 45-й полк. В чем же дело?
Встретились с командиром полка П.С. Клеповым, и он рассказал мне забавную историю:
— Вечером 3 ноября мой полк подошел с запада к селу Красный Лог. В это же время с востока сюда же вышел 45-й полк белогвардейцев. Красный Лог — большое село. Оно разбросано по оврагам с перелесками, и ночью было трудно сориентироваться.
Ноябрьский морозный вечер был короткий, а сгустившийся туман сделал его еще короче и темнее. Бойцов потянуло к жилью, к теплу. Походное охранение с обеих сторон свернулось, и люди в темноте разошлись по хатам. Керосина у крестьян нет. Картошка, вырезанная внутри, кусок топленого сала и ватный фитиль, который больше коптит, чем светит. Таким было освещение, да и то не во всех домах.
Озябшие люди входили в хаты, тут же ложились спать на полу. Кое-где шли примерно такие разговоры:
— Ты какой роты?
— Я-то? Девятой.
— А я восьмой. Подвинься, тут прилягу.
Или:
— Ты какого полка?
— Я сорок пятого.
— Я тоже. Давай ложись спать, завтра разберемся, где наши роты.
Белогвардейцы выставили охранение на западной окраине села, наши — на восточной. Штаб 45-го полка белых остановился у попа, а штаб полка красных — у дьякона. Усталые, промерзшие, наскоро перекусив, все уснули. Морозная и туманная ночь приютила под одними крышами две враждующих стороны.
Утром, когда свет начал пробиваться через маленькие, покрытые морозным узором стекла, в хатах пошли разговоры:
— Ты какой роты?
— Третьей. А ты?
— Я тоже третьей. Почему же ты в погонах?
— А где твои погоны? Ты кто, красный?
И начались рукопашные бои. Некоторые повыскакивали на улицу и пустили в ход оружие. Наш полевой караул, возвращаясь из охранения, поймал на улице офицера и потащил его в штаб белых. Ввалившись в дом попа, наши люди увидели сидящих за самоваром белых офицеров. Началась и там стрельба. С каждым часом она расширялась и вскоре охватила все село. Паника и неразбериха были неописуемые, а в результате всего происшедшего белые начали отходить из села на восток, красные — на запад.
Некоторое время село оставалось никем не занятым. Белые опомнились первыми. В середине дня они возвратились и без боя заняли село. А наш полк отошел на восток, в населенные пункты на реке Ишим.
Посмеявшись от души, я предложил совместными ударами с фронта, фланга и тыла уничтожить 45-й белогвардейский полк. Кленов согласился. Этот маневр был успешно осуществлен в ночь на 6 ноября 1919 года.
Белые были полностью разбиты. Солдаты прятались по хатам и сараям села. Мы вылавливали их до утра следующего дня.
Это был мой последний бой на Восточном фронте. Далее мы наступали почти без остановок.
Вскоре войска 5-й армии заняли Омск — столицу Колчака. В Иркутске были пойманы и расстреляны сам адмирал и председатель совета министров Пепеляев.
В ту пору, как мне показалось, мы стали приближаться к финишу — к последним сражениям в нашей жизни. Конечно, тогда я не мог предполагать, что на мою долю и на долю моих соотечественников выпадут еще более тяжкие испытания в борьбе с гитлеровцами. Но теперь, окидывая взглядом боевой путь полувековой давности, я с нескрываемым волнением и гордостью говорю: это она, боевая молодость, водила меня в сражения, научила громить врагов моей Родины.
А в дни штурма Познани мне исполнилось 45 лет.
Что же происходило в это время на участке фронта, где действовали 8-я гвардейская и ее ближайшие соседи справа и слева?
Бои за Познань лишь отчасти задержали, притормозили наше движение вперед. Главная беда была в снабжении. Недостаток горючего и снарядов отвагой и дерзостью не восполнялись.
Героические усилия прилагали наши советские железнодорожники, чтобы наладить бесперебойное снабжение фронта. Масштабы перевозок военных грузов были грандиозны. Когда мне приходилось встречать человека в железнодорожной форме, я смотрел на него как на солдата-фронтовика, как на бойца с передовой.
В феврале на усиление войск Берлинского направления противник направил из резерва верховного главнокомандования вооруженных сил, главного командования сухопутных войск, с Западного фронта, некоторых участков советско-германского фронта большое число различных формирований и 18 дивизий, в том числе три танковые и моторизованные.
Кроме того, мы вошли в полосы мощнейших фортификационных сооружений. Только мощнейшая артиллерия могла принести нам победу, только взаимодействие пехоты и брони могло подавить огневую силу врага. Нужны снаряды, снаряды…
Логика военных действий беспощадна, она не принимает никаких оправданий, никаких уважительных причин, если в бою служба тыла не сумела обеспечить бойца всем необходимым.
Служба тыла 1-го Белорусского фронта была всего лишь службой тыла и действовала соответственно установкам Военного совета фронта. Январская наступательная операция, как мы уже знаем, планировалась штабом фронта на 10–12 дней, с глубиной значительно меньшей, чем получилось на деле.
Переориентировать службу тыла на более ускоренное продвижение войск и на более глубокое — дело непростое. В течение нескольких дней значительно удлинилось плечо снабжения войск. Автотранспорт удлинил пробег. Время пробега помножалось на возросший расход горючего. Словом, фронт, бой на фронте, требовал неукоснительного выполнения обязательств снабженцами, и иная ошибка, неточность могли стоить жизни тысячам солдат…
Словом, наступление требовало, невзирая ни на что — ни на какие обстоятельства… Но чем ближе мы продвигались к Одеру, чем глубже проникали в сердце Германии, тем все сложнее обстояло дело со снабжением.
Особенно начали отставать средства усиления — артиллерия, инженерные части, авиация.
На наши плечи пала еще одна немалая забота — сохранение имущества, взятого в боях. Я говорю о том имуществе, которое немецкие захватчики увезли из Советского Союза и теперь бросали где попало по дорогам отступления. Это было народное добро, его требовалось собрать и сохранить. Глаза хозяйственников загорались при виде трофейных складов с фуражом, обмундированием и другими вещами.
Чтобы освободить весь транспорт от ненужного груза и тем самым усилить подвоз горючего и боеприпасов, Военному совету армии пришлось принять решительные меры. На переправах через Варту поставили заградительные отряды. Они осматривали все машины, идущие как на фронт, так и с фронта, пропускали только те грузы, которые были необходимы для боевых действий войск. Все остальное выгружалось и складывалось тут же, у переправы.
Ради экономии бензина половина автомашин, возвращающихся с фронта порожняком, транспортировалась на прицепах. Все трофейное горючее бралось на учет и расходовалось под строгим контролем. Спирт, захваченный нами, смешивался с другими компонентами и использовался как горючее. Мы собирали трофейные орудия и снаряды и все годное, исправное пускали для борьбы с противником.
Предвидя дальнейшие события, мы заботились о том, чтобы не снижать темпов наступления. Главное — преодолеть укрепленный район перед Одером, а затем форсировать реку. Вот почему, когда в Познани еще шли жаркие бои, я принял решение переместить штаб армии в Пневы, поближе к наступающим войскам.
Командиры знают, как подстегивает ощущение, что штаб наступает тебе на пятки. Поневоле стараешься быстрее двигаться вперед…
28–29 января к Обра подошли четыре дивизии 8-й гвардейской армии и два корпуса 1-й гвардейской танковой армии. По данным разведки, мы представляли себе, какая трудная задача нам предстоит. Откровенно признаюсь: было страшно бросать против могучих укреплений наши соединения. К тому же у нас иссякал запас снарядов. Ждать, когда подойдут остальные войска и подвезут боеприпасы, было нельзя. Потерять время — значило обречь себя на неудачу. Проанализировав обстановку, взвесив все за и против, я решил с ходу атаковать Мезеритцкий укрепленный район. Так же решил командарм 1-й гвардейской танковой армии М.Е. Катуков.
Несмотря на то что в те дни шли горячие бои за Познань, мне удалось дважды побывать в 35-й гвардейской стрелковой дивизии 4-го гвардейского стрелкового корпуса, которая наступала в первом эшелоне. Командир дивизии полковник Н.П. Григорьев — смелый и решительный человек. Я его знал с 1939 года. Он правильно организовал разведку, скрытную и тщательную, чтобы найти стыки и промежутки между опорными пунктами и районами обороны. Разведчики захватили несколько пленных. От них удалось узнать кое-какие данные о расположении вражеских железобетонных огневых точек.
Разведка сообщила, что противник спешно перебрасывает через Франкфурт-на-Одере свежие дивизии. И действительно, к утру 31 января одна из дивизий вышла на реку Одер через Франкфурт-на-Одере, где уже находились наши части. Завязался встречный бой в полосе между рекой Одер и Мезеритцким укрепленным районом, который еще не полностью был в наших руках.
Мы не имели подробных данных о расположении долговременных оборонительных сооружений противника, поэтому уже в ходе встречного боя с подходившими вражескими частями вынуждены были искать обходы и промежутки между укреплениями. К нашему счастью, прибывшие сюда гитлеровцы свежей, полностью укомплектованной дивизии тоже, по-видимому, плохо знали расположение своих укреплений и поэтому не смогли использовать полностью мощь своего огня и выгоды позиций, дрались не особенно искусно, хотя и упорно. Если бы командование немецкой дивизии лучше знало оборонительный рубеж и имело хотя бы двое суток, чтобы разобраться в обстановке и организовать систему огня и взаимодействие, то трудно сказать, как обернулось бы для нас дело. Пожалуй, пришлось бы вести длительные бои и нести большие потери. Противник был застигнут врасплох. Надо сказать, что и погода в какой-то мере благоприятствовала нам. Было пасмурно, видимость плохая, и гитлеровцы, находившиеся в дотах, подчас не могли разобрать, где свои, а где чужие.
В этом встречном бою в укрепленном районе противника с его подошедшими свежими частями особенно ярко проявилась оперативно-тактическая зрелость наших командиров и штабов всех степеней. Умелая организация взаимодействия всех родов войск, охваты, обходы и удары с флангов и тыла колонн и боевых порядков противника… Немецкая дивизия таяла на глазах.
31 января за один день наши войска почти полностью преодолели укрепленный район и разгромили свежую пятнадцатитысячную дивизию генерала Любе. В полосе наступления 8-й гвардейской армии было только убитых не менее 15 тысяч гитлеровцев и около 20 тысяч взято в плен.
До Одера оставалось всего 40 километров, а до Берлина — около 100. На карту заглядывали не только командиры, но и бойцы.
Соседи наши тоже действовали успешно. Справа 5-я Ударная армия значительно продвинулась вперед и вела наступление в общем направлении на Кюстрин. Слева 1-я гвардейская танковая армия овладела городом Мендзыжеч и шла на одной линии с нами. Фронт трех армий выровнялся. Жить с обеспеченными флангами стало веселее. И, несмотря на усталость, 1 февраля с раннего утра наши войска снова пошли вперед.
Местность здесь густо покрыта лесами. Оборонявшемуся противнику было легко укрыться, замаскироваться и наносить внезапные удары. Прочесывать леса у нас не хватало сил и времени. Надо сказать, что лесные массивы так и притягивали к себе немецких солдат. Им, чудом оставшимся в живых на Днепре, Буге и Висле и теперь оторвавшимся от своих разбитых частей, вовсе не хотелось снова попадать под власть нацистских офицеров и ходить в контратаки до тех пор, пока не убьют. Так в лесах перед Одером и скрывались десятки тысяч немцев, выжидавших развития событий.
Что делать с ними? Оставлять такую массу немецких солдат у себя в тылу мы опасались: а вдруг фашистские офицеры сумеют собрать их и снова повести в бой?
И тут нам опять пригодился опыт боев в Сталинграде. В леса пошли мелкие штурмовые группы. Как и в уличных боях, они действовали самостоятельно. Моральный дух противника был уже не тот, что три года назад, они видели безнадежность своего положения, они видели, что своим командованием они обречены на смерть. Теперь немецкие солдаты не кричали: «Хайль Гитлер!», а чаще твердили: «Гитлер капут!» Наши штурмовые группы смело шли по просекам и тропам. Завидя их, немецкие солдаты выходили из своих укрытий, бросали оружие и сдавались в плен. Пленных комплектовали группами по 150–200 человек. Конвой выделялся маленький, можно сказать, символический — 4–5 бойцов на колонну. Мы шутили, что это не охрана, а скорее проводники — показывают дорогу, чтобы немцы вновь не заблудились.
Правда, бывали случаи, когда штурмовым группам приходилось вести бой с немецкими солдатами, пытающимися объединиться и организованно вырваться из леса к магистральным дорогам. Тогда гвардейцы отрезали пути отхода, рассеивали образовавшиеся отряды и вынуждали сдаваться в плен.
Мы приближались к Одеру. Это большая река. Начало свое она берет в Чехословакии. Тянется с юга на север 725 километров. От города Ратибор до моря судоходна и служит важной транспортной артерией. Зимой замерзает всего на один-два месяца.
Ширина реки в среднем течении — от города Оппельн до Кюстрина — колеблется от 100 до 225 метров, а глубина — не менее 2 метров. Ниже по течению, когда в Одер вливаются реки Нетце и Варта, он расширяется до 300 метров при средней глубине 3 метра, а в половодье глубина достигает 8 метров.
Одер — преграда серьезная. Естественно, что фашистское командование придавало этому рубежу огромное значение.
У слияния Одера и его притока Варты находился крупнейший в Восточной Германии укрепленный район с крепостью Кюстрин. Здесь через обе реки перекинуто несколько мостов, сюда сходятся крупнейшие железнодорожные и автомобильные магистрали. Крепость Кюстрин запирала прямые пути к Берлину, поэтому ее справедливо называли воротами германской столицы.
Вторым укрепленным районом на Одере был Бреслау, или Бреславль, по-древнеславянски — Братислав. Это старая крепость, игравшая важную роль в австро-прусской и Наполеоновских войнах. Приступая к разбойничьим войнам на востоке, кайзеровская, а затем фашистская Германия модернизировала старые укрепления и создала ряд новых. Бреславльский укрепленный район преграждал путь к Праге и к основным центрам Саксонии — Дрездену и Лейпцигу.
Между Бреславльским и Кюстринским укрепленными районами находилась крепость Глогау, занимавшая командное положение над окружающей равниной. Следовало ожидать, что за нее противник будет отчаянно цепляться.
Город Франкфурт-на-Одере фашисты тоже превратили в сильно укрепленный район. Причем ему гитлеровский генеральный штаб придавал особое значение, считая его вторыми воротами Берлина.
Вплотную к Одеру войска 8-й гвардейской армии подошли 1 февраля 1945 года. Не дожидаясь прибытия средств усиления, я приказал 4-му гвардейскому стрелковому корпусу с ходу форсировать реку, чтобы к вечеру 2 февраля, овладев плацдармом на левом берегу, занять южные пригороды Кюстрина — Киц, Маншнов, Ратшток.
28-й гвардейский стрелковый корпус получил задачу форсировать Одер и овладеть плацдармом на участке Хатенов, Подельциг, Клессин. Левее 1-я гвардейская танковая армия также вышла к реке, но, не имея переправочных средств, остановилась. Правее 5-я Ударная армия 1 февраля приступила к форсированию реки на подручных средствах.
Участки форсирования требовалось прикрыть с воздуха. По моей просьбе командующий фронтом придал мне 16-ю зенитно-артиллерийскую дивизию, которой командовал генерал И.М. Середин. Она должна была прибыть на переправы к рассвету. Но зенитчики опоздали более чем на сутки из-за отсутствия горючего.
В 10 часов утра 2 февраля я находился на наблюдательном пункте командира 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Глазунова в развалинах форта у поселка Жабице, что южнее Кюстрина. Войска корпуса уже развернулись на дамбе между Кюстрином и Гужицей, готовясь к переправе. В стереотрубу я посмотрел на Одер. Большая, закованная в дамбы река. Наши гвардейцы сосредоточились на правом берегу. Ответственный и трудный час! Лед был настолько непрочен, что даже пехота, не говоря уже о технике, не могла без риска выходить на него. Табельных переправочных средств у нас не было. И все же гвардейцы под прикрытием артиллерийского огня начали перебираться на правый берег. Они несли с собой жерди, доски, охапки хвороста. На ходу строили настилы, переходные мостики. Кое-где удалось переправить противотанковые орудия. Их перекатывали вручную по льду, поставив колеса на самодельные лыжи.
К сожалению, переправа продолжалась недолго. Над головой гвардейцев появились немецкие истребители «фокке-вульф». Девятками и семерками на небольшой высоте налетали они на переправу, бомбили, строчили из пулеметов. Как нужны были сейчас зенитчики дивизии генерала Середина! Но их не было, не было и наших истребителей: они перебазировались на новые аэродромы, ближе к Одеру, и им тоже не хватало горючего. В борьбу вступили роты противотанковых ружей и пулеметчики. Сколько пробоин они сделали — неизвестно, но два «фокке-вульфа» загорелись на моих глазах и упали на занятой нами территории. Летчик, захваченный в плен нашими бойцами, показал, что перед немецкой авиацией была поставлена задача сорвать переправу русских через Одер.
И надо прямо сказать, что это им удалось. Нам пришлось до наступления темноты прекратить переправу. Ночью возобновили ее. Но переправляться стало еще труднее: и без того непрочный лед был во многих местах разрушен бомбами.
Хотя днем на левый берег перешли лишь немногочисленные подразделения, они все же захватили небольшие плацдармы.
Я уже упоминал, что в Мезеритцком укрепрайоне нами была разгромлена и почти полностью уничтожена дивизия генерал-лейтенанта Любе. Сам генерал был взят в плен. Его привели ко мне на передовой командный пункт в поселок Тартув, что южнее города Слоньск. Он был ранен в плечо. Я вызвал врача, который наложил на рану свежую повязку. За чаем с бутербродами генерал Любе рассказал следующее.
В генеральном штабе в Цоссене ему толком никто обстановку на фронте не дал: по-видимому, сами не знали. Его дивизии, полностью укомплектованной, но слабо обученной, была поставлена задача занять передний край Мезеритцкого укрепленного района и во взаимодействии с гарнизонами огневых долговременных укреплений оборонять его, не допуская советские войска на реку Одер; принять на себя все отступающие войска от Варшавы, реорганизовать в боевые подразделения и посадить в оборону укрепленного района. Не зная обстановки, рассказывал он, его дивизия через Франкфурт-на-Одере выходила в укрепленный район, но, не доходя до его переднего края, была встречена советскими войсками и наголову разгромлена ими. Если бы дивизия на сутки раньше вышла и заняла оборону, то советские войска не так легко могли бы ее прорвать.
Наши разведчики, переправившись через Одер 2 февраля, сумели проникнуть на шоссе Зеелов — Кюстрин и захватить двух офицеров в плен. Эти офицеры работали в гитлеровском генеральном штабе. Их показания подтвердили, что и генеральный штаб сухопутных войск вермахта не знал, какая обстановка на главном, Берлинском направлении.
При подходе к Одеру был тяжело ранен командир 79-й гвардейской дивизии Леонид Иванович Вагин. О случившемся мне впоследствии рассказал командир разведроты этой дивизии старший лейтенант Виктор Лисицын.
На подступах к Одеру в лесах еще бродили разрозненные группы немецкой пехоты. Генерал Вагин перемещался на новый наблюдательный пункт. С ним следовала группа офицеров штаба дивизии и приданных частей. Впереди на грузовой машине ехали разведчики. Неожиданно из леса вышли фашисты. Их было много — до батальона. Разведчики первыми открыли огонь по врагу. Генерал, услышав выстрелы, остановил машину и побежал к своим бойцам. Вагин выпустил всю обойму из маузера, стал его перезаряжать, и в этот момент пулеметная очередь прошила ему грудь.
На поле боя подоспела еще одна группа разведчиков дивизии. Дружный натиск решил дело: гитлеровцы бежали, многие из них попали в плен. Леонида Ивановича в тяжелом состоянии отправили в госпиталь. К счастью, пули миновали сердце, и он остался жив.
К утру 3 февраля наконец-то прибыла зенитно-артиллерийская дивизия. Переправа заработала в ускоренном темпе. На этот раз авиация противника была встречена дружным огнем зенитчиков. Потеряв три машины за один вылет, противник перестал штурмовать наши войска большими группами самолетов. Это дало возможность частям 35, 47 и 79-й гвардейских стрелковых дивизий почти без потерь переправиться на левый берег и перенести туда артиллерийские наблюдательные пункты. Мы постепенно расширяли захваченные плацдармы, объединяя их в один общеармейский. Однако ускорить наступление на запад не могли: основные силы артиллерии и танков оставались на правом берегу. Для переправы тяжелых орудий и танков требовалось навести мосты или пустить в ход мощные понтонные паромы, которые находились в глубоком тылу фронта, их не подтянули вовремя к переправам через Одер.
В боях за плацдарм наши бойцы и командиры проявили исключительную отвагу и тактическую зрелость.
6-я стрелковая рота 220-го полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии в числе первых завязала бой за высоту 81,5 на левом берегу Одера. Командовал ротой сын алтайского охотника гвардии старший лейтенант Афанасий Спиридонович Савельев. Умело расставив силы, он ночью атаковал противника, захватил три дзота и обратил в паническое бегство почти батальон гитлеровцев. К утру, когда враг опомнился и перешел в контратаку, Савельев впустил фашистов в лощину и обрушил на них огонь пулеметов из захваченных дзотов. В мечущихся гитлеровцев полетели гранаты. Трижды противник предпринимал контратаки и каждый раз, оставляя на поле боя десятки убитых и раненых, откатывался назад. Лощина, по которой враг рвался к дзотам, была усеяна трупами его солдат. Савельева ранило в ногу и в плечо, но он продолжал руководить боем. В медсанбат он ушел лишь после того, как на эти позиции переместился сначала штаб батальона, а затем и КП командира полка.
В роте Савельева, как доложил мне командир полка полковник М.С. Шейкин, отличался сказочной храбростью наводчик станкового пулемета гвардии рядовой Сергей Андреевич Мостовой, бывший колхозник Калачевского района Воронежской области. Когда мне его представили, я не мог им налюбоваться. Ростом великан, в плечах, как говорится, косая сажень. Наверняка потомок тех воронежских богатырей, что носили на себе огромные корабельные сосны и на глазах Петра Первого гнули на своих плечах полозья для саней. В бою за высоту 81,5 Сергей Мостовой все время был рядом с командиром роты. Отражая вражескую контратаку, он израсходовал восемь пулеметных лент. Когда кончились патроны, пустил в дело гранаты. Но вот не стало и гранат, а немцы продолжали наседать. Тогда боец разъединил пулемет, взял в одну руку станок, в другую — лопату и, поднявшись во весь рост, бросился вперед. При виде русского богатыря немцы опешили и покатились обратно в овраг. На краю оврага Мостовой остановился, вытер с лица пот. И тут ему на глаза попался напуганный немецкий ефрейтор. Гвардеец схватил его и зажал под мышкой.
— Уходите отсюда прочь, сволочи, а то всем головы снесем! — крикнул он и с пленным ефрейтором не спеша пошел к своему командиру.
В тот же день Афанасий Савельев и Сергей Мостовой были представлены к званию Героя Советского Союза. Президиум Верховного Совета СССР присвоил им это высокое звание.
Недавно мне стало известно, что кавалер «Золотой Звезды» Сергей Андреевич Мостовой выращивает на воронежской земле хорошие урожаи, а Афанасий Спиридонович Савельев после войны вернулся к себе на Алтай и, вероятно, продолжает дело отца — там еще много работы по освоению этого края, богатого хлебом, лесом, пушным зверем и природными залежами.
Одной из ключевых позиций в обороне противника на плацдарме был поселок Хатенов. С островерхими черепичными крышами, каменными домами и кирпичными заборами, он напоминал небольшую крепость. В стенах домов и в заборах гитлеровцы устроили амбразуры. Мы не хотели наносить лобовой удар по поселку. Это означало бы пойти на кровопролитные бои, а нам нельзя было терять ни времени, ни тем более людей, которые прошли славный победный путь от Волги до Одера и которым, судя по всему, предстояло штурмовать логово фашистов — Берлин.
Овладеть Хатеновом было поручено полку Семикова.
Подполковника Александра Ивановича Семикова я хорошо знал по битве на Волге. Он был тогда офицером оперативного отдела штаба армии. Впервые мы с ним встретились во время боев в излучине Дона. Он подобрал меня у разбитого самолета По-2. Теперь Семиков командовал полком. Он хорошо знал тактику уличных боев. И все же я подумал: не переоценил ли подполковник свои возможности, взявшись одним полком штурмовать укрепленный поселок с сильным гарнизоном.
Но нет, Семиков отлично справился с задачей. Едва занялся рассвет, как на восточной окраине Хатенова, в центре узла обороны противника, выросли косматые столбы дыма. Это саперы Семикова, используя опыт штурмовых групп, провели подземно-минную атаку и подорвали наиболее важные объекты врага. В тот же момент артиллеристы и минометчики открыли огонь, отрезав гитлеровцам пути отхода.
Вначале я даже пожалел, что фашистам некуда отходить: они не стали бы драться так за каждый дом. Но вскоре на наблюдательном пункте заметили, что в центре поселка показались группы вражеских солдат с поднятыми руками. Удар был настолько неожиданным и ошеломляющим, что гитлеровцы быстро прекратили сопротивление.
Командир 2-го стрелкового батальона 172-го стрелкового полка 57-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии капитан Дмитрий Васильевич Осин оказался со своим батальоном в окружении. Связи со штабом полка, который еще находился на правом берегу Одера, не было. Осин принял смелое решение. Батальон вырывался из окружения не назад, к Одеру, а вперед — на запад. Бросок был настолько дружным и стремительным, что противник не выдержал и начал отступать. За день боя в такой обстановке батальон Осина пленил сорок вражеских солдат и захватил восемь автомашин с грузами.
По представлению Военного совета армии капитану Д.В. Осину было присвоено звание Героя Советского Союза. Его отцу в Куйбышев послали телеграмму:
«Спасибо Вам, дорогой Василий Иванович, за воспитание мужественного и волевого сына — офицера Красной армии».
Мы прочно вцепились в правый берег Одера, плацдарм расширялся.
26 января в Ставку Верховного главнокомандования за подписью командующего 1-м Белорусским фронтом Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, члена Военного совета фронта генерал-лейтенанта К.Ф. Телегина и начальника штаба фронта генерал-полковника М.С. Малинина был представлен на утверждение план дальнейших наступательных действий войск 1-го Белорусского фронта.
Этот документ гласил:
«Задачей войскам фронта до 30.1.45 ставлю выйти на фронт Вальдау, Прейсс Фридланд, Ратцебур, Циппнов, Фройденфир, Шенланке, Рунау, Гульч, Шарфенорт, Опаленица, Грец, Велихово, Крючево.
Танковыми армиями к этому же времени овладеть районами:
2-й гв. та — Берлинхен, Ландсберг, Фридеберг;
1-й гв. та — Мезеритц, Швибус, Тирштигель.
На этом рубеже подтянуть войска (особенно артиллерию), подтянуть тылы, пополнить запасы, привести в порядок материальную часть боевых машин. Развернув 3-ю Ударную и 1-ю Польскую армии, с утра 1–2.2.45 продолжать наступление всеми силами фронта с ближайшей задачей с ходу форсировать р. Одер, а в дальнейшем развивать стремительный удар на Берлин, направляя главные усилия в обход Берлина с северо-востока, с севера и северо-запада…»
Так в этом документе формулировались общие задачи фронта. Далее ставились задачи для армий. Касательно 8-й гвардейской армии в этом документе говорится следующее:
«8-й гв. армии — наступать в общем направлении Оторово, Кеме, Приттиш, Геритц и овладеть рубежами:
а) в первый день — Гапоже, Каильч, фл. Алгир, фл. Павлувко;
б) в третий день — форсировать р. Обра и овладеть рубежом Требиш, Нойфорверк, Нойдорф;
в) на шестой день — форсировать р. Одер на участке иск. Кюстрин, фл. Визен и овладеть рубежом иск. Геншмар, Альт-Тухебанд, фл. Вердер, иск. Мальнов.
В дальнейшем развивать удар в направлении Зеелов, Альт-Ландсберг, Вейсензее».
27 января в 17 часов 30 минут Ставка Верховного главнокомандования утвердила этот план операции. Особо предупреждалось командование 1-го Белорусского фронта, что для надежного обеспечения правого фланга фронта от возможных ударов противника с севера или северо-востока надо иметь за правым флангом фронта в резерве одну армию, усиленную не менее чем танковым корпусом.
28 января Маршал Советского Союза И.С. Конев направил в Ставку Верховного главнокомандования план операции 1-го Украинского фронта. План предусматривал разгром бреславльской группировки немцев и выход на Эльбу 25–28 февраля с одновременным ударом по Берлину во взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом.
Предложение И.С. Конева было утверждено Ставкой 29 января.
Своим приказом от 28 января командующий 1-м Белорусским фронтом более определенно ориентировал армии на дальнейшее наступление на запад от Одера: 5-й Ударной — на Бернау, что севернее Берлина; 8-й гвардейской — на Букков, Альт-Ландсберг, Вейсензее; 69-й — на Франкфурт, Бюссен, Херфельде, то есть все три армии на Берлин или в обход его.
Перечисленные общевойсковые, а также 1-я и 2-я гвардейские танковые армии с успехом выполнили ближайшую задачу фронта. Они прорвали Мезеритцкий укрепленный район и, форсировав Одер, захватили плацдармы и вели бои за их расширение: 5-я Ударная армия — севернее Кюстрина, 8-я гвардейская — южнее, 69-я армия вела бои за Франкфурт. Южнее Франкфурта 33-я армия также захватила плацдарм на левом берегу Одера.
4 февраля мы получили директиву фронта, в которой уже намечались сроки наступления. Директива была подписана Г.К. Жуковым, К.Ф. Телегиным и М.С. Малининым.
«1. Противник перед фронтом 1-го Белорусского фронта каких-либо контрударных группировок пока не имеет. Противник не имеет и сплошного фронта обороны. Он сейчас прикрывает отдельные направления, на ряде участков пытается задачу обороны решить активными действиями.
Мы имеем предварительные данные о том, что противник снял с Западного фронта четыре танковые дивизии и до пяти-шести пехотных дивизий и эти снятые части перебрасываются на Восточный фронт.
Одновременно с переброской частей из Прибалтики и восточнопрусского района, видимо, противник в ближайшие 7–8 дней проводимые из Прибалтики и Восточной Пруссии войска будет сосредоточивать на линии Шведт, Нойштеттин, с тем чтобы прикрыть Померанию, усилить оборону Штеттина и не допускать нашего выхода к бухте Померанской. Группу войск, перебрасываемую с запада, противник, видимо, сосредоточивает в районе Берлина с задачей обороны подступов к Берлину.
2. Задача войск фронта — в ближайшие 6 дней активными действиями закрепить достигнутый успех, подтянуть все отставшее, пополнить запасы до двух заправок горючего, до двух боевых комплектов и стремительным броском 15–16 февраля 1945 года взять Берлин.
При закреплении успеха, то есть с 4 по 9 февраля, необходимо:
а) 5, 8, 69, 33-й армиям захватить плацдарм на западном берегу р. Одера. При этом желательно 8-й гвардейской и 69-й армиям иметь один общий плацдарм между Кюстрином и Франкфуртом. Если удастся, хорошо бы соединить плацдармы 5-й и 8-й армий;
б) 1-й армии Войска Польского, 47, 61, 2-й танковой армиям и 2-му кавкорпусу необходимо отбросить противника за линию Ратцебург, Фалькенбург, Штаргард, Альтдам, р. Одер. После чего, оставив заслон до подхода армий 2-го Белорусского фронта, перегруппироваться на р. Одер для прорыва;
в) 7–8 февраля необходимо закончить ликвидацию познань-шнайдемюльской группы противника;
г) средства усиления для прорыва в основном остаются те же, что имеют сейчас армии;
д) танковым войскам и самоходной артиллерии к 10 февраля закончить текущий и средний ремонт и поставить материальную часть в строй;
е) авиации закончить развертывание, имея 6 заправок на аэродромах;
ж) тылу фронта, армейскому и войсковому тылу к 9–10 февраля иметь полную готовность к решающему этапу операции».
Посмотрим, что в это время происходило в стане нашего противника.
Гудериан пишет, что ему удалось уговорить Гитлера нанести удар из Померании, из районов Пыжище и Хощно на юг. Этим ударом, говорит Гудериан, я надеялся усилить оборону столицы рейха и вообще оборону территории страны и выиграть время, необходимое для ведения переговоров о перемирии с западными державами. История, конечно, не новая… «Секретное оружие» приберегалось как пропагандистская уловка для народа и армии. Спасение — в судорожных попытках найти примирение с англо-американскими союзниками.
У меня в руках побывали интересные документы, относящиеся к тайной деятельности фашистской агентуры. Она имела довольно дальний прицел. В 1943 году, сразу же после поражения под Сталинградом, гитлеровская дипломатия начала окольными путями зондаж своих противников на Западе.
В данном случае адвокатом гитлеровцев выступил их старый приятель — испанский диктатор фашист Франко. Он обратился с письмом к английскому послу в Мадриде Самуэлю Хуэру, в котором писал: «Если не изменится в корне ход войны, то русские армии проникнут в глубь территории Германии. Разве такие события, если они произойдут, не являются угрозой для Европы, особенно Англии?» Далее, пугая жупелом «коммунистической угрозы», Франко заклинает «тщательно взвесить положение»: «обстановка чрезвычайно серьезна», ибо в случае поражения гитлеровской Германии в Европе не останется силы, которая могла бы «остановить дальнейшее продвижение Советов».
Мы помним и другие, более ранние попытки шантажа со стороны гитлеровской дипломатии. Поэтому нас не удивляет «активность» испанского диктатора, поставленного у власти штыками немецких и итальянских фашистов. Об опасности для Европы в случае поражения Гитлера мы до этого слышали из уст Геббельса. Удивляет здесь другое, а именно что Хуэр, посол Англии, нашего союзника по антигитлеровской коалиции, счел возможным вступить в переписку по этому поводу с Франко.
Самуэль Хуэр отвечал Франко: «Теорию, что Россия после войны создаст угрозу Европе, я не могу признать…» Ответ английского дипломата не оставляет сомнений и относительно целей и намерений английской политики в Европе: «После окончания войны крупные американские и английские армии оккупируют континент. Они будут состоять из первоклассных солдат, они не будут потрепаны и истощены, как русские части. (Подчеркнуто мною. —
«Я отважусь предсказать, — писал далее Хуэр, — что англичане будут самой мощной военной силой на континенте. Влияние Англии на Европу будет таким же сильным, как оно было в дни поражения Наполеона. Наше влияние, подкрепляемое военной мощью, будет чувствовать вся Европа, и мы будем принимать участие в ее восстановлении».
Говоря о том, что «крупные американские и английские армии оккупируют континент», что «они будут состоять из первоклассных солдат» и не будут «потрепаны и истощены, как русские части», Хуэр, безусловно, выражал не только свое мнение. Определенные круги в Англии полагали, что Россия и Германия, истощив друг друга в ожесточенной войне, сделаются их легкой добычей или надолго, если не навсегда, превратят свое существование как могучие державы.
Что побудило Хуэра с такой откровенностью излагать гитлеровскому союзнику Франко английские планы послевоенного переустройства Европы?
Для кого предназначались в конечном счете эти строки? Не было ли это своеобразным обращением к тем кругам Германии, которые уже в 1943 году склонялись к переговорам с Западом?
Некоторые политические деятели в стане наших союзников рассчитывали увидеть нашу армию в конце войны ослабленной и истекающей кровью.
Однако наша армия вошла в пределы Германии, как никогда ранее, сильной.
После войны генерал-фельдмаршал Кейтель показал, что в феврале — марте 1945 года предполагалось осуществить контрнаступление против советских войск с померанского плацдарма. Для этого войска группы армий «Висла», прикрывшись в районе Грудзенз, ударом на юг прорвут фронт войск 1-го Белорусского фронта и выйдут через долины рек Варта и Нетце с тыла на Кюстрин.
Гудериан сообщает, что это наступление должно было начаться 15 февраля.
Какими же силами собиралось воспользоваться немецкое командование, чтобы нанести этот удар?
Известно ныне, что Гитлер появился в Берлине 13 января. Он выслушал доклады об обстановке, но решения никакого не принял. Он лишь затормозил ввод в бой на Западном фронте 6-й танковой армии. Он приехал в столицу встревоженный начатым наступлением 1-го Украинского фронта. 14 января последовали удары 1-го Белорусского и 2-го Белорусского фронтов. 16 января Гитлер отдал приказ о переходе к обороне на Западном фронте и снял оттуда все, что можно снять, для переброски на Восточный фронт. Но этого мало. Дивизии рассеивались от наших ударов одна за другой. Гудериан настаивал, чтобы были выведены все войска из Балканских стран, Италии, Норвегии, из Прибалтики… Но Гитлер не дал на это санкции, выполнить советы Гудериана было практически невозможно. Такого рода переброски войск требуют времени, дорог, железнодорожных составов, плавучих средств. Не надо забывать, что в то время авиация союзников безраздельно господствовала в воздухе и простреливала Германию из конца в конец, с востока на запад и с запада на восток.
Те перевозки войск, которые все же начались, по свидетельству Гудериана, «совершались очень медленно. Превосходство авиации противника парализовало не только перевозки, но и волю командования».
Маршал Советского Союза Г.К. Жуков в книге «Воспоминания и размышления» пишет:
«В первых числах февраля стала назревать серьезная опасность контрудара со стороны Восточной Померании во фланг и тыл выдвигавшейся к Одеру главной группировки фронта… В начале февраля в междуречье Одера и Вислы действовали 2-я и 11-я немецкие армии, имевшие 16 пехотных, 2–4 танковые, 3 моторизованные дивизии, 4 бригады, 8 боевых групп… Кроме того, в районе Штеттина располагалась 3-я танковая армия, которую немецко-фашистское командование могло использовать как на берлинском направлении, так и для усиления восточнопомеранской группировки, что фактически произошло».
Это наступление из района Арнсвальде (Хощно) состоялось 16 февраля.
17-го наши войска отбили все атаки противника.
Наступление, за которое генерал Гудериан боролся с Гитлером, провалилось… В Ставке Верховного главнокомандования было принято решение разгромить эту группировку в Померании до решающего наступления на Берлин. Для разгрома померанской группировки были нацелены войска 2-го Белорусского фронта и правое крыло 1-го Белорусского фронта, включая 1-ю и 2-ю гвардейские танковые армии Катукова и Богданова.
Это решило судьбу померанской группировки. Войска Красной армии 4 марта вышли к Балтийскому морю, а 9 марта вышли на реку Одер у Штеттина.
День за днем мы расширяли одерский плацдарм.
На правом фланге армии, при слиянии Одера и Варты, стояла крепость Кюстрин. Омываемая водами двух рек, она высилась островком из камня и бетона. Без артиллерии крупных калибров, без тяжелой бомбардировочной авиации взять ее было трудно. Кюстринская крепость мешала нам соединиться и организовать взаимодействие с правым соседом — войсками 5-й Ударной армии генерала Берзарина.
На левом фланге армии противник успел занять высоты, которые тянутся вдоль Одера от села Рейнтвейн до Франкфурта. Они господствовали над долиной реки, с них противник простреливал фланговым артиллерийским огнем наши части, находившиеся на плацдарме. Спешно переброшенные с Западного фронта немецкие войска, среди них моторизованная дивизия «Великая Германия», не только закрепились на выгодных рубежах — на Зееловских высотах, но и начали переходить в частные контратаки.
Передо мной и генералом Берзариным встали сложные задачи. Чтобы расширить плацдарм, необходимо было, во-первых, форсировать Альте-Одер, во-вторых, овладеть крепостью Кюстрин или по крайней мере парализовать ее гарнизон, в-треть их, захватить высоты в горном массиве севернее Франкфурта и юго-западнее Гужицы. В частности, войска 8-й гвардейской армии должны были овладеть господствующими высотами и населенными пунктами Подельциг и Клессин. Для этого нужно было иметь достаточно снарядов для крупнокалиберной артиллерии и переправочные понтонные средства. Но мы ни тем ни другим не располагали. Мы продолжали расширять захваченные плацдармы и ликвидировать окруженные гарнизоны противника (в те дни мы еще добивали вражеский гарнизон в Познани).
Задачу расширения плацдарма приходилось решать имеющимися у нас средствами. Транспорт армии с трудом обеспечивал боеприпасами части, штурмовавшие Познань. Все, что подвозилось из глубины страны, надо было повернуть на правое крыло фронта, на Померанию.
Командир действовавшего на плацдарме 28-го гвардейского стрелкового корпуса генерал Рыжов и командующий артиллерией корпуса полковник Тимошенко организовали сбор и использование трофейного оружия и снарядов. Надо сказать, трофеи крепко выручали нас. Захваченные орудия сразу же пускались в дело. В борьбе за расширение плацдарма артиллеристы выпустили около 65 тысяч трофейных снарядов калибром от 105 до 150 миллиметров. На головы гитлеровцев летели «гостинцы» их же производства.
Враг, не имея достаточных сил для отражения наших ударов на плацдарме, бросил против наших войск всю свою технику, в том числе самолеты-снаряды с автопилотом. На Одере я впервые увидел в действии это «секретное оружие», о котором так много говорил Геббельс. Это было в первой половине февраля. В то время наши саперные части строили первый мост через Одер у поселка Гужица. Мы с генералом Пожарским находились неподалеку на наблюдательном пункте. Был ясный день. Наше внимание привлек двухмоторный самолет. Он летел с запада на небольшой высоте. Вот он миновал высоту 81,5, и от него отделился самолет-снаряд. Не долетев метров трехсот до реки, самолет-снаряд перешел в пике, ударился о землю и взорвался. Таких снарядов было пущено на мост четыре, и ни один не попал в цель. Воронки от взрывов были громадные. Но большого ущерба они нам не причинили.
Мы подумали: стоит ли игра свеч? Бить таким дорогим оружием по строящемуся мосту — неоправданное расточительство. Но гитлеровскому командованию было не до экономических расчетов. Оно бросало против нас все, что у него было, лишь бы задержать нашу переправу через Одер.
Шаг за шагом наши войска вплотную подошли к Подельцигу, овладели им и прочно закрепились на господствующей высоте с отметкой 81,5, заняли пригород Кюстрина — Киц, населенные пункты Маншков, Хатенов.
Плацдарм на левом берегу Одера имел теперь уже внушительные размеры — в ширину 12, в глубину 8 километров. Подоспела пора соединиться с правым соседом. Но это оказалось не так-то просто. Город и крепость Кюстрин уже были в руках нашего соседа. Но мощная цитадель, наподобие Познанской, еще сопротивлялась.
До Берлина осталось всего 70 километров. И хотя наступление было приостановлено, мы знали, что нам вскоре придется драться на его улицах. Военный совет армии принял решение готовить войска к уличным боям. В каждой дивизии и в каждом полку были созданы резервные, точнее, учебные батальоны. В стык между частями 4-го и 28-го гвардейских стрелковых корпусов, находившихся на плацдарме, были выдвинуты по одному полку от 27-й и 74-й гвардейских стрелковых дивизий, только что прибывших из Познани. За счет этого командиры корпусов получили возможность выделить резервы и вывести их с плацдарма на правый берег, что и было сделано за две ночи 5 и 6 марта. 82-я дивизия генерала Г.И. Хетагурова, прибывшая из Познани, полностью оставалась на правом берегу Одера. Она здесь пополнялась и занималась боевой подготовкой.
В двадцатых числах марта мы провели частные операции с целью соединить свой фланг с частями нашего правого соседа — 5-й Ударной армии, западнее крепости Кюстрин. Здесь разрыв между нашими армиями, точнее, между двумя плацдармами на левом берегу Одера составлял около трех километров. Через этот коридор противник поддерживал связь с Кюстринской цитаделью, расположенной на острове на главном русле реки Одер. Сама цитадель была основанием клина, раскалывающего наши плацдармы. Предстояло разрубить этот клин где-то западнее Кюстрина, в самом узком месте, и соединить фланги двух армий. Тогда гарнизон крепости окажется изолированным.
Часть фортов крепости была захвачена нашими войсками еще в начале боев за плацдарм. Теперь мы нанесем удар по обороне противника с юга и выйдем к железной дороге Кица — Долгелин. Войска генерала Берзарина одновременно с нами поведут наступление с севера, с тем чтобы соединиться с нами в районе железнодорожной станции Гольцов.
Операцию мы готовили тщательно и провели ее 22 марта. Накануне летчики штурмовой и бомбардировочной авиации в течение четырех суток методично, днем и ночью, наносили удары по противнику, нарушая его систему обороны и управление, уничтожая цель за целью. Артиллеристы по графику вели прицельный огонь по различным участкам, а перед началом атаки, назначенной на 9 часов 15 минут утра, совершили сильный огневой налет, расчищая путь пехоте. Одновременно перешли в атаку части 5-й Ударной армии.
В результате этих согласованных действий войска двух армий соединились в намеченном районе, и гарнизон Кюстринской крепости с немногими уцелевшими фортами и цитаделью оказался изолированным со всех сторон.
Все войска, которые находились в коридоре, соединяющем Кюстрин с Зееловом, были разгромлены. Часть их сдалась в плен, часть отступила в уцелевший форт на острове.
Теперь оба наших плацдарма соединились в один. В дальнейшем он сыграл большую роль в Берлинской операции.
Но в центре этого большого плацдарма оставалась еще цитадель крепости с многочисленным вражеским гарнизоном.
Сама цитадель находилась на острове, образованном Одером, Вартой и их протоками. Подступы к острову прикрывались разливом вешних вод. С сушей цитадель соединяли лишь дамбы и насыпи дорог, веером расходившиеся в разные стороны — на Берлин, Франкфурт, Познань, Штеттин. Нечего и говорить, что противник постарался накрепко запереть эти пути, усеяв дамбы и насыпи полевыми укреплениями — окопами, дзотами, блиндажами, капонирами, проволочными и минными заграждениями. Наши мелкие подразделения подошли к вражеским укреплениям так близко, что гранатные бои и перестрелка фаустпатронами не стихали почти круглые сутки. Но развернуть здесь большие силы мы не могли: один танк занимал всю ширину дамбы.
Как наступать? Основную и решающую роль мы возложили на артиллерию. Она должна была разбить окопы, блиндажи и дзоты, построенные на дамбах и дорогах. Авиации ставилась задача разрушить цитадель и фортификационные сооружения, уцелевшие вокруг нее.
Разрушить блиндажи и дзоты можно было только тяжелой артиллерией и минометами крупных калибров. Однако вести огонь из орудий крупного калибра через головы своих бойцов, находящихся на очень близком расстоянии от противника, мы не могли. Требовалось найти другое, более верное и безопасное решение. Мною вместе с командующим артиллерией армии генералом Пожарским и командирами 35-й и 82-й гвардейских стрелковых дивизий была произведена тщательная рекогносцировка.
Мы ознакомились с местностью непосредственно на исходных рубежах. Тогда-то и возникла мысль выдвинуть на прямую наводку три батареи большой мощности. Против 203-миллиметровых орудий не устоит ни один дзот. Одну батарею врыли в дамбу на левом берегу Одера у пригорода Киц, которая вела огонь по дзотам на правом берегу, вторую — в дамбу на правом берегу в 400 метрах южнее острова — она нацеливалась на дзоты и дамбу левого берега. Такое расположение обеспечивало ведение перекрестного огня по видимым, близко расположенным целям. Чтобы не задеть своих, на обеих дамбах наш передний край обозначался хорошо приметными указками.
Третью батарею поставили на дамбе у платформы Жабчин. Она нацеливалась на стены цитадели, которые были хорошо видны с этого участка.
Атаку крепости с правого берега Одера возложили на 82-ю, с левого — на 35-ю гвардейские стрелковые дивизии. Один полк 35-й дивизии готовился к десанту на остров с юга.
Для наступления вдоль дамб и дорог, ведущих к цитадели, каждая дивизия развертывала по одной роте. Их боевой порядок имел большую глубину, чем фронт атаки, — случай необычный в тактике.
План штурма был таков. Накануне наступления 28 марта наша штурмовая и бомбардировочная авиация прицельно бомбит цитадель и другие долговременные инженерные сооружения. Своими ударами она выгоняет противника из этих сооружений в полевые укрепления. В этот день артиллерия огня не открывает, кроме батареи, которая поставлена на прямую наводку для ударов по стенам крепости.
Утром 29 марта авиация повторяет удар по тем же целям, не пуская гарнизон противника в цитадель. Пусть он останется в полевых укреплениях и считает, что перехитрил нас. Но с последним взрывом бомб по цитадели, ровно в 10 часов утра, артиллерия всех калибров (в том числе и мощные орудия, поставленные на прямую наводку) открывает огонь по полевым укреплениям. Продолжительность налета — 40 минут. Под прикрытием огня артиллерии десанты стрелков и автоматчиков переправляются на лодках и высаживаются на остров. А в 10 часов 40 минут — начало общего штурма.
За день до наступления я вместе с командующим бронетанковыми и механизированными войсками армии генералом Вайнрубом, который вернулся из госпиталя, выехал на исходные позиции проверить, все ли готово. В полдень мы подъехали к водокачке северо-западнее платформы Жабчин. Здесь остановились, чтобы понаблюдать за прямыми попаданиями тяжелых снарядов в стену цитадели.
Впереди нас оказался большой бассейн с водой, по-видимому, отстойник водокачки. Наши адъютанты — мой Федор[27] и Вайнруба Алеша Куренцов — стояли рядом перед барьером бассейна. Вдруг раздается взрыв справа, затем слева, через несколько секунд впереди и за спиной. Узкая вилка! Мы прижались к стене. Очевидно, противник заметил нас и открыл огонь из тяжелых минометов. Пока недолет и перелет. Но чувствуется, что прицел весьма точен. Уходить куда бы то ни было при таком обстреле опаснее всего. Стой и не двигайся, если под ногами нет укрытия. Стена защищала нас с одной стороны, и мы поплотнее прижались к ней. Но взрыв очередной мины повалил всех на землю в одну кучу.
В голове долго гудели колокольные удары. Придя в себя, я ощутил, что лежу под людьми. Вайнруб прикрыл мою голову грудью, на нем лежал Федор, и на самом верху, как бы прикрывая нас всех своим телом, распластался окровавленный Алеша. Вайнруб был ранен — осколок мины впился ему в ногу выше колена. Я и Федор остались невредимы. Когда мы увидели мертвого Алешу — боль обожгла сердца. Даже не верилось, что этого красивого юноши, который только что стоял рядом, уже нет в живых. В тот же день мы горестно хоронили своего спасителя. А генерала Вайнруба мне пришлось самому доставить в ближайший медсанбат.
Между тем бой за крепость развивался по плану. 28 марта авиация наносила прицельные бомбовые удары по долговременным крепостным сооружениям, превращая их в груду развалин и вынуждая противника перейти в полевые укрепления или спрятаться в глубоких подземных казематах.
Утром 29-го повторилось то же самое. Затем началась артиллерийская подготовка. С наблюдательного пункта мне было видно, как тяжелые снаряды орудий, выставленных для стрельбы прямой наводкой, разбивали дзоты и блиндажи на дамбах. Впечатляющая картина: в воздух взлетали камни, бревна.
В 10 часов 30 минут лодочные десанты высадились на острове, а десять минут спустя затрещали пулеметы и автоматы, загремели взрывы ручных гранат и фаустпатронов.
Мастерство штурма крепостных сооружений — сумма многих слагаемых: владение оружием ближнего боя, акробатическая ловкость в преодолении препятствий и, конечно, в первую очередь личная отвага каждого бойца. Именно эти качества продемонстрировали гвардейцы взвода 5-й роты 271-го полка 82-й гвардейской стрелковой дивизии во главе с младшим лейтенантом Михаилом Чепановым. Они рывком преодолели четырехсотметровую полосу, изрезанную рвами, окопами, воронками и канавами, проскочили через дамбу с блиндажами и пулеметными точками и через каких-то семь-восемь минут после сигнала атаки оказались у полуразрушенных стен цитадели. Здесь немецкие пулеметчики открыли по гвардейцам огонь. Чепанов рассчитывал провести свой взвод через пролом в стене, но путь преградил сильный фланкирующий пулеметный огонь. Здесь можно было погубить весь взвод и не выполнить задачи. Промедление в таком положении смерти подобно: противник уже обнаружил взвод. Не раздумывая, Чепанов изменил направление и проскочил со взводом вдоль стены до следующего пролома в ней. Теперь его бойцы в мертвом пространстве, их не доставал огонь ни пулеметов, ни автоматов. Чепанов забросил на стену «кошку» с веревкой. Ловко, быстро, точно цирковой акробат, он поднялся вверх. В его руках затрепетал красный флаг. Как огонек, он был виден издалека. Сюда устремились бойцы других подразделений. А взвод Чепанова уже вел бой по ту сторону стены, во дворе крепости.
Михаила Чепанова дважды ранили, и все же он не вышел из боя. Гвардеец ворвался в главный равелин, увидел ход к верхней площадке, откуда немецкие офицеры руководили боем. По пути к этой площадке, в узких проходах и на лестницах, расчищая путь автоматом и гранатами, младший лейтенант убил девять гитлеровцев. Прошло еще несколько минут, и над главным равелином взвилось красное знамя. Его водрузили бойцы взвода Чепанова. Сам командир взвода, получив третье ранение в грудь, скончался у знамени.
Пусть знает Александра Дмитриевна Чепанова, проживающая в селе Ароновка Ульяновской области, что ее сын Михаил Петрович, посмертно награжденный «Золотой Звездой» Героя Советского Союза, еще при жизни воздвиг себе величественный памятник — водрузив Красное знамя над поверженной крепостью фашистов в Кюстрине, в 70 километрах от Берлина. Там же находится могила еще одного Героя Советского Союза — славного сына грузинского народа из села Чаквиджи Зугдидского района гвардии сержанта Шота Платоновича Тибуа.
Развертывалась подготовка к Берлинской операции. Многочисленное пополнение вливалось в войска. Десятки тысяч тонн горючего подвозилось к Одеру, закапывалось в землю, маскировалось в лесных массивах; сотни тысяч снарядов, мин, бомб размещались около огневых позиций и на аэродромах.
Замысел операции состоял в том, чтобы нанести по возможности одновременно несколько мощных ударов на широком фронте, окружить и рассечь берлинскую группировку, а затем уничтожить ее по частям.
К концу марта 1945 года, после разгрома фашистских войск в Померании и выхода советских дивизий на побережье Балтийского моря, Ставка привлекла к заключительной операции войска трех фронтов — 2-го Белорусского, которым командовал маршал К.К. Рокоссовский, 1-го Белорусского под командованием маршала Г.К. Жукова и 1-го Украинского, которым командовал маршал И.С. Конев.
Эти три фронта с большими артиллерийскими и авиационными средствами усиления готовились прорывать оборону на трех направлениях.
Войска 2-го Белорусского фронта готовились к прорыву вражеской обороны на участке южнее Штеттина до города Шведта, имея в первом эшелоне три общевойсковые армии, три танковые, один механизированный и один кавалерийский корпуса. Задачи — форсировать Одер, разгромить штеттинскую группировку противника и не позднее 12–15-го дня операции выйти на рубеж Анклам, Демин, Витенберг.
1-му Белорусскому фронту предстояло действовать в полосе Глитцен, Кюстрин, Лебус. Его первый эшелон состоял из восьми общевойсковых армий. Главный удар фронт наносил силами пяти общевойсковых армий и двух танковых с кюстринского плацдарма. Мощным одновременным ударом они должны были прорвать вражеские рубежи на фронте около 70 километров, разгромить берлинскую группировку противника, овладеть Берлином и на 12–15-й день операции выйти на Эльбу.
Для 1-го Украинского фронта был определен участок прорыва Форет, Мускау. Войска его первого эшелона — семь общевойсковых армий. Главный удар наносился силами пяти общевойсковых и двух танковых армий. Задача — форсировать реку Нейсе, разгромить котбусскую группировку противника и не позднее 10–12-го дня операции выйти на рубеж Белиц, Витенберг и далее по Эльбе до Дрездена. В случае если войска 1-го Белорусского фронта задержатся при овладении Берлином, Конев должен был направить им в помощь свои танковые армии.
Три главных и ряд вспомогательных ударов фронтов нацеливались на разгром вновь восстановленных и пополненных четырех армий противника, оборонявших восточную часть Германии (3-ю и 4-ю танковые, 9-ю и 17-ю полевые), и резервов в глубине.
Задача ясная, но очень сложная. Все понимали, что на этом этапе войны фашисты будут драться до последнего патрона: близилась расплата за их преступления.
Чувствуя приближающуюся катастрофу, виднейшие гитлеровские политики разъезжали по армиям, взывая к солдатам и офицерам:
— Будьте стойкими, не допускайте ни на шаг продвижения советских войск на запад!
Немецко-фашистское командование приняло все меры для подготовки глубокой и прочной обороны Берлина. Этому способствовали и географические условия. Множество озер, соединенных между собой реками и каналами, труднопроходимые для танков и другой техники рубежи затрудняли организацию наступления крупными силами. Сокращение линии фронта обороны позволяло противнику лучше использовать естественные преграды, для обороны требовалось уже не столь много войск.
Гитлеровцы прочно укрепились на левом берегу Одера и Нейсе от Шведта до Губена, где общая глубина естественных и инженерных рубежей обороны доходила до 30–40 километров. Но сильнее всего были укреплены восточные подступы к Берлину в полосе наступления 1-го Белорусского фронта. Здесь подготовленная оборона начиналась от Одера и заканчивалась непосредственно Берлинским укрепленным районом. Силы противника на Берлинском направлении накапливались в феврале, марте и первой половине апреля. В глубине обороны находились мощные резервы моторизованных и танковых дивизий, переброшенных с Западного фронта. Численный состав пехотных дивизий был доведен до 7–8 тысяч, а танковых — до 8–10 тысяч солдат и офицеров.
Против 1-го Белорусского фронта враг сосредоточил до половины всех сил и средств своей берлинской группировки. Особенно много войск он стянул против наших одерских плацдармов, где размещались части 3-й и 5-й Ударных и 8-й гвардейской армий.
К началу нашего наступления — 16 апреля 1945 года — на Берлинском направлении гитлеровское командование сосредоточило 48 пехотных, 9 моторизованных и 6 танковых дивизий, 37 отдельных пехотных полков, 98 отдельных батальонов и много отдельных артиллерийских частей и соединений. Кроме того, гарнизон Берлина насчитывал более 200 тысяч человек, и в резерве немецкого главного командования сухопутных войск было 8 дивизий.
И все-таки преимущество было на нашей стороне. Ликвидировав группировки противника в Померании, отразив контрнаступление врага в районе озера Балатон, освободив Вену, советское Верховное главнокомандование смогло в решающий момент на решающем направлении — Берлинском — создать подавляющее превосходство в силах и технике.
Мы имели 193 дивизии против 85, людей — 2 миллиона 500 тысяч против 1 миллиона, орудий и минометов 41 600 против 10 400, танков и САУ — 6250 против 1500, боевых самолетов — 7500 против 3300.
Значительный перевес в силах давал нам возможность действовать уверенно. Даже в том случае, если бы противник перебросил дополнительно новые войска с других фронтов, например с Западного, превосходство все равно оставалось бы на нашей стороне.
В частной оперативной директиве командующего 1-м Белорусским фронтом от 12 апреля 1945 года указывалось, что наша 8-я гвардейская армия должна прорвать оборону противника на участке железнодорожная станция Гольцов, поселок Заксендорф и развивать удар в общем направлении на Зеелов, Требнитц, Гарцау, Дальвиц — Силезский вокзал, Шарлоттенбург.
С началом артиллерийской подготовки в оперативное подчинение к нам поступал 9-й штурмовой авиационный корпус с прикрывающими его истребителями. Командиром корпуса был генерал И.В. Крупский.
Когда армия выйдет на рубеж Гузов, Зеелов, Долгелин, Альт, Малиш, в сражение намечалось ввести 1-ю гвардейскую танковую армию, усиленную 11-м танковым корпусом. Был предусмотрен и такой вариант: если наступление будет развиваться успешнее в полосе нашего левого соседа — 69-й армии, танковые войска будут вводиться в прорыв там на участке Долгелин, Дебберин.
Командующий фронтом требовал подготовку операции производить скрытно, с соблюдением всех мер маскировки, стремясь обязательно достигнуть внезапности действий.
Темп наступления для армий ударной группировки фронта был установлен 20 километров в сутки. На первый взгляд нормальный. Однако в прошлых операциях такие темпы достигались не в начале операции, а в ходе ее развития, не при прорыве укрепленных, заранее подготовленных полос обороны, а после их прорыва, с выходом на оперативный простор.
Между тем обстановка складывалась для нас неблагоприятно. Апрель — пора бурного разлива рек и ручейков. Долина Одера от главного русла до Зееловских высот шириной 10–15 километров была изрезана каналами. Вода затопила низины и луга; пашни, картофельные плантации превратились в топкую грязь. Магистральных дорог, идущих от Одера к Зееловским высотам, было мало. В полосе наступления 8-й гвардейской армии таких дорог оказалось всего четыре. Только по ним и могли передвигаться автомашины и боевая техника. Сверни чуть в сторону — и сразу окажешься в болоте. Если не завязнешь, значит, тебе повезло — выбирайся обратно на дорогу.
Над долиной, изрезанной ручьями и каналами, господствовали Зееловские высоты. С них противник просматривал весь плацдарм. По оси движения от Кюстрина до Берлина, на главном направлении ударной группы нашего фронта, противник создал пять рубежей обороны. После Мюнхеберга они связывались с тремя оборонительными обводами Берлина.
На тридцатикилометровом фронте прорыва противник держал десять дивизий: пехотные — 9, 303, 309, 169, 712-ю и «Курман»; моторизованные — 20-ю, 25-ю и «Мюнхеберг»; танковую дивизию «Фюрер». Их усиливали 5-й и 408-й артиллерийские корпуса РГК, 292-я и 770-я противотанковые дивизии. Такая плотность войск, сосредоточенных на главном направлении, давала возможность врагу одновременно занимать два-три рубежа обороны.
В полосе наступления 8-й гвардейской армии противник имел в первом эшелоне, на Зееловских высотах и в долине Одера, три дивизии с большими артиллерийскими средствами усиления и три во втором эшелоне.
Задачи, которые ставило перед нами командование фронта, были чрезвычайно трудными. Правда, средств усиления в армиях мы имели вполне достаточно. Например, в артиллерийском наступлении 8-й гвардейской армии на семикилометровом фронте прорыва привлекалось 77 артиллерийских и 10 танковых и самоходно-артиллерийских полков, что составляло на один километр фронта 266 орудий и минометов и до 40 танков НПП. Однако эти средства усиления не могли одновременно поражать два оборонительных рубежа противника. После овладения первым рубежом требовалось переместить вперед тысячи орудий, сотни наблюдательных пунктов, установить связь и взаимодействие между наступающими частями. На все это требовалось время.
Мы имели сильную авиацию, но она привлекалась для ударов по тем же позициям, на которые нацеливалась артиллерия. Без данных разведки летчики не могли знать о тщательно замаскированных вражеских рубежах обороны в лесных массивах.
На основании директивы командующего фронтом мы строили боевой порядок так, чтобы артиллерия всех корпусов и дивизий участвовала в артиллерийской подготовке и в поддержке наступления. Все три корпуса располагались в линию. В 4-м и 29-м гвардейских стрелковых корпусах в первом эшелоне шли две дивизии, в 28-м — только одна. Во втором эшелоне каждый корпус имел по одной дивизии. 39-я гвардейская дивизия из 28-го корпуса оставлялась в армейском резерве. На каждую дивизию первого эшелона (их было пять) проходился участок прорыва шириной 1400 метров. Дивизии держали два полка в первом эшелоне, один — во втором.
Чтобы уточнить истинный передний край обороны противника, учитывая при этом, что враг, предугадав наше наступление, мог отвести главные силы с переднего края на вторую позицию или на Зееловские высоты, решением фронта была произведена разведка боем. Она проводилась 14 апреля 1945 года, за два дня до начала общего наступления. Для участия в ней от каждой дивизии привлекался усиленный батальон с танками и артиллерией.
В директиве командующего фронтом категорически требовалось проводить подготовку к наступлению в полной скрытности. Бойцам разрешалось сообщить о нем лишь перед самой атакой.
Если под Ковелем и на Висле разведка боем проводилась за два часа до наступления и затем перерастала в общее наступление, то сейчас командование фронта отказалось от такого метода.
Вместе с тем командующий фронтом предложил новый прием: сосредоточить на участке прорыва множество прожекторов, перед атакой, которая будет проводиться ночью, осветить поле боя и ослепить противника.
На специальном учении, организованном маршалом Жуковым за неделю до наступления, мы, командующие армиями и командиры корпусов, на себе проверили действие прожекторов как в наступлении, когда они светили с тыла, так и в обороне, когда свет бил в лицо. Получалось неплохо…
Разведка боем по всему фронту проводилась 14 апреля. В 7 часов 40 минут 14 апреля, после десятиминутного артиллерийского налета, разведывательные батальоны дружно атаковали первую позицию противника и на участке наступления 8-й гвардейской армии захватили ее, продвинувшись вперед до 2–4 километров. То же самое было и на участке соседа справа — 5-й Ударной армии. Противник, застигнутый врасплох, понес потери и отошел на вторую позицию.
Во время разведки боем мы захватили пленных из 20-й моторизованной и 303-й пехотной дивизий противника. Среди них был капрал из 303-й пехотной дивизии. На допросе он сказал:
— Германии через две недели капут!
— Почему? — спросили его.
Он подумал и ответил:
— Ваше наступление четырнадцатого апреля было не основное. Это только разведка. А дня через два-три вы начнете гросснаступление. До Берлина будете драться тоже около недели. Так что дней через пятнадцать — двадцать Гитлеру капут.
Немецкий капрал оценивал обстановку, пожалуй, лучше многих фашистских генералов. Он не ошибся, что 14-го была разведка; он не ошибся и в том, что дня через два-три начнется наше основное наступление, и точно предвидел результат его.
Оставшиеся в руках противника господствующие высоты в Зееловской гряде давали возможность вести наблюдение за всей долиной, где сосредоточивались наши войска. Нам очень трудно было скрытно производить передвижения. А хотелось незаметно подвести войска, особенно артиллерию и танки, к исходным позициям. Но как это сделать, когда противник отчетливо видит наши позиции не только на плацдарме, но и на восточном берегу? Даже ночная темнота не выручала нас: враг прощупывал местность лучами прожекторов. А мы не открывали по ним огня: артиллеристам было приказано не выдавать себя, молчать до последней минуты. Гасли прожекторы — вспыхивали осветительные бомбы, сброшенные с разведывательных самолетов, и вся долина опять была как на ладони перед глазами гитлеровцев.
Маскировка войск усложнялась тем, что деревья еще не распустились, а закапываться в землю не давали вешние и грунтовые воды. Копнул один раз штыковкой — и ямка сию же минуту заполняется мутноватой водой.
Как всегда, перед наступлением активизировалась работа политических органов, партийных и комсомольских организаций. Как только была получена боевая задача, Военный совет армии созвал собрание партийного актива штаба, политического отдела армии с участием командиров и начальников политических отделов корпусов и дивизий. Товарищи делились своими думами, советовали, как лучше организовать работу в войсках. Среди других предложений партийный актив единодушно одобрил и такое: в ночь накануне наступления все части и соединения выносят на передний край в первую траншею Боевые Гвардейские знамена, чтобы каждый боец видел, что он идет в этот бой вместе со своими товарищами, бойцами и командирами, со святыней части — Боевым Красным знаменем — символом революционных идеалов и священного стремления всех честных людей земли к свободе и счастью человечества.
Со штабными офицерами и командирами всех степеней (до роты и батареи включительно) на рельефных планах был разыгран ход наступления. Особенно тщательно отрабатывались управление войсками и ввод в бой вторых эшелонов.
Ночь на 16 апреля показалась мне очень долгой. Так всегда бывает, когда ждешь решающих событий.
Перед рассветом на мой командный пункт вблизи поселка Рейнтвейн приехал Г.К. Жуков. К этому моменту войска армии уже заняли исходное положение. Командиры и замполиты полков вышли с Гвардейскими знаменами на передний край. Бойцы клялись у Знамени, что с честью выполнят боевые задачи. Взвивались в небо осветительные ракеты, в их свете Ленин, как живой, смотрел на воинов с алых полотнищ Боевых знамен, словно призывая к решительности в заключительном сражении с ненавистным врагом.
5 часов утра по московскому, 3 часа по берлинскому…
Секундная стрелка на часах командующего фронтом подошла к черте, и вмиг стало светло. В ярких всполохах артиллерийской канонады мы увидели над траншеями движущиеся вперед развернутые Знамена. Их несли к исходным позициям для штурма.
Накатился сплошной гул вулканической мощи. Шутка ли: ударили залпом и продолжали бить 40 тысяч орудий! Казалось, качнулась вся приодерская равнина. Клубы пыли и дыма стеной вздыбились до самого неба.
В полосе нашей армии зарево артиллерийского огня полыхало так ярко, что с командного пункта трудно было зримо ощутить первый момент светового удара прожекторов. Не уловив его, мы с командующим фронтом даже спросили, почему прожекторы не включены. И были удивлены, когда нам ответили, что прожекторы действуют…
Должен сказать, что в то время, когда мы любовались силой и эффективностью действия прожекторов на полигоне, никто из нас не мог точно предугадать, как это будет выглядеть в боевой обстановке. Мне трудно судить о положении на других участках фронта. Но в полосе нашей 8-й гвардейской армии я увидел, как мощные пучки света прожекторов уперлись в клубящуюся завесу гари, дыма и пыли, поднятую над позициями противника. Даже прожекторы не могли пробить эту завесу, и нам было трудно наблюдать за полем боя. Как на грех, еще и ветер дул навстречу. В результате высота 81,5, на которой разместился командный пункт, вскоре была окутана непроницаемой мглой. Тогда мы вообще перестали что-либо видеть, полагаясь в управлении войсками лишь на радиотелефонную связь да на посыльных.
Густое пыльно-дымное облако осложняло и действия наших наступающих частей.
Первые полчаса после начала наступления противник почти не вел огня. Его наблюдательные и командные пункты, а также огневые позиции были подавлены нашей артиллерией и авиацией. Сопротивление оказывали лишь немногие уцелевшие пулеметы, самоходки и орудия, укрытые в каменных домах и в отдельных окопах. Первые два километра наши стрелковые части и танки наступали за огневым валом успешно, хотя и медленно. А потом, когда путь преградили ручьи и каналы, танки и самоходные орудия начали отставать от пехоты. Взаимодействие между артиллерией, пехотой и танками нарушилось. Огневой вал, точно расписанный по времени, пришлось остановить и переключить артиллерию на поддержку пехоты и танков методом последовательного сосредоточения огня. Уцелевшие орудия и минометы противника ожили на рассвете и начали обстреливать дороги, по которым густо шли наши войска и боевая техника. В некоторых полках и батальонах нарушилось управление. Все это сказалось на темпе наступления.
Особенно упорное сопротивление противник оказал на канале Хаупт, который проходит по долине, огибая подножие Зееловских высот. Вешние воды сделали его глубоким, непроходимым для наших танков и самоходных орудий. А немногочисленные мосты обстреливались артиллерийским и минометным огнем из-за Зееловских высот и прямой наводкой закопанных и хорошо замаскированных танков и самоходных орудий.
Здесь наше наступление еще больше замедлилось. Пока саперы наводили переправы, войска стояли на месте. Произвести какой-либо маневр автомашинам и танкам было нельзя: дороги забиты, а двигаться напрямик по болотистой пойме и заминированным полям было невозможно.
Спасибо нашей авиации. Краснозвездные бомбардировщики, истребители, штурмовики господствовали над полем боя. Они успешно подавляли артиллерию в глубине обороны противника.
Наконец Хаупт был преодолен. Наши войска начали штурм Зееловских высот.
К 12 часам дня войска 8-й гвардейской армии прорвали главную полосу и подошли к второй, которую с ходу захватить не смогли. Скаты Зееловских высот так круты, что наши танки и самоходки не могли на них взобраться и вынуждены были искать более пологие подъемы. Эти подъемы шли вдоль дорог на Зеелов, Фридерсдорф и Долгелин. Но здесь противник создал сильные опорные пункты обороны. Для подавления и захвата этих опорных пунктов требовался точный и сильный огонь орудий. Артиллерия должна была перейти на новые позиции, ближе к Зееловским высотам.
Я приказал подтянуть артиллерию, организовать взаимодействие между пехотой, танками и артиллерией и в 14 часов, после двадцатиминутного огневого налета, атаковать Зеелов, Фридерсдорф, Долгелин и захватить Зееловские высоты.
Как уже говорилось выше, командующий фронтом маршал Г.К. Жуков находился на моем командном пункте.
Отсюда он руководил войсками и поддерживал связь со Ставкой.
Наш фронт, против которого были сосредоточены наиболее многочисленная вражеская группировка и более мощные оборонительные сооружения, особенно на Зееловских высотах, продвигался несколько медленнее 1-го Украинского фронта. И это беспокоило Ставку. Но нельзя не учитывать, что нам приходилось сражаться в исключительно сложных условиях, преодолевать ожесточенное сопротивление гитлеровцев. Войска с большим напряжением пробивались по дорогам, пролегавшим между болот и топей. Полые воды сделали труднопроходимыми многие участки местности. Перед Зееловскими высотами наше наступление затормозилось.
Желая усилить темп наступления и ускорить прорыв обороны противника на Зееловских высотах, командующий фронтом принял решение ввести в сражение в полосе нашей армии 1-ю гвардейскую танковую армию М.Е. Катукова и 11-й отдельный танковый корпус И.И. Ющука. Им была поставлена задача с ходу захватить Зееловские высоты и развивать наступление на Берлин (ранее намечалось ввести эти танковые соединения в бой после того, как оборона врага будет прорвана).
Когда танковые соединения начали проходить боевые порядки 8-й гвардейской армии, на дорогах стало еще теснее, а сойти с них в сторону было невозможно. Танки 1-й гвардейской буквально уперлись в наши тягачи, перетаскивавшие артиллерию, в результате чего маневр вторых эшелонов дивизий и корпусов оказался скованным. Должен сказать, что 8-я гвардейская армия располагала и своими немалыми танковыми силами.
Но нам было не привыкать преодолевать различные трудности. Помогая друг другу, пехотинцы и танкисты отважно громили гитлеровцев, выбивая их с оборонительных рубежей.
Во второй половине дня небольшой успех обозначился на правом фланге армии, на участке 4-го гвардейского стрелкового корпуса. 47-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерала Шугаева, наступая севернее шоссейной дороги Кюстрин — Берлин, преодолела сопротивление противника, захватила несколько господствующих высот севернее города Зеелов, перерезала железную и две шоссейные дороги, идущие от Зеелова на Бугдорф и на Гузов. 57-я гвардейская дивизия, которой командовал генерал П.И. Зализюк, вечером вела бой уже за станцию Зеелов.
На фронте 29-го и 28-го гвардейских стрелковых корпусов, наступающих к югу от Зеелова, части подошли вплотную к Зееловским высотам, но организовать одновременный удар по опорным пунктам противника всеми силами не смогли. Темнота не дала развить наступление. Задачу дня армия не выполнила — Зееловские высоты были взяты только частично. Не справилась с этим и введенная в сражение 1-я гвардейская танковая армия: она не смогла развернуться и остановилась на дорогах в пойме Одера.
Сосед справа — 5-я Ударная армия генерала Берзарина — к исходу дня вышла на реку Альте-Одер.
Сосед слева — 69-я армия под командованием генерала Колпакчи — продвижения не имела.
Почему же, несмотря на значительный перевес в силах, мы вынуждены были довольствоваться столь скромными успехами первого дня операции? По-видимому, противник учел опыт прошлых боев и изменил принцип построения своей обороны. Раньше основные силы он располагал на первой оборонительной полосе, вторая и третья полосы хотя и готовились в глубине, но не всегда занимались войсками вторых и третьих эшелонов. Резервы, танковые или мотодивизии, тоже, как правило, не занимали рубежей обороны, а находились в ближнем тылу, нацеливаясь для контратак по прорвавшемуся противнику. Изучив эту тактику, мы громили врага на его главной полосе. Одновременно авиация и дальнобойная артиллерия наносили удары по его резервам, мешая организовывать контратаки. Разбив войска противника в первой, главной полосе обороны, мы вводили в бой подвижные резервы, обычно танковые корпуса и армии, которые громили резервы врага и выходили на оперативный простор. Так было на Украине, так было под Ковелем и в Висло-Одерской операции, когда танковые армии под командованием С.И. Богданова, М.Е. Катукова вводились в чистый прорыв, проделанный общевойсковыми армиями в главной полосе обороны противника. Эти мощные танковые объединения устремлялись в глубокий вражеский тыл и расширяли прорыв в сторону флангов на многие километры.
Теперь противник построил оборону по-новому. Он занимал не только первую, но и вторую и третью полосы, расположив здесь большое количество пехоты, танков и артиллерии. Кроме того, враг имел сильные резервы в глубине обороны. Наши войска, прорвав первую оборонительную полосу по берегам каналов Альте-Одер и Хаупт, натолкнулись на организованную оборону противника на уже занятой его войсками второй полосе.
Надо иметь в виду и то обстоятельство, что все пространство от Одера до Берлина гитлеровцы превратили, по существу, в сплошной укрепленный район, где кроме мощных рубежей полевого типа были приспособлены к обороне многочисленные здания населенных пунктов, лесные массивы и водные преграды.
Не полностью учли мы и своеобразие местности, изобилующей естественными преградами — каналами, ручьями и озерами. Недостаток дорог сковывал наш маневр и лишал возможности вводить большие силы при атаках. Вдобавок ко всему — множество населенных пунктов, где каждый дом приходилось брать штурмом.
Первый день наступления показал, что враг будет упорно сражаться за каждый рубеж. В его части влилось немалое количество особых команд из войск СС, им было приказано, как показали пленные, расстреливать на месте всех, кто попытается отходить или ослабить сопротивление. Нам предстояло брать с боем каждый окоп, каждую стрелковую ячейку, не говоря уже о кварталах населенных пунктов.
Ночь на 17 апреля мы использовали для перемещения артиллерии, перегруппировки войск и подготовки к штурму Зееловских высот.
На следующий день наступление началось в 10 часов 30 минут по московскому времени после тридцатиминутной мощной артиллерийской подготовки. Насыщенность огня была огромная. На каждом километре фронта действовало свыше двухсот стволов орудий и минометов.
На правом фланге армии 4-й гвардейский стрелковый корпус был выведен на дорогу Гузов — Зеелов и получил приказ развивать наступление в направлении Герльсдорф, к исходу дня выйти на реку Флисс и форсировать ее. Вместе с ним наступал 11-й танковый корпус.
29-й гвардейский стрелковый корпус должен был прорвать оборону противника и овладеть населенными пунктами Лудвигслуст, Фридерсдорф, а в дальнейшем тоже выйти на Флисс и форсировать ее. Для обеспечения этого удара вводилась из второго эшелона 82-я гвардейская стрелковая дивизия 29-го гвардейского стрелкового корпуса, которая наносила удар из-за левого фланга 4-го корпуса в направлении Ворин, Янсфельде.
28-й гвардейский стрелковый корпус должен был овладеть районом Долгелина и в дальнейшем наступать через Литцен на Марксдорф.
Штурмовая авиация содействовала войскам армии в борьбе за Зееловские высоты и при форсировании реки Флисс.
На этот раз артиллерийская подготовка, проведенная в светлое время, оказалась значительно эффективнее, чем в первый день наступления.
Наибольший успех 17 апреля был достигнут на стыке с правым соседом. Там части 5-й Ударной и 8-й гвардейской армий, прорвав оборону противника и отразив его контратаки, вышли на рубеж Альт-Розенталь, Гельсдорф, озеро Вайнтерг. Медленнее было продвижение на левом фланге, на стыке с 69-й армией, где 28-й корпус и части 1-й гвардейской танковой армии, отражая непрерывные вражеские контратаки, сумели овладеть только районами Долгелин и Либбеникен.
На защиту Зееловских высот противник бросил две дивизии из резерва — 28-ю моторизованную и 168-ю пехотную — и авиационный корпус противовоздушной обороны Берлина.
Лишь к исходу второго дня наступления армия овладела второй оборонительной полосой, захватила в своей полосе Зееловские высоты и вышла из приодерской поймы.
Сосед справа — 5-я Ударная армия — форсировала реку Флисс и овладела районом Плоткова.
Сосед слева — 69-я армия — продолжала вести бой за район Малькова.
За эти двое суток боев войска 8-й гвардейской армии, как и всего 1-го Белорусского фронта, выполнили задачу только первого дня наступления. Такого упорного сопротивления противника мы все же не ожидали. В этой отчаянной борьбе чувствовалась решимость гитлеровцев драться за каждый метр, оставшийся до Берлина. Враг уже не мог маневрировать в глубину за счет территории. И он бросал в бой все, что у него имелось, лишь бы остановить наше наступление. Мы знали, что силы его на исходе, что неизбежен решительный перелом в нашу пользу. Поэтому на 18 апреля войска получили задачу не на захват большого пространства, а на перемалывание живой силы и техники противника на поле боя и в ближайшей глубине его обороны. Утром мы снова провели мощную артиллерийскую подготовку по планам командиров корпусов.
В этот день противник ввел в бой две свежие моторизованные дивизии — «Курман» и «Мюнхеберг» — и одну пехотную дивизию СС под командованием генерала Зайцерта. Завязались ожесточенные бои. Контратаки следовали одна за другой, особенно на левом фланге армии.
В районе Дидерсдорфа противник старался перерезать шоссе Кюстрин — Берлин, по которому двигалась основная масса техники и тылов 29-го гвардейского стрелкового корпуса и 1-й гвардейской танковой армии. Для ликвидации этой угрозы командиру 28-го гвардейского стрелкового корпуса было приказано ввести в бой 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию, до этого следовавшую во втором эшелоне.
Передовой 117-й гвардейский стрелковый полк этой дивизии под командованием полковника Ефима Дмитриевича Гриценко вступил в ожесточенную схватку с кадровыми подразделениями противника и батальоном фольксштурма, которые стремились всеми силами добиться какого-либо успеха. Они бросались в контратаки из засад, устроенных на пологих западных скатах Зееловских высот, открывали пулеметный огонь из тщательно замаскированных укрытий, которые уже прошли наши войска, бросали гранаты и фаустпатроны из домов и различных построек, стоящих возле дорог и переездов. Полковник Гриценко нашел способ борьбы с такой тактикой врага. Он отказался от лобовых атак населенных пунктов и узлов обороны. Батальоны полка повзводно и поротно с минометами и легкими орудиями через перелески, окольными путями пробирались в тыл и на фланги подразделений противника и навязывали невыгодный ему бой.
Моральное превосходство было на стороне советских воинов, и, хотя соотношение сил на этом участке было не всегда в пользу полка Гриценко, гитлеровцы не выдерживали напора — сдавались в плен или панически отступали. Только за один день боя полк захватил около 100 пулеметов, 107 автомашин с различными военными грузами, взял в плен 315 солдат и офицеров.
Такой же тактики придерживался молодой и отважный командир 227-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии подполковник Александр Иванович Семиков, о котором я уже рассказывал. Его полк действовал левее полка Гриценко. В боях за Долгелин подразделения Семикова сумели преодолеть очень сильный узел сопротивления противника на перекрестке железной дороги и шоссе Долгелин — Франкфурт. Пять закопанных танков стояли на пути полка. С ними не могли справиться ни тяжелые орудия, ни залпы «катюш». Броня этих танков прикрывалась штабелями дорожного булыжника. Семиков заслал к ним в тыл опытных саперов с фаустпатронами и взрывчаткой. После нескольких взрывов танки прекратили огонь, их экипажи сбежали.
Вскоре на полк Семикова обрушился сильный артиллерийский удар, за ним началась яростная контратака пехоты, примчавшейся на автомашинах и броневиках. Сюда же прорвались с берлинских аэродромов немецкие истребители. Они сбрасывали бомбы в самую гущу столкнувшихся войск, обстреливали их из пушек и пулеметов без разбора, поражая и своих, и чужих. После двухчасового боя полку Семикова с помощью соседей — танкистов 8-го гвардейского механизированного корпуса генерала И.Ф. Дремова — удалось опрокинуть противника. На поле боя осталось несколько сот убитых немецких солдат и офицеров, горело восемь броневиков и два сбитых самолета.
Были потери и с нашей стороны. Особенно нас огорчила весть о том, что тяжело ранен подполковник Семиков. Он находился в боевых порядках 1-го батальона, когда вблизи разорвалась бомба, сброшенная немецким самолетом. Крупные осколки раздробили ему правое бедро, перебили руку, плечо. К счастью, врачам удалось спасти его. Правда, ему не пришлось участвовать в заключительном штурме Берлина, но он остался жив и до сих пор находится в строю.
Александру Ивановичу Семикову по нашему представлению было присвоено звание Героя Советского Союза.
В результате боев 18 апреля войска армии заняли рубеж Требниц, Янсфельде. Сосед справа вышел на рубеж Марксвальде, Вульков. Сосед слева — 69-я армия — и на третий день наступления оставалась на месте, поэтому левый фланг нашей армии растянулся, и противник своими контратаками старался повернуть нас на юг, в сторону от Берлина. Чтобы этого не случилось, для прикрытия левого фланга армии были оставлены две дивизии 28-го гвардейского стрелкового корпуса.
Первая гвардейская танковая армия и 11-й танковый корпус, введенные в сражение командующим фронтом еще в первый день наступления, продолжали продвигаться в боевых порядках 8-й гвардейской армии. Это, конечно, не могло удовлетворить командование. Из штаба фронта посыпались тревожные телеграммы. Вот одна из них:
«Командующий фронтом приказал:
1. Немедля развивать стремительность наступления. Если допустить медлительность в развитии Берлинской операции, то войска истощатся и израсходуют все материальные запасы, не взяв Берлина.
2. Всем командирам находиться на НП командиров корпусов, ведущих бой на главном направлении. Нахождение в тылу войск категорически запрещаю.
3. Всю артиллерию, в том числе большой мощности, подтянуть к первому эшелону и держать ее не далее 2–3 км за эшелоном, ведущим бой. Действия артиллерии концентрировать на тех участках, где решается задача на прорыв.
Иметь в виду, что до самого Берлина противник будет сопротивляться и цепляться за каждый дом и куст, а потому танкистам, самоходчикам и пехоте не ждать, пока артиллерия перебьет всех гитлеровцев и предоставит удовольствие двигаться по чистому пространству.
4. Бейте беспощадно врага и двигайтесь вперед днем и ночью на Берлин, тогда Берлин очень скоро будет наш».
Наступление 19 апреля началось в полдень. До этого часа войска всего фронта подтягивали артиллерию и боеприпасы, проводили разведку, уточняя огневую систему Мюнхебергского оборонительного рубежа. Командующий 1-й гвардейской танковой армией генерал Катуков с этого рубежа стремился прорваться на оперативный простор.
В 12 часов 30 минут войска армии на всем фронте двинулись вперед. В первой половине дня удалось овладеть опорными пунктами Дамсдорф, Мюнхеберг, Белендорф. Противник на этом рубеже был разбит, остатки его войск отошли.
В боях за Мюнхеберг отличился 242-й гвардейский стрелковый полк 82-й гвардейской стрелковой дивизии, которым командовал гвардии полковник Иван Федорович Сухоруков. Участник битвы на Волге, опытный офицер, он принял смелое и глубоко продуманное решение. Полк подходил к Мюнхебергу вдоль дороги, идущей от Одера. Здесь противник построил много оборонительных сооружений. Оставив на этом участке всего одну роту, Сухоруков демонстративно, на глазах вражеских наблюдателей, отвел главные силы полка назад, затем стремительным броском ворвался в лес, что севернее Мюнхеберга, и оттуда дружной атакой с фланга и с тыла устремился в город. Пехота действовала мелкими группами с танками и самоходными установками. Сам Сухоруков шел со стрелковым подразделением в центре полка. Уличный бой длился несколько часов. Осуществляя замысел командира, бойцы старались отрезать врагу пути отхода. Они пробирались на перекрестки улиц и открывали внезапный огонь, тем самым создавая видимость окружения. Гитлеровцы метались в поисках выхода. Этого и добивался Сухоруков. Дружной атакой главных сил полка он завершил разгром врага. Город был взят без больших потерь с нашей стороны.
После окончания боев за Мюнхеберг стало известно, что Иван Федорович Сухоруков тяжело ранен в грудь и в ногу. Узнав об этом от полкового врача, я приказал немедленно отправить полковника в госпиталь. По представлению командования армии ему было присвоено звание Героя Советского Союза.
Продолжая развивать наступление, войска армии к исходу 20 апреля вышли на рубеж Гарцин, Кинбаум, Ениккендорф.
В лесах оказалось много минных полей и заграждений. Враг минировал дороги, мосты, не скупился на коварные «сюрпризы». На дорогах, в кюветах, в поле валялись якобы брошенные мотоциклы, велосипеды, оружие. Малейшее прикосновение к ним вызывало взрыв. Столкнулись мы и с «хитрыми» минами, которые пропускали танки с тралами. А следующие за ними машины подрывались.
Это требовало от войск сугубой осторожности, а от саперов — напряженной и самоотверженной работы.
Наконец удалось ввести 1-ю гвардейскую танковую армию в сражение с рубежа Мюнхеберг, Белендорф. Танкисты сделали удачный рывок на Фюрстенвальде и Кинбаум, но развить дальше успех самостоятельно не смогли. Реки, болота, озера и леса сковали их маневр. Засевшие в лесах и в населенных пунктах фаустники били в упор по танкам. Стало очевидным, что успех наших танкистов возможен только при тесном взаимодействии со стрелковыми частями, и им было приказано снова войти в границы 8-й гвардейской армии, чтобы двигаться на Берлин.
После падения Мюнхеберга сопротивление противника несколько ослабело. Потрепанные и понесшие потери немецкие части вынуждены были отходить под ударами наших войск. Однако впереди нас ожидали новые оборонительные рубежи, которые не удалось обнаружить нашей разведке заранее. Их предстояло прорывать с ходу.
За пять дней наступательных боев войска фронта разгромили и перемололи много немецких частей. Противник понес большие потери в живой силе и технике. Его войска, занимавшие пять полос обороны, и введенные в бой резервы — около пяти дивизий — были разгромлены и отброшены к Берлину. В боях за населенные пункты, лесные массивы, узлы дорог очень важную роль играл маневр таких подразделений, как рота, батальон. Они проникали в тыл противнику и атаковывали его там, где он не ожидал. Такой опорный пункт, как город Мюнхеберг, был взят благодаря маневру мелких подразделений, проникших на его западную окраину.
Боевые порядки пехоты максимально насыщались орудиями для стрельбы прямой наводкой, самоходными орудиями, танками и инженерными подразделениями, что давало возможность непрерывно штурмовать оборону противника, уничтожая его узлы сопротивления, самоходки и танки, действовавшие в основном из засад.
К исходу 20 апреля для войск 1-го Белорусского фронта сложилась благоприятная обстановка. 2-я гвардейская танковая армия под командованием генерала С.И. Богданова на участке наступления 3-й Ударной армии генерала В.И. Кузнецова прорвалась в район Бернау. Успешное наступление войск 3-й и 5-й Ударных и 8-й гвардейской армий, завершивших прорыв четвертой полосы обороны противника, и выход частей 1-й гвардейской танковой армии в район Нагель, Фюрстенвальде, Книккендорф, куда вместе с танками прорвались части 28-го гвардейского стрелкового корпуса, вынудили гитлеровцев отказаться от контратак и контрударов. Теперь все свои силы враг сосредоточил на обороне Берлина.
Наступление 1-го Украинского фронта и выход его войск в район Барут, Луккенвальде, Ютенборг заставили противника отказаться от обороны Одера и таких опорных узлов, как Франкфурт-на-Одере и Фюрстенберг. Враг пытался отвести отсюда свои части на запад, к Берлину, но это ему не удалось: они были окружены в районе Мюльрозе, Любен, Цоссен, Бад-Заров войсками армий генералов А.А. Лучинского и А.В. Горбатова. Это дало возможность нашим левым соседям — 33-й и 69-й армиям — продвинуться вперед, что облегчило положение левого фланга 8-й гвардейской армии.
Войска 2-го Белорусского фронта под командованием маршала К.К. Рокоссовского успешно форсировали Одер в районе Шведта и развивали наступление на Пренцлау.
В общем, операции трех фронтов развивались успешно, хотя и несколько замедленно. Одер остался позади, фронт противника был рассечен. Крупные силы врага окружены юго-восточнее Берлина.
Выход наших войск 21 апреля на окружную берлинскую автостраду в районах Бернау, Петерсхаген, Рюдерсдорф, Эркнер, Вустенхаузен создали благоприятные условия для полного окружения фашистской столицы. С этой целью приказом командующего фронтом 8-я гвардейская армия была повернута на юго-восточную и южную окраину Берлина для окружения и штурма его с юга.
Делать крутой поворот такого войскового объединения, как армия, в условиях пригорода нелегко. Сложность заключалась в том, что многие части армии уже вклинились в городские кварталы и вели уличные бои. Круто повернуть — значит отпустить прижатого противника. Отпусти — и он, поднявшись, ударит в спину.
Чтобы этого не случилось и в то же время был выполнен приказ командующего фронтом, мы постарались сделать поворот пологим и незаметным для противника. Моим приказом 4-му гвардейскому стрелковому корпусу предписывалось продолжать наступление и штурм Берлина в общем направлении Петерсхаген, Ненсдорф, Зюденд; 29-му гвардейскому стрелковому корпусу — в направлении Кепеник, Букков; 28-му гвардейскому стрелковому корпусу — в направлении Мюгтельхейм, Альт-Глинике, Рудов.
Если посмотреть на карту, то станет ясно, что части 8-й гвардейской армии, огибая Берлин с юго-востока и юга, двигались вперед и теснили противника на север так, чтобы он не смог ударить нам во фланг или сделать попытку соединиться со своей группировкой, окруженной в лесах юго-восточнее столицы.
Проводя перегруппировку и продолжая безостановочное наступление, войска армии готовились к форсированию рек Шпрее и Даме. Поэтому командиры дивизий подтягивали за собой и переправочные средства.
К исходу 22 апреля войска армии, прокладывая себе путь через восточные окраины Берлина, овладели пригородами Дальвиц, Шенейхе, Фихтенау, Рансдорф, Фридрихсхаген, Венденшлос. В этот день особенно сильное сопротивление встретили части 4-го гвардейского стрелкового корпуса в районах Каульдорфа и Карлсхорста. Фактически на этом направлении наступление приостановилось, а на левом фланге и в центре, в особенности на участке 28-го гвардейского стрелкового корпуса, войска продвинулись за одни сутки на 12–15 километров. Для наступления в городе такой темп можно считать высоким.
Перед танкистами 1-й гвардейской танковой армии стояла нелегкая задача. В уличных боях, когда площади и улицы пусты, когда противник организует свою оборону в зданиях, на чердаках и в подвалах, танкисты не видят противника, не могут проникнуть в здания, на чердаки и в подвалы. В то же время танки являются хорошей мишенью для бронебойщиков, вооруженных бутылками с горючей смесью и особенно реактивными гранатометами типа фаустпатрон. Это не значит, что танки и танкисты не нужны и не пригодны для городского боя. Я далек от подобной мысли. Они нужны, но не как самостоятельная сила, а для совместных действий с подразделениями других родов войск в штурмовых группах.
Только во взаимодействии со стрелковыми подразделениями, с артиллеристами, саперами и химиками танковые экипажи будут видеть, где их подстерегает опасность. Им подскажут об этом бойцы штурмовой группы. Подскажут и укажут, в каком здании, на каком этаже, чердаке и в подвале засел противник, которого совместными усилиями надо уничтожить. И в этом тесном взаимодействии танки чаще всего должны использоваться как артиллерия на гусеницах, а танкисты — как артиллеристы под броневой защитой.
Не прерывая наступления в пригородах Берлина, мы на ходу перестраивали свои боевые порядки по принципу штурмовых групп и отрядов. В ночь на 23 апреля никто в армии не отдыхал: слишком много было неотложных дел. Предстоял выход к Шпрее, затем к Даме. По расчету штаба армии форсирование Шпрее было намечено начать утром 23 апреля, одновременно с мощной артподготовкой, которая будет длиться 30 минут. Дивизии должны выйти к реке и на приданных автомашинах-амфибиях (их у нас было 87) перебросить через реку свои передовые отряды и захватить переправы.
План форсирования был разработан детально. Казалось, мы все учли. Но на войне часто бывает, что планы выполняются не так, как намечалось. Ход событий все время вносит поправки. Так случилось и в ночь на 23 апреля. Пока размножался и рассылался приказ, части 28-го и 29-го гвардейских стрелковых корпусов вышли на берег Шпрее. Здесь бойцы нашли множество спортивных весельных и моторных лодок, а также несколько большегрузных барж. Командиры подразделений, не ожидая приказов и указаний, посадили своих людей на эти лодки и под покровом ночи форсировали Шпрее, а затем и Даме. Раньше всех переправились части 88-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора Б.Н. Панкова. К рассвету они заняли пригород Фалькенбург.
Этому успеху мы обязаны инициативе командира 2-го стрелкового батальона 269-го полка 88-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии капитана Афанасия Ивановича Семакина. Кадровый офицер, участник многих боев, он и здесь, на подступах к Берлину, проявил лучшие командирские качества: смелость, волю, творчество в решении боевых задач. Батальон продвигался вперед от окружной берлинской автострады через лесной массив. На пути встретился промежуточный рубеж обороны противника. В батальоне не было орудий и минометов. Ждать, когда подтянут орудия и другие средства усиления, Семакин не стал: противник мог отойти или навязать бой в наиболее выгодной для него обстановке. Надо было сразу, с ходу, внезапной атакой сбить его. Капитан Семакин так и поступил. Дружная атака развернутых рот, ринувшихся на противника из густого леса с разных сторон, так ошеломила его, что он не смог оказать организованного сопротивления. В короткой схватке батальон захватил в плен более 100 вражеских солдат, уничтожил 3 бронетранспортера.
Как после выяснилось, это был заслон на пути к одной из переправ через Шпрее. Продвинувшись вперед еще на несколько сот метров, батальон вышел на берег реки. Очистив его от немногочисленных вражеских групп, советские бойцы вслед за своим командиром — кто вплавь, кто на подручных средствах — преодолели реку. И вот перед глазами немцев, находившихся на той стороне Шпрее, появились русские — босиком, многие в одном белье, но бодрые и стремительные.
— Они появились как привидения! Пришлось отступать!.. — рассказывал после пленный командир звена из батальона фольксштурма.
Этого и добивался капитан Семакин. Не давая противнику опомниться, он с несколькими автоматчиками ринулся в преследование. К вечеру, уже в сумерках, его батальон подошел к новому водному рубежу. Это была Даме. Ночью Семакин со своими бойцами форсировал ее. А вслед за этими смельчаками шли остальные батальоны и полки дивизии, закрепляя и развивая успех.
Правее, в районе Кепеника, действовали части 39-й гвардейской стрелковой дивизии. Полк подполковника Гриценко, выйдя к Шпрее, встретил сильное огневое сопротивление слева: противник преграждал путь к сохранившемуся автомобильному мосту. Гриценко решил захватить мост. Чтобы не привлекать к себе внимание врага, подполковник оттянул батальон в сторону и организовал демонстративную перестрелку в районе Кепеника. Находчивые воины создали впечатление, что там идет главный бой. И в самом деле в Кепенике шли уличные бои. Но там действовала мелкими группами лишь одна рота. Убедившись, что охрана моста успокоилась, Гриценко вызвал командира 5-й стрелковой роты старшего лейтенанта Николая Балакина и приказал с наступлением темноты переправиться на подручных средствах через реку, скрытно пробраться в тыл охране моста и атаковать ее.
Рота Балакина, действуя мелкими группами, совершила ночную вылазку в тыл противника, уничтожила гитлеровцев, оборонявших мост. Воспользовавшись этим, Гриценко поднял основные силы полка. Мост в полной сохранности попал в наши руки. Мины и фугасы, заложенные под опоры его ферм, были сняты, и вся дивизия с артиллерией и танками перешла через реку, оставив небольшие силы для окончательного уничтожения осажденного гарнизона противника в Кепенике.
В эту же ночь части 29-го гвардейского стрелкового корпуса, сняв охрану железнодорожного моста в районе Адлерсхофа, также переправились через Шпрее. Им удалось захватить большой плацдарм на западном берегу и занять еще один шоссейный мост через Даме.
Не могу не отметить мужество и отвагу командира 82-й дивизии генерал-майора Михаила Ильича Дука. При форсировании Шпрее он с передовыми подразделениями подошел к берегу. Когда разведчики, которым предстояло преодолеть водный рубеж вплавь, немного оробели, Дука сбросил с себя китель, разулся и первым бросился в реку. Холодная весенняя вода не остановила его. Подплыв к противоположному берегу, он отцепил там две лодки и перегнал их на наш берег. Разведчики поспешили за командиром. Вскоре вся дивизия форсировала реку.
Так по инициативе командиров подразделений, частей и соединений 28-го и 29-го гвардейских стрелковых корпусов задача была выполнена раньше, чем планировалось штабом армии, почти без потерь, с малыми затратами сил и средств.
Для переправы танков, артиллерии, обозов навели дополнительные понтонные мосты, и 23 апреля вся масса войск двух корпусов стремительно двинулась к Берлину. К концу дня соединения армии овладели пригородами Берлина и вели бои западнее реки Даме. Сопротивление противника на этом участке было сломлено.
В городском бою противник часто появляется там, где его не ожидаешь. В тылу наших войск он оставлял специальные группы диверсантов, которые, притаившись в подвалах, пропускали мимо себя передовые наступающие части и даже резервы, а затем нападали на наших воинов. Это делалось для того, чтобы посеять панику в тылу и тем самым сковать или затормозить действия передовых частей. Для борьбы с такими группами создавались команды охраны тылов.
24 апреля войска армии продолжали наступление на всем фронте, отбрасывая противника к центру города. В этот день в районе аэропорта Шеневейде соединились войска 8-й гвардейской армии с войсками 1-го Украинского фронта. Тем самым берлинская группировка противника была рассечена на две части: берлинскую и франкфуртско-губенскую. Это дезорганизовало управление гитлеровскими войсками. На правом фланге части 4-го гвардейского стрелкового корпуса, форсировав Шпрее, заняли Шеневейде, Дам-Форштадт, Нидер. На левом фланге части 28-го гвардейского стрелкового корпуса вышли к каналу Тельтов, овладев городскими районами Бриц, Буков, Рудов. Части 29-го гвардейского стрелкового корпуса очистили от противника районы Иоганисталь, аэропорт Адлерсхоф. У канала Тельтов наши соединения также встретились с войсками 1-го Украинского фронта. Сильная губенская группировка противника в составе 9-й полевой и 4-й танковой армий — всего 30 дивизий, — действовавших юго-восточнее Берлина, оказалась в кольце наших войск. В связи с этим 8-я гвардейская армия, в полосе наступления которой действовали переправившиеся соединения 1-й гвардейской танковой армии, приказом фронта была повернута на северо-запад — на центральную часть Берлина.
Соединением войск двух фронтов и окружением Берлина завершался важный этап Берлинской операции. Регулярные войска фашистской Германии были разбиты, сплошной фронт противника прорван на многих участках, его крупные силы были окружены и добивались по частям.
Резиденцию германского генерального штаба, находившуюся в районе Цоссен, захватили части 1-го Украинского фронта, окончательно нарушив управление вражескими войсками.
Советские войска наступали к Эльбе, навстречу западным союзникам. Дни Третьего рейха были сочтены. Это чувствовали все — от рядового до генерала. 25 апреля на Эльбе, в районе Торгау, части 58-й гвардейской стрелковой дивизии 1-го Украинского фронта встретились с патрулями 69-й пехотной дивизии 1-й американской армии. Воины двух союзных государств, объединившихся в борьбе против общего врага, солдаты и офицеры США и СССР, пожали друг другу руки.
Осталось сделать еще один шаг — взять Берлин — и на этом закончить войну. И этот шаг предстояло сделать советским войскам. Шаг трудный и ответственный. Ведь в Берлине скопилась вся нацистская нечисть, здесь еще продолжал жить и действовать главарь фашистской империи — Гитлер со своей ставкой. Предстояло заставить врага силой оружия принять условия безоговорочной капитуляции. Безоговорочная капитуляция — так записано в Ялтинской декларации великих держав антигитлеровской коалиции. Достигнуть этого можно было только решительным и мощным штурмом Берлина. Эта честь выпала на долю 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов.
И опять — в который уже раз! — вставал все тот же вопрос передо мной и моими товарищами. На что рассчитывают правители Германии? Теперь ожидать было нечего, теперь уже и никакое секретное сверхоружие не могло спасти от поражения остатки немецкой армии, остатки армии недавно еще жестокого и могущественного Третьего рейха.
Основные группировки врага рассечены, развеяны, сопротивление идет по последним рубежам обороны: по крепостям, в дотах, в подземных убежищах, в подвалах зданий, в городских кварталах. До сведения немецкого правительства доведено по всем доступным для того времени каналам, что выход из войны один: безоговорочная капитуляция!
Еще можно спасти жизни сотням, тысячам, десяткам тысяч немецких юношей, немецких солдат, кого судьба пока пощадила в эту длинную и безысходную для них войну. На одной чаше весов жизнь сотен тысяч немцев, угроза разрушения новых городов, на другой — жизнь нескольких авантюристов.
Жизнь свою Гитлер, Геббельс, Геринг, Гиммлер, Борман ставили и ценили превыше всего… Началась агония фашистского режима, агония его вождей, она окончательно раскрыла перед всем миром их жестокость и трусость, их эгоизм и подлость…
Я солдат. За моей спиной длинная череда прожитых лет. Повечерел мой век. В моей военной жизни, которая началась на фронтах Гражданской войны, довелось многое повидать и немало испытать. Как с чисто военной, профессиональной точки зрения я теперь, на закате своей жизни, могу оценить все, что происходило весной сорок пятого года под Берлином? Ни малейшей возможности вести какое-либо сопротивление с надеждой на успех противник не имел.
Передо мной дневник ОКВ, который велся по указанию генерал-полковника Йодля с 1938 года. Особенно интересны для нас описания последних дней существования фашистской Германии.
22 апреля 1945 года около 15 часов в имперской канцелярии в последний раз проводится большое оперативное совещание. На этом совещании, которое вел Гитлер, он в первый раз высказался о том, что война проиграна.
Советские войска к этому времени вышли с севера, востока и юга к берлинскому кольцу автострады. Гитлер решил остаться в Берлине и принял предложение начальника штаба оперативного руководства Йодля снять с Западного фронта все войска и бросить их в бой за Берлин.
Во исполнение этого решения Йодль особой директивой 24 апреля предписывает командующим группами армий бросить все имеющиеся в их распоряжении силы против смертельного врага — большевизма. При этом он указывает, чтобы они не обращали внимания на то, что англо-американские войска могут овладеть значительной территорией на западе.
В то же время, как упоминается в дневнике, Гитлер, очевидно, пришел в себя после потрясений на совещании 22 апреля и в 19 часов 15 минут дал телеграмму гросс-адмиралу Дёницу, в которой назвал сражение за Берлин «битвой за судьбу Германии».
Он приказывает гросс-адмиралу Дёницу отказаться от выполнения всех задач, стоящих перед военно-морским флотом, и заняться переброской войск к Берлину по воздуху, водным путем и по суше.
В связи с этим все остальные задачи и другие фронты, по его мнению, имеют второстепенное значение.
В этом дневнике упоминается, что 22 апреля Гитлер высказывал свое решение покончить жизнь самоубийством.
Но сказать — это еще не значит сделать. Какие-то смутные, невыраженные надежды, как призраки, роились в воспаленном мозгу диктатора. Куда все ушло? Куда все исчезло? Где эти толпы коленопреклоненные, неистово аплодировавшие, выкрикивавшие через каждые два слова его имя? Он клялся бросить к их ногам весь мир. Они клялись умереть за него… Неужели не найдется сегодня миллиона немецких юношей, чтобы сжечь себя на костре во имя спасения жизни фюрера? И Гитлер безжалостно бросал в бой безусых юнцов, гимназистов, обрекая их на смерть под артиллерийским огнем, под гусеницами танков.
Гитлер сидел в бункере, но он не мог не знать, что происходит в Берлине. Он не мог не знать, что паника и растерянность последних дней смешали все пути и дороги в Германии, что миллионы жителей Берлина не смогли эвакуироваться из города. Но диктатор не принимал, не ценил ничего, кроме собственной жизни…
А где же войска, где остатки легионов Третьего рейха?
9-я армия Буссе была отрезана от столицы, ее уничтожали и пленяли по частям.
Генерал-фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль начинали вместе с фюрером военное преступление. Они послушно искали исчезающие войска, пытаясь найти их по рации, с помощью посыльных. Они, как няньки у постели невменяемого, спешили его утешить рассылкой радиограмм. А может быть, этим они утешали и самих себя? Что же им оставалось делать?
Был отдан приказ армиям Третьего рейха деблокировать Берлин… Этот приказ неустанно повторяли еще оставшиеся в руках нацистов радиостанции, он несся по телефонным проводам.
Армия Венка двигалась с запада на Берлин. Ее встретили в предместьях Берлина наши войска, наступавшие на Эльбу, и рассеяли.
28 апреля в руках Гитлера остался маленький клочок земли — Тиргартен и правительственные здания. Фашистский режим при последнем издыхании…
Начальник штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Кребс передал генерал-фельдмаршалу Кейтелю приказ фюрера:
«Фюрер требует, чтобы ему как можно скорее оказали помощь. У нас в распоряжении самое большее 48 часов времени. Если к этому моменту помощь не будет оказана, то будет поздно. Фюрер просит еще раз сказать вам об этом».
Кейтель пытался успокоить… Себя или фюрера? Это уже сейчас безразлично. Они все погрузились в мираж желаемого… Они все еще играли в оловянных солдатиков.
Кейтель писал ответ:
«Венк и Буссе наступают, можно достичь успеха в результате удара на север…»
Им виделись еще удары, и руки чертили на картах разноцветные стрелы аккуратно и красиво…
В 5 часов утра из штаба 9-й армии генерала Буссе поступило донесение:
«Прорваться не удалось. Передовые танковые подразделения вопреки категорическому приказу, очевидно, прорвались на запад либо уничтожены. Остальные силы ударной группы понесли чувствительные потери и остановлены…»
Все в этом мрачном донесении преувеличено. Картина была более ясной. Наши войска в это время по частям методично уничтожали тех, кто не сдавался в плен из армии Буссе, и брали в плен его солдат, сложивших оружие.
И этого еще мало Гитлеру. Он уже держался не за власть… За призрак власти! Но не уходил с политической арены. Из его бункера последовал новый приказ. Он приказывал войскам, действующим между Одером и Эльбой, не теряя времени, со всех сторон перейти в наступление на Берлин в тыл нашим частям, ворвавшимся в Берлин. Но войск между Одером и Эльбой, которые могли бы услышать призыв фюрера, уже не было. Там остались разрозненные бродячие группы солдат, эсэсовцев, потерявших человеческий облик от страха перед возмездием за свои преступления, сошедших с ума от грохота, огня и крови…
29 апреля в 23 часа Гитлер запросил генерал-полковника Йодля:
«Где передовые части армии Венка? Когда они возобновят наступление? Где находится 9-я армия? Куда должна прорываться 9-я армия?»
Йодль уже ничего не мог ответить своему фюреру. Он и сам не знал, где армии, что с ними, что происходит. Он ждал с часа на час конца…
30 апреля в 18 часов 35 минут гросс-адмирал Дёниц получил из Берлина радиограмму:
«Гросс-адмиралу Дёницу. Вместо назначенного ранее рейхсмаршала Геринга фюрер назначает Вас, господин гросс-адмирал, своим преемником. Письменное полномочие выслано. Вам надлежит немедленно принять все вытекающие из настоящего положения меры.
Эта радиограмма знаменательна и другим. Это последний ход в игре Геббельса и Бормана. Гитлера нет, Гитлер устраняется или устранен, власть переходит к генералитету… Может быть, с генералами союзники пойдут на переговоры? А вдруг да чудо свершится?
Гитлер знал, что Союзные Нации готовят суд над ним и его ближайшими приспешниками. Он понимал, что его заставят отвечать публично перед всем миром — почему он взял себе «право» уничтожать миллионы людей, нации, стирать с лица земли государства, города, жилища людские, жечь, казнить и уничтожать… Все это им провозглашалось под защитой оружия коричнерубашечников, государственной полиции, под защитой армии, под защитой германского генералитета. Ему предоставлялась историей трибуна, чтобы все это провозгласить перед законами, выработанными человеческой цивилизацией.
Он сбросил со своих плеч ответственность…
Мы, советские воины, пришли в Берлин не ради разрушения и убийства. Мы прошагали свой трудный путь, освобождая родную землю и братские народы от фашистских захватчиков. И дошли до Берлина, чтобы покончить с фашистским режимом в Германии и тем самым навсегда уничтожить опаснейший очаг агрессии.
Жертвы на войне неизбежны. Но их было бы меньше, если бы Гитлер и его подручные думали о благополучии нации…
И в первые часы штурма Берлина фашистские главари могли отдать приказ о прекращении сопротивления. Бомбы и снаряды остались бы лежать на складах. Сотни тысяч жителей были бы спасены.
Сейчас нет объективных свидетелей, которые могли бы рассказать правду о последних днях и часах Третьего рейха. Никого из его главарей не осталось в живых. Известно, что в двадцатых числах апреля Геринг и Гиммлер вступили в переговоры с англичанами и американцами, добиваясь, даже ценой физического устранения Гитлера, сепаратного мира или перемирия. По своей ли инициативе они выступали как «спасители Германии от коммунизма» или были посланы самим Гитлером — ответить трудно. Это осталось тайной. Мне скажут, что на Нюрнбергском процессе отчасти прояснились события последних дней Третьего рейха. Но Гитлер, Геббельс и Гиммлер еще до начала суда были мертвы, а Геринг давал уклончивые показания, а затем покончил жизнь самоубийством. Вполне возможно, что тайну последних дней жизни верхушки Третьего рейха они унесли с собой в могилу.
Есть завещание Гитлера, в котором он перед смертью исключил из партии Геринга и Гиммлера…
Есть такое завещание. Я первый получил этот документ из рук начальника штаба сухопутных войск генерала Кребса, держал в руках последнее письмо за подписью Геббельса и Бормана. Но я, получив устные и письменные сообщения о смерти Гитлера, не верил в его смерть, пока наши воины не увидели его обгоревший труп во дворе имперской канцелярии. По словам Кребса и по письму Геббельса и Бормана, Гитлер покончил с собой 30 апреля, тут же был завернут в ковер, облит бензином и сожжен. Об этом также пишет шофер и адъютант Гитлера подполковник Кемпка в своей книге «Я сжег Адольфа Гитлера».
Долгое время ставились под сомнения показания Э. Кемпка о гибели Бормана под гусеницами танка, когда группа фашистов пыталась прорваться на запад. После войны в различных печатных изданиях не раз появлялись сообщения, что Борман уцелел, что он сделал пластическую операцию и скрывается где-то в Южной Америке… Теперь точно установлено, что Борман был убит во время прорыва его группы в сторону Потсдама, и несколько лет назад его труп был найден и опознан военными экспертами.
25 апреля 1945 года начался заключительный штурм столицы Третьего рейха.
Еще до его начала Берлин был разрушен американской и английской авиацией.
Мы понимали, что там, в центре Берлина, зарылись в каменные руины не просто солдаты, что там сосредоточились фашистские маньяки, преступники, которые обагрили свои руки невинной кровью. Им было безразлично, где умирать, в Берлине под пулями советских войск или со скамьи подсудимых идти на смертную казнь. Фанатиков, связавших насмерть свою жизнь с фашистским режимом, было тогда в Германии еще достаточно. Железнодорожные вокзалы, каменные дома, 113 станций метро, десятки железобетонных оборонительных сооружений были насыщены оружием всех систем.
В ночь перед штурмом я побывал на огневых позициях артиллеристов. Они готовились к открытию огня по Берлину, и мне хотелось посмотреть результаты пристрелки и просто оставить в своей памяти первый выстрел последнего нашего удара по Третьему рейху. На батарею тяжелых орудий меня провел командующий артиллерией армии генерал-лейтенант Пожарский.
Низко плыли черные лохматые тучи. Шел небольшой дождь. Земля, казалось, дремала, изредка вздрагивая от далеких взрывов.
Батарея расположилась на лужайке возле леса. Артиллеристы развернули тяжелые пушки и ожидали команды. Стволы орудий наведены на Берлин. Батарейцы стояли под дождем у лафетов пушек и всматривались вперед, словно сквозь пелену дождя можно было разглядеть тех, кто зажег пожар этой войны. На груди у батарейцев медали «За оборону Сталинграда».
Вот стоят лучшие наводчики младшие сержанты Куприян Кучеренко и Дмитрий Лапшин — парторг и комсорг батареи. Стоит у орудия командир расчета кавалер ордена Красной Звезды и Славы III степени сержант Иван Тарасов… О чем мог думать сейчас этот человек, у которого гитлеровцы убили родного брата?
Все готово к стрельбе.
— По укреплениям проклятого Берлина — огонь!
Тяжелые снаряды полетели, со свистом разрезая воздух. Трасса проложена!
Утром я поднялся на свой наблюдательный пункт. Он находился в большом пятиэтажном доме вблизи аэродрома Иоганнисталь. Из угловой комнаты со щербатым проломом в стене был виден Берлин, точнее, его южная и юго-восточная части. Весь город охватить взглядом невозможно, он раскинулся по обе стороны Шпрее на несколько десятков километров. Крыши, крыши, нет им конца, тут и там провалы — следы фугасных бомб. Вдали заводские трубы, шпили кирх. Парки и скверы, уже одетые молодой листвой, издали кажутся очажками зеленого пламени. Вдоль улиц стелется утренний туман, смешанный с неосевшей пылью после ночного артиллерийского налета. Местами туман перемежается с черными полосами густого дыма. А где-то в центре поднимались к небу желтые взлохмаченные султаны взрывов — тяжелые бомбардировщики уже начали обработку главных объектов предстоящей атаки.
И вдруг под ногами дрогнул и закачался пол. Тысячи орудий возвестили начало штурма.
Я смотрю сквозь пролом в стене и вижу: вон городские оборонительные обводы, построенные вдоль каналов Тельтов, Хафель, Тегель, по железнодорожным путям, огибающим центр города. Здесь что ни дом — то крепость. А там, где поднимаются стены старого Берлина, проходит самый мощный оборонительный рубеж нацистов. Канал Ландвер и крутая дуга Шпрее с высокими бетонированными берегами прикрывают все правительственные учреждения, в том числе имперскую канцелярию и рейхстаг.
С наблюдательного пункта мне видно, какая мощь огня обрушилась на вражеские позиции. Рушатся стены домов с окнами, превращенными в амбразуры, взлетают на воздух завалы и баррикады, перегородившие улицы. Бессмысленно умирают тысячи немцев, которым Гитлер вручил оружие и заставил идти под губительный огонь, на смерть.
25 апреля 8-я гвардейская армия повела наступление на центр Берлина с юга. Войска перестроились в штурмовые группы и штурмовые отряды. В состав этих подразделений включились танки, орудия всех калибров, вплоть до большой мощности, саперные и минометные подразделения. Тем штурмовым группам и отрядам, которым предстояло преодолевать водные препятствия, придавались переправочные средства. Шаг за шагом гвардейцы овладевали все новыми кварталами фашистской столицы.
Наступление шло беспрерывно днем и ночью, без передышек — в этом, собственно, главный смысл штурма. Мы двигались к Тиргартену вдоль Ландвер-канала. Если посмотреть на карту, то будет видно, что полоса наступления армии постепенно сужается и к центру Берлина напоминает остро заточенную пику. Все войска, окружавшие Берлин, а именно: 2-я гвардейская танковая, 3-я и 5-я Ударные, 8-я гвардейская, армия 1-го Белорусского фронта, принимавшие непосредственное участие в штурме, имели такие конусные полосы наступления — они наносили концентрический удар. В полосе наступления 8-й гвардейской наступали также части 1-й гвардейской танковой армии Катукова.
Теперь мы уже выработали тактику применения крупных танковых частей в городском бою. Сначала танки двигались по улицам города колоннами. Это приводило только к отрицательным результатам. Танковые колонны, растянувшись вдоль улиц, создавали заторы, загорались как факелы под фаустпатронами. Воспламенится головной танк — и остальным некуда деваться: подставляй бок под удар фаустпатрона и гори… Поэтому в первый же день штурма наши танкисты перестроили боевые порядки. Они установили тесное взаимодействие с пехотинцами, артиллеристами, саперами. В результате потери бронированных машин сократились до минимума, и славные гвардейцы генерала Катукова закончили свой победный путь в Тиргартене, в центре Берлина. Танкистов и пехотинцев соединило настоящее боевое братство.
Бой в городе, да еще в таком крупном, как Берлин, значительно сложнее боя в полевых условиях. Влияние штабов и командиров крупных соединений на ход боевых действий здесь значительно меньше. И поэтому очень многое зависит от инициативы младших командиров подразделений и каждого рядового. Городской бой развивается по своим законам, которые необходимо постоянно иметь в виду.
Городской бой — это огневой ближний бой, где на короткие расстояния ведут огонь не только автоматы, но и артиллерийские мощные системы и танковые пушки — они стреляют на считаные десятки метров. Противник укрыт в подвалах и зданиях. Только покажись — раздадутся выстрелы и разрывы ручных гранат.
Наступление в городе ведется скачками, от одного занятого здания к другому. Но эти действия идут на широком фронте, на каждой улице.
Для обороняющихся главное — удерживать в своих руках наиболее прочные и приспособленные к обороне здания и кварталы. Потеря каждого объекта — это потеря целого опорного пункта или позиции.
Управление войсками в таком бою строится главным образом на основе глубокой веры в ум и способности командиров и бойцов каждого подразделения, которые, зная общую задачу полка и дивизии, должны решать задачи самостоятельно. Штабы соединений и частей, их офицеры вплотную приближаются к объектам боевых действий, обеспечивают связь, главным образом по радио, координируют действия штурмовых отрядов, организуют сбор разведывательной информации, тщательно следят за обеспечением снабжения боеприпасами, продуктами питания и устанавливают единые знаки сигнализации в дневное и ночное время. Главная задача командиров и штабов в городском бою — это организация теснейшего взаимодействия всех родов войск в таких звеньях, как взвод, рота и батальон, из которых создаются штурмовые группы и отряды.
Таким образом, роль командиров среднего звена, боевая инициатива рядового и сержанта в городском бою приобретают первостепенное значение. Они решают тактические задачи, которые порой перерастают в оперативные, и от них целиком и полностью зависит успех всего сражения. Ум и воля его в бою достойны глубочайшего внимания и величайшего доверия.
В первый день штурма войска армии продвинулись к центру города на три, а на отдельных участках на четыре километра. Части, действовавшие на правом фланге, вышли к каналу Брицер-Цвейг, что около Трептов-парка впадает в Шпрее. Левый фланг и части, действующие на направлении главного удара, заняли городские районы Бриц, Мариендорф и продолжали движение вдоль канала Тельтов.
Почти на всех направлениях схватки носили исключительно ожесточенный характер. Каждый квартал был до предела насыщен огневыми точками и гнездами фаустников, которые приспособили балконы и окна верхних этажей для ударов сверху по танкам и скоплениям людей.
В Берлине много железных дорог, они пересекают город в разных направлениях и являются очень удобными оборонительными позициями. Подступы к вокзалам, мостам, переезды были превращены в мощные опорные пункты. Каналы стали рубежами, на которых противник старался сорвать наше наступление.
Нелегко действовать в таких условиях.
Штурмовым отрядам младшего лейтенанта Василия Черняева из 220-го гвардейского полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии предстояло выбить противника из большого каменного дома, расположенного на перекрестке улиц Альт-Маркен и Таркендорфштрассе. Фашисты сильно укрепили его. В подвале они установили мелкокалиберную пушку и поместили автоматчиков. На втором этаже находились стрелки и станковый пулемет. Гарнизон дома имел огневую связь с соседним домом.
Командиру станкового пулемета Николаю Власенко и двум расчетам противотанковых ружей лейтенант Черняев приказал бить по окнам здания. Одновременно 45-мм пушка сержанта Петра Василевского должна была уничтожить вражеский пулемет, а затем бить по вновь появляющимся огневым точкам.
Бронебойщики, пулеметчики и артиллеристы открыли огонь. Гитлеровцы попрятались за стены здания и на время осла били стрельбу. Этим воспользовались наши бойцы. Стреляя на ходу, штурмовая группа сержанта Ивана Трубачева первой приблизилась к дому. Бойцы метнули в двери и окна подвала гранаты и, ворвавшись на первый этаж, перебили расчет вражеской пушки и автоматчиков. Вслед за штурмовой группой Трубачева ринулись бойцы группы закрепления успеха под командой сержанта Федора Никитина. Перед тем как проникнуть в одно из помещений, Никитин осторожно приоткрыл дверь и метнул гранату. Несколько гитлеровцев было убито, а уцелевшие отступили. Прокладывая себе путь гранатами и очередями из автоматов, гвардейцы выбили фашистов из остальных комнат.
А в это время штурмовые отряды лейтенанта Михаила Белявского и младшего лейтенанта Виктора Романова, взаимодействуя с минометчиками и артиллеристами, заняли второй угловой дом.
Исход уличного боя решает упорство, инициатива и умелые действия мелких штурмовых групп. Несколько бойцов, вооруженных гранатами, автоматами, винтовками, при поддержке пулеметов и минометов, стремительно атакуя противника, всегда добьются успеха. Нужно только помнить: пробираясь вперед, избегай движения по прямым улицам, используй проломы в домах, черные ходы, калитки, дворы и закоулки на задворках. Противник, как правило, минирует отдельные здания и промежутки между ними, закладывает фугасы на улицах, мины и «сюрпризы» в домах. Мы учили бойцов: перед тем как продвигаться вперед, произведи тщательную разведку, разузнай все как следует, а потом действуй смело, наверняка. Каменные строения, которые немцы обороняют особенно упорно, надо разрушать огнем минометов и орудий, а их гарнизоны уничтожать ручными гранатами.
Если подразделение атакует квартал, то его необходимо разбить на части, изолировать друг от друга гарнизоны противника. Атака дома или квартала производится одновременно с нескольких сторон. Приданные танки и самоходные пушки прямой наводкой должны подавлять в первую очередь те огневые точки, которые мешают продвижению штурмовых групп.
Штурм городов для гвардейцев нашей армии не новое дело. Используя накопленный опыт, они смело и решительно продвигались вперед.
На пути к аэродрому Темпельхоф предстояло форсировать канал Тельтов. Первым прорвался к берегу канала штурмовой отряд 39-й гвардейской стрелковой дивизии во главе с лейтенантом Дмитрием Нестеренко. Дым от пожаров окутал прибрежные постройки так, что трудно было разглядеть противоположный берег. Значит, решил Нестеренко, и противник, находящийся на той стороне, не видит нашей стороны канала. Лейтенант приказал первой штурмовой группе переправиться через канал и овладеть многоэтажным домом на противоположном берегу. Мост через канал был взорван и осел в воду. Однако пробраться по уцелевшим фермам все же было можно, если бы не огонь фашистских пулеметчиков и снайперов, которые усиленно обстреливали это место.
Тогда Нестеренко приказал артиллеристам произвести огневой налет по домам. Метко пущенные снаряды заставили фашистские огневые точки умолкнуть, и штурмующая группа во главе со старшим сержантом Андреем Анисьевым бросилась через мост. Командир группы первым подбежал к дому и метнул гранату в окно, откуда строчил фашистский пулеметчик. Тот умолк. Бросив в окно еще две гранаты, Анисьев вбежал в дом и очистил от гитлеровцев три комнаты.
Натиск гвардейцев был стремителен, действовали они умело. Каждую комнату, каждый коридор автоматчики сначала прочесывали огнем, а потом уже устремлялись вперед. Фашисты не выдержали такого стремительного удара и побежали. Группа закрепления открыла по ним сильный огонь. Под его прикрытием бойцы Анисьева ворвались в соседнее здание и овладели нм.
А вот еще одна страница в истории подвигов воинов 8-й гвардейской армии. Ее вписал связист старшина Алексей Бурмашев. Алексея Бурмашева я знал хорошо, встречался с ним на Днепре, на Висле и на Одере. Это был плечистый, скуластый сибиряк. Это он на Шпрее сказал товарищам, глядя на ее мутные, холодные воды:
— Не такие переходили… И эту, конечно, одолеем!
На берегу у причала, на волнах качались лодки, которые немцы не успели уничтожить при отступлении. Взвод связи гвардии старшины Бурмашева воспользовался ими.
Враг упорно сопротивлялся. Снаряды и мины, падая в реку, поднимали пенистые столбы. Шипели осколки. Маленькая рыбачья лодка, на которой плыли гвардии старшина Бурмашев и телефонист Кошелев, казалось, вот-вот перевернется. Но она прошла сквозь огонь. С винтовками и катушками в руках Бурмашев и Кошелев выпрыгнули на землю и тут же начали тянуть провод. Немцы, заметив телефонистов, обрушили на них артиллерийский огонь. Убит Кошелев. Бурмашев то ползком, то бегом под яростным обстрелом противника тянул за собой кабель. И вскоре на командном пункте услышали его голос:
— «Орел», «Орел», вы меня слышите? Это я — «Рябина»…
А затем полк вступил в Берлин. Шел упорный бой за центральный аэропорт Темпельхоф. Гвардии старшину Бурмашева видели на телеграфных столбах, на крышах горящих зданий, в темных, сырых подвалах. Вместе со своими бойцами он оперативно обеспечивал подразделения связью. Неимоверная сила воли и мужество должны быть у человека, чтобы в вихре осколков взбираться на вершину столба и соединять там провода! С катушкой кабеля Бурмашев бежал по улице. По нему со всех сторон били немецкие автоматчики и минометы.
Осталось десять метров до здания, где вели бой наши штурмовые группы. И здесь осколок впился в грудь гвардейцу. Зажав рукой рану, Бурмашев добежал до здания, крикнул:
— Держите связь! — и упал на мостовую.
Это были последние метры из тысячи километров телефонной связи, проложенной Бурмашевым за годы войны. И эта последняя нитка пролегла по улицам германской столицы. По ней вскоре понеслась радостная весть: «Аэродром окружен со всех сторон!»
А надо сказать, что захват аэропорта Темпельхоф имел очень большое значение для всего сражения за Берлин. Это была последняя площадка в Берлине, с которой могли взлететь самолеты. И разумеется, противник делал все, чтобы удержать в своих руках это единственное окно в воздух. Аэродром обороняли зенитные части, отряды войск СС и танки, расставленные скобой по кайме взлетного поля с юга и востока. Большинство танков было закопано в землю, превращено в неподвижные огневые точки. Судя по всему, берлинский гарнизон остался без запасов горючего для танков: весь бензин, как показали пленные танкисты, забрали летчики для самолетов.
По показаниям пленных, в подземных ангарах стояли самолеты, полностью заправленные, готовые к взлету в любую минуту. Возле них круглые сутки дежурили экипажи. В их составе были летчики и штурманы, которым в прошлом доверялось перебрасывать по воздуху в разные концы Германии Гитлера, Геббельса, Бормана и других главарей Третьего рейха. Можно было заключить, что Гитлер и его соратники еще находятся в Берлине. Нельзя было дать им ускользнуть через это единственное окно! Перед полками 39-й и 79-й гвардейских стрелковых дивизий была поставлена задача взять аэродром в кольцо. Артиллеристам приказали держать под огнем взлетные площадки. Мы не знали точные координаты выходных ворот из подземных ангаров, поэтому штурмовые отряды, усиленные танками, нацеливались на то, чтобы перерезать огнем пулеметов пути к взлетным полосам и таким образом закупорить под землей самолеты.
План удался как нельзя лучше. С вечера 25 апреля ни один самолет здесь не взлетел. К полудню 26 апреля аэродром и весь аэропорт Темпельхоф с ангарами и узлами связи, включая главное здание «Флюггафен», оказался в наших руках.
Вместе с этой радостной вестью пришла и горестная: погиб командир 117-го гвардейского стрелкового полка 39-й гвардейской стрелковой дивизии полковник Ефим Дмитриевич Гриценко, умный, волевой и завидной храбрости человек. Молчаливый, широкий в плечах, стройный, с ясным взглядом, он и сейчас стоит перед моими глазами. Он погиб в ночь на 26 апреля, но сообщили мне об этом только на следующий день. Видно, товарищи не верили, не хотели верить, что не стало Ефима Дмитриевича. Не хотел верить в это и я…
Когда в журнале «Молодая гвардия» были опубликованы мои воспоминания, я получил письмо от жены Е.Д. Гриценко — Юлии Макаровны. Она преподает в средней школе рабочего поселка Маслянино Новосибирской области. Юлия Макаровна пишет, что земляки бережно хранят память о герое.
…Шли третьи сутки штурма. Границы осажденного Берлинского гарнизона сжимались, но сопротивление противника возрастало. Плотность наших боевых порядков увеличилась. Маневр огнем сократился до предела. Все зажато в теснинах улиц. Наступил момент, когда продвижение вперед можно было сравнить с работой проходчиков шахтных штолен. Только через проломы в толстых каменных стенах, через груды развалин, через нагромождения железобетонных глыб с рваной арматурой можно было прорываться с одной улицы на другую, от квартала к кварталу. Чувствуя свой скорый конец, гитлеровцы разрушали городские сооружения, не считаясь с гибелью мирных жителей.
Наиболее жестокое сопротивление оказали отряды СС на площади перед кирхой на Курфюрстенштрассе. В ночь на 27 апреля 1945 года штурмовая группа с танками из 34-го отдельного тяжелого танкового полка смелым рывком преодолела две линии железнодорожных путей, пересекавших южную часть города. На площади перед кирхой наш танк налетел на мину и остался без гусеницы.
Видя, что советская машина остановилась, эсэсовцы отрезали путь отхода ее экипажу и автоматчикам, которые взаимодействовали с танкистами.
Эсэсовцев было около сотни, наших — всего двенадцать человек. Начался неравный бой. Исключительный героизм и боевое мастерство показал в этом бою механик-водитель гвардии сержант Герман Петрович Шашков, волжанин, родом из Горьковской области. Когда в танке погиб заряжающий, Шашков заменил его. Через некоторое время был убит командир орудия, но танк по-прежнему вел огонь. Шашков заменял теперь и заряжающего, и командира орудия. Взрывом фаустпатрона убило командира машины. Шашков остался один. Сев за рычаги, он развернул танк вокруг своей оси. Новый удар фаустпатрона. Загорелось моторное отделение. Включив заднюю скорость, Шашков врезался кормой танка в полуразрушенную стену. Обвалившись, она обломками погасила пламя.
Шашков переходил от пушки к пулемету, ведя огонь по гитлеровцам. Но вот кончились снаряды и патроны, остались гранаты. Гвардейцу жалко было машину, он не хотел отдавать ее в руки врага. Граната за гранатой летели то через люк башни, то через окно механика-водителя. Но кончились и гранаты. Шашков получил второе ранение в грудь. Гитлеровцы начали стучать по броне, предлагая Шашкову сдаться. Но гвардейцы не сдаются! Герман Шашков остался в танке.
Когда сюда подоспели товарищи, вокруг танка валялось более трех десятков немецких автоматчиков и фаустников в гестаповских мундирах. Сам Шашков, полуобгоревший и израненный, лежал на дне танка с ножом в руках. У него еще хватило дыхания, чтобы рассказать товарищам о том, что тут было. Герой скончался со словами:
— Спасибо, товарищи, что не отдали мое тело в руки фашистам.
Командир 28-го гвардейского стрелкового корпуса генерал А.И. Рыжов доложил мне, что за парком Генрих фон Клейст, в угловом здании, превращенном в мощный опорный пункт, остался осажденный гарнизон противника, который не прекращает огня из крупнокалиберных пулеметов. Судя по всему, там засели обреченные смертники. Они ведут огонь по санитарам, раненым, женщинам и детям, которые пытаются перебежать улицу. Бьют всех, кто попадет в прицел пулемета, бьют длинными очередями, без разбора… Что с ними делать?
До этого я долго колебался: пускать ли в дело имевшиеся в армии команды огнеметчиков? И держал их в резерве. Но теперь решение созрело. Я распорядился выдвинуть на передний край команду ранцевых огнеметчиков из 41-й отдельной саперной бригады.
Огнеметчики вплотную подобрались к угловому дому и струями огня ударили по всем амбразурам и подвальным окнам опорного пункта. Но вскоре снова застрочили пулеметы. Значит, надо ворваться в это гнездо и уничтожить фашистов на месте. Такое решение принял по собственной инициативе рядовой огнеметчик Николай Иванович Попов — смелый сибиряк из села Аргунь Читинской области. Швырнув связку гранат в дверь и проломив ее взрывом, он ворвался в первый этаж. Засевшие вдоль коридоров нацисты — офицеры и солдаты — не успели сделать ни одного выстрела: Попов хлестнул их струей огня своего огнемета. Однако главные силы врага укрывались в подвале. Швырнув туда несколько гранат, Попов спрыгнул по лестнице вниз и оказался в самой гуще фашистов. Их было, как впоследствии рассказывал Попов, около тридцати.
— Руки вверх! — крикнул он.
В ответ — автоматные очереди. Пришлось спрятаться за перегородку и оттуда полоснуть из огнемета.
Вскоре загорелся весь дом. Уцелевшие нацисты пытались спастись бегством, но на улице их поджидали наши бойцы.
Вот что значит инициатива и умелые действия бойца. В этом бою дело решил, по существу, один человек. Как же тут еще раз не подчеркнуть, что в городском бою находчивость и мастерство солдата — главное!
Когда противник сидит в домах с мощными каменными стенами, одна пехота ничего не сделает. Тут требуются усилия воинов всех родов оружия. И очень важно, чтобы пехотинцы получали непрерывную помощь от артиллеристов. Опыт городских боев показывает, что каждую штурмовую группу должны поддерживать не менее двух-трех орудий, не считая тяжелого пехотного оружия.
Какие задачи при этом возлагаются на артиллеристов?
Орудия отсечным огнем на флангах и в глубину окаймляют атакуемый объект, изолируют его от соседей, лишая таким образом поддержки со стороны. Одновременно артиллеристы подавляют обнаруженные огневые точки и не допускают контратак противника.
В уличном бою наиболее дальняя дистанция для стрельбы из орудия — 300–400 метров. Это обязывает орудийный расчет действовать четко и слаженно, открывать внезапный огонь и поражать цель с одного-двух снарядов. Не будет этого — противник наверняка выведет орудие из строя.
Перед расчетом орудия старшего сержанта Федора Черпаченко была поставлена задача поддержать пехотинцев, штурмующих крупное здание. Сержант произвел разведку целей. В доме, который предстояло атаковать, на втором этаже был установлен пулемет, в подвалах сидели автоматчики и гранатометчики. Старший сержант выбрал позицию во дворе дома, стоящего против атакуемого здания в каких-нибудь ста метрах. В стене двора сделали проход, к позиции поднесли достаточное количество боеприпасов. Черпаченко заранее договорился с командиром штурмовой группы о сигналах открытия огня и его переноса, о способах целеуказания.
На выбранную позицию орудие выкатили ночью. Как только рассвело, открыли огонь. Двумя снарядами был уничтожен пулемет. Орудие сразу же перенесло огонь на окна подвала. При поддержке артиллерийского огня, приданных минометов и пулеметов пехотинцы ринулись на штурм, ворвались в здание и завязали бой внутри его. А артиллеристы открыли огонь по соседнему дому, лишив противника возможности помочь осажденному гарнизону.
Расчету Черпаченко много раз приходилось стрелять прямой наводкой с открытых позиций. В таких случаях Черпаченко всегда старался выкатить орудие на место затемно, сюда же поднести снаряды. Перед открытием огня у пушки оставалось два человека — им легче укрываться за щитом. Остальные уходили в ближайший дом и наблюдали оттуда за противником. В случае обстрела пушки враг не мог вывести из строя весь орудийный расчет. Заметим попутно, что обслуживание орудия двумя номерами требует от солдат высокой выучки, знания обязанностей всех бойцов расчета.
В уличном бою противник всегда невдалеке. Поэтому командир орудия не должен ждать, когда пехотинцы покажут ему, куда стрелять. Старший сержант Черпаченко сам отыскивал цели, мешающие пехоте, и уничтожал их. В свою очередь пехотинцы вовремя предупреждали артиллеристов о появлении вражеских танков и самоходок, о местах расположения пулеметов, автоматов и фаустников.
В городе часто приходится подтаскивать орудие к дому и бить через окно. В таком случае один расчет не в силах справиться с тяжелой пушкой. На помощь им приходят пехотинцы.
Боевая дружба, взаимная выручка, взаимодействие между пехотинцами, артиллеристами, саперами, связистами, танкистами и разведчиками в городском бою приобретают решающее значение. Нигде вы не увидите такого сближения и постоянного общения между бойцами различных родов войск, как при штурме города. Здесь они постоянно чувствуют локоть друг друга и действуют буквально плечом к плечу.
Особо хочется сказать о разведке. Она предшествовала каждой атаке, каждому штурму. Вести непрерывную разведку — значит знать сильные и слабые стороны противника, а следовательно, бить его наверняка. От разведчиков требовалась исключительная отвага, инициатива, находчивость.
На протяжении всего периода боев в Берлине хорошо действовала группа разведчиков под командованием старшего лейтенанта Виктора Лисицына. Разведчики Лисицына не раз проникали в расположение врага, пробирались в самые опасные места, изучали укрепления и силы противника.
В ночь на 27 апреля я перенес свой командно-наблюдательный пункт ближе к переднему краю, на Белле-Алиансштрассе. Эта улица называется сейчас Меринг-Дамм. Мы выбрали большой пятиэтажный дом, расположенный невдалеке от главного корпуса аэропорта Флюггафен, на стрелке треугольного квартала перед парком Виктория. Темно-серые стены здания, видно, не раз облизывали языки пожаров. Стекла в окнах выбиты. Над входом в дом чернел сделанный из цемента орел с фашистской свастикой, в когтях — герб Третьего рейха. На первом этаже небольшой, но высокий зал с черными мраморными колоннами. Темное, неуютное помещение. Все тут было мрачное: окна с темными косяками, черные простенки и серый, тяжелый потолок.
Я останавливаю внимание на таких деталях лишь потому, что этому помещению довелось быть местом событий, связанных с концом войны.
Когда я подъехал к новому КП, туда уже подали связь. Мне доложили, что несколько минут назад здесь произошел неприятный случай. С лестничной площадки третьего этажа по нашим девушкам-связисткам кто-то стал стрелять из пистолета. Связистки не растерялись, у них всегда за плечами были винтовки или автоматы. Бросились наверх. Человек в штатском, отстреливаясь, удирал по лестнице. Связистки во главе с Валей Токаревой преследовали его. Фашист скрылся на чердаке. Девушки — за ним. Очередями из автоматов прочесали углы и темные места, а затем начали кричать: «Хенде хох!» Никто не ответил. Девушки стали обшаривать чердак. И вдруг увидели своего врага. С перекошенным, обезумевшим лицом, сжимая в руке пистолет, он выскочил из угла, ударом ноги выбил чердачное окно и с криком «Гитлер капут!» бросился на мостовую.
Связистки показали мне труп безумца, он лежал во дворе под рогожей.
Что ж, для фашиста такой конец вполне закономерен…
27 апреля войска продолжали штурм кварталов старого Берлина. К исходу дня основные силы вышли к последнему рубежу обороны гитлеровских войск — к Тиргартену.
Успешно наступали на центр Берлина — Тиргартен, где располагались главные государственные учреждения Третьего рейха, в том числе и имперская канцелярия, в которой укрывался Гитлер со своей ставкой, и рейхстаг, 3-я и 5-я Ударные армии. Действуя решительно и тактически грамотно, они внесли огромный вклад в нашу победу в исторической Берлинской операции.
2-я гвардейская танковая армия вела бои в районе Шарлоттенбурга, 1-я гвардейская танковая армия действовала плечом к плечу с 8-й гвардейской. Левее 2-й гвардейской танковой и 8-й гвардейской наступали части 1-го Украинского фронта.
Попытки с ходу форсировать канал Ландвер потерпели неудачу. Тиргартен — остров, омываемый со всех сторон водами Шпрее и каналов, — оборонялся отборными частями СС и охранными батальонами. Гитлеровцы укрывались в прочных зданиях, из которых хорошо просматривались и обстреливались прицельным огнем все подступы к водным преградам.
Вечером, выслушав доклады командиров корпусов и отдельных частей, а также проведя личную рекогносцировку местности, я принял решение дать полусуточный отдых наступающим частям, но в то же время не ослаблять действий, сковывающих противника: вести усиленную разведку опорных пунктов, держать все площади и улицы под интенсивным огнем орудий и минометов.
Передышка была необходима не только для отдыха, но и для того, чтобы пополнить штурмовые группы, подвезти боеприпасы. Перед артиллеристами и минометчиками была поставлена задача согласовать свои действия с артиллеристами соседних армий, наступающих на правительственные кварталы с востока, севера и запада. Кольцо вокруг противника сужалось, и в такой обстановке малейший перелет снарядов и мин угрожал поражением наших войск. Военный совет и штаб армии при доукомплектовании и перегруппировке штурмовых отрядов особое внимание уделяли расстановке командиров, коммунистов и комсомольцев. Назначить нового командира взамен выбывшего из строя — дело непростое. Инициативный и решительный командир может выполнить любую задачу, если ему без тени сомнения вверяют свою судьбу бойцы, если он имеет прочную опору среди коммунистов и комсомольцев. И начальник, делающий выбор, кого назначить командиром группы или отряда, должен прислушаться к голосу партийных работников, поговорить с рядовыми коммунистами.
Важно, чтобы командир был близок к бойцам, умел найти путь к их сердцу. Правильно поставить задачу — это еще полдела. Надо довести задачу до сознания каждого бойца, зажечь, вдохновить человека, чтобы он выполнял смелое решение командира, не щадя себя, с глубоким пониманием смысла тех действий, которые он совершает под огнем противника. Одним приказом или распоряжением такого эффекта не достигнешь. Нужно, чтобы командира поддержали коммунисты и комсомольцы. Нужны их умное, проникающее в душу каждого воина слово и личный пример мужества и самоотверженности. Только тогда можно быть уверенным в успехе.
Сама жизнь научила нас придавать первостепенное значение партийно-политической работе. В условиях уличного боя она должна быть особенно гибкой и оперативной. Тут не добьешься цели общими установками и отвлеченными разговорами. Командир и политработник должны идти к бойцам, говорить с ними о конкретных вещах, о том, как лучше подготовить оружие, как перехитрить противника, поинтересоваться, знает ли воин свои обязанности в атаке, помнит ли сигналы, есть ли у него индивидуальные медицинские пакеты, неприкосновенный запас продуктов. Деловым и душевным должен быть разговор, таким, чтобы воин проникся уверенностью, что задача выполнима, что победа будет достигнута.
Пишу эти строки, и перед глазами встает заместитель командира по политической части 1-го батальона 220-го гвардейского полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии старший лейтенант Н.В. Капустянский. Внешне он ничем не выделялся. Невысокого роста, щуплый молчаливый человек.
«Замполит много говорить не любит. Больше слушает. Но уж если скажет, то каждое слово в самое темя, как гвоздь, всадит» — так отзывались о нем бойцы.
В дни штурма Берлина Капустянского трудно было застать на одном месте. Когда он отдыхал — никто не видел. Появится ненадолго у командира батальона, узнает обстановку — и снова его нет. Спрашиваешь о нем в какой-нибудь штурмовой группе:
— Не видели замполита?
— Только что был у нас. Рассказывал об отличившихся бойцах, организовал выпуск боевого листка и ушел в соседний отряд.
— Кто с ним ходит?
— Один.
— Вот где-нибудь срежет его снайпер или завалит рухнувшая стена — и не найдете своего замполита.
— Мы тоже опасаемся, но он не разрешает себя сопровождать. Обойдусь, говорит, без хвостов!
Скромный и смелый человек, он не думал о себе. Лазил по подвалам, переползал под огнем улицы, лишь бы донести до бойцов добрую весть, ободрить, помочь словом и делом. Парторга и комсорга батальона Капустянский на первый день боев закрепил за вторым и третьим штурмовыми отрядами, а сам ушел в первый отряд. На второй день парторг и комсорг поменялись местами, а Капустянский остался в отряде, который готовился к штурму железнодорожной станции Темпельхоф. Коммунисты и комсомольцы батальона постоянно видели своих вожаков. Поздно ночью или в час затишья Капустянский собирал активистов, подводил с ними итоги дня, давал указания и советы — и снова к бойцам, на самые тяжелые участки. Зато любой боец батальона, будь это автоматчик или сапер, повар или связной, знал обстановку и свою задачу. Знал последние сообщения печати и радио. И в том, что 1-й батальон и его штурмовые отряды всегда добивались успеха в бою, немалая заслуга политработника.
Батальон в числе первых вышел к каналу Ландвер.
— Что же сейчас там делает замполит батальона? — спросил я своих собеседников, которые рассказали мне о Капустянском.
Вскоре мне доложили из полка по телефону:
— Помогает бойцам мастерить поплавки из подручных материалов.
— Какие поплавки?
— Но ведь завтра будем…
Шла подготовка к форсированию канала, и товарищ, говоривший со мной по телефону, не решился сказать об этом открыто.
— Ясно, ясно, рыбачить, значит, купаться собираетесь.
— И то и другое. А он у нас большой мастер по этим делам. Из простой палатки может сделать лодку, а какие плотики сбивает — любо посмотреть. Вот и учатся возле него наши люди.
— Правильно делает. Спасибо. До свидания.
Перед этим завершающим ударом, когда уже ясно стал виден конец и почти каждый солдат мысленно рисовал себе грядущие мирные дни, могло возникнуть сомнение: не погас ли боевой порыв войск? Последняя схватка обещала быть жестокой и кровопролитной. А каждому, конечно, хочется дожить до победы. Как в таких условиях вести людей навстречу опасностям? К тому же в уличном бою командир дивизии не может видеть боевых порядков своих подразделений так, как он их видит в поле. Тут нет сплошных траншей и окопов, нет и господствующих высот для наблюдательных пунктов. Кругом дома, стены, руины. Подразделения укрываются в подвалах, во дворах за прочными стенами, в глухих переулках, в развалинах. Их не видно. Где гарантия того, что по сигналу «В атаку!» полки и батальоны дружно двинутся на решающий штурм?
Гарантия была, есть и будет! Командиры, коммунисты, комсомольцы, их личный пример, высокое сознание ответственности перед своими товарищами, перед своей совестью, перед Родиной — постоянный и неистощимый источник боевого духа армии. Это залог успеха в любом деле.
Забегая немного вперед, скажу, что после той огромной работы, которую провели Военный совет, политорганы и партийные организации частей и соединений, завершающий штурм прошел на таком высоком уровне, что пришлось даже сдерживать людей, оберегая их от излишнего риска. Не было ни одного сигнала о том, что какой-то батальон или штурмовой отряд робко и нерешительно выполняет поставленную задачу.
Разумеется, ставя вопрос о личном примере коммунистов и комсомольцев в штурме Тиргартена, мы не могли пойти на то, чтобы бросать их через канал, на укрепления противника, под фланкирующий огонь пулеметов или на заминированные площадки без тщательного обеспечения, без огневого прикрытия, без мощного артиллерийского удара по объектам атаки.
Была дана команда: снарядов не жалеть, патроны не экономить, мины и гранаты расходовать без оглядки — запасы есть! Артиллерийские орудия от противотанковых до самых мощных систем, в том числе дальнобойные тяжелые пушки-гаубицы, были выдвинуты на прямую наводку. Даже «катюши» различных систем под прикрытием образовавшейся завесы от порохового дыма и пыли подкатывались вплотную к каналу, разворачивались и били в упор по укреплениям противника.
Мы сочли целесообразным форсировать канал не всеми силами полков и дивизий одновременно, а опять мелкими группками и там, где артиллеристы смогли расчистить путь и подавить все, буквально все огневые точки, которые могли помешать преодолению водного рубежа. Право выбора участков форсирования я предоставил командирам частей. Командиру, который находится непосредственно на исходных позициях, виднее, как сработала артиллерия и где наиболее успешно, без потерь можно достигнуть цели.
Отдельные участки, мосты через канал, как, например, Горбатый мост Потсдамерштрассе, откуда можно было развивать наиболее эффективный удар на имперскую канцелярию, я взял под личный контроль.
В ходе обсуждения вопросов, связанных с подготовкой к штурму Тиргартена, Военный совет армии обратил внимание на сохранение национальных ценностей, принадлежащих немецкому народу. Охрана банков, книжных хранилищ, научно-исследовательских институтов, медицинских учреждений была возложена на особые команды комендантской службы тыловых подразделений армии. Военный совет армии взял на себя обеспечение неприкосновенности дипломатических миссий, посольств и консульств, находившихся в Берлине. Начальникам политорганов корпусов и дивизий было предложено лично следить за неприкосновенностью тех дипломатических пунктов, которые окажутся в полосе действий их соединений.
Пришлось также подумать о питании и медицинском обслуживании мирного населения Берлина. К тому времени на складах и продуктовых базах немецкой столицы оставались считаные тонны муки, немного мясных и рыбных консервов. Мяса, крупы, молочных продуктов уже не было. Народ голодал. Дети лезли к танкам, под огонь пулеметов и орудий, лишь бы добраться до наших кухонь, выпросить кусочек хлеба, ложку супа или каши.
Да! По-настоящему доброе сердце у русского солдата! Бойцы кормили из своих котелков немецких детей, совали им в руки консервы, сахар — неси, мол, домой. Мы получили продовольственные лимиты в централизованном порядке для населения Берлина и развернули множество походных кухонь специально для местных жителей.
Сложнее обстояло дело с медицинским обслуживанием. Та часть Берлина, где проходили войска нашей армии, еще зимой была разрушена американской авиацией. Водопроводы и канализация оказались выведенными из строя. Освещение — коптилки, отопление — керосинки и железные печки. Санитарные узлы, кухни, коридоры и даже спальные комнаты завалены нечистотами. Кругом смрад, грязь, антисанитария. Тиф, чесотка, желудочные заболевания… Люди обовшивели, покрылись коростой.
Что же делать? Нужна целая армия санитаров, десятки госпиталей.
Начальник санитарной службы армии получил указание изыскать необходимое количество дезинфекционных средств и совместно с комендатурами районов мобилизовать немецких медико-санитарных работников, чтобы не допустить эпидемий.
Начальнику тыла армии я приказал выдать горожанам все имевшиеся запасы мыла. Коменданты районов организовали восстановление водокачек и очистку канализационных магистралей.
Политические органы соединений выделили офицеров, знающих немецкий язык, и те разъясняли населению, что пора браться за восстановление разрушенного хозяйства: война кончается.
Все это входило в круг вопросов, так или иначе связанных с политическим обеспечением боевой операции.
…До возобновления штурма осталось несколько часов. Начало рассветать. Минувшую ночь я не смыкал глаз, но спать не хочется. Курю очень много. Уже пуста вторая пачка «Казбека». Напряженно работает мозг. Какие вести мы сообщим Родине, миру завтра, послезавтра, в день всенародного праздника 1 Мая? Чем закончится последнее безрассудство Адольфа Гитлера? Куда он может укрыться от удара таких сил, как наши? Нет, советские воины сумеют найти этого сеятеля смерти, где бы он ни спрятался. Найдут и избавят от него человечество!
За четверо суток наши части прорубились сквозь стены и каменные завалы к центру Берлина. Мы прошли за это время 12 километров. Армия Паулюса, наступая в Сталинграде, имела более выгодные позиции, чем мы здесь, но за сто с лишним дней не преодолела и половины того расстояния, которое мы преодолели за четверо суток.
За час до начала артподготовки знаменщик 220-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии сержант Николай Масалов принес Знамя полка к Ландвер-каналу. Его сопровождали два ассистента. Гвардейцы знали, что перед ними главный бастион фашистской столицы, знали, что здесь находится Гитлер и главный узел связи, через который главари Третьего рейха еще продолжают руководить своими войсками, вынуждая их вести бессмысленные кровопролитные бои.
Путь к центру Тиргартена с юга преграждал глубокий с отвесными бетонированными берегами канал. Мосты и подступы к ним густо заминированы и плотно прикрыты огнем пулеметов. Только дружным и стремительным рывком можно преодолеть этот грозный и опасный рубеж.
От Ландвер-канала к имперской канцелярии, в подземелье которой укрывался Гитлер, пробивались части 5-й Ударной армии. Подступы к имперской канцелярии обороняли батальоны особой бригады лейбштандарт «Адольф Гитлер». Командовал бригадой верный слуга Гитлера, матерый нацист Монке.
Гвардейцы начали мелкими группами выдвигаться к рубежу атаки. Одним предстояло форсировать канал вплавь на подручных средствах, другим — решительным броском проскочить сквозь ливень свинца через заминированный Горбатый мост. А на противоположной стороне лишь бы зацепиться за первый дом. Потом наших гвардейцев не удержать, они пойдут вперед через проломы стен, через подвалы. За их плечами большой опыт уличных боев…
До атаки осталось минут пятьдесят. Наступила тишина, как перед бурей, — тревожная, напряженная. И вдруг в этой тишине, нарушаемой лишь треском пожаров, послышался детский плач. Словно откуда-то из-под земли, глухо и призывно звучал голос ребенка. Плача, он повторял одно, понятное всем слово: «Муттер, муттер…»
— Кажется, это на той стороне канала, — сказал товарищам Масалов.
Оставив у Знамени ассистентов, он пришел к командиру:
— Разрешите спасти ребенка, я знаю, где он.
Затрещали пулеметные очереди. Сержант Масалов полз вперед, как лист, прижимаясь к асфальту, временами прячась в неглубоких воронках от снарядов и мин. Не забывал ощупывать каждый бугорок, каждую трещину на асфальте, чтобы не нарваться на мину. Вот он пересек набережную и укрылся за выступом бетонированной стенки канала. И тут снова услышал голос ребенка. Тот звал мать жалобно, настойчиво. Он будто торопил Масалова. Тогда гвардеец поднялся во весь рост — высокий, могучий.
Боевая биография Николая Масалова как в капле воды отражала историю 8-й гвардейской армии. Он был призван Тисульским райвоенкоматом Кемеровской области, когда формировалась 62-я армия. На его долю выпало быть вместе с нами на направлении главного удара немецких войск, наступавших на Сталинград. Масалов сражался на Мамаевом кургане рядовым стрелком, в дни боев на Северском Донце стал пулеметчиком, при форсировании Днепра командовал отделением, после освобождения Одессы его назначили помощником командира комендантского взвода, на днестровском плацдарме был ранен, через четыре месяца, при форсировании Вислы, снова ранение, но гвардеец остался в строю и весь путь от Вислы до одерского плацдарма шел с забинтованной головой.
…Масалов перекинулся через барьер канала. Прошло еще несколько минут. На миг смолкли вражеские пулеметы. Затаив дыхание, гвардейцы ждали голос ребенка, но было тихо. Ждали пять… десять минут. Неужели напрасно рисковал Масалов?.. Несколько гвардейцев, не сговариваясь, приготовились к броску. И в это время все услышали голос Масалова:
— Внимание! Я с ребенком. Прикройте меня огнем. Пулемет справа, на балконе дома с колоннами. Заткните ему глотку!..
Но подошел момент артподготовки. Командующий артиллерией армии генерал Н.М. Пожарский уже дал команду:
— Натянуть шнуры… Огонь!
Тысячи орудий и минометов ударили по врагу. Тысячи снарядов и тысячи мин как бы прикрывали выход советского воина из зоны смерти с трехлетней немецкой девочкой на руках.
Передав девочку санитаркам, сержант Масалов снова встал у Знамени полка, готовый к броску вперед.
Артиллерийский огонь по Тиргартену продолжался с нарастающей силой около часа. С наблюдательного пункта я видел плотные тучи дыма и красноватой кирпичной пыли, поднимавшиеся над правительственными кварталами. Ветер дул с севера на юг, и одна из таких туч наползла на наш наблюдательный пункт. Едва заметный, тусклый диск солнца бесследно исчез. Стало сумрачно, лишь изредка мне удавалось разглядеть высокие стены набережной на противоположном берегу канала.
По характеру артиллерийских взрывов я понял, что артиллеристы, выкатившие свои орудия на прямую наводку, бьют по весьма ограниченному количеству целей, вероятно вдоль улиц, разметая на другой стороне канала баррикады, преграждающие подходы к площадям. Но пулеметные точки, запрятанные в переулках и за углами перекрестков, остаются недосягаемыми для нашей артиллерии. Как только туда прорвутся наши пехотинцы, они откроют огонь. Предупреждаю командиров частей:
— Не торопитесь. Бросок через канал начинайте мелкими группами, и там, где артиллерия сделала свое дело.
Прошло еще каких-то полчаса, и командиры частей стали доносить, что на многих участках, намеченных для форсирования канала, противник ведет сильный фланкирующий огонь преимущественно из крупнокалиберных пулеметов и автоматических зенитных пушек.
Значит, предчувствие не обмануло меня.
— Мы ведем разведку боем. Продолжайте выявление огневых точек противника.
Таким ответом я дал понять, что необходимо искать новое решение, а не бросать людей под губительный огонь.
Фланкирующий огонь… Значит, противник запрятал свои огневые точки где-то в прочных укрытиях и на весьма выгодных позициях. Где же? Смотрю на карту. В полосе наступления нашей армии канал Ландвер выгнулся дугой в сторону противника. С его отлогих изгибов врагу удобно вести фланкирующий огонь. Кроме того, враг может разместить своих пулеметчиков в опорах трех железнодорожных и шести трамвайных мостов, чтобы вести огонь вдоль канала, как только на воде появятся люди.
Какое же принять решение? Наша артиллерия, сосредоточенная в теснинах улиц, не может поразить огневых точек, что находятся в стороне от этих улиц — под мостами и в нишах у самой воды, на изгибах канала. Их можно подавить только тогда, когда орудия выйдут на набережную и смогут вести огонь вдоль канала. Значит, надо стремиться овладеть подступами к каналу, и прежде всего на его изгибах. Надо выбивать клин клином: по фланкирующим огневым точкам врага нанести артиллерийские удары тоже с флангов.
Одновременно перед артиллеристами поставили задачу поразить цели, находящиеся в глубине кварталов, прилегающих к каналу. Пускать в дело авиацию бесполезно: слишком узка нейтральная полоса. Пробивать стены ударами снарядов и затем в проломы бить наугад — едва ли целесообразно, да и на это потребуется несколько дней. Самое эффективное оружие в такой обстановке — миномет. Минометчики могут вести огонь через дом, доставать цели в самых узких переулках и, как шутят они, направлять мины по крутой траектории прямо в квартиры через дымоходные трубы.
Наступил вечер. Артиллеристы, уточнив задачи, приступили к подготовке нового удара. Стрелковые батальоны вместе с танкистами и саперами продолжали очищать подступы к каналу и занимать более выгодные позиции.
Чтобы подготовиться к решительному штурму Тиргартена, передышку сделали и другие армии. В частности, 3-я Ударная армия ввела целый свежий корпус для атаки рейхстага.
Я выслушал соображения разведчиков о возможности проникновения в Тиргартен по подземным магистралям метро. До сих пор мы почти не пользовались этими туннелями, так как в южной части города большинство станций метро находилось на поверхности. А там, где магистрали скрывались под землю, они уводили нас в сторону. К тому же берлинское метро далеко не похоже на московское: станции узкие, тесные, туннели прорыты на глубине всего трех-четырех метров, от взрывов авиационных бомб их во многих местах завалило землей или затопило водой.
Но два параллельных туннеля, идущие из Темпельхофа на Тиргартен, пересекают канал Ландвер под землей. Нельзя ли их использовать?
Вот что рассказал разведчик Александр Жамков:
— Задача у нас была пройти под землей как можно дальше и разведать пути до самого центра… Спустились мы в подземную станцию. Там — хоть глаз коли. Ориентируемся только по слуху и на ощупь. Прошли триста метров вдоль рельсов. Никого! Вдруг показалась тоненькая полоска света. Решили дальше двигаться ползком. Видим — в стене ниша, в ней аккумулятор, горит маленькая электрическая лампочка. Невдалеке слышен немецкий разговор. Пахнуло табачным дымом и мясными консервами. Засветился второй фонарик. Немцы направили его в нашу сторону и сами притаились в тени. Мы припали, пригляделись: впереди туннель перегорожен кирпичной стеной со стальными щитами в центре… Продвинулись еще на несколько десятков метров. Засвистели пули. Мы укрылись в нишах. Выждав немного, пустили в ход фаустпатроны и гранаты. Прорвались вперед. Через двести метров — снова препятствие: такая же стена. В общем, оборона немцев в метро построена перемычками: пустой участок — стена, снова пустой участок — снова стена.
Да, перебросить большие силы в Тиргартен по магистралям метрополитена нельзя. Послали в метро усиленные группы разведчиков. Их задачей было из-под земли достать гитлеровцев.
Ночь прошла в беспрерывной перестрелке. Наши подразделения демонстрировали ложную активность, чтобы лучше выяснить огневую систему противника. На тех участках, где штурмовые отряды вплотную подошли к каналу, имитировались попытки форсировать его вплавь — на воду бросали мешки, набитые стружкой и перетянутые ремнями. Действовало: враг открывал огонь из всех пулеметов; гвардейцам оставалось лишь засекать их.
Утром артиллеристы и минометчики начали наносить мощные удары по разведанным огневым точкам противника. Дома и другие сооружения на изгибах канала разрушались буквально под корень. Штурмовые отряды приступили к форсированию канала.
Танки, действовавшие в составе штурмовых отрядов, могли ворваться в Тиргартен только через мосты. Поэтому мы стремились прежде всего овладеть ими. Наиболее напряженный бой развернулся за Горбатый мост. Саперам под огнем пулеметов удалось снять мины и разрядить два мощных фугасных заряда, подвешенные под фермами. Первая попытка проскочить мост с ходу не дала результатов. Танк — очень крупная цель, и, как только он появился на площади перед мостом, на него обрушился шквал огня. Из глубины Тиргартена ударил «тигр», закопанный где-то по самую башню.
К вечеру, вытащив подбитый танк из опасной зоны, танкисты попросили усилить на этом участке огонь артиллерии и дать дымовую завесу.
Под прикрытием дыма через мост успели проскочить несколько автоматчиков штурмового отряда 1-го батальона 220-го гвардейского полка и захватить угловой дом на противоположном берегу канала. Но едва появились танки, как опять заработали огневые точки противника. Один танк, подскочивший к мосту, был подбит фаустпатроном, который выпустил гитлеровец, каким-то чудом уцелевший в своем гнезде на балконе третьего этажа углового дома, уже захваченного нашими автоматчиками.
Казалось, на этом и закончатся попытки танкистов прорваться в Тиргартен со своими грозными машинами. Но опять выручила солдатская смекалка. Увешали танк дымовыми шашками. Их подожгли, когда машина подошла к мосту. Гитлеровцы растерялись: горящий танк идет вперед, не прекращая, ведет огонь. Этих нескольких секунд замешательства хватило для того, чтобы танк проскочил мост и скрылся во дворе углового дома. Отсюда танкисты, взаимодействуя с автоматчиками штурмового отряда, приступили к очистке квартала, который мы потом использовали в качестве плацдарма для развития дальнейшего наступления.
В борьбе за Горбатый мост отличился парторг полка капитан Александр Николаевич Евдокимов. Пули будто не брали его. В числе первых он перебежал через мост, а затем дважды возвращался обратно, увлекая за собой воинов полка. Кавалер «Золотой Звезды», удостоенный высокого звания за подвиг на Висле, Евдокимов и здесь показал образец мужества и отваги.
Следуя примеру своего парторга, другой Герой Советского Союза из этого же полка, лейтенант Павел Васильевич Зубенко, командир взвода минометчиков, быстро оказался на той стороне канала, забрался вместе со своими подчиненными на крышу дома, втащил минометы, и оттуда они стали угощать эсэсовцев минами. Каждая мина ложилась точно в цель, так как сверху было хорошо видно, где сосредоточены силы противника и его огневые точки.
В тот же день смогли преодолеть водную преграду штурмовые отряды 74-й гвардейской стрелковой дивизии. Прежде чем форсировать ее, отряд старшего лейтенанта Александра Никитовича Гуданова овладел кварталом, прилегающим к каналу на правом фланге в самом конце дуги. Гуданов и его бойцы под покровом густого дыма прорвались на берег, не задерживаясь для ликвидации вражеских автоматчиков, засевших в подвалах крайних домов.
Повернув одну часть пулеметов в сторону канала, другую — против окруженного гарнизона, он дождался прихода сюда других подразделений, которые во главе с комбатом бросились форсировать канал. Но в это время противник открыл огонь с тыла. Комбат был убит. Командование батальоном принял Гуданов. Несколько подразделений были направлены на ликвидацию осажденного вражеского гарнизона, остальные готовились к форсированию канала. Вскоре над осажденным кварталом взвился красный флаг. В это время штурмовые группы, руководимые Гудановым, форсировали канал и зацепились за противоположный берег. Таким образом, фланг дивизии оказался прикрытым и все пулеметные точки противника, которые вели огонь вдоль канала, оказались под прицелом наших орудий и пулеметов с двух сторон. Это сразу облегчило переправу.
Сложный и тяжелый бой провел командир стрелкового батальона 47-й гвардейской стрелковой дивизии 4-го стрелкового корпуса майор Владимир Степанович Новиков. Форсировав канал в районе парка Тиргартен, он оказался со своими бойцами в расположении эсэсовцев. Схватка длилась шесть часов. В ход пошли гранаты, ножи. На стороне эсэсовцев были заранее подготовленные позиции и укрытия, на стороне Новикова и его бойцов — беззаветная храбрость и опыт, приобретенный еще в уличных боях на берегах Волги. Победили гвардейцы. Эсэсовцы Монке были разгромлены и частично пленены, хотя они и писали клятвы, что, прежде чем сдаться в плен, последнюю пулю пустят в собственную голову. Патроны у них еще остались, но руки они подняли.
Отлично действовал двадцатидвухлетний командир роты 39-й гвардейской стрелковой дивизии 28-го гвардейского стрелкового корпуса старший лейтенант Николай Пименович Балакин. Разведав канализационные трубы, он принял решение: бойцам пробраться по ним до канала, затем вплавь достигнуть противоположной стенки и там так же по сточному трубопроводу проникнуть в тыл противника. Маневр был осуществлен блестяще. Рота Балакина разгромила два вражеских гарнизона, захватив в плен 68 автоматчиков и пулеметчиков батальона фольксштурма. Балакин, будучи раненным, продолжал руководить боем, пока не подоспела помощь.
Так докладывал мне командир дивизии полковник Ефим Тимофеевич Марченко.
Таким же путем форсировали канал штурмовые группы отряда, которыми командовал старший лейтенант Александр Степанович Климушкин из 120-го гвардейского стрелкового полка 39-й гвардейской стрелковой дивизии. По сточным трубам и подземным коммуникациям связи он провел бойцов под мост, что возле железнодорожной станции Меккерн-Брюкке, и оттуда стремительным броском ворвался в вокзал. Вскоре весь батальон, возглавляемый Героем Советского Союза капитаном Михаилом Павловичем Карнаущенко, оказался на противоположном берегу канала и приступил к штурму привокзального квартала.
В этот же день по всей армии пролетела весть о новом подвиге бесстрашного комсорга полка старшего лейтенанта Леонида Ладыженко. Удивительной храбрости человек. Еще в прошлых боях он ходил в атаку с губной гармошкой. Увидев, что бойцы залегли под огнем противника, Ладыженко прикладывал к губам гармошку и, наигрывая на ней что-нибудь веселое, первым шел вперед, а за ним поднимались в атаку и бойцы. Высокого роста, гибкий, ловкий, он поистине не знал страха в бою. Так было на Северском Донце, под Запорожьем, на Висле, на одерском плацдарме. А здесь, на Ландвере, он переплыл канал ночью, не переставая играть на губной гармошке, давая этим знать, где находится. Под утро гармошка смолкла. Когда к нему подоспели товарищи, Ладыженко показал на окровавленные щеки — пуля пробила их насквозь. Но комсорг не ушел из боя, пока не был вторично ранен, на этот раз тяжело, осколком мины в позвоночник.
Вот какие люди пришли в Берлин!
Захватив несколько небольших плацдармов на той стороне канала Ландвер, войска армии начали штурмовать Тиргартен с юга. Острие удара всех частей, в том числе и наступающих с севера, запада и востока, было направлено на центр острова, где находилась имперская канцелярия — объект 153, — оттуда все еще шли приказы о продолжении бессмысленной борьбы.
Территория Тиргартена напоминала сильно вытянутый эллипс — восемь километров в длину и два в ширину. Это все, что осталось от фашистской империи, — остров, охваченный огненным кольцом, которое неумолимо сжималось.
В западной части Тиргартена раскинулся обширный парк и зоологический сад. В центре парка возвышались два мощных железобетонных бункера из шести этажей каждый — три под землей и три над поверхностью. Двухметровые стены с бойницами и смотровыми окнами, закрывающимися стальными створками, надежно укрывали находящиеся там узлы связи, пункты управления и штабы противовоздушной обороны Берлина. На крышах бункеров располагались зенитные батареи.
Одно из огромных зданий, которыми густо застроена восточная часть Тиргартена, мрачное, угловатое, с массивными квадратными колоннами, занимает целую улицу Фоссштрассе. Это и есть имперская канцелярия. В ее подземных укрытиях нашел свое последнее убежище Гитлер. Пленные показали, что начиная с марта фюрер нигде не показывался. Нам стало известно, что вместе с ним в подземелье имперской канцелярии находятся Геббельс, Борман, начальник генерального штаба Кребс, заменивший на этом посту Гудериана, и многие другие высокопоставленные чиновники — всего около шестисот человек. Туда сходятся все нити руководства войсками Третьего рейха, и от того, как скоро будет взято это гнездо, последняя цитадель Гитлера, зависит окончание боевых действий не только в Берлине, но и на всей территории Германии.
Севернее имперской канцелярии, около Бранденбургских ворот, находится Рейхстаг — высокое здание с куполом. Оно было повреждено прямыми попаданиями бомб и теперь представляло собой массивную коробку, удобную для обороны.
Оперный театр, дворцы, музеи — все это гитлеровцы превратили в опорные пункты и мощные узлы сопротивления.
Каждый шаг здесь стоил нам труда и жертв. Бои за этот последний район обороны Третьего рейха отмечены массовым героизмом советских воинов. Камни и кирпичи развалин, асфальт площадей и улиц немецкой столицы были политы кровью советских людей. Да каких! Они шли на смертный бой в солнечные весенние дни. Они хотели жить. Ради жизни, ради счастья на земле они прокладывали дорогу к Берлину через огонь и смерть от самой Волги.
Два дня — 29 и 30 апреля — войска фронта, преодолевая возрастающее упорство противника, особенно батальонов СС, все глубже вгрызались в правительственные кварталы Берлина. Войска 8-й гвардейской армии и 1-й гвардейской танковой генерала Катукова — с юга, войска 3-й Ударной генерала Кузнецова и 5-й Ударной генерала Берзарина — с востока и севера, танкисты 2-й гвардейской танковой генерала Богданова — с запада, войска маршала Конева — с юго-запада.
Вечером, 30 апреля, когда я вернулся со своего наблюдательного пункта в штаб армии в район Иоганнистали, мне позвонил командующий фронтом маршал Г.К. Жуков. Он спросил:
— Есть ли надежда, что к празднику Первого мая мы очистим полностью Берлин?
Я ответил, что, судя по сопротивлению противника, которое, правда, ослабевает, надежды на скорую капитуляцию у меня нет.
На этом наш разговор и закончился. Маршал Жуков не дал никаких указаний, так как знал, что задача нам всем ясна.
Настроение было хорошее, бодрое: скоро конец войны. Работники политического отдела армии пригласили меня поужинать, а заодно поговорить о предстоящих делах. В политотделе находились писатели Всеволод Вишневский, Константин Симонов и Евгений Долматовский, композиторы Тихон Хренников и Матвей Блантер. Пока накрывали на стол, Тихон Хренников сел за рояль и спел песенку из кинофильма «Свинарка и пастух», а Матвей Блантер — «В лесу прифронтовом». Собрались сесть за стол. В эту минуту ко мне подошел дежурный политотдела и сказал, что меня срочно вызывают к телефону. Я прошел в комнату дежурного, взял трубку. Говорил командир 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант В.А. Глазунов. Взволнованно, немного в приподнятом тоне он доложил:
— На передний край сто второго гвардейского стрелкового полка тридцать пятой дивизии прибыл с белым флагом подполковник германской армии. У него пакет на имя командования русских войск. Немец просит немедленно доставить его в вышестоящий штаб для передачи важного сообщения. Ему удалось перейти канал на участке Висячего моста. Фамилия этого подполковника Зейферд. Сейчас он находится в штабе дивизии. У него есть полномочия германского верховного командования. Он просит указать место и время для перехода линии фронта представителям верховного командования Германии.
— Ясно, — ответил я. — Скажите подполковнику, что мы готовы принять парламентеров. Пусть он ведет их по тому же участку, где перешел сам, через Висячий мост.
— Ваше указание я сейчас же передам в штаб дивизии, — сказал Глазунов.
— Огонь на этом участке прекратить, парламентеров принять и направить на мой передовой командный пункт, я сейчас же выезжаю туда.
Вслед за тем я вызвал к телефону начальника штаба армии В.А. Белявского и приказал обеспечить меня надежной связью. Затем доложил обо всем по телефону командующему фронтом и вместе с генералами Пожарским и Вайнрубом выехал на свой КП.
Еще не зная, с чем придут парламентеры, я чувствовал, что назревают серьезные события.
Едва успел перешагнуть порог рабочей комнаты, как на столе затрещал телефон. В трубке услышал хорошо знакомый мне голос писателя Всеволода Вишневского, который с самого Одера находился при 8-й гвардейской армии. Узнав о том, что я на своем КП ожидаю парламентеров — представителей верховного командования Германии, Всеволод Вишневский взмолился всеми богами, даже назвал меня родным отцом, лишь бы я разрешил ему приехать на КП и присутствовать при переговорах. Я решил, что такое событие не должно пройти мимо наших писателей. Они ведь тоже шли вместе с войсками, по мере сил помогая нам. И многие из них погибли как солдаты. Кому, как не писателям, рассказать обо всем знаменательном в жизни наших воинов. Я пригласил Вишневского к себе.
После этого я вызвал к телефону генерала Белявского и приказал прибыть ко мне с офицерами и переводчиками разведотдела штаба армии.
Наступило томительное ожидание. В комнате только я и адъютант. Прошло полтора часа. Глубокая ночь, но спать совершенно не хочется. В голове проносятся воспоминания. Война длится уже четыре года. Перед глазами Волга, теперь далекая и в то же время близкая; по ней разлилась горящая нефть, бушующее пламя пожирает все — баржи, лодки. Вот листовки геббельсовской пропаганды, гитлеровцы сообщали в них нашим бойцам, что «будут считать дезертиром того, кто не сдастся в плен на западном берегу Волги, а всех тех, кто уйдет на восточный, запишут в списки злостных дезертиров…». Вот Запорожье, ночной штурм, Никополь, Одесса, Люблин, Лодзь. И вот наконец Берлин. Отстояв священные рубежи на Волге, советские воины стоят теперь на Шпрее. Опустив на время оружие, они ждут парламентеров от руководителей вермахта, тех самых, которые еще недавно были уверены в близком конце Советского государства. Парламентеры от главарей Третьего рейха. Не думают ли теперь эти главари, что у нас короткая память и мы уже забыли о миллионах убитых, о десятках миллионов вдов и сирот, о виселицах и душегубках, о Майданеке и других лагерях смерти?..
Адъютант тоже не спит. Он молчит, и я молчу, но мы хорошо понимаем друг друга. Мы ждем. Ждут наши гвардейцы на Ландвер-канале. Они не отдыхают, они наготове, и если враг не согласится сложить оружие, то ринутся снова на штурм…
Шумно распахнулась дверь. На пороге — Всеволод Вишневский. Он прибыл не один — писатели в одиночку не ездят. Вслед за ним в комнату вошел поэт Евгений Долматовский, который знаком с бойцами 62-й армии еще с берегов Волги, он живой очевидец великой битвы и капитуляции армии Паулюса. Здесь и композитор Матвей Блантер, которого я еще при встрече на Одере с легкой руки Всеволода Вишневского стал звать по-дружески — Мотя.
Но в этот раз мы не могли беседовать как обычно, разговор не клеился. Каждый думал, пытался оценить назревающие события. Все беспощадно курили, часто выходили в зал с черными колоннами, чтобы отсчитывать шагами секунды непомерно длинных минут.
Вот уже три часа утра… Три с половиной… Забрезжил рассвет. Наступило утро Первого мая… В Берлине мрачно, а там, на Родине, в ее восточных районах, уже начались первомайские демонстрации. Отстает время в Средней Европе от нашего — солнце восходит с востока! Там, в Сибири, на Урале, в Москве, люди уже проснулись и вскоре узнают, что на фронтоне Рейхстага уже развевается Знамя Победы, установленное отважными разведчиками из 3-й Ударной армии сержантами М.А. Егоровым и М.В. Кантария…
Наконец в 3 часа 55 минут дверь открылась, и в комнату вошел немецкий генерал с Железным крестом на шее.
Присматриваюсь к нему. Среднего роста, плотный, с бритой головой, на лице шрамы. Правой рукой делает жест приветствия по-своему, по-фашистски; левой подает мне свой документ — солдатскую книжку. Это начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Кребс. С ним вместе вошли начальник штаба 56-го танкового корпуса полковник генерального штаба фон Дуфвинг и переводчик.
Кребс не стал ожидать вопросов.
— Буду говорить особо секретно, — заявил он. — Вы первый иностранец, которому я сообщаю, что тридцатого апреля Гитлер добровольно ушел от нас, покончив жизнь самоубийством.
Произнеся эту фразу, Кребс сделал паузу, точно проверяя, какое воздействие произвело на нас это сообщение. Он, по-видимому, ожидал, что все мы набросимся на него с вопросами, проявим жгучий интерес к этой сенсации. А я не торопясь, спокойно сказал:
— Мы это знаем!
Затем, помолчав, попросил Кребса уточнить, когда это произошло.
Кребс заметно смутился. Он никак не ожидал, что его сенсационное заявление окажется холостым выстрелом.
— Это произошло в пятнадцать часов сегодня, — ответил он. И, видя, что я смотрю на часы, поправился, уточнил: — Вчера, тридцатого апреля, около пятнадцати часов.
Затем Кребс зачитал письмо Геббельса к советскому Верховному главнокомандованию, в котором говорилось:
«Согласно завещанию ушедшего от нас фюрера мы уполномачиваем генерала Кребса в следующем.
Мы сообщаем вождю советского народа, что сегодня, в 15 часов 50 минут, добровольно ушел из жизни фюрер. На основании его законного права фюрер всю власть в оставленном им завещании передал Дёницу, мне и Борману. Я уполномочен Борманом установить связь с вождем советского народа. Эта связь необходима для мирных переговоров между державами, у которых наибольшие потери.
Кребс вручил мне еще два документа: о его полномочии на ведение переговоров с русским Верховным командованием (бланк начальника партийной канцелярии с печатью подписан Борманом 30 апреля 1945 года) и завещание Гитлера со списком нового имперского правительства и верховного командования вооруженных сил Германии (этот документ подписан Гитлером и свидетелями; на нем пометка — 4 часа 00 минут 29 апреля 1945 года).
Кребс как бы хотел прикрыться этими документами от вопросов, которых, разумеется, ожидал. Он чувствовал неловкость и трудность дипломата, пришедшего не просто представлять одну сторону другой, а просить пардона. Конечно, ему хотелось осторожно прощупать нас, узнать, нельзя ли чего выторговать, играя на наших чувствах обоснованного недоверия к союзникам по антигитлеровской коалиции, которые так долго тянули с открытием второго фронта. В то же время ему, закоренелому нацисту, не так-то легко было признать себя побежденным. Ведь он принимал личное участие в походе на Восток.
Почему же я ответил Кребсу, что самоубийство Гитлера не является для меня новостью?
Должен признаться, что я не знал о смерти Гитлера и не ожидал услышать о ней из уст Кребса. Однако же, готовясь к этому разговору, я настроил себя встретить любую неожиданность спокойно, не выказывая и тени удивления, не делая торопливых выводов. Я знал, что опытный дипломат — а Кребс был именно таковым — никогда не начнет разговора с того вопроса, который для него является главным. Он обязательно сначала разведает настроение своего собеседника, а затем постарается повернуть разговор так, чтобы о главном вопросе заговорил первым тот, кто должен его решить.
Для меня и для всех присутствующих при переговорах смерть Гитлера была действительно новостью первостепенной важности, но для Кребса она служила лишь дипломатической маскировкой основного, самого главного вопроса. Поэтому я сразу отвел его попытку увести разговор в сторону и тем самым заставил перейти к делу, ради которого он пришел к нам.
— В этих документах речь идет о Берлине или о всей Германии? — спросил я.
— Я уполномочен Геббельсом говорить от имени всей германской армии, — последовал ответ.
— Идет ли речь о капитуляции?
— Есть другие возможности прекратить войну, — ответил Кребс. — Для этого необходимо дать возможность собраться новому правительству во главе с Дёницем, которое решит вопрос путем переговоров с советским правительством.
— Какое может быть правительство, если ваш фюрер покончил жизнь самоубийством, тем самым признал несостоятельность возглавляемого им режима. После него, наверное, остался кто-то из заместителей, который вправе решать, быть или не быть дальнейшему кровопролитию. Кто сейчас замещает Гитлера?
— Сейчас Гитлера замещает Геббельс. Он назначен канцлером. Но перед смертью Гитлер создал новое правительство во главе с президентом гросс-адмиралом Дёницем.
Пока я разговаривал с Кребсом, мой адъютант, Всеволод Вишневский и Евгений Долматовский старательно записывали каждое слово. Чего-чего, а секретарей на этих переговорах хватало.
К счастью, память хорошо сохранила подробности той ночи, и я постараюсь воспроизвести их с максимально возможной точностью.
Получив первые ответы на свои вопросы от Кребса, решаю позвонить командующему фронтом. Беру телефонную трубку, вызываю маршала Жукова, докладываю ему:
— Ко мне прибыл начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Кребс. Он сообщил, что Гитлер покончил жизнь самоубийством. Геббельс как канцлер и Борман как председатель нацистской партии уполномочили Кребса вести переговоры с нами о перемирии. Кребс просит прекратить военные действия на время переговоров, дать возможность собраться новому правительству во главе с президентом Дёницем, которое решит вопрос о дальнейшем течении войны.
Г.К. Жуков сказал, что немедленно доложит в Москву. Я же должен ждать у телефона: возможно, будут вопросы и потребуются разъяснения.
Спустя минуту он спросил:
— Когда Гитлер покончил с жизнью?
Сознательно задаю Кребсу вторично этот вопрос, так как в первый раз он оговорился не то механически, не то умышленно. Спрашиваю и смотрю на часы, они показывали 4 часа 27 минут 1 мая.
Кребс поспешил уточнить:
— Вчера, тридцатого апреля, в пятнадцать часов пятьдесят минут.
Передаю это Жукову, а тот — в Москву.
Через минуту в телефоне слышится:
— Спросите Кребса, хотят ли они сложить оружие и капитулировать или же намерены заниматься переговорами о мире?
Спрашиваю Кребса в упор:
— Идет ли речь о капитуляции и заключается ли ваша миссия в том, чтобы ее осуществить?
— Нет, есть другие возможности.
— Какие?
— Разрешите и помогите нам собрать новое правительство, которое назначил Гитлер в своем завещании, и оно решит этот вопрос в вашу пользу.
Докладываю этот ответ Г.К. Жукову. Он приказывает снова ждать у телефона.
Ну, думаю, хитер этот Кребс: второй раз повторяет одно и то же — излюбленный прием дипломатов добиваться цели настойчивым повторением одной и той же мысли в разных вариантах. Но сейчас он грубо перехлестывает. На пятой странице завещания Гитлера читаю:
«Чтобы Германия имела правительство, состоящее из честных людей, которые будут продолжать войну всеми средствами, как лидер нации, я назначаю членами нового кабинета…»
— Что за новое правительство? — интересуется Жуков.
Я как раз, читая завещание Гитлера, дошел до состава этого нового правительства. Вот оно:
1. Президент — Дёниц
2. Канцлер — Геббельс
3. Министр партии — Борман
4. Министр иностранных дел — Зейс-Инкварт
5. Министр внутренних дел — гаулейтер Гислер
6. Военный министр — Дёниц
7. Командующий сухопутными войсками — Шернер
8. Командующий военноморским флотом — Дёниц
9. Командующий военновоздушным флотом — Грейм
10. Рейхсфюрер СС и начальник германской полиции — гаулейтер Ханке
11. Министр хозяйства — Функ
12. Министр сельского хозяйства — Баке
13. Министр юстиции — Тирак
14. Министр просвещения — д-р Шил
15. Министр пропаганды — д-р Науман
16. Министр финансов — Шверин-Крозиг
17. Министр труда — д-р Хурфауэр
18. Министр вооружения — Саур
19. Руководитель германского рабочего фронта и член кабинета, рейхсминистр — Лей
— Что еще может сказать Кребс? — спросил Жуков.
Передаю вопрос Кребсу. Тот пожимает плечами. Тогда я пояснил ему, что мы можем вести переговоры только о полной капитуляции Германии перед союзниками по антигитлеровской коалиции: СССР, США и Англией. В этом вопросе мы едины.
— Для того чтобы иметь возможность обсудить ваши требования, я прошу о временном прекращении военных действий и о помощи новому правительству собраться здесь, в Берлине. — И подчеркнул: — Именно в Берлине, а не в другом месте.
— Нам понятно, чего хочет ваше новое правительство, — заметил я, — тем более нам известна попытка ваших друзей, Гиммлера и Геринга, зондировать почву у наших союзников. Разве вы об этом не знаете?
Кребс насторожился, видимо, мой вопрос был для него неожиданным. Смутился, начал шарить в боковом кармане мундира и достал карандаш, который ему был совершенно не нужен.
— Я являюсь уполномоченным законного правительства, которое сформировано по завещанию Гитлера, — ответил он наконец. — Может появиться новое правительство на юге, но оно будет незаконным. Пока правительство есть только в Берлине, оно законное, и мы просим перемирия, чтобы собраться всем членам правительства, обсудить положение и заключить выгодный для вас и для нас мир.
— Вопрос о перемирии или мире может решаться только на основе общей капитуляции, — твердо заявил я. — Таково решение наше и наших союзников, и никакими разговорами и обещаниями вам не удастся разорвать этот единый фронт антигитлеровской коалиции.
По лицу Кребса пробегает дрожь, шрам на его щеке порозовел. Заметно, что напрягает всю силу воли, чтобы оправиться от растерянности, и тут же проговаривается:
— Мы думаем, что СССР будет считаться с новым легальным немецким правительством. Для обеих сторон это выгодно и удобно. Если вы завладеете районом, где находится правительство, и уничтожите всех нас, тогда немцы не будут иметь возможности работать с вами и…
Я перебиваю:
— Мы пришли не для того, чтобы уничтожать немцев, а освобождать их от фашизма. И немцы, честные немцы, уже работают с нами, чтобы избежать дальнейшего кровопролития.
Кребс снова продолжает:
— Мы просим признать новое правительство Германии до полной капитуляции, связаться с ним и дать ему возможность войти в сношение с вашим правительством. От этого выгадаете только вы.
Повторив, что у нас одно условие — общая капитуляция, я вышел в соседнюю комнату позвонить командующему фронтом.
В докладе маршалу Жукову я изложил свои соображения:
— Кребс пришел не для переговоров о капитуляции, а, по-видимому, выяснить обстановку и наше настроение — не пойдем ли мы на сепаратные переговоры с новым правительством? Сил у них для дальнейшей борьбы с нами нет. Геббельс и Борман решились на последний ход — завязать переговоры с нашим правительством. Они ищут всякие лазейки и трещины между нами и союзниками, чтобы посеять недоверие. Кребс явно тянет с ответами на вопросы, хочет выиграть время, хотя это не в их пользу, так как наши войска продолжают наступление. Тихо лишь на участке, где перешел Кребс.
Маршал задал несколько вопросов, сказал, что он сейчас доложит обо всем в Москву, и приказал мне продолжать переговоры и добиться от Кребса согласия на общую капитуляцию.
Начальник штаба армии генерал Белявский подает мне на подпись проект приказания за № 2948 от 30 апреля 1945 года. Читаю. Что ж, все правильно. Молча визирую этот документ, который, по существу, стал последним боевым распоряжением по 8-й гвардейской армии:
«В связи с возможной капитуляцией или массовой сдачей в плен окруженного противника в городе Берлине приказываю:
1. Начальнику тыла армии подготовиться к приему 40–50 тысяч пленных, для этого:
а) в полосе армии, вне черты города, но не далее 5–8 км от его окраины, не позднее 1.5.45 г. подготовить достаточной емкости армейский пункт сбора военнопленных (возможно, в районе Дамм);
б) для питания военнопленных подвезти необходимые запасы продовольствия.
2. Командирам корпусов:
а) для надежной охраны пленных и для конвоирования их с армейского пункта во фронтовой лагерь военнопленных подготовить по одному стрелковому батальону;
б) на случай капитуляции противника в Берлине заранее наметить места для разоружения и пути вывода частей противника из города на армейский пункт военнопленных. Сюда же принимать военнопленных от 1-й гвардейской танковой армии.
О готовности к приему пленных донести к 18.00 1.5.45».
Возвращаюсь в комнату переговоров. Время — 4 часа 40 минут. От усталости и бессонницы в голове шум. Непривычная работа быстро утомляет.
Сажусь за стол против Кребса. Чувствую, что за время моего отсутствия он обдумал положение и подготовил какие-то новые аргументы в защиту своих, вернее, геббельсовских предложений. Он заговорил первым, снова настаивая на временном перемирии.
— Я не имею возможности вести иные переговоры, — заявил он, — я только уполномоченный и не могу отвечать за свое правительство. В ваших интересах вести их с новым правительством Германии. Мы знаем, что немецкое правительство — пас (и сам засмеялся). Сильны вы — мы это знаем, и так думаете вы сами…
Это уже ход ферзем. Кребс пускает в дело главную фигуру. Давать ему спуску за навязчивость нельзя. Он явно хочет втянуть меня в обсуждение вопроса о перемирии.
— Вы должны понять, господин генерал, — сказал я, — что мы знаем, чего вы хотите от нас. Вы намереваетесь предупредить, что будете продолжать борьбу, точнее, бессмысленное сопротивление, которое увеличит число напрасных жертв. Я задаю вам прямой вопрос: в чем смысл вашей борьбы?
Несколько секунд Кребс смотрел на меня молча, не зная, что сказать, затем выпалил:
— Мы будем бороться до последнего.
Я не мог сдержать иронической улыбки.
— Генерал, что у вас осталось, чем, какими силами вы хотите бороться? — Затем, после небольшой паузы, добавил: — Мы ждем полной капитуляции.
— Нет! — воскликнул Кребс. Потом со вздохом сказал: — В случае полной капитуляции мы юридически не будем существовать как правительство.
Переговоры утомляли все больше. Ясно: Кребс имеет задачу убедить нас признать «новое» правительство. Без согласия Геббельса и Бормана он не может изменить высказанных им предложений и будет твердить одно и то же. В его словах, во всем поведении чувствовалась безнадежность, но он не уходил, чего-то ждал от меня. Возможно, объявления, что я разговариваю с ним как с пленником.
Мне принесли письмо из одного иностранного посольства, в котором глава миссии благодарил советские войска за внимательное отношение к членам миссии.
Стрелки часов показывали пять утра. Я не выдержал и заявил Кребсу:
— Вы настаиваете на перемирии и ведении переговоров о мире в то время, когда ваши войска капитулируют, когда ваши солдаты и офицеры сотнями и тысячами сдаются в плен.
Кребса передернуло.
— Где? — быстро спросил он.
— Везде.
— Без приказа? — удивился Кребс.
— Наши наступают — ваши сдаются.
— Может быть, это отдельные явления? — цеплялся за соломинку немецкий генерал.
И как раз в этот миг донесся грохот залпа «катюш». Кребс даже съежился.
Беру газету и читаю вслух сообщение агентства Рейтер о неудачном дипломатическом маневре Гиммлера, который с помощью Бернадотта — члена шведской королевской семьи — стремился вступить в переговоры с влиятельными людьми Англии и с британским правительством. Гиммлер через Бернадотта передавал, что фюрер конченый человек как политически, так и физически.
— «В сложившейся ситуации, — читал я, — руки у меня свободны. Желаю предохранить возможно большую часть Германии от русского вторжения, я готов капитулировать на Западном фронте, чтобы тем самым войска западных держав смогли как можно быстрее продвинуться на восток. В противоположность этому я не намерен капитулировать на Восточном фронте. Я всегда был и остаюсь заклятым врагом большевизма». Так заявил Гиммлер англичанам, — заметил я и продолжал читать: — «Благодаря вмешательству советского правительства американцы и англичане отказались вести с Гиммлером сепаратные переговоры, о чем поставили в известность советское правительство…»
Смотрю на парламентера. Кребс явно удручен. Глядя в пол, он бормочет:
— Гиммлер на это не был уполномочен. Мы этого боялись. Гиммлер не знает, что фюрер покончил с собой.
— Но ведь вам известно, что Гиммлер по радио назначал пункты для сепаратных переговоров с нашими союзниками?
— Это частное мероприятие, — ответил Кребс, — на других основаниях. — И, помолчав, добавил: — В случае полной капитуляции мы не сможем избрать свое правительство.
Немец переводчик вмешивается в разговор:
— Берлин решает за всю Германию.
Кребс его тут же обрывает:
— Я сам говорю по-русски не хуже вас. — И, обращаясь ко мне, уже на русском языке, быстро заговорил: — Я боюсь, что будет организовано другое правительство, которое будет против решений Гитлера. Я слушал только радио Стокгольма, но мне показалось, что переговоры Гиммлера с союзниками зашли далеко.
Этими словами Кребс выдал себя с головой. Руководство Третьего рейха знало о переговорах Гиммлера, оно было убеждено, что наши союзники соблазнятся на предложение Гиммлера, а советское правительство примет предложение Геббельса и Бормана. Как нам было известно, Герман Геринг нацеливался с такой же миссией на американцев, конкретно на Эйзенхауэра, но его попытки потерпели неудачу.
После короткой паузы Кребс снова повторил о необходимости создания нового германского правительства, что задача нового правительства — заключить мир с державой-победительницей, то есть с СССР.
Я дал понять Кребсу еще раз, что действия правительств США и Англии согласованы с нашим правительством, что демарш Гиммлера я понимаю как неудачный дипломатический шантаж. Что касается нового правительства, то мы думаем так: самое авторитетное немецкое правительство для немцев, для нас и наших союзников будет то, которое согласится на полную капитуляцию.
— Ваше так называемое «новое» правительство, — сказал я, — не соглашается на общую капитуляцию потому, что связало себя завещанием Гитлера и намерено продолжать войну. Ваше «новое» правительство или «новый кабинет», как назвал его Гитлер в своем политическом завещании, хочет в будущем выполнять его волю. А его воля заключается в следующих словах завещания: «Чтобы Германия имела правительство, состоящее из честных людей, которые будут продолжать войну всеми средствами…» — Я показываю Кребсу эти строчки. — Разве из этих посмертных слов Гитлера не видно, что, отрицая общую капитуляцию, ваше так называемое «новое» правительство хочет продолжать войну?
Время потянулось еще медленнее. Но приходилось сидеть и ждать решений Москвы. Переходим к частным разговорам.
— Где сейчас генерал Гудериан, с которым я в тридцать девятом году встречался в Бресте? — поинтересовался я. — Он тогда командовал танковой дивизией.
— Гудериан был начальником штаба сухопутных войск Германии до пятнадцатого марта, затем заболел и сейчас находится на отдыхе. Тогда я был его заместителем.
— Болезнь Гудериана дипломатическая, политическая или военная хитрость?
— О своем бывшем начальнике я не могу говорить плохо, но нечто в этом роде было.
— Вы все время находились в генштабе?
— Я работал начальником отдела боевой подготовки. Я был также в Москве и до мая сорок первого года замещал там военного атташе, а затем меня назначили начальником штаба армейской группы на Востоке.
— Значит, это вы в Москве научились русскому языку и с вашей помощью Гитлер получал информацию о Советских Вооруженных Силах? Где вы были во время Сталинградского сражения и как вы к нему относитесь?
— Я был в это время на Центральном фронте, у Ржева. Ужасно — этот Сталинград! С него начались все наши несчастья… Вы были в Сталинграде командиром корпуса?
— Нет, командующим армией.
— Я читал сводки о Сталинграде и доклад Манштейна Гитлеру. Долгая пауза.
Чтобы прервать молчание, я спросил:
— Почему Гитлер покончил жизнь самоубийством?
— Военное поражение, которого он не предвидел. Надежды немецкого народа на будущее потеряны. Фюрер понял, какие жертвы понес народ, и, чтобы не нести ответственности при жизни, решил умереть.
— Поздно понял, — заметил я. — Какое было бы счастье для народа, если бы он это понял пять-шесть лет назад…
Беру завещание Гитлера и читаю вслух:
— «Хотя в годы борьбы я считал, что не могу взять на себя такую ответственность, как женитьба, теперь, перед смертью, я решил сделать своей женой женщину, которая после многих лет настоящей дружбы приехала по собственному желанию в этот уже почти окруженный город, чтобы разделить мою судьбу.
Она пойдет со мной на смерть по собственному желанию как моя жена, и это вознаградит нас за все, что мы потеряли из-за моей службы моему народу».
Обращаюсь к Кребсу:
— Ева Браун как будто не арийской крови. Как же это Гитлер отошел от своих принципов?
Кребс поморщился и ничего не ответил.
Мне пришлось добавить:
— Жаль! Может быть, провести телефон из этого дома к Геббельсу? — переменил я тему разговора.
— Я буду очень рад, — встрепенулся Кребс. — Тогда и вы сможете говорить с доктором Геббельсом. Я готов послать с вашими телефонистами своего адъютанта — это поможет.
Позвонил маршал Жуков. Я доложил, что Кребс с 15 марта — начальник генерального штаба, читаю по телефону документ Геббельса о полномочии Кребса.
Мы договорились, что полковник, сопровождавший Кребса, и немецкий переводчик возвратятся к себе, чтобы установить прямую телефонную связь с имперской канцелярией. С ними ушли два наших связиста — офицер и рядовой, которых выделил начальник штаба армии.
К этому времени ко мне на КП прибыли член Военного совета армии генерал-майор Пронин, мой первый заместитель генерал-лейтенант Духанов, начальник оперативного отдела полковник Толконюк, начальник разведки полковник Гладкий, его заместитель подполковник Матусов и наш переводчик капитан Кельбер.
Мы перешли в соседнюю комнату, приспособленную под столовую. Принесли чай, бутерброды. Все проголодались. Кребс тоже не отказался. Взял стакан и бутерброд. Я заметил, как дрожат у него руки.
Сидим уставшие. Чувствуется близость конца войны, но ее последние часы утомительны. Ждем указания Москвы.
А фронтовая жизнь шла своим чередом. Штаб армии предупредил войска, в первую очередь армейских артиллеристов, что надо быть готовыми к продолжению штурма. Разведчики вели наблюдение за противником, его резервами, снабжением. В подразделения подвозили боеприпасы и горючее. Саперы строили и улучшали переправы через канал Ландвер. Я иногда уходил от Кребса в соседние комнаты, чтобы дать указания и утвердить распоряжения штаба.
Командирам корпусов и дивизий было четко сказано, что переговоры ведутся как положено, а войска должны быть готовы немедленно, по первому сигналу возобновить штурм. Получалось так: Геббельс, Борман и Кребс хотели оттянуть время в свою пользу — авось русские начнут перепалку с союзниками… А мы это же самое время использовали для того, чтобы получше подготовиться и одним ударом завершить штурм Тиргартена, если капитуляция не состоится.
Разговор с Кребсом возобновился. Хотелось проникнуть в тайны руководителей Третьего рейха, в их замыслы и надежды, тем более без ответа Москвы прекратить переговоры с Кребсом я не мог. Кребс, конечно, все знает, но ничего толком не скажет, из него надо суметь выудить все, что можно, ведя беседу, сопоставляя его ответы на вопросы.
— Где сейчас Герман Геринг?
Кребс встрепенулся, будто его разбудили:
— Геринг? Он — предатель, его фюрер терпеть не может. Геринг предложил фюреру сдать ему управление государством, фюрер исключил его из партии. — И тут же поправляется: — Гитлер перед смертью исключил его из партии, о чем он пишет в завещании.
Уже путаница: то «фюрер терпеть не может Геринга» сказано в настоящем времени, то «Гитлер перед смертью исключил его из партии» — уже прошедшее время.
Пытаюсь уточнить:
— Кто же, по-вашему, Гиммлер?
— Гиммлер — предатель. Он работал против фюрера, давно хотел заключить сепаратный мир с западными державами и разъединить нас. О его намерении узнал фюрер и… — несколько секунд пауза, — это одна из причин его самоубийства. Фюрер дорожил преданностью своих соратников. Перед смертью он искал выхода… в заключении мира, в первую очередь с Россией.
— Итак, Гиммлер — предатель?
— Да, — подтвердил Кребс. — Согласно завещанию Гитлера Гиммлер исключен из партии. Гиммлер вне Берлина. Он в Мекленбурге.
— Вы ведь знали о предложении Гиммлера: полная капитуляция перед США и Англией?
(Тут я прямо беру Кребса на пушку: я до последнего дня почти ничего не знал о предложении Гиммлера.)
Кребс, подумав, ответил:
— Как вам известно, мы его подозревали, но окончательно я убедился в этом из сообщения агентства Рейтер. Мы не были извещены Гиммлером. Фюрер оставил его вне Берлина, чтобы он прислал помощь Берлину, бросил сюда все части вооруженных сил Германии. Но он обманул фюрера, не сделал этого. Гиммлер — предатель, хотел заключить мир без ведома фюрера, он против интересов Германии. Я все время находился с фюрером, был его непосредственным советником по вопросам войны. А вне Берлина, в Мекленбурге, был ОКБ. Фюрер давал им приказы непосредственно из Берлина. Я был ответственным за Восточный фронт.
Тут Кребс проболтался и тем подтвердил все наши догадки и предположения. В его словах о том, что Гитлер приказал все части вооруженных сил Германии бросить «оттуда», то есть с Запада, к Берлину, на Восточный фронт, против нас, и тем самым открыть войскам западных держав путь на Берлин, была истинная правда.
Не теряя этой нити, спрашиваю Кребса:
— Кто у вас сейчас является главнокомандующим?
— Согласно завещанию Гитлера теперь стал Дёниц. Шернер — новый командующий сухопутными войсками; воздушными силами — фон Грейм. Геринг болен, Гудериан болен.
— Где Риббентроп?
— В Мекленбурге. Вместо него Зейс-Инкварт.
— Таким образом, полная реорганизация правительства. Она не касается только вас. Вы были при Гитлере и остаетесь сейчас начальником генерального штаба сухопутных войск?
— Да, — подтвердил Кребс.
— Кто же будет уполномочен на окончательные переговоры с Советским Союзом и его союзниками?
— Геббельс и Борман. Они находятся в Берлине и являются единственными представителями Германии.
— А что будут делать другие члены правительства?
— Они выполняют приказ фюрера.
— А признают ли войска новое правительство?
— Если представится возможность довести завещание фюрера до сведения армии, войска выполнят его волю. Лучше это сделать до объявления другого правительства.
— Вы боитесь этого «другого» правительства?
— Гиммлер предал нас и может создать новое правительство. Гиммлер еще не знает о смерти фюрера и его завещании.
— Как вы думаете связаться с другими районами? Ведь они отрезаны.
— Посредством временного перемирия с вами. Мы тогда все огласим.
— Не понимаю.
Кребс уточнил:
— При вашем содействии мы свяжемся с периферией при помощи авиации или другими способами.
— Значит, правительство создается, чтобы действовать на территории Германии, собрать силы и продолжать войну?
— Нет, чтобы начать переговоры и кончить войну.
— Однако, — ловлю его опять, — в завещании Гитлера ясно говорится, что он создает правительство из людей, «которые будут проводить войну всеми средствами». Не лучше ли вам согласиться сначала кончить войну, а потом начать переговоры?
Кребс что-то медлит с ответом, а затем отвечает:
— Ответ может дать мое правительство, а не я…
На улице уже светло, день 1 мая начинается в Берлине для нас очень своеобразно. Мы целую ночь ведем переговоры, а пользы — ноль. Москва приказала ждать ответа, то и дело запрашивает о разных деталях, уточняя ход переговоров. Из штаба фронта срочно потребовали прислать документы, принесенные Кребсом.
Подходит генерал Пожарский и сообщает, что меня к телефону вызывает командир 28-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант Рыжов. Перехожу в другую комнату, оставляю Кребса с генералами Пожарским, Вайнрубом и писателями.
Генерал Рыжов докладывает, что в 4 часа 30 минут немецкие радиостанции якобы из штаба обороны города Берлина попросили выслать офицера на северо-восточную окраину зоологического сада для встречи с парламентерами немецкой армии. Генерал Рыжов и командир 39-й гвардейской стрелковой дивизии полковник Марченко назначили своим парламентером майора Берсенева — офицера штаба этой дивизии.
Как прошла и чем закончилась эта встреча, мне рассказал Берсенев (ныне подполковник в отставке).
— Я должен был предъявить ультиматум о безоговорочной капитуляции, гарантировав жизнь всем сдавшим оружие и прекратившим сопротивление. Я должен был заявить немцам, что в случае отказа сдаться они в течение 24 часов будут полностью уничтожены.
Я отдавал себе отчет в том, что успешное выполнение этого задания сохранило бы жизнь многим нашим солдатам и офицерам. Прекрати враг бессмысленное сопротивление, намного меньше было бы в мире калек, вдов и сирот. Я дорожил оказанным доверием и был полон решимости выполнить задание до конца, чего бы это мне ни стоило.
Ровно в 5 часов 1 мая 1945 года я был с белым флагом на указанном месте, у северо-восточного угла зоологического сада. Свою автомашину с ординарцем и шофером оставил за углом соседней улицы в укрытии.
Пока шел к назначенному месту и пока минут двадцать ждал парламентеров, немцы огня по мне не вели. По-видимому, немецкие войска на этом участке были предупреждены о прибытии представителя нашего командования.
За эти двадцать минут ожидания я многое передумал, но одна мысль особенно сверлила мой мозг: не ложный ли был вызов со стороны противника, не провокация ли это? Однако, зная хорошо обстановку в Берлине, в каком безвыходном положении находятся войска противника, я эту мысль отбрасывал. Но она возникала снова и снова. Наконец я увидел, как метрах в двухстах от меня из-за угла вышли двое немцев с белым флагом и направились ко мне.
Я сделал несколько шагов к ним навстречу. Вдруг один из парламентеров упал. Послышались выстрелы, и пули завизжали вокруг меня. Я не успел принять мер предосторожности. Почувствовал удар в левое бедро и коленный сустав. После этого я упал, сильно ударился головой о панель.
Очнулся уже около своей автомашины. Оказывается, ординарец, рискуя жизнью, вытащил меня из зоны огня. Вместе с шофером они подняли меня в автомашину. Нога висела как плеть, но особенной боли я не чувствовал, только в голове шумело. Я сказал: «Везите к комдиву» — и снова впал в забытье. Пришел в себя, когда мне сделали укол. Надо мной склонились полковник Марченко и генерал Рыжов. Посмотрев на свои ноги, я не узнал свою левую: вместо сапога и брюк увидел белую чурку с красными кровавыми пятнами. В глазах рябило, лица людей расплывались. Я рассказал по порядку все как было…
После того как генерал Рыжов доложил мне о случае с Берсеневым, стало совершенно ясно, что в гарнизоне Берлина произошел раскол: одна часть солдат и офицеров готова сдаться, другая, состоящая из оголтелых нацистов, не только сама не идет на капитуляцию, но и силой оружия пресекает попытки других к сдаче. Кто из них возьмет верх, зависит от наших действий. Ясно только одно, что наступившее затишье в связи с переговорами с Кребсом нацисты используют для усиления своего влияния на осажденный гарнизон. Нам нужно скорее нанести еще удар посильнее, и сопротивление врага будет сломлено. Возможно, даже с помощью тех, кто готов к капитуляции.
Звонок из штаба фронта. Маршал Жуков сообщил, что ко мне выехал его заместитель генерал армии Соколовский. Командующий попросил уточнить данные о Гиммлере, узнать, где Риббентроп, кто сейчас начальником генерального штаба, где труп Гитлера. И еще вопросы, вопросы…
Отвечаю то, что знаю из разговора с Кребсом. Остальное надо еще вытягивать из него. А он не особенно разговорчив на эти темы: на каждый вопрос отвечает предельно кратко и уклончиво. Его положение не из легких. Он знает, что уговорить нас, заставить поверить Геббельсу и Борману невозможно. Но его послали за этим, и он упорно добивается своего. Мы, ведя переговоры, можем сами решить только один вопрос — принять капитуляцию. Мы с большим удовольствием выпроводили бы Кребса обратно к Геббельсу, чтобы затем силой оружия заставить войска сдаться и капитулировать. Но Москва приказала ждать.
Вернувшись в комнату переговоров, задаю вопросы Кребсу:
— Где труп Гитлера?
— В Берлине. Сожжен по завещанию. Это совершилось сегодня.
— Кто начальник штаба вашей ставки?
— Йодль, а Дёниц — новый верховный главнокомандующий, оба в Мекленбурге. В Берлине только Геббельс и Борман.
— Что же вы раньше не сказали, что Дёниц в Мекленбурге? Кребс молчит.
Беру трубку, вызываю маршала Жукова и докладываю:
— «Верховный главнокомандующий» гросс-адмирал Дёниц находится в Мекленбурге, там же рядом и Гиммлер, которого Геббельс считает предателем. Герман Геринг якобы болен, находится на юге. В Берлине только Геббельс, Борман, Кребс и труп Гитлера.
Маршал Жуков говорит, что эта путаница, неразбериха с посылкой парламентеров к нам, в Берлине, а на западе и на юге — к союзникам задерживает решение нашего правительства. Но ответ скоро будет, и, наверное, с требованием полной капитуляции.
Кребс слышал мой разговор с Жуковым: я не стеснялся высказывать при нем свои мысли. Положив трубку, обращаюсь к нему:
— Значит, основные военные деятели в Мекленбурге, а в Берлине Геббельс и Борман остались выполнять волю фюрера. Какую?
— Они хотят прекратить войну, но только после признания вами правительства, созданного согласно воле фюрера.
— То есть правительства, которое не хочет ни мира, ни войны?
Кребс задумался, потом сказал:
— На том участке, где огонь, я согласен его прекратить.
— Зачем это надо, раз ваше так называемое правительство не идет на капитуляцию? Вы хотите, чтобы еще лилась кровь?
— Я хочу все сделать, и как можно скорее, чтобы было признано одно легальное правительство в Берлине, чтобы не появилось еще какое-то — нелегальное правительство.
— Если вы не капитулируете, то наши войска пойдут на штурм, а там разбирайся, где легальное, а где нелегальное правительство.
— Поэтому мы и просим перемирия.
— А мы требуем капитуляции!
Обращаюсь к Кребсу:
— У вас есть еще какие-либо документы, кроме предъявленных?
— Тут есть приложение — состав правительства, о котором я вам доложил. — И протягивает мне еще бумагу, в которой указываются члены кабинета, уже названные в завещании Гитлера.
— Цель вашего прихода — переговоры только с СССР?
— Только с вами.
— Вы — с нами, а Гиммлер и другие — с союзниками? Почему вы не хотите говорить одновременно с нами и с нашими союзниками, а предпочитаете действовать раздельно?
Пауза. Кребс потупился. Затем поднял голову:
— При расширении полномочий будем вести переговоры и с другими правительствами, с вашими союзниками.
— Это зависит от решения вашего правительства?
— Да, когда оно соберется полностью. Это основная его цель.
— Где должно собраться ваше правительство?
— До сих пор это не решено. Но лучше всего в Берлине.
— Но ведь до безоговорочной капитуляции остатков Берлинского гарнизона ваше правительство не сможет здесь собраться.
— А я глубоко убежден, что при капитуляции Берлинского гарнизона наше правительство вообще никогда не соберется. Это будет невыполнением завещания фюрера. Я считаю, что полная капитуляция не может быть решена до признания всеми нового правительства.
— Итак, правительство действует и не капитулирует?
— Я прибыл, чтобы разрешить все эти вопросы и передать немецкие заверения. А вопрос о полной капитуляции может быть решен в несколько часов после перемирия и признания нового правительства.
— Это значит, вы хотите драться до последнего? Знаете ли вы об условиях полной капитуляции?
— Да, знаю, — ответил Кребс. — Но кому вести эти переговоры?
— У вас есть рейхсканцлер, с ним Борман. Если они уполномочили вас вести с нами переговоры, значит, они могут принять окончательное решение. Разве это не так?
— Они не могут принять решение о полной капитуляции, не проинформировав обо всем Дёница. Единственная рация находится у Гиммлера. У нас же радиостанция разбомблена.
— Мы дадим вам радиосвязь. Обнародуйте завещание фюрера по радио. Это прекратит кровопролитие.
Кребс поморщился:
— Неудобно. Для Дёница это будет неожиданным известием. Он еще не знает о завещании. Мы сделали попытку заинтересовать СССР, мы не хотим нелегального правительства, согласного на отдельный договор с США и Англией. Мы предпочитаем вести переговоры с Россией.
Только теперь, видимо, до него стало доходить, что мы не доверяем ни Геббельсу, ни его посланцам. И мне осталось сказать ему прямо, что, как военный, я заинтересован прежде всего в том, чтобы поскорее разделаться с войсками противника, безнадежно обороняющимися в Берлине.
Кребс, выслушав меня, опять повторил:
— Если будет уничтожен Берлинский гарнизон, не будет германского легального правительства…
— Бессмыслица, — прервал я его.
— Я познакомил вас с моим поручением, других у меня нет…
— А я сообщил вам единственное и окончательное условие: безоговорочная капитуляция.
Генерал Кребс и его адъютант внешне сдержанны, спокойны, но чего им это стоит!
Я снова подтверждаю:
— Гарантируем сохранение жизни. А о правительстве после будем говорить. У вас нет войска, а вы хотите собрать какие-то силы. Не выйдет!
Кребс говорит торопясь:
— Я предлагаю паузу в боевых действиях. Мы можем с определенного времени отдать приказ не стрелять.
Опять звонок телефона. Звонит командующий фронтом, интересуется, как идут переговоры. Я объясняю, что у немцев нет средств связи. Они не хотят объявлять о смерти и завещании Гитлера, чтобы Гиммлер этим не воспользовался. По-видимому, боятся и Дёница. Они хотят объявить это при нашем содействии и после перемирия. Гиммлер откололся и исключен из партии.
Кладу трубку. И опять к Кребсу:
— Лучший выход для тех, кто хочет признания нового правительства, — капитуляция.
— Полная? — переспросил Кребс.
— Полная. Тогда мы будем разговаривать с этими членами правительства.
Кребс отрицательно мотает головой:
— Я не уполномочен объявлять о капитуляции. Наше правительство, таким образом, будет уничтожено… — Он говорит то по-немецки, то по-русски.
— Но и снаряд не будет разбирать, кто солдат, а кто член правительства, — заметил я.
Кребс опять трясет головой и говорит по-русски:
— Я беспокоюсь в интересах заключения мира…
— Мы настаиваем на общем требовании — нашем и союзников: безоговорочная капитуляция.
Теперь Кребс уже возражает с раздражением:
— Полная и действительная капитуляция может быть решена легальным правительством. Если у Геббельса не будет договоренности с вами, то что получится? Вы должны легальное правительство предпочесть правительству предателя Гиммлера. Вопрос войны уже предрешен. Результаты должны решаться с правительством, указанным фюрером…
— Объявите волю вашего фюрера войскам, — подсказал я.
Кребс, волнуясь, уже почти кричит по-русски:
— Изменник и предатель Гиммлер может уничтожить членов нового правительства!
Какой страх! Мне становится смешно. Они думают только о своей шкуре.
Хорошо бы сейчас на воздух. Там ласково светит весеннее солнце. А мы сидим усталые. Немцы тихо совещаются друг с другом.
Приехал генерал Соколовский. Я докладываю ему о ходе переговоров. Выслушав меня, Соколовский начинает сам спрашивать Кребса. Воспроизвожу их диалог:
С о к о л о в с к и й (Кребсу). Когда вы объявите о Гитлере и Гиммлере?
К р е б с. Тогда, когда мы придем к соглашению с вами о новом правительстве.
С о к о л о в с к и й. Командующий фронтом считает, что сначала надо объявить Гиммлера изменником, чтобы помешать его планам.
К р е б с (оживляясь). Очень умный совет. Это можно сейчас же сделать. Конечно, с разрешения доктора Геббельса. Я снова прошу послать к нему моего адъютанта.
— Надо передать Геббельсу, что до капитуляции не может быть нового правительства, — говорю я.
К р е б с. Сделаем паузу. Создадим правительство…
— После полной капитуляции.
К р е б с. Нет.
С о к о л о в с к и й. У вас есть Геббельс и другие — и вы сможете объявить капитуляцию.
К р е б с. Только с разрешения Дёница, а он вне Берлина. Мы могли бы послать Бормана к Дёницу, как только объявим паузу. У меня нет ни самолета, ни радио.
Атмосфера накаляется.
— Сложите оружие, тогда будем говорить о дальнейшем.
К р е б с. Нет, это невозможно. Мы просим перемирия в Берлине.
— У вас есть коды, шифры и так далее? — спрашиваю я.
К р е б с. Они у Гиммлера… — Мы с Соколовским невольно переглядываемся. — Если вы разрешите паузу, мы придем к соглашению…
— Только на основе капитуляции, после которой Дёниц сможет прийти к нам, как это сделали вы.
К р е б с. Надо Дёница вызвать сюда, пропустите его.
С о к о л о в с к и й. Капитулируйте — и мы пропустим его немедленно.
К р е б с. Я не полномочен это решить…
— Немедленно капитулируйте, тогда мы организуем поездку Дёница сюда.
К р е б с. Сначала связь с Дёницем, потом капитуляция. Я не могу без Дёница капитулировать. (Подумав.) Но я все же мог бы спросить об этом Геббельса, если вы отправите к нему полковника. (Показывает на своего адъютанта.)
С о к о л о в с к и й. Итак, мы пришли к следующему: немецкий полковник идет к доктору Геббельсу узнать, согласен ли тот на немедленную капитуляцию.
К р е б с (прерывая). Будет ли перемирие или до перемирия Геббельс должен согласиться на капитуляцию?
С о к о л о в с к и й. Мы не разрешим запрашивать Геббельса о перемирии.
К р е б с (снова упирается). Без Дёница ни я, ни Геббельс не можем допустить капитуляцию.
— Тогда вы не создадите правительство.
К р е б с. Нет, надо создать правительство. Потом решить вопрос о капитуляции.
Соколовский выходит в соседнюю комнату, звонит командующему фронтом и докладывает:
— Кребс настаивает на своем, говорит, что без согласия Дёница капитулировать они не могут, а Дёниц якобы ничего не знает о событиях. Кребс просит сообщить ему обо всем, тогда будто бы последует решение. Просит также послать адъютанта к Геббельсу, а потом, возможно, послать человека к Дёницу. Машиной в Мекленбург и обратно — более четырехсот километров. Предлагает послать туда и нашего офицера: Дёниц может ждать его на линии фронта. Все это — большая затяжка времени. Мы пока разрешаем послать человека только к Геббельсу.
Получив указание Жукова, возвращаемся к Кребсу.
К р е б с. Можно мне на минуту выйти?
— Пожалуйста.
Кребс и адъютант вышли. Скоро они вернулись.
Адъютант Кребса уходит к Геббельсу. Я звоню начальнику штаба и приказываю обеспечить переход полковника и одновременно связать наш батальон на переднем крае с немецким батальоном и таким образом дать Геббельсу связь с нами.
— Правительство Германии должно быть авторитетным, — вдруг заявил Кребс.
— А вы считаете, что при полном поражении Германии авторитет Гитлера сохранится?
— Вы видите наши страдания, — печально вымолвил Кребс. — Может быть, авторитет фюрера несколько стал меньше, но он еще велик. Его мероприятия никогда не смогут измениться. Новые люди, новые правительства будут основываться на авторитете Гитлера.
Какой-то фанатик. Говорит серьезно. И внешность солидная: на мундире — генеральские красные петлицы с золотом, узкие погоны, ленточка зимы 1941 года, ордена, Железный крест…
— Может быть, база будет шире, демократичней, — продолжает он. — Я это допускаю. Но мы хотим сохранить себя. И если Англия и Франция будут нам диктовать формулы капиталистического строя — нам будет плохо…
С о к о л о в с к и й. Мы не хотим уничтожать немецкий народ, но фашизма не допустим. Мы не собираемся убивать членов национал-социалистской партии, но распустить эту организацию надо. Новое германское правительство должно быть создано на новой базе.
К р е б с. Я думаю, уверен, что есть только один вождь, который не хочет уничтожения Германии. Это — Сталин. Он говорил, что Советский Союз невозможно уничтожить и также нельзя уничтожить Германию. Это нам ясно, но мы боимся англо-американских планов уничтожения Германии. Если они будут свободны в отношении нас — это ужасно…
— А Гиммлер?
К р е б с. Разрешите говорить прямо? Гиммлер думает, что германские войска еще могут быть силой против Востока. Он доложил об этом вашим союзникам. Нам ясно это, совершенно ясно!..
— Тогда, господин генерал, мне окончательно непонятно ваше упорство. Бои в Берлине — это лишняя трата крови.
К р е б с. Клаузевиц говорил, что позорная капитуляция — худшее, а смерть в бою — лучшее. Гитлер покончил с собой, чтобы сохранить уважение немецкого народа…
Логика самоубийц. Мы расспрашиваем генерала о подробностях самоубийства Гитлера.
К р е б с. Было несколько свидетелей: Геббельс, Борман и я. Согласно завещанию труп облили бензином и сожгли… Перед смертью фюрер попрощался с нами, предупредил нас. Мы отговаривали его, но он настаивал на своем. Мы советовали ему прорваться на Запад…
9 часов 45 минут. Звонок. Советское правительство дает окончательный ответ: капитуляция общая или капитуляция Берлина. В случае отказа — в 10 часов 40 минут мы начинаем новую артиллерийскую обработку города. Говорю об этом Кребсу.
— Я не имею полномочий, — отвечает он. — Надо воевать дальше, и кончится все это страшно. Капитуляция Берлина тоже невозможна, Геббельс не может дать согласия без Дёница. Это большое несчастье…
С о к о л о в с к и й. Мы не пойдем на перемирие или на сепаратные переговоры. Почему Геббельс сам не может принять решение?
К р е б с (снова и снова). Если мы объявим полную капитуляцию Берлина, то все поймут, что фюрер погиб. А мы хотим создать правительство и сделать все организованно.
С о к о л о в с к и й. Пусть Геббельс объявит…
К р е б с (перебивая). Но Дёниц — беспартийный. Легче решить ему. Пусть он и капитулирует, чтобы не нести напрасных жертв.
С о к о л о в с к и й. Капитулируйте и объявите о новом правительстве. Мы вам дадим для этого рацию в Берлине. Вы свяжетесь и с правительствами наших союзников.
К р е б с. Да, Геббельсу, пожалуй, придется на это решиться. Может быть, можно мне поехать к нему?
С о к о л о в с к и й. Можете ехать. Мы говорим вам все напрямую. У вас положение безвыходное: даже нет связи между Геббельсом и Дёницем. А после капитуляции Берлина мы дадим вам самолет или автомашину и установим радиосвязь.
К р е б с. Нас не арестуют? Все военные, которые будут руководить капитуляцией, останутся на свободе? Или мы будем считаться пленными?
С о к о л о в с к и й. Мы не знаем, каковы будут решения союзных правительств.
К р е б с. Я снова повторяю свой вопрос: что нас ждет после капитуляции?
С о к о л о в с к и й. Мы гарантируем членам нового временного правительства право снестись с союзными правительствами совершенно официально. Решения примут три союзных правительства и, повторяю, вам сообщат…
К р е б с. Мне надо узнать, что думает доктор Геббельс. Надо сказать ему о варианте капитуляции Берлина.
С о к о л о в с к и й. Выступайте перед тремя союзными державами. Так как Гитлер умер, то у вас все полномочия.
К р е б с. Когда мы получим связь?
Он нервничает. 10 часов 40 минут. Началась наша артиллерийская подготовка… Пролетели самолеты.
Вернулся немецкий переводчик, который уходил с полковником фон Дуфвингом и нашими связистами для установления прямой связи с имперской канцелярией. Он очень взволнован:
— Когда мы шли, я кричал: «Не стрелять, мы парламентеры!» Наши мне не ответили. Русский майор тянул провод для связи. На углу Принц-Альбрехтштрассе он был обстрелян с немецкой стороны. Его ранило в голову. Я стал кричать, чтобы не стреляли. Сам пошел с кабелем. Полковник фон Дуфвинг снял шинель и оружие и направился с белым флагом вперед. Обстрел продолжался. Ранило несколько русских солдат и офицера — командира роты: они стояли неподалеку, ожидая связи. Но ее нет до сих пор. Со стороны русских она включена, а с нашей стороны — нет. Вероятно, боевая группа не была информирована. Что же теперь делать? Ждать связи или возвращения полковника? Русские сказали, что с их стороны полковнику будет обеспечено беспрепятственное возвращение.
— Вернитесь и обеспечьте переход полковника обратно, — распорядился Кребс. — Кто стрелял?
— Должно быть, снайпер. Русский майор, очевидно, умрет. Жаль…
Отыскали на карте улицу Принц-Альбрехтштрассе. Смотрим.
— Тут отель «Эксельсиор», — показывает переводчик. — Тут мы кричали, тут стрелял наш снайпер. Русские не стреляли по всему участку.
Отметили на карте три квартала. Телефонный звонок из нашего батальона: немецкий полковник перешел к немцам, но связи пока нет.
— Идите, — говорю я переводчику.
Он просит мегафон и белый флаг.
Получив их, четко повернулся, руку вверх, поклон нам — и ушел.
Командующий артиллерией генерал Пожарский отдает приказ не вести огня на 35-м участке — от озера и до зоологического сада, вплоть до Фридрихштрассе; здесь пройдут парламентеры.
Немного погодя Кребс говорит:
— Первое мая у вас — большой праздник.
— А как же нам не праздновать сегодня — конец войны и русские в Берлине.
— В сорок первом году я был в Москве. Я уже говорил, что имел честь быть заместителем военного атташе. Во время парада стоял на трибуне, возле Мавзолея…
После завтрака дали связь с имперской канцелярией. Генерал Кребс приободрился, просит точно записать все пункты капитуляции, предъявленные советским командованием. Берет в руки трубку и начинает говорить. Подчеркивает пункт: по радио будет объявлено о предательстве Гиммлера. Геббельс ответил, что требует возвращения генерала Кребса и тогда лично все с ним обсудит. Мы даем согласие.
Затем Кребс еще раз прочел свою запись наших условий капитуляции:
«1. Капитуляция Берлина.
2. Всем капитулирующим сдать оружие.
3. Офицерам и солдатам, на общих основаниях, сохраняется жизнь.
4. Раненым обеспечивается помощь.
5. Предоставляется возможность переговоров с союзниками по радио».
Мы разъясняем:
— Вашему правительству будет дана возможность сообщить о том, что Гитлер умер, что Гиммлер — изменник, и заявить трем правительствам — СССР, США и Англии о полной капитуляции. Мы, таким образом, частично удовлетворим и вашу просьбу. Будем ли мы помогать вам в создании правительства? Нет. Но даем вам право сообщить список лиц, которых вы не хотите видеть в качестве военнопленных. Мы даем вам право после капитуляции сделать заявление Союзным Нациям. От них зависит дальнейшая судьба вашего правительства.
— Список лиц, находящихся в Берлине, который мы дадим, не будут рассматривать как список военнопленных?
— Это обеспечено. Офицерам сохраним звания, ордена, холодное оружие. Мы даем право представить список членов правительства, право связи с Дёницем и так далее. Но все это после капитуляции.
— С целью образования общего легального правительства Германии?
— Только для заявления и связи с правительствами государств нашей коалиции. Их дело решать, как будет дальше.
— Итак, после капитуляции советское радио даст сообщение о смерти Гитлера, о новом правительстве и о предательстве Гиммлера?
Он заверил, что постарается обо всем быстро договориться.
13 часов 08 минут.
Кребс ушел. Парламентер от руководства Третьего рейха не согласился на капитуляцию, не захотел приостановить разрушение Берлина и прекратить напрасные жертвы с той и другой стороны, включая мирных граждан.
Чего он хотел от нас, от советского командования, правительства? Перед тем как уйти, Кребс что-то долго собирался и даже два раза возвращался уже с лестницы: сперва он позабыл перчатки, которые положил на подоконнике вместе с фуражкой; однако фуражку-то он надел, а вот перчатки не взял. Второй раз Кребс вернулся под предлогом, что забыл полевую сумку, которой у него вообще не было. Он уверял, что принес в ней документы от Геббельса и Бормана, хотя — я хорошо это помню — доставал бумаги из бокового кармана.
По его глазам и поведению было видно — генерал колебался: идти ему обратно в пекло или первому сдаться на милость победителя? Возможно, ждал, что мы объявим его пленником, с чем он, наверно, охотно согласился бы.
Но зачем нам такой пленный? Целесообразнее было, чтобы он возвратился назад, так как мог повлиять на прекращение кровопролития.
Чего же добивался от нас Кребс? Несомненно, он выполнял волю Геббельса и Бормана, которая была и его волей. Они рассчитывали смягчить противоречия между Советским Союзом и фашистской Германией известием о смерти Гитлера. Дескать, Германия расплатилась за миллионы жертв тем, что главный виновник войны сожжен. Но это не все и не главное.
Главное было то, что гитлеровские главари, как и сам Гитлер, до последних часов своей жизни рассчитывали на усиление противоречий между нашей страной и ее союзниками.
То, что определенные расхождения существовали, не было секретом. Но у народов антигитлеровской коалиции была общая цель, был общий враг, и они стремились быстрее покончить с ним.
Этого не понимали и не учитывали руководители Третьего рейха и кое-кто на Западе. Они искали трещину внутри антигитлеровской коалиции. Но такой трещины не нашли.
Пробыв у нас около полсуток, генерал Кребс не увидел никаких колебаний нашей верности союзническому долгу. Наоборот, мы показали ему, что ни на шаг не отступим от решений Тегеранской и Ялтинской конференций. У наших союзников Геринг и Гиммлер тоже не добились успеха.
Генерал Кребс, несомненно, крупный разведчик и опытный дипломат, ушел, как говорят, не солоно хлебавши. Очевидно, это была последняя попытка добиться раскола между союзниками. Потерпев неудачу, Геббельс и компания должны были принять какое-то решение.
Дана команда: огонь на полную мощь и быстрее добить врага! Тысячи мин и снарядов полетели на правительственные кварталы, на имперскую канцелярию, на Рейхстаг.
Результат мощного и хорошо подготовленного удара скоро сказался. Начали поступать донесения и доклады об успешных действиях наших войск.
Командир 28-го гвардейского стрелкового корпуса генерал А.И. Рыжов доложил, что его войска находятся в центре зоологического сада и успешно развивают наступление на север, на соединение с танковой армией С.И. Богданова.
Командир 74-й гвардейской стрелковой дивизии генерал Д.Е. Баканов обрадовал вестью, что его гвардейцы овладели Потсдамским вокзалом.
Наконец сообщили, что генерал Кребс благополучно перешел линию фронта. Теперь, наверно, он докладывает Геббельсу и Борману.
После обеда Всеволод Вишневский просится на передовую, вернее, хочет пробраться в правительственные здания. Говорю ему в шутку:
— Тебя, Всеволод, стукнут, и все, а мне за тебя дадут суток двадцать гауптвахты. И Софья Касьяновна всю жизнь меня ругать будет. Сиди на месте!
Докладывают: в зоологическом саду взорвали стену ограды и через проломы продолжают наступление на Шарлоттенбург, навстречу танковой армии Богданова. Немцы с крыш домов и бункеров бьют из зенитных орудий прямой наводкой. Наши артиллеристы тоже прямой наводкой сметают их оттуда.
Докладывают: дошли до стены ипподрома. Советуем: осторожнее, надо сохранить ценных лошадей.
Входит генерал Пожарский. Докладывает:
— Приказал стрелять только прямой наводкой.
Решение правильное. Бить надо по хорошо наблюдаемым целям, надо беречь дома — они пригодятся жителям.
Поступают данные о добровольной сдаче в плен многих немецких солдат и офицеров.
22 часа 20 минут.
День пролетел как мгновение. Все устали до предела, но все же держимся. Никто не хочет уходить. Стол завален планами, возле них переполненные окурками тарелки.
К ночи бой начинает стихать. С улицы перекатами доносится треск автоматов. Всем хочется спать, а спать нельзя. Да и нервы в таком состоянии, что не заснешь: канун конца войны!
Все же прилег на диван. Глаза закрыты, но мозг не дремлет, работает с той же нагрузкой. Звонок — и телефонная трубка снова в руках. Генерал Рыжов докладывает:
— Севернее зоологического сада наши бойцы вышли в район шведского посольства. Посол просит дать охрану, хотя бы несколько солдат. Восхищаются мужеством Красной армии. Личный состав посольства находится в убежище и всем доволен.
Даю приказание:
— Шведов успокоить, охрану дать. Абсолютная вежливость!
1 мая 1945 года провели в боях, без сна и без отдыха. Зато советские люди, родная Москва и другие наши города и села веселились!
1 час 25 минут 2 мая. Хотя не везде, но бой идет, слышны автоматные очереди и взрывы гранат. Пытаюсь заснуть, накрываюсь с головой буркой. Но опять телефонный звонок — и трубка в руках.
Докладывают из штаба 28-го корпуса. В 0 часов 40 минут радиостанции 79-й гвардейской стрелковой дивизии пере хватили радиограмму из штаба на русском языке:
«Алло! Алло! Говорит пятьдесят шестой германский танковый корпус. Просим прекратить огонь. В ноль пятьдесят по берлинскому времени высылаем парламентеров на Потсдамский мост. Опознавательный знак — белый флаг. Ждем ответа».
Это обращение было повторено немцами пять раз.
Радиостанция дивизии ответила:
«Вас поняли, вас поняли. Передаем вашу просьбу вышестоящему начальнику».
Немецкий радист живо подтвердил:
«Русская радиостанция, вас слышу. Вы докладываете вышестоящему начальнику».
Тут же отдаю приказ: огонь прекратить только на участке встречи парламентеров; в штаб 56-го танкового корпуса передать, что переход и встреча парламентеров в указанное время и в указанном месте будут обеспечены. Для встречи с парламентерами посылаю офицера штаба армии подполковника Матусова и переводчика капитана Кальберга. Даю указание: никаких переговоров, кроме как о безоговорочной капитуляции, не вести, пусть сразу сдают оружие.
Принесли пакет. На бумаге штамп: «Королевская шведская миссия» (на шведском языке). Дальше по-русски:
«Командующему генералу.
Сим позволяем себе обратить Ваше внимание на то, что Королевская шведская миссия находится под адресом: Раухштрассе № 1, 3, 25 и Тиргартенштрассе № 36. Шведская церковь находится под адресом: Берлин, Вильмередорф, Ландхаузштрассе № 27.
Прошу советские военные власти дать миссии возможность продолжать исполнение своих задач по отношению к покровительству шведских граждан и шведского имущества.
Я был бы Вам очень благодарен за случай разговора с компетентным представителем Красной армии.
Ожидаю Вашего благосклонного ответа на этот счет. Как известно, Королевская шведская миссия является до сих пор покровительницей советских прав в Германии. Берлин, 1 мая 1945 года.
В шведскую миссию послали офицера штаба с заверением, что командование армии с должным вниманием отнеслось к письму поверенного в делах и гарантирует полное содействие миссии в ее служебных делах.
Бой продолжался, но уже с большими паузами. Генерал армии В.Д. Соколовский пошел отдохнуть в соседний дом. Меня тоже валило с ног.
Опять звонок. Докладывают из 47-й гвардейской стрелковой дивизии: высланные на Потсдамский мост офицеры из штаба встретили там немецких парламентеров — одного полковника и двух майоров. Полковник фон Дуфвинг, начальник штаба 56-го танкового корпуса, заявил, что они уполномочены командиром корпуса генералом артиллерии Вейдлингом заявить советскому командованию о решении генерала Вейдлинга прекратить сопротивление частей 56-го танкового корпуса и капитулировать. При этом полковник фон Дуфвинг предъявил следующий документ.
«Командир 56-го танкового корпуса.
Командный пункт. 1.5.45 года.
Полковник генерального штаба фон Дуфвинг является начальником штаба 56-го танкового корпуса. Ему поручено от моего имени и от имени находящихся в моем подчинении войск передать разъяснение.
Исполняющий обязанности командира 47-й гвардейской стрелковой дивизии полковник Семченко спросил полковника фон Дуфвинга: «Сколько нужно времени командованию корпуса для того, чтобы сложить оружие и организованно передать личный состав и вооружение частей корпуса советскому командованию?»
Фон Дуфвинг ответил, что для этого необходимо три-четыре часа. Причем они намерены использовать ночное время, так как Геббельс приказал стрелять в спину всем, кто попытается перейти к русским.
Я приказал:
— Полковника фон Дуфвинга отправить обратно к генералу Вейдлингу с заявлением о принятии капитуляции, а двух немецких майоров оставить у себя.
В ожидании результатов задремал. В 5 часов 50 минут разбудили: прибыла делегация от Геббельса. Вскакиваю с дивана, быстро умываюсь холодной водой.
Делегатов трое, они в штатской одежде, с ними солдат в шлеме и с белым флагом. Даю указание, чтобы солдат вышел. Один из прибывших — правительственный советник министерства пропаганды Хейнерсдорф.
Спрашиваю:
— Что вы хотите и чем могу служить?
Хейнерсдорф вручает мне письмо в розовой папке. Читаю. Через мои плечи заглядывают и также читают Вишневский, Пожарский, Вайнруб, Ткаченко.
«Как Вы извещены генералом Кребсом, бывший рейхсканцлер Гитлер недостижим. Доктора Геббельса нет в живых. Я, как один из оставшихся в живых, прошу Вас взять Берлин под свою защиту. Мое имя известно. Директор министерства пропаганды доктор Фриче».
Читаю и поражаюсь ходом событий за последние дни и даже часы: вслед за Гитлером ушел Геббельс, за Геббельсом кто? Кто бы там ни был, но это уже есть конец войны. Спрашиваю:
— Когда покончил жизнь самоубийством доктор Геббельс?
— Вечером.
— Где труп?
— Сожжен. Его сожгли личный адъютант и шофер.
Интересно… Гитлера тоже сожгли. Главари Третьего рейха избрали огонь средством очищения от земных грехов…
— Где сейчас находится начальник генерального штаба Кребс, который вчера по полномочию Геббельса вел с нами переговоры?
— Не знаем. Нам известен новый начальник — генерал Ейнсдорф.
(Позже стало известно, что Кребс покончил с собой.)
— Известны ли вам наши условия: мы можем вести разговор только о безоговорочной капитуляции?
— Да, известны. Мы для этого пришли и предлагаем свою помощь.
— А чем вы можете помочь своему народу?
— Доктор Фриче просит дать ему возможность обратиться по радио к немецкому народу и армии, чтобы прекратить напрасное кровопролитие, принять безоговорочную капитуляцию.
— Будут ли войска выполнять приказы Фриче?
— Его имя известно всей Германии, и особенно Берлину. Он просит разрешения выступить в Берлине по радио.
Раздается телефонный звонок. Докладывает генерал Глазунов с командного пункта 47-й гвардейской стрелковой дивизии: с первой линии передают, что там видят, как немецкие войска строятся в колонны.
В штаб немецкого корпуса направлен офицер С.А. Глущенко с двумя разведчиками. Глущенко за сутки третий раз идет к немцам, он встречал и провожал Дуфвинга и наших связистов, ранен пулей навылет, но продолжает выполнять свои обязанности. Сейчас он у Вейдлинга.
В 6 часов 2 мая командир 56-го танкового корпуса генерал артиллерии Вейдлинг в сопровождении двух генералов своего штаба перешел линию фронта и сдался в плен. Вейдлинг показал, что он является одновременно и командующим обороной Берлина. На эту должность был назначен шесть дней назад.
На вопрос командира 47-й гвардейской стрелковой дивизии полковника Семченко, произошла ли капитуляция корпуса с ведома Геббельса, Вейдлинг ответил, что он принял решение о капитуляции без ведома Геббельса.
Я приказал генералу Глазунову прекратить огонь на всем участке корпуса, а генерала Вейдлинга направить ко мне.
Обращаюсь к делегатам от Фриче:
— Известно ли вам и Фриче, что берлинский гарнизон начал сдаваться?
Отвечают, что, когда они выезжали, ничего не было известно.
— Сейчас немецкие войска на всех участках фронта капитулируют. Где Борман?
— Он, кажется, был в канцелярии Гитлера. Там произошел взрыв газа. Борман и семья Геббельса погибли.
По телефону вызываю маршала Жукова, докладываю о цели прихода делегатов от Фриче.
— Можно ли положиться, что доктор Фриче скажет по радио немецкому народу то, что нужно? — спрашивает Жуков.
Я ответил, что положиться можно, но под нашим контролем. Мы сумеем это обеспечить.
Через несколько минут — звонок Жукова. После переговоров с ним объявляю всем присутствующим, и главным образом делегатам от Фриче:
— Первое. Советское командование принимает капитуляцию Берлина и отдает приказ о прекращении военных действий.
Второе. Оставшиеся немецкие гражданские и военные власти должны объявить всем солдатам, офицерам и населению, что все военное имущество, здания, коммунальные сооружения и ценности должны быть в порядке, ничего не взрывать и не уничтожать.
Третье. Вы, господин Хейнерсдорф, поедете с нашим офицером к доктору Фриче, заберете его с собой на радиостанцию для выступления, затем вернетесь сюда.
Четвертое. Я еще раз подтверждаю, что мы гарантируем жизнь солдатам, офицерам, генералам и населению и по возможности окажем медицинскую помощь раненым.
Пятое. Мы требуем, чтобы не было никаких провокационных действий со стороны немцев — выстрелов и прочих диверсий, иначе наши войска будут вынуждены принять ответные меры.
Хейнерсдорф заявляет просьбу о защите сотрудников министерства пропаганды.
— Те, — говорю, — кто сложит добровольно оружие и не проявит враждебных действий против советских людей, могут быть спокойны. У них и волос с головы не упадет.
Явился полковник Вайгачев и с ним переводчик гвардии старшина Журавлев. Ставлю задачу Вайгачеву:
— Вы поедете с Хейнерсдорфом к доктору Гансу Фриче. От имени немецкого правительства Фриче даст приказ войскам о капитуляции, о сдаче войск в плен в полном порядке, с вооружением и техникой. Пусть Фриче передаст по радио всем, что советское командование приняло предложение о капитуляции и берет Берлин и весь его гарнизон под свою защиту. Вы обеспечите приезд Фриче на нашу радиостанцию и установите контроль за передачей того, что я сказал. После выступления Фриче по радио он и его ближайшие сотрудники должны прибыть сюда. Будем здесь разговаривать о дальнейшем. Ясно?
Полковник Вайгачев и старшина Журавлев, а вместе с ними и немецкая делегация направляются к выходу.
В дверях они неожиданно сталкиваются с Вейдлингом. Тот зло покосился на них и проговорил:
— Нужно это было делать раньше!
С Вейдлингом длительных переговоров не предстояло.
Вейдлинг — в очках, среднего роста, сухощавый и собранный.
Спрашиваю его:
— Вы командуете гарнизоном Берлина?
— Да.
— Где Кребс? Что он говорил вам?
— Я видел его вчера в имперской канцелярии. Я предполагал, что он покончит жизнь самоубийством. Вначале он упрекал меня за то, что — неофициально — капитуляция была начата вчера. Сегодня приказ о капитуляции дан войскам корпуса. Кребс, Геббельс и Борман вчера отклонили капитуляцию, но вскоре Кребс сам убедился в плотности окружения и решил — наперекор Геббельсу — прекратить бессмысленное кровопролитие. Повторяю, я дал приказ о капитуляции моему корпусу.
— А весь гарнизон? Распространяется ли на него ваша власть?
— Вчера вечером я всем дал приказ отбиваться, но… потом дал другой…
Чувствую, что у немцев беспорядок. Вейдлинг показывает по немецкой карте место расположения своего штаба и частей корпуса, фольксштурма и прочих. В шесть часов утра они должны были начать капитуляцию.
Входит генерал Соколовский. Разговор продолжается втроем:
— Что с Гитлером и Геббельсом?
— Насколько мне известно, Геббельс и его семья должны были покончить с собой. Фюрер тридцатого апреля принял яд… Его жена тоже отравилась…
— Это вы слышали или видели?
— Я был тридцатого к вечеру в имперской канцелярии. Кребс, Борман и Геббельс мне это сообщили…
— Значит, это конец войны?
— По-моему, каждая лишняя жертва — преступление, сумасшествие…
— Правильно. Давно вы в армии?
— С одиннадцатого года. Начал солдатом.
— Вы должны отдать приказ о полной капитуляции, — говорит Соколовский.
— Я не мог отдать всем приказ о капитуляции, так как не было связи, — объясняет Вейдлинг. — Таким образом, в ряде мест отдельные группы еще могут сопротивляться. Многие не знают о смерти фюрера, так как доктор Геббельс запретил сообщать о ней…
С о к о л о в с к и й. Мы полностью прекратили военные действия и даже убрали авиацию. Вы не в курсе событий? Ваши войска начали сдаваться, вслед за этим прибыла гражданская делегация от Фриче с заявлением о капитуляции, и мы, чтобы облегчить ее задачи, прекратили огонь.
— Я охотно помогу прекратить военные действия наших войск.
Он показывает, где еще остались части СС.
— Они хотят пробиться на север, — сообщает Вейдлинг. — На них моя власть не распространяется.
С о к о л о в с к и й. Отдайте приказ о полной капитуляции… Чтобы и на отдельных участках не сопротивлялись.
— У нас нет боеприпасов. Поэтому сопротивление долго продолжаться не может.
С о к о л о в с к и й. Это мы знаем. Напишите приказ о полной капитуляции, и у вас будет совесть чиста.
Вейдлинг набрасывает проект приказа. Присутствующие беседуют вполголоса. Вейдлинг пишет…
— Может быть, вам нужен ваш помощник? — спрашиваю его.
— О, да, да! Это будет очень хорошо! — обрадовался генерал.
Приказываю позвать начальника штаба германского корпуса. Входит рослый брюнет — с моноклем, с отличным пробором, серые перчатки. Франт франтом. Немцы советуются друг с другом. Вейдлинг хватается за голову, но пишет. Всматриваюсь в него. С гладко зачесанными назад волосами, он типично по-немецки аккуратен.
Вейдлинг молча вручает мне бумагу. Читаем… Формулировки, может быть, и не все хороши. Но ему сейчас, конечно, не до четкости формулировок. Вот что он написал:
«30 апреля фюрер покончил с собой и, таким образом, оставил нас, присягавших ему на верность, одних. По приказу фюрера мы, германские войска, должны были еще драться за Берлин, несмотря на то что иссякли боевые запасы и несмотря на общую обстановку, которая делает бессмысленным наше дальнейшее сопротивление.
Приказываю: немедленно прекратить сопротивление.
— Не надо «бывший», вы еще комендант, — поправляет Соколовский.
— Нужны ли формулировки о присяге? — сомневается Пожарский.
— Не надо переделывать, — сказал я, — это его собственный приказ.
Вейдлинг в затруднении, не знает, как озаглавить: призыв или приказ?
— Приказ, — говорю я.
— Сколько экземпляров отпечатать? — спрашивает переводчик.
— Двенадцать. Нет, как можно больше…
— У меня большой штаб, — говорит Вейдлинг. — У меня два начальника штаба и еще два генерала, которые были на пенсии, но пришли служить ко мне и отдали себя в мое распоряжение. Они помогут организовать капитуляцию…
Подали чай. Немцев отвели в отдельную комнату и там кормят. Мы — Соколовский, Ткаченко, Пронин, Вайнруб, Пожарский и я — вновь комментируем события последних дней и часов.
— У Вейдлинга нервный припадок, заметили? — спрашиваю я.
— А ведь ему трудно! — говорит Соколовский.
— Разумеется, — соглашается Пронин. — Но приказ хитрый. Он умело подчеркнул и присягу, и обязательства… Он вне правительства — просто «вывеска»…
Докладывают, что приказ отпечатан. Говорю начальнику штаба армии генералу Белявскому:
— На машину посадить одного нашего офицера и одного немца, дать им приказы в руки, пусть ездят по улицам и оглашают его войскам и населению.
Утро серое, прохладное. Вспоминаем о Сталинграде, шутим, курим.
11 часов 30 минут.
Адъютант докладывает: на самоходке приехал Фриче. Входит Фриче — в сером пальто, в очках, небольшого роста. На ходу читает бумаги. Молча садится. Переводчик рядом.
Фриче тоже принял условия безоговорочной капитуляции. Хотел он этого или не хотел, но то был неизбежный итог наших переговоров.
С о к о л о в с к и й (Фриче). Мы заинтересованы в том, чтобы в Берлине было спокойно. Тем, кто беспокоится за свою судьбу, мы можем дать охрану.
Ф р и ч е. Немецкие полицейские органы разбежались, но можно их вновь собрать.
С о к о л о в с к и й. Нас полиция не интересует. Она будет причислена к военнопленным. Нас интересуют чиновники администрации. Им мы обеспечим охрану. Ущерба им не будет. Ясно?
Ф р и ч е. Не понимаю. Кто, где может причинить ущерб? Кто решится на эксцессы?
С о к о л о в с к и й. И наши отдельные бойцы, и немецкое население могут проявить жестокость к вам за действия гестапо и тому подобное…
Ф р и ч е. Да, возможно.
С о к о л о в с к и й. У нас все предусмотрено, объявлено. Есть комендант Берлина — советский генерал Берзарин. Созданы районные комендатуры. Они примут все меры. Есть ли у вас другие пожелания?
Ф р и ч е. Я вам писал письмо как последний ответственный представитель правительства. Я написал его, чтобы предотвратить кровопролитие.
С о к о л о в с к и й. Ваш вынужденный жест нам понятен.
Ф р и ч е. Я бы хотел расширить документ, для чего мне нужно связаться с Дёницем.
— В десять часов утра, — сообщил я, — Дёниц обратился к армии и народу с заявлением, что он принял руководство и до конца продолжает борьбу с большевизмом, а также с американцами и англичанами, если они будут мешать. Но нам он не страшен!
Ф р и ч е. Я этого не знал.
Окончательно уточнив условия капитуляции, мы расстаемся с ним. Все задумчивы: не подставное ли это лицо? Хоть враг повержен, все равно чувствуешь к нему недоверие. Рассуждаю вслух:
— Дёниц объявил Гиммлера предателем. Берлин капитулировал отдельно. Но, в общем, мы их доконали. Какой же у них развал и разброд, если Геббельс хотел ориентироваться на нас…
Все поняли мою иронию и засмеялись.
Звонок телефона. Начальник штаба армии доложил, что в Берлине стало тихо.
Я сообщил об этом всем присутствующим на КП.
— Наступает конец войны, — возбужденно сказал Василий Данилович Соколовский.
— Да, закурим трубку мира!
В полдень Берлинский гарнизон капитулировал. Мы вышли на улицу. Вокруг тишина, от которой мы так отвыкли. С непривычки она кажется звенящей. И вдруг мы услышали, как где-то недалеко чеканит шаг строй. Даже не верится, что это наши гвардейцы могут маршировать так торжественно. Из парка Тиргартен идет рота 79-й гвардейской стрелковой дивизии. Роту ведет гвардии капитан Н.И. Кручинин. Он только что закончил очистку восточного бункера от фашистов, пытавшихся еще сопротивляться. Там был сделан последний выстрел в полосе 8-й гвардейской армии. Последний выстрел — и гвардейцы вышли из боя на центральную улицу Берлина строевым шагом. Какая выправка, сколько радости на лицах воинов-победителей!
Нет, я, кажется, еще никогда не видел такого строя. Шаг в шаг, нога в ногу, плечо к плечу. Богатыри земли русской идут по Берлину! И вдруг песня — песня широкая, певучая, наша, русская. Она плывет по еще дымящимся улицам города, где когда-то созревали планы главарей Третьего рейха о мировом господстве.
Я смотрю на лица бойцов, усталые и радостные. Вот оно, настоящее счастье солдата!
Кончилась война. Пройден большой и трудный путь. Если бы все траншеи, окопы, ходы сообщения, по которым довелось ходить в годы войны, если бы все маршруты стремительных маршей и обходных маневров соединить в одну прямую линию, она опоясала бы весь земной шар по экватору. И я горжусь, что это расстояние я прошел вместе с воинами армии — под вражеским огнем, через водные рубежи и заминированные поля.
То, что выпало в эту войну на долю наших воинов, всего советского народа, никогда еще не выпадало ни на чью долю. Эта война была самой кровопролитной и разрушительной из всех войн в истории человечества. Что мы, пережившие ее испытания, можем и должны сказать нашим детям, внукам, всем грядущим поколениям?
Каждая строчка этих воспоминаний — результат моих наблюдений, переживаний и размышлений, порой, может быть, субъективных, но всегда искренних. Я говорил, говорю и буду говорить о войне без утайки все, что думаю, что тревожит мою душу.
Зловещее пламя минувшей войны взметнулось из центра Европы, из гитлеровской Германии. Сколько страданий, какие жертвы понесли народы, чтобы погасить его! Десятки миллионов убитых и искалеченных, многие тысячи городов, сел, поселков разрушены и сожжены.
Наибольшие жертвы понес советский народ, потому что главную тяжесть удара военной машины Гитлера приняли на себя мы, советские люди. Война прошла по нашей земле от западных границ до Москвы и Ленинграда, до Нижней Волги и обратно. У нас есть полное моральное право судить и агрессора, и тех, кто развязал ему руки.
Совместными усилиями народов стран антигитлеровской коалиции пламя войны погашено там, откуда оно взметнулось.
Кто думает о прошлом, тот имеет в виду и будущее. Кто говорит о будущем, тот не имеет права забыть о прошлом. Пройдя сквозь огонь многих сражений, я узнал тяжесть войны и не хочу, чтобы эта участь снова выпала на долю народов. Но угрозу новой мировой войны нельзя считать полностью устраненной.
Разум требует не забывать уроков истории. Пусть помнят о них и те, кто строит новые планы агрессии.
Шестьдесят второй год я ношу военную форму, и я со всей ответственностью говорю: мы, советские воины, сделаем все, чтобы защитить нашу социалистическую Родину от любого агрессора, и будем в первых рядах во всех делах во имя нашей Отчизны.
Командир полка В.И. Чуйков с наградной шашкой. 1919 г.
Василий Иванович и Валентина Петровна Чуйковы. Октябрь 1926 г.
Командный пункт 62-й армии: начальник штаба армии Н.И. Крылов, командующий армией В.И. Чуйков, член Военного совета К.А. Гуров, командир 13-й гвардейской стрелковой дивизии А.И. Родимцев. Декабрь 1942 г.
Н.И. Крылов, К.А. Гуров, В.И. Чуйков. Сталинград, 1943 г.
В дни победы под Сталинградом. В.И. Чуйков и К.А. Гуров. Февраль 1943 г.
Генерал-полковник В.И. Чуйков. 1943 г.
Герой Советского Союза генерал-полковник В.И. Чуйков. 1944 г.
Перед летним наступлением. Справа генерал-майор артиллерии Н.М. Пожарский, слева член Военного совета 8-й гвардейской армии генерал-майор А.Н. Пронин. Белоруссия, середина 1944 г.
Срочное донесение принимает командарм В.И. Чуйков. Лето 1944 г.
На берегу Вислы. Лето 1944 г. На обороте фотографии подпись «Висла — это вторая Волга… Буду помнить всю жизнь»
В.И. Чуйков перед офицерами и солдатами накануне форсирования реки Вислы. Август 1944 г.
Парламентер Третьего рейха генерал Г. Кребс. Берлин, утро 1 мая 1945 г.
Берлин. Разрушенное здание Рейхстага
Василий Иванович и Валентина Петровна Чуйковы. Берлин, 25 мая 1945 г.
На Параде Победы в Москве. 24 июня 1945 г.
В.И. Чуйков в Германии. Конец 1940-х гг.
Дважды Герой Советского Союза генерал-полковник В.И. Чуйков. 1946 г.
На съемках художественного фильма «Падение Берлина». В.И. Чуйков, сценарист П.А. Павленко, исполнитель роли В.И. Чуйкова Б.М. Тенин. 1949 г.
Командующий войсками Киевского военного округа генерал-полковник В.И. Чуйков принимает парад. Киев, 1950-е гг.
Фото скульптуры «Стоять насмерть» с автографом Е.В. Вучетича: «Дорогому и родному Василию Ивановичу Чуйкову — в память о нашей первой Сталинградской монументальной «ласточке». 01.09.1961 г.». Собирательный образ русского солдата несет черты лица маршала
Во время празднования 20-летия Сталинградской битвы с А.Н. Косыгиным и Ю.А. Гагариным. Германия, 1963 г.
С Ю.А. Гагариным и Че Геварой в Обществе советско-кубинской дружбы. Москва, ноябрь 1964 г.
Высокие гости направляются к мемориалу «Героям Сталинградской битвы» в день его открытия. 15 октября 1967 г.
Торжественный митинг на Мамаевом кургане.
Маршалы Советского Союза Г.К. Жуков и В.И. Чуйков на праздновании 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции с делегацией от Черкасской области. Москва, Дворец съездов, 1967 г.
Маршал Советского Союза В.И. Чуйков
С Е.В. Вучетичем в мастерской скульптора. Москва, август 1973 г.
Мельница Гергардта — один из символов Сталинградской битвы, сохраненный в качестве памятника
Выступление В.И. Чуйкова во Дворце культуры им. 40-летия Октября. Москва, 26 апреля 1975 г.
Сражения на шахматной доске
Генеральный инспектор Группы генеральных инспекторов МО СССР В.И. Чуйков (
В.И. Чуйков (
В.И. Чуйков делится воспоминаниями о Сталинградской битве в одной из воинских частей: «Есть в огромной России город, которому отдано мое сердце, который вошел в историю как Сталинград»
Василий Иванович и Валентина Петровна с внучкой Катюшей на даче. 1978 г.
Маршал Советского Союза В.И. Чуйков принимает поздравление с 80-летием от председателя Совета Министров СССР А.Н. Косыгина. Москва, февраль 1980 г.
7 августа 1942 года Ставка разделила Сталинградский фронт на два фронта: Сталинградский и Юго-Восточный.
В Сталинградском фронте остались 63, 21, 4-я танковая (без танков) и 62-я армии.
В состав Юго-Восточного фронта вошли 64, 57, 51-я, выдвигавшаяся к Сталинграду 1-я гвардейская и 8-я воздушная армии.
Два фронта — Юго-Восточный и Сталинградский — с 13 августа объединялись под единое командование генерала А.И. Еременко. Генерал В.Н. Гордов назначался заместителем командующего по Сталинградскому фронту.
ЦАМО. Ф. 132-А. Оп. 2642. Д. 13. Л. 21.
ЦАМО. Ф. 220. Оп. 226. Д. 19. Л. 258–262.
В конце сентября Сталинградский фронт был переименован в Донской, а Юго-Восточный — в Сталинградский (62, 64, 57 и 51-я армии).
Там же. С. 74–75.
Ему было приказано заложить большой заряд под стену цеха № 4. (
КТВ/OKW. Bd. II. S. 84, 85.
Там же.
ЦАМО. Ф. 132-А. Оп. 2642. Д. 33. Л. 90–91.
ЦАМО. Ф. 48-А. Оп. 2. Д. 8. Л. 136.
Федор — родной брат В.И. Чуйкова.