В узкой бухточке обессиленные волны влажными языками лизали усеянную водорослями песчаную косу, оставляя за собой неровную темную полосу. По песку в беспорядке были разбросаны два непарных башмака, матросский белый берет с голубым помпоном и три помятые шляпы с широкими полями. У самой полосы прибоя неподвижно лежал, распластав руки, человек в разорванной полотняной рубахе и коротких панталонах. Над прибрежными зарослями папоротников стояло марево испарений, быстро съедаемых жаром раскаленного солнца.

Волна коснулась ног человека лежащего на песке. Он пошевелился. Открыл глаза. И резко приподнялся. Вдали, за грядой рифов лежал на мели корабль с высоко задранной квадратной кормой.

– Боже! – прошептал человек. – Каким чудом я мог добраться до берега?

Воспоминания нахлынули сами собой. Еще ребенком, когда его звали не господин Крузо, а просто по имени – Робинзон, – он мечтал о морских путешествиях. Едва достигнув восемнадцати лет, юноша вознамерился выйти в море на корабле, отправлявшемся в Лондон. Долго уговаривали его родители не делать этого опрометчивого шага.

– Придет время, – толковал отец, – когда ты пожалеешь, что пренебрег моим советом, но тогда, может статься, некому будет помочь тебе исправить сделанное зло.

Не прислушавшись ни к увещеваниям сурового отца, ни к мольбам добросердечной матушки, юный шалопай Робинзон Крузо тайком сбежал из дома и 1 сентября 1651 года сел на корабль и вышел в море. И провидение не замедлило преподать ему жестокий урок. Едва только корабль вышел из устья реки в открытое море, как разразилась ужасная буря. Высокие валы поднимались над бортом и обрушивались на палубу, грозя смыть палубные постройки, деловито суетившихся матросов, сломать мачты.

Юноша, никогда прежде не ходивший в плаванье, новичок в морском деле, уже готовился к гибели в пучине морской. Он возносил молитвы и давал себе клятву, что если ему будет суждено спастись, если нога его снова ступит на твердую землю, он сейчас же воротится домой и никогда больше не сядет на корабль.

– Отец, отец, – причитал он, – почему я не внимал твоим предостережениям?

Но буря миновала, поверхность моря разгладилась, и Робинзон забыл все свои страхи, а вместе с ними растаяло раскаяние, позабылись все клятвы. Оказавшись в Лондоне, он почти сразу сел на корабль, отправлявшийся в Африку, к берегам Гвинеи. Это путешествие вышло удачным. Робинзону Крузо даже удалось неплохо заработать. С тех пор он не однажды выходил в море на различных кораблях и заделался, как ему казалось, вполне опытным мореходом. Теперь он, как заядлый моряк, без боязни отправлялся в самые рискованные походы. Но беда, затаившись до поры до времени, поджидала его.

Началось с того, что Робинзон Крузо нанялся на судно, державшее курс на Канарские острова. Вблизи африканских берегов за ними на всех парусах погнался турецкий корсар. Отчаянно сопротивлявшиеся моряки не могли устоять против вооруженных до зубов пиратов. Пленников отвезли в турецкий порт и продали в рабство маврам. Робинзон Крузо стал невольником капитана пиратов. Целых два года он исполнял в доме своего господина самую черную работу.

Снова и снова повторял он с горечью:

– О, как ты был прав, отец!

И все же судьба благоволила к несчастному рабу. Ему удалось на небольшом баркасе вырваться на свободу. После долгих приключений Робинзон Крузо попал в Бразилию. Здесь он начал работать на уборке сахарного тростника. По прошествии нескольких лет он и сам стал владельцем небольшой плантации. Казалось бы, жизнь его наладилась, но легкомыслие и жажда приключений снова вовлекли его в пучину бедствий.

И вот 1 сентября 1659 года, ровно через восемь лет после побега из дома, Робинзон Крузо взошел на корабль, державший курс на Африку. Но уже на полпути их застала сильнейшая буря. Корабль, несомый ветром и волнами, оказался далеко от торговых путей. Шторм не стихал. Теперь можно было надеяться только на чудо. И вновь Робинзон вспомнил слова отца:

– …и некому будет помочь тебе…

Вот она, кара за непослушание! Он уже прощался с жизнью, но, видно, судьба сулила ему не смерть, а долгие и трудные испытания. Несчастного выкинуло на необитаемый остров…

Воспоминания о многолетних невзгодах вдруг придали Робинзону сил. Он в последний раз бросил взгляд на торчащий из моря остов корабля. Там, может быть, сохранились не тронутые водой запасы пищи и кое-какая одежда. Начался отлив, и заливчик настолько обмелел, что добраться до корабля, казалось, не составит труда. Он и впрямь сумел подойти к кораблю почти посуху так близко, что оставалось проплыть метров двести.

Робинзон замер. Он уже отчаялся услышать не то чтобы человеческий голос, но любой звук, напоминающий о прежней жизни. В следующее мгновение он снова оказался на палубе и ринулся по крутому трапу вниз, откуда доносился теперь уже радостный визг.

Почему же пес молчал раньше? Робинзон буквально скатился с узких ступенек и поспешил вдоль коридора с рядом дверей, ведущих в каюты. Теперь собачий лай слышался совсем близко – он доносился из каюты шкипера.

Корабельный пол под ногами вдруг качнулся. Из-под двери каюты плеснула вода. Начался прилив. Надо было торопиться. Робинзон толкнул дверь. Она была заперта. Пришлось вернуться за топором. Услышав удаляющиеся шаги, пес разразился отчаянным лаем. Выскочив на палубу, Робинзон увидел, что прилив снял корабль с мели и вот-вот его унесет в море. Но оставить живое существо, обречь его на верную гибель он не мог.

Когда дверь каюты разлетелась в щепы под ударами топора, в коридор хлынула вода, а на грудь Робинзону бросился весь мокрый белый лопоухий пес. Он так вилял хвостом, что, казалось, вот-вот отвалится вся его задняя половина. Но и Робинзон был несказанно счастлив. Уже привыкнув к мысли, что остался на острове один-одинешенек, он вдруг обрел друга. Однако надо было спешить.

Робинзон вновь кинулся на палубу. Пес, путаясь под ногами, не отставал. Разыскав еще пару сломанных весел от корабельной шлюпки, Робинзон оттолкнул нагруженный плот и направил его к берегу.

Вскоре перед ним открылась небольшая бухточка. Сильное течение быстро несло плот, и Робинзону оставалось только править веслом, стараясь держаться середины фарватера. Плот накренялся то в одну сторону, то в другую, и весь груз съезжал по наклонной плоскости. Робинзон кидался на противоположную сторону, выравнивая плот. Умный пес тут же повторял его рывки.

Наконец, плот вошел в бухту, вернее, в устье небольшой речки. Робинзон воткнул в песчаное дно весла по обе стороны плота, держа его как на якоре.

– Ну, что, дружище, кажется, жизнь налаживается, – обратился он к своему новому другу с горькой усмешкой.

Пес радостно завилял хвостом и единым прыжком перемахнул на берег. Робинзон не рискнул оставить плот. Он уселся на край, решив дожидаться отлива. Только после того, как плот прочно сядет на обмелевшее дно, можно будет начать разгрузку.

Разгрузив плот, Робинзон еще несколько раз плавал к кораблю. В одну из таких поездок на плот вдруг с диким мяуканьем прыгнули две кошки. Они шипели и не давались в руки и, едва плот пристал к берегу, кинулись прочь. Робинзон с сожалением глядел им вслед. «Ничего, думал он, кошки корабельные, домашние. Будет у меня дом – прибегут».

Собаку Робинзон оставлял на берегу охранять свое богатство, ибо немного опасался, что в его отсутствие какие-нибудь звери уничтожат съестные припасы. Впрочем, возвращаясь на берег, он не замечал никаких следов непрошеных гостей. Однако мог пойти дождь, и подмочить не только сухари, но и, что еще опаснее, порох. И Робинзон стал устраивать укрытие.

Прежде всего он нарезал в ближней роще несколько длинных жердей. Выбрав высокую плоскую скалу, он врыл рядом с ней жерди и натянул на них полотнище паруса. Получилась палатка с одной каменной стеной, нечто вроде крытой террасы. В эту довольно просторную палатку он перенес все, что могло испортиться от дождя или солнца. Опасаясь нападения диких зверей или людей, Робинзон снаружи, с трех сторон палатки нагромоздил вал из пустых ящиков и бочек. Вход в палатку он загородил большим сундуком, вышибив из него предварительно дно и поставив боком. Получился отличный тамбур с толстой дверью.

Теперь оставалось только разостлать на земле пару тюфяков и кинуть на них подушки. В головах из осторожности Робинзон положил два заряженных пистолета, а по правую руку рядом с тюфяком – ружье. У самого входа он расстелил обрывок парусины для собаки.

Впервые за эти дни Робинзон провел ночь в постели. Усталость сморила его, он крепко спал почти до самого утра. Перед рассветом разбудило его гудение моря. Выйдя из палатки, Робинзон увидел, что снова начинается шторм. Ветер со свистом рвал пенную поверхность воды. Холмами ходили волны. Казалось, и сам остров, будто застигнутый врасплох корабль, вот-вот сорвется со всех якорей, и унесет его в открытое море. Хлынул ливень.

Робинзон нырнул обратно в палатку, где пес уже жался к связкам веревок в углу. Парусина прогибалась под потоками дождя, но, к счастью, выдержала напор ветра. Робинзон еще раз порадовался, что успел устроить пусть временное, но спасительное убежище.

Полдня бушевала буря, и вдруг все разом утихло. Выглянув наружу, Робинзон не обнаружил корабля. Буря доконала его, и обломки разметала по морю, которое теперь до самого горизонта было пустынным. Как вовремя он успел вывезти на берег самое необходимое!

Неожиданная буря навела Робинзона на мысль, что его наспех устроенное укрытие в другой раз может и не спасти его. Надо было устроить основательное жилище подальше от берега и в укрытом от ветра месте. Может быть, вырыть землянку за ближайшим холмом? Но из его дома должен был открываться вид на море, чтобы не упустить случая спастись, если провидение пошлет ему какой-нибудь проходящий мимо корабль.

Не сразу взялся Робинзон за устройство прочного и долговечного дома. В душе его еще не растаяла надежда на скорое избавление. Но вот прошла неделя-другая с того дня, когда несчастный оказался на острове. Он вдруг испугался, что потеряет счет времени. А это была та невидимая нить, которая еще связывала его с потерянным миром. У него, правда, появились найденные на корабле в каюте капитана чернила, перья и бумага. Но их было так мало, что Робинзон решил пока приберечь и пузырек с чернилами, и пачку бумаги.

На берегу, там, куда его выбросило море, он водрузил большой деревянный столб. Прибив к столбу обломок бортовой доски, Робинзон вырезал на ней ножом первую надпись:

«Здесь я ступил на берег 30 сентября 1659 года».

Теперь он каждый день делал топором зарубки на широкой грани столба. Шесть коротких и одну подлиннее, обозначающую воскресенье. Зарубки, отделявшие первое число каждого месяца, делались еще длиннее.

Так началась его долгая жизнь на необитаемом острове. Если бы не беседы с самим собой, то можно было сказать, что жизнь Робинзона протекала в полном безмолвии.

Итак, первым делом надо было все-таки выстроить более или менее удобный и, главное, безопасный дом. Предприняв путешествие по окрестностям, Робинзон, наконец, нашел вполне подходящее место для устройства жилища. Это была небольшая ровная площадка на склоне высокого холма. Выше холм поднимался отвесной стеной, оберегавшей будущее жилище от нападения сверху. Ниже площадки склон шел неправильными уступами, переходя в низину у берега моря. Робинзон измерил площадку шагами – она оказалась около ста метров в ширину и метров двести в длину.

Первым делом Робинзон прочертил по краю площадки большой полукруг, намечая границы будущей ограды. Затем он принялся вырубать и затачивать колья, заколачивая их глубоко в землю по всему полукругу в два ряда. В узкое пространство между рядами заостренных кольев он насыпал и плотно утрамбовывал обрубки корабельного каната. Получился отличный крепкий частокол.

Изнутри Робинзон укрепил свою ограду подпорками из достаточно толстых бревен. Ни ворот, ни калитки делать он не стал, а соорудил приставную лестницу, которую каждый раз, войдя в свое убежище, убирал.

Не один день ушел на сооружение частокола. Внутри Робинзон поставил палатку, куда с неимоверным трудом и перетащил все свое добро. Палатка упиралась в вертикальный склон горы, где была довольно глубокая впадина. Робинзон решил ее расширить и устроить настоящую пещеру, которая служила бы погребом. Вырытую землю и камни он насыпал в мешки и стаскивал к ограде, насыпая из них ров и, таким образом, укрепляя частокол.

На второй день работы вдруг разразилась гроза. Громыхал гром, сверкали молнии, которые, казалось, готовы были пронизать полотно палатки. С каждой вспышкой молнии она превращалась в тревожно мерцающий розовый купол. Казалось, что это не треск электрического разряда, а трещит, разрываясь, брезент над головой.

– Мой порох! – воскликнул Робинзон.

Он вовсе не боялся, что порох намокнет. Его напугали молнии. Стоило любой из огненных стрел угодить в один из бочонков, и от всего запаса, да что говорить! – от всей крепости и его самого ничего бы не осталось.

Да, единственное, что было у него в избытке, – это время. Зато все остальное – порох, пули – следовало беречь. Но понял Робинзон это не сразу. Он ежедневно выходил на охоту и стрелял любую птицу, годящуюся в пищу. Стрелок он был неважный, и, прежде чем добыть дичь на обед, тратил немало зарядов. Подсчитав свои запасы, Робинзон ужаснулся. Их хватило бы при такой расточительности на месяц-другой, не больше. А потом предстояло питаться лишь плодами с деревьев и корешками трав. Так недолго превратиться в настоящего дикаря.

Осматривая окрестности острова, Робинзон нередко забредал достаточно далеко и даже оставался ночевать там, где его застала быстро упавшая темнота. Прикорнув под деревом или просто на песке, он нисколько не опасался нападения дикого зверя, которых, как он убедился, здесь не было, и тем более людей: остров был необитаем. Как-то Робинзон, преодолевая цепь высоких холмов, отделяющих побережье от сердцевины острова, оказался над крутым обрывом. Внизу расстилалась просторная долина, на которой паслось стадо диких коз. Пугливые эти животные не видели Робинзона, стоявшего высоко над ними на скале, и спокойно щипали сочную траву. Первым же выстрелом он убил козу. Остальные брызнули в разные стороны и мгновенно скрылись в ближних зарослях. Спустившись вниз, Робинзон увидел маленькую белую козочку, которая смирно стояла около убитой матери. И когда Робинзон взвалил тушу козы на спину и понес ее домой, козочка побежала следом. Так они и добрались до его убежища. Козочка доверчиво терлась о ноги Робинзона и жалобно блеяла.

 

– Ты голодна? – спросил Робинзон. – Но чем же тебя кормить, малышка? У меня нет молока.

В этот момент ему и пришла в голову мысль отловить несколько коз, приручить их и доить. «Непременно устрою загон», – решил он.

Но чем же сейчас насытить козочку? Робинзон размочил в воде найденные на утонувшем корабле сухари и поставил перед ней миску с этой кашицей. К его удивлению, малышка принялась с жадностью уплетать незнакомую еду. Так у Робинзона появился еще один бессловесный дружок.

Как ни странно, но жизнь на необитаемом острове постепенно налаживалась. И все же иногда Робинзона охватывала острая тоска по прошлой жизни, по людям. Как же ему хотелось услышать свое имя, вылетевшее из человеческих уст! Имя, которым его звали родные, друзья, соседи. Но беднягу окружали только звуки природы. Шелест ветра. Шум прибоя. Шорох песка и скрип камешков под ногами. Гортанные крики птиц. И тогда у него невольно вырывались горестные слова: «Ах, Робин, Робин! Бедный Робин Крузо!»

В тот день Робинзон Крузо отправился в путешествие вдоль берега моря. Он собирался подыскать подходящее местечко для загона, где много травы и можно держать стадо коз. Прогулка оказалась очень приятной. Правда, солнце пекло нещадно. Однако сделанный из козьей шкуры зонтик защищал его он солнечных лучей. К тому же он старался держаться в тени, которой щедро делились густые кроны деревьев.

В углу ограды у Робинзона лежала груда досок – остатки обшивки корабля. Пора было приниматься за обустройство дома. Конечно, странно было бы называть нелепую палатку домом, но Робинзон уже привык к этому. Он так и думал: «Пора домой» или «Вот я и дома».

Первым делом он принялся мастерить стул, вернее, трехногую табуретку. Это представлялось ему самым легким. Но все оказалось не так-то просто. Прошла неделя прежде, чем изделие приняло более или менее знакомую форму и надежную устойчивость. Но, почувствовав уверенность, Робинзон теперь принялся за стол. Потом соорудил и полки.

Как-то, перебирая вещи, принесенные с потерпевшего крушение корабля, Робинзон наткнулся на небольшой мешочек с ячменными зернами. Угол мешочка был проеден крысами, все зерно высыпалось, и осталось всего несколько зернышек. Он вспомнил, что на борту корабля была любимая матросами птичка, это и был, вероятно, ее корм. Недолго думая, Робинзон вышел из дома и прямо тут же вытряхнул мешочек.

 

«Зашью, – рассуждал он, – и насыплю туда порох». Он так и сделал да и забыл думать о той горстке зерен, что высыпал на утоптанную площадку перед домом. А тут зарядили дожди. Робинзон на целый месяц превратился в затворника. Сооруженный им из козлиных шкур зонтик не спасал от ливня, бьющего струями, как хлыстом. Пришлось пережидать непогоду под крышей. Впрочем, это не доставляло ему больших неприятностей. Ведь на полке над столом стояли книги с корабля, среди которых была Библия в потертом кожаном переплете. И Робинзон с удовольствием читал страницу за страницей. Но вот дожди кончились, и опять пришли знойные дни, когда распаленное солнце, казалось, ни на миг не хотело окунаться в море.

Робинзон вышел наружу и обомлел. Прямо перед его домом тянулись из земли несколько зеленых стебельков. Что это за растение вдруг выросло прямо перед порогом? Осторожно ступая, Робинзон на всякий случай обошел ростки стороной. Каково же было его удивление, когда всего через несколько дней под благодатным солнцем и в щадящей тени от ближней скалы ростки заколосились. Тут он и вспомнил о нескольких ячменных зернышках.

И в тот же миг почему-то подумал, что уже давно не ел хлеба. И ему неожиданно припомнился кисловатый запах теста в квашне, а потом и жаркий вкус свежеиспеченного каравая. Робинзон присел на корточки и любовно погладил шершавые колоски.

– Это подарок неба! – прошептал он.

Вскоре ячмень созрел, но зерен оказалось так мало, что глупо было толочь их в муку – намелется горстка! А еще глупее сварить ложечку каши и съесть в один присест.

Робинзон давно смирился с тем, что придется провести на острове годы и годы, а то и всю жизнь. Значит, времени у него много. А здесь, под ежегодным жарким солнцем, стоящим в зените, можно, кажется, собирать урожай каждые три месяца. И он снова посадил собранные зерна, только теперь аккуратно вскопав грядку, огородив ее небольшим частоколом и, на всякий случай, накинув сетку от птиц.

А тем временем принялся ладить ступку, чтобы размалывать, а точнее, толочь зерно, и складывать небольшую печь. Для тепла она ему была пока не нужна, а вот выпекать в ней хлеб будет сподручно!

Выдолбить камень для ступки ему было не под силу. И тогда он приспособил под ступку большую колоду из твердого дерева. Углубление в нем пришлось выжигать. Много возни было и с печью. Вернее, с очагом, выложенным по краю хорошо обожженными четырехугольными плитами.

Какой же восторг вызвала первая, кривоватая, испачканная в золе лепешка! Настоящий хлеб!

– Как же я мог не ценить это восхитительное кушанье в моей прошлой жизни! – восклицал Робинзон, отламывая кусочек за кусочком от пресноватой лепешки и старательно ссыпая на ладонь драгоценные крошки.

 

ДНЕВНИК

16 апреля. Давно я не трогал страниц своего дневника. Все дни заняты были обустройством моего одинокого быта. И вот на днях чуть было не пропали все труды мои, не рухнуло все дело рук моих. Да и сам я чудом остался жив.

Третьего дня случилось землетрясение! Но расскажу по порядку. Я спал в своей пещере, когда мне прямо на голову посыпалась земля. Не успел я опомниться, как затрещали и рухнули два столба, поддерживавшие потолок. Остальные столбы качались и скрипели. Я выскочил наружу. Земля под ногами у меня ходила, будто палуба корабля в шторм. Деревья скрипели, высокие гибкие пальмы раскачивались и кланялись чуть ли не до земли. Три сильных толчка один за другим сотрясли все вокруг за несколько минут. Я не удержался на ногах, упал и покатился к корням кряжистого дуба. И это меня спасло. С ужасающим грохотом откололась и рухнула вниз целая вершина ближней скалы. Обломки камней упали дождем, усеяв все вокруг. Несколько острых осколков впилось прямо надо мной в ствол дуба.

Океан всколыхнулся. Гигантские волны обрушивались на берег. Ничего подобного я раньше не видел. Мой казавшийся таким мирным и тихим остров просто взбесился. Я видел, как с соседних холмов неслись стада диких коз. Чайки с криками носились низко над потемневшей водой. Но стихия как внезапно вскипела, так же неожиданно и успокоилась. Хлынул дождь. Он зарядил надолго. Вот уже неделю я не выходил из дома. Но сегодня, кажется, солнце ласково, и день обещает быть ясным.

В душе у меня наступил мир. Странно, неужели я смирился с мыслью навсегда остаться здесь?

Все удавалось Робинзону. Но ничто не приносило счастья. День и ночь он мечтал вырваться отсюда и добраться до благословенной Англии, услышать голоса родных, увидеть их лица, обнять. И он решил сделать лодку.

Шел одиннадцатый год заточения на необитаемом острове. Для козочки Робинзона это была целая жизнь. Она выросла, состарилась и умерла. «Хорошо бы завести и другую», – подумывал Робинзон. Но поймать козленка ему не удавалось, хотя не раз он подстреливал взрослого козла или козу. Однако и охота скоро могла прекратиться. Совсем истощился его скудный запас пороха и дроби.

Тут и пришла в голову Робинзону отличная мысль – постараться отловить пару коз и молодого козла. Они дадут потомство, и получится настоящее стадо. Тогда он будет обеспечен не только мясом, но и молоком, и шкурами. А последнее тоже было кстати. Рубашки и камзол, что когда-то были привезены с затонувшего корабля, постепенно превратились в лохмотья, а то и истлели прямо на плечах.

Недолго думая, Робинзон принялся строить ловушки. На том месте, где обычно паслись козы, он вырыл глубокую яму, прикрыл ее сплетенной из лиан крышкой и насыпал сверху хлебные крошки. Теперь у него было достаточно хлеба – недалеко от дома простиралось хорошо вспаханное хлебное поле. Несколько раз взрослые козы попадались в эту западню, но стоило Робинзону приподнять плетенку, как пленницы выпрыгивали и пускались наутек. Лишь когда в яму свалились трое козлят, их удалось, сначала связав, вытащить наружу.

 

Теперь надо было устроить прочный загон. Прежде всего он начал поиски подходящего места, где было бы достаточно травы и свежая пресная вода. Такое место нашлось совсем недалеко на полянке, в тени высокой скалы. Но загон должен был быть просторным, рассчитанным не только на трех молодых козочек. Робинзон предполагал развести большое стадо, а для этого требовалось не полениться и огородить весь просторный луг с мелкими прозрачными ручейками.

– Ничего, ничего, – приговаривал он, сбрасывая на траву охапки вырубленных кольев, – и года не пройдет, как к моим козлятам прибавится дюжина таких же чудесных попрыгуний.

Он почти угадал – спустя полтора года в загоне блеяли двенадцать коз, не считая козлят. Теперь у него был постоянный запас козьего мяса и молока. А козлята так приручились, что их уже не надо было держать в загоне. Они, словно собачки, ходили за Робинзоном по пятам.

Надо было видеть эту забавную картину. Впереди шел странно одетый длинноволосый человек. На голове у него была напялена высокая остроконечная шапка из козьего меха. Камзол и короткие штаны, сшитые из шкуры длинношерстого козла, блестели на солнце. А над головой этот человек держал огромный зонтик, обтянутый тоже козлиной шкурой мехом наружу, чтобы при сильном дожде потоки воды не застаивались, а тут же стекали вниз. Спасал зонтик и от нещадно палившего солнца. И вот за этим на первый взгляд забавным чучелом доверчиво семенили блеющие белые и пестрые козлята с едва пробивающимися упрямыми рожками. У ног этого широко шагавшего человека вилась и чуть постаревшая собака. Она, конечно, считала себя его главным другом. И была права.

ДНЕВНИК

19 июля. Мне что-то нездоровится. Так зябко, будто на улице наша английская зима со слякотью и сыростью. На самом деле у нас тепло, летнее жаркое солнце. Но озноб не проходит. Мой пес явно обеспокоен. Он впервые видит хозяина хворающим и старается развеселить меня. Виляет хвостом, повизгивает, лижет языком в нос.

А я страшно боюсь расхвораться. Ведь у меня нет ни лекарств, ни сиделки. Головная боль не оставляет. Ночь почти не спал. Меня лихорадило, бросало то в жар, то в холод. Весь день пролежал в постели. Ни есть, ни пить не хотелось. Да если бы и появилось такое желание, я не смог бы исполнить его. В моей пещере уже не было ни капли воды, ни крошки пищи.

Опять трясла лихорадка.

Мне вдруг представилось, что болезнь послана мне в наказание. Словно кто-то огненный, спустившийся с неба вещает: «Помни, что все испытания, посланные тебе, не случайны! Только искреннее раскаяние спасет тебя!» Я вдруг вспомнил, что провидение было ко мне благосклонно. Весь экипаж нашего затонувшего корабля погиб. В живых остался только я. Так как же я смел унывать, ступив на берег этого острова! Случившееся со мной я полагал ужасным несчастьем, а на самом деле ведь это было спасение!

И будто по мановению чьей-то руки я почувствовал, как силы возвращаются ко мне. Наутро, немного освеженный сном, я поднялся. Боясь, что приступ лихорадки может повториться, я вышел наружу и принес плошку воды и кусок вяленого мяса. И опять заснул глубоким сном. Только к вечеру мне стало намного легче. И я с удовольствием подкрепился печеными черепашьими яйцами…

Эта запись в дневнике была последней. Нет, нет, Робинзон был жив и чувствовал себя прекрасно. Просто кончились чернила, а делать их из какого-нибудь древесного сока он так и не научился.

Впрочем, это его нисколько не расстраивало. Вскоре начались такие события, что Робинзону уже было не до дневника.

Первые годы заточения на необитаемом острове, затерянном в бесконечном океане, несчастный пленник не терял надежды увидеть вдалеке спасительный корабль. По нескольку раз в день он срывался с места и спешил к высокой скале на берегу и, взобравшись на нее, до рези в глазах вглядывался в безлюдную даль. Через некоторое время расстроенный и опустошенный, он возвращался к своим домашним делам и занятиям.

Но вдруг ему казалось, что он слышит близкое хлопание корабельного паруса или звуки человеческих голосов. И он, опять окрыленный надеждой, несся к берегу.

«Небо! – молил он. – Сотвори чудо! Не обмани меня!»

И снова его встречало безмолвие, нарушаемое равнодушным прибоем и тревожными криками чаек. Постепенно Робинзон смирился с тем, что морские пути далеко обходят эту часть океана, и только увлекаемый бурей корабль может достичь его острова. Он не мог смириться с этой мыслью, но все реже и реже появлялся на песчаной отмели с одинокой скалой. Даже во время прогулок Робинзон старался не заглядывать сюда, чтобы лишний раз не мучить себя напрасным ожиданием.

Однако обходить, как он в шутку говаривал, «свои владения», Робинзон любил. Он брал с собой преданного пса, а на плече у него сидел попугай, картавивший прямо в ухо: «Робин! Робин! Робин!». Под палящим солнцем идти было тяжело, а потому он старался шагать налегке. Ружье оставалось дома. Да в нем и не было надобности. На его острове, как он давно убедился, не встретить ни людей, ни хищных зверей. Опасаться некого. А после того, как обустроилась козья ферма, отпала надобность и в охоте.

В своем забавном меховом колпаке, в тени большого зонтика Робинзон мог ходить долго и далеко. Каждый раз он давал себе задание дойти до того или другого места. То брел в густых зарослях, лениво срывая свежие плоды. То заглядывал к небольшому водопаду, оживлявшему все вокруг облаком водяной пыли. Здесь хорошо было присесть и отдохнуть от палящего зноя. Иногда Робинзона тянуло навестить то местечко, которое он называл своей дачей. Здесь был устроен небольшой навес, оплетенный диким виноградом, стоял врытый в землю столик. Робинзон срывал полные кисти винограда и развешивал их на протянутой от дерева к дереву лиане. Вскоре старательное солнце вялило и высушивало налитый соком виноград, превращая его в чудесный изюм, запасы которого хранились в погребе у Робинзона.

Вообще эта часть острова была намного привлекательнее, чем то место, где он давно поселился. Кругом, куда ни глянешь, простирались зеленые луга, разливался густой аромат необычных цветов. Здесь обитали разноцветные попугайчики, которых попугай Робинзона почему-то не жаловал. Он раскрывал крылья, угрожающе щелкал клювом и надменно отворачивался, стоило какому-нибудь зеленохвостому невежде подлететь поближе. Короче говоря, здесь Робинзон отдыхал не только от забот, но и от тяжелых мыслей, которые его иногда посещали, наполняя грудь тревогой.

Вот и на этот раз он отправился на этот благословенный край острова. Но для разнообразия решил идти не напрямик уже протоптанной тропой, вившейся вдоль небольшой тенистой рощицы, мимо скалистого ущелья и вдоль звонкого ручья. Робинзону вздумалось растянуть прогулку, ведь времени у него всегда было вдоволь, а отдых давал силы и прогонял тоску по человеческому лицу, голосу, теплу рук и улыбке. Впрочем, Робинзон, закаленный одиночеством и постоянными заботами об устройстве жизни и пропитании, редко позволял этим грустным мыслям властвовать над собой.

Несказанный, необъяснимый страх обуял Робинзона. Охваченный паникой, он, не останавливаясь и не оглядываясь, ринулся к дому. Три дня бедняга не выходил из своего укрытия. Он, который жаждал оказаться снова в обществе людей, умирал от страха, вспоминая отпечаток босой человеческой ноги.

«Но, может быть, это мой след? – пытался успокоить себя Робинзон. – Ну, конечно, я просто забыл, что прежде уже ходил этой дорогой!»

И тут же обрывал себя. Ведь увиденный след почти мгновенно был смыт волной. Как бы он продержался хотя бы несколько дней? Но, если ни один корабль не появлялся на горизонте и тем более не заходил в бухту острова, значит, здесь обитают дикари? Или они зачем-то приплывают сюда на своих пирогах? И могут наткнуться на его жилище! С добрыми ли намерениями или злыми, какая разница! Надо позаботиться о защите.

И Робинзон решил как можно скорее укрепить свой дом, превратить его в безопасное убежище. За три дня полного затворничества он немного успокоился и впервые вышел из дома, отправившись в соседнюю рощицу, где, работая весь день, вырубил целую гору прочных кольев. Вбив их в землю вокруг дома, Робинзон устроил круговую ограду выше человеческого роста вдобавок к прежней. Только теперь колья были потолще и вырублены из железного дерева.

Он уже привык попадать в дом по приставной лестнице. Потому и во втором частоколе не оставил ни ворот, ни калитки. Приставную лестницу он теперь не забывал каждый раз втаскивать внутрь. Зато в нескольких местах этой крепостной стены были проделаны бойницы, такие узкие, что в них едва можно бы просунуть руку. Туда Робинзон вставил мушкеты, которые когда-то принес с затонувшего корабля.

 

На сооружение этого укрепления ушли многие месяцы работы. Как всегда, тяжкий труд прогнал тревожные мысли, и Робинзон снова пришел в ровное расположение духа. Теперь он решил перевести внутрь ограды и небольшой загон для коз. Во-первых, здесь они в безопасности, а во-вторых, в случае долгой осады у него всегда будет вдоволь молока и мяса.

В этих заботах миновали еще два года. Колья, окружавшие крепость, пустили ветви, а те густо зазеленели. И вскоре ограда стала похожа на молодую рощицу. Робинзон окончательно успокоился. Но все же до сих пор не решался навестить то место, где обнаружил пугающий след. Однако непреодолимое любопытство тянуло его туда. Как всегда, изворотливый ум Робинзона подсказал ему остроумный способ осмотреть те места, не приближаясь. В его хозяйстве сохранилась небольшая медная подзорная труба, вероятно, принадлежавшая капитану потерпевшего крушение корабля. Прихватив с собой ружье, а без него Робинзон теперь не делал ни шага, он отправился к небольшому возвышению как раз напротив той роковой прибрежной отмели.

Он редко бывал в этой стороне острова, а потому долго и пристально оглядывал через подзорную трубу малознакомые окрестности. Мелькнули купы высоких пальм, проплыла череда зеленых холмов, протянулась длинная россыпь валунов. Робинзон перевел трубу на океан. В окуляр хлынула синева. Труба скользнула ниже – и вот та самая песчаная коса. Робинзону показалось, что по песку бежит целая цепочка человеческих следов. Он вздрогнул и опустил трубу. Подойти ближе посмотреть? Лучше пройти чуть вперед, чтобы никто не застал врасплох.

Робинзон спустился с пригорка и вышел к берегу с другой стороны, где открывалась уютная бухточка. Она отделялась от песчаной отмели грядой голых скал. Под их прикрытием Робинзон прокрался поближе. И, – о, ужас! – весь берег был усеян человеческими костями, черепами, скелетами. Немного поодаль в песке были видны длинные борозды, наверняка оставленные спускаемыми на воду лодками. Значит, сюда, на остров время от времени приплывают гости – дикари, пожирающие людей? И бывали здесь не раз, пока он спокойно разгуливал по острову, даже не подозревая о смертельной опасности. Мороз пробежал по коже несчастного Робинзона. Не сразу он смог уйти отсюда. Ноги словно приросли к месту.

Ночами снились Робинзону ужасные пиры людоедов. Он вскрикивал во сне, пугая верного пса, вскакивал в холодном поту и так и не мог заснуть до утра.

Будто понимая, что с ним происходит, вертевшийся тут же попугай громко выкрикивал: «Бедный Робин! Бедный Робин! Ох, бедный Робин!» И эти картавые птичьи крики нагоняли настоящую тоску и ужас. Он прожил на острове без малого восемнадцать лет и ни разу не испытывал подобного страха, даже в первые безнадежные дни и месяцы. Теперь мысли Робинзона были всецело заняты дикарями. Главное, не попасться случайно им на глаза. Нужно, чтобы никаких следов его присутствия на острове они не могли бы обнаружить. Иначе наверняка следовало ожидать страшных гостей.

Но странная вещь! Чем больше опасался Робинзон встречи со свирепыми дикарями, тем сильнее его тянуло туда, к уединенной бухте. Иногда его вдруг посещало желание перестрелять их всех до одного. А в другие моменты он корил себя за это кровожадное намерение и, наоборот, мечтал хотя бы услышать человеческий голос. А вдруг они совсем не ужасны, коварны, и дела их не столь кровавы? Может, они тут хоронят своих родичей? И его остров просто служит им племенным кладбищем? А то, что мертвецов не покрывают землей, то кто может знать обычаи этих диких людей? Да-да, они же все-таки люди!

Настоящий сон долго не шел к Робинзону. Он так и провел полночи в туманной, тревожной дреме. То ему снились языки пламени, из которых вдруг возникала фигура связанного человека. То почему-то в алых лучах заходящего солнца пылал огромный парус многопалубного корабля. То он видел самого себя сидящего в лодке. И это был миг избавления. С той поры, когда закончилась неудачей затея с лодкой, он неустанно искал способ соорудить какое-нибудь плавучее средство. Воображаемая лодка несла его прочь от острова, где он провел уже чуть ли не полжизни. Но как построить настоящую, прочную лодку, которая выдержит и долгое путешествие, и ненастье, а может, и губительный шторм?

Мысли путались. И вдруг ясно вырисовался план побега из этой тюрьмы без дверей и решеток. Одному ему ни за что не справиться. Нужен помощник. Значит, придется захватить одного из дикарей и попытаться сделать его своим помощником, а может, и другом. В полусне эта затея казалась великолепной и легко осуществимой.

Утром, когда лучи солнца приветливо проникли в щели изгороди и разбудили Робинзона, он не был так уж уверен. Но все-таки, вооружившись, отправился на свой наблюдательный пункт. Просидев в засаде до захода солнца, он так и не дождался дикарей. День за днем, как только выдавалось несколько свободных часов, Робинзон проводил на скале у бухты. Так прошло полтора года. Он давно оставил свой затейливый замысел. Другие заботы поглотили его время и внимание. И все же иногда, уже по привычке, Робинзон устраивал засаду и подремывал в тени скалы, забывая, зачем пришел сюда.

Можете представить себе, как же он удивился, когда в один из таких дремотных дней вдруг увидел небольшую флотилию пирог, стремительно входящих в бухту. Их было около десятка. В каждой сидело по пять-шесть дикарей. Ну как одолеть такую армию? Дикари тем временем пристали к берегу и разбежались. Они быстро скрылись в близкой рощице. Оставленные пироги никто не сторожил. В голове Робинзона мелькнула шальная мысль – выбежать и спустить на воду одну из лодок. Если дикари доплывают на своих утлых пирогах до своих островов, то и он может попробовать достичь какого-нибудь населенного острова. В конце концов не везде же живут людоеды!

На свое счастье, Робинзон, уже готовый было выскочить из укрытия, замешкался. В этот же момент из рощи один за другим потянулись дикари с охапками ветвей и хвороста. Они и на этот раз собирались разводить костер! Нет, еще одного подобного пира он не выдержит! Но как выбраться теперь отсюда? Он не пересчитывал приплывших дикарей. А вдруг не все возвратились к костру, и тот или другой еще шарят неподалеку? Стоит наткнуться на них, и Робинзону не поздоровится. Вся орава кинется за ним в погоню.

 

Пришлось снова затаиться. А у дикарей все пошло по заведенному порядку. Сначала они пели, вернее, выли на разные голоса. Потом принялись танцевать вокруг костра. При всем к ним отвращении, Робинзон чуть не рассмеялся, глядя на их прыжки и нелепые ужимки. Едва костер разгорелся, несколько дикарей, самых крепких из них, отправились к лодкам. Они выволокли двоих пленников и потащили их к костру. Одного сразу сразили ударом топора. Второй, молодой и, видимо, ловкий, пока дикари возились с первой жертвой, вдруг разорвал путы и пустился наутек. Он бежал легко, длинными прыжками и прямо туда, где сидел в засаде Робинзон!

Удивительно, но дикари не пустились за ним вдогонку. От их круга отделились всего двое и лениво побежали, что-то крича ему вслед. Вероятно, они были уверены, что тот далеко не убежит. Дикари впопыхах не прихватили копий или какого-нибудь иного оружия и могли надеяться только на свои ноги. А беглец с невероятной скоростью буквально пролетел по песчаному берегу, и расстояние между ним и преследователями увеличивалось.

Робинзон был в растерянности. Вот прямо сейчас сбывались его мечты. Если спасти беглеца, он и сделается его собственным спасением. Убить его преследователей нетрудно, но звук выстрела может всполошить тех, кто сидит у костра. Робинзон то поднимал ружье, то, ни на что не решившись, опускал его снова. А между тем убегавший дикарь приближался. Это был совсем молодой крепкий парень ростом явно выше своих мучителей. Мускулистые ноги его мелькали так быстро, что казалось, будто их у него по меньшей мере четыре. Понятно, он спасал свою жизнь.

Между ним и тем местом, где укрывался Робинзон, оставалось десятка два шагов. Это расстояние беглец преодолеет буквально за несколько секунд. Времени на размышления не оставалось. Робинзон не мог оставить человека в беде. Пусть это и был дикарь, наверное, такой же, как и те, кто хотел его убить, окажись он на их месте. Но рассуждать было уже поздно. Распрямившись, Робинзон вышел из-за скалы и направил ствол своего ружья на преследователей беглеца. Те, естественно, не зная, что это за штука, даже не остановились. Они только заулюлюкали, завидев еще одну, как они были уверены, жертву. Зато убегавший юноша запнулся в своем беге и остановился, опустив руки. Он сдавался.

И Робинзон нажал на курок. Из ствола вырвался пучок пламени. Раздался громовой выстрел. И один из дикарей, дернувшись на бегу, упал ничком в песок. Второй пригнулся и зажал уши руками. Его оглушил гром выстрела. А главное, он не понимал, кто и как убил его приятеля. Беглец тоже рухнул на землю и застыл без движения почти у ног Робинзона.

Дикари у костра вскочили и уставились в небо, не понимая, откуда гремел гром. Робинзон понял, что опешивший дикарь вот-вот придет в себя и пустится наутек. Стоит ему указать на увиденное им странное существо в меховой одежде, и вся кровожадная толпа кинется на него. Раздался еще один выстрел, и второй дикарь упал на песок, раскинув руки.

Робинзон лихорадочно перезаряжал ружье, когда увидел, как дикари кинулись спускать лодки на воду. Два грома подряд с чистого неба показались им ужасным предзнаменованием. Божество острова почему-то разгневалось. Еще мгновение, и длинные пироги уже резали спокойную воду залива. О своих пропавших товарищах дикари и не вспомнили.

Теперь Робинзон обратил внимание на беглеца. Тот так и лежал, не шелохнувшись и уткнувшись лицом в песок. Не умер ли он со страху?

Приблизившись, Робинзон чуть легко тронул его за плечо. Дикарь поднял голову. Глаза его были наполнены ужасом. Ведь он видел, как из длинной-длинной руки этого божества вылетал огонь, и этот огонь убил человека на расстоянии! Ужасно божество, которое плюется огнем из руки! Робинзон положил ружье на землю и знаками дал понять парню, что ему нечего бояться. Но того начала бить крупная дрожь. Он вдруг поцеловал землю, обхватил колени Робинзона и что-то залопотал. Из всего этого Робинзон понял только одно – спасенный дикарь теперь отдается ему в руки, считая себя пленником, с которым поступят так же, как и прежние его враги.

Вдруг Робинзон остановился. Он вспомнил, что убитые дикари остались лежать на песке. Решительно повернувшись, он двинулся назад. Нехорошо оставлять тела не похороненными. Лопаты у него с собой не было. Робинзон подобрал какой-то сук и принялся ковырять сырой песок. Его новый слуга оказался смышленым. Он упал на колени и, быстро-быстро работая широкими ладонями, как лопатами, выкопал достаточно глубокую яму. Так же ловко он стащил туда тела убитых и забросал их песком.

Как ни странно, это его успокоило. Он поднял на Робинзона взгляд своих чуть выпуклых больших фисташковых глаз, в которых уже не было страха, и улыбнулся. Сверкнули необыкновенно белые крупные зубы. Робинзон дружески кивнул ему и, ткнув себя в грудь, громко и четко произнес:

– Робинзон!

Потом он коснулся пальцем груди юноши и вопросительно глянул на него. Тот смущенно улыбался, не понимая, чего от него хотят. Робинзон еще несколько раз потыкал пальцем то себя в грудь, то в крепкую грудь своего нового слугу или будущего товарища. Ничего.

«У него наверняка какое-нибудь замысловатое имя, которое не запомнишь и не выговоришь», – подумал Робинзон.

Надо было самому придумать имя. Год за годом, месяц за месяцем Робинзон на потемневшем от дождей столбе отмечал зарубками прожитые на острове дни. Он даже как настоящий, аккуратный англичанин запоминал и дни недели. Сегодня была пятница.

«Вот подходящее имя! – обрадовался Робинзон. – И к тому же я буду помнить этот счастливый день, когда кончилось мое одиночество!»

 

И он, в который уже раз, принялся втолковывать хлопавшему глазами юноше, продолжая твердить, как попугай:

– Робинзон! Пятница! Робинзон! Пятница! Робинзон! Пятница!..

И вдруг услышал в ответ:

– Ропин-сон! Пяти-ца! 

 

Робинзон даже рассмеялся от радости. Его усилия не прошли даром. Уже через несколько минут парень откликался на придуманное ему имя. Почтительно указывая на Робинзона длинным пальцем с блестящим лиловым ногтем, он отчетливо выговаривал:

– Ропин-сон!

Придя домой, Робинзон первым делом налил в глиняный кувшин молока, обмакнул туда лепешку и отпил глоток. Потом протянул угощение Пятнице. Тот недоверчиво заглянул в кувшин и отпил немного. Робинзон тем временем с любопытством разглядывал его. Юноше на первый взгляд было лет двадцать. Стройный, высокий, он вовсе не производил впечатления злобного и свирепого дикаря. Длинные, прямые, а не курчавые, как овечья шерсть, волосы. Приятный овал мужественного и открытого лица. Кожа его была чуть смуглой, оливкового оттенка.

 

Время на острове, как давно уже было ясно, делилось не на часы и дни, а измерялось чередой годов. Любое дело, всякая затея для Робинзона могли исполниться и сегодня, и через год. И это для него уже было привычным. Поэтому обучение Пятницы, требовавшее неимоверного терпения, не тяготило Робинзона. Старательный юноша разучивал слова и навсегда, казалось, затверживал не только как они произносятся, но и к чему относятся тоже.

Обучение Пятницы превратилось для Робинзона в настоящее развлечение. Он подумал, что, пожалуй, неправильно будет, если Пятница станет называть его по имени. И первое слово, какое выучил юный слуга, стало «господин». И у них вскоре завязались, можно сказать, почти дружеские отношения преданного слуги и доброго хозяина. Пятница старательно исполнял все работы по дому. Он научился доить коз, вскапывал ячменное поле, молол зерно тяжелым каменным пестиком. И все ему давалось легко, играючи. Робинзон не мог нарадоваться на своего молодого товарища.

Наконец он смог узнать и о том, что произошло у костра.

– Была война. Большая война, – с трудом объяснял Пятница. – Я плен. Враги едят врага. Так всегда.

Он удивился, когда Робинзон, с отвращением поморщившись, растолковал ему, что это очень плохо. Люди не должны есть людей.

– Пятница не ест господина! – заверил он Робинзона, ударяя себя в грудь в подтверждение искренности своих слов.

Робинзону оставалось только рассмеяться в ответ. Многому он научил Пятницу. Но, как ни старался, не мог объяснить, что такое ружье. Для Пятницы эта штука оставалась настоящим, грозным божеством. И когда Робинзон брал его с собой на охоту, при каждом выстреле Пятница словно забывал все, чему его учили, и превращался в прежнего дикаря. Он падал ниц и дрожащим голосом шептал:

– Бог Ружо гневается Пятницу!

Робинзон отчаялся переубедить его, а потом решил, что страх юного дикаря перед ружьем в случае чего спасет и его самого.

С первого же дня появления Пятницы в голове Робинзона снова забрезжила надежда на избавление. Впрочем, он никогда и не забывал свою неудачу с лодкой. Теперь, когда появилась еще одна пара молодых, крепких рук, он воспрянул духом. К тому же Пятница наверняка видел и знает, как мастерятся дикарями их отличные пироги.

Робинзон растолковал своему верному слуге… Или товарищу? Он так и не решил, как относиться к Пятнице. Тот был, конечно, дикарем со своими представлениями о том, что можно и чего нельзя, и похож скорее на ребенка, чем на взрослого парня. Но Робинзон так к нему привязался, что в глубине души считал его другом, равным себе.

Итак, он посвятил Пятницу в свой план построения лодки. Тот был в восторге.

– Господин увидит мой дом, отец, всех! – танцевал он, прихлопывая в ладоши.

Наивный Пятница вообразил, что они поплывут на его родной остров. Он и представить себе не мог, что где-то за большой водой существует целый мир, неведомый ему. Робинзон до поры до времени решил не разочаровывать Пятницу, да и объяснить ему все вряд ли было бы возможно. Зато этот крепкий парень так горячо взялся за дело, что все кипело в его руках.

На этот раз Робинзон уже не допустил своего давнего промаха. Он искал дерево, которое росло бы так близко к берегу, что столкнуть готовую лодку в воду не составило бы труда. Выбор дерева он предоставил Пятнице, который понимал в этом толк. И тот вскоре отыскал то, что нужно. Правда, Робинзон так и не узнал, как называется это дерево. Название, которое произнес Пятница, он даже и выговорить не смог бы, а тем более запомнить. Разобрать он сумел только пару гортанных звуков. Впрочем, все это было не важно.

Пятница хотел выжечь внутренность колоды, как это делали дикари. Но Робинзон показал ему, как можно орудовать топором и стамеской. Смышленый Пятница быстро освоил эти плотницкие инструменты и вскоре так ловко вытесывал топором борта лодки, что Робинзон только диву давался.

Отличная лодка была готова очень быстро. Робинзон заранее поставил ее на бревнышки, служившие катками. Вдвоем они легко подкатили, а потом и спустили лодку на воду. Теперь Робинзон затеял ладить неведомые Пятнице снасти, необходимые для дальнего путешествия. Он поручил юноше вытесывать из молодого ствола мачту, а сам принялся за паруса. У него оставались еще обрывки старых парусов. Не все же пошло на навес и палатку! Но повозиться пришлось изрядно. Сшивал Робинзон лоскуты козьими жилами вместо ниток. Зато шитье получалось необыкновенно прочным, способным противостоять будущим бурям и шквальным ветрам.

Наконец все было готово – и тройной парус, и руль, прилаженный на корме судна. Надо было готовиться к отъезду. И Робинзон стал составлять список вещей, необходимых в долгом и трудном пути. Он, конечно, не собирался на этом утлом суденышке доплыть до самой Англии. Но твердо рассчитывал на встречу с большим морским кораблем.

Знал бы он, как скоро этот корабль окажется у берегов его острова! И сколь нежеланной будет эта встреча.

Ранним утром, когда Робинзон еще крепко спал в своем убежище, к нему вбежал Пятница.

– Господин! Господин! – кричал он. – Они едут! Едут!

Робинзон вскочил, оделся и выскочил из дома. Прихватив с собой только подзорную трубу, он кинулся к тому поросшему кустами пригорку, который давно служил ему наблюдательным пунктом.

 

Вдалеке, в утреннем тумане маячили паруса большого корабля, стоявшего на рейде. А ближе к берегу в лучах восходящего солнца плыл баркас. Да, да, настоящий корабельный баркас! Поблескивали вырываемые из воды влажные весла. Высокий нос легко резал воду. Робинзон приставил подзорную трубу к глазам. Теперь ясно было видно, что в лодке примерно дюжина матросов. В другое время Робинзон выскочил бы из своего укрытия и кинулся к берегу, размахивая руками. Но жизнь на острове давно приучила его к осторожности.

«Подождем, подождем. Это наверняка купеческий корабль. Но что ему делать вдалеке от проторенных морских путей? Бури, которая бы заставила моряков прибиться к любой земле, не было. Странно!» – бормотал он, бегом направляясь к дому. Нелишним будет прихватить с собой ружье и толику зарядов. Когда он вернулся на пригорок, баркас уже причалил к берегу, и матросы, вытащив его на песок, двинулись в глубь острова.

Приказав Пятнице не шуметь, Робинзон последовал на безопасном расстоянии за ними. Пятница, как прирожденный охотник, двигался так бесшумно, что Робинзон даже оглянулся, полагая, что тот отстал. А неизвестные моряки, судя по одежде, англичане, нашли небольшой грот и расположись там. Трое из них, как заметил Робинзон, были связаны. «Пираты, захватившие купеческое судно! А те трое их пленники!» – сообразил Робинзон. Теперь предстояло быть еще осторожнее.

А в гроте началась какая-то ссора. Над троими пленниками засверкали ножи. Пятница припал к уху Робинзона и зашептал:

– Господин! Белые люди тоже едят человека!

Объяснять, что он заблуждается, было некогда, и Робинзон только отмахнулся. Нужно, что-то нужно делать! Он с облегчением заметил, что у разбойников нет ружей. Им в голову не приходило, что остров обитаем. Значит, можно напасть неожиданно. Но перебить всех разом не удастся. Хорошо бы захватить баркас. Так рассуждал Робинзон, сидя в засаде.

А пираты, посовещавшись, разбежались по острову, вероятно, в поисках пресной воды и свежей пищи. Трое пленников остались без присмотра. Робинзон приблизился к гроту и громко спросил:

– Кто вы, господа? – и пока несчастные приходили в себя от неожиданности, продолжал: – Если попали в беду, я вызволю вас.

Несколько мгновений пленники были в замешательстве. Особенно напугал их вид Робинзона, длинноволосого и длиннобородого человека в звериных шкурах. Потом один из них, по всей видимости, старший, заговорил:

– Если вы не привидение, а посланы небом для нашего спасения, то знайте, что я капитан корабля. Мой экипаж взбунтовался. Они собрались меня, моего помощника и одного матроса, оставшегося верным, высадить на необитаемый остров. Но остров, на наше счастье, оказался обитаемым.

– Вы заблуждаетесь, – поправил его Робинзон. – Нас здесь всего двое. Я и мой слуга. Но мы что-нибудь придумаем. Имейте терпение.

В этот момент послышались шаги. Возвращались бунтовщики. Робинзон растворился в ближайших зарослях. А вернувшиеся парни разложили на земле охапки бананов, кокосовых орехов и мелких лесных яблок и с жадностью набросились на еду. Давно, видно, они не видали свежих фруктов.

Тем временем начался отлив. Баркас быстро осел, врезавшись килем во влажный песок. Один из разбойников заметил это и кинулся к берегу.

– Джек! Том! Скорее сюда! – крикнул он, пытаясь сдвинуть тяжелую лодку с места.

Но приятели его только отмахнулись.

– Оставь! Чего возиться. Дождемся прилива. Баркас сам и всплывет.

Робинзон знал, что до начала прилива осталось не менее десяти часов, и к тому времени начнет темнеть. Поманив за собой Пятницу, он поспешил к дому готовиться к бою.

Когда окончательно стемнело, Робинзон и Пятница снова прокрались к гроту. С собой они несли несколько мушкетов. Пленники сидели на том же месте. Но теперь путы были с них сняты. Простодушные негодяи решили, что пленникам некуда убегать. Ведь все равно это их будущее пристанище. Сами бунтовщики, спасаясь от духоты ночи, отошли спать под деревья, где чуть веял легкий ветерок.

Робинзон раздал капитану и двоим его спутникам мушкеты, порох и патроны.

– Подкрадемся к ним, пока они спят, – командовал Робинзон, – и дадим залп. Тем, кому посчастливится уцелеть, ничего не останется, как сдаться под дулами наших мушкетов.

– Надеюсь, крови будет пролито немного, – проговорил капитан, для которого и бунтовщики были все же его матросами.

Главное, не дать убежавшим матросам добраться до корабля. Тогда будет время подготовиться к нападению.

– Прежде всего, – сказал Робинзон, – надо захватить баркас, на котором прибыла сюда первая партия бунтовщиков. Поспешим, пока они не опомнились.

Сдавшихся матросов пришлось связать и отправить к убежищу под конвоем Пятницы. От быстроногого и ловкого дикаря убежать трудно. Впрочем, они клялись, что раскаялись и готовы помогать в поимке прежних своих товарищей.

– Еще успеете оправдать мое доверие, – сурово ответил капитан.

Начинался прилив, и баркас уже покачивался на быстро набегавших волнах. Надо было торопиться. Работали молча и споро. Первым делом сняли мачту, парус и руль, убрали весла. Потом принялись за все, что лежало на дне баркаса. А добыча оказалась совсем неплохой. Несколько мушкетов и пороховница. Мешок с сухарями. Две бутыли рома и большая голова сахара, завернутая в парусину. Робинзон очень обрадовался находке. Сахаром он не лакомился с тех пор, как оказался на злополучном острове.

 

Войдя в воду по колено, они налегли на борт баркаса и, напрягаясь и ухая, вытащили его на песок. Но этого было недостаточно. Надо было лишить врага малейшей возможности пользоваться судном. Робинзон предложил пробить дно баркаса. Так они и сделали. Дыра получилась большая, но Робинзон видел, что ее нетрудно будет заделать в будущем. Если не удастся захватить корабль, и он уйдет от острова, можно починить баркас. А на таком судне не так уж и трудно будет добраться до одного из ближайших островов. Ну а там уже остается только надеяться на удачу. Во всяком случае, теперь он не один.

Расправившись с баркасом, они расселись на берегу отдохнуть и посоветоваться, что делать дальше. Между тем, начало светать. С корабля вдруг раздался пушечный выстрел. Это наверняка был сигнал для уплывших на остров. С борта корабля в подзорную трубу легко можно было видеть баркас. А он не двигался с места. Немного погодя грохнул второй выстрел. Потом еще и еще. При этом оттуда, не переставая, сигналили флагом.

Но все эти выстрелы и сигналы оставались без ответа. Робинзон глянул в свою подзорную трубу, с которой не расставался и носил у пояса. Он увидел, как с борта корабля спускают шлюпку. Когда шлюпка приблизилась к острову, все увидели, что в ней сидят десять человек. Все они были с ружьями и настороже.

Шлюпку сносило течением, и, как ни старались грести сидевшие в ней, они не могли пристать там, где стоял баркас. У наблюдавших за шлюпкой было время получше рассмотреть их. Капитан узнал каждого в лицо. По его словам, между негодяями были три хороших парня. Их, как и тех, что отправился сторожить Пятница, наверняка вовлекли в заговор угрозами. Среди пассажиров шлюпки был и боцман. По утверждению капитана, это отъявленный негодяй. Он-то и был зачинщиком бунта.

– Все они замешаны в преступлении, а потому будут сражаться отчаянно, – предупредил капитан. – Опасаюсь, что в открытом бою нам перед ними не устоять.

– Знаете ли вы, сколько лет я ждал избавления? – спросил Робинзон. – Неужели теперь, когда моя мечта готова сбыться, я отступлю? Они здесь чужие, а для меня остров – родной дом. Я уверен в победе. Одно меня тревожит.

– Что? Что такое? – заволновался капитан.

– Вы говорите, что в шлюпке есть трое или четверо порядочных человек, – продолжал Робинзон. – Их следует пощадить. Будь они все негодяями, я бы с чистой совестью уничтожил всех, считая, что сам Бог отдал их в мои руки.

Уверенность Робинзона передалась капитану. Теперь следовало действовать.

Однако не все было так просто. Но сначала все складывалось неплохо. Подойдя к берегу, посланцы с корабля вышли из шлюпки и вытащили ее на берег. Это порадовало Робинзона. Он боялся, что осторожные разбойники, не доходя до берега, поставят шлюпку на якорь. Тогда при первой тревоге они снимутся с якоря и вернутся на корабль, всполошив всю взбунтовавшуюся команду.

Но бунтовщики еще не понимали, какая угроза таится для них на острове. Выскочив из шлюпки, они кинулись к баркасу. Представьте их изумление, когда они увидели, что бесследно исчезли и мачта, и снасти, и все припасы. Еще больше их поразила дыра в дне баркаса. Возникла небольшая паника. Потолковав о чем-то, они принялись кричать, призывая своих сообщников. Отвечало им только эхо. Тогда они подняли ружья и дали залп. Из леса снова прилетело лишь гулкое эхо. Вероятно, те негодяи, что спаслись предыдущей ночью, так были напуганы, что затаились и боялись объявиться. Или убежали так далеко, что их приятели, даже сорвав глотки, не сумели бы до них докричаться.

Тогда только что прибывшие снова спустили шлюпку на воду и отчалили от берега. Это привело капитана в замешательство.

– Мы упустили их! – горевал он.

Но вдруг шлюпка развернулась и стала возвращаться. Однако радоваться было рано. Вероятно, посоветовавшись, они придумали что-то новое. На этот раз причаливать не стали, а, оставив в шлюпке троих человек, остальные семеро направились в глубь острова. Они шли, оглядываясь и держа ружья наготове. Было ясно, что вновь прибывшие разбойники отправились на поиски своих сообщников. Сначала они поднялись на горку, и теперь были на виду. Но видели их и те, что остались в шлюпке. Это не позволяло напасть на этих семерых парней и перестрелять из засады, как глупых птичек. Осталось наблюдать за ними и надеяться на удачу. А семеро матросов, добравшись до гребня холма, откуда была прекрасно видна лесистая часть острова, снова стали орать и размахивать руками. Они голосили до хрипоты, а потом сели в кружок и стали о чем-то совещаться.

Капитан разочарованно покачал головой.

– Я надеялся, что они дадут еще один залп, – сказал он. – И ружья у них будут разряжены. А пока они станут заряжать ружья, мы нападем на них. Под угрозой мушкетов им пришлось бы сдаться. И обошлось бы без ненужного кровопролития.

В своем желании обойтись без кровавой расправы он забывал, что противники были слишком далеко. Пока добежишь до них, они не раз успеют и зарядить ружья, и выстрелить. Но они и не думали стрелять, а в растерянности оглядывались, не зная, что предпринять. Оставалось лишь таиться в засаде и наблюдать за ними. Время тянулось нестерпимо.

Кажется, придется дожидаться ночи, думал Робинзон. Если те семеро не вернутся, а решат продолжать поиски, то можно будет под покровом темноты прокрасться к берегу и хитростью выманить на берег тех, что оставались в шлюпке.

А те, что взобрались на горку, все еще не трогались с места. И тут у Робинзона возник отличный план. Поручив капитану и его помощнику наблюдать за оставшимися в лодке и за теми семерыми, которые засели на горке, он поспешил в свое убежище.

Робинзон надеялся, что их противники, опасаясь засады, не отойдут далеко от берега, но и возвращаться на корабль не станут, пока не выяснят все до конца.

Пещера Робинзона была таким укромным местечком, что оттуда нельзя было услышать ни крики прибывших разбойников, ни их выстрелы. Связанные пленники терпеливо переживали свое заключение. Они пытались убедить Пятницу в том, что давно раскаялись, и им можно доверять. Но хитрец молчал. То ли он и впрямь не понимал, о чем они говорят, то ли притворялся диким и свирепым.

При появлении Робинзона моряки воспрянули духом и принялись снова уверять в своей невиновности. И Робинзон решил рискнуть.

– Я освобожу вас, – сказал он, хмурясь для важности, – и даже разрешу присоединиться к нашей команде. Но если вы задумали предательство, мы уничтожим вас безжалостно.

Потом он приказал Пятнице развязать их. После этого, назначив Пятницу главным над бывшими пленниками, он велел им направиться к западу от бухты и, оставаясь невидимыми, кричать изо всей мочи, пока их не услышат вновь прибывшие моряки. Затем перебежать в другое место и проделать то же самое.

Затем Робинзон быстрым шагом направился к сидевшим в засаде капитану и его помощнику. И поспел вовремя. Семеро бунтовщиков встали и начали спускаться с горы, направляясь к шлюпке. Неужели они решили воротиться на корабль? Тогда весь замысловатый план Робинзона рушится!

 

Матросы уже садились в шлюпку, когда из соседнего леска раздались нестройные крики. Среди громких выкриков Робинзон узнал зычный голос Пятницы. Воспрянув, негодяи тут же откликнулись и пустились бежать вдоль берега на голоса. Прилив на пути у них наполнил высокой водой небольшой заливчик. Обходить его пришлось бы долго. Не решаясь пускаться вплавь, они стали звать своих приятелей в шлюпке подплыть к берегу и перевезти их через плещущийся водой залив.

Затем, прихватив с собой еще одного из сидевших в шлюпке, они поспешили дальше. Оставшиеся двое причалили шлюпку к берегу и привязали ее к большому валуну. На это Робинзон и рассчитывал.

Тем временем Пятница со своим небольшим отрядом, аукая и откликаясь на зов вновь прибывших разбойников, водил их от горки к горке, от рощицы к рощице, заманивая в глубь острова. В конце концов, их завели в такую глушь, из которой им невозможно было выбраться до наступления ночи.

Дожидаясь своих товарищей, двое оставшихся вылезли из качавшейся на приливной волне шлюпки и легли на прибрежный песок подремать на солнышке. Робинзон и его спутники спустились в бухточку с другой стороны и неожиданно выросли перед ошалевшими матросами. Один из них вскочил, но помощник капитана уложил его на землю ударом приклада. Второй перед лицом троих вооруженных людей тут же сдался. Тем более что это был как раз один из тех троих, которых капитан называл хорошими парнями. Завидев капитана, он положил на землю свой мушкет и заявил, что готов отныне честно служить ему и его товарищам.

Теперь оставалось лишь подождать возвращения семерых заблудившихся заговорщиков и в темноте напасть на них.

Пятница с тремя бывшими пленными окольными путями вернулся к берегу. Там его и встретил Робинзон. Прошло несколько часов томительного ожидания. И вот в сумерках возникли фигуры семерых матросов, которые от усталости еле волочили ноги.

К этому часу снова начался отлив. Каково же было удивление вернувшихся, когда они увидели пустую шлюпку, глубоко увязшую в прибрежном песке! Растерянные, испуганные, они стали бегать по берегу, зовя своих сообщников, выкликая их имена.

– Несчастная наша судьба! – причитали они. – Потянула же нас нелегкая высадиться на этом заколдованном острове! Куда пропадают все наши товарищи? Не дьявол ли засел здесь?

Но ответом им были лишь отдаленные гортанные крики попугаев да шелест набегавших на песок океанских волн. В безысходном отчаянии они носились туда и сюда по берегу, потеряв всякую уверенность. Тут-то и напасть бы на них! Но Робинзон медлил. Все-таки эти растерянные люди были вооружены и могли дать отпор. А рисковать жизнью своих друзей ему не хотелось бы. Он велел Пятнице и капитану отползти вбок и замереть. Помощнику капитана с двумя перешедшими на их сторону матросами было приказано оставаться на месте. А сам Робинзон с остальными людьми передвинулся чуть назад. Таким образом, мятежники были окружены с трех сторон.

Они тоже разделились. Пятеро двинулись вдоль берега и вскоре растворились в темноте. А двое – боцман и еще один матрос – остались возле пустой шлюпки.

– Стрелять только в упор! – шепнул Робинзон, подползая к ним.

Но капитан был так зол на боцмана, затеявшего этот бунт, что тут же вскочил и выстрелил. Боцман был убит наповал. Пришлось стрелять и во второго матроса, пока он не поднял ружья. Пуля Робинзона попала ему в плечо, и ружье выпало у него из рук.

Услышав выстрелы, ушедшие вперед бунтовщики, бегом направились к берегу. Уже совсем стемнело. И Робинзон решил этим воспользоваться. Он посмотрел на раненого, который прислонился к борту шлюпки и постанывал.

– Хочешь заслужить прощение? – спросил Робинзон.

Раненый с готовностью кивнул.

– Твои сообщники не знают, сколько нас, а в темноте трудно различить что-либо. Будешь им кричать то, что я велю, – и Робинзон что-то прошептал ему на ухо.

Тот теперь уже с готовностью закивал.

Покорность бывших бунтовщиков навела Робинзона на мысль, что их можно будет теперь использовать при захвате корабля. Он подозвал к себе капитана и, не показываясь пленникам, отвел его в сторонку. Там он поведал капитану о своем замысле. Тот был в восторге. И Робинзон начал действовать.

Первым делом он, посоветовавшись с капитаном, отделил четверых самых опасных преступников во главе с Вилем Аткинсоном. Велев связать их, он под охраной отправил этих арестантов в свою пещеру. К ним прибавили и того матроса, которого ранили при захвате шлюпки. Пятница его перевязал, а рану намазал соком какого-то дерева. Все пятеро покорно последовали в заточение. Без освещения пещера и впрямь была похожа на сумрачную тюрьму. Остальных матросов до поры до времени разместили в крепости за высоким частоколом. Без помощи приставной лестницы они выбраться оттуда не смогли бы. А лестница была пока убрана. Но на всякий случай и этих парней связали.

На переговоры к ним отправился капитан. Отчаявшиеся люди слушали его с замирающим сердцем. Еще бы! Ясно было, что жизнь их висит на волоске. Капитан говорил о том же.

– Все вы, – толковал он, – бунтовщики, и по закону вам полагается петля. Но пока вы в руках губернатора острова. И он согласился помиловать тех из вас, кто поможет мне вернуть корабль.

 

Послышался хор согласных голосов. Но капитан поднял руку, прося тишины.

– На острове власть губернатора, – сказал он. – Но по прибытии в Англию вы будете судимы по английским законам. А за бунт полагается одно – казнь. Однако, если вы будете по-настоящему преданы мне, губернатор исхлопочет для вас прощение.

Моряки бросились к ногам капитана и поклялись остаться верными до последней капли крови. Капитан на всякий случай напомнил им и о тех, что заперты в пещере.

– Это ваши товарищи, и от вашего поведения зависит и их жизнь, – сказал он.

Теперь надо было готовиться к захвату корабля. Робинзон предупредил капитана, что ни он, ни Пятница не станут отлучаться с острова. Во-первых, надо кормить пленных, а во-вторых, назвав Робинзона губернатором, капитан сам вынудил его не показываться перед простыми матросами с мушкетом в руках, как обычный солдат.

Теперь капитан, ставший предводителем немалой армии, принялся приводить в порядок обе захваченные лодки. Особенных забот потребовал баркас с продырявленным дном. Общими усилиями его довольно быстро отремонтировали и оснастили мачтой, парусом и веслами. Матросы сели в баркас и шлюпку и отплыли от берега. Была полночь, и потому даже если на корабле увидели бы эти два суденышка, то разглядеть, кто в них плывет, конечно же, не могли.

Когда с корабля могли слышать голоса, капитан приказал Тому Смиту вступить в разговор со своими товарищами на корабле.

– Эй! Кто там, на вахте! – зычно прокричал Том Смит. – Встречайте, мы возвращаемся!

– Чего так долго? – откликнулись с борта корабля.

– Искали наших товарищей! – продолжал Том. – Остров хоть и маленький, но там такие заросли, нагромождения гор и холмов, что недолго и заплутать. Еле отыскали, – он замолчал, но капитан дал знак ему продолжать. – А дикие звери! О, нас чуть не загрызли! – выдумывал всякие небылицы Том Смит. – Вы небось слышали стрельбу? Мы настреляли дичи целый баркас. Будет чем полакомиться!

Пока он так болтал, баркас причалил к борту корабля. Капитан и его матросы быстро вскарабкались на палубу и сбили с ног прикладами дежуривших корабельного плотника и вахтенного. Остальные матросы под предводительством помощника капитана легко взяли в плен всех, кто болтался на палубе, на носу корабля и на корме – на шканцах. После этого они бросились задраивать люки, ведущие в трюм, чтобы спавшие там заговорщики не смогли выскочить наружу.

Тем временем подоспела и шлюпка. Ее команда кинулась на камбуз и быстро связала кока и двух его помощников поваров. Теперь предстояло самое главное – взломать дверь капитанской каюты, где заперлись выбранный бунтовщиками новый капитан корабля и трое матросов – самых отпетых негодяев.

Первым ринулся храбрый помощник капитана и сходу высадил дверь каюты. В ответ раздался залп из пистолетов, и каюта наполнилась едким сизым дымом. Это выпалили в нападавших засевшие в каюте бунтовщики. Помощник капитана был ранен в руку. Но он ворвался в каюту и первым же выстрелом уложил нового капитана, этого вожака заговорщиков. Едва заслышав весть о гибели своего предводителя, весь экипаж сдался.

За спиной капитана маячили два матроса, нагруженные тяжелыми тюками.

– Это гостинцы из корабельных запасов, – засмеялся капитан. – Боюсь, что вы не только вкуса, но и вида многих вещей не помните!

Робинзон пригласил его к себе домой. Когда распаковали тюки, и открылись те удивительные вещи, которые еще не успели расхитить бунтовщики, хозяйничавшие на корабле, Робинзон ахнул. Даров было столько, что можно было решить, будто капитан и не помышляет взять Робинзона с собой в Англию. Может, он думает, что нареченный им губернатор собирается остаться на этом острове до конца своих дней?

Но капитан, словно услышав мысли хозяина, сказал с улыбкой:

– Здесь и еда, и одежда. Не можете же вы появиться в приличном английском обществе в шкурах!

И Робинзон стал вытаскивать из тюков их содержимое. Здесь были двенадцать огромных кусков сушеной говядины, шесть свиных окороков, дюжина больших бутылок чудесного испанского вина мадеры, мешок гороха, сухари, голова сахара, ящик белой муки, полный мешок лимонов, две бутыли лимонного сока и еще много разных разностей. Но главное, чему Робинзон обрадовался в тысячу раз больше, чем еде, была кипа одежды. Лежали аккуратно сложенные полдюжины рубах тонкого полотна, шесть разноцветных шейных платков, две пары перчаток, шляпа, башмаки, чулки и отличный костюм. Да, теперь несчастный отшельник будет одет с головы до ног.

Не мешкая, Робинзон облачился в новый костюм, повязал шею шелковым платком, даже надел шляпу, из-под которой падали на плечи длинные пряди волос. После стольких лет хождения в шитых козьих шкурах он вначале чувствовал себя неловко и неудобно. Но, к удивлению, очень быстро привык и уже чувствовал себя настоящим джентльменом.

Теперь он мог появиться перед пленными бунтовщиками, которые считали его важным губернатором острова. И они с капитаном принялись обсуждать судьбу пленников. Капитан считал этих пятерых неисправимыми негодяями. Он может их взять на борт своего корабля только закованными в кандалы и лишь для того, чтобы по прибытии в Англию передать в руки правосудия.

Робинзон попытался его урезонить.

– Если вы пожелаете, – мягко сказал он, – я смогу устроить так, что эти пятеро молодцов станут сами упрашивать оставить их на острове.

– Пожалуйста, устройте! – воскликнул капитан. – Я буду вам очень благодарен. На борту они даже в кандалах могут быть опасны.

– Хорошо, – кивнул Робинзон. – Я сейчас пошлю за ними Пятницу и поговорю от вашего имени.

Спустя некоторое время, Пятница вывел из пещеры связанных пленников и привел их в крепость. Робинзон уже в своем новом костюме и с важным видом, как подлинный губернатор, явился перед ними. Рядом был и капитан.

– Мне в точности известны все ваши преступления, – начал Робинзон. – И если бы провидение не остановило вас, не сомневаюсь, что вы со своими мерзкими приятелями занялись бы на захваченном корабле разбоем. Из вас получились бы самые презренные и кровожадные пираты, какие только бывают на свете.

Капитан согласно кивал на каждое слово мнимого губернатора. А пленники, опустив головы, молчали. Робинзон продолжал:

– По моему распоряжению корабль возвращен его законному владельцу. Выбранный вами капитан, такой же негодяй, как и вы, получил заслуженное возмездие. Вас я тоже намерен казнить, как пиратов. По моей высокой должности мне дано такое право. Что можете вы сказать в свое оправдание?

Один из них поднял голову и умоляюще поглядел на Робинзона.

– Вы правы. Нам нечего сказать в свое оправдание, – сказал он. – Но капитан обещал нам пощаду, потому мы и просим смиренно оказать нам милость и оставить нас в живых.

Робинзон задумался. Он долго молчал, исподлобья поглядывая на притихших пленников. Потом медленно проговорил:

– Даже и не знаю, какую милость могу вам оказать. Я решил покинуть остров. Мы со всеми моими людьми уплываем в Англию. Вас капитан может взять, как он заявляет, не иначе как закованными в кандалы. А по прибытии в Англию предать суду за бунт и измену. За эти преступления вам грозит виселица.

Вернувшись домой после долгого и нелегкого разговора с пленниками, Робинзон попрощался с капитаном, спешившим на корабль.

– Простите, но раньше завтрашнего утра я не успею собраться и не смогу быть у вас на борту, – сказал он. – Надеюсь, это не очень задерживает вас.

– Можете собираться, сколько потребуется, – любезно ответил капитан. – Я пришлю за вами катер.

Робинзон так соскучился за многие годы по чистой английской речи, так искренне наслаждался звуками родного языка, что готов был говорить и слушать часами, с утра до вечера.

Когда капитан вышел, он велел Пятнице снова привести к себе эту разбойную пятерку. Теперь он разговаривал с ними мягким, примирительным тоном. Но разговор, который завел Робинзон, был все-таки серьезным и, главное, честным.

Он еще раз напомнил им, что остаться на острове для них единственная возможность спастись от казни. Они же еще раз от всей души поблагодарили его за милосердие и уверили, что будут счастливы остаться здесь, на острове.

После этого Робинзон начал издалека. Он хотел познакомить будущих обитателей его острова с историей своего появления здесь и подготовить к суровой одинокой жизни. Все это делалось для того, чтобы облегчить им самые первые шаги.

Он рассказал им, как, попав на остров, первые дни и даже месяцы пребывал в унынии. Но потом постепенно научился многому. Бывшие бунтовщики внимательно слушали о том, как Робинзон устраивал и обустраивал свое жилище, как сеял ячмень и научился печь хлеб, как собирал и сушил виноград.

Он пообещал оставить им все свое оружие – пять мушкетов, три охотничьих ружья, а к ним полтора бочонка пороха. К этому добавил и кое-что из того, что накануне привез капитан, и посоветовал не съедать весь горох, а оставить толику на посев. Затем дал им подробное наставление, как ходить за козами, как доить их и кормить, как делать из козьего молока масло и сыр.

Теперь предстояло решить, как поступить с самым дорогим другом – Пятницей. Брать его с собой в Англию и отрывать от родного племени Робинзон не считал возможным. Он помнил, как тот тосковал по своему отцу и чуть ли не каждый день вспоминал о чудесной жизни на родном острове. В конце концов Робинзон решил просить капитана чуть изменить маршрут и завернуть на родину Пятницы.

 

На другой день Робинзон вместе с Пятницей переехал на корабль. Весь день готовились к отплытию. К ночи не управились и готовились выйти из бухты рано утром. Но тут случилось непредвиденное происшествие. К борту причалила лодка, в которой сидели двое из оставленных на острове матросов.

– Возьмите нас с собой, – умоляли они. – Пусть нас ждет виселица. Но наши свирепые товарищи во главе с Вилем Аткинсоном грозят нам неминуемой смертью, едва корабль скроется за горизонтом. Они говорят, что мы просто лишние рты и упрекают, будто из-за нашего предательства попали в эту переделку!

Они так горько жаловались, что Робинзон упросил капитана взять их на корабль. И в конце концов капитан согласился, предварительно взяв с них торжественную клятву, что они исправятся и будут вести себя примерно. Им, однако, задали изрядную головомойку, чтобы впредь неповадно было бунтовать.

Дождавшись прилива, капитан приказал поднять паруса. Но перед тем, как выйти в открытое плавание, на берег отправили шлюпку, груженную сундуками с матросским платьем и еще один бочонок пороха. Робинзон в утешение новым поселенцам велел передать, что пошлет за ними первый встречный корабль. Правда, помня о многолетних своих ожиданиях, он не был уверен, что такая встреча будет скорой.

Прощаясь с островом, Робинзон взял с собой на память свою любимую шапку – высокий колпак из козьей шерсти, который он смастерил своими руками – и, конечно же, необычный шерстяной зонтик. Любимый попугай к тому времени совсем состарился, но по-прежнему топорщился его хохолок и звонко щелкал костяной клюв, когда он хрипло выкрикивал: «Ай да Робин!» Робинзон решил не расставаться с ним. Впрочем, старина попугай, наверное, и не представлял себе жизни без хозяина. Он прочно уселся ему на плечо и важно поглядывал по сторонам, зорко осматривая палубу, паруса, матросов, будто всегда только и делал, что плавал на кораблях.

К сожалению, Робинзон уже не мог оставить на своем календарном столбе последнюю зарубку:

«Робинзон Крузо покинул этот остров 19 декабря 1686 года».

Сверившись с корабельным календарем, он подсчитал, что пробыл здесь двадцать восемь лет два месяца и девятнадцать дней.

Капитан выполнил свое обещание и, сверившись по карте, нашел остров, где жило племя Пятницы. Он был достаточно большой, но на карте выглядел крохотным пятнышком. Пятница никак не мог поверить, что так выглядит на бумаге белых людей его просторная, раздольная родина, где необозримые леса и зеленые луга, высятся горы и свергаются с них бурные реки, где столько дичи для охоты и живет большое племя его родичей.

На острове при виде корабля собралось чуть ли не все племя. Мужчины, вооруженные копьями и луками, готовы были дать отпор этой непонятной им океанской птице с большими хлопающими крыльями. Но едва пристала к берегу спущенная с корабля шлюпка со стоящим в ней Пятницей, как среди дикарей началась радостная суета. Из толпы вышел седой старец и заключил парня в объятия. Это был его отец, который и не чаял увидеть сына живым. Робинзон, глядя на эту трогательную встречу, украдкой смахнул слезу. Отец встретил сына, а он прощался с другом.

Это было последнее важное событие после расставания с родным островом. Дальнейшее плавание прошло без приключений. И после продолжительного морского путешествия корабль прибыл в Англию.

О его появлении там говорить грустно. Прошло столько лет, что здесь Робинзон Крузо оказался чужим для всех. Отец его и мать уже умерли. Правда, были живы две родные сестры и двое детей младшего брата. Но все они считали Робинзона умершим и давно разделили его часть наследства.