Протяжный, с надрывом, паровозный гудок: «У-у-уезжайу-у-у!..» И пых, пых, пых – клубы дыма. И пыльные вагоны – тёмно-зелёные, синие, песочно-жёлтые, и низкая платформа славного града Елисаветинска, что в не менее славной Таврической губернии.

Палит солнце, жарит так, как будто дало слово прокалить всё внизу, точно в печке, где обжигают кирпич. Вдоль вагонов, несмотря на старания обливающихся по́том городовых, гомонит настоящий рынок:

– Гарбузов! Кому гарбузов! Гарбузов сладких!..

– Кавуны, кавуны красные, со хрустом! Язык проглотишь!

– Насіння розжарені!.. Семечки калёные!..

– Пироги подовые, пироги подовые!..

Возле синего вагона (что означало – вагона первого класса) толпилась «чистая» публика: дамы в шляпках, господа в добротных костюмах, хоть и изнывавшие от жары. Были тут и офицеры в повседневно оливковом, перетянутые ремнями; занесены уже носильщиками внутрь кожаные кофры, устроен багаж, и текут самые томительные минуты перед третьим, последним звонком.

Бывший ученик 3-й Елисаветинской военной гимназии Фёдор Солонов, одиннадцати лет от роду, был совершенно счастлив.

Счастливее, чем в первый день каникул. Счастливее, чем получив «отлично» по математике у занудливого придиры Пшендишевского, обожавшего лепить колы. Счастливее, чем став первым в гимназическом стрелковом смотру.

Семейство Фёдора Солонова – он сам, старшие сёстры Вера с Надеждой, мама, нянюшка Марья Фоминична и конечно же папа.

Генерального штаба полковник Алексей Евлампиевич Солонов следовал к новому месту службы в тихом городке Гатчино, что под самым Санкт-Петербургом.

В городок Гатчино, где имел резиденцию свою сам государь император, «всея Великія и Малыя и Бѣлыя Россіи самодержецъ», Александр Третий Александрович, многая ему лета.

Всё! Не будет больше никакой военгимназии, «военной» больше по названию – немного стрельбы, сколько-то шагистики, – да ещё по тому, что учеников там держали в казарме, домой отпуская только на воскресенье, да и то далеко не всякую неделю. Не будет этого громадного «спального зала», заставленного кроватями в шесть рядов. Не будет унылых стен, серо-зелёных до высоты человеческого роста, скверно белённых выше, до самого потолка. Не будет тщательно и глубоко вырезанной на стенах похабщины. И дядек не будет, равнодушных или злых, вымещающих зло на гимназистах. Ничего этого больше не будет, а вместо этого…

О том, что будет вместо, Федя Солонов пока что не думал.

Мама конечно же переживала: всё ли уложено, ничего ли не забыто? Сёстры закатывали глаза – но так, чтобы не видели взрослые.

– Maman, il n’y a aucune raison de s’inquitéer, – снисходительно говорила старшая Вера по-французски, поправляя и без того идеально сидящую шляпку. – Мам%, нет никаких причин волноваться. Мы ничего не забыли; я сама всё напоследок осмотрела. И пап% тоже всё осмотрел.

– Maman, tout ira bien[1], – вторила средняя, Надя.

– Ах, боже мой, боже мой, – только и повторяла мама, прикладывая платочек ко лбу. – Марьюшка Фоминична, милая, а положили ли мы…

Няня – она же по совместительству и кухарка – Марья Фоминична, крепкая и загорелая, несмотря на годы, улыбалась, от глаз разбегались весёлые морщинки.

– Положили, барыня Анна Степановна. Всё положили, и несессер ваш, и бумаги барышень с Феденькой, и письмо домоуправителю. Барин Алексей Евлампьевич самолично проверили, а потом и я ещё раз. Не волнуйтесь, барыня, вы так, право слово, я вашей матушке-покойнице ещё обещала за вами приглядеть, когда ещё вас самих Аннушкой кликала!

– Ах, ах, Марьюшка моя милая, что б я без тебя делала, – ударялась чуть не в слёзы мама, обнимая старую няню.

Сёстры дружно фыркали. Марья Фоминична глядела на них с укоризной, и Федя её понимал – что это они вздумали над мамой смеяться, да ещё и при ней?..

Папа стоял чуть в стороне, с офицерами своего полка, явившимися проводить, и явно прятался от нервничающей мамы за необходимостью поддерживать разговор с полковым командиром, полковником Бусыгиным, и начальниками батальонов.

– Не забывайте, Алексей Евлампьевич, пишите!

– На праздник полковой приезжайте, коль сможете!

– Как там в столице служба будет, рассказывайте! Глядишь, и мы за вами!..

– А чего ж нет, – говорил папа. – Сами видите, в академию не только шаркуны паркетные поступить могут. Вот вы, Микки, отчего ж документы не подаёте?..

– Э-э, Алексей свет Евлампьевич, вы у меня этак всех способных господ офицеров в Петербург сманите! – добродушно басил полковник. – А кто же в армии, в рядах, кто порядок поддерживать станет? Вольноопределяющиеся? Смех один, пока исправными офицерами станут!..

…Да, всё менялось. Менялась жизнь, полностью. Шутка ли – будут они жить в самом Гатчино, можно сказать, почти на дворцовом пороге!..

И потому Федя сейчас даже не слишком грустил по оставшимся в Елисаветинске друзьям, по дворовым псам, которых подкармливал, по чёрно-белой кошке Муське, что исправно ловила мышей и позволяла себя погладить. Всё, всё начиналось по новой!..

А потом раздался второй звонок, и мама заволновалась, заторопилась; семейство Солоновых принялось грузиться в вагон.

…Ехать им предстояло долго. Через всю страну, без пересадок, поезд прямого сообщения как-никак! И потому, несмотря на дороговизну, мама, обычно такая экономная, настояла, чтобы билеты взяли в первый класс.

– Один раз такое в жизни бывает, – строго говорила она Фоминичне, потому что всё остальное семейство разбежалось и попряталось, за исключением старой нянюшки, что привыкла терпеливо слушать свою Аннушку, свою воспитанницу. Фоминична кротко кивала, хотя глаза её смеялись.

Да, теперь Фёдор с мамой соглашался. И бог с ними, с некупленными оловянными солдатиками!.. Не одно купе, а целых два, с дверью меж ними и собственной туалетной комнатой!.. Раскладывающиеся кресла и диваны, чьи спинки поднимались наверх, становясь полками, где можно спать; электрические лампочки, накрахмаленные скатерти – убранство не уступало лучшим волжским пароходам.

Не успели рассесться, как прозвенел третий звонок. И вновь – долгий, тоскливый, тягучий паровозный гудок; отчего он такой грустный, полный отчаяния, словно паровоз только что лишился лучшего друга?..

Поплыла назад платформа, публика, провожающие, торговки. Всё, прощай, Елисаветинск, тихий, жаркий и пыльный, здравствуй, Гатчино!..

Вокзал Гатчино-Варшавское встретил их ясным небом с прозрачной северной синевой, нарядной публикой и доносившимися из-под стеклянного купола звуками оркестра.

– Весело живут, – заметил папа.

Со стороны выглядело это и впрямь весело. Гуляющие по платформам явно никуда не собирались ехать – дамы с кружевными зонтиками, штатские в вицмундирах, даже сколько-то офицеров в форме.

– Так-с чего ж не жить, барин, – философски заметил бородатый проводник, судя по выправке – явно отставной унтер. – Здесь, грят-с, ресторация лучше-с, чем в самом Питербурхе! Насчёт её не скажу-с, сам не пробовал, а вот буфет – выше-с похвал всяких!.. Музыка играет-с, танцы устраивают!.. Государь, бывает, захаживает, самолично!..

– Ах! – не удержалась романтичная Надя.

Вера закатила глаза.

– Да-с, барин, именно так-с! Коль вам-с тут службу нести-с, так заходите, не побрезгуйте!

– Спасибо, любезный. – Папа достал рубль. – Вот тебе за труды. Ты нас в дороге как родных обиходил.

– Рад стараться! – Проводник вытянулся, и стало яснее ясного, что ещё совсем недавно стоял он в строю. – Премного благодарен, ваше высокоблагородие господин Генерального штаба полковник!

– Вольно, братец, – сказал папа. – В каком полку служил?

– Лейб-гвардии 2-й стрелковый Царскосельский! – отчеканил проводник. Распахнул шинель – на груди, под значками и нашивками, виднелся жетон: серебряная Андреевская звезда с наложенным чёрным восьмиугольником, в нём – алый круг с белым вензелем государя Александра Второго.

– Спасибо, солдат, – кивнул папа. – Бог даст, ещё свидимся.

– Бог даст, ваше высокоблагородие… – отозвался проводник, но голос его, как показалось Фёдору, звучал как-то странно.

Гатчино, Николаевская улица, дом № 10, на перекрёстке с Елизаветинской. Двухэтажное кирпичное здание, перед ним – палисадник; широкие полуарочные окна смотрят почти строго на закат и на восход. Ну углу – изящная башенка, увенчана шпилем. На первом этаже в правой половине – лавка конторских товаров, в левой половине и на втором – квартиры.

Феде тут сразу понравилось. Во-первых, простор, места много. Семь комнат как-никак: гостиная, папин кабинет, он же его спальня, столовая, мамин boudoir, комната Веры с Надей, комната нянюшки и, наконец, его, Фёдора Солонова, собственная спальня! Ну и кухня, конечно, с кладовкой. Новомодная ванна с колонкой, откуда прямо лилась горячая вода! Длинный, тёмный и загадочный коридор с поворотом, где сам бог велел играть в индейцев, хотя он, Фёдор, конечно, для этого уже слишком взрослый.

– Мам%, – капризничала Вера, – ну почему я с Nadine, мне надо заниматься, мне нужно место, а Théodore получает целую комнату, хотя он ещё маленький?..

– Потому что, mademoiselle, c’est un garçon, он мальчик! И в одной комнате с Надин им уже неприлично! – Мама умела закатывать глаза никак не хуже старшей дочери.

– On pourrait placer un paravent, ширму можно поставить, мам%!

Однако мам%, вооружённая «новѣйшими извѣстіями касательно воспитанія дѣтей разнаго полу», не сдавалась.

– Ширму, mademoiselle, можно было ставить, пока брат ваш был младше. А теперь всё!..

– Et pourquoi ne pas partager la chambre avec moi, Vera?[2] – искренне расстраивалась добрая Надя, слушая всё это.

– А по-русски вы что же, не можете? – вклинился Федя в разговор сестёр. – Прям как бабушки наши! Или даже прабабушки!..

– Верно! – поддержал его папа. – Мы не во Франции, милейшее моё семейство.

Вера поджала губы и отвернулась, гордо задрав нос.

А вот нянюшке Марье Фоминичне всё нравилось. Особенно кухня, где, как и в ванной, имелся газовый титан с газовой же плитой[3], на которую она дивилась, как на чудо; и её собственная комнатка, где старушка первым делом поставила на полку писанный в Киеве складень.

А во дворе, где поднимались сирень и липы, теснились по старинке дровяные сараи; невдалеке, на Соборной площади, золотились церковные купола; носильщики затаскивали кофры, родители хлопотали, и вообще царила та суета, какая только и бывает при переезде на новое место.

Первые недели прошли в сплошных хлопотах. Мама с Марьей Фоминичной обустраивались, папа пропадал на службе – начальник штаба «Особаго гвардейскаго Туркестанскаго стрѣлковаго полка», не шутка! Да, без приставки «лейб-», но это была «молодая гвардия», как говорил папа, части, показавшие себя в жаре и безводье среднеазиатских походов или на заросших гаоляном сопках Маньчжурии. Сёстры, Вера с Надей, побывали в женской гимназии Тальминовой, что на проспекте императора Павла Первого, 14. Вернулись довольные, особенно Вера:

– Пап%, ты представляешь, там преподают физику по университетскому курсу! По учебнику Хвольсона![4]

– Oh mon Dieu! – пугалась мама. – Вера! Mon enfant! Помилуйте, ну зачем же юной барышне из приличной семьи какая-то там физика?!

– Мам%, вы сами нам рассказывали, как вам в пансионе её преподавали!

– En quantité, mademoiselle, в должных количествах! Не по университетскому же курсу!

– А я справлюсь! – упрямилась Вера. – Надо – дополнительно заниматься стану! Уроки брать!

– Mademoiselle! – сердилась мама. – Ваш отец старается, он день и ночь на службе, а вы!..

– А я и не собираюсь брать у пап%! – задорно отвечала старшая сестра. – Я сама уроки давать буду! Вы же знаете – у меня всё очень хорошо и с языками, и с музыкой, и с математикой, и с…

Это было правдой, нехотя признавал Федя. Вера и впрямь отлично училась, всё давалось ей легко, словно безо всяких усилий; к последнему году гимназии она совершенно свободно говорила по-французски, по-немецки и по-английски; непринуждённо исполняла прелюдии Скрябина[5], прекрасно рисовала, в общем, служила настоящим живым кошмаром для Нади и Фёдора, которым старшую сестру постоянно ставили в пример.

– Какие ещё уроки! – сердилась мама. – Quel enfant terrible!..

– Никакой я не «ужасный ребёнок», мам%!

Короче говоря, весело было.

В общем, от этого всего Фёдор старался при каждом удобном случае улизнуть во двор. Здесь было хорошо – просторно и зелено, дальше по Николаевской начинались особняки и дачи, а если свернуть направо, по Елизаветинской, потянутся такие же двухэтажные дома с магазинами и лавками на первых этажах, и там чего только не продавалось!

Интересно заходить было всюду. Начиная с писчебумажного, расположившегося в том же доме № 10, только ближе к углу; заворачивая, нырять в книжную лавку, где можно было найти и самые дешёвые приключения Ната Пинкертона, и жутко дорогие, завёрнутые в вощёную бумагу тома «Всемирной истории». Повздыхав над последними выпусками похождений Ника Картера[6], Федя шёл дальше.

А дальше его ждал оружейный магазин, настоящая мальчишеская Мекка, как сказал бы папа.

…Вот и в этот раз Фёдор поднялся на две ступеньки, потянул на себя тяжёлую резную дверь с отполированной бронзовой ручкой. Сердце, как всегда, замерло; здесь, за порогом истинно мужского царства, вкусно пахло оружейной смазкой, матово блестели выстроившиеся как на параде воронёные стволы; застыли аристократки-двустволки, словно хвастаясь друг перед другом роскошью гравировки на замковых досках и резьбой, покрывающей ложу; с ними спорили худощавые иностранки, многозарядные винтовки Винчестера или Генри; ещё дальше скромно помалкивали наши берданки – мы, дескать, хоть и староваты, а до дела дойдёт – послужим, да ещё как, не подведём небось!..

В стеклянных витринах устроились разнообразнейшие револьверы и пистолеты: и уверенные в себе наганы, и короткие толстяки «уэбли», и длинноствольные кольты, и брутальные маузеры, и элегантные парабеллумы, и тупоносые браунинги. На всё это великолепие Фёдор мог любоваться часами, читая и перечитывая приведённые рядом с каждой моделью характеристики. Для Феди всё это звучало как музыка: «…разработанъ подъ патронъ 7,63 × 25 мм… короткiй ходъ отдачи… запираніе за опорныя поверхности на затвор?… магазинъ неотъёмный… снаряженіе изъ спеціальной обоймы…»

Федю тут знали. В самый первый раз, когда он робко – не выгонят ли? – переступил порог заведения, приказчик Евграф только посмотрел на него, слегка прищурившись, и вдруг сказал:

– Феофил Феофилыч, а вот и гость наш новый!

Феофил Феофилычем оказался хозяин магазина, дородный, в сюртуке и жилетке, и с массивной золотой цепью от карманных часов.

– О, вижу, вижу! – пробасил он. – Никак нового начальника штаба у туркестанцев, его превосходительства полковника Солонова сынок? Фёдор Алексеевич, стало быть?

Хозяин беззастенчиво льстил – «его превосходительством» полагалось именовать только генерала, никак не полковника, и оттого Федя даже растерялся; а растерявшись, лишь молча кивнул.

– Не удивляйтесь, молодой человек, не удивляйтесь. Гатчино город маленький, а слухами земля полнится. Очень рад-с, очень рад-с! Входите, входите-с, у нас за погляд денег не берут. Евграф, любезный, приготовь-ка прейскурант наш да заверни получше, а я его превосходительству полковнику письмецо приветственное напишу, Фёдор Алексеевич домой и снесёт, верно ведь?..

Фёдор снёс. Папа только головой покачал.

– Торговцы. Лучше любых шпионов всё вызнают.

Но прейскурант изучал очень внимательно. И даже что-то купил на следующий день. Что-то явно недешёвое, потому что и Евграф, и Феофил Феофилыч стали с Фёдором весьма любезны, привечали, давали смотреть красивые каталоги и даже разрешали подержать настоящее оружие.

…В общем, в тот день после обеда Фёдор, как всегда, зашёл к Феофил Феофилычу. Как всегда, был встречен благодушным рокотом приветствия, но не успел он раскрыть новый, только что присланный каталог льежской ружейной фабрики «Коккериль», как дверь магазина резко распахнулась, да так, что едва не оборвался бронзовый колокольчик над ней.

В лавку ворвалась женщина, сухая, подтянутая, остролицая. В Елисаветинске Фёдор никогда таких не видел – в мужской кепке и пиджаке с юбкой-амазонкой. Следом за ней спешила, едва успевая, девочка в гимназическом платье, с длинной пушистой косой. Июль, теплынь, а она по всей форме – видать, гимназия строгая, даже в каникулы не допускают никаких вольностей.

В общем, девочка как девочка, но Фёдор на всякий случай отвернулся. Что он, девчонок не видывал?..

– Боже мой, Варвара Аполлоновна! – аж подскочил хозяин, а приказчик Евграф согнулся в низком поклоне. – Прошу-с, прошу-с! Евграф, стул госпоже…

– Не надо стульев, Феофил Феофилыч, дорогой, – резко бросила гостья. – Я к вам не лясы точить прибежала. Фу, неслась, словно финка-молочница, у которой сейчас товар весь скиснет. Лиза! Лизавета, постой в сторонке. Вон там, у окна. Так вот, любезный хозяин, мне требуется двустволка. Надёжная.

– Варвара Аполлоновна, я вам с радостью продам все двустволки мира, но, ради всего святого, что случилось?..

– На дачу мою напали. А двустволку беру сторожу моему, Михею.

Феофил Феофилыч схватился за голову.

– Да как же так?! Да что это такое? Опять, что ли, всё начинается? Как в девятьсот пятом? Что ж именно случилось, благодетельница?

– Бродяги какие-то. Люмпены. Не знаю даже, откуда они там. Но…

Гимназистка Лизавета тихонько вздохнула. Фёдор только сейчас сообразил, что он, лопух, сидит, а дама стоит, пусть даже и даме этой, как и ему, судя по всему, одиннадцать лет. Точнее, почти двенадцать. Ему, то есть Фёдору, почти двенадцать, через три недели.

– Asseyez-vous, s’il vous plaît mademoiselle[7], – совершил он тринадцатый подвиг Геракла, для чего ему понадобились все, до последней капли, познания его во французском. Что поделать, 3-я Елисаветинская военная гимназия не могла похвастаться выдающимся преподаванием иностранных языков. Если б не мама с сестрой Верой, вообще б ничего не смог сказать. И тогда прощай, корпус!..

Корпус, в который ему совсем скоро предстоит поступить.

– Благодарю, господин?..

– С-солонов. Фёдор Солонов.

– Очень приятно, – ужасно вежливым голосом сказала девочка. – Лиза. Лиза Корабельникова, к вашим услугам, господин Солонов.

У неё были удивительные глаза. Зелёные, все усыпанные яркими карими крапинками. Федя таких не видел нигде и ни у кого.

Приказчик Евграф и хозяин Феофил Феофилыч склоняли Варвару Аполлоновну к приобретению «американской автоматической дробовой магазинки Браунинга» аж за семьдесят пять рублей («и шестьдесят копеек за добавление антабок к оному») или же «шестизарядного магазинного дробовика Винчестера с подвижным цевьём отличной работы» за всего лишь шестьдесят целковых. Варвара Аполлоновна колебалась; гимназистка Елизавета сидела с очень прямой спиной, разве только руки не «в замок», как на уроке, а Федя Солонов переминался с ноги на ногу и мучительно краснел, чувствуя, что должен, что просто обязан что-то сказать, но что?..

– Depuis quand êtes-vous ici, cher Monsieur Solonov?[8] – наконец выдала девочка.

Федя мигом покрылся по́том. Его познания во французском показывали дно. «Ишь какая, – невольно подумал он. – Ну точно, как Вера! По-иностранному!.. Небось задавака, каких свет не видывал!.. «Когда приехали» да «месье»… Будто нормально, по-нашенски, не может!»

– Да всего неделя, мадемуазель Елизавета…

– Можно просто Лиза. – И она взглянула на него снизу вверх своими невозможными глазищами. – И можно по-русски. – И прибавила заговорщическим шёпотом: – Это из-за мамы только, не подумайте, я не воображуля какая. Я не очень французский знаю…

Федя с облегчением выдохнул. Хотя, конечно, ещё робел – всё-таки Лиза эта гатчинская, тут сам государь проживает, не шутка! А он-то, он – из провинциального Елисаветинска…

– Я тоже не очень, – признался он.

– И не надо! – решительно сказала Лиза. – Кто эти глупости придумал? Что разговор начинать надо непременно по-французски?

– У нас никто так не начинал, – сказал Федя. – Мы по-простому, по-русски!

– А вы откуда?

– Из Елисаветинска. Это на юге…

– Знаю! Знаю! – оживилась гимназистка. – Его великая императрикс Елисавета основала! А меня в её честь назвали, да!

– Да ну? – не придумал ничего лучше Фёдор.

– Ну да! Потому что прабабка моя была на всю Россию знаменитейшая гадалка… ну и не только… в общем, сама государыня её к себе вызывала гадать на картах, на судьбу, на любовь да на дальнюю дорогу. И за то государыня жаловала прабабку табакеркой, усыпанной брильянтами, а прабабка завещала каждую старшую дочь в семье непременно называть Елисаветой! Во как!

Глазищи у Лизы так и горели.

– Здорово! – искренне восхитился Федя. Лизавета выпалила всё это с такой убеждённостью, что он почему-то ни на миг не усомнился. И ещё подумал: «А она интересная! Нашенская!»

– Ага! А мы тут постоянно живём, на даче, но не только летом, зимогоры зовёмся!

– Мы тоже так будем, – кивнул Федя. – Отец в полку служит, начальником штаба…

Так они и разговорились. Варвара Аполлоновна несколько раз метнула на них внимательные взгляды, однако не прервала. «Автоматическую дробовую магазинку Браунинга» она таки купила, велела упаковать приобретение, счёт прислать по адресу, известному Феофил Феофилычу, приказчику же Евграфу – нести дробовик к ней домой.

– Мне пора, – поднялась Лиза. – Видишь (они уже перешли на «ты»), моя мама хорошая. Другие б нипочём не позволили дочери с незнакомым мальчиком говорить!

– А где ж вы живёте? – выпалил Федя прежде, чем осознал, насколько это невежливо. Но отчего-то ему вдруг стало грустно, что сейчас эта зеленоглазая Лиза уйдёт вместе с матерью и приказчиком и… и всё.

– Недалеко, молодой человек, – услыхал он. Варвара Аполлоновна взирала на него и улыбалась. – Бомбардирская, 11. Корабельниковы, собственный дом.

– Мама! Это Федя Солонов, он приехал только что!

– Солонов?.. О, Солонов!.. Скажите, дорогой Федя, уж не ваш ли батюшка – новый начальник штаба Туркестанского полка?..

– Так точно! – словно вновь в военной гимназии, выпалил Фёдор, вытягиваясь по стойке «смирно».

– О! – подняла бровь Лизина мать. – Какое знакомство! Где же вы остановились? Как зовут вашу почтенную матушку? Надо ей написать, пригласить в наше общество…

Пришлось отвечать со всеми подробностями – Варвара Аполлоновна была дама из тех, что вытянет любые детали. Как говорил в таких случаях папа: «Женщине иногда лучше рассказать всё сразу, сынок!»

Лизаветину маму интересовало буквально всё: откуда Федина семья приехала, сколько у него сестёр и братьев, чем они занимаются, и так далее и тому подобное.

Меж тем покупка была должным образом завёрнута в несколько слоёв вощёной бумаги, убрана в длинный чехол, и Лиза с матерью направились к выходу из лавки; Фёдор вышел за ними следом. Приказчик Евграф изображал, что нести ружьё ему вельми тяжело, явно намекая на чаевые, Варвара Аполлоновна Корабельникова понимающе усмехалась, а Лизавета…

Лизавета обернулась и помахала Феде на прощанье.

…В общем, неведомо почему, но настроение у Феди осталось преотличным. Преотличным настолько, что он решил предпринять вылазку подальше от дома – вниз по Елизаветинской, за Александровскую и ещё дальше, к самой железной дороге. За путями начиналась деревня Малое Гатчино, откуда каждое утро тянулись на рынок бабы с корзинками и мужики на телегах.

Здесь дома были далеко не такие ухоженные и красивые, как на Люцевской, Николаевской или Соборной улицах, где тянулись или дачи известных людей, как сказал папа, или доходные дома для таких, как они, офицеров гатчинского гарнизона. На Александровской Федю встретили обычные деревянные домики в один этаж да в три окна, правда, всё же не бедные деревенские избы – все изукрашены резными наличниками, крыты, само собой, красным железом, а не соломой.

Вдоль железнодорожных путей тянулись высаженные на равных промежутках друг от друга тополя. Донёсся паровозный гудок – со стороны Петербурга приближался поезд. На ближайшем углу маячил городовой в белом летнем кителе, перетянутом ремнями, при шашке и револьвере. Делать тут было явно нечего, и Фёдор тихонько затрусил себе дальше, решив вернуться обратно по Малогатчинской улице.

Справа от него, у самой насыпи, зашевелились кусты, заполнившие пространство меж липами; оттуда вынырнула стайка мальчишек, босых, худо одетых – кроме одного, самого старшего, лет, наверное, четырнадцати.

Был на нём пиджак, явно с чужого плеча, но добротный. Под ним – алая рубаха, словно у таборного цыгана. Волосы курчавые, нос с горбинкой, а на ногах – настоящие сапоги. Взгляд наглый, уверенный, оценивающий; впрочем, нагло и с вызовом глядела вся его команда.

Федя Солонов не зря жил в Елисаветинске и не зря учился в 3-й военной. У них, военгимназистов, была кровная вражда с мальчишками заводской слободы, ещё прозываемой Лобаевской, по имени крупного заводчика, имевшего там фабрику. Слобода эта лежала за неширокой речкой, пересекавшей город; она-то и делила Елисаветинск на «рабочую» и «чистую» части.

Вот с ними, гимназистами, мальчишки, которые «за рекой», и дрались при каждом удобном случае. Почему, отчего, Федя не знал и не задумывался, всегда так было. «Наши» не давали «фабричным» шарить по заречным яблоневым садам, «фабричные» не давали короткой дорогой добраться до станции или до Вознесенской, главной торговой улицы.

А ему, Фёдору, тогда не повезло. Зачитался на ходу, потому что ранец просто жёг новенький неразрезанный «Шэрлокъ Холмсъ», и сам не заметил, как оказался на чужой территории.

И нарвался на почти такую же толпу, от которой едва унёс ноги. Хорошо вовремя опомнился и сумел отступить, не потеряв лица. Как смеялся потом папа, «совершил тактическую перегруппировку в тыл перед лицом превосходящих сил неприятеля», но и она бы не помогла – на счастье, из ближних ворот появился дворник, дюжий дядя Степан, отставной унтер, засвистел в свисток да схватился за метлу. А метла у дяди Стёпы, надо сказать, была отменной длины и тяжести (многие гимназисты её на себе опробовали, когда пытались через заборы сигать в дяди-Стёпиных владениях), и «фабричные» это тоже очень хорошо знали.

Перегруппировку Федя, может, и совершил, но при этом очень хорошо запомнил их взгляды.

И вот сейчас на него эта компания пялилась точно так же – как на добычу, словно волки на овцу, невесть почему оказавшуюся в самой чаще леса.

Парень в алой рубахе презрительно сплюнул и, сунув руки в карманы, развязной походкой двинулся к Фёдору.

В животе у Феди всё сжалось. Нет, он был не дурак подраться и дрался в Елисаветинске немало; но всё больше или один на один, или стенка на стенку. А когда против тебя пятеро…

Он быстро огляделся. Как учил папа: «Всё что угодно может стать оружием. Штакетина. Камень. Любая палка. Главное – успеть подхватить».

Но, увы, здесь, похоже, совсем недавно прошёлся дворник, прибрав всё очень тщательно.

Фёдор сжал кулаки. Следовало или позорно бежать, или драться, одному против всех.

А чернявый всё ускорял шаг, словно боясь, что лакомая добыча может ускользнуть.

– Эй, мальчик! Да, да, ты. А ну поди сюда. Сюда поди, кому говорю! Ты чего это на нашу улицу явился да без билета?

– Без какого ещё билета? – выдавил Федя.

– Ой! – схватился за голову главарь. – У тебя билета, значится, нету? А как же без билета ходить, а? Беда! Как есть беда!

Остальные мальчишки дружно загоготали.

– Ну ничего. Мы тебе сейчас билетик-то выправим по всей форме…

– Ну-ка, ну-ка, кудась это ты тут собрался на моей улице, а, Йоська?

Городовой вырос словно из-под земли. Могучий, усатый, руки в бока, пшеничные усы грозно топорщатся, на груди сверкают начищенные значки и медали «за беспорочную службу».

– Пал Михалыч! Ваше достоинство!.. – мигом обернулся поименованный Йоськой парень в алом. – Доброго вам здоровьичка, как службишка, как супружница?..

Слова он выплёвывал глумливо, тоже избоченясь. Свита его, впрочем, притихла, прячась за спиной у главаря.

– «Службишка»?! Сопли подбери да молоко на губах оботри, сосунок, – побагровел городовой. – А ну живо отсюда! Мотай, покуда в кутузке не оказался!

– Да за что ж меня, сироту горемычную, в кутузку?! – возопил Йоська. – Прощения просим, коль обидел чем, Пал Михалыч! Вот и в мыслях не держал, ей-же-ей!

– А коль не держал, – угрюмо сказал Пал Михалыч, – то руки в ноги и давай проваливай. Мне на моём участке происшествиев не надобно. Давай-давай, пока я добрый.

– Да, Пал Михалыч, да как скажете! – Йоська дурашливо-низко поклонился. – Нешто ж мы супротив власти? Как нам, сиротам бедным, сказано, так делаем! Вишь, робяты, не пущают нас в чистые кварталы-то!

– А ну, тараканья сыть, хорош болтать! – отчего-то совсем рассвирепел городовой. – Быстро отсюда!

Он ловко выхватил из-за голенища казачью нагайку. Йоська извернулся ужом и почти увернулся, но именно что почти. Его хлестнуло по спине, он взвыл. Бросился наутёк, и следом вся его шайка, мигом исчезнувшая в зарослях вдоль железной дороги.

– Ишь, крапивное семя, – зло прорычал полицейский. – Так и лезут из-за чугунки, так и смотрят, чего б стянуть!.. А мы отвечай!.. Сечь их всех, да как следует, чтобы знали!..

Фёдор помалкивал и вообще очень старался сделаться невидимкой, словно в романе Уэллса.

Городовой в последний раз всхрапнул, крякнул, утирая усы, и мрачно уставился на Федю.

– А ты, барчук, шёл бы домой. Нечего тебе тут болтаться. Хорошо, что я рядом случился, а то б оставили тебя без копейки. Обтрясли б, аки яблоню.

– У-у меня денег-то и нет совсем… – кое-как выдавил Федя.

– Ещё того хуже. Избили б до потери сознания. Они ж даже не как уголовные, у тех какие-никакие, а понятия наличествуют. А этот со своими – шпана, одно слово!.. Ладно ещё свинчаткой отоварит, может и ножом пырнуть. Одно слово – Йоська Бешеный! Давно б следовало ему в колонию для малолетних отправляться – а лучше б в тюрьму! – да никак не уловим. Ловок, тараканья сыть!.. Ладно, барчук, ступай домой. Где живёшь-то, кстати?

– Николаевская, 10, – отрапортовал Федя.

– Как раз граница моего участка. Ну, бывай, барчук. Ещё свидимся, на Рождество да на Пасху светлую…

Федя, как мог, поблагодарил городового Павла Михайловича. И, хотя понимал, что тот его спас от немалых неприятностей, Солонову-младшему было как-то не по себе. Зачем полицейский стал стегать этого Йоську? Как ни крути, тот ведь ничего ещё сделать не успел. Зачем же так? Полиция – это закон, так папа всегда учил, и так Федя верил. Одно дело, какой-нибудь дед Пахом на соседней улице в Елисаветинске, к которому мальчишки вишни обтрясывать лазали, – ну, тут понять можно. А полиция?..

…Домой Фёдор добрался хоть и в сомнениях, но безо всяких приключений. По здравом размышлении решил ничего никому не рассказывать – мама только зря волноваться станет, сестрица Вера отпустит какую-нибудь ехидность; в общем, хлопот не оберёшься.

И потому промолчал.

…Дома всё сошло благополучно, даже врать не пришлось. Где был? Гулял. Что видел? Дорогу железную видел, в лавки зашёл поглазеть. Всё хорошо? Всё.

А два дня спустя маму «с чадами и домочадцами» позвала в гости письмом та самая Варвара Аполлоновна Корабельникова. На вечере, как говорилось, будут полковые дамы, «а также и иные». Мужей не звали.

Письмо было чрезвычайно любезно, мама очень обрадовалась. Феде был учинён ещё один допрос – где и как он сумел познакомиться с такой важной персоной в женском обществе Гатчино.

После чего все принялись собираться.

Выглядело это, в общем, как малый самум, пронёсшийся по квартире. Федя надеялся отсидеться у себя в комнате, но был отыскан, схвачен и послан «приводить себя в порядок», как положено «молодому человеку приятной наружности».

После всего лишь трёхчасовых сборов, что для мамы, Веры и Нади было очень быстро, они все загрузились в пролётку. Ехать до Бомбардирской, 11, всего ничего, но идти пешком? Боже упаси!

Дом Корабельниковых оказался изящной деревянной дачей в два этажа с мезонином, по углам элегантные башенки. Балконы с гнутыми перилами, а позади – густой сад.

Варвара Аполлоновна самолично вышла их встречать. Рядом с ней, нарядная и очень серьёзная, стояла Лизавета. Правда, стоило матерям погрузиться в обряд взаимных представлений, как Лиза подмигнула Феде, едва заметно улыбнувшись.

Потом был представлен молодой человек, Валериан, в форменной тужурке, затянутый в талии так, что Феде показалось – он сейчас переломится. Валериан оказался кузеном Лизаветы, петербургским студентом, и галантно предложил руку Вере.

Надя закатила глаза.

Вечер начался.

Как-то оно само собой получилось, что вскоре взрослые собрались вокруг рояля, а дети – то есть Федя и Лизавета – уже сидели на больших качелях, устроенных во дворе. Быстро темнело, на веранде горели лампы, прислуга накрывала там большой чайный стол, весело трещало пламя в уличном камине. Ветер шелестел тихо в кронах, словно нашептывал: «Радуйся! Радуйся!» – а они с Лизой болтали обо всём на свете так, словно знали друг друга сто лет.

Из раскрытых окон веранды доносилась музыка, кто-то играл вступление к «Мой костёр в тумане светит», мужской голос начал первый куплет, а Лизавета вдруг хихикнула в кулачок.

– Кузен Валериан исполняет. С таким гонором, точно Шаляпин. А сам детонирует всё время!

Для Феди слово «детонирует» означало только и исключительно подрыв взрывчатого вещества; он недоумённо уставился на Лизу, но та уже неслась дальше:

– И вообще, это женский романс! «На прощанье шаль с каймою // Ты на мне узлом стяни», мужчины шали не носят!.. Нет, слышишь, слышишь?! – И она аж схватила Федю за руку. – Детонирование какое?

Федя ничего не слышал, но на всякий случай кивнул.

– Я тоже петь люблю, – гордо объявила Лизавета. – И на рояле играю. И ещё на скрипке.

В Федином представлении скрипка была орудием пытки, каковым их в Елисаветинске вечно изводил учитель музыки. И вот тогда бог знает почему, но Федя Солонов рассказал Лизавете Корабельниковой о стычке с Йоськой Бешеным. О том, как забрёл к железной дороге – на самом деле совсем недалеко от дома! – и как нарвался на Йоську с его командой.

Лиза слушала его хорошо. Не ойкала, не охала, не советовала «немедля всё сообщить взрослым».

– Йоська Бешеный – кто ж его не знает… – очень деловито сказала она, как только Фёдор умолк. – «Отпетый» про таких говорят.

– Да откуда ж ты его знаешь? – поразился Федя.

– Во-первых, старшие классы рассказывали. Он в слободе верховодит, никого просто так не пропустит. И глумиться любит. Один… – Тут Лизавета опустила глаза. – Один знакомый гимназист, Женя Филиппов, бедный толстячок, Йоське попался, так тот Женю на колени поставил, чтобы тот пощады просил. На колени поставил, карманные деньги отнял, но бить не стал, так, пару тумаков отвесил. Во-вторых, он у нашей классной дамы портмоне стащил, да так ловко! А в-третьих, Йоську кузен Валера знает. Только ты его Валерой не зови, не любит страшно. «Валериан, к вашим услугам. – передразнила Лиза. – Имя даровано в честь римского императора, каковой прославлен многочисленными благодеяниями…», – получилось так похоже, что они с Фёдором дружно расхохотались.

– Да откуда ж кузен твой его знать может? – вторично подивился Фёдор. Йоська этот получался какая-то местная знаменитость – и Лиза о нём слыхала, и кузен Лизаветин его знает!

– Э! Кузен Валера у нас вольтерьянец, как бабушка говорит. В народной школе учит; там этого Йоську и встретил. Дескать, «очень одарённый подросток, – загнусавила Лизавета, зажав себе нос. – Но прогнившее самодержавие закрывает таким дорогу»… ой.

– Тихо ты! – зашипел на неё Федя. – А кузен Валера, он… он…

– Ты только не говори никому, – потупилась Лиза. – Он же и впрямь кузен. Мамин племянник.

– Не скажу, – мрачно пообещал Федя. А потом не удержался и добавил: – И никакое оно не прогнившее! Самодержавие наше…

– Ну конечно нет! – горячо подхватила Лиза. – Это ж так… мама говорит: «Кто в юности не мечтал изменить мир?..» Так не скажешь?

– Не скажу.

– Точно?

– Могила!

– Поклянись! – торжественно проговорила Лиза, соскакивая с качелей и глядя Фёдору в глаза. – Крест целуй!

Зелёные глаза у неё так и горели.

Федя повиновался. Расстегнул ворот, достал нательный золотой крестик.

– Клянусь, что буду молчать и в том крест святой целую! – трижды перекрестился и поднёс к губам тёплый металл.

– Вот и хорошо, – успокоилась Лиза. – А теперь пошли, сейчас чай подадут. С пирогами, а также с безе миндальным. Кухарка наша, Аксинья, мастерица безе печь. Любишь безе?..

Мама визитом осталась чрезвычайно довольна. Папа как ни прятался в кабинете, как ни возводил редуты с эскарпами и контрэскарпами из очень важных и срочных документов, а был принуждён к безоговорочной капитуляции и выслушиванию рассказа со всеми подробностями.

Фёдор уныло выслушал бесконечные славословия кузену Валериану, описания встреченных дам, их туалетов и всего прочего. Скучно и неинтересно. Вот совсем. Гораздо интереснее было – увидится ли он снова с Лизой?

Она могла б стать настоящим товарищем, хоть и девчонка.

А меж тем миновал июль, начался август. Приближались Федины день рождения и именины. Рынок заполнили местные хрусткие огурцы, всевозможнейшая ягода, и лесная, и садовая; битая дичь, сеголетки; клубника отходила, но везли её свежей с севера, как только умудрялись выращивать?..

Квартира приобретала жилой вид. Мама с неиссякаемым упорством расставляла вазы и книги, кружевные салфетки и прочее; Вера строила коварные планы захвата Фединой комнаты, «тебе ведь всё равно она скоро не нужна будет?». Надя была посажена «подтягивать языки» перед началом гимназического года.

Солонов-младший оказался на какое-то время предоставлен сам себе, и это было прекрасно. Можно было забраться с ногами в огромное старое кресло, которое никуда не вмещалось и потому из гостиной отправилось в ссылку – заполнять угол Фединой комнаты, раскрыть толстый том «Мести „Кракена”», а там…

«– Къ повороту оверштагъ приготовиться!

– Есть, капитанъ!

Мелдонъ Харли пыхнулъ знаменитой на вѣсь Mar Caribe трубкой. Трехпалая рука капитана «Кракена» лежала на эфесѣ широкой абордажной сабли. – Шевелитесь, не то самъ отправлю всѣхъ и каждаго въ рундукъ Дэви Джонса!

– Да, да, капитанъ!

«Кракенъ» шелъ бейдевиндомъ праваго галса подъ всѣми парусами, уходя отъ королевской эскадры. Тяжело нагруженный, онъ не могъ оторваться отъ фрегатовъ сэра Уитчиборо; команда всё чаще поглядывала на капитана – пора уже было что-то предпринимать!..

– Ложимся на бейдевиндъ лѣваго галса. Всѣ бомъ-брамсели взять на гитовы и гордени, гафъ-топсель убрать!.. Стаксели между гротами спустить! Шевелитесь же, черти!

И для вящаго вразумленія команды капитанъ выпалилъ въ воздухъ изъ огромнаго пистолета…»

Как же это было прекрасно: мчаться по лазурной глади далёких прекрасных Кариб, стоя за штурвалом верного, как смерть, «Кракена», прикидывая, когда вражий флагман окажется достаточно близко, чтобы решить дело одним стремительным абордажем!..

– Федя! Хватит уже пялиться в книжку, иди погуляй! – заглядывала к нему мама. Слишком долгое чтение она не одобряла, особенно – «всяческих бандитских историй».

Федя вздохнул, отложил «Кракена», поплёлся к двери. Верно, вид он имел совсем несчастный, потому что мама вдруг расщедрилась, выдав ему двугривенный.

С каковым двугривенным Федя и был отпущен – пройтись до Соборной улицы, что от проспекта Павла Первого до городского собора. Там располагались все лучшие магазины, играл граммофон в «Кафе де Пари», и имелось там, в доме № 1, заведение купца Антонова под вывеской «Русская булочная». Кроме булок подавали там отличный кофе – и турецкий, и гляссе, и всякий. Мороженое подавали тоже, самое разное. Вот туда-то Федя и направлялся, пребывая, понятное дело, в самом лучшем расположении духа.

Он поднялся по Елизаветинской улице, пересёк Багговутскую. Здесь начинались большие участки «старых дач», под раскидистыми кронами, с акациями вдоль фигурных заборов. Дворник в белом фартуке с ярко начищенной бляхой проводил Фёдора подозрительным взглядом – не задумал ли какую каверзу? – и вновь зашаркал метлой.

Но даже это получалось у него как-то… музыкально, что ли. Шрррр-шр! Шрррр-шр!

Фёдор завернул за угол, на Бомбардирскую (Лиза жила совсем рядом; эх, ну что им стоит столкнуться вот прямо сейчас?..), и…

– Со свиданьичком, барчук! – раздалось насмешливое.

Федя крутнулся, машинально сжимая кулаки. Спина уткнулась в жёсткие штакетины забора. Эх, эх, раззява, размечтался, разнюнился!.. Думал, далеко от «чугунки» да от слободы – и никто тебя не тронет?

Перед ним пританцовывал на носках всё тот же Йоська Бешеный. Форсистый, сапоги гармошкой, блестят, рубаха навыпуск, кепка сдвинута набекрень, а губы расшелепил, чтоб блестел бы золотой зуб, и пялился он, Йоська, «лыбясь», прямо Фёдору в глаза; ну а рожа у него была совершенно премерзостная.

Приоделась и его команда, более не напоминая оборванцев со дна городских трущоб.

– Со свиданьичком, грю! – продолжал Йоська, не вынимая правой руки из кармана. – Шо молчишь, барчук? Язык проглотил? Ты мне должен, забыл? Через тебя ни за што ни про што нагайкой отхватил!..

Пока Йоськина свита не успела перекрыть Феде все пути к отступлению, ещё можно было бежать, но – «Солоновы не бегают». Почему-то Федя твёрдо знал, что нет, бежать нельзя. Именно сейчас – нельзя.

Можно было упасть на колени и просить пощады – как тот гимназист Филиппов, о котором рассказывала Лизавета, но – «Солоновы не стоят на коленях».

«Если тебя окружили, – наставлял папа, – постарайся сбить с ног крайнего, тем самым открыв себе дорогу…»

Нет. Не побегу.

– А он, Йось, обделался, поди! – загоготал конопатый парнишка примерно одних лет с Федей. – Эй, давай, чего встал? Карманы выворачивай!

– Фи, как некультурно, Утюг! Так только бандиты с большой дороги выражаются! – Йоська наморщил нос. – Пусть сперва прощения попросит. Как тот жирняга. Помните, как плакал да в ногах валялся?.. А потом…

– А потом уже карманы! – пискнул самый мелкий шкет. Ему на вид было лет восемь, и уж его-то куда более рослый и крепкий Федя бы свалил, однако пацанёнок предусмотрительно прыгал у Бешеного за спиной.

– А потом уже карманы, – согласился Йоська. – Ну давай, барчук! На коленки встал, быстренько!..

«Солоновы не встают на колени».

Федя не знал, откуда это явилось, оно просто было и заполнило его всего горячей, кипящей волной.

«Солоновы не встают на колени»!

А если драка неизбежна, то бить надо первым. Это Фёдор отлично усвоил ещё в Елисаветинске.

– Шо, таки не встанешь? – удивился Йоська. А потом он выхаркнул Феде в лицо какие-то грязные и злые слова насчёт его, Фединой, мамы; слова настолько грязные и злые, что Фёдор их даже не запомнил; а ещё потом Йоська размахнулся картинно, занося правую руку далеко назад; и тут Фёдор недолго думая коротким прямым правой двинул ему в нос.

Двинул хорошо. И попал – ещё лучше. Голова Йоськи дёрнулась назад, кепка слетела, а Федя, ничего не видя в багровой ярости, кроме ненавистной физиономии, ударил снова, левым боковым. Он попал и второй раз, в скулу, Йоська на миг потерял равновесие, чуть не шлёпнувшись на спину. Но ловко извернулся и сам уже кинулся на Фёдора, несмотря на закапавшую на рубашку кровь. Правую руку он быстро сунул в карман и, хитро замахнувшись, вдруг резко поменял направление удара, коротко ткнув военгимназиста Солонова в подбородок.

Боль ослепила, Федю отбросило назад, однако на ногах он удержался – благодаря доскам забора.

Он уже ощущал что-то тёплое, струящееся по шее, однако замахнулся снова.

Где-то рядом заливисто раскатилась трель свистка. Кто-то гневно крикнул; и кто-то из Йоськиной своры завопил: «Атас!»

И все они кинулись врассыпную.

Но Федя это уже не очень видел, потому что к нему подбежал какой-то офицер в форме, потом дворник в сером фартуке; чьи-то руки подхватили его, кто-то быстро сказал:

– Рассечение, глубокое…

– Позвольте, голубчик, я врач… – Фёдора вертели, словно куклу. – Так, быстро к нам, в госпиталь!..

…В общем, переполох получился ужасный. Молодой подпоручик, первым спугнувший шайку, оказался папиным сослуживцем; он-то и протелефонировал полковнику Солонову.

В госпитале, что помещался совсем рядом, здесь же, на Соборной, рану обработали и зашили. Первым появился папа, бледный, но спокойный. Быстро осмотрел вместе с доктором шов, кивнул, сжал Феде плечо и сказал только одно слово – «молодец».

…Уже потом, когда Фёдора привезли домой, он узнал, что в кулаке Йоська держал тяжеленную свинчатку, грань которой и рассекла подбородок; рассекла глубоко, до самой кости.

Дома, конечно, все рыдали. Ну, кроме папы. Рыдала мама, рыдали добрая сестра Надя с нянюшкой Марьей Фоминичной; сестра Вера, как ни пыталась крепиться, а тоже разрыдалась, да так, что пришлось ей давать нюхательных солей.

Пришли несколько полицейских чинов, записали показания. Федя не стал говорить, что уже сталкивался с Йоськой – зачем? Ещё выйдет неприятность городовому Павлу Михалычу, а ему, Фёдору, это разве нужно?

…Бешеного искали. Однако он, не будь дурак, в тот же день и исчез – как сквозь землю провалился. Не видали его и в слободе за железной дорогой, и на деревенских рынках, и вообще в округе. Скрылась с ним и его шайка.

Зато какой был повод погордиться перед Лизаветой!..

Конечно же мама не могла не пригласить общество в ответ. И, конечно, Варвара Аполлоновна не могла не явиться вместе с дочерью.

Лиза выслушала Федин рассказ, разинув рот и прижав ладошки к щекам, – так и просидела, пока он не договорил.

– Ты такой молодец! И не испугался!.. Я бы со страху умерла, только этого Йоську увидев!..

Федя немедленно расправил плечи, ощущая в себе силы сразить десяток подобных йосек.

И, в общем, как-то оно само получилось, что на другой день отправились они в ту самую «Русскую булочную», где подавали лучшее во граде Гатчино мороженое. Благо были каникулы, Фёдор вообще ещё нигде не числился, и кричать им вслед дразнилки про «тили-тили-тесто, жених и невеста!» было некому.

…Катились цветными шариками под горку августовские дни, шумные и изобильные. Кончалось лето, для Феди – счастливое и радостное. Даже заживавший рубец на подбородке, при одном взгляде на который мама вздрагивала, а нянюшка охала и крестилась, – даже он ничуть ему не докучал, напротив. «Шрамы украшают мужчину».

А потом настало то самое утро.

– Рота! Слушай мою команду! Занять позицию – окна первого этажа! Стрелки-отличники, команда Слона… то есть Солонова – на второй! Рассыпаться! Огонь только по моему свистку! Солонов – твоих это не касается! Резкий и злой голос – Две Мишени командовал отрывисто, уверенно, словно на корпусном стрельбище.

– Цинки вскрыть! Оружие зарядить! Шевелитесь, здесь вам не высочайший смотр!

…Второй этаж, нам на второй этаж, это ж мы – стрелки-отличники, они же – команда Солонова. Собранные с бору по сосёнке из старших возрастов лучшие стрелки корпуса.

Фёдор взлетел по ступеням – широченная лестница вела из залы первого дворцового этажа на второй, где вдоль всего фасада протянулась галерея, от конца до конца здания пройти можно.

– Слон! Командуй! – крикнул кто-то.

Окна уже выбиты, тянет октябрьским холодом, проёмы кто-то успел заложить мешками с песком, молодцы. Внизу – огромный, до самого горизонта тянущийся, парк: посыпанные песком аккуратные дорожки, белые беседки на островках посреди искусственного озера, перекинутые над протоками изящные мостки. Лес вдалеке; левее, к юго-востоку, где прятался городок Гатчино – многочисленные дымы.

Нет, про это я думать не буду, прикрикнул он на себя. Не буду думать, что сейчас там горит, что с дворцом государя, что с родной Николаевской, что с Бомбардирской, что с домом № 11 на оной…

«Командуй!» Командуй, Слон, и забудь обо всём.

– Миха, Лихой! Сюда. – Фёдор указал на первое из огромных, до самого потолка, окон. – Варлам, Стёпа – вы следующие. Бушен, Севка – вы дальше, через одно. А я тут, в серёдке…

Пары ему уже не было, потому что восьмой из стрелков-отличников, долговязый Юрка Вяземский по прозвищу, само собой, Вяземь, остался там, в пакгаузах у станции. Станцию они взяли, её занимала сейчас надёжная казачья сотня, противник же…

Противник быстро понял, что к чему, и начал обходить их сводный полк с фланга. Но они успели сюда, в Северный Палас, первыми.

В галерее валяется перевёрнутая мебель, подушки на диванах исколоты штыками, многие картины сорваны со стен, рамы изломаны, холсты изорваны…

Здесь словно побывало стадо взбесившихся быков.

Пока суд да дело, Фёдор высунулся наружу, на балкон, со своим карманным анемометром. Конечно, едва ли Две Мишени даст команду стрелять с таких дистанций, но всё-таки.

И, едва он откинул крышку приборчика, как заметил – там, вдалеке, где кончался сизый пригородный лес и начинался дворцовый луг, где стояли птичники и оранжереи, из зарослей поднялась широкая цепь крошечных фигурок, почти неразличимых с такого расстояния.

До чего же быстры, с досадой подумал Солонов. Вскинул к глазам бинокль, подкрутил верньер – слава богу, это немцы, наступают немцы, в кургузых своих мышино-серых шинелях и шлемах с дурацкими стальными навершиями.

Однако следом за мышино-серыми появились и наши родные, длинные, правда, почти выцветшие, и сердце Фёдора упало.

Никак не привыкну. Никак…

– …Товсь! – донеслось снизу зычное.

Две Мишени не отдал им, стрелкам-отличникам, никаких особых приказов. Оно и понятно, они старшие, ему хватит заботы с младшим взводом. Огонь по свистку, а остальное сами.

Мышиные и желтовато-серые шинели меж тем довольно споро растянулись ещё шире, насколько позволял луг. Из зарослей показал тупое рыло броневик, за ним ещё и ещё. Фёдор вновь вскинул бинокль – да, точно, тяжёлые «мариенвагены», полугусеничные, да не просто так, а с миномётами в открытых кузовах.

Миномёт – это плохо, донельзя…

Три, четыре, пять – пять пятнистых бронемашин за цепями. И чем их доставать? Одними гранатами?

И помощи просить не у кого. Сводный полк – одно название, что полк; казачья сотня, сотня самокатчиков, полурота павлонов, три десятка дедушек – дворцовых гренадер, помнивших, наверное, ещё Таврическую войну, десятка два жандармов, городовых и полицейских, кто избежал ярости толпы в самые первые дни мятежа, и…

И они. Александровские кадеты.

Но их, увы, тоже совсем мало. Самая старшая первая рота, рота, где Фёдор Солонов и состоял «кадет-вице-фельдфебелем»[9], почти в полном составе отбыла в Петербург с начальником корпуса, и от них не было ни слуху ни духу. С ней же отправилась и вторая, годом младше.

Третья и четвёртая роты развернулись к станции Павловской, перекрывая кратчайшую дорогу на Петербург. А вот пятая, те, кому тринадцать-четырнадцать, в глазах Фёдора – малышня, кому только в салки играть на корпусном плацу, – они все здесь, три десятка мальков, лежат, пыхтят, устраиваясь у бойниц…

Шестая и седьмая, самые младшие, должны были эвакуироваться с преподавателями-гражданскими по Балтийской ветке; в мастерских нашёлся один-единственный исправный паровоз, а на грузовой станции – несколько платформ, куда пацанов и хотели погрузить.

Если всё хорошо, то они уже должны подъезжать к Дудергофу. Там – во всяком случае, по слухам – имелись верные войска.

Правда, что делается дальше, ближе к столице и в ней самой, – никто не знал.

И лучше сейчас об этом даже не думать.

Фёдор отогнал непрошеные мысли. В конце концов, он вице-фельдфебель или нет?! И про Юрку Вяземского, застывшего на холодной октябрьской земле лицом вниз, в луже тёмной крови, он не будет думать тоже.

Но это получалось плохо.

…Юрку застрелил молодой мастеровой, в замасленной телогрейке и рабочей кепке, засевший в крепком месте, возле узкого продуха под крышей кирпичного пакгауза, когда разгорячённые кадеты вслед за казаками ринулись через площадь. Мастеровой мог бы спрятаться и отсидеться, чёрта с два бы его там нашли, в огромном складе; однако он открыл огонь и хорошо ещё, что не слишком метко.

Длинноногий Юрка бежал впереди всех. И – ноги ему словно верёвка подсекла: рухнул замертво, беззвучно, не успев даже застонать.

В тот проклятый продух кадеты всадили, наверное, полсотни пуль. Чья достала мастерового – само собой, никто не узнал. Но, когда его вытащили наружу, он был ещё жив, упрямо и бессмысленно цеплялся за жизнь.

Две Мишени склонился было над ним – да только махнул рукой, не жилец, мол.

Мастеровой был совсем молодой, а пальцы, что судорожно скребли утоптанную землю – уже все мозолистые, натруженные, в свежих царапинах и застарелых шрамах.

И единственное, что он успел прохрипеть, пока не обмяк и не отошёл: «Долой самодержавие».

Долой самодержавие…

Фёдор видел, как рука Двух Мишеней дёрнулась было к маузеру – и замерла. А потом потянулась – опустить мёртвому веки.

…На первом этаже царила глухая тишина. На втором стрелки-отличники устраивались поудобнее, с ухваткой и форсом уже бывалых солдат.

Да, теперь так: кто первый бой прошёл, тот уже лихой, кто после второго выжил – ветеран, ну а с тремя за спиной – годен фронтом командовать, во всяком случае, в собственных глазах.

Пока ещё противник был очень далеко и многие в его цепях даже не взяли винтовки на руку. Шагали в полный рост, спокойно, экономя силы – очевидно, они ещё утром нащупали фланг оборонявшегося полка и теперь готовились одним ударом прорваться наконец к столице.

– А чёрта с два вам! – вслух бросил Фёдор.

Опустился на колено в своём окне, примерился к бойнице, устроил себе лежбище. Пока враг не подошёл совсем близко, стрелять он станет лёжа.

Приготовил снаряжённые обоймы. Заботливо отделил заряженные обычными патронами от тех, что с бронебойными. Приник глазом к окуляру прицела – волосяные линии перекрестья сами легли на один из «мариенвагенов». Далеко, конечно. Даже эти новые пули, где сердечник – не просто из стали, но из карбида вольфрама, не возьмут…

Пока так рассуждал, пока готовился – глянь, а цепи-то уже прошагали меж тем весь луг; отплёвываясь клубами сизого дыма, ползли следом «мариенвагены».

Сколько ж их тут наступает, которые за это, как его, Временное собрание? Никак не меньше полубатальона – на одного нашего почти десять. Хорошо ещё, что из цейхгауза, сбив замки, сумели забрать новенькие, в масле, «фёдоровки». Дальность стрельбы у них не та, конечно, как у маузеров или наших мосинок, но зато каждая – почти как ручной пулемёт. Что, собственно, и позволило взводу взять вокзал практически без потерь.

Отвратительное слово. «Практически» – это если не считать Юрку.

Панцервагены с миномётами, конечно, не попрут прямо к нам под гранаты, лихорадочно думал Фёдор. Остановятся… скорее всего, во-он сразу за тем мостиком – да и начнут поливать. Эх, эх, дворец-то, как же он? Картины, скульптуры… паркет драгоценный, лепнина… красота ж такая, а они его – минами!..

Цепи наступавших меж тем оставили луг позади и поневоле сбились, скучились на узких извилистых дорожках и мостках.

– Команда! Цельсь! – вполголоса приказал Фёдор своим. – Искать офицеров! Пулемётчиков! Если броневики дуром сунутся – по возможности поражать экипаж и расчёт, кузов у них открытый, щели широкие!

– Есть, господин кадет-вице-фельдфебель! – Это рыжий Пашка Бушен, вечно он дурачится. Уж сколько Две Мишени с ним бился, а ничего сделать так и не смог.

– Фёдор!

О, вот и сам Две Мишени, лёгок на помине.

– Прицелились? Готовы?

Тяжело дышит-то как…

– Так точно, господин полковник!

– Тогда начинай. Как дашь залп, и я свистну остальным.

У «фёдоровки» с нормальным, не японским, патроном прицельная дальность двести саженей, и по всему уже можно стрелять.

– С Богом, братцы, – выдохнул Две Мишени. Снял фуражку, широко перекрестился и пошёл вниз, к младшему взводу, на первый этаж.

– Все готовы? – совсем не по уставу и шёпотом спросил Фёдор.

– Угу.

– Да.

– Как есть готовы, господин кадет-вице-фельдфебель!

– Тьфу на тебя, Бушен! – И Фёдор сам, невольно подражая Двум Мишеням, перекрестился. Взял винтовку, вжал приклад в плечо; оптика послушно явила перебегающие всё ближе и ближе фигуры, ага, на мостике целая толпа, а это никак офицер, да, размахивает люгером, командует…

– Ап! – выдохнул Фёдор, и палец мягко надавил на спуск.

…Офицер в длинной шинели и германском полевом шлеме взмахнул руками, выронил пистолет и с какой-то нелепой картинностью перевалился через узорные перильца, прямо в неглубокую воду парковой протоки.

Свисток, резкий, режущий, и сразу выстрелы снизу, рассыпная дробь – резкие, частые, «фёдоровки» огрызаются зло и быстро; патронов много, полные подвалы, жалеть их нечего – вообще ничего не жалеть, ни патронов, ни гранат, ни себя самих!

Наступавшие смешались, кинулись кто куда, вперёд, назад, в стороны; парк вроде бы и густой, а как бежать – так некуда, на каждое укрытие по три желающих.

– Одиночными! Только одиночными! – проревел внизу Две Мишени.

Фёдор поймал в перекрестье пулемётный расчёт, пытавшийся установить свой MG 08 в беседке. Упреждение – выдох – спуск, и первый номер падает, бессильно повиснув прямо на ограждении.

Часто, хотя и нестройно, захлопали ответные выстрелы. Неприятель залёг. В обычной войне погнали бы вестового – или, если технически оснащены, дали б знать через полевой телефон, вызывая артиллерию по засевшему в твёрдом месте противнику. Но у этих своя артиллерия под боком – миномёты в броневиках. Конечно, это относительно лёгкие «ланцы», дальность их невелика, по паспорту двести саженей, и, чтобы добросить до дворца, броневикам придётся и в самом деле встать под обстрел. Во всяком случае, он, Фёдор, и его команда вполне смогут их достать.

Так и случилось. Цок, цок, шпысь – пули врезались в штукатурку вокруг окон, отбивали целые её куски; иные залетали внутрь, пронесясь над завалами из мешков с песком, взвизгивали настырно и противно. Фёдор поймал себя на том, что постыдно, как считалось у них, пригибает голову, выругался, стиснул зубы и постарался поймать в прицел ещё одного пулемётчика, азартно садившего длинными очередями прямо по фасаду дворца.

Молодой, неопытный. Ствол быстро перегреется от такой стрельбы. Ага, и высовывается ещё, совсем дурак!..

Вскипал азарт. Перед тобой не человек, тварь Божия, созданная по образу и подобию, а ловкая и быстрая мишень, в какую трудно попасть. Трудно, но нужно.

И Фёдор попал, хоть и не с первого выстрела. Вражеский пулемётчик просто ткнулся лицом в землю, дьявольская машина замолчала. Конечно, найдутся другие, но, может, теперь поостерегутся?..

Первый из броневиков меж тем подъехал к протоке, медленно и словно неуверенно пробуя доски мостика. Ну, давайте же, так и хотелось завопить Фёдору. Завалитесь, как есть завалитесь!..

Нет, хитрые, гады, сообразили, додумались! Ревя и окутываясь сизым дымом, «мариенваген» подался назад. Застыл, и Фёдор увидел, прижав к глазам окуляры, как засуетились в открытом железном кузове. Борта высокие, видны только мелькающие головы в касках – тяжеленные германские штальхельмы с острым навершием, последней модели, что должны держать винтовочную пулю, – но ничего, прошибу! Бронебойным-то патроном – не могу не прошибить! А если и не прошибу – шею супостату всё равно переломает!

И прошиб. Как раз когда первая мина выпорхнула из короткого дула, взмыв по крутой дуге, и так же круто устремилась к дворцу.

Ах, черти!..

Султан разрыва встал саженях в десяти перед фасадом; осколки хлестнули по стенам, вспороли мешки баррикад, тонкими струйками, словно кровь из ран, потёк кое-где песок.

Мастера… это не «фрейкорпс», не добровольцы Гинденбурга, это кадровая армия. Надо же – сподобились мы чести!..

Справа и слева то и дело стреляли другие из его команды, и – Фёдор знал – редкая пуля уходила у них в молоко. Второй броневик подобрался было к первому, но первым командовал кто-то толковый и дал приказ выйти из-под обстрела.

Фёдор успел пальнуть ещё дважды – один раз попал, один промазал и чуть не взвыл от досады. «Мариенвагены» пятились, пехота противника залегла, не выказывая никакого желания подниматься, бой становился затяжным, когда все осторожничают, не кидаются в атаку в полный рост, а ждут, пока свою работу сделают снаряды или, как у нас сейчас, мины.

Следом за ним по отползшим броневикам стали стрелять и остальные. Две Мишени командовал внизу, младший взвод азартно палил, не давая врагу поднять голову. На открытых местах осталось десятка два тел – молодцы малыши-салаги, метко били.

Но ты, Слон, Фёдор Солонов, вице-фельдфебель, должен соображать вперёд, на будущее. Сколько они тут просидят? Понятно, почему противник попёр именно сюда – Северный Палас стоит на перемычке меж естественными и искусственными озёрами, окружён болотами, каналами, шлюзами, ручьями и речками, в том числе и весьма глубокими. Дворец и парк, словно пробка, затыкают прямую дорогу к столице, и их уже не обойти.

А защитников тут немного не дотягивает до сорока. Три десятка из младшего взвода, семеро из команды Солонова, да ещё Две Мишени. Его, конечно, за десятерых посчитать можно, но всё-таки!..

В заплечных мешках найдутся сухари и консервы, дворец бандиты окончательно разграбить не успели, по большей части удовольствовавшись винными подвалами, ну и походя переломав, перепортив попавшееся им на пути; что-то съестное наверняка найдётся в погребах, как нашлись патроны у запасливого князя; как им удержаться, как не пропустить врага к столице?..

А что на них наступают именно враги, Фёдор Солонов не сомневался ни на миг.

Как оно всё началось? С чего отсчитывать?

С посылки русского корпуса на Балканы, где опять сцепились сербы с албанцами, болгары с турками, где в свару кинулись греки и все режут друг друга почём зря?

С того, что по стране вдруг, ни с того ни с сего, как показалось тогда Фёдору, покатились одна за другой забастовки, да не просто «бросай работу, братва!», а политические?

Со студенческих гулянок, с лихих набегов на полицейские участки, набегов дерзких и зачастую удачных, когда из-под стражи освобождали арестованных?

С обращения Думы к государю со «всеподданейшей просьбой», более смахивавшей на требование, учинить «ответственное правительство», оной же Думе подотчётное?..

Нет, нет, это всё случалось в новейшей истории российской; были и бунты, и мятежи, и волнения в деревнях, и захваты заводов – всё было.

А потом оно как-то словно наложилось друг на друга, и…

И пришли немцы. Не как враги – как именно, Фёдор до конца так и не уразумел; газеты перестали выходить, бастовали печатники, в столице творилось невесть что, пока не настал день, когда требовательно загудели паровозы и из эшелонов на ближних подступах к Гатчино стали выгружаться те, кого сперва именовали «добровольцами Гинденбурга» или «корпусом свободы».

А вместе с ними шли и наши, свои, русские.

А другие русские – такие, как Фёдор Солонов и его друзья, – пытались их остановить.

– Ну, идёмте, сударь мой Ѳеодоръ Алексѣевичъ, – сказал папа. Не просто «Фёдор Алексеевич», а именно «Ѳеодоръ Алексѣевичъ», спутать было невозможно. Хотя как папе это удавалось, Фёдор так понять и не мог. Но вот когда «по-старинному», торжественно-церковно – знал всегда. Так папа обращался к нему редко, только в особых случаях, ну вот таких, как сегодня.

Вот только что, совсем недавно, его обнимали мама и сёстры, а у парадного уже ждала коляска. Небольшой спокойный городок Гатчино под Санкт-Петербургом, резиденция его императорского величества государя Александра Третьего, только-только начал просыпаться. Вернее, только-только начал просыпаться его чистый центр; окраины и соседние деревни давно уже поднялись.

Ѳеодоръ Алексѣевичъ Солоновъ, двенадцати лет от роду, послушно сел вместе с отцом в наёмную коляску. Было первое сентября одна тысяча девятьсот восьмого от Рождества Христова года, и для Фёдора начиналась новая жизнь.

Колёса застучали по булыжнику Николаевской, стихли, выкатившись на новомодный асфальт сперва Ксенинской, а затем Люцевской улиц. Миновали дворцовое управление на углу с Михайловской, свернули налево, на проспект Павла Первого; справа открылся парк.

Проехали по мосту меж Белым и Чёрным озёрами, оставили позади обелиск Констабль[11] и кирасирские казармы, свернули направо по Конюшенной – у Балтийского вокзала посвистывал паровоз, подле Царского павильона уже готовилась к работе монорельсовая дорога[12], что вела к самому императорскому дворцу.

За вокзалом переехали железнодорожные пути, впереди открылась зелёная, вся обсаженная белоствольными берёзами аллея – улица Корпусная.

Почти приехали.

Они слезли с извозчика у высоченных ворот литого чугуна, где переплетались цветочные гирлянды и хвосты невиданных зверей. Справа и слева поднимались массивные белые колонны, и на верхушке у каждой уселся расправивший крылья грифон.

Фёдору показалось, что правый взирает на него испытующе, а вот левый, напротив, чуть ли не улыбается лукаво, подмигивая при этом ему, Фёдору, каменным глазом.

– Оправьте мундир, Фёдор, – строго, но уже без торжественности сказал папа. – Складки за спину! Берите чемодан. Здесь белоручек не любят.

«Вы» папа говорил Феде тоже только в особых случаях.

В самой середине ворот, среди причудливой вязи чугунного литья, красовался герб – русский заострённый книзу щит, поддерживаемый двумя медведями, в алом поле щита – затейливо переплетённые буквы: большая «А» сверху и, пониже её, более мелкие «К» и «К».

Над щитом – золочёная императорская корона.

Славный корпус. Лучший из всех.

Фёдор выдохнул, одёрнул новенький, не обмятый ещё мундир, чёрный, с карминной выпушкой вокруг нагрудных карманов; плечами ощущалась твёрдость погон, алых с золотым галуном по краям, в одну восьмую вершка, а на самом погоне – вензель корпуса. Нашивок пока нет – чего нет, того нет, – но это дело наживное. Только на рукаве – одна галунная «шпала», знак первого корпусного класса. То есть первый он в корпусе, а в гимназии или реальном училище, где были три класса начальных, или приготовишек, он бы именовался четвёртым.

Федя проверил фуражку, из-под которой всё равно лезли непослушные каштановые вихры, по успевшей устояться привычке коснулся свежего розового шрама справа на подбородке, подарка от Йоськи Бешеного, о котором по-прежнему не было ни слуху ни духу, и все полицейские розыски ничего не дали.

Эх, не ко времени вспомнилось! Тут-то, в корпусе, небось никто драться не даст, папа говорил…

Полосатая будка у ворот, косые чёрно-белые черты, и немолодой уже унтер в ней, в парадной форме, с винтовкой за плечами и целой орденской планкой поперёк груди. Два Георгиевских креста, ого!

Нет, Фёдор, конечно, знал, что Георгиевский крест, если по-настоящему, это у офицеров, а у солдат – Знак отличия Военного ордена, но все всегда называли это именно крестами, и никак иначе.

Караульный ловко закинул винтовку из положения «к ноге» на левое плечо, вытянулся во фрунт, вскинул правую ладонь к козырьку. По уставу ему делать этого отнюдь не полагалось, совсем даже наоборот, но сегодня, в особый день, старый служака, видать, решил отступить от строгих правил. Папа тоже отдал честь, улыбнувшись унтеру, как старому знакомому. Фёдор, пыхтя, попытался козырнуть с такой же лихостью, но ничего из этой затеи не вышло – попробуй тут, яви лихость, когда чемодан, кажется, сейчас ему руку из плеча вырвет!..

От ворот начиналась широкая и прямая аллея, обсаженная вековыми липами. Впереди, в её конце, виднелось трёхэтажное широкое здание классического лимонного цвета, с белыми колоннами и фронтонами, высокими арчатыми окнами первого этажа.

По аллее перед Фёдором и папой, всё в одном направлении, шагало немало народа – мальчишки в мундирах, отцы в сюртуках, матери в нарядных шляпках и длинных платьях, девочки, разряженные, словно куклы для бала; много было и военных, офицеров самого разного ранга.

Лето кончилось, кадеты возвращались в корпус, а самые младшие, как Фёдор, – вступали в него впервые.

– Не робей, – усмехнулся папа.

Конечно, папе хорошо говорить!.. Он полковник и всё такое, живым вернулся из Маньчжурии, хотя тёмные его волосы сделались совершенно седыми. Отец сегодня в парадном белом кителе, золотые погоны с двумя просветами, однако вместо орденов – планки. Феде почему-то стало вдруг жалко, что даже караульный у входа по уставу надел все награды, а у папы – только ленточки…

Зато справа на белом папином кителе – две красные нашивки за ранения, и мама всякий раз вздрагивает, когда самолично, не доверяя прислуге, берётся чистить папину форму.

И зачем сюда понаехали эти девчонки? Что им тут делать? Воображульки, зазнайки, капризы, насмешницы!.. Разве что Лизавета другая – совсем другая, её бы, наверное, и в корпус можно было б взять учиться! А остальные – даже не обратятся нормально, Федей там, или Фёдором, или Слоном лучше всего, как звали его в классе.

Слон – понятное дело, потому, что они Слоновы… то есть тьфу! Солоновы. Но в гимназии первую «о» немедля из фамилии выкинули, и Фёдор сделался Слоном. Не так и плохо, если по сути; а девчонки обычно: «Ах, господин Солонов! Вам понравилась эта соната? Правда ведь, такая чувствительная!..»

Чувствительная, ага.

Нет, с мальчишками куда лучше, тут и подраться можно, если что. Ну, заругают потом, конечно, но это ничего. А девчонку даже пальцем не тронь!

Чемодан немилосердно оттягивал руку, Фёдор тяжело дышал, однако изо всех сил старался угнаться за отцом. Полковник Алексей Солонов шагал широко, и не думая сделать скидку для сопящего с чемоданом сына.

Они поравнялись с кадетским семейством, которое тоже двигалось к бело-жёлтому зданию в конце липовой аллеи, но совсем медленно, потому что глава его, офицер с погонами капитана, сильно хромал и тяжело опирался на массивную трость. С другой стороны его поддерживала жена, бледная и худенькая, в скромном сером платье и такой же шляпке. Озабоченно поглядывая на отца и отставая на полшага, шла девушка лет, наверное, шестнадцати, совсем как старшая сестра Вера, с длинной пушистой косой. Фёдор заметил стоптанные её полуботинки, чуть обтрёпанные обшлага – семья была небогата, да что там говорить, просто бедна. Солоновы жили неплохо, хотя и не шиковали, как многие коммерсанты – отцы Фёдоровых соучеников, но сёстрам Вере и Наде носить разбитую обувь или там штопать чулки не приходилось.

Папа замедлил шаг, вгляделся. Хромой капитан со впалыми щеками, невысокого роста и тоже в белоснежном кителе, заметил старшего по званию, постарался выпрямиться; девушка отработанным движением подхватила его трость. Ладонь взлетела к фуражке таким отточенным, таким лихим движением, что, глядя на это, удавились бы от зависти старые фельдфебели из самой лейб-гвардии.

– Павел Николаевич, – сказал папа с лёгкой укоризной, тоже вытягиваясь по уставу и отдавая честь. – Ну что же вы меня-то позорите? Тянетесь, словно рядовой. Да ещё и перед детьми…

Капитан Павел Николаевич рассмеялся, хрипло и очень коротко, одним лишь единичным «х-ха!».

– Субординация, господин полковник, есть вещь первейшая в армии, о ней забывать никогда не след.

Папа вздохнул, покачал головой. Видно было, что капитан очень устал и рад этой возможности остановиться.

– Без чинов, прошу вас, капитан.

– Слушаюсь, господин полковник! – Павел Николаевич улыбался, но как-то странно, только одной стороной лица. Жена поддерживала его под руку и тоже робко улыбалась папе, дочка смотрела на него с жалостью, а ещё…

А ещё, оказалось, за ними за всеми прятался мальчишка-кадет, тоже в чёрном мундирчике с одной «шпалой» на рукаве; Фёдор заметил его не сразу, тот шёл наискось от них с папой, закрытый своими отцом, матерью и сестрой.

Вид мальчишка имел самый что ни на есть затрапезный. То есть нет, форма-то на нём сидела новенькая, идеально пригнанная, чистая, из дорогого сукна. Затрапезным был он сам – мелкий, тощий, из стоячего воротника торчала шея, такая тонкая, что казалась веткой, воткнутой в цветочную вазу. И худющий, словно галчонок. Нос большой, уши лопухами, цыпки какие-то на губах; в общем, паренёк никак не походил на бравого молодца-кадета, каковой перед самим государем промарширует так, что всем жарко станет.

И глядел он затравленно, словно зверёк в капкане. Затравленно и даже злобно.

И, как сам Фёдор, тоже тащил чемодан.

А орденов хромой капитан не носил, оказывается, вообще. Даже колодок. И… справа на белом кителе опешивший Фёдор насчитал аж пять красных нашивок. Три тонких, как и у папы, за лёгкие ранения; и две широких, за тяжёлые.

– Субординация субординацией, однако награды вы, Павел Николаевич, не носите, не по уставу… – заметил папа.

– Не ношу, как и любой настоящий маньчжурец не носит, – хрипло бросил капитан. – Пока не смыт позор Мукдена и Ляояна.

«Что он такое несёт?! – возмутился про себя Фёдор. – Так уж и позор! Ну, неудача, но не разгром ведь! Не как пруссаки французов в ту войну!..»

Папа пожал плечами. Дескать, я тоже маньчжурец, однако планки орденские с парадным кителем надел, как и положено. Нам тут фронда ни к чему.

Слово это, «фронда», Фёдор только что вычитал в романе «Двадцать лет спустя» и очень этим гордился.

– Что же не представите вы меня супруге вашей? – с лёгким холодком сказал папа.

Капитан снова дёрнул лицом, изобразив подобие улыбки.

Супруга и дочь были представлены. На папу жена Павла Николаевича смотрела робко, дочка же – с непонятной Фёдору сердитостью и льдом в глазах. Мальчишка, оказавшийся Константином, старательно попытался представиться господину полковнику по всей форме, но получилось это у него ужасно. Заэкал, замекал, сбился на солдатское «благородие», и то неправильное, потому что полковника полагалось именовать «ваше высокоблагородие».

Папа, конечно, сделал вид, что ничего не заметил.

– Не ждите нас, господин полковник… то есть Алексей Евлампьевич, – усмехнулся хромой капитан. – Нога у меня пошаливает, видать, япошкам предалась, плохо команды слушает!..

– Ничего, Павел Николаевич, – спокойно сказал папа. – Нам не к спеху. Сдача вещей в цейхгауз только через час, а построение и вовсе через два. Некуда торопиться.

Жена капитана, Мария Владиславовна, смотрела на папу совсем странно, прикусив губу. Фёдору стало не по себе, как обычно случалось, если мама или кто-то из сестёр собирался плакать. Дочка, Софья, предостерегающе положила матери руку на локоть, но та лишь досадливо дёрнула плечом.

– Милостивый государь Алексей Евлампьевич… я знаю, вы с Павлом были в одном полку…

– Мария! – хрипло зарычал капитан. – Прошу простить, господин полковник.

– А что «Мария»? – вдруг не послушалась жена. – Что «Мария»?! Сколько прошений мы уже написали, а?! Сколько?!

У папы на скулах напряглись желваки.

– Я буду счастлив помочь, сударыня. Чем…

– У вас «орёл» академии Генштаба. – Мария Владиславовна явила изрядное знание отличительных армейских знаков. – Павел говорил, вас из штаба Туркестанских стрелков вскоре на бригаду поставят. Не могли бы вы… – На щеках её играли красные пятна, она говорила быстро, взахлёб, очевидно страшно стыдясь.

Фёдор тоже готов был провалиться сквозь землю, как и сын капитана, тощий Константин. Они обменялись всего лишь парой взглядов, и стало ясно, что проваливаться они готовы немедленно и вместе.

– Мария! – рявкнул капитан так жутко, что та осеклась. – Совсем забыла всё, да? Господин полковник награды за позорную войну носит, не стесняется. И за тот бой, где я… где мне… – В горле у него заклокотало, рука судорожно ткнула в красные нашивки, единственные, нарушавшие идеальную белизну кителя.

– Успокойтесь, капитан, – уже совершенно ледяным тоном сказал папа. – Здесь женщины и дети. Прекратите, прошу вас. Если вам угодно поговорить со мной… я всегда к вашим услугам.

– Мои жена и дети, – хрипло проговорил Павел Николаевич, – обо всём осведомлены. Мне стыдиться нечего. Я счёл неуместным скрывать от них обстоятельства моего самого тяжёлого ранения, закрывшего мне… отрезавшего от меня… А вот вы, господин полковник, от вашего сына эту историю, похоже, утаили-с, да-с, утаили-с… Не рассказали, наверное, как я, командир первого батальона в вашем полку, выполнял ваш приказ?..

Обмирая, Фёдор взглянул на папу – тот стоял совершенно белый, и на щеках его играли желваки.

– Капитан Нифонтов, – проговорил он наконец, – что и как я рассказываю своим детям – это моё дело. Впрочем, поскольку наши сыновья будут учиться в одном корпусе… будьте уверены, я расскажу всё Фёдору. А потом – точнее, сперва, как я понимаю, – ваш Константин изложит… иную версию. Что же до меня, то я буду счастлив помочь сослуживцу и ветерану, в решающий момент боя выполнившему приказ, несмотря ни на что. Честь имею, капитан. Честь имею, сударыня, Мария Владиславовна. Честь имею, mademoiselle София. Желаю успеха вам в корпусе, кадет Нифонтов. Идём, Фёдор. Поспешим.

Они поспешили, да так, что Фёдору пришлось совсем туго. Папа шагал, не поворачивая головы и не оглядываясь; вот зачем-то принялся на ходу стягивать парадные белые перчатки…

– Папа?! – осторожно воззвал Фёдор. Именно воззвал, но притом именно что осторожно.

– Ѳеодоръ Алексѣевичъ, – вновь тем же самым голосом, что и перед отъездом, отрезал папа, – я вам всё расскажу. Не сомневайтесь. Просто сейчас у нас нет времени, история длинная и непростая. Но я вам её расскажу; и даже покажу на картах, потому что иначе, представьте себе, понять будет трудновато. Что же до бедняги-капитана… Он обижен, очень обижен, Федя.

– На вас, папа?

– И на меня, и на дивизионное начальство, и даже на государя. Капитан Нифонтов обижен на всех, и ему от этого очень плохо, только он сам этого не понимает. – Папа вздохнул.

Фёдор не очень понял. Как это «на всех обижен», «ему плохо», а сам при этом «не понимает»? Когда Фёдору было плохо и обидно, он понимал всё наираспрекраснейшим образом.

– Думаю, с Нифонтовым-младшим вы поладите, – вдруг сказал отец. – Не спорь с ним, если он будет… ругать меня, скажем. Он просто повторит то, что ему внушили. Человеку, Ѳеодоръ, легче живётся, когда он может кого-то обвинить в своих несчастьях. Иногда это верно, иногда есть какой-нибудь злодей, жадный ростовщик, нечестный купец, себялюбивый начальник… А иногда и нет. Нет, и всё, а человек ищет, ищет, несмотря ни на что. Понимаешь меня, сын?

Папа смешивал «ты» и «вы», а это значило, что он сам растерян.

– Понимаю, пап. У нас в прошлом году в классе был Мишка Вечеровский, так Феогност Феогностович у него спросит, бывало: «Ну что, ученик Вечеровский, не угодно ли вам будет поведать классу, э-э-э, в чём заключалась суть борьбы гвельфов с гибеллинами?»[13], а Мишка только глаза закатит и жалобно так: «Я не виноват, господин старший учитель, в отпуску был, а дома мне учиться не дают! Это они во всём виноваты!..» – и такую историю, пап, завернёт, что диву даёшься!.. Феогност Феогностович как-то слушал, слушал, а потом и говорит: «За художественную силу воображения ставлю вам, Вечеровский, «удовлетворительно». Потому как, папа, там и призраки были, и священник, который их изгонять явился, и…

Папа улыбнулся, но одними губами, глаза оставались грустные. Наверное, подумал Фёдор, ему жалко этого капитана Нифонтова, который на всех обижен. Толстый Мишка Вечеровский был смешной, а вот капитан – какой-то жутковатый, и Фёдор сам не знал, от чего шла эта жуть.

– Я тебе всё расскажу, – повторил папа. – В твоё первое же увольнение. Обещаю. А теперь смотри, мы уже почти дошли.

Липовая аллея вливалась в обширный плац перед бело-лимонным фасадом главного корпуса. Плац, против ожиданий Фёдора, оказался не пыльным и не грязным, его покрывал новомодный асфальт с начерченными на нём белыми и красными квадратами для построений. Справа и слева плац упирался в высоченные живые изгороди, за которыми, знал будущий кадет Солонов, начинался парк с искусственными прудами, плотинами и каналами.

Сейчас плац кипел. Кадеты и их родители покрыли его весь разноцветной толпой; шляпки женщин, белые и тёмно-синие кители офицеров, чёрные мундиры гражданских чинов, партикулярные платья обывателей.

На широченной лестнице серого камня уже стоял оркестр из старших воспитанников в парадной форме с золотыми галунами, рядом с ними – группа офицеров самого корпуса. Папа наклонился к Фёдору, быстро называя их по именам и чинам.

Чуть в стороне от остальных, на ступенях, стоял высокий худощавый подполковник, с острым лицом и впалыми щеками. Вот он на мгновение снял фуражку, открылись короткие густые волосы, наполовину седые, они стояли плотным ёжиком. Как и прочие офицеры, он носил белый парадный китель, форменную фуражку, ордена на груди, однако Фёдор, не отрываясь, глядел на его левую щёку.

– Папа… пап, что это? – прошептал он. – Кто это?

– А, ты заметил, – кивнул папа. – Подполковник Аристов, более известный, однако, по прозвищу Две Мишени.

– Д-две м-мишени?

– Да. Ты разве не заметил? У него ж мишени на обеих щеках вытатуированы.

– Господи! – вырвалось у Фёдора, и он аж покраснел – ну точно как у няни Марьи Фоминичны вышло, стыд-то какой!

– Лихой командир, – одобрительно заметил папа. – Воевал в Туркестане, добивал последних работорговцев, освобождал наших пленников. По долгу службы – сам понимаешь, какой, – не раз бывал в Афганистане, как-то угодил там в плен к некоему варварскому племени, которое собиралось использовать его в стрелковом состязании, но сумел бежать, и его подобрали наши казаки из миссии в Кабуле. Только тсс! Никогда не спрашивай его об этом! Все делают вид, что никаких татуировок у него нет. Я слышал, что полностью свою историю он поведал одному лишь государю, вернувшись. Но офицер он замечательный. Если достанется в ротные командиры, считайте, Ѳеодоръ Алексѣевичъ, что вам очень повезло.

Подполковник Аристов носил на груди, как и папа, значок академии Генерального штаба – двуглавого серебряного орла на правой стороне кителя; а ещё пару орденов, медаль и (вгляделся Фёдор) знак окончания вот этого самого Александровского корпуса, куда поступал сейчас Солонов-младший.

Орденов у подполковника было два – белый крест Св. Георгия четвёртой степени, а рядом с ним, на красно-белой ленте – крест Св. Станислава с мечами. Эти ордена Федя хорошо знал, они были и у папы. А ещё у господина Аристова висела медаль «За оборону Харбина» и, надетая явно по случаю торжества, не просто полагающаяся по уставу сабля, а «золотое оружие», шашка с украшенными золотом ножнами и вырезанной на эфесе (знал Фёдор) надписью «За храбрость». На эфесе же был и алый темляк ордена Св. Анны четвёртой степени, который почему-то не слишком почтительно именовали «клюквой».

Федя невольно ощутил обиду. Подполковник с мишенями на щеках имел больше наград, чем папа!.. У папы не было золотого оружия и Анны четвёртой степени не было тоже.

Но потом обида прошла. Папа же всё равно самый лучший, а подполковник этот, надо понимать, хороший человек и дельный начальник, иначе папа бы о нём так не говорил. Наверное, да, хорошо оказаться у такого под командой!..

…Потом было ещё много обычной суеты. Примчались старшие кадеты с пятью «шпалами» и двумя угольниками на рукавах, со множеством значков и нашивок на парадных мундирах, принялись, словно пастухи, сгонять новичков в некое подобие строя. Вещи уже сданы в цейхгауз, и Фёдор тискал в потном от волнения кулаке папой подаренный карманный нож, единственное, что разрешили взять с собой.

Он глядел на других первогодков, высоких и низких, блондинов, брюнетов, шатенов и рыжих; кто-то растерянно озирался по сторонам, высматривая родителей в разноцветной толпе, в море фуражек, цилиндров и шляпок; мальчишки пониже и на вид слабее других настороженно косились на будущих товарищей; а другие, повыше и поплечистее, – напротив, глядели на других сверху вниз, словно уже пытаясь себя утвердить.

Фёдору это всё было знакомо, даже очень, и он знал, что не надо ни сжиматься в комочек, ни задирать нос. Стой просто, стой спокойно, глаз не прячь, не заискивай, но и не обижай никого – самое верное.

– Рота! – вдруг рявкнул подполковник Аристов, тот самый, с вытатуированными мишенями. – В одну шеренгу – влево – по росту – становись!

Он стоял спиной к мальчишкам на белой линии, прочерченной прямо на асфальте, вытянув левую руку на уровне плеча.

Конечно, тут же поднялась ужасная суматоха. Мало кто из кадет знал, как становиться в строй; знал Фёдор, знал, как оказалось, тощий Костик Нифонтов, ещё несколько ребят. Остальные же толпились, словно цыплята, вдруг оказавшиеся без наседки.

Первым к подполковнику подскочил и впрямь самый высокий кадет, в котором Фёдор сразу же опознал завзятого второгодника и обитателя «камчатки». Был он, наверное, на полголовы выше Солонова и плечи имел раза в полтора шире; вид лихой, «сам чёрт не брат».

После известной толкотни, торопливых «я тебя выше! – нет, я тебя!» седьмая рота кое-как построилась. Две Мишени терпеливо ждал, никого не подгоняя; однако, как только они подровнялись и замерли, резко шагнул вперёд, поворачиваясь к ним.

Теперь они стояли спиной к родителям и родне, лицом к корпусу, оркестру и строю офицеров-воспитателей, что выстроились там, сверкая золотом погон и ослепительной белизной кителей.

Из-за их спин показалась внушительная фигура в парадной генеральской форме: белые бакенбарды, высокий лоб и строгий взгляд, несколько ослаблявшийся, однако, солидным животом.

Генерал-майор Дмитрий Павлович Немировский, начальник корпуса собственной персоной.

Фёдор поспешил выпятить грудь и ещё больше развернуть плечи, как положено по стойке «смирно». Он ждал долгой и нудной речи, какие любил закатывать их директор гимназии, господин фон Бакен; однако генерал лишь крякнул, провёл ладонью по бакенбардам и, прокашлявшись, зычно начал:

– Молодцы-кадеты! Младший возраст, седьмая рота! Добро пожаловать! Добро пожаловать, новые александровцы! Будет трудно, обещаю, но будет и интересно!.. Вид у вас, вижу, бравый; уверен, знамени и звания нашего вы не посрамите. Слова тратить тут смысла нет, граф Суворов, непобедимый герой наш, воздух сотрясал не замысловатыми руладами, но залпами ружейными да пушечным громом! А сейчас, молодцы-кадеты, на знамя корпуса – смир-р-р-НО! Равнение на середину!.. Оркестр, марш!..

И оркестр от всей души грянул «Маршъ Александровцевъ»; печатая шаг, из-за угла главного здания показались парадные расчёты кадет с офицерами во главе.

Ух, как они шли, отделение за отделением, по четверо в ряд, в белых перчатках, с аксельбантами (серебристые у всех, кроме выпускного класса, у тех – золотые), «на руку» взяты короткие карабины, и знамя корпуса плывёт под звуки марша – алый косой крест на белом фоне, а в середине – золотой герб александровцев под чернокрылым двуглавым орлом.

Отделение за отделением, предводительствуемые своими воспитателями, шли кадеты, и, минуя новичков, дружно, со слитным лязгом, брали оружие «на плечо», делая равнение направо – то есть на них, новичков, первогодков!

И все господа офицеры вскидывали ладони к фуражкам, отточенным движением отдавая честь – им, новичкам, первогодкам!

У Фёдора защипало в глазах. Мимо него маршировал славный Александровский корпус, отдавал ему, Фёдору, честь, принимал к себе, словно говоря – не бойся, ты теперь один из нас. Мы знаем, что ты не подведёшь – ты же не подведёшь, верно? – и потому тебе сейчас салютуют и выпускной класс, и господа офицеры, и твои же товарищи, всего на год тебя старше!.. И ровно через двенадцать месяцев уже тебе предстоит открыть этот парад, с дивной слитностью промаршировав перед смешными и нескладными новичками, не умеющими даже просто в строю стоять!..

Оркестр играл. Корпус маршировал, а новоиспечённый кадет Фёдор Солонов изо всех сил старался не разрыдаться по-девчоночьи.

Сумел. Не разрыдался. Марш завершился, весь личный состав корпуса выстроился перед младшей, седьмой ротой, застывшей прямо посреди плаца. Смолк оркестр; настала тишина.

– Вольно, седьмая рота, господа кадеты! – прокатился голос генерала Немировского. – Младший возраст, на месте! Ожидайте команды!

Остальные кадеты так и стояли, застыв в строю с оружием, взятым «на караул». Седьмая рота и впрямь стала вольно, но тут раздалось:

– Седьмая рота, первое, второе, третье отделения! За мной!

Подполковник Аристов взмахнул рукой, легко взбегая по парадным ступеням к широченным дверям корпуса. Следом заторопились и новоиспечённые кадеты – безо всякого строя, толпой.

Чуть позади точно так же торопилось второе отделение во главе с капитаном, тоже, как и подполковник, сухим, подтянутым, словно борзая, и Фёдор немедля расправил плечи, снисходительно оглядываясь на них: ха, у нас-то командир – целый подполковник, да эвон какой!

Второе отделение, похоже, всё само уже поняло и взирало на спины товарищей из первого с известной завистью. То же и третье, спешившее следом.

На пороге многие кадеты завздыхали, оборачиваясь и махая родным, по-прежнему толпившимся на корпусном плацу. Многие не увидят их теперь до самых рождественских каникул.

Фёдор тоже обернулся. Папа стоял и махал фуражкой; Федя тоже помахал, надеясь, что папа заметит и поймёт. Живот сжало – всё, начиналась новая жизнь, совсем не похожая на гимназическую!..

А потом кадет Солонов шагнул за порог, и эта новая жизнь началась уже по-всамделишному.

За высоченными двустворчатыми дверями открылся огромный светлый вестибюль в два этажа. Справа и слева – дубовые конторки дежурных, и там сейчас стояла, улыбаясь в усы, пара отставных фельдфебелей с крестами и медалями на груди. Стояли они, вытянувшись во фрунт и отдавая честь кадетам; подполковник Аристов козырнул в ответ, и, хотя он не отдавал мальчишкам никакой команды, все они невольно тоже подтянулись, как могли, лихо вскидывая ладони к фуражкам.

Прямо перед кадетами начиналась широкая мраморная лестница, самому Зимнему дворцу впору; она достигала протяжённой площадки первого этажа, разделяясь на два ведущих ещё выше марша, вправо и влево, к широким балконам второго яруса.

Посередине первой площадки, в простенке меж двух полуколонн и огромных расписных вазонов с настоящими пальмами висел высоченный портрет государя. Его императорское величество Александр Третий Александрович строго смотрел поверх окладистой бороды; изображён он был не в парадном гвардейском мундире, а, напротив, в простой полевой форме туркестанских войск, опираясь на винтовку с примкнутым штыком.

Справа и слева от его портрета Фёдор увидел ещё несколько картин поменьше; подполковник Аристов легко взбежал по ступеням, остановился возле вазы с пальмою.

– Прошу внимания, господа. – Он улыбался, но взгляд оставался серьёзен. – Мы салютуем Его Величеству, как и знамени корпуса. Здесь, на этой площадке, вам надлежит перейти на строевой шаг и отдать честь в движении. Как именно – мы с вами скоро узнаем. Пока что исполним это стоя на месте. Рота, смирно! Его императорскому величеству честь – отдать!

Ребячьи ладони взлетели к кадетским фуражкам.

– Вольно! – скомандовал подполковник. – Ну вот, мы и поздоровались. Вам надобно знать, что сей корпус устроен попечением ныне здравствующего государя; его величество дали таковой обет после злодейского цареубийства первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Вот, взгляните…

Он указывал на большую картину справа от императорского портрета. На ней из-под колёс кареты с двуглавым орлом вставал рыжий сноп пламени, разбрасывая в стороны фигурки людей – кто в шинели, кто в гражданском.

– Сейчас на этом месте, как вы, возможно, знаете, собор Воскресения Христова на Крови, или, как говорят в народе, просто Спас на Крови. Средства собирали по всей России, да… Память царя-освободителя увековечена достойно. Так, в громе и пламени, в крови и смуте, началось правление нынешнего государя. А продолжилось, – тут Аристов улыбнулся, – уже совершенно иначе. Ну-ка, господа кадеты, прошу взглянуть и вот на эти полотна. Кто сможет мне сказать, что на них изображено?..

Фёдор вгляделся. Картины были хоть и не такие огромные, как в Русском музее, но тоже большие, красивые, со множеством деталей. На первой государь Александр Третий стоял возле трона, словно только что с него поднявшись, а перед ним преклоняли колена двое толстяков в роскошных, шитых золотом халатах. Лысые головы их блестели; они почтительно протягивали императору какие-то свитки.

Это Фёдор знал и только-только вознамерился ответить, как его опередил невысокий круглолицый кадет в роговых очках, судя по виду – большой любитель плюшек и пряников.

– Э-э… Его императорское величество… а-а-а… принимает присягу эмира бухарского и хана кокандского, э-э-э… картина господина Репина, Ильи Ефимовича. Очевидно, копия, оригинал хранится в Русском музее, дар купца первой гильдии…

– Достаточно, – поднял руку Две Мишени. – Весьма хорошо, кадет?..

– Ниткин. Петя Ниткин, – совершенно по-домашнему ответил мальчик в очках.

Кто-то из кадет захихикал – кажется, тот самый рослый второгодник, которого Фёдор заметил ещё на построении.

Подполковник кивнул, невозмутимо глядя на Петю.

– Господин кадет Ниткин и вы, все остальные, прошу запомнить. Вы в армии, господа, и обращаетесь к старшему по званию. Ну, как следует отвечать, господин кадет?

Петя Ниткин мучительно покраснел и опустил голову.

– П-простите… г-господин п-полковник…

– Подполковник, – мягко поправил Две Мишени. – Всё не так страшно. Достаточно начать с «господин подполковник». Будут обстоятельства, когда вы сможете обращаться ко мне Константин Сергеевич – так меня зовут, но сейчас я – ваш отделенный командир, и обращаться надлежит по уставу. Попробуем ещё раз, господин кадет. Итак?

Но Петя только пламенел ушами и молчал, уставившись в пол.

«Кажется, сейчас расплачется», – подумал Федя. Плакса-вакса, рёва-корова – ох, задразнят!..

– Господин подполковник! Разрешите обратиться! – вдруг услыхал он собственный голос.

Константин Сергеевич с лёгким удивлением взглянул на него.

– Разрешаю, господин кадет. Представьтесь только.

– Господин подполковник, седьмой роты первого отделения кадет Солонов Фёдор! Осмелюсь доложить, господин подполковник, картина сия посвящена присяге на верность державе российской, владетелями ханства Кокандского и эмирата Бухарского принесённой, имевшей место быть мая месяца второго числа года одна тысяча восемьсот восемьдесят первого от Рождества Христова!

– Подлиза, – прошипел кто-то в спину Фёдору.

– Отлично, кадет Солонов, – одобрил Две Мишени. – Военгимназия?

– Так точно, Третья Елисаветинская, господин подполковник!

– Оно и видно, – кивнул тот. – Само собой, устав знаете. Что ж, поручаю кадета Ниткина вашему попечению. Он что докладывать, знает, только не знает пока ещё как. Вот вы его и обэчите. Чего удивляетесь? – Подполковник обвёл мальчишек твёрдым взглядом. – Вы, господа, в значительном, хочу надеяться, числе – будущие офицеры, и долг первейший ваш – учить подчинённых всему, что сами знаете. А учить тоже надо уметь. Всё понятно?

Кто-то из кадет попытался ответить «по форме», то есть: «Так точно, ваше высокоблагородие господин подполковник!» – но получилось, само собой, нестройно и вразнобой.

– Неплохо на первый раз, – усмехнулся Две Мишени. – Что ж, продолжим экскурсию нашу. Следующая картина, господа кадеты! Что мы видим? Чему она посвящена?

Фёдор, стараясь не думать о «подлизе», наморщил лоб – на картине рукоплескал театральный зал, публика стояла, сверкала позолота резьбы бельэтажа и ярусов; а на сцене государь надевал алую ленту на шею склонившегося перед ними человека во фраке. По обе стороны от них стояли артисты в костюмах и тоже, судя по всему, аплодировали.

Тут, приходилось признать, кадет Солонов плавал весьма основательно, не семь, а все семьдесят семь футов под килем. К театрам он, как и положено мальчишке, относился пренебрежительно, уважая только шипучее ситро из буфета.

У державшегося поближе к Феде Пети Ниткина шевелились губы, но заговорить вслух он не решался.

– Что, никто не знает? – Взгляд Константина Сергеевича смеялся. – Немогузнайки собрались, как говорил генералиссимус наш князь Суворов?.. Что ж, на первый раз простительно. Это, друзья мои, картина господина Семирадского – государь возлагает на великого нашего композитора, господина Чайковского, знаки отличия ордена Святого князя Владимира прямо после премьеры оперы «Станцiонный смотритель». Кто написал «Станцiоннаго смотрителя», кстати?

– Пушкин! – не удержался Ниткин. – Александр Сергеевич!.. – и вновь покраснел, хоть не сошла ещё и прошлая краска.

Кадеты захохотали.

– Верно, кадет. Ничего, что пока не по уставу, господин Солонов вам поможет. Да, господа кадеты, не только военным громом да расширением границ славна Россия, но и словесностью, и музыкой, и живописью – вот, взгляните. Что у нас тут?

Все обернулись на Петю Ниткина, однако тот упрямо прятался за спиной у Феди.

– Ладно, – сжалился Две Мишени. – Открытие выставки знаменитого нашего художника-баталиста Верещагина, его «Туркестанскiе холсты». А дальше? Уж это-то все должны знать!

«Это» и впрямь знали все, да и сложно было не знать. «Государь на рыбалкѣ» – широко известная картина молодого, но уже прославившегося художника Павла Рыженко, её Федя видел на страницах «Нивы». Император в серой шинели сидел на раскладном стульчике с удочкой на краю гатчинского пруда, а за спиной толпились чиновники в мундирах и дипломаты в котелках.

– «Когда русский царь ловит рыбу, Европа может и подождать», – вдруг пробасил высоченный кадет-второгодник, выпятив грудь.

– Весьма верно. – Подполковник быстро взглянул на здоровяка. – А если по уставу? Сумеете, господин кадет?

Господин кадет, на удивление всем, сумел. И представиться, и доложиться – тоже, видать, из военгимназистов.

– Что ж, кадет Воротников, надеюсь, что вы всегда будете отвечать столь же лихо, – проговорил Две Мишени, но во взгляде его Фёдору показалось известное сомнение. – У нас ещё одна, последняя картина. Тоже знаменитая, как и событие, послужившее для неё поводом…

На холсте государь и бородатый казак изображены были в тесной поездной умывальне, рядом с бронзовыми кранами и фаянсовой раковиной. Лица их были мрачны и сосредоточенны, казак даже с некоторой дерзостью отстранял императора, держа в руках какой-то свёрток.

– Да, господа кадеты, – на сей раз Константин Сергеевич не стал дожидаться ответа. – Картина господина Крамского. Знаменитая картина и знаменитое событие…

На золочёной пластинке, привинченной к роскошной резной раме, значилось: «Государь Александръ Третій и урядникъ Собственнаго Его Императорскаго Величества конвоя Степанъ Егоровъ обнаруживаютъ бомбу въ императорскомъ поѣздѣ, послѣ предостереженія отъ Неизвѣстнаго Вѣрноподданнаго, ст. Борки Харьковской губерніи, 1888 годъ».

– Именно так оно всё и было, – продолжал подполковник, глядя на несколько притихших мальчишек. – На станции, когда поезд его величества остановился и все вышли размять ноги, государь спустился на перрон, купил у станционной торговки свежей французской булки, колбасы и, угостив казаков конвоя, курил, разговаривая, по своему обыкновению, с нижними чинами охраны. В этот момент из вокзального здания появился некий господин средних лет, прилично одетый, в партикулярном платье, без особых примет; он спокойно приблизился к уряднику Егорову, неожиданно сказав: «В вагоне государя заложена адская машина, в умывальне!»

Кадеты слушали, замерев.

– Как раз в это время к Егорову подходили трое других казаков; неизвестный резко повернулся и скрылся за их спинами. Урядник конечно же крикнул «стой!» – но тот успел зайти в вокзал. Казаки бросились следом, но, как ни странно, никого не обнаружили – неизвестный словно испарился; а поезд как раз дал гудок и отправлялся.

Урядник кинулся прямо к государю; тот любил подниматься на подножку в самый последний момент, когда движение уже началось. «Бонба, ваше величество!» – шёпотом закричал казак; даже в тот момент он понимал, что нельзя вызвать панику. «Где?!» – только и спросил его величество. «В умывальной!» – ответил урядник. «Не может быть! Идём, я докажу тебе, что это всё пустое», – сказал государь. Казак попытался отговорить его величество, но тот был непреклонен.

Они зашли в уборную и после недолгих поисков на самом деле обнаружили адскую машину, спрятанную меж сливных труб…

Две Мишени перевёл дух.

– Не было времени вызывать сапёрные команды; никто не знал, что это за бомба и что может привести её в действие. Урядник попытался открыть форточку, однако её заклинило; тогда он схватил дьявольское устройство, решив выскочить вместе с ним из поезда на ходу, но государь, отличающийся огромной силой, особенно в те годы, одним движением целиком выломал оконную раму, выхватил у казака бомбу и швырнул её под насыпь.

Всё кончилось, как мы знаем, хорошо, – улыбнулся подполковник, и мальчишки тоже задвигались, выдыхая. – Бомба взорвалась, не причинив никому вреда, спустя всего три минуты, как её выбросили из поезда. Урядник Егоров стал георгиевским кавалером; ну а того загадочного человека, что предупредил казака о готовящемся злодеянии, так и не нашли. Тщательнейше обыскан был и вокзал, и станция, и окрестные сёла; но неизвестный поистине как сквозь землю провалился. По-городскому хорошо одетого господина должны были б запомнить; однако свидетелей так и не нашлось, несмотря на все усилия. Никто ничего не видел – ни кассиры, ни буфетчик, ни дежуривший в здании жандарм. Споры, кем был сей загадочный государев спаситель, ведутся и по сей день. Кто-то утверждает, что это сам бомбист в последний миг раскаялся в содеянном, убоявшись небесной кары; кто-то – что это был случайный свидетель, испугавшийся, что его примут за покушавшегося, и скрывшийся; ну а кто-то полагает, что это был ангел-хранитель, решивший вмешаться в дела рук человеческих.

Подполковник закончил рассказ, оглядел присмиревших кадет.

– Ну, господа, а теперь – за мной. Театр начинается с вешалки, корпус – с портрета государя; а продолжается конечно же там, где жить предстоит!

Всякий, кому выпало учиться в военной гимназии или в сиротском институте (где конечно же были не одни лишь только сироты), знает, что самое главное в подобного рода заведениях – это казарма. Казарма, где спят, то единственное место вдали от дома, которое хоть и с натяжкой, но тоже можно назвать домом.

Несмотря на то что твоего там одна лишь узкая койка, тумбочка да казённый облупленный табурет.

В казарме можно, в конце концов, с головой накрыться тощим армейским одеялом, для верности накинуть сверху ещё и шинель и полежать так в темноте, стараясь ничего не видеть, не слышать и, конечно, не показывая никому собственных слёз.

Да, казарма – это почти дом. Там дежурят офицеры-воспитатели, и самые буйные «давилы», из тех, кто любит обижать слабых, держатся потише – можно и в подвал загреметь, в карцер на хлеб и воду или на скамейку для наказаний, где дядьки секут провинившихся розгами, и секут пребольно.

В общем, казарма – это ещё хорошо.

Но зато ничего нет хуже умывалки.

Умывалка – это вонь от грязных «очков» в полу, которые красиво именуются «чашей „Генуя“», а на самом деле являют собой такой ужас, что хочется зажать нос, зажмуриться и бежать оттуда куда подальше.

Умывалка – это длинное корыто с кранами, из которых льётся ледяная вода, и старшие ученики, гогоча, обливают ею дрожащих младших.

Умывалка – это где устраивают «тёмные», на какие не решаются в казарменных спальнях, где бьют и просто так, где обтрясывают, отнимая немногие копейки, остающиеся у мальчишек «на булочку с маком».

Фёдор Солонов ненавидел умывалки, хотя мог постоять за себя.

Но входить туда приходилось, как на вражескую территорию.

И сейчас он стиснул зубы, зная, что предстоит увидеть.

Две Мишени вёл кадет выше, на третий этаж.

– На втором – классы, – небрежно сказал он. – Туда мы сходим чуть позже. А пока…

Широкие филёнчатые двери с рельефным гербом корпуса поверх. Начищенные до блеска бронзовые ручки с медвежьими головами; подполковник толкнул створки.

Открылся длиннющий просторный зал, впору великокняжескому дворцу, а не кадетскому корпусу. Золочёная лепнина под потолком; ряд чугунных колонн затейливого литья поддерживал потолок с хрустальными люстрами. Высоченные окна закрыты тонкой кисеёй штор, висят серебристые кисти. Вдоль стен – кресла и полукресла, плоские прямоугольники изразцовых печек. Стоят и письменные столы с простыми конторскими стульями; высокие спинки украшены, как и многое здесь, парой медведей с корпусного герба.

– Зал нашей седьмой роты, – остановился Две Мишени. – Здесь мы строимся на утреннюю поверку, командиры отделения – я сам вместе с капитанами Коссартом и Ромашкевичем, проводим смотр, зачитываем приказы, распоряжения и прочее. Здесь же можно собираться и просто так, в свободное время.

Зал тянулся на добрых пять десятков саженей, сверкал начищенный до блеска паркет.

В стене напротив высоких, от пола до потолка, окон виднелось множество узких дверей.

Чем-то это напомнило Фёдору знаменитый музей в Царскосельском лицее и «кельи» лицеистов.

– Имена ваши на дверях, – указал подполковник. – Идите, смотрите, когда услышите звонок – выходите, будет молебен, а потом праздничный обед. Разойдись!..

Кадеты гурьбой повалили вперёд. Фёдор не побежал, как остальные, двинулся шагом, как учил папа – никогда не спешить, если жизнь твоя и других не зависит от этого.

Рядом с ним держался Петя Ниткин и, к некоему неудовольствию заметил Федя, Костя Нифонтов. Взгляды, которые он кидал на Солонова, были весьма далеки от дружелюбных.

Первая дверь, вторая, третья… Ага!

На вставленной в специальную рамку белой фанерной табличке чёрным каллиграфическим рондо было выведено:

7-я рота

1-е отдѣленіе

Кадетъ Солоновъ Ѳеодоръ

Кадетъ Ниткинъ Петръ

– О, так мы с тобой вместе, значит, – повернулся Фёдор к тащившемуся следом за ним несчастному Пете.

– Угу, – уныло отозвался тот. – Господин Солонов, а вы… а вы не…

– Слушай, ты прям как девчонки из гимназии Тальминовой! «Господин», надо ж, придумал!.. Фёдор меня зовут.

– Очень приятно, – вежливо сказал Ниткин. – А я Петя… то есть Петр.

– Вот и хорошо! Заходи давай.

Дверь открылась.

Никакой казармы за ней, само собой, не оказалось, а оказалась небольшая, но уютная комната с одним окном, примерно в полторы сажени шириной; с вешалкой справа и узкой дверью слева, с собственным ватерклозетом и раковиной; вдоль стен стояли две высокие кровати, по-настоящему высокие, с оградой, как полки в купе поезда, только куда шире. А пространство под ними занимал рабочий стол со стулом, книжные полки и даже самое настоящее кресло! И всё это задёргивалось пологом так, что можно было включить электрическую лампочку и заниматься своим делом, не мешая соседу.

– Ух ты!.. – вырвалось у Фёдора восхищённое.

Да, это никак не походило на 3-ю Елисаветинскую военную гимназию. Совсем не походило.

Фёдор взлетел по лесенке – узкой, словно трап на миноносце, – наверх, удостоверился, что и подушки, и одеяла наличествуют, и даже засмеялся. Так жить можно!

Впрочем, теперь понятно, почему и Вера и Надя болтали, что якобы в городской мужской гимназии старшие классы презрительно именуют александровских кадет «неженками» и «принцессками». Ещё будто бы звали «абизянами косыми-кривыми», по шифровке корпуса; и через то между кадетами и гимназистами случалось немало драк.

Фёдор свесился через оградку. Петя Ниткин стоял возле своей постели, глядя на неё со всё тем же ужасом, который в книгах о приключениях в дикой Африке назвали бы первобытным.

– Эй! Ниткин, ты чего, а, Петя? – удивился Фёдор.

– Мне… нам… тут быть… одним… – услыхал он и понял, что его сосед вот-вот разревётся.

Поручение подполковника Аристова новоиспечённый кадет Солонов помнил очень даже крепко.

– Петь? Петя, ты о чём? – Он спустился вниз.

Петя мигал и упрямо смотрел мимо, куда-то в угол.

– Погоди… – догадался Фёдор. – Ты небось никогда из дома не уезжал?

– Нет, гос…

– Федей меня зовут!

– Хорошо, – покорно согласился Ниткин, понурившись. – Нет, не уезжал. И вообще… я ни в школу, ни в гимназию, никуда не ходил никогда. Меня дома учили. С братьями и сёстрами…

«Богатые, наверное», – подумал Фёдор. Семья полковника Генерального штаба Солонова домашних учителей позволить себе не могла.

– А как же ты тут оказался? – Фёдор отправился инспектировать ватерклозет. Да-а-а… это вам не «умывалка». – Так, Петь, только, чур, в туалете не читать!

– Я не буду, – послушно сказал Петя. – А как оказался… Долгая история. Папа… – он вдруг замер, хлюпнул носом, – папа уехал. От нас. Совсем. С… с деньгами. А о нас стал заботиться мамин брат. Двоюродный. Он… мы… я… словом, он и сказал – мол, надо мужчиной становиться…

– А почему ж сюда? Почему не в гимназию?

Петя вздохнул. Он сейчас казался совсем несчастным.

– Потому что дядя Серёжа, он… он… он военный, генерал… Сказал, что корпус из меня человека сделает.

– Ты и так человек! – горячо заспорил Фёдор. Петя Ниткин, неуклюжий и потешный, ему отчего-то нравился. Видно было, что не соврёт, не сфискалит и не предаст. Вот не предаст, и всё тут. Такое бывает, что сразу видишь, одного взгляда хватает.

Но Петя так и стоял, понурившись.

– Да брось ты! Не бойся. Вот у нас в военгимназии, вот там было – ух! Дрались, что ни день! – Петя вздрогнул. – Старшие классы чего только не творили! И «Москву показать», и «к доктору сводить», и «на скрипке исполнить»…

Петя совсем вжал голову в плечи.

– А ещё наряды были! – вдохновляясь, Фёдор нёсся на всех парусах. – Кол тебе вкатили – всё, иди очко драить!

Ниткин позеленел.

– Ага, – жизнерадостно кивнул Федя. – Военная гимназия, брат, не фунт изюму! Я там три года отучился. Знаю, как оно было! Три года там, а потом папу сюда перевели; здесь-то, брат, всё равно что курорт, сам видишь!

– А что, правда, каждый день драться надо было? – Петя Ниткин воззрился на Фёдора, словно на ветхозаветного пророка.

– Н-ну-у, в общем, да. Там знаешь как? «Эй, Иванов, пошли махаться после классов!» И попробуй только не выйди!

– А то что? – замирая, с ужасом и восторгом прошептал Ниткин.

– А то всем классом в умывалке тёмную устроят! – слегка преувеличил Фёдор.

– А… а тебе такое говорили?

– Спрашиваешь! Каждый день! И идёшь, и махаешься! Но у нас по правилам было. Лежачего не бить, в кулаке ничего не держать, подножек не ставить, в обхватку не лапать!

– Но по лицу бить… – страдал Петя.

– Не по лицу! – строго поправил Фёдор. – А по роже!

– А тут? Тут тоже надо… махаться? – с ужасом спросил Ниткин.

Кадет Солонов почесал в затылке. Если судить по 3-й Елисаветинской, то да. Кадет, который не дерётся, – не кадет. Но как сказать это бедному Пете в его смешных очках?

– Не боись! – наконец решил Федя. – Меня держись! Константин Сергеевич, подполковник Аристов, сам же сказал – я, мол, за тебя отвечаю!

– А… а сказать господину Аристову нельзя разве?

– Ты что?! – ужаснулся Фёдор. – Крысятничать, филёрствовать, начальству доносить?! Тут такую тёмную устроят, брат Ниткин, что живого места не останется!

– Но как же так? – недоумевал Петя. – Константин Сергеевич, он… он хороший. – Ниткин покраснел. – Мне он понравился. Почему же сказать-то нельзя?

Фёдору пришлось вновь чесать затылок. Подполковник понравился и ему, но…

– Эх, Ниткин, Ниткин! Начальство – оно всегда начальство, сечёшь?

– Не-а, – Петя замотал головой. – Начальство – это что такое? Ты же не к «начальству» идёшь, а к человеку. Константин Сергеевич хороший. Он бы помог, разобрался бы…

Резон в словах Ниткина, конечно, имелся, признался себе Федя. Махаться каждый день, а потом ходить с синяками и расквашенным носом, конечно, очень доблестно, но не всегда удобно. И учителям врать, что, мол, с лестницы упал – особенно такому учителю, как Константин Сергеевич, который Феде сразу приглянулся, – тоже не очень. Но… иначе-то никогда и не бывало!

– Ладно, Петь, не унывай! Придумаем что-нибудь. Да и вообще, это ж хороший корпус, лучший, наверное, даже! Может, тут оно совсем не так!

– Так, – понурился Петя. – Я уже… я знаю. Бить будут… Воротников тот же. Ещё несколько… Эх… ну зачем я здесь? Никогда военным быть не хотел. Это всё дядя Серёжа…

– Да откуда ж ты знаешь? – не слишком уверенно попытался заспорить Фёдор. – Ты ж и в гимназию никогда не ходил!

– Не ходил. А во двор ходил. С другими мальчиками говорил. Книжки читал.

– Ладно, говорю ж тебе, не дрейфь! Придумаем что-нибудь! Я вот думал, тут казарма будет, как в Елисаветинске, а тут эвон какие хоромы! – Федя похлопал по собственной кровати. – У меня дома такого-то нет! Можно пещеру устроить! Можно как вигвам настоящий сделать! Ты вигвамы строил когда-нибудь, Петь?

– Не… – Федин сосед понуро глядел в пол. – Мне мама не разрешала… И тётя Арабелла…

– Арабелла? Ух ты! Имя-то какое! – искренне восхитился Фёдор.

– Ну… да. Они хорошие, очень. Только ничего мне не разрешали. Я потому и не умею. Ни в поход, ни палатку там, ни костёр под дождём, как Монтигомо Ястребиный Коготь…[14]

– Да не бойся ты! Мне вот Константин Сергеевич очень показался, научит!

– Да-а, он хороший, – согласился Петя, подумав. – Только строгий.

– Строгий – это и хорошо! Всяким… задирам дороги не будет!

– Если бы, – вздохнул Петя.

Дверь резко, без стука, распахнулась; на пороге возникли здоровенный Воротников, как-то оказавшийся с ним вместе Костя Нифонтов и ещё один мальчишка, на вид – обыкновенный, какой-то даже весь… усреднённый.

Среднего роста, не толстый и не тонкий. Лицо не круглое и не вытянутое, не пухлое, но и не сухое. Всё в нём было какое-то серединка на половинку, без особых примет, но взгляд Феде не понравился – пронизывающий, острый, оценивающий.

– Эй! Которые Солонов и Ниткин! – зычно гаркнул Воротников. – А ну выходи! Начальство зовёт! Хорош валяться! Дальше по корпусу идти велено!

– Спасибо, – вежливо сказал Петя. – Спасибо, мальчики.

Фёдор только и смог, что с отчаянием хлопнуть себя по лбу.

– Мальчики! Уа-ха-ха! – загоготал Воротников. – Цилечка какая, а?!

Федя не знал, что такое «цилечка», но явно что-то не сильно хорошее.

– Воротников, так? – двинулся он вперёд, и Петя сразу же укрылся у него за плечом. – Чего тебе надо-то? Чего пристал? Тебя нас позвать велели, так? Ну ты и позвал. Теперь иди других зови.

Воротников задвигал челюстью, зашевелил плечами, полез на Фёдора.

– Слышь, ты…

– Оставь его, Сева, – вдруг с ленцой проговорил «со всех сторон средний» мальчишка. Голос у него был тоже средний, никакой. – Потом разберёмся. Негоже приказы начальства с самого начала через ногу кидать, – и ухмыльнулся.

– Точно! – сразу же поддакнул и Нифонтов. – Начальство, оно такое… уж я-то знаю, Лёва. Моего папку…

– Именно, – ободряюще сказал мальчик по имени Лёва и даже положил Косте руку на плечо. – Пошли. Пусть эти опаздывают, если хотят.

Троица вывалилась в коридор; Воротников, само собой, бахнул дверью на прощанье.

Петя жалобно вздохнул.

– Побьёт. Как есть побьёт…

– Да не ной ты раньше времени! Мы его сами побьём!

– Угу-у, а ка-ак…

– Как, да кудак, да подать его сюдак! Придумаем. Пошли, и впрямь нечего опаздывать!

Подполковник их действительно ждал. Первое отделение дружно затопало следом за ним на второй этаж, где были классы.

Сперва Фёдор не ожидал тут ничего интересного – ну что такого может быть в классных комнатах, кроме парт, учительской кафедры ну и каких-нибудь глобусов-карт-чучел?

Разве что скелет. Вот, помнится, в прошлом году в Елисаветинске они позаимствовали (с возвратом, понятное дело) в кабинете естествознания самый настоящий череп, запихнули внутрь огарок свечи, зажгли; а потом ка-ак подняли на палке над живой изгородью вечером, когда из женской гимназии девчонки расходились после какого-то их клуба.

Ох и было же визгу!.. Девчонки аж сумки с книжками побросали, улепётывая. Разговоры о призраках и мертвецах потом несколько месяцев ходили, а старшие сёстры наотрез отказывались возвращаться домой с занятий одни.

До сих пор вспомнить приятно.

Но тут и классы оказались совершенно не такие.

Во-первых, парты там стояли не рядами, а широким полукругом и лишь в три ряда, так что никакой «камчатки», прибежища двоечников и второгодников, не получалось.

Во-вторых, первый же класс, куда их привёл подполковник, именовался «Оружейнымъ № 1», и по стенам развешаны были самые настоящие винтовки с пулемётами – иные целиком, иные в разрезе; висели схемы, как надо заряжать, как целиться, всё такое.

Кто-то из кадет немедленно заспорил, какая из винтовок старая «Бердана номер два», а какая – новая Мосина; которая – «пибоди-мартини», которая – «арисака» и которые – «манлихер» со «спрингфилдом».

Фёдор только ухмыльнулся. Сам бы он перечислил их зажмурившись, на ощупь; 3-я Елисаветинская военная гимназия была жутковатым местом, где постоянно ходишь с фингалами, но зато военное дело там преподавал старый одноногий штабс-капитан Максимович, заставлявший воспитанников и впрямь распознавать оружие, завязав глаза.

Здесь вкусно пахло ружейной смазкой, добрым железом и совсем чуть-чуть – порохом, словно развешанные на стенах винтовки напоминали: «Мы тут хоть и на покое, а коль понадобится – ещё постреляем!..»

Да и сами парты были другими – шире, выше, так, что удобно что-то делать, стоя возле них, а не только сидя.

– Да-да, – с улыбкой сообщил кадетам Константин Сергеевич, – здесь мы и будем заниматься. И не когда-нибудь в старших возрастах, а прямо завтра. Не откладывая.

На следующих дверях значилось «Физическій кабинетъ», и он куда более походил на лабораторию загадочного учёного из романов Жюля Верна, чем на классную комнату.

Всё вокруг было опутано какими-то проводами; на мраморных щитах размещались рубильники и рукояти, каких не постыдился бы и новейший линкор; в простенках высились странные аппараты, сверкая начищенной бронзой, а учительский стол выглядел удивительной крепостью, вооружённой устройствами, к которым так и напрашивалось название «лучи смерти».

– Преподаватель физики и химии Илья Андреевич Положинцев, прошу любить и жаловать, господа кадеты.

В голосе подполковника слышалось искреннее уважение.

Сам Илья Андреевич возник, словно сказочный дух, откуда-то из сплетения проводов, из-за громоздких аппаратов. Был он немолод, тщательно выбрит, совершенно лыс; в положенном по чину вицмундире с петлицами гражданского служащего.

– Здравия желаю, господа кадеты, – пророкотал Илья Андреевич.

Взгляд у него был сильный, жёсткий такой. Почти что свирепый. Ох, подумал Федя, такой контрольными замучает… И вообще, что это за странное «здравия желаю»? Так к старшим по чину обращаются…

А вот Петя Ниткин, похоже, думал совершенно иначе.

Рука его тотчас взлетела вверх.

– У вас вопрос, господин кадет? – Хозяин кабинета явно обрадовался. – Вот так вот сразу, с места в карьер? Похвально, похвально!

– Да! – заволновался Петя. – Скажите, а вон то устройство, в углу, неужели это… осциллоскоп?

Кадеты уставились на Петю в немом изумлении. Слово «осциллоскоп» они явно слышали впервые, как, впрочем, и Федя Солонов.

Кажется, удивился и сам подполковник Аристов.

– О! – Илья Андреевич широко улыбнулся, но вот глаза у него остались какие-то странные, внушающие Фёдору прежний страх. – Господин кадет демонстрирует отменные познания! Вы совершенно правы. Это и в самом деле осциллоскоп, иначе именуемый осциллографом. У нас, изволите ли видеть, последняя модель, светолучевой осциллограф Дадделла, с кинескопом Брауна и устройством горизонтальной развёртки Зеннека. Это, господа кадеты, позволяет нам видеть амплитудные и временные параметры электрического сигнала, да-да, видеть вот так же точно, как вы видите, скажем, вашего покорного слугу!..

Две Мишени за спиной Феди деликатно кашлянул.

– Прошу прощения, Константин Сергеевич, прошу прощения, – тотчас принялся извиняться хозяин кабинета. – Всегда рад, знаете ли, видеть новичка, так хорошо знакомого с предметом!..

– Да, уже торжественная часть скоро, а мы ещё далеко не все классы видели, – тоже извиняющимся тоном сказал подполковник. – Впрочем, следующая-то как раз тоже ваша епархия, химическая!

– Ну, не совсем моя, – заметил Илья Андреевич. – Я только помогаю господину Шубникову, замещаю иногда. Иван Михайлович сам отличный химик.

По виду Аристова Федя подумал, что Две Мишени с этим не очень согласен.

– Вот физика – да! Тут я, так сказать, самодержавный властелин, – и господин Положинцев ухмыльнулся.

На Петю кадеты глазели, как на чудо невиданное.

И даже «усреднённый мальчик» Лёва, смотревший на Ниткина с неким оценивающим прищуром.

Петя же, ничего не замечая вокруг, бурно радовался, словно ему только что подарили целый игрушечный магазин. Или, ещё лучше, всамделишный винчестер на десять зарядов.

– Осциллограф! Настоящий! Я думал, такие только в Физическом институте стоят!

– Да откуда ты про них знаешь? – растерянно спросил Фёдор. Вторую часть вопроса – «и что это вообще за зверь?» – он разумно вслух произносить не стал.

– Читал, – скромно сказал Петя. – Журнал «Физикъ-Любитель».

– Молодец ты, – искренне восхитился Фёдор. – Ну, двенадцать баллов в этом классе тебе обеспечено!

– Мне учиться вообще нравится, – вполголоса признался Петя, озираясь по сторонам.

– Ну-у… ничего. Ты, главное, вслух об этом не говори, ладно?

– Почему? – изумился Петя.

Ну вот как объяснить этому… этому… что настоящий кадет, конечно, хорошие отметки получать должен, но притом, во-первых, всем видом своим являть, что на все высокие баллы ему совершенно наплевать и, во-вторых, учиться небрежно, ни за что не показывая, что сидит за книгами, если не хочет заработать прозвище «зубрила» или, того хлеще, «подлиза».

Тут Федя вспомнил, что ему самому уже успели прошипеть это в спину чуть раньше, и нахохлился.

Вытесненное было новыми впечатлениями словечко-приговор, словно усатый таракан, выползло откуда-то из глубины памяти и теперь вольно разгуливало туда-сюда, заставляя кадета Солонова внутренне трепетать.

Зубрилой прослыть плохо – из книжки страницу вырвут, в тетради только что законченное упражнение чернилами зальют, а то могут и карандаши с перьями изломать – в Елисаветинске и не такое случалось. Но всё-таки если кулаки на месте и с обидчиком сразу же поквитаться, то, в общем, отстанут, постараются найти кого послабее.

Но подлизой – куда хуже. Подлиза – это всего на одну ступень выше «филёра», а хуже «филёра» вообще ничего нет.

Подлиза только на первый взгляд безвреден, считали в 3-й Елисаветинской военной гимназии. Подлиза, когда руку тянет, своего же товарища закладывает, если тот урок не выучил. Поэтому, если, скажем, кадет Иванов, спрошенный о реках Сибири, глядит на «немую» карту, как тот самый баран на новые ворота, то кадету Петрову, даже знай он все эти реки назубок – и Обь, и Иртыш, и Лену, и Ангару, и даже Индигирку, – ни в коем случае не следовало лезть и заявлять: «Позвольте мне, господин преподаватель, я выучил», – потому что Иванов ещё мог рассчитывать на тройку, а вот если Петров отбарабанит как по писаному, то бедняге Иванову точно вкатят кол.

А если этот кол – третий за неделю, то выдерут розгами.

Федя вздохнул про себя. Кто прошипел ему «подлиза», он скоро узнает, такое один раз не случается. Ну и потом придётся того, подраться. Интересно, где тут в этом корпусе дерутся? В Елисаветинске дрались по умывалкам или же за старым пожарным сараем. Все преподаватели и начальники рот знали про это, но ничегошеньки не делали и, даже видя толпу мальчишек, направлявшихся на перемене «в засарай», лишь снисходительно осведомлялись, зачем туда собрались господа воспитанники; всякий раз им отвечали одним и тем же ответом – мол, у Сидорова голова болит, там воздух свежий.

Ответ не сделал бы честь и идиоту, но начальству было всё равно.

Да, интересно, как здесь?

Все эти размышления так увлекли Фёдора, что, оказавшись в химическом кабинете, где тоже было на что посмотреть, он почти ничего и не разглядел. Колбы, трубки, горелки… в других обстоятельствах кадета Солонова отсюда пришлось бы вытаскивать ломовой лошадью, а сейчас он только равнодушно выслушал уставное приветствие химика, худого и нервного инженер-штабс-капитана Шубникова, почти ничего не запомнив.

Потом были и другие классы, все – большие, светлые, просторные, с «волшебными фонарями»-проекторами, но всё ж больше похожие на привычные Фёдору, хотя парты всюду стояли широким полукругом, так что в задних рядах ни у кого отсидеться бы не получилось. Других наставников они не увидели; с учителями полагалось встречаться на торжественном обеде после молебна.

Потом подполковник Аристов вдруг отчего-то заторопился, нахмурился, и мимо класса с бронзовой табличкой «Кабинетъ русской словесности» он почти пробежал.

Прошли они и мимо дверей с особо интригующей надписью «Кабинетъ военныхъ игръ» – Константин Сергеевич только бросил, что здесь, мол, можно надолго застрять и «тут не второпях смотреть надо».

Потом они заглянули в гимнастический зал – и это был не зал, а залище, точнее, три зала подряд, разделённые рядами мощных белых колонн. Целые джунгли свисающих с потолка канатов, верёвочные сети и лестницы для лазанья, трапеции, турники, шесты – чего тут только не было! Это совершенно не походило на скучные помещения для гимнастики в 3-й Елисаветинской.

Кратко высунулись на улицу – увидели полосу препятствий с кирпичными развалинами, рвами, заполненными водой, бумами разной высоты и ширины, прямыми, кривыми и ломаными, словно молнии.

– Ух ты… – восхищённо выдохнул второгодник Воротников. Наверное, уже предвкушал, как придёт тут первым.

Посмотрели они и тир – низкое полуподвальное помещение, где, впрочем, не было ничего особо интересного, кроме лишь груд стреляных гильз в специальных вёдрах. А так – серые цементные стены, электрические лампочки в железных решётчатых абажурах, словом, «пока не начали стрелять – скукота одна», – как с улыбкой поведал им Константин Сергеевич.

Ещё имелись конюшни, крытый манеж, где бородатые казаки проезжали лошадей, потому что на приписанных корпусу лугах сегодня кто-то что-то делал – Федя не понял, кто, что и зачем.

В общем, когда осмотр закончился, в животе у новоиспечённого кадета Солонова весьма громко бурчало, и он с нетерпением ждал молебна, каковой должен был служить прелюдией к праздничному обеду.

Молебен служили в маленькой корпусной церкви, куда набилось народу – не протолкнуться; Федя, как обычно, настроился скучать, но здешний батюшка, старенький, сухонький, но очень живой и бодрый, служил со всею душой, и выстоять молебен оказалось ничуть не трудно. А певчие из числа старших кадет так выводили «Царю Небесный», что Фёдор вообще чуть не забыл о грядущем угощении.

Конечно, настоящим кадетам на молитвах вообще и на молебне в частности полагалось хотя бы закатывать глаза, подражая студентам с вольноопределяющимися, или – на что отваживались, правда, лишь самые отчаянные – плеваться жёваной бумагой из трубочек; но здесь Фёдор самым позорным образом идеалу не соответствовал.

Когда-то, ещё в Елисаветинске, придя в воскресный отпуск домой, в казённую полковую квартиру, он вдруг спросил папу:

– Пап, а Бог… он ведь есть?

Иные мальчишки на переменах очень даже охотно вели разговоры, что «никакого бога нет» и «какой тебе бог, если электричество есть?». Да и законоучитель, отец Герасим, толстый и неопрятный, изводивший военгимназистов придирками и с наслаждением лепивший колы, невзирая на мольбы, что, мол, это уже третий и в субботу последует порка, – не слишком способствовал воцерковлению.

– Пап, а Бог… он ведь есть?

Папа тогда только что вернулся с войны. Не сразу, как закончились бои и был подписан мир, – полковник Солонов ещё долго оставался в Маньчжурии и в Порт-Артуре по каким-то важным делам.

– Конечно, есть, – не задумываясь, ответил папа.

– Ты наверняка знаешь? – спросил Федя.

– Конечно, знаю. – Папа пожал плечами.

Тут хорошо воспитанному мальчику следовало вежливо сказать «спасибо, папа» и удалиться к своим игрушкам или дворовым товарищам, но Федя не удалился.

– А… откуда?

– Как «откуда»? – удивился папа. – Вот мы же есть, да? Видим, думаем, чувствуем, живём? Что это такое?

– Что?

– Душа наша, Феденька. А душа – она никуда исчезнуть не может. Тело – да, а душа – нет. Душу ведь не пощупаешь, на весы не положишь, в саженях не измеришь – а она всё равно есть. А коль она, такая, есть, несмотря на всю науку, – значит, и Бог есть. Понятно?

– Понятно, папа! – просветлел Фёдор.

Папино объяснение было очень правильным. Вот просто очень, Федя не знал почему, но знал – так правильно. Тело уйдёт, а душа – нет.

И потому кадет Солонов не плевался на молебнах бумажными шариками из трубочек.

…Праздничный обед накрыли в актовом зале – очень красивом, огромном, двусветном, с нарядными колоннами, нежно-палевыми стенами, с пальмами в кадках и картинами в простенках.

Появились старшие классы, кадетский оркестр, построился хор. Федя понурился – музыку он терпеть не мог с раннего детства, ему, по выражению Генриха Карловича, преподававшего сёстрам фортепьяно, на ухо наступил даже не медведь, а вымерший доисторический зверь мастодонт. Музыку в Елисаветинской гимназии учили, просто потому что было положено по программе, но уроки её оборачивались просто весёлой какофонией, тем более что учитель, господин Заложинский, в полном соответствии с собственной фамилией, имел обыкновение заложить за воротник прямо позади классной доски. Воспитанники его обожали, потому что он вообще ничего с них не требовал, не спрашивал и щедро ставил двенадцать, разбавляя редкими одиннадцатью; тем более что музыка не выносилась на годовые инспекторские испытания.

Оркестр вновь грянул «Маршъ Александровцевъ», и из боковой двери появились учителя. Осанистого бородатого физика Илью Андреевича и его сотоварища химика Ивана Михайловича Шубникова новички уже знали; генерал Немировский, начальник корпуса, возглавлял шествие.

Сейчас должна была последовать торжественная речь; кадеты стояли в строю огромной буквой «П» вдоль стен зала.

И речь генерал сказал. Кратко, ничего лишнего.

– Господа кадеты! Новички славного Александровского корпуса и его старожилы! Вы меня знаете, я слова тратить даром не люблю, да и грех это – солдата над кашей, а кадета над сладким без толку держать. – По рядам прокатился смех. – По обычаю нашему, помянем отца-основателя корпуса, его императорское высочество великого князя Сергея Николаевича, чьим попечением он возник; да представим тех, кто в этом году будет вашими наставниками…

Фёдор заметил, как подполковник Аристов глядит на строй преподавателей словно бы с недоумением. Как будто он кого-то не ожидал там увидеть или, напротив, – не увидел. Командиры же самого младшего возраста остались со своими воспитанниками и в общий строй не встали.

Учителей запоминать Федя не стал. Успеет ещё наглядеться. Гораздо больше интересовали его – как и прочих кадет – красиво сервированные столы в середине зала.

…Подавали еду простую, но вкусную. Свежайшие французские булки, наваристый суп с лапшой, можно было и выбирать – рубленые мясные котлеты, или капустные голубцы, или то и то вместе; на третье вынесли роскошные сахарные плюшки, ещё тёплые, только что из печи, миндальное бланманже, кисель, тёмный хлебный квас в стеклянных графинах[15]. Кадет Воротников нацелился было поближе к Пете Ниткину, но тут подполковник Аристов что-то заподозрил, очевидно назревающее лишение кадета Ниткина сладкого или даже второго блюда, и железным голосом велел Воротникову сесть рядом с собой.

А возле Феди и Пети неожиданно оказались Костя Нифонтов, настороженно зыркающий исподлобья, и тот самый кадет по имени Лёва, что ввалился в их комнату раньше в компании, надо понимать, своих новых приятелей.

– Привэ-эт, – растягивая последнюю «е» и превращая её в некое подобие «э», проговорил мальчишка. – Ле-эв. Ле-эв Бобровский, к вашим услугам.

При первом знакомстве он, помнится, говорил несколько иначе. Тут, видно, решил показать форсистый говор гвардейских школ, над которым папа искренне потешался.

– Очень приятно, – радостно выпалил Петя, прежде чем Фёдор успел его остановить; выпалил с таким щенячьим восторгом, что кадет Солонов мысленно застонал. – А я Пётр, Петя Ниткин…

– Зна-аю, – снисходительно бросил Лев Бобровский. – А это Костя Нифонтов. Верно, Костя?

Тот немедля и часто закивал.

– А вы, господин кадет?

– Солонов. – Феде этот самый Лев Бобровский сразу же не понравился.

– Фёдор его зовут, – вылез Нифонтов. – Я, мы, в общем, папка мой его знает!..

– Кэ-эк интэрэ-эсно, – протянул Лев, пристально глядя на Фёдора. – Так вот, сударь мой Пэ-этр, я вот слушал вас в физиче-эском кэбинэтэ…

Фёдору ужасно хотелось гаркнуть Бобровскому: «Да говори ты нормально, не можешь, что ли?!», – однако он заметил пристальный взгляд Константина Сергеевича и поскорее уткнулся в собственную тарелку. В конце концов, что мне за дело до этого Льва? Пусть себе гнусавит, как хочет!

Но бедный Петя совершенно растаял. Снисходительная похвала Бобровского – и он уже взахлёб рассказывал, что да, он очень любит физику, и химию тоже любит, но мама не разрешала ставить опыты дома в ванной; а ещё он географию любит, и историю, и даже латынь!

– Хорошо, Пэ-этр! – прервал его излияния Бобровский, хлопнув Ниткина по плечу. – Думаю, мы, э-э, подружимся. Так, Костя? Полезно ведь будет дружить с Пэ-этей?

– Спрашиваешь, Лёва, – хихикнул Костя и добавил вполголоса: – Он нам подскажет, в случае чего. Верно, Петь?

Ниткин вдруг покраснел. Он вообще легко краснел, словно девчонка.

– Под-подсказывать нехорошо, господин Нифонтов.

– Нэхорошо? – вдруг развеселился Бобровский.

– Нехорошо, – твёрдо ответил Петя. – Если я кому-то подсказываю, а он урока не знает…

– Ему хороший балл ставят, – перебил вполголоса Нифонтов. – Все довольны. Карланы…

– Это ещё кто? – не выдержал Фёдор. Словечко ему совсем не понравилось.

– Не знаешь, что ль, Солонов? – зыркнул Костя. Зыркать у него получалось очень неплохо, несмотря на худобу и тонкокостность, взором он был свиреп.

– Не знаю. – Федя не опустил взгляда.

– И кто такие халдеи, не знаешь?

Это Фёдор, само собой, знал. Халдеями звали учителей, обычно – плохих учителей, но в местах, подобных Елисаветинской военной гимназии, где между начальством и мальчишками шла тихая, но беспощадная война, так звали всех наставников без разбора. Иные заслуживали этого прозвища, иные – так вовсе нет, и за них Фёдору было обидно.

– Ну так карланы – они ещё хуже халдеев, – презрительно скривился Нифонтов.

– Это кто ж тут «карлан»? – Фёдор вдруг почувствовал, как кровь начинает закипать. Тощий и вроде бы весь такой заморенный, Костя Нифонтов глядел на него, нехорошо прищурившись и безо всякого страха.

– Да все они тут. – Нифонтов изобразил рукой нечто малопристойное.

Фёдору стало обидно. Это Константин Сергеевич-то карлан? С двумя мишенями, вытатуированными на щеках?

– Ничего-то ты, Нифонтов, не знаешь, а языком мелешь, как худая баба помелом! – припомнил он одно из маминых выражений, когда та сердилась на чью-то болтливость.

– Ты-то много больно понимаешь, Солонов! – прошипел Нифонтов презрительно. – Начальство нашего брата кадета, и вообще всех, кто чином ниже, всегда душит! Им то первая радость, не знаешь, что ли? А этот… со щеками… – и Константин мазнул пальцем себе по лицу, словно рисуя круги, – откуда ты знаешь, как он это заработал? Может, в Одессе на Запорожке наколол, а ты рот и разинул, тетеря!

Фёдор сжал кулаки так, что ногти врезались в кожу. Ох и двинул бы я тебе… Чужие слова повторяешь, что ли? Или книжки какие? Сам-то бы небось нипочём так не сказал…

– Оставьтэ, господа, оставьтэ, – с ленцой вмешался Бобровский. – Не из-за чэго тут ссориться. Мы всэ тут кадэты, всэм надо друг другу помогать. Верно, господин Солонов? Верно, господин Ниткин?

– Верно, господин Бобровский, – сразу же закивал Петя.

– Ле-эв. Просто Ле-эв.

– Верно, Лев!

Фёдор ничего не ответил. Молча отвернулся и от Нифонтова, и от Бобровского. Сложный десерт на блюдечке совершенно потерял изначальную привлекательность.

– Эй, Воротников! – вдруг сказал Фёдор, сам себе удивившись.

Тот удивлённо уставился на вставшего Федю. Подполковник Аристов слегка поднял бровь.

– На вот, ешь, если хочешь. – И Фёдор протянул Воротникову своё сладкое. Воротников лишь глазами захлопал.

– Делитесь с товарищем, кадет Солонов? – вопросительно улыбнулся Две Мишени. – А попросил ли вас ваш товарищ, как подобает настоящему кадету?

– Никак нет, господин подполковник! – по-уставному вытянулся Фёдор. – Я просто вижу, он своё уже сло… то есть съел. А мне не естся что-то. Зачем же добру пропадать?

– Добру пропадать не нужно, это верно, – кивнул Константин Сергеевич. – Что ж, кадет Воротников, поблагодарите кадета Солонова. Это с его стороны весьма по-товарищески. Но, может, и другие захотят, не только вы, Всеволод?

– Не-не, – торопливо сказал Петя. – Мама мне вообще велела сладкого не есть. – Он огорчённо уставился на пустую десертную тарелку перед собой. – А я всё забываю, – добавил он сокрушённо.

– А нам хватит, – поддакнул Бобровский. – Верно ведь, Костик?

Нифонтов мрачно кивнул, сверля Фёдора взглядом.

Фёдор поставил блюдце с десертом перед Севой Воротниковым, тот, покосившись на подполковника рядом, ответил вполне человеческим «спасибо, Федь!», услыхал укоризненное поцокивание Двух Мишеней и тотчас поправился:

– Спасибо, господин Солонов!

– То-то же, – одобрил Две Мишени.

После обеда состоялось знакомство с остальными классами и преподавателями, в том числе – с математиком Иоганном Иоганновичем Кантором, старым, сухим, словно древний можжевеловый корень; Иоганн Иоганнович враз ошеломил кадет «простенькой задачкой, для разминки, каковую задачку вы, meine lieben Kadetten, конечно же все решите сейчас в уме», после чего на доске появилось:

«Купецъ продалъ 10 бочекъ масла. Каждыя три бочки съ масломъ вѣсили 22,47 пуда, а каждыя четыре пустыя бочки – 8,73 пуда. Сколько денегъ получилъ онъ на этой сдѣлкѣ, если за 1 фунтъ масла ему уплатили по 37,5 копейки, а за доставку каждаго пуда – еще по 22,5 копъ.?»

Фёдор кинул беглый взгляд на Воротникова – второгодник сидел с видом приговорённого к смерти.

Разумеется, первым опять был Петя Ниткин. Впрочем, он оказался и единственным, кто и впрямь решил задачу в уме.

После всего этого и многого иного подполковник Аристов отвёл всю седьмую – младшую – роту наверх, обратно в ротный зал. Пришли и двое других воспитателей, командиры второго и третьего отделений. Капитаны Коссарт и Ромашкевич казались братьями: оба худые, жилистые, поджарые усачи со строгими взглядами. У обоих на кителях – маньчжурские награды.

– Пока мы обедали, вам доставили недостающую форму, книги и положенные письменные принадлежности, – сказал Константин Сергеевич, глядя на пока ещё не слишком ровный строй кадет. – Гражданские вещи ваши, как и прежде, в чемоданах, в цейхгаузе. Вы сможете их брать, направляясь в отпуск, если таково будет разрешение его превосходительства начальника корпуса. Помните, что право носить александровский мундир в городе вам ещё только предстоит заслужить. Погоны ваши, кокарда, аксельбант – а у старших возрастов и личное оружие, штык-нож, – всё это не игрушки и не маскарад. Одно из самых строгих наказаний – лишение права формы. Честь кадета-александровца – не шутки. Это первое.

Фёдор скосил глаза: Лев Бобровский стоял с лениво-скучающим выражением, точно говоря – да чихал я на ваши мундиры, мне в обычном платье куда привычнее и удобнее, тоже мне, придумали наказание!..

– Второе, господа кадеты, – продолжал Аристов. – Я, как командир и вашей роты, и одновременно – первого отделения, хочу предупредить об одном. Много шалостей случалось у мальчишек, пока они не осознавали, что значат алые погоны с вензелем государя на них; многое мы, воспитатели ваши, готовы понять и простить. Не поймём и не простим только одного – лжи с враньём. Всякий, на этом пойманный, будет записан в «книгу лжецов», и на субботней поверке список уличённых будет зачитываться. Вслух.

Кадеты задвигались. Такого в их прежних гимназиях, училищах или корпусах не случалось.

– Третье, господа, – невозмутимо говорил подполковник, точно и не замечая растерянности подопечных. – Бывает, что двое кадет не сойдутся во взглядах на… гм… на толкование отдельных мест из святоотеческого предания. Не сойдутся до такой степени, что стремятся разрешить противоречие сие на кулаках. Так вот, господа, хочу сказать, что именно для таких случаев у нас имеется боксёрский ринг и вызов на дуэли.

Кадеты застыли с разинутыми ртами.

– Да-да, господа, именно так. Представьте себе, что некий кадет, гм, Иванов решил, что кадет Петров нанёс ему обиду. Вместо того чтобы идти, гм, в укромное место, прячась от господ воспитателей, и там, неловко размахивая кулаками, раскровянить друг другу носы, а потом врать ротному начальнику, что, дескать, упал с лестницы, – Две Мишени понимающе усмехнулся, – кадет Иванов идёт к тому же ротному или отделенному начальнику, становится по стойке «смирно» и докладывает, как положено. Вот сейчас господин капитан Коссарт и господин капитан Ромашкевич нам это и покажут. Представим себе, что я – командир роты, а господа капитаны – поссорившиеся кадеты. Начнём, Константин Фёдорович!

Жестколицый капитан Коссарт шагнул к подполковнику, с неожиданной ловкостью и лихостью щёлкнул каблуками, вскинув ладонь к виску.

– Господин начальник роты, разрешите обратиться!

– Разрешаю, господин капитан.

– Господин начальник роты, имею доложить об оскорблении, нанесённом мне капитаном Ромашкевичем!

Кадеты было заулыбались, кто-то хихикнул, но Коссарт продолжал без малейшего смущения:

– Капитан Ромашкевич употребил в отношении меня слова, кои я считаю обидными и несправедливыми. Прошу разрешения на сатисфакцию!

– Господин капитан Ромашкевич, подойдите сюда!

Улыбаясь, худой и высокий Ромашкевич с неменьшей лихостью вытянулся в струнку, отдавая честь.

– Господин начальник роты, капитан Ромашкевич по вашему приказанию явился!

– Господин капитан, начальником второго отделения нашей роты к вам предъявлено требование о сатисфакции. Готовы ли вы дать его? Напоминаю, что, как вызванный, вы имеете право выбора оружия. Боксёрский ринг, фехтовальная дорожка или ковёр для французской борьбы?

– Так точно, готов, господин подполковник! Выбираю боксёрский ринг.

– Тогда пожмите друг другу руки в знак того, что принимаете условия.

Оба капитана рассмеялись, сомкнув ладони в рукопожатии.

– Спасибо, Константин Фёдорович, спасибо, Александр Дмитриевич. Это, господа кадеты, была маленькая демонстрация, как надлежит разрешать споры, коль скоро вы не можете решить их никаким иным способом. Напомню также, что в корпусе у вас будут занятия и боксом, и борьбой, и фехтованием – как в обязательном порядке, так и добровольно-дополнительно. И если вы бросите кому-то вызов, я, ваш ротный командир, и командир того кадета, с кем вы собрались дуэлировать, будем вашими секундантами.

Фёдор искоса взглянул на верзилу Воротникова; тот стоял, растерянно мигая.

– Помните, господа кадеты седьмой роты, – Две Мишени медленно шёл вдоль строя, – нет ничего хуже обмана. Особенно – обмана своего командира. Мы с господами капитанами все побывали в Маньчжурии, воевали и, поверьте, своими глазами видели, что случалось, когда командиры полков лгали своим начальникам дивизий или начальники дивизий вводили в заблуждение командующих корпусами. Вводили по самым разным причинам. Боялись доложить правду; пытались получить подкрепления и боеприпасы вперёд остальных; старались выслужиться… это уже не важно. Вред от этого, как вы понимаете, был огромный. Поэтому, когда вы будете мне врать о том, что синяк под глазом – оттого, что вы якобы стукнулись о косяк, а вовсе не о кулак вашего же товарища-кадета, вспомните об этом. Не привыкайте ко лжи; не считайте, что это в порядке вещей, будто бы начальство – оно совсем не вы, оно другое, не живёт вашей жизнью и ему нет до вас дела. Настанет день – и вы сами сделаетесь начальством.

Подполковник остановился, постоял немного молча, оглядывая задумавшихся кадет.

– Поэтому, господа, я сегодня, в первый ваш день говорю вам – никакого вранья. Мы с вашими отделенными начальниками тоже были кадетами, мы все вышли из этих славных стен; не надо нам рассказывать, кто такие «филёры» и что «нельзя ябедничать и доносить на своих».

– И играть в пуговки на сладкие булки тоже не надо, – вступил капитан Коссарт, подкручивая ус.

– И курить за большим погребом не следует такоже, – подхватил Ромашкевич.

– Вот именно, седьмая рота. На сегодня всё. Седьмая рота, смир-р-на! Вольно, разойдись по комнатам. В девять вечера – обход начальников отделений, в половине десятого – выключается общий свет в комнатах, в десять – лампочки на ваших рабочих столах, что под постелями. Подъём – в семь часов, утренняя поверка в четверть восьмого, гимнастика, и без пятнадцати восемь – завтрак. Об остальном прочитаете в дневниках. Устраивайтесь, господа кадеты. Да, чуть не забыл. За хорошую успеваемость и примерное поведение вы, господа кадеты, получаете билет в кадетскую чайную. Нет, денег там не надо. Можете взять себе чаю с сахаром, сдобу, сушки, баранки, карамельки, по счёту. Билет именной, так что не надо пытаться, гм, пройти по чужому. – Две Мишени внимательно взглянул на покрасневшего Воротникова. – Первый раз пойти могут все. А дальше – всё зависит только от вас. Идёмте!

Чайная располагалась в первом этаже и оказалась очень уютной. Сделана она была словно старый трактир, со стойкой от стены до стены, за которой стоял фельдфебель Павел Ерофеич в длинном белом фартуке.

– Руки мыли, господа кадеты? – невозмутимо осведомился он.

– Руки крайне желательно иметь чистые, Павел Ерофеич об этом все возраста спрашивает, а однажды самого начальника корпуса спросил. – Две Мишени улыбнулся, а старик-фельдфебель ухмыльнулся в усы. – Так ведь дело было?

– Именно так, вашескобродь! Тогда едва-едва младшую роту усадил, со двора явившихся. И я-то каждого – руки мыл? Руки мыл? Руки мыл? Тут-то его превосходительство заходят, а я и ему, с разгону, мол, руки мыли?..

– Ну, начальник корпуса, Дмитрий Павлович человек весёлый, сам первым смеяться начал, – продолжил Две Мишени. – И сказал, что, мол, руки мыть – дело благое и спрашивать об этом не грех и самого государя, коль заглянет. А то ведь забудет за грузом державных дел!..

На столах пыхтела пара огромных самоваров, в которых Ерофеич поддерживал угли горячими. Чайная разделена была короткими перегородками так, что можно сесть компанией.

Фёдор сел с Петей Ниткиным и Юркой Вяземским, с которым успел познакомиться. Неподалёку обосновался кружок кадета Бобровского – сам «Ле-эв», Севка Воротников и примкнувший к ним Костя Нифонтов.

– Не боись, – услыхал Фёдор высокомерный голос Бобровского. – Так и быть, Се-эва. Подскажу тебе с французским. А ты, Костька, с арифметикой поможешь!

«Как это у него получается, у Бобровского? – с некоторой завистью подумал Федя. Почему это Воротников, который на две головы выше, перед ним заискивает? И списать просит робким голосом?

– Я тебе, Сев, – пообещался Нифонтов, – шпаргалочку напишу. Такую шпаргалочку, что никто ни в жисть не сыщет! Иоганн Иоганныч даже и не заметит!

– Так ведь там зада-ачи, – протянул Воротников.

– А я тебе напишу, какие формулы, где нужно!

– Вот уж да, расстарайся, Костька, – покровительственно уронил Бобровский. – На увольнительную тогда в гости ко мне пойдём, а потом в синематограф и в кондитерскую. Не бойся! Я угощаю.

«Ишь, щедрый какой! – мрачно подумал Федя. У него самого с карманными деньгами было не очень, да и зачем они кадету, поступившему на полный казённый кошт? – Конечно, они с ним дружиться будут!.. Только… только ведь всё равно это не по-настоящему. Вот не по-настоящему, и всё тут».

Феде Солонову пока всё нравилось, и даже Нифонтов с Бобровским и Воротниковым не могли испортить ему настроения. На вешалках в их с Петей Ниткиным обиталище висела повседневная форма, та самая, что они получили заранее, подогнали дома и которую он тащил в чемодане утром, вместе с обычной мальчишеской одеждой. На полках расставлены полученные учебники, по ящикам разложены тетради; Петя даже несколько утешился, подбирая место каждому угольнику и транспортиру.

Фёдор невольно загляделся, как его сосед, что-то тихонько приговаривая себе под нос, ставил в гнездо на столешнице чернильницу-непроливайку, как занимали места в стаканчиках перья, остро очиненные карандаши; словно батарейные брустверы, ложились пухлые резинки.

Стопку тетрадей Петя выровнял, точно по отвесу. Учебники расставил по алфавиту; и так получилось у него всё красиво, что Федя невольно принялся ему подражать.

Учебники были толстые, новые, тяжёлые. Особенно приятно лежал в руках увесистый том «Основъ военнаго дела»; да, не зря папа говорил, что теперь в корпусах всё совсем по-иному, чем когда учился он сам.

– Интересно, а книжки из библиотеки сюда, в комнаты, брать можно? – задумчиво проговорил Петя, критически оглядывая свою работу, – по мнению Феди, это хоть сейчас фотографируй и отсылай в журнал «Светлячокъ» с подписью: «Такъ должны выглядѣть столъ и книжная полка всякаго прилежнаго ученика».

– Можно, можно.

– Точно? – просиял Петя. – Хорошо! Я слыхал, только в читальном зале разрешают…

Так, за приборками и разговорами, настала вечерняя поверка.

Запел сигнал горна, Федя дёрнул Ниткина за руку – тот как раз пустился в рассуждения о том, успели ли в корпусе получить последние номера «Практикума начинающаго химика».

Вечерняя поверка оказалась самой обычной. Двух Мишеней уже не было, пришёл только капитан Коссарт, объяснивший, что под конец дня роту в очередь обходит один из отделенных начальников.

– На ночь каждая комната запирает дверь изнутри, – говорил капитан, прохаживаясь вдоль строя. – У меня, у господина капитана Ромашкевича и у господина подполковника Аристова имеются универсальные ключи. А вам, господа кадеты, хождения после отбоя по коридору категорически воспрещаются. Нечего вам тут делать; выходим только в случае пожарной тревоги. Всё ясно, господа кадеты?..

Конечно, удивительно, когда боевой офицер-маньчжурец, целый капитан проверяет, хорошо ли вымыты уши, чистые ли руки и правильно ли повешена на плечики форма…

Потом, когда они уже расходились, Федя поймал на себе неприязненный взгляд Кости Нифонтова и подумал, что да, запереть дверь изнутри будет нелишней предосторожностью. Иметь дело со здоровенным Воротниковым, придавившим его подушкой, Фёдору решительно не хотелось.

Кончался первый день в корпусе; на соседней кровати завозился Петя Ниткин, вспыхнул электрический фонарик.

– Прости, – виновато сказал Петя, – я тебе не помешаю? Не могу спать, пока не почитаю хоть немного, видишь, какая история…

Свет мешал, но выговаривать новому приятелю (а что они станут приятелями, Федя уже не сомневался) не хотелось.

– Ничего-ничего, читай себе, – сказал Фёдор, поворачиваясь на бок и натягивая одеяло на голову.

Ему казалось, что он так и пролежит до самого утра с открытыми глазами, но вместо этого он вдруг услыхал внезапное «Рота, подъём!» и не сразу сообразил, что уже успело наступить утро.

Первое его настоящее утро в корпусе.

– Рота, подъём! – раздалось из чёрного раструба. И тотчас же заиграли горнисты.

3-я Елисаветинская даром не прошла. Там запоздавших младших старшие классы лупили мокрыми полотенцами, завязанными узлом, и Фёдор кубарем скатился по ступенькам.

– Рота, подъём! – настойчиво повторил раструб голосом Двух Мишеней.

Сбросив ночное, Солонов ринулся умываться. Нет, как же здорово, что не надо бежать в общую туалетную!..

Он так торопился надеть форму, что не сразу даже заметил, что Петя Ниткин продолжает сладко спать, с головой укрывшись одеялом.

– Петя! Да Петька же!..

– Мм… – раздалось сонное.

– Вставай! Подъём уже сыграли!..

– Чи-чиво?..

– Вставай, говорю! – Федя сдёрнул с соседа одеяло. – Сейчас дежурные придут!..

– Мм…

– Не мычи! Счас водой оболью! – пригрозил Фёдор. – Потом спасибо скажешь!..

– Ну ладно, ладно, – заворчал Петя, кое-как спускаясь. – Дома меня никогда в такую рань не будили…

– Так то дома, а то в корпусе!..

Замок на двери, старательно запертый Фёдором на ночь, предательски щёлкнул. Створки приоткрылись, хлынул свет из коридора.

– Подъём, господа кадеты, – заглянул к ним подполковник Аристов. – Подъём и построение!.. Вам следует поспешить, господин Ниткин.

– Так точно! – выручая друга, Фёдор поспешно вытянулся.

– С каких это пор ваша фамилия стала «Ниткин», господин кадет Солонов?

Федя не знал, что сказать, и только ел глазами начальство, потому что за его спиной Петя Ниткин прыгал на одной ноге, тщетно пытаясь попасть в ускользающую штанину чёрных форменных брюк.

Две Мишени едва заметно улыбнулся.

– Поторопитесь, господа кадеты, – и шагнул обратно за порог.

Выяснилось, что одеваться быстро, согласно уставам, Петя Ниткин категорически не умеет. Он всё делал тщательно, со старанием, но ужасно, непредставимо медленно. В зал, где уже строилась рота, они с Фёдором выскочили последними, удостоившись ухмылок от Нифонтова, Бобровского и Воротникова. Последний вообще глядел на Петю, словно кот на сметану, ну или как удав на кролика.

Построение не сильно отличалось от привычного всем, кому довелось учиться в военных гимназиях. Две Мишени и командиры отделений шли вдоль строя, проверяя, чистые ли руки, уши, ногти, всё ли в порядке с формой, блестит ли бляха на ремне и начищены ли полуботинки. Хоть и лёгкие, сиять они должны были не хуже, чем предназначенные для парадов сапоги. Поодаль, в оконной нише, устроился с раскладным столиком портной-старослужащий; капитаны Коссарт и Ромашкевич отправили к нему пару кадет, уже ухитрившихся лишиться где-то пуговиц.

– Впоследствии, господа кадеты, к портному будете являться или вечером, перед сном, или же утром, до построения. – Две Мишени, заложив руки за спину, прохаживался вдоль строя. – Так… Все готовы? Смир-но! Напра-во, пойте молитву! «Отче наш» и «Спаси, Господи, люди Твоя».

Спели. Не шибко стройно, конечно.

– Кто в лес, кто по дрова, – вздохнул подполковник.

– Научатся, Константин Сергеевич, – сказал Коссарт.

– Конечно. Начинайте утреннюю гимнастику, а затем ведите роту на завтрак, Константин Фёдорович.

Гимнастика была частично знакома – сокольская без предметов, заканчивавшаяся отжиманиями.

И если Фёдор отжимался вполне даже сносно (как и тощий, но, видать, жилистый Нифонтов, не говоря уж о силаче Воротникове, напоминавшем сейчас поршень паровой машины), то несчастный Петя Ниткин после нескольких безуспешных попыток просто упал лицом в пол и замер, тяжело дыша.

Капитан Коссарт пристально поглядел на него, однако ничего не сказал.

– Петь, вставай, – зашипел приятелю Фёдор, едва только прозвучала команда «Встать! Вольно, оправиться!».

– Не-э… – простонал Петя, не поворачивая головы.

– Вставай! – пихнул его локтем Фёдор. – На ко́злы захотел?

Ко́злами в Елисаветинской гимназии звали скамью в подвале, где секли провинившихся. У Солонова это вырвалось словно само собой.

Кое-как кадета Ниткина удалось поставить на ноги. Был он весь красный и в поту; Фёдор затравленно огляделся, замечая со всех сторон насмешливые и полупрезрительные взгляды других кадет.

– Вы, мэлэдой чэ-эк, видать, сильно устали? – ухмылялся Бобровский.

Воротников послушно загоготал.

– Рота, марш! – спас всех капитан Коссарт.

…Завтрак был накрыт в том же самом зале, где и вчерашний торжественный обед; белоснежные скатерти, на подносах – свежие французские булки, блюдца с квадратиками золотистого масла, тарелки с нарезанной колбасой и сыром, большие кружки с алым вензелем корпуса, в которые наливали чай из больших медных чайников, разносимых служителями.

– Тэ-эк… – явно подражая Бобровскому, протянул второгодник Воротников, проходя мимо никак не могущего отдышаться Ниткина. – Много тебе этой колбасы, Нитка, жирдяй ты этакий. Брюхо лопнет. Ты ж сам хотел со мной поделиться, верно?

И он одним ловким движением, говорившем о немалом опыте, отправил в рот разом все четыре положенных Ниткину толстых куска колбасы.

Фёдор не успел перехватить его руку, а довольный второгодник как ни в чём не бывало уже шагал дальше, к своему столу.

И капитан Коссарт, как назло, смотрел сейчас в другую сторону.

Петя опустил голову и часто замигал.

– Эй, Воротников, ты чего?! – вскинулся было Фёдор. – Не твоё, отдавай!..

– Было ваше, стало наше, – отмахнулся второгодник. – А тебе-то что, Солонов?

Ну да. «Тебе-то что, Солонов?» Вот так оно всё и начинается, а потом презираешь себя за трусость.

– Ты у Ниткина еду отобрал. Ни за что ни про что. Он её тебе не проигрывал.

– А ты-то чего лезешь? Помалкивал бы ты лучше, – сощурился Воротников. – Ты вообще кто такой?

– Фёдор. Солонов. – Федя сжал кулаки, нутром уже понимая, что драки после уроков. скорее всего. не избежать.

– И откуда ж ты, Солонов Фёдор, такой? – стал кривляться второгодник.

– Из Третьей Елисаветинской, – процедил Федя. – Слыхал про такую? Иль нет? К нам даже из Вольской гимназии самых отчаянных присылали! Неисправимых. Слыхал, нет?

«Не имей сто рублей, а имей одну наглую морду», – как говаривал дядя Сергей Евлампиевич.

Очевидно, что-то где-то Воротников слыхал, потому как на лице его отразилась некая работа мысли.

Фёдор ухмыльнулся как можно выразительнее и несколько картинно потёр шрам на подбородке.

Самое смешное, что «неисправимых» из Вольской к ним действительно присылали, когда их родители или опекуны переезжали в Елисаветинск, где стояло сразу три армейских полка – пехотный, егерский и драгунский.

– Ну, смотри, Солонов, – наконец выдал Севка. – Коль махаться хочешь – это можно устроить! Только не здесь. – Он широко ухмыльнулся и отправился к своему столу, тем более что к ним уже начинали приглядываться дежурные дядьки и офицеры.

Петя Ниткин застыл над опустевшей тарелкой.

– Я… я господину капитану скажу… – полушёпотом пробормотал он, растеряно глядя в пустую тарелку.

– Что ты ему скажешь? – накинулся на друга Фёдор.

– Что он у меня… что еду забрал… колбасу!

– А он скажет – это ты сам слопал, а на него сваливаешь.

– А вы разве не подтвердите? – простодушно удивился Петя.

Конечно, подполковник Аристов говорил про то, что нельзя врать и что надо идти к ним, но… Уж больно памятно было, как презирали «филёров» и как устраивали им «тёмные» в 3-й Елисаветинской.

Фёдор глянул на лица соседей по столу, с которыми ещё даже не успел познакомиться.

– Филёрить сразу, да-а? – неприятно скривил рот высокий и тощий парень с веснушками. Что ж, как и ожидалось.

– А ты ворон не лови, тогда и колбаска никуда не денется! – поддержал его сосед, вихрастый блондин с бледно-голубыми глазами.

– А ябедничать – сам знаешь, – согласился и третий, рыжий. – Можно и того!..

Петя съёжился, втянул голову в плечи.

– А еду отбирать, значит, можно?! – резко спросил Фёдор.

– А ты не зевай, – ухмыльнулся рыжий.

– Эх, вы! – вырвалось у Фёдора. – Не у вас отобрали – так и ладно, значит?

Мальчишки за столом переглянулись. И, судя по ответным взглядам, дело обстояло именно так. «Не у нас, так и ладно».

– И что ж ты думаешь, что филёрить теперь можно, да, Солонов? – чуть ли не с укоризной сказал вихрастый. – Не по-нашему это, не по-кадетски. Пусть вот он к Воротникову идёт, скажет, что после уроков драться будет. Или сам иди, как собрался. Драться так драться, по-честному. А он-то сразу «скажу капитану»!..

– Да кишка у них обоих тонка, с Воротниковым махаться-то!.. – загоготал веснушчатый, однако третий, рыжий, только покачал головой, задумался.

– А вот увидим, – дрожа от бешенства, сказал Фёдор. – Петя! Чего замер, ешь давай. Сыр мой хочешь? Я его терпеть не могу…

– Хочу, – прошептал красный как рак Пётр. – И, Федя… не надо, а? Пожалуйста… Обойдусь я без этой колбасы…

– Он у тебя её и завтра тогда отнимет! – рассердился Фёдор. – И булку сладкую, и вообще всё, что только захочет!..

– Седьмая рота! Пять минут чай пить осталось! – зычно крикнул дежурный по столовой, из старших кадет.

Фёдор поспешно сунул Ниткину свой сыр, в один присест проглотил собственный бутерброд, быстро допил чай. Предстояло разойтись по классам.

Из столовой младший возраст выходил строем, но сразу же разделился по отделениям. Первое, где были Солонов и Ниткин, должно было проследовать на русскую словесность; в дневнике-табеле значилось после названия предмета:

«…преподаватель И. И. Шульцъ».

– Немец небось, – услыхал Фёдор за спиной голос Кости Нифонтова, развязный и с издёвочкой. – Немец-перец-колбаса, кислая капуста!..

– Мож, мы его того? – тотчас предложил Воротников. – Чтоб знал, что мы – о-го-го!

Что значило «того» и «о-го-го», лично Фёдор Солонов не понял, однако Нифонтов захихикал, а Бобровский снисходительно ухмыльнулся.

– Нэ стоит, господа, нэ стоит, – остановил он приятелей. – К тому же… Господин Солонов, а господин Солонов!..

– Чего тебе? – обернулся Фёдор, пока они шли широким и светлым коридором корпуса к дверям классной комнаты.

– Слышэл я тут краэм уха… что ты с Севкой Воротниковым дрэтсэ собрэлсэ?

– Твоё какое дело, Бобровский? – Федя не собирался уступать.

– Ну кэ-эк жэ. Всеволод друг мой, а дэла друзэй – мои дэла, вот тэк!

– Заместо него хочешь?

Бобровский вновь ухмыльнулся, уверенно, солидно.

– Зачэм замэсто? Уговор дороже дэнэг. Только глупо это, Солонов, из-за тихони в драку лэзть.

– Отстань, Бобровский, а?

За спиной Льва маячили напряжённые физиономии веснушчатого и вихрастого, рыжий куда-то делся.

– Могу и отстэть, – пожал плечами Бобровский. – Мне-то что? Тэбэ с Севкой дрэтсэ, нэ мнэ.

Фёдор не ответил, потому что они оказались у знакомых уже дверей.

Расставленные непривычно, по дуге парты, не парные, а на одного. Высокая кафедра учителя, его массивный стол, в углу – тележка с каким-то аппаратом под аккуратным холстом. На стенах висели портреты писателей, но не знакомые, стандартные литографии, а настоящие полотна, как и в вестибюле корпуса.

Прямо над доской (вернее, досками, занимавшими всю стену) висел портрет государя; а рядом с дверьми – большая батальная картина, сразу привлёкшая Федино внимание.

На ней поднимались земляные валы с фашинами поверху, из полузасыпанных амбразур торчали чёрные жерла старинных пушек. Все подступы к валу завалены были телами – большей частью в красных мундирах с белыми перевязями, среди которых и ближе всего к валам примешивались серо-зелёные русские шинели. Над бастионом гордо реял армейский флаг с косым крестом и двуглавым орлом в середине, а рядом с ним стояли два человека, один молодой, а другой средних лет, с характерным профилем и единственными в своём роде бакенбардами.

«Тайный совѣтникъ камергеръ А. С. Пушкинъ и поручикъ графъ Л. Н. Толстой на Малаховомъ курганѣ».

Фёдор дисциплинированно сел в середине, рядом с Петей. На первый же ряд, как ни странно, первым плюхнулся Бобровский, прямо напротив кафедры. Нифонтов устроился рядом; несчастный Воротников заметался, словно цыплёнок под коршуном. Его второгодническая душа отчаянно стремилась забиться в самый дальний от учителя угол; однако Бобровский поманил его, и Севка со страдальческим выражением уселся по другую сторону от приятеля, на самый край скамьи, словно была она из раскалённого металла.

Лев принялся что-то втолковывать Воротникову, но длилось это недолго. В коридоре зазвенел звонок, и едва его трели стихи, как за дверьми послышались сперва приглушённые голоса, а потом – шаги.

Створки распахнулись, в класс первым шагнул Две Мишени, за ним – дядька-фельдфебель.

Отделение дружно встало.

Назначенный дежурным долговязый Юрка Вяземский вскочил, хлопнув крышкой парты.

– Господин подполковник, в седьмой роте первом отделении по списку кадет двадцать, из них в лазарете никого, в отпуске никого, налицо двадцать!

Вяземский отбарабанил это с чёткостью и ловкостью бывалого военгимназиста; Фёдор аж зауважал. Так лихо в его прошлой гимназии докладывать не умели, тянули и мямлили, норовя выиграть хоть минуточку до звонка на перемену, которую начинали ждать с самого начала урока.

– Вольно, господа кадеты, – сказал Константин Сергеевич, но, как-то странно, он словно был чем-то смущён. – Вообще-то вы не мне докладывать должны, кадет Вяземский, а…

– А мне, – раздался звонкий молодой голос.

Усатый дядька-сверхсрочник поспешно отшагнул в сторону, и в класс быстро вошла, почти вбежала молодая женщина в длинной серо-синей юбке и строгой однотонной блузке, бежевой, с глухим стоячим воротником, около него – ониксовая брошь. Волосы тщательно собраны в высокую причёску, взгляд строгий и решительный.

– Да-да, – растерянно сказал Две Мишени и кашлянул. – Господа кадеты, ваш… преподаватель русской словесности госпожа Шульц. Ирина Ивановна Шульц.

Фёдор вытаращил глаза, как и остальные кадеты. Учителей-немужчин у него ещё не случалось. Особенно в военной гимназии. Как так? Как так? Так разве бывает?

– Здравствуйте, господа кадеты. – Голос у Ирины Ивановны был спокойный и ровный, только щёки чуть-чуть румяны. – Так кто из вас должен мне доложить о наличии на уроке?..

Вяземский взглянул было на подполковника, однако тот почему-то смотрел вниз, на собственные сапоги. И верно, они вполне могли послужить зеркалом, так были начищены.

– Господин… госпожа преподаватель… ница? – растерялся и сбился Вяземский.

– Госпожа преподаватель, очень хорошо, – кивнула m-lle Шульц и слегка улыбнулась, ободрительно.

Вяземский вновь протараторил свой короткий рапорт.

– Прекрасно, просто замечательно, – одобрительно кивнула Ирина Ивановна. – Читайте молитву!

– Преблагий Господи, ниспосли нам благодать Духа Твоего Святаго, дарствующаго смысл и укрепляющаго душевныя наши силы, дабы, внимая преподаваемому нам учению, возросли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителем же нашим на утешение, Церкви и Отечеству на пользу! – Вяземский обрёл почву под ногами и мчался на всех парусах.

– Садитесь, господа кадеты. – Госпожа Шульц весьма выразительно воззрилась на подполковника, по-прежнему занятого разглядыванием собственного отражения в носках сияющих сапог. – Сударь мой, Константин Сергеевич? Желаете что-то сказать моему классу?

– Нет-нет, Ирина Ивановна, – поспешно отвечал Две Мишени. Двинулся было к двери, но передумал. – Седьмой роты первое отделение! Не… не посрамите.

И с этими странными словами быстрым шагом вышел, мало что не вылетел в коридор.

Ирина Ивановна аккуратно притворила за ним двери. Дядька-унтер протопал на своё место позади парт, уселся там.

Фёдор скосил глаза – Бобровский уже достал и учебник, и большую разлинованную тетрадь, и чернильницу-непроливайку, и перо с промокашкой, всем видом своим демонстрируя рвение.

– Нет, – заметила его усердие госпожа Шульц, – чистописанием мы сейчас заниматься не будем. Займёмся, господа кадеты, словесностью. Русским языком. Прекраснейшим и удивительнейшим из всех языков, нам дарованных.

– Грамматика, – вздохнул Воротников. Он вздохнул шёпотом, еле слышно, но Ирина Ивановна отличалась, похоже, прекрасным слухом.

– И не грамматика, – вдруг улыбнулась она. – Она тоже важна, и мы тоже будем её учить, но… начнём с языка и с того, что на нём создано, чем мы гордимся.

Кадеты недоумённо переглянулись, это совершенно не походило на привычное многим зазубривание хором правил и исключений. Или на хорошо знакомый всем гимназистам мнемонический стишок с перечислением слов, где надлежало писать «ѣ», начинавшийся так:

– Вы думаете, дорогие мои, что «словесность» – это что-то такое древнее, окаменевшее, мхом поросшее?.. Нет, нет и ещё раз нет. Это живое, то, что вокруг нас. Тёплые слова друга, песни, что хорошо поются у походного костра, стихи, что помогают, даже когда их просто читаешь про себя или себе.

«Стихи?» – удивился Федя. В военгимназии со стихами было туго. Нет, «Как ныне сбирается вещий Олег» они в строю исполняли лихо и не без удовольствия, Елисаветинск аж вздрагивал, когда их класс маршировал по Вознесенской. Но вообще стихи – это же для девчонок!..

Мысль эту он развить не успел.

Госпожа Шульц, заложив руки за спину, прошлась туда-сюда вдоль первого ряда и вдруг всё тем же звонким, упругим голосом начала читать:

Она читала, и заслушался даже второгодник Воротников, даже с лица Бобровского исчезла ехидноватая ухмылочка. И даже дядька Серапион Макарыч, повидавший на веку своём множество самых разных учителей и уроков, отложил починяемый мундир и слушал.

– Прекрасен язык наш, – дочитав, улыбнулась Ирина Ивановна. – И грамотному офицеру нужен не меньше орудий, винтовок, снарядов и патронов. И не только «die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert»[17].

Кадеты переглянулись – Фёдор заметил, как Бобровский вновь надевает свою ухмылку.

– Помните, как во время Тюренченского сражения полковой священник, отец Стефан Щербаковский, повёл в атаку 11-й Восточно-Сибирский полк? Повёл русским словом, а не начальственным приказом. Уже погиб командир полка, японцы окружили наших стрелков со всех сторон, и положение казалось безнадёжным. Главные силы армии отходили, сибиряки прикрывали отступление и полегли бы все, если бы не отец Стефан. Слово его оказалось сильнее и вражьих пуль, и страха смерти. Одушевлённые, наши цепи бросились вперёд, штыками пробив японское кольцо и вырвавшись из окружения[18].

Дядька Серапион Макарыч как-то подозрительно закашлялся, глядя в угол.

Точнее, не просто «дядька», а отставной фельдфебель, с крестом как раз за маньчжурскую кампанию.

– Русское слово, – чуть мягче сказала Ирина Ивановна, – способно творить истинные чудеса. Вам предстоит овладеть им, словно оружием, знать так же хорошо, как устройство пулемёта или трёхдюймовой полевой пушки. Всё ли понятно, господа кадеты? Или есть вопросы?

Какие ж тут вопросы? Фёдор старался справиться с непрошеным комком в горле. Петя Ниткин рядом, пригорюнившись, похоже, готов был вот-вот расплакаться.

И тут перед ними взлетела рука.

Бобровский. Ух, нечистый, неужто каверзу затеял?!

В Елисаветинской гимназии подшутить, порой зло, над учителем, особенно нелюбимым и придирой, почиталось за доблесть. Но тут-то, только ведь начали, первый урок как-никак!..

– У вас есть вопрос, кадет?..

– Кадет Бобровский! – Ничего не скажешь, встал как положено, доложился чётко, молодцевато, образцовый воспитанник. – Разрешите спросить, госпожа преподаватель?..

– Разрешаю, – кивнула Ирина Ивановна, подходя ближе.

– Отец Стефан, конечно, герой. – Руки Бобровский держал строго по швам, подбородок вскинут, плечи развёрнуты – ну прямо картинка из устава. – Однако он ведь лицо некоторым образом духовного звания. Их в семинарии тому учат. А офицер должен команды подать верные и вовремя. Чтобы полк в беду не попал. Я так думаю.

– И потому вопрос ваш, кадет Бобровский? – Госпожа Шульц слегка склонила голову. Она принимала вызов.

– Может, лучше нам больше про пушки и пулемёты учить? А слово – оно для тех, кто про них не знает? Для… для отца Стефана. Ну, и таких, как он. – Под конец Бобровский чуть зачастил, уж больно спокойно, но и со смешинкой в глазах взирала на него Ирина Ивановна. Он даже своё «эээ» забыл, вставляемое куда ни попадя.

– Про пушки и пулемёты учить конечно же необходимо, – кивнула госпожа преподаватель. – Но представьте себе, кадет Бобровский, что вы – в рядах того же 11-го пехотного полка, по вашим цепям режут японские пулемёты, их артиллерия засыпает вас шрапнелью, командир смертельно ранен, и сам отец Стефан падает, обливаясь кровью, сражённый случайным осколком. Что тогда, кадет Бобровский? Что вы сделаете? Подхватите из рук убитого знаменосца стяг, найдёте – или постараетесь найти – те слова, что поведут ваших солдат за вами? Или решите, что, поскольку нет ни пушек, ни конницы, вы в кольце и положение безвыходно, – нужно сдаться?

Ух, как у неё сверкнули глаза, у госпожи Шульц! Всё отделение разом подобралось, а Серапион Макарыч так и вовсе поднялся, выпятив грудь.

Бобровский покраснел и, кажется, растерялся. Фёдор видел, как пальцы его мнут ткань форменных брюк.

– Или, может, вы скажете, что и написать толковое, грамотное, чёткое донесение по команде вам тоже уметь не надо? Или не надо уметь найти слово для солдата не только в пылу сражения, но и в мирные дни, на бивуаке, ободрить уставшего, похвалить усердного, так, чтобы не несло бы за версту казёнщиной? Чтоб солдаты любили бы вас, кадет, будущий офицер Бобровский, любили и шли за вами в огонь и воду, а не боялись и ненавидели?

Бедняга Лев стоял ни жив ни мёртв. Костя Нифонтов взирал на него со страхом, а на госпожу Шульц – с неприязнью. Второгодник же Воротников, напротив, слушал Ирину Ивановну раскрыв рот и не сводя глаз.

– Садитесь, кадет, – уже мягче сказала учитель. – Вы задали очень хороший вопрос, я рада, что смогла поговорить с вами об очень важном. Ну а теперь, когда все, я надеюсь, поняли, что слово командиру нужно не меньше, чем винтовка, можно открыть хрестоматию. Мы начнём конечно же с Александра Сергеевича Пушкина.

Кадеты задвигались, зашуршали страницами. Бобровский, красный аки рак, сел на место, невидяще глядя прямо перед собой, и Фёдор мысленно пожалел Ирину Ивановну – ох, возненавидит её этот «Ле-эв», как есть возненавидит!

Хрестоматия была хорошая, новая, красивая. Никаких старых, потёртых, а во многих местах и разрисованных учебников, доставшихся от старших классов, как в старой гимназии.

«Пушкинъ», – гласил раздел.

Много гравюр.

«Пушкинъ на лицейскомъ экзаменѣ въ Царскомъ Селѣ 8 января 1815 года, съ картины И. Е. Рѣпина».

Юный поэт в парадном мундире с ало-золотыми петлицами вдохновенно вскинул руку, звучат знаменитые строки: «Страшись, о рать иноплеменныхъ! Россiи двинулись сыны…»; привстал со стула старик Державин, внимает, стараясь не пропустить ни слова.

«Встрѣча Пушкина и Государя Императора Николая Павловича въ Чудовомъ монастырѣ, 8 сентября 1826 года, съ картины И. Н. Крамскаго».

Император, лишь немного старше Пушкина, сидит у стола, смотрит на застывшего у окна поэта, словно только что произнёс: «Ну, понимаешь теперь, о чём я?» И кажется, что Пушкин вот-вот кивнёт в ответ.

«Государь Николай Павловичъ лично останавливаетъ дуэль Пушкина и Дантеса 27 января 1837 года, съ картины А. В. Тыранова[19]».

Первые картины Фёдор хорошо знал, третью же видел впервые. Взрывая снег, в круг чёрных нагих деревьев врывался великолепный конь, несший на себе русского императора. Рука грозно простёрта, лик суров. Пушкин, однако, отнюдь не кажется испуганным, ствол его оружия смотрит в небо, взгляд спокоен, хотя и смущён. Дантес же, напротив, изображён рухнувшим на колени, лицо искажено ужасом, дуэльный пистолет отброшен в снег. Секундант Пушкина Данзас покаянно вскидывает руки; за государем виднеется жандармский эскорт.

«Его императорское величество, получив из достоверных источников сообщение о готовящейся дуэли, а также о многих обстоятельствах, её сопровождавших, самолично и со всей поспешностью поскакал на Чёрную речку…»

Чуть ниже, под иллюстрацией, напечатаны были пушкинские стихи, начинавшиеся строчкой: «И ты, о день, не ставший роковым…»

Был там и отрывок из пушкинских воспоминаний:

«Государь на меня, конечно, разгневался. „Ах, брат Пушкин! – сказал он мне, когда я, поневоле смущённый, ступил в его кабинет. – Что же ты творишь?! Ты, кого Россия покрыла славой, первый поэт её, идёшь против моих повелений? Разве не запретил я дуэли? Разве не разбирал я совсем недавно случай твой? Пушкин, Пушкин, это нехорошо!“

Не имея многого сказать, я, однако, со всем почтением поведал государю, что не в силах был выносить насмешки, порочившие честное имя супруги моей.

„Сие мне ведомо, – перебил меня государь. – Но должен ты был вновь явиться ко мне; я бы уладил дело. А если б мы не успели?“

Я хотел ответить, что всё в руце Божией, но, видя, что государь разом и гневен, и опечален, промолчал, сказав лишь, что, наверное, не сделался б поэтом, коли умел бы столь хорошо смирять порывы сердца моего. Это понравилось государю, он улыбнулся и сказал:

„Открывшиеся новые сведения велят мне скорейше выслать и барона, и приёмного сына его за границу. Свояченица твоя, супруга Дантеса, сможет последовать за ним, коль пожелает. Ты же, брат Пушкин, ступай и трудись. “Историю” твою, я знаю, сильно ругали; меня, ты знаешь, немало ругали тоже. В этом мы с тобой схожи, однако ж я не отчаиваюсь, а иду путём служения, предначертанного мне Господом. Служи и ты!“

Я почтительнейше осведомился, как же государь узнал о дуэли, на что он лишь рассмеялся и похлопал меня по плечу.

„Иные вещи, Пушкин, положено знать лишь мне, во избежание беспокойства нравов. Ныне же ступай. Завтра тебе доставят указ: поедешь по ряду губернских городов с именным моим повелением. Много творится непорядка, как явил нам г-н Гоголь в комедии своей – всем там досталось, а мне больше всех. Поезжай и составишь для меня подробное отношение…“

Так положено было начало тому, что стало впоследствии „Земным путём“…»

Дальше тоже имелось много всего. Тот же «Земной путь» и «Повѣсти Бѣлкина», «Дубровскій» и «Евгеній Онегинъ», «Маленькіе трагедіи», «Полтава» и так далее и тому подобное.

Федя пролистнул несколько страниц.

«Пушкинъ читаетъ стихи офицерамъ въ Благородномъ собраніи Севастополя во время первой бомбардировки 5 октября 1854 года, съ картины В. Е. Маковскаго».

«Что ж это за офицеры, – подумал Фёдор, – которые во время обстрела стихи слушают? Пожары надо тушить, раненых выносить, к отражению штурма готовиться!..»

«Пушкинъ среди отступающихъ съ Южной стороны Севастополя войскъ, съ картины В. В. Верещагина».

Над развалинами оставляемых кварталов поднимается пламя, отражается в тёмной воде Севастопольской бухты; по наплавному мосту течёт сплошной поток солдат, а на берегу, упрямо опираясь на ружьё с примкнутым штыком, застыл сам поэт, и, кажется, вот-вот с уст его сорвётся «мы вернёмся!».

«Пушкинъ и Тютчевъ слушаютъ императорскій манифестъ о заключении Парижскаго мира, съ картины И. Н. Крамскаго».

Просторный кабинет, заполненные книгами шкафы, небольшой мраморный бюст. В дверях застыл курьер, читает с развёрнутого списка; Тютчев печально склонил голову, дескать, неприятно, но что ж поделать; Пушкин же, напротив, гневно нахмурил брови, сжал кулаки – как же так, сражаться, сражаться до последнего издыхания, как в «грозу двенадцатого года»!..

Но, конечно, были тут не только картины.

«Исторiя Таврической войны», «Стихи на бастіонахъ»…

«„Стихи на бастіонахъ“, безспорно, покажутся удивительными и даже странными истинному любителю пушкинской строфы, привыкшему къ отточенности ри&мъ, богатству и образности языка, удивительному свѣтлому чувству, коимъ наполнена вся пушкинская поэзія; здѣсь же г-нъ Пушкинъ зачастую прибѣгаетъ къ ри&мамъ дальнимъ и приблизительнымъ.

Очевидно, однако, что сдѣлано это съ глубокимъ осознаніемъ необходимости подобнаго, ибо проистекаетъ изъ строя тѣхъ солдатскихъ и матросскихъ пѣсенъ, которыя поэту доводилось слушать въ время Севастопольской эпопеи.

Таким образом, нельзя отрицать, что…»

– Господин кадет, – услыхал он вдруг совсем близко голос госпожи Шульц. Строгий, но не сердитый. – Столь пристальное внимание к хрестоматии, бесспорно, заслуживает похвалы, однако книгу вы прочтёте и после. А пока послушайте, что я говорю.

Отделение хохотнуло, и Фёдор поспешно захлопнул книгу. Ишь, Воротников, варежку раззявил, смешно ему, митрофанушке…

Урок получился интересным, куда интереснее того, к чему Федя Солонов привык в прошлой своей гимназии, где учитель зачастую просто говорил открыть учебник на такой-то странице и читать молча.

Ирина Ивановна Шульц рассказывала о Пушкине, о его детстве и юности, о Царскосельском лицее, где теперь в части старых залов открыли музей и куда они вскорости «совершат экскурсию», говорила живо и ясно, и перед Федей словно разворачивался новомодный синематограф – совсем юный Пушкин, ненамного старше его самого, читает стихи старику Державину, молодым человеком встречается с государем в Москве, пишет «Клеветникам России» и «Бородинскую годовщину»…

– «Так высылайте ж к нам, витии, // Своих озлобленных сынов: // Есть место им в полях России, // Среди нечуждых им гробов!» – дочитала Ирина Ивановна с чувством, делая ударение на «есть».

Мальчишки слушали, замерев, даже Нифонтов с Воротниковым; один Лев Бобровский хмурился, краснел и кусал губы, верно всё переживая свою неудачную «шутку».

На последних строчках второгодник Всеволод, забывшись, аж потряс сжатым кулаком.

– Видите, господа кадеты, как могущественно русское слово? Как виртуозно владел им, словно фехтовальщик шпагой, Александр Сергеевич Пушкин?..

Кадеты загудели, закивали, соглашаясь.

– Но русский язык – не только ваше оружие. Это ваше знамя. Ваша принадлежность к России, к народу. Начнёте пренебрегать языком, забудете его строй и правила, растеряете драгоценность мыслей, высказанных по-русски, – и перестанете быть русскими людьми!.. Но об этом мы ещё поговорим после и в подробностях; а пока что вам первое домашнее задание – своими словами, коих должно быть не менее трехсот пятидесяти, не считая союзов и предлогов, обосновать, почему русскому офицеру так важно владеть нашим языком. Припомните то, о чём мы говорили сегодня, или изложите свои собственные аргументы. Ну, скажем, о том, кем должен быть солдату хороший командир. Знаете? Нет? Ай-ай. Конечно, сегодня мы говорили о Пушкине, но его современник и тоже великий поэт Михаил Юрьевич Лермонтов в поэме «Бородино» писал… Кто помнит? Вы, кадет, э-э-э?..

– Ниткин! Петя Ниткин! – вскочил Федин приятель, и Фёдор мысленно застонал. Ох, сейчас как сказанёт!..

– Полковник наш… как там дальше, господин кадет?

– Полковник наш рождён был хватом! – с жаром продекламировал Петя. – Слуга царю, отец солдатам! Да жаль его – сражён булатом…

– Отлично, кадет Ниткин, но этого нам уже хватит! – остановила его Ирина Ивановна. Судя по Петиному виду, он готов был декламировать до самого конца. – Поэму знаете, хвалю. И вы уже сказали самое главное. «Слуга царю, отец солдатам». Вы должны уметь правильно говорить и с государем, и будучи среди нижних чинов. А как это сделать, не владея языком в совершенстве? Не зная народных песен и сказок, не зная лучших наших стихов и романов?.. Ну, довольно на сегодня. Звонок вот-вот прозвенит. Триста пятьдесят слов, напоминаю.

Переменка после первого урока была короткой, всего десять минут, но господа кадеты седьмой роты первого отделения использовали её на все сто: кто устроил «конские скачки», кто сражался у стены в пуговки, кто стоял в короткой очереди к самовару, откуда всё тот же дядька Серапион разливал ещё не остывший чай.

Петя заметно приободрился, похвала госпожи Шульц явно пришлась ко двору. Они с Фёдором пристроились за чаем – Ниткина мучила жажда, ну а Солонов пошёл за компанию.

– Эй, – вдруг раздалось за спиной, и Федя сжал кулаки.

Ну конечно. Успевшая спеться троица. Воротников, Нифонтов и Бобровский. «Ле-эв» по-прежнему красен и зол, словно разом лишился сладкого на неделю.

– Это ты, что ли, мелюзга, со мной драться хотел? – выпятил челюсть второгодник Севка Воротников. – Ты, как тебя там? Дядя Федя съел медведя?

Их услышали. Справа и слева как-то словно сами собой оказались те же трое, что были за завтраком; теперь Федя знал их имена. Веснушчатый Гришка Пащенко, вихрастый Борька Шпора и рыжий Пашка Бушен.

Петя Ниткин побледнел и задрожал. Эх ты, тютя!..

– Я хотел, – вполголоса ответил Фёдор. – Потому что ты колбасу у моего друга стянул, а настоящие кадеты так не делают. Не по-товарищески это.

– А нечего рот разевать! – глумливо начал было Нифонтов, но Воротников только махнул на него:

– Не твоё дело, Костян. Тебе, Нитка, – и Севка ткнул пальцем Петю Ниткина в грудь, – колбаса неполезна. Эвон какой пухляк! Так что я тебе, можно сказать, доброе дело делаю.

– Не трогай его, – по-прежнему негромко сказал Федя. – Драться хотел, Воротников? Ну так пошли. Если не струсил.

– Кто струсил? Я струсил? – возмутился второгодник. – Пошли, а то переменка кончится!

– А ты успеешь? – забеспокоился Костя Нифонтов.

– Успею! – хвастливо бросил Воротников. – Махну разок, он и улетит!

Фёдор ничего не сказал, а просто ноги сами понесли его к коридорному ватерклозету – обычному месту мальчишеских поединков в 3-й Елисаветинской. Петя Ниткин семенил следом, хватая друга за рукав и бормоча что-то вроде: «Федь, может, не надо, а, Федь?»

За ними целой когортой шагали Воротников, Нифонтов, молчавший всё это время Бобровский и троица с их стола – Пащенко, Шпора, Бушен.

В ватерклозете противники встали лицом друг к другу. Нифонтов, взявший на себя роль распорядителя, быстро проговорил:

– Правила как всегда – подножку не давать, лежачего не бить и ниже пояса тоже, ногами не пинаться, за волосы не хватать, в обхватку не идти, голову под мышкой не зажимать! Драться до…

– До первой крови, – великодушно обронил Всеволод.

Фёдор молча кивнул, выставляя левую ногу вперёд и сжимая кулаки. Воротников хмыкнул, фыркнул, со значением утёр нос. И замахнулся.

Нельзя сказать, что внутри у Феди всё заледенело от ужаса, нет. Дрался он немало и не боялся ни чужих кулаков, ни боли, привычно врал привычно равнодушным учителям в прошлой гимназии, красуясь с великолепным фингалом, что «налетел на дверь» или «свалился с лестницы». Однако так же врать Константину Сергеевичу Аристову отчего-то очень не хотелось. Конечно, доносить начальству, ябедничать и филёрить – это плохо, но…

От первого удара Солонов увернулся с лёгкостью. Севка слишком форсил, не ожидая от противника особого отпора, и Фёдор, памятуя папины уроки английского бокса, уклонился; в груди разгорался привычный азарт. Надо было продержаться до звонка, а там…

Воротников двинул вторично, «прямой левый», как сказал бы нанятый папой учитель бокса мистер Смит; двинул и вновь промахнулся, при этом открывшись, и Федин кулак миг спустя врезался противнику в скулу.

– Ой! – пискнул Петя.

Если бы удалось раскровянить Воротникову нос, тут бы всё и кончилось; но, увы, Фёдор попал в скулу и второгодник, ошеломлённо тряхнув головой, снова полез вперёд. Нифонтов застыл, разинув рот, с неприятной гримасой; а вот Бобровский, напротив, глядел на происходящее с непонятным прищуром, словно прикидывая что-то.

Второй раз Всеволод наступал уже куда осторожнее, держа руки в позиции, но слишком высоко. Федя качнулся раз-другой из стороны в сторону, размывая внимание соперника, и ударил сам, простым двойным, но быстрым.

От первого Воротников закрылся, но второй, правый боковой, прошёл опять. Теперь в глазах Севки появилось изумление, смешанное со злостью.

– Давай, Солонов! – вдруг поддержал его вихрастый Шпора.

В груди сладко запело. Предчувствие победы – сейчас, третий-то раз я ему точно в нос попаду!..

Но и Воротников тоже дрался немало. Третий раз он уже не лез вперёд, махал кулаками осторожнее, чтобы наверняка. Фёдор же, на волне успеха, сам рванулся, пытаясь обмануть противника ложным замахом; и сам не поверил, когда Всеволод вдруг выбросил руку ему навстречу, угодив как раз туда, куда метил сам Солонов, – в нос.

Боль вспыхнула, в глазах на миг потемнело. Воротников, однако, не успел ударить вторично – Фёдор отскочил. Ничего, я всё равно его дважды достал, а он…

– Кровь! Кровь! – завопил Нифонтов, аж подпрыгивая. – Кончай махаться! Всё, кровь!

Кровь? Какая кровь? Где? У кого?

– Федя! Федь! – бросился к нему Ниткин. Воротников отступил, дисциплинированно и в соответствии с кодексом опуская руку. – Давай сюда, к умывальнику, пока рубаху не заляпал!

«Чего заляпал?» – не понимал Федя. Со мной всё в порядке, драться даль…

И тут он наконец ощутил, что из носа по губам и подбородку бежит что-то тёплое и щекочущее.

– Умойся, – вдруг оказался рядом и Бобровский. – Быстро давай! Сейчас звонок уже!..

…Кровь они едва успели остановить, и Фёдор, хлюпая носом, подошёл к Воротникову.

– Ты победил, – сказал он сквозь зубы, как полагалось по правилам.

– Угу, – кивнул Всеволод, но без особого торжества. – Значит, колбаса Тюти за завтраком теперь моя.

Фёдор только сжал кулаки в карманах, чтобы никто не видел. Ну да, дрались за колбасу и, получается, что порцию друга он, Федя, проиграл.

– Да подавись ты этой колбасой! – со слезами выкрикнул вдруг Петя. – Только Федю не тро…

– Да кто ж его тронет? – искренне удивился Воротников. – Всё по-честному было, без обид. Ты, Солонов, драться того, силён, – вдруг добавил он. – Пожалуй, вторым силачом в роте станешь, ну, после меня, конечно.

И протянул Фёдору руку.

Федя сжал зубы, но руку пожал. Так было положено.

«Петьке сыр отдам», – подумал он. А то несправедливо будет.

Следующим уроком стояло естествознание, и кадеты направились к физическому кабинету. По отделению уже, словно лесной пожар, распространялись известия, что Ворот с Солоном (который уже кое-кем сокращался до привычного Феде Слона) бились на переменке, и Ворот Слона побил, хотя и с немалым трудом, от него получив дважды, а сам попав только один раз, зато в нос и до крови.

Сам Фёдор шёл, словно в тумане. Ну конечно, завсегда обидно получить по носу. Обидно подвести друга. Особенно же обидно дважды залепить противнику по физиономии и всё равно так глупо проиграть. «До первой крови!»

А ещё было как-то стыдно и неловко перед Константином Сергеевичем, который говорил как раз об этом. Хорошо ещё Федя форму кровью не закапал.

Физик Илья Андреевич Положинцев, в гражданском мундире с серебряными петлицами – один просвет без звёздочек, то есть титулярный советник – встретил кадет шумно и весело.

– Садитесь! Садитесь! – зычно скомандовал он, даже не дослушав доклад всё того же Вяземского, что кадет «всего в наличии двадцать». – Так, вы, господин?..

– Ниткин! – пискнул Петя, всё ещё дрожавший от пережитого волнения.

– Да-да, вы, господин Ниткин, который в курсе, что такое осциллограф! Надеюсь, что вы поможете мне на уроках, ибо, боюсь, большую часть материала вы и так уже знаете.

Петя покраснел и потупился.

– Так вот, господа кадеты! – Учитель встал у кафедры, оглядел всех пристально – тем самым странноватым взглядом, запомнившимся Фёдору, когда они первый раз зашли в этот кабинет. Взглядом сильным, упорным, упрямым и суровым, так разительно отличавшимся от бодрого уверенного голоса и приятной улыбки. – Что может быть интереснее физики в наше время? Вы только задумайтесь – синематограф и радио, телефоны и электролампочки, заменяющие керосинки со свечами – все «чудеса техники» стали возможны только благодаря физике. Военное дело меняется вслед за нашей жизнью, без радиосвязи, например, теперь не обходится ни один флот, ни одна армия. Представьте, если бы армия наша в Маньчжурии имела бы достаточно радиотелеграфных станций, и командиры могли бы оперативно доложить в штаб обстановку на их участках!..

Илья Андреевич говорил с напором, уверенно, сильно.

– Впрочем, господа кадеты, мы с вами очень многое проделаем сами. Будем строить динамо-машины и полиспасты. Простые, но надёжные барометры. Проверим, так ли смертоносны были римские катапульты и действительно ли средневековый арбалет мог пробить рыцарские доспехи. Разберемся с громом и молнией, узнаем, что такое молекулы и атомы… Скучно не будет, обещаю.

Кадеты слушали наставника, разинув рты.

– Но всякий дом начинается с фундамента, а физика начинается с классической механики, да-да, той самой, посредством которой великий Архимед не раз обращал в бегство римские легионы, осаждавшие его родные Сиракузы. Поэтому заглянем немного вперёд. Кто из вас, господа кадеты, может мне сказать, что за такие «три закона» придумал некий англичанин по имени Исаак Ньютон? Нет-нет, вас, господин Ниткин, я не спрашиваю. Вы это и так знаете.

Петя разочарованно опустил руку.

Как ни странно, её тотчас же поднял Бобровский.

– Вы, господин кадет? – просиял Илья Андреевич. – Замечательно, прелестно! Ваше имя?..

– Кадет Бобровский!

– Отлично, превосходно, здорово! Так что ж за «три закона» измыслил господин Ньютон?

Ишь ты, неприязненно подумал Фёдор. А «Ле-эв»-то наш, видать, не дурак, отнюдь…

– Всякое тело удерживается в покое или движется прямо, пока нет сил, которые это изменят, – бодро доложил Бобровский. – Это первый закон. Второй – если к телу приложить силу, оно, тело то есть, будет двигаться пропорционально оной силе и туда, куда сила направлена. И третий – действие равно противодействию!

– Очень хорошо, – одобрил Положинцев. – Формулировки мы потом уточним, но суть схвачена верно. Так вот, друзья, законы Ньютона – они не только о физике. Все мы, каждый из нас, «удерживаемся в покое», пока нет изменяющих это сил. Сил не физических, но нравственных. Именно они заставляют нас меняться, становиться лучше. И только мы сами и вы сами можете эти силы к себе приложить. Приложите – и, словно тело из закона сэра Исаака Ньютона, станете двигаться всё быстрее и быстрее. Действие окажется равно противодействию – наши недостатки, леность, вялость, душевная скупость станут тормозить движение, но внутренний закон, честь, верность, отвага, жажда нового – заставят вас двигаться всё дальше и дальше, к неизведанным горизонтам!..

…И физика получилась очень интересной. Илья Андреевич говорил о том, что всё на свете состоит из атомов, незримых крупиц сущего. О том, как гениальный греческий мыслитель Демокрит пришёл к выводу, что материя состоит из мельчайших неделимых частиц. Учитель не бубнил, не гундосил равнодушно, как привычные Фёдору преподаватели его былых гимназий; нет, он рассказывал со страстью и даже в лицах, описывая, в частности, как жители города Абдеры, откуда был родом учёный, сочли его умалишённым и аж пригласили великого врача Гиппократа для освидетельствования.

– Знаменитый доктор, однако, заявил, что Демокрит – один из умнейших людей, ему встречавшихся. Видите, господа кадеты, – над учёным смеялись, его подвергли даже суду за растрату наследства, что в Абдерах преследовалось по закону; однако он всё равно не сдавался и продолжал настаивать на своём. Вот и вас в этом корпусе мы тоже учим не сдаваться и стоять на своём. В мире тревожно, только-только закончилась одна война, а уже грозит начаться следующая, на Балканах; и кто знает, к чему она приведёт? Страшные испытания ожидают нашу Родину, великую Россию; от вас, от вашей твёрдости зависеть будет, выдержит она их, промчится на всех парусах мимо подводных камней и рифов – или же на всём ходу налетит на них, пробив борта и днище…

Он утёр пот элегантным носовым платком.

– От вашей твёрдости и умения идти до конца, как шёл великий Демокрит, как шло множество других героев – от античности до наших дней. Но это, друзья мои, тема уже для совсем иных занятий…

После русской словесности и естествознания настал черёд священной истории, и тут Федю Солонова вновь ждал сюрприз. Закон Божий он не любил. Что у него в 3-й Елисаветинской военной, что у сестёр в их 1-й градской гимназиях учили его плохо, священники отбывали номер, заставляли много зубрить, да ещё и безо всякого толку.

Здесь же, однако, наставник отец Корнилий был дороден и бородат, как и положено, однако умные глаза его весело сверкали и с кадетами он был добр. Ветхозаветные предания он умел рассказывать легко и даже с шутками, тут же толкуя притчи на новый лад. А с середины урока вообще перешёл к воспоминаниям о том, как, будучи полковым священником, воевал в Маньчжурии, как наступали наши цепи под градом японской шрапнели, как приходилось соборовать раненых прямо на краю свежевыкопанной могилы, ибо доктора только качали головой: не жилец, мол, и несчастного вытаскивали к скорбному рву, потому что место в госпитале требовалось тем, кого можно было вылечить.

Затем настало время большой перемены и раннего обеда.

– Эй, Нитка! – вновь подступил к их столу Воротников. – Продул драку твой дружок, так что булку с маком ты того, сюда гони.

Петя покраснел и сделал попытку спрятаться под стол.

– Гони, гони, кому говорю, – наступал Севка.

Фёдор угрюмо уставился в белоснежную скатерть. Ну да, продул. Пустил ему Воротников кровь первым, зараза такая.

Петя беспомощно покосился на мрачного друга и дрожащими пальцами протянул Севке сладкую маковую булочку.

– Вот и молодец, и впредь так делай, – снисходительно бросил Воротников, отправляясь восвояси.

Борька Шпора, подбадривавший Федю во время их драки, разочарованно вздохнул – верно, ожидал продолжения вот прямо сейчас.

Но на сей раз вблизи были и дежурные кадеты старших возрастов, и офицеры-воспитатели, правда, из других рот. Драка никак «не вытанцовывалась», как говаривал папа.

Но что-то делать надо было. Другие кадеты уже поглядывали на них с Петей этак нехорошо, с дурными ухмылками. Нифонтов, проходя мимо, исподтишка, но умело ткнул Ниткина кулаком под ложечку, так что бедный Петя согнулся вдвое.

– Ах ты, шкет вшивый! – не выдержал Фёдор, бросаясь следом.

Бросился – и налетел прямо на Воротникова.

– Ты чё эта разбегался тут? Не видишь, я здесь стою?

На самом деле Севка не стоял, а шёл вместе со всеми к выходу из столовой, для послеобеденных уроков, и на пути Солонова оказался конечно же не случайно.

Кадеты мигом расступились, вокруг Фёдора и Севки тотчас возникла пустота.

– Отвали, Воротников. – Федя сжал кулаки. Будь что будет, он не поддастся!..

– Раз получил – ещё хочешь? – Второгодник отступать не собирался. Он не хуже Фёдора знал неписаные законы мальчишеской стаи.

– Сам не получи, – огрызнулся Солонов. – Два раза по физии схлопотал, мало, видать, показалось!..

– Ф-федя… – пролепетал где-то рядом Петя Ниткин, но Фёдор его уже не слышал. Глаза заливало красным.

– Э-э, господа, господа, – вдруг влез между готовыми схватиться кадетами Лев Бобровский. – Нэ надо, господа, нэ надо. Пошутили, и хватит. Сэва! Фэдор! Халдэи рядом!

Воротников послушался тотчас, видно, его сообразительности, хоть и второгоднической, хватило, чтобы уже понять – Бобровский если что-то говорит, то дело.

Вопрос, конечно, в том, какое именно дело…

Всеволод отвернулся, с самым независимым видом заложив руки в карманы. Воспитателями это не поощрялось, но сейчас Воротников был не в строю и даже не в присутствии старшего по званию воинского начальника.

– Да Федя же! – вцепился в него Ниткин.

– Та-ак! Что тут происходит? – послышался строгий голос, и все разом вытянулись, хотя голос этот принадлежал отнюдь не Двум Мишеням, не капитанам Коссарту с Ромашкевичем.

– Никак нет, ничего не происходит, госпожа преподаватель! – выпалил не растерявшийся Бобровский.

Госпожа преподаватель – потому что возле них стояла, постукивая полуботиком и уперев руки в боки, сама Ирина Ивановна Шульц.

– Ничего не происходит? – подняла она бровь. – А вот мне кажется, что у кадет Ниткина с Солоновым иное мнение.

«Надо же, по фамилиям всех запомнила, хотя меня и не вызывала! – поразился Фёдор. – Ох, ну и память! Да, у такой не забалуешь…»

Кадеты Ниткин с Солоновым, конечно, имели иное мнение, но, похоже, страшное слово «филёрить» пробилось наконец и к Петиному сознанию.

– Никак нет, госпожа преподаватель! – выдавил он дрожащим голосом, незаметно (как ему казалось) дёргая Фёдора за рукав форменки. – Не имею… не имеем иного!

– Н-да? – иронично глянула на них Ирина Ивановна. – Врать, господин кадет, очень нехорошо. Достаточно взглянуть на выражение лиц господ Воротникова и Солонова.

– А они уже того, помирились. – Воротников получил от Льва тычок под рёбра и поспешно закивал. – Вот Севка пусть сам скажет!

Как обычно, от волнения Бобровский забывал о форсистом «э» в речах.

– Так точно, госпожа преподаватель! – Воротников выпятил грудь. – Точно, Солонов?

«Филёрить – последнее дело…»

Но и врать Ирине Ивановне не хотелось.

– Ещё не помирились, – мрачно пробурчал он, глядя в пол.

– Та-ак! А что же случилось? Чего не поделили два таких бравых кадета в первый же день занятий?..

Трудно сказать, что ответил бы Ирине Ивановне бравый кадет Солонов, но в эту секунду за окнами что-то грянуло с такою силой, что стекла так и брызнули; по всему корпусу прокатился тяжкий удар, словно гром прогремел уже не в небесах, но на земле.

– А? Что? Что это?! – хлынуло со всех сторон; кадеты метнулись к проёмам, хрустя на прозрачных осколках.

– Тихо! – внезапно гаркнула госпожа Шульц так, что её услыхали во всём обеденном зале. – Всем от окон – прочь, к стенам! Немедля!

Было что-то в её голосе, что заставило кинуться к дальней глухой стене столовой всех, даже неугомонного Воротникова, успевшего аж вскочить на подоконник.

И точно – грянул второй взрыв, ещё сильнее первого, над деревьями парка стремительно рос второй чёрный гриб дыма.

– На станции… – выдохнул кто-то рядом с Федей. – Станцию взорвали…

Второй взрыв добросил до корпуса какие-то обломки и осколки; несколько влетели аж в окна.

Вбежало несколько офицеров, командиров старших возрастов; первым в двери ворвался Две Мишени, кинулся прямо к кадетам седьмой роты, сбившимся вокруг госпожи Шульц, словно цыплята вокруг наседки.

– Вы… вы… – Он сделал движение, словно собираясь схватить Ирину Ивановну за плечи.

– Подполковник! С седьмой ротой всё в порядке и со мной тоже. – Госпожа Шульц отстранилась, поправила и так безукоризненный воротничок.

Константин Сергеевич резко – даже слишком резко – распрямился, развернул плечи.

– Седьмая рота, слушай мою команду! Занятия временно отменяются. Всем проследовать в свои комнаты, где и находиться до особого распоряжения. Всё понятно? Расположения не покидать ни под каким предлогом!.. Старший возраст выступает на вокзал с оружием. Вам – оставаться тут!.. Всё ясно? Вперёд, шагом марш! Я лично сопровожу до спален!..

– С этим прекрасно справлюсь и я, господин подполковник, – перебила Ирина Ивановна. – Старший возраст наверняка уже следует к оружейной, его превосходительство начальник корпуса, согласно боевому расписанию, должен собирать всех свободных офицеров у главного входа. Думаю, вам лучше идти туда. А маль… то есть господ кадет седьмой роты я сама отведу куда следует.

Две Мишени выпрямился так, что, казалось, у него сейчас спина сломается.

– Благодарю вас, гос… Ирина Ивановна. Седьмая рота! Все распоряжения госпожи преподавателя выполнять беспрекословно!..

При этом господин подполковник отчего-то покраснел, очень быстро развернулся и чуть не бегом бросился прочь из обеденного зала.

За окнами в осеннем небе медленно рассеивались два громадных дымных гриба; под ногами хрустело выбитое взрывами стекло, а седьмая рота под строгим взглядом госпожи Шульц строем маршировала к спальням, чувствуя себя несчастнейшими людьми на свете и свирепо завидуя пресловутому «старшему возрасту», то есть выпускному классу, который сейчас спешно строился на корпусном плацу.

– Снаряды небось взорвались, – прошипел Бобровскому Костя Нифонтов. Прошипел с какой-то непонятной злостью; Фёдор и Петя услышали, потому что Лев с Севкой и Костей оказались в строю прямо перед ними.

– Снаряды? Да с чего им рваться-то вдруг? – обернулся Воротников.

– Мож, везли неправильно. А мож…

– А может, кто и постарался, – проговорил Бобровский. – Папа мне рассказывал…

– Та-ак! Что за разговорчики в строю! – не хуже иного фельдфебеля рявкнула Ирина Ивановна, и разговорчики на самом деле мигом пресеклись.

Седьмая рота протопала по лестнице и стала растекаться по клетушкам спален, а госпожа Шульц самолично проверяла, чтобы все двери были закрыты.

– Оставаться внутри! Я буду тут! – И она направилась к конторке дежурного по роте в торце коридора.

– Петь, ты всё знаешь. – Федя с другом разом прилипли к окну, откуда как раз были ещё заметны медленно рассеивающиеся столбы дыма. Здесь стёкла уцелели. Похоже, что на станции начался ещё и пожар – слышались звонки пожарных команд, звонко ударили тревогу на каланче, так, что задрожали окна во всём городе. – Что, и впрямь снаряды, думаешь?

– Не, – покачал головой Петя Ниткин. – Не снаряды. Так только шимоза японская взрывается, а её у нас нет. Это… это… – Он наморщил лоб и вдруг проговорил страшным шёпотом: – Это бомбисты взорвали!

– Бомбисты? – вздрогнул Федя. – К-какие бомбисты?

– Какие, какие! Ты что, газет не читаешь? – Похоже, Петя даже оторопел. Очевидно, в его представлении «не читать газет» равнялось «добровольно не есть мороженое».

– Н-не читаю…

Газеты читали папа и дядя Серёжа. Кадет Солонов предпочитал книжки о приключениях сыщика Ната Пинкертона или «Пещеру Лейхтвейса». Ну и, конечно, «Гения русского сыска»[20]. И конечно же «Кракена».

– Эх ты!.. – впервые укорил Петя Ниткин приятеля. – Бомбисты – те, которые три года назад людей подвзрывали, городовых, чиновников – ну, когда беспорядки-то были? Что, забыл всё, что ли?

Три года назад Фёдора Солонова, ученика военной гимназии тихого и провинциального Елисаветинска, заботили совсем другие материи; хотя и их тихий юг не обошла мятежная гроза. Правда, вылилось это в один-единственный погром на рынке; начался он с того, что заполыхал полицейский участок, ну а потом пошло-поехало, и останавливали всё это солдаты всё того же Семёновского полка. Но буза или даже беспорядки – они беспорядки и есть, не более того. Не мятеж, не восстание, не революция. Настоящая смута гремела где-то далеко-далеко, в столицах, в Петербурге, в Москве, в Варшаве, но не у них.

Поэтому забывать Феде ничего даже и не пришлось.

– Так это ж злодеи, значит! – возмутился он. – На станции утром два взрыва – там же народу-то сколько! Кто в город едет, кто из города!

– Вот именно, – понурился Петя. – Как подумаю, сколько там… сколько их…

– Поймают этих бомбистов! – Федя стукнул кулаком в ладонь. – Непременно поймают!

– Может, и поймают, – вздохнул всезнающий Ниткин. – Ловили уже, случалось. Вот как-то раз аж семнадцать человек поймали, да только почти всех и отпустить пришлось.

– Как же так? – поразился Фёдор.

– Да вот так, – уныло сказал Петя. – У нас же невинных не сажают. Доказательства нужны. Железные. А их, видать, не было…

Да, в «Гении русского сыска» всё выходило совершенно иначе.

Они ещё довольно долго сидели так, у окна. Дым от взрывов рассеялся, но теперь на станции полыхал пожар, который погасить удалось только к вечеру.

Занятий в тот день больше не было, лишь какое-то время спустя Ирина Ивановна вывела истомившихся мальчишек на плац, к гимнастическому городку. Сама она облачилась в широченные парусиновые шаровары и самолично повела седьмую роту на штурм полосы препятствий.

– Ой, мама… – простонал бедняга Ниткин, глядя на шесты и канаты, по коим предстояло взбираться. – Я ж ни в жисть…

Однако госпожа Шульц, похоже, кое-что понимала, поскольку быстро и лихо разбила отделения на «команды», каждому дав своё дело. Пете Ниткину и ещё двум смахивавшим на него сложением и полным отсутствием «ухватки» кадетам из второго и третьего отделений было велено бежать следом за своими, составляя список, кому что удалось, каковой потом надо было оформить как «донесение о боевых действиях».

Петя глядел на вручённый ему полевой блокнот с карандашиком на верёвочке, словно утопающий, которому прямо с чистого неба свалился спасательный круг.

– Седьмая рота, слушай мою команду! На отделения – разберись!.. У нас три дорожки, три одинаковые полосы. Отделение, пришедшее первым, вечером идёт пить чай со сладкими булками в корпусную чайную! Зачёт по последнему кадету! Помогайте друг другу, как на настоящей войне! Все готовы?..

– Так точно!.. Готовы!.. – раздалось мальчишеское многоголосие.

– За мной! – звонко крикнула госпожа Шульц и лихо перемахнула через широкий сухой ров, подпрыгнула, ухватилась руками за верх кирпичной стены с оконными проёмами и миг спустя исчезла в одном из них.

– О-го-го! – завопил второгодник Воротников и ринулся следом. За ним – и вся остальная рота.

Перебраться через ров, хоть и глубокий, но с довольно пологими скатами было не так трудно; однако окна в фальшивой стене оказались преизрядно высоко, и взобраться сразу удалось одному лишь Воротникову, да и то еле-еле.

– Руку давай! – запоздало крикнул Федя, но Севка успел спрыгнуть на другую сторону.

– Солонов! Подсади! Я тебя втащу! – Долговязый Юрка Вяземский нетерпеливо подпрыгивал возле самой стены.

Фёдор привычно упёрся спиной в кирпичную кладку, согнул колени, сложил руки лодочкой; Юрка ловко ступил в них, оттолкнулся, подтянулся – и вот он уже протягивает Феде руку, готовый вздёрнуть его наверх.

Второе и третье отделения тоже толпились, взволнованно гомоня, около своих стенок. Но, поскольку Воротников был «первым силачом» в роте, его отделение и вырвалось вперёд.

Как-то Федя Солонов вдруг забыл и про взрывы, и про бомбистов.

Сейчас нужно было, чтобы его отделение пришло бы первым.

Петя Ниткин неспешно трусил следом, обходя препятствия по дорожке, засыпанной крупным песком, и старательно делал заметки.

– Так нечестно! – возмутился Бобровский, старательно пыхтя в спину Феде. Ему приходилось нелегко, однако он, похоже, из кожи вон лез, чтобы удержаться в головах отделения. – Почему мы тут… – фух! Фух! – отдуваемся, а этот?!

Он думал, что Ирина Ивановна ничего не слышит и не замечает. Однако оказалось, что госпожа Шульц, успев лично пройти всю полосу, вернулась к пыхтящим кадетам и следила за ними, уперев руки в боки.

– Та-ак!.. Господин Бобровский!.. Вы, кажется, недовольны?

– Н-никак нет! – поспешил выпалить Лев.

Ирина Ивановна посмотрела на него подозрительно и покачала головой.

– Нитка! Нитка! – орал меж тем Воротников, совершенно забыв уже, как отнимал у Пети завтрак. – Гляди! Гляди сюда! – и ловко подтягивался, первым запрыгивая в высокое окно, откуда надо было съезжать вниз по канату.

– Вижу! – отвечал справедливый Ниткин, делая пометки.

Тут только до всех дошло, что неуклюжий и смешной кадет Петя Ниткин, оказывается, очень важен и нужен.

– Ниткин! Ниткин! – раздавалось со всех сторон. – Петя, Петька!.. Меня! Меня запиши!..

Отделение Феди Солонова пришло первым – то есть первым пришёл второгодник Воротников, победно вскинувший руки; следом за ним – длинный Юрка Вяземский, а Фёдор – третьим.

И всё было бы хорошо, даже преотлично, если бы…

Второе отделение отставало и от первого, и от третьего, однако шли они тесным клубком, не растягиваясь, никто не вырывался вперёд и не отставал.

А вот два других растянулись цепочкой, кадеты послабее, поробее тянулись позади. И, оглянувшись, Федя вдруг вспомнил, что Ирина Ивановна говорила «зачёт по последнему», а это значило, что они сейчас проиграют!..

– Воротников! Юрка! – завопил Солонов, спрыгивая с площадки, на которой они все стояли.

Севка Воротников ничего не понял, а вот Вяземский – напротив.

Бросились все назад, к отстающим.

Костя Нифонтов, тоже закончивший дистанцию, проводил их злым взглядом и отвернулся.

А вот «Ле-эв» Бобровский внезапно присоединился. Махнул рукой Нифонтову, и тот хоть и неохотно, но последовал за своим «патроном».

Последние из кадет совсем выбились из сил. Фёдор уже протянул одному из них руку – но тут торжествующе завопили соперники из второго.

Их отделение в полном составе первым закончило дистанцию.

– Эх, – вырвалось у Фёдора. – Давай, залезай! – Он по-прежнему протягивал руку отставшему товарищу.

Бобровский разочарованно хмыкнул.

– Идём, Солонов. Чего напрягаться-то. Проиграли мы. А вы сами давайте, чего вылупились? – напустился он на троицу неудачников.

– Вы, господин Бобровский, только тогда помогаете, когда вам от этого непосредственная польза есть? – Госпожа Шульц возникла рядом, словно фея из сказки.

Бобровский впервые растерялся по-настоящему. Даже по стойке «смирно» не встал.

– Коль вы так устали, кадет, то ступайте, отдыхайте. Ваши товарищи справятся и без вас.

«Ле-эв» предательски засопел, покраснел и отвернулся.

– Да я ж что… я ничего… Руку давай! – Он резко повернулся к вихрастому Женьке Маслову, худому и слабосильному.

…Общими усилиями они и впрямь помогли своим закончить дистанцию. Отделение оказалось вторым.

Воротников недоумённо хлопал глазами.

– Это им булки, что ли? – возмущался он, тыча пальцем в выплясывающих счастливые антраша соперников. – Это они, что ли, нас обставили?!

– Им булки, им. – Красный и злой Бобровский был на себя не похож. – Они нас обставили. А ты чего стоял, орясина, когда я тебе рукой махал?! Вот пошел бы с нами, глядишь, и успели бы! Вот не дам тебе Кантора списать, тогда узнаешь!

– Лев, Лев, ты чё, ты чё? – заволновался Севка.

– А ничё! Идти надо, когда я тебя зову! Бегом бежать! Понял?

– Да ладно тебе!..

– Не «ладно тебе», а понял ли?

– Понял, понял, будет уже!.. И… эта… Лев… насчёт Кантора? – почти умоляюще закончил Воротников.

– А чего Кантор-то? Нормальный дядька! – искренне удивился Фёдор.

– У кадета Воротникова с математикой нелады, – взрослым голосом объявил Бобровский.

Ирина Ивановна собрала роту вместе, построила. Время было идти на ужин.

Первое отделение тащилось уныло, под градом насмешек выигравшего второго. В корпусе уже вовсю кипела работа, трудились стекольщики, штукатуры и маляры. С вокзала возвращался старший возраст, страшно важный и гордый – печатали шаг, блестели штыками, снисходительно поглядывая на «мальков», взиравших на них с настоящим благоговением.

За ужином по корпусу поползли слухи один страшнее другого: «семёновцев подвзорвали», «Семёновский полк уполовинили», «одна бомба под паровозом, другая – под офицерским вагоном», «рвануло, когда все на перрон вышли и курить разрешили», «сто человек в клочья», «нет, двести», «не, полтысячи и в госпиталях столько же»…

Кадеты почти ничего не ели, только знай себе крутили стрижеными головами.

Две Мишени появился уже перед самым отбоем. От него сильно пахло гарью, на плечах – солдатская гимнастёрка, прожжённая в трёх местах.

Госпожа Шульц, что так и исполняла обязанности начальника роты, поднялась навстречу со стула возле конторки дежурного.

– Ирина Ивановна, спасибо вам, идите…

– Нет, сударь Константин Сергеевич, это вы идите – переодеться, как надлежит подполковнику. – Госпожа Шульц строго поджала губы. – Кадеты вас ждут, однако обращаться к ним в таком виде решительно невозможно.

– Уже поздно, – попытался возражать Две Мишени, но Ирина Ивановна оставалась непреклонна.

– Нет-нет. Обратиться к роте должно по всей форме.

– Почему я только вас слушаю, милостивая государыня?

– Потому что я права, сударь мой Константин Сергеевич.

… – Господа кадеты!

Рота получила команду стоять вольно и пользовалась ею, как говорится, весьма расширительно – фланги загибались, концевые старались подобраться поближе к подполковнику Аристову, облачившемуся в свой всегдашний китель с орденскими планками.

– Господа кадеты, капитан Коссарт и капитан Ромашкевич остались на станции. Там – там сейчас весьма тяжело. Весь гарнизон на ногах. Очень много раненых… – Две Мишени машинально провёл ладонью по жёсткому ёжику полуседых волос. – Но, господа, вы – будущие офицеры, слуги Отечества и Престола, и негоже нам пугаться или оберегать вас от чего-то якобы неподходящего, – быстрый взгляд на строго смотревшую Ирину Ивановну, – поэтому слушайте, как всё было. Воинский эшелон гвардии Семёновского полка следовал с учений; как всегда, у нас была сделана остановка, государь, как повелось с прошлых лет, всегда самолично встречал гвардейцев на станции. Состав остановился, даны были команды «выходи», «вольно» и «оправиться». Нижним чинам разрешили курить. Офицеры частично вышли из штабного салон-вагона, частично оставались внутри. На соседних перронах было много гражданских, пассажиров. – Две Мишени на миг опустил голову, на щеках вспухли желваки. – В этот момент одна за другой сработали две бомбы, заложенные, надо понимать, в путевую насыпь. Одна – под локомотивом; от него не осталось вообще ничего. Другая – точно под штабным вагоном; разнесло в щепки. Бомбы оказались начинены ещё и чем-то зажигательным; во все стороны полетели горящие куски некоего материала, сейчас стараются собрать его остатки, если удастся. Начались пожары в пакгаузах; от взрывов рухнула крыша над пассажирским перроном.

Кадеты молчали; в тишине только скрипнул паркет под переступившим с ноги на ногу подполковником.

– Кроме чего-то зажигательного злоумышленники снабдили свои заряды также изрядным количеством мелких болтов, гвоздей, гаек и шайб. Всё это ударило по людям, словно картечь. Посекло очень…

Ирина Ивановна тяжело вздохнула и перекрестилась.

– Посекло очень многих! – возвысил голос Две Мишени. – Число погибших перевалило за две сотни, число раненых – более тысячи. Весьма велико число задавленных обвалившейся крышей. Среди них – женщины и дети… Но полковой командир, отправившийся в первые же минуты к начальнику станции, уцелел; он немедленно принял все меры для помощи получившим раны и увечья. Гвардейцы-семёновцы, несмотря на предательский удар в спину, не растерялись. Даже раненые бросились разбирать завалы, стараясь спасти невинно пострадавших. Старший возраст нашего корпуса помогал всем, чем мог. Тушили пожар, перевязывали и носили увечных. На вокзал прибыл и сам государь вместе с дворцовым конвоем гвардейских казаков; сейчас огонь усмирён, рухнувшие конструкции разобраны, все, кого могли спасти, – спасены. – Две Мишени сделал паузу. – Я воевал в Маньчжурии, господа кадеты, я участвовал в деблокаде Посольского квартала в 1901-м, но… никогда не думал, что увижу землю, покрытую убитыми и умирающими здесь, в пригороде столицы, в резиденции государя!..

– Кхм! Кхм!

– Да. Простите, госпожа Шульц. Так вот, кто устроил этот взрыв? Трусливые негодяи и убийцы, боящиеся выйти на открытый бой, бьющие исподтишка, не делающие различий между военными и гражданскими!.. Чего они хотят, спросите вы? Смуты, отвечу я! Гибели отечества нашего, гибели России! Цареубийства!

Кадеты замерли, боясь пошевелиться.

– Завтра его императорское величество издаст потребные указы. Смутьянам и убийцам не будет пощады. Государь может простить покушавшихся лично на него, но не тех, кто убивает ни в чём не повинных, случайно оказавшихся на месте взрыва. Вы же, господа кадеты, должны помнить, что тоже можете помочь. Отличной учёбой!..

– Кхм! Кхм! Кхм!

– Госпожа Шульц, честное слово, вы, кажется, простужены. Почему бы вам не отправиться к милейшему нашему доктору, Ивану Семёновичу? Микстура от кашля вам бы явно не помешала!

– Несомненно, господин подполковник. Не угодно ли будет вам сопроводить меня туда? Я должна вам кое-что сказать. В частном порядке, если позволите.

Федя увидел, как подбородок Двух Мишеней слегка вздёрнулся.

– Разумеется, сударыня. Сразу после отбоя.

Двое быстро шли пустыми коридорами корпуса. Стучали по паркетам каблуки и каблучки – вместе.

– Милостивая государыня, потрудитесь, пожалуйста, объяснить…

– Вы, дорогой Константин Сергеевич, напрочь испортили превосходную в иных отношениях речь пассажем про «отличную учёбу».

– Как это «испортил»?!

– Да вот так и испортили. Это же мальчишки! Им подавай страшные приключения и ужасные опасности! Они даже в смерть не верят! Вы им рассказываете о страшных жертвах, о терроре, о том, что Россия наша нуждается в защите, – и они ждут от вас слов, как они на самом деле могут помочь! Ну, не знаю, дежурить на станциях и переездах, осматривать заброшенные строения, подвалы, склады, чердаки, ходить дозором вдоль путей – а вы им про какую-то учёбу!

Жёстко стучат каблуки офицерских сапог, подбитые железом. Торопливо, но и уверенно отвечают им аккуратные, неотстающие каблучки женских ботиков.

– Вы считаете, что не стоило говорить?

– Считаю?! Считаю! Уверена! Не сомневаюсь!

– Ирина Ивановна, вы всегда утверждали…

– Утверждала и буду утверждать, что отличная учёба, уважаемый Константин Сергеевич, крайне важна. Но вот дело мальчишкам надо было дать. То, которое по силам. Просто удивительно, что вы, с вашим-то опытом…

– Кхм!

– Что, и вы простужены? Ничего не поделаешь, пойдёмте к милейшему нашему эскулапу вместе. За микстурой.

Конечно, в городе поднялся ужасный переполох.

Конечно, в корпус кинулись родители, кто жил поблизости или в столице, – но Гатчино объявили на осадном положении, поезда шли в обход, по Варшавской ветке, и не останавливались. Канцелярия без устали телефонировала и телеграфировала всем и вся, что никто из кадет не пострадал, все в наличии, увечных нет.

Кадетам также сообщали, что родные их живы и здоровы – но, увы, так повезло не всем.

На следующее утро за завтраком разнеслась весть, что у троих кадет из старших рот погибли близкие – Федя видел, как юноши, бледные и шатающиеся, садились в извозчичьи пролётки, а офицеры объясняли мрачным кучерам, куда ехать.

После завтрака вместо занятий объявили общий сбор.

Вышли те самые высочайшие указы.

Кадеты собирались притихшие, молчаливые; один лишь Ниткин исхитрился каким-то образом упросить дежурного фельдфебеля на входе дать ему просмотреть свежие газеты. Обратно в роту он прибежал с круглыми глазами.

– Там такое! Такое!.. – только и успел он сказать.

Собрались в роскошном актовом зале. За ночь – или уже утром – успели добавить траурного крепа, светлое и радостное сменилось чёрным. Чёрными же были и траурные повязки на рукавах офицерских кителей; госпожа Шульц явилась в чёрном платье и под чёрной вуалью.

Государь объявил траур «въ честь невинноубіенныхъ». «Да падетъ кровь погубленныхъ чадъ Нашихъ на головы злодѣевъ, сіе учинившихъ». Сами указы Федя выслушал, как во сне. Грозные слова опускались на дно души, словно тяжкие каменные глыбы. Многие были просто непонятны: какие-то там «свободы собраній и шествій», «неприкосновенность печати, пестующей разрушительные призывы» – всё это от Феди Солонова было очень далеко.

Потом прошла заупокойная служба, и лишь после обеда занятия возобновились.

Причём возобновились они с самого долгожданного предмета – военного дела, которое как раз и вёл Две Мишени.

– Господин подполковник, в седьмой роте первом отделении в наличии…

– Вольно, садитесь, – махнул рукой Аристов. Вздохнул, поправил траурную повязку. – Садитесь, господа кадеты. Жизнь продолжается, Господь даровал нам дни наши, чтобы прошли они с пользой.

«Кабинетъ военныхъ игръ», где они сидели, сильно отличался от остальных.

Был, во-первых, куда больше.

Во-вторых, сиденья шли амфитеатром, словно в университете или в академии Генштаба, куда Федю Солонова как-то раз взял папа.

В-третьих, стены были густо завешаны топографическими картами. Карты все исчёрканы красными и синими стрелами; стрелы сталкивались, переплетались, словно змеи, и Фёдор знал, что каждое такое столкновение оборачивалось солдатами, навсегда оставшимися там, на сопках Маньчжурии, потому что названия были куда как знакомы: Порт-Артур, Ляоян, Мукден…

Сквозь высокие арочные окна с раскрытыми жалюзи лился мягкий сентябрьский свет. Привычные грифельные доски скрывали катавшиеся на рельсах сдвижные панели, увешанные чертежами, таблицами и схемами.

В середине же помещался огромный квадратный стол, вернее, даже не стол, а нечто вроде коробки, огромной песочницы, в которой кто-то поставил макеты холмов и гор с зелёными лесами и голубыми нитками рек меж ними. Были там и домики, и мосты, и заборы, и… чего там только не было!

Такие макеты Фёдор до этого видел только в столице, в Артиллерийском музее. Остальные кадеты, похоже, тоже.

– Игровой стол. – Две Мишени любовно похлопал по полированному боку. – Извольте видеть, господа кадеты, внутри его мы можем построить любой рельеф, любой ландшафт с достаточной степенью точности. Скажем спасибо Фаддею Лукичу. Фаддей Лукич, братец, спасибо тебе.

Из угла выступил немолодой уже бородатый унтер. Хоть и в годах, а обмундирование на нём сидело как влитое, сапоги сияли, а в бляху, если б не герб, наверное, можно было бы смотреться.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие, Константин Сергеевич.

– Да… мы с Фаддеем Лукичом, ныне – старшим штабс-фельдфебелем в бессрочном отпуску, там как раз и побывали. Во-он на той вот горушке… Верно, Фаддей Лукич?

– Верно, вашевыскородие, господин подполковник! Дали прикурить япошкам!

– Мы-то дали, Фаддей Лукич, а вот другие… – покачал головой Две Мишени. – Смотрите, господа кадеты. Вот – скользящие по опорным штангам бегунки с захватами, с их помощью мы сможем передвигать свои отряды. Проектор – вот он, поможет нам определять дистанции, назначать сектора обстрела и так далее. А самое главное, – подполковник усмехнулся, – результат всех ваших действий будет, как и на войне, во многом определять удача. – И он выложил на стол несколько крупных кубиков, какими играют в сложные настольные игры. – Иными словами, господа кадеты, вы должны будете доказать мне, что способны действовать лучше, чем тогдашние наши генералы, многие из коих ныне в отставке. За противника – японцев или иных – буду играть я сам, и не думайте, господа, что вам от этого выйдет облегчение.

Господа кадеты зашумели, затолкались – каждый хотел как можно лучше разглядеть и стол, и макет, и бегунки с захватами, и свисающие с потолка опускные лампы, и даже указку в руках находящегося в бессрочном отпуску старшего штабс-фельдфебеля Фаддея Лукича.

– Но это, – остудил горячие головы подполковник, – потом. Сперва, как всегда, азы. Кто-то считает, что военное дело начинать надо с шагистики; и в чём-то он прав: солдат, кадет, юнкер, офицер, защитник Отечества должен вид иметь бравый, осанку – прямую, ходить красиво, с достоинством. Кто-то считает, что начинать надо с пальбы, и тоже в чём-то прав: Маньчжурия показала, как важно уметь офицеру не только хорошо стрелять самому, но и учить нижних чинов. Кто-то ставит во главу угла военную историю – дескать, хороший офицер не станет изобретать телегу, тем более что иные приёмы, придуманные ещё древними греками, прекрасно работают до сих пор. Никто не знает какие?

Разумеется, тотчас взлетела рука Ниткина.

Две Мишени покачал головой.

– Вы, кадет, конечно же знаете. Это мы уже все понимаем. Кто-то ещё? Вы, кадет Вяземский?

– Разрешите, господин подполковник!

Это чётко, по уставу, поднялся Бобровский.

– Разрешаю, кадет.

– Фиванский полководец Эпаминонд в битве при Левктрах собрал лучших бойцов в так называемый священный отряд, усилив один фланг, прорвал строй спартанцев, считавшихся дотоле непобедимыми, и выиграл битву!

– Верно, кадет, – одобрительно кивнул Две Мишени, однако Феде показалось, что на Бобровского подполковник взглянул с некоторым подозрением. – Беотарх Эпаминонд считается изобретателем принципа неравномерного распределения сил по фронту, формирования ударного кулака из лучших войск, решающего исход сражения. Это справедливо и по сей день. В общем, много с чего можно начать. Сам я, господа кадеты, начинал с шагистики. И приходили к нам в корпус, к совсем молодым кадетам, тогда заслуженные старики-ветераны роты дворцовых гренадер, которых ещё до Восточной войны в рекруты взяли. Как сейчас помню – вышагиваем мы на плацу, и тут глядь – старый фельдфебель идёт, при полном параде. Грудь в крестах. Ротный наш «смирно» скомандовал, а старик остановился да нам говорит, что, мол, детушки, тяжело в ученье? Так точно, отвечаем. Э, он рукой машет, сейчас разве ж это ученье? Баловство одно. Вот, глядите, мол, и велел стакан воды себе подать. Стакана не нашлось, кружку сыскали, даём. А фельдфебель её себе на кивер спокойно этак ставит, и ротному нашему, скомандуйте, мол, ваше благородие, полным двойным шагом марш! Капитан Анисимов аж рот раскрыл, но скомандовал. И тут старичок-то ка-ак пошёл отбивать тот самый «полный двойной» шаг, каким у нас даже парадные караулы у дворца не ходят, ногу в колене не согнёт, носком отбивает, а главное – кружка с водой на кивере не шелохнётся, плывёт, как заговорённая! Мы оторопели, сроду такого умения не видывали. А фельдфебель тот плац туда-обратно отмерил, обратно вернулся, да и говорит, лишь самую малость запыхавшись: вот, дескать, как нас в рекрутах учили! Альму прошел с Инкерманом, за Малахов курган крест получил, сколько лет уж служу – а не забыл! До сих пор я рассказ того фельдфебеля помню, что, мол «нет уж теперь таких учителей, как фельдфебель наш покойный Аникита Егорыч!.. Он, бывало, скомандует тебе, рекруту, „ра-а-аз!“ – и поднимаешь ногу, и стоишь, а он и табачку понюхает, и прочихается на доброе здоровьичко, и тавлинку за голенище заложит, а ты всё стоишь, на одной ноге качаешься, всё ждёшь, когда же он тебе „два-а!“ скомандует. И вот командует, значит, Аникита Егорыч рекруту: „Два-а! А ну вперёд, чёртова кукла, вперёд со всеми средствиями!“ – а какие тут средствия, никаких средствиев уже не осталось, ногу поднятую ломит, в висках колотьё, в глазах круговерть!.. Нога скостенела вся!.. А ты всё равно шагаешь, потому как „тихим учебным шагом, в три приёма“ надо столько раз плац измерить, сколько волос у тебя на голове, тоисть – бессчётно! На раз – ногу выноси, на два – колено спрями, на три – всем корпусом вались вперёд, носком отбей и на месте замри!»

Две Мишени перевёл дух, улыбнулся.

– До сих пор сцена эта перед глазами стоит, господа кадеты. Нет, так маршировать никто уже не требует. И сам я, думая, с чего урок наш начать, решил так – начинать надо с основания, с фундамента, с чего вся армия начинается и без чего не стоит – с отделения. Что это такое в русской армии, из кого оно состоит, как сражается. Мельчайшая частица войска – но от неё зависит всё. «For want of a nail the shoe was lost, for want of a shoe the horse was lost», «отсутствовал гвоздь – потерялась подкова»[21] и так далее, до гибели целого королевства, потому что армия не стоит без отделения. На нём, именно на нём, строятся взводы, роты, батальоны, полки, дивизии, корпуса и армии. Начнём с него, господа кадеты. Очень скоро вам самим предстоит стать боевым отделением, участвовать в военных играх, в манёврах. Так что смотрим, господа кадеты, на сей плакат, открываем тетради и записываем…

…Говорил Две Мишени хорошо, Фёдор заслушался. Кратко, но точно; о, казалось бы, скучных вещах: сколько в отделении стрелков (шесть), сколько пулемётчиков (один, с лёгким ружьём-пулемётом Мадсена и к нему второй номер, подносчик), у скольких – самозарядные винтовки Мондрагона[22] (двое), что должен делать командир отделения – старший унтер-офицер…

Две Мишени быстро показывал схемы – и их тотчас сменяли картины маньчжурских сопок.

– Устав никогда не предусмотрит всего, господа кадеты. Мы это поняли очень быстро там, на поле боя; слава богу, что это поняло и командование. Раньше считалось, что отделение само по себе бой вести не может – только в составе роты или даже батальона. А оказалось – нет. Нам приходилось перекрывать множество долин, проходов меж холмами, заросшими гаоляном, разбрасывать полки, ибо никакой армии не хватило бы закрыть всё, согласно уставу. Вот, глядите, – решительно сдёрнут казённый плакат со «штатной структурой согласно Высочайшему рѣшенію», передвинута рамка «волшебного фонаря», сиречь проектора, на экране – невысокая сопка, справа и слева от неё – неглубокие долины.

– Наш полк отступал. Японцы старались сесть нам на фланги, разбили свою дивизию на несколько колонн; нам требовалось соединиться с главными силами армии под Ляояном, а для этого – задержать рвущегося в глубокий обход врага. На одной из сопок пришлось оставить совсем небольшой заслон – одно-единственное отделение нашего 4-го Сибирского стрелкового полка, где мне довелось тогда проходить службу. Одно-единственное отделение, господа кадеты, не по уставам и не по руководствам. Под началом – да-да, Фаддей Лукич, под твоим началом.

Кадеты разом обернулись. Немолодой фельдфебель, однако, аж зарделся, словно красна девица.

– Ваше…

– Разве не так оно всё было, Фаддей Лукич?

– Так-то оно так, ваше высокоблагородие, да только…

– Вот и расскажем кадетам, какое там было «только». Глядите!

Вновь сдвинута рамка, и на первую картинку – с сопкой – наложилась другая. Алые силуэты солдат – с винтовками разных типов, сразу видно, кто где стоял.

– Фаддей Лукич знал уже тогда, что пулемёт того страшнее, коль бьёт не впрямь, а вбок, вкось, с фланга, чтобы на пути у пули оказалось бы как можно больше целей. И потому на сопочке засел сам с четырьмя стрелками, а пулемёт расположил слева – там удобные камешки, нижних чинов с самозарядными и, следовательно, скорострельными винтовками Мондрагона – справа. Каждой огневой группе придал ещё по стрелку. И стал ждать. Так оно было, Фаддей Лукич?

– Так точно! – смущался фельдфебель. – Токмо, ваше высоко…

– Сейчас можно Константином Сергеевичем.

– Так точно, Константин Сергеевич, да токмо никакой особой премудрости-то и не было. Япошка горяч, храбр, да уж больно красивую смерть любит. И терпеть не может, когда у него позицья наша, значит, прямо перед носом, а взять не может. Лезет и лезет, как на ту сопку с деревом, помните ли, Константин Сергеевич?

– Как не помнить…

– Вот! – Воодушевившийся фельдфебель сам принялся рассказывать, ведя урок вместо подполковника. Две Мишени, чуть улыбаясь, присел на край учительского стола. – Ждали мы, ребятки, ждали и дождались – попёр япошка густой колонной, походным порядком. А, ну сперва на нас ихний пластун выскочил, хитро подполз, да стрелок Краснобаев его заметил и, того, прикладом. Так что мы ужо знали. Знали и, значится, флаг наш на сопке и подняли.

– Флаг? – не удержался Юрка Вяземский. – Знамя?..

– Нет, сынок, знамени у нас-то и не было, знамя в полку осталось. А было просто три куска мануфактурных, белый, синий да алый. На живую нитку сметали перед боем, да и подняли…

Константин Сергеевич кивнул, задумчиво глядя поверх стриженых мальчишеских голов.

– Уж и не упомню, откуда у нас те куски взялись. Неказистое знамя вышло, неровное, но с ним-то всё равно лучше как-то. Хоть и ругал потом нас его высокоблагородие господин подполковник, ох и ругал! Мол, «позицью демаскирует», слово-то мудрёное придумал, насилу я тогда его запомнил. А всё равно. Увидал япошка нас, ну и полез. А мы – огоньком его, огоньком! И слева, и справа! И ещё спопереди!

Старый служака аж кулаком по парте пристукнул.

– В цепь им не развернуться – некуда там разворачиваться. А вылез на нас, ребятки, если и не целый батальон, уж две-то роты точно. В штыки на них не кинешься, токмо пальбой и сдержишь! А шли-то они плотно, валили-то валом – ну, пулемёт наш их тоже клал за милую душу. Да мы все не сплоховали тогда, нет, не сплоховали!

– Голова японской колонны оказалась в огневом мешке, – вставил Две Мишени. – Видите, как они угодили под перекрёстный огонь? – И он вновь передвинул рамку.

Жёлтые фигурки японских пехотинцев перечеркнули прерывистые алые линии, тянувшиеся к ним справа и слева.

– Одиннадцать русских солдат задержали целую японскую колонну, – продолжал подполковник. – Почему? Потому что использовали местность; потому что отрыли, сколько могли, себе окопы, пусть и неглубокие; потому что старший над ними, Фаддей Лукич, правильно расположил свои самые сильные огневые средства – пулемёт и скорострельные винтовки.

– И гранаты, Константин Сергеич! И гранаты!

– И гранаты, Фаддей Лукич. Итак, господа кадеты, первый вывод – даже небольшой отряд может успешно сражаться с превосходящими силами противника, если займёт правильную позицию и правильно распределит имеющиеся ресурсы. А теперь перейдём к тому, что есть основа основ любой армии – её солдат и устав, которому он подчиняется…

Сразу несколько рук взлетели над кадетскими макушками – и одна из них Фёдора.

– Константин Сергеич, Константин Сергеич! – раздалось со всех сторон. – Фаддей Лукич! А чем дело-то кончилось?! Расскажите, ну пожалуйста!..

– Рассказывай, Фаддей Лукич, – улыбнулся подполковник. – И впрямь, чего ж такую историю без конца оставлять?

– И-и, господа мои кадеты! Особо много и не расскажешь. Правильно нас ругал его высокоблагородие Константин Сергеевич – знамя-то и впрямь позицию нашу выдавало, хоть мы и поставили его чуток в отдалении. Нарвались япошки на наш огонь, откатились. Раз, другой. А потом вдруг как стихло всё. Поняли мы, что ждут они артиллерию свою, когда подтянется. Кто знает, может, решили, что тут целый полк обороняется. – Старый фельдфебель молодецки подкрутил усы. – Поняли мы, что дело жаркое будет, подхватились и отошли на полверсты. Там снова засели – и вовремя. Ка-ак начали желтомазые по высотке оставленной залпы класть, ну ровно на высочайшем смотру. Не уйди мы оттуда – не гуторили б мы тут с вами. Но мы ушли. И потом снова их угостили, как те вперёд полезли. Так, где за камушки, где за ручеёк, где за что придётся цепляясь, и до своих добрались…

– И получил за то Фаддей Лукич свой Георгиевский крест, – докончил подполковник.

Два часа «длинного урока» пролетели незаметно. Задал подполковник много – и те же уставы, и про стрелковое отделение.

Остаток дня – с обычными уроками – прошёл спокойно. На ужине Севка Воротников вновь подкатился к их столу:

– Эй, Нитка! Ты, ты, тебе говорю! Ты, Нитка, сюда слушай. Хочешь, Нитка, я с тобой дружиться буду?

Петя захлопал глазами и покраснел; Фёдор поспешно пихнул друга в бок – он что, не понимает, что Воротников опять задумал каверзу?

– Вот давай ты мне эту плюшку с маком отдашь, а, Нитка? А я пригляжу, чтобы тебя никто не трогал. А то, знаешь, тут много таких, которые слабых обижать любят!

Говорил Севка всё это вполне мирно, даже дружелюбно; тон его мог обмануть кого угодно, только не Федю Солонова, вдосталь насмотревшегося на подобное в своей 3-й Елисаветинской; он и сам пару раз становился жертвой, такой же, как Петя.

– Оставь его, Воротников!

– Чего это «оставь», Слон, а? – куражился второгодник. – Порядок такой, Солонов, не знаешь, что ль? За защиту у нас всегда сладким делились! Да и неполезно Нитке булки жрать! Как и колбасу, кстати! А то будет не Нитка, а морской канат, в двери не пролезет!

– Пусть ест, Федя, мне не жалко, – горестно прошептал Петя и прежде, чем Солонов успел его остановить, сам пододвинул Воротникову тарелку.

И, пока остальные хлопали глазами, а Фёдор безуспешно толкал приятеля, Воротников преспокойно протянул руку, забрав себе маковую плюшку прямо с тарелки Ниткина – никто и глазом моргнуть не успел.

Кадеты за их столом и за несколькими из соседних с готовностью загоготали. Всё те же Пащенко, Шпора да примкнувший к ним Бушен; Фёдор сжал кулаки.

– Чего регочете?! Эх вы, а ещё за одним столом сидим!..

– Эй, Слон, ты чего? – искренне удивился конопатый Гришка Пащенко. – Клювом за ужином не щёлкают! Сам знать должен, коль в военной гимназии был!

– Хватит, Воротников, – поднялся Федя. – Один раз уже дрались, тебе мало? Прошлый разве свезло тебе, гляди, вдругорядь уж не свезёт!

– Да чё ты с ним, как нянька, с Ниткой этой? – искренне удивился Севка, проворно запихивая булку в рот. – Ты второй силач на всю роту! Дерёшься здорово! Давай вместе держаться!.. Хочешь, вот этот вот вихрастый, – он ткнул пальцем в Борьку Шпору, – сейчас тебе свою плюшку отдаст? Ты ведь отдашь, Шпоркин, верно?

Борька тоже замигал растерянно. Перспектива драться с «первым силачом роты» ему явно не улыбалась.

– Мне чужого не нужно, Воротников. – Федя уже стоял.

– Ну не нужно так не нужно, – пожал плечами Севка. – Бывай, Слон. Нитку свою стереги.

И отошёл себе, уминая остатки булки.

Фёдор сел, ни на кого не глядя.

– Эх, вы, – процедил сквозь зубы. – Думаете, пока он у Ниткина булки да колбасу отбирает, вас не тронет?

Соседи не ответили, дружно уткнувшись в собственные тарелки. Правда, у рыжего Пашки Бушена уши покраснели, но толку-то с того покраснения!..

И только теперь Федя Солонов вдруг понял, что от дверей на них зорко поглядывает Две Мишени. Поглядывает зорко, всё конечно же видит, но не вмешивается.

Не вмешивается, однако смотрит с явным осуждением.

Утром грянул сигнал побудки, и Феде пришлось точно так же стаскивать с кровати спавшего мёртвым сном Ниткина. Оно и понятно – несмотря на все предупреждения, Петя продолжал читать ещё долго после отбоя, закрыв занавески и включив фонарик.

Вот и дочитался.

День начинался как обычно, доносились издалека фабричные гудки; а вот паровозных голосов слышно не было – после взрыва на вокзале поезда пустили в объезд.

На утренней поверке, на завтраке, где второгодник Воротников опять лишил беднягу Ниткина колбасы, и Федя, мрачно прожигая Севку взглядом, отдал приятелю свой сыр – всё шло как обычно. Две Мишени, как всегда подтянутый и спокойный, капитаны Коссарт с Ромашкевичем, правда, казались несколько взволнованными, но мало ли почему они могли волноваться!..

Перед первым уроком – у Солонова и всего первого отделения это была математика того самого Кантора, Иоганна Иоганныча – Константин Сергеевич остановил свою седьмую роту.

Рядом с ним и двумя капитанами вдруг тенью возникла госпожа Шульц. Две Мишени глянул на неё искоса, кашлянул.

– Господа кадеты. Вы знаете – подлое и злодейское покушение совершено бомбистами, врагами…

– Кхм!

– Ирина Ивановна, сударыня, а вам разве не надо?..

– С вашего разрешения, господин подполковник, я бы хотела присутствовать.

Ромашкевич с Коссартом глядели на госпожу Шульц, «аки диакон на нехристя», как говаривала бабушка Анна, – но Ирину Ивановну с толку сбить было не так-то просто.

– Так вот, седьмая рота. Ловить нигилистов и прочих злоумышленников – дело не только жандармского корпуса. Но вообще всех верноподданных, в том числе и нас с вами. Почему бомбистам удалось подорвать эшелон с семёновцами? Потому что негодяи сумели пронести и заложить большой вес взрывчатки – японской шимозы, кстати, – под самые рельсы. Вес изрядный. За один раз не притащишь. Значит, они её прятали где-то поблизости. Железнодорожная стража проглядела, но, – тут подполковник сделал паузу и отчего-то взглянул на госпожу Шульц, – тут в дело вступаем мы.

Строй седьмой роты весь дружно затаил дыхание.

– Кто лучше нас обшарит все потайные места и местечки? Кто проберётся в туннели и трубы, в подвалы и в старые сараи? Кто залезет на чердаки и крыши, не пропустит голубятни и амбары? Вы, господа кадеты!

– Ура! – не сдержавшись, завопил кто-то из второго отделения.

– Спокойно, господа кадеты, спокойно. Сегодня после занятий отделения будут разбиты на тройки. Будем осматривать местность. Общее командование – я и господа начальники отделений. Будет выдано холодное оружие.

У седьмой роты поистине «в зобу от радости дыханье спёрло».

– Кхм!

– Да-да, холодное оружие. – Две Мишени метнул выразительный взгляд на госпожу Шульц, которую опять разбирал кашель. – Малые сапёрные тесаки. Это большая честь, господа кадеты. Право ношения клинка с гербом корпуса надо заслужить. Пока они ещё не будут именными, пока. Начальником корпуса нам поставлена задача – обследовать старую застройку между дорогой на Малую Загвоздку и кладбищем. Там, господа кадеты, сам нечистый копыто потеряет!.. Сараи, амбары, будки, цыганские брошенные хибары с халупами – всё требует проверки. В случае обнаружения чего бы то ни было подозрительного – ничего не предпринимать, докладывать старшему по команде, то есть мне или отделенным начальникам!

Ирина Ивановна глядела на господина подполковника так, словно был он по меньшей мере закоренелым двоечником, однако Две Мишени не поддавался.

– Сейчас на корпусном гектографе печатается большой план этой местности. Знаю, господа кадеты, что топографию вы ещё даже не начинали, но… нам в Маньчжурии тоже приходилось очень многому учиться с листа, с колёс или того хлеще – в бою. А теперь – рота! Слушай мою команду!.. Напра-во!..

На занятия кадеты летели, не чуя под собой ног. И после математики в физический кабинет к господину титулярному советнику Илье Андреевичу Положинцеву ворвались настоящей ордой, с шумом и грохотом.

– Здравствуйте, здравствуйте, господа, – встретил их учитель. – Слышал, слышал – поздравляю с первым боевым заданием! Уверен, вы не посрамите славного имени александровских кадет!..

– Не посрамим!.. – вырвалось у Воротникова.

Илья Андреевич улыбнулся, покивал.

– Понимаю, понимаю, вы уже все там. Трудно думать о чём-то, кроме поисков, верно? Но давайте подумаем, как физика может помочь нам в этом?..

И оказалось, что физика таки и впрямь может. Илья Андреевич рассказывал о вещах невиданных, о том, как особые радиоволны помогают находить подземные пустоты, и о том, что он самолично отправится с седьмой ротой, дабы «испытать прототип» прибора как раз для таких случаев.

Глаза у Пети Ниткина сделались как чайные блюдца. Он аж подпрыгивал на месте, а руку тянул почти что до потолка.

– Вижу, вижу, господин кадет, – снисходительно кивнул господин Положинцев. – Небось хотите помочь?

– Так точно! – пискнул Петя.

– Тогда будете мне помогать, прототип довольно тяжёлый. Нет, таскать его будут фельдфебели, а вот раскладывать антенны по схеме, втыкать в землю, снимать показания – надеюсь, вы мне поможете!

И о вещах сложных Илья Андреевич говорил языком простым и понятным. Показывал в небольшом лотке с водой, как волны отражаются от краёв: «Вы все видели это множество раз, но задумывались ли, что точно так же отражаться могут и волны невидимые, те самые, что по радио несут нам человеческую речь?»

Слушали его с открытыми ртами, даже второгодник Воротников, даже «Ле-эв» Бобровский, забывший, что нужно натягивать гримасу снисходительной скуки; и не заметили, как урок пролетел.

– Домашнего задания сегодня не будет, господа, – объявил напоследок учитель, вызвав бурный восторг у всех, за исключением, разумеется, Пети Ниткина. – Но! Но, любезные сердцу моему господа кадеты, как только поиск ваш будет закончен, мы продолжим занятия механикой. Машина Атвуда, господа, только с виду проста. Но без неё, как и вообще без механики, и всего того разнообразия приборов, что я упоминал, не построить.

Получать оружие – это серьёзно. Седьмая рота в полном составе выстроилась перед цейхгаузом; усатый фельдфебель Трофим Митрофаныч вызывал строго, по фамилиям, и отвечать требовалось по уставу, ибо Трофим Митрофаныч был сейчас Начальством, к коему надлежало обращаться «господин старший штабс-фельдфебель», и никак иначе.

Кадет за кадетом исчезали в дверях оружейной, появляясь потом с изрядно оттягивающим пояс тесаком.

– Не хватать! Из ножен не вытаскивать! Вот балованна команда, сущие бесенята! Воротников! Я тебя, буйну голову, знаю! А ну быстро клинок спрятал! А то враз на ко́злы у меня отправишься!

Ко́злами и здесь именовалась та самая скамейка в подвале, на которой до́лжно было сечь провинившихся.

Севка, против Фединых ожиданий, быстренько и без пререканий убрал тесак, вытянулся во фрунт.

– Виноват, господин старший штабс-фельдфебель! Больше не повторится!

– То-то же, что не повторится, – проворчал Трофим Митрофаныч и вдруг показал Воротникову кулак. – Это с их благородиями фокусы твои тебе с рук сходят, а я тебя – ты знаешь – без господского догляду отделаю хуже, чем Господь наш Вседержитель черепаху.

Судя по тому, что на губах у Севки не перекатывалась обычная его полупрезрительная ухмылочка, отделать его старый фельдфебель и впрямь мог. Может, даже и отделывал уже – хотя учились они все тут без году неделя.

– А чего это он так – про черепаху-то? – шёпотом удивился Петя. – Замечательное животное, очень интересное! Приспосабливается к любым условиям!.. Есть черепахи сухопутные, а есть морские. Есть такие, что в пресных прудах живут, а есть…

– Кадет Ниткин! Р-разговорчики в строю!

– И-извините… – пробормотал опять выключившийся из корпусной жизни Петя, за что тут же схлопотал подзатыльник. Несильный, но обидный.

– Какое тебе тут «извините», штрипка штафирская? – рассвирепел фельдфебель. – Ты в славном императорском воинстве или у мамки на антресолях?!

Кадеты вокруг загоготали, и Ниткин мучительно покраснел, сообразив, какой допустил промах.

Федя что было сил ущипнул приятеля повыше локтя, и Петя пришёл в чувство. Нет, так же лихо, как Воротников, он не вытянулся, и голос у него дрожал, но всё-таки уставное «виноват, господин старший штабс-фельдфебель» у него получилось ничуть не хуже Севкиного.

Внутри было узкое, вдаль уходящее помещение. За высокой деревянной конторкой стоял писарь, скрипел пером; другой фельдфебель, Пётр Макарович, притворно хмурясь, клал на стойку обмотанные ременной портупеей тесаки.

– Кадет Солонов Фёдор!

– Кадет Солонов Фёдор, оружие номер Н-28953, – прогудел Макарыч. Писарь старательно выводил цифры в толстенном гроссбухе. – Портупею надень, кадет, а то ремень ниже задницы съедет…

С портупеей через плечо и увесистым тесаком на поясе Федя вышел из цейхгауза, невольно сам переходя на строевой шаг. Совсем, совершенно иное ощущение – тяжесть оружия сделала его словно настоящим рыцарем, и не хватало только прекрасной дамы, чтобы повязать её шарф на руку и поклясться свершать в её честь славные подвиги.

Потом появились господин Положинцев, Две Мишени и госпожа Шульц. Последняя отчего-то бросала на учителя физики весьма неласковые взоры. Следом за Ильёй Андреевичем двое дюжих унтеров тащили какие-то здоровенные ящики. Петя Ниткин немедля уставился на них, словно Воротников на сдобу.

– Рота, слушай мою команду! Мы выступаем для осмотра назначенной нам местности. По прибытии на место разбиваемся на тройки. Каждый получит большой план участка. За пределы не выходить! Видеть соседа, не терять его из виду!..

Две Мишени говорил ещё какое-то время, объясняя всем и без того понятные вещи. Да любой, кто играл в «казаков-разбойников» или там «колдунов» (особенно по-серьёзному, «на интерес», чтобы проигравшие бы выигравших на закорках несли и при этом громко, на всю улицу, хрюкали), это знал.

Госпожа Шульц, вновь надевшая широченные шаровары, крайне неодобрительно взирала на болтавшиеся у кадетских ремней тесаки.

…До «назначенной местности» шли строем. Хотя, самокритично признавал Федя, с маршировкой у седьмой роты дело обстояло швах. Ну, те, которые, как и он сам, пришли из военных гимназий, ещё хоть что-то умели. Но остальные – кто в лес, кто по дрова. Прямо хоть «сено, солома!» командуй.

Две Мишени всё конечно же замечал и морщился недовольно. Понятно, корпус позорим, устыдился Фёдор. Хорошо ещё, что шли не центральными улицами – сперва Ингербургской, затем Ольгинской, что вдоль железной дороги, – потом свернули влево, прошли перекинутым над путями мостом и оказались на месте.

Петя Ниткин не отходил от загадочных ящиков; господин Положинцев принялся их распаковывать, устраивая что-то вроде носилок, на которых росло причудливо опутанное проводами сооружение.

Это было, конечно, интересно, но куда больше Фёдору хотелось искать всё самому. Он подёргал друга за рукав, но Ниткин даже не повернулся – заворожённо глядел на поблёскивающие стёкла циферблатов, чёрные эбонитовые ручки и переключатели.

– Не, Федь, я тут, хорошо?

– Ладно, – пригрозил Фёдор. – Вот даст тебе Воротников леща, пока меня нет, узнаешь!..

Но на Петю не подействовала даже эта угроза. Он заворожённо следил за руками учителя физики, ловко подсоединявшего один провод за другим.

– Солонов! – вдруг раздалось рядом.

Так. «Ле-эв» наш Бобровский.

– Чего тебе? – не шибко приветливо бросил Федя.

– Фу быть таким, – наставительно сказал тот. – Мы, можно сказать, тебя позвать хотели, к тройке нашей присоединиться. Господин подполковник сказали, что вчетвером тоже можно.

Они стояли втроем против него, верзила Севка Воротников, лощёный, уверенный в себе Бобровский и насупленный, недовольный и злой Костя Нифонтов.

Вот уж с кем идти куда бы то ни было он, Фёдор Солонов, никак не намеревался!.. Лучше уж с Петькой.

– Да не дуйся, – вдруг засмеялся Лев. – Если ты из-за Севки, так он тебя очень даже любит после того, как ты ему тогда дважды заехал.

– Точно! – подтвердил с готовностью Воротников. – Ты, Слон, мастаком держался! Я таких, как ты, с одного удара выносил!..

– Хорош, Сева, – лениво бросил Бобровский, и тот враз замолчал. – И Костька тоже не против. Верно ведь, Кость?

– Верно… – пробурчал Нифонтов нехотя.

Видать, в этой компании Лев пользовался непререкаемым авторитетом.

– Так что идем с нами. Вот, я аж карту лишнюю взял, на тебя специально. Гляди, сюда вот пойдём, меж тех халуп, – показал он.

За рельсами, вдоль дороги, что к новому кладбищу, небольшие овраги и овражки были сплошь застроены какими-то хибарами, полусгнившими сараями, стояли вросшие в землю забытые телеги. Удивительно, что совсем рядом с нарядным и чистым городком, в получасе ходьбы от императорского дворца, мог появиться – и оставаться – этакий табор.

Две Мишени с капитанами уже отдавал команды. Тройки кадет дружно порскнули кто куда.

– Идём, – махнул Бобровский.

Проём меж двух старых дровяных сараев весь зарос дикой малиной и крапивой. Стебли её пожелтели, заматерели, но отцветать, как положено, она явно не собиралась, неусыпно охраняя свои тенистые владения.

Сразу за щелью начинался спуск вниз, в неглубокий овраг.

– Это здесь. – Бобровский ткнул пальцем в план. – И тут даже вон, что-то непонятное внизу обозначено…

– Сперва сараи осмотреть надо, – без особой радости буркнул Фёдор. Было в этом что-то неправильное, что он – с этой троицей, а Петя Ниткин остался с господином учителем.

– Осмотрим, – кивнул Лев. – Да только я б в сараях ничего не прятал, сараи, они такие – кто-нибудь да зайдёт.

– А если это твой сарай? – ревниво встрял Костька. Ему, похоже, не нравилось, что Слон присоединился к их тесной компании.

– Не важно, – отмахнулся Бобровский. – Полезли, господа!

Полезли. Соскользнули вниз по заросшему сухой травой и пожелтевшим репейником склону и сразу же увидели то, что искали, – чёрный полузаплывший зев пещеры.

– Туда! – Лев решительно направился прямо к дыре.

– Э, э, – забеспокоился Нифонтов. – У нас же ни фонаря, ни свечек!

– Это у тебя «ни фонаря, ни свечек»! – передразнил Костю Бобровский. – А у меня всё есть!

Из нагрудного кармана появился новомодный электрический фонарик, плоский, целлулоидный, цвета слоновой кости; на боковой узкой стороне – выпуклая линза.

Лев щегольским движением нажал кнопку, в темноту упёрся узкий неяркий луч.

– Идём!

И с решительностью, какой Фёдор никак от него не ожидал, полез в дыру.

Внутри было низко, тесно, темно, сыро и холодно. И плохо пахло. Землёй, гнилью, словно в погребе, который давно не открывали.

– Это под дорогой идёт, – пропыхтел Бобровский, упрямо пробиравшийся первым. – Интересно, кто копал…

– Крéпи нет, – заметил вдруг Нифонтов. – Нечего тут шарить, того и гляди, завалится всё.

– Не завалится. Доселе ж не завалился. – Лев деловито водил лучом туда-сюда.

– И не только крéпи, ничего здесь нет. – Костя держался позади всех.

– Трусишь? – усмехнулся Лев.

– А ты на слабо не бери!

– А я и не беру. Вообще да, идти тут некуда. – Пятно света упало на глухую стену, из неё кое-где торчали корни. Вся «пещера» была длинной, не больше дюжины шагов.

– Трубу под дорогой начали копать, да бросили, – сказал Федя. Отчего-то ощущалось разочарование, словно в любой дыре-норе под землёй непременно должны были начаться невероятные приключения. – Свети, Бобровский. Чтобы точно знать – тут ничего не прятали.

Бобровский старательно светил, но ничего подозрительного они не заметили.

– Да. – Лев вздохнул. – Скучно тут. То ли дело в Саблино! Там пещеры настоящие. Старые каменоломни. Говорят, ещё петровских времён!.. – и вздохнул снова. – Там интересно. Если как следует поискать, можно и до Белой Стрелы добраться. Я знаю, мне брат рассказывал.

– Белая Стрела?! – разом выпалили и Федя, и Костька, и даже Воротников.

– Белая Стрела. Что, не слыхали никогда? Ещё «Загадка царей» называлась. Неужто никогда?

Ответом ему было лишь сконфуженное молчание.

– Ладно, – смилостивился Бобровский. – Полезли наверх. Так и быть, расскажу.

Но наверху рассказать не получилось, потому что пришлось с остальными обшаривать сараи, балаганы и прочее по дороге от Малой Загвоздки до нового кладбища и церкви Всех Святых при нём.

Трудились, пока не стемнело.

Устали, исцарапались, перемазались, но ничего не нашли. Первое отделение впало в известное уныние; однако тут их нагнал господин Положинцев со своими загадочными кофрами и вместе с ним – сияющий, словно рождественская ёлка, Петя Ниткин.

– Что загрустили, молодцы-кадеты? – громогласно вопросил учитель физики. – Ничего не нашли? Так это ж отлично! Значит, можно пока не опасаться. А вот мы зато испробовали наши устройства, и, знаете ли, очень, очень многообещающие результаты!.. Не так ли, кадет Ниткин?

– Очень! – пискнул от переполнявших его чувств означенный кадет. – Электрические сигналы!.. От электродов!.. Воткнутых в землю!..

– Потом, потом перескажете, господин кадет, – добродушно усмехнулся Илья Андреевич. – Все устали, и ужин скоро. Трогай!

– Да, ваше благородие, – отозвался бородатый кучер в армяке, совершенно не по тёплой погоде.

Подвода с кофрами проехала; Петя Ниткин восседал сзади с видом форейтора императорского экипажа, не меньше.

– Так вот, – проводил его взглядом Бобровский, явно стремясь перетянуть обратно внимание спутников, – Белая Стрела или, точнее, Белые Стрелы. Это, братцы, такая штука, что не вдруг и поверишь. Рыли давным-давно на Руси глубокие ходы, из княжьих теремов да из церквей. Чтобы, значит, если враги напали, уйти можно было. – Он обвёл взглядом остальных – слушают ли? Остальные слушали. – Непростые это были ходы. Далеко вели. Не только лишь из подвала соборного, скажем, за крепостные стены. А вот, говорят, – он понизил голос, – что, когда Петербург строили, из дворцов такие ходы тоже прокладывали, высокие, скакать верхом можно!..

– Да откуда ты это взял-то такое? – попытался вставить Федя, но Бобровский нёсся на всех парусах.

– Брат у меня есть, старший, – с важным видом пояснил Лев. – Он у нас спелестологіей занимается.

– Спеле… чем? – выпучил глаза второгодник Воротников.

– Спелестологией, – снисходительно пояснил Бобровский. – Совсем языки забыл, Севка? От греческого «σπιλι» – «пещера» и немецкого «stollen» – «штольня».

При всех своих недостатках дураком кадет Бобровский отнюдь не был, с известным сожалением признался себе Фёдор. И вдруг подумал, что у всех вокруг него что-то да есть, их выделяющее – Петька вот за свежий номер «Физика-любителя» душу продаст, Воротников драться умеет, и бокс знает, и французскую борьбу; и даже неприятный тип, надменный и заносчивый Бобровский, оказывается, увлекается пещерами и их тайнами…

Ну ничего, молча посулил Федя. Дайте только до стрельбища добраться…

Стрелял он всегда изрядно.

– Так вот, – продолжал меж тем Лев. – Викентий, брат мой, говорил, что проложили ещё при царе Петре да императрице Елисавете тайные ходы от Петербурга к пригородам. А чтобы спрятать их, часто работы маскировали под каменоломни. Потому как, – голос его заговорщически понизился, – есть в старых саблинских рудниках одна странная-престранная пещера. От обрыва речного идёт вглубь широкий ход, идёт, да и в стенку упирается. Пара коротких отводов у самого устья, а дальше – ничего!.. Так в настоящих каменоломнях не бывает.

– И что же? – против собственного желания вырвалось у Феди заинтересованное.

– А то же, – назидательно объявил Бобровский, явно довольный собой. – Есть в ней засыпанные от времени колодцы, которые вниз ведут, один – у самого выхода. Были там такие, кто лазил, да мало кто заметил. Колодец, когда засыплет, то сверху над ним, в потолке, как бы воронка остаётся; по этой воронке брат его и нашёл. Начали они копать… – Лев сделал эффектную паузу. – Копали, значит, копали… наткнулись на старый-престарый крепёж и эту штуку, значит, которая чтобы вода не насачивалась.

– И-и? – пискнул Костя Нифонтов.

– Чем глубже уходишь, тем больше воды прибывает, – тоном знатока пояснил Лев. – Но главное – края у шахты этой были гладкие да ровные, словно по заказу делано, квадрат правильный такой. Зачем в старой каменоломне такие шахты? Не бывает там таких. На планах не отмечено…

– И зачем же? – выдал Воротников.

– Затем, что это спуск. – Лев перешёл на уже едва слышный шёпот. – Спуск в коридор подземный, что под рекой идёт! Брат до него не добрался, правда… но уверен, что там он есть! Про тайный ход государя императора Павла Петровича у нас тут, в Гатчино, все слыхали?

Судя по разинутым ртам господ кадет – нет, не слыхали.

– Эх, неучи! – смилостивился Бобровский. – Говорят, много из дворца ведёт подземных ходов, иные в парк выводят, в искусственные гроты, а иные… – Он торжествующе обвёл остальных взглядом. – И куда дальше ведут!

– И к нам в корпус, – вдруг каким-то не своим голосом выдавил Севка Воротников.

– К нам в корпус? – остановился Лев. – Ты, Сев, ври, да не завирайся!

– Не вру я! – обиделся тот. – От старшего возраста слышал! Когда они с вокзала явились, оружие сдавали!.. Мол, корпус на старых фундаментах возвели, стоял тут раньше малый путевой дворец с кордегардией, туда из главного дворца ход тянули! И ещё говорили, мол, хорошо бы подвалы в самом городе все осмотреть, все церковные и соборные, оттуда тоже ходы-выходы были, а бомбисты-то все из студентов, народ головастый, могли и там чего запрятать!

– Так чего ж ты молчал, голова садовая?!

– Да я сам только что вспомнил!.. – оправдывался Севка.

– Ладно. Это надо разъяснить.

– Э, погоди, – только сейчас сообразил Фёдор. – Ежели это из самого дворца ходы… так небось и охрана стоит? А сунемся если – так нагорит, что ой, из корпуса вылетим и охнуть не успеем!

– А мы тихонечко, – усмехнулся Лев. – Да и забыли давно все про эти туннели, думаю. А про ходы под корпусом это ты, Севка, хорошо вспомнил, молодец.

Воротников немедля расцвёл. Видать, снисходительная похвала Бобровского была для бедняги-второгодника что сладкий мёд.

– В общем, пойдём подвалы обследовать! – заключил Лев. – Только никому ни слова!

– Могила! – тотчас заявил Севка.

– Я вообще не из болтливых, – пожал плечами Фёдор.

Костя Нифонтов метнул на Солонова неприязненный взгляд, но деваться было некуда – тоже кивнул.

– Никому не скажу; вот те крест, – и широко перекрестился.

– А то смотри, проболтаешься – французский списывать не дам! – предупредил Лев.

…Бой затих только к вечеру. Атакующие – немцы из кадровых частей да сколько-то примкнувших к ним солдат из запасных полков, предавшихся Временному собранию депутатов Государственной Думы, – натолкнувшись на серьёзный отпор, вперёд не лезли, но и не уходили. «Мариенвагены» отползли назад; противник деловито окапывался прямо перед фасадом дворца.

Оставив свою команду «вести наблюдение», Фёдор спустился вниз.

Две Мишени он нашёл с биноклем в руках, вглядывающимся в быстро собиравшийся сумрак.

– Молодцы вся твоя команда, господин кадет-вице-фельдфебель. Выношу благодарность за меткую стрельбу.

– Рад стараться! – по-уставному ответил Фёдор. – Не будет ли каких приказаний, ваше высокоблагородие?

Две Мишени только усмехнулся.

– Забыл, что моё высокоблагородие Константином Сергеевичем кличут?.. Какие тут могут быть приказания, Федя? Сам понимаешь, не дураки там, – он резко кивнул, указывая в сторону наступавших, – не дураки там командуют. Поняли, что нас так просто не сбить, а артиллерия у них то ли отстала, то ли вообще без неё немцы высаживались. Попытаются обойти под прикрытием темноты. Я бы, во всяком случае, попытался. Мы их задержали, темп им сбили. Теперь нельзя им в капкан угодить.

– Так что же, отступать? – не выдержал Фёдор.

– Отступать тоже надо с умом, – строго сказал Две Мишени. – По темени им особо соваться некуда. Да и местности вокруг они не знают. Спасибо его высочеству, болота не осушал, ручьи не отводил, только пруды запруживал да потешные мельницы ставил. Тут и по карте-то при ясном солнышке не вдруг дорогу отыщешь, а уж броневики и подавно в обход не пройдут.

– Пехота пройдёт…

Константин Сергеевич кивнул.

– Именно. Пехота пройдёт, и я не я буду, если уже они не ищут тропы в обход. Вот смотри, Фёдор, – через парк три дорожки, все сходятся у Малого Мельничного моста. Пруд широкий, глубокий, поток вброд не перейти, да и не захотят они по осени так просто в воду лезть, сперва по дамбе попробуют. Бери-ка ещё пару своих стрелков и займи Мельничный домик. На всякий случай. Опередить они вас не должны, парк густой, тропинки извилисты, а с задов дворца – прямая дорога, по ней подвоз шёл. Давай, ноги в руки, руки в ноги, и туда. При появлении противника подать сигнал. Если что, точка сбора всех отрядов корпуса – станция Пудость.

– Так связи ведь нет, Константин Сергеевич, – почти прошептал Фёдор. – И вестовые не возвращаются. И Гатчино горит.

Две Мишени досадливо отвернулся.

– Всё знаю. Но противнику тут деваться некуда – только пытаться прорваться к Пудости и дальше, на Тайцы. А вот если прорвутся… там и до столицы рукой подать. Где никто не знает, что происходит… Дал бы тебе больше ребят, да только с малышами этими… – Он нахмурился, махнул рукой. – Господь преблагий, кого в бой вести приходится… Всё, отставить разговоры! Ракетница с тобой, сигналы помнишь. Разрешаю выполнять, господин кадет-вице-фельдфебель!

С собой на мельницу Фёдор взял рыжего Пашку Бушена да долговязого Варлама Сокольского – лучших стрелков из второго отделения их роты. Нагрузились патронами, за неимением пулемётов взяли «фёдоровки», хоть они и другого калибра. Но и снайперские винтовки не оставил никто.

Тучи разошлись, полнолуние миновало три дня назад, и света хватало. С хозяйственного двора к Малой Мельнице вела прямая дорога, наезженная и широкая, идти одно удовольствие.

И они шли. Почти бежали, меняясь, тащили тяжеленный ящик с патронами. Винтовки оттягивали плечи, пот заливал глаза, несмотря на холодную погоду.

– А если они уже там?

– Типун, Варлам, тебе на язык! – обозлился Фёдор. – Не видел, какой здесь парк? Тайга настоящая! Не знаешь пути, так и заплутаешь!

– Может, и знают, – упорствовал Варлам. – Наши с ними ведь тоже есть. И офицеры тоже… ну, бывшие. Могут и знать.

– Тогда ногами шевели, – пропыхтел Пашка Бушен. – Шевели, если не хочешь, чтобы они нас на мушку взяли, а не мы их.

Варлам замолчал.

Тяжело дыша, троица добралась до Мельничного домика – хоть и «потешной», а действующей мельницы с дамбой, глубоким прудом, водяным колесом и прочим обзаведением. Стояла мельница не на самом берегу, а в потоке, на гранитном основании, так что дамба начиналась даже перед ней. Внутри в полном порядке оставались жернова, валы и зубчатые колёса. Как ни странно, но домик избежал разорения – судя по всему, мародёры просто до него не добрались.

– Славно тут времечко его высочество проводил, – буркнул Варлам, водя фонарным лучом по фривольным картинам, изображавшим веселящихся нагих нимф в компании козлоногих фавнов.

– Не важно, как проводил. Как бы ни проводил – если б не он, всем бы нам уже конец. Забыл, что с николаевцами стало?

– Не забыл. – Варлам поставил винтовки к стене, с ожесточением навалился на резной комод. – Давай помогай, красоту эту к окнам пихать надо. Мешков-то с песочком тут нема!..

Взялись за дело. Огня не зажигали и фонари берегли. Приготовили осветительные ракеты, завалили дверь, что вела к лесной дорожке, заперли железную калитку, отделявшую парк от хозяйственной дороги.

– Некуда им деваться, – прошипел Пашка. – По дамбе пойдут.

Дамба была узка, едва-едва проехать одной телеге.

– Может, на другом конце засесть стоило? – предложил Варлам. – С плотины-то им деваться некуда!

– Тут тоже хорошо. Стены каменные, толстые. Да им и так деваться некуда будет, сколько тут саженей по плотине от леса к нам бежать? Полтора десятка? Два?

– А до того-то берега – все сто!

– Ты, Варлам, помни, что нам не просто так тут сидеть, – Фёдор внушительно поглядел на товарища. – Если что, Две Мишени сюда своих желторотиков поведёт. Мы им должны плотину удержать. А захватят немцы мельницу – и всё, весь отряд в западне. Со спины зайдут и на рассвете ударят, если решат, что им широкая дорога нужна. А она им нужна – броневики-то по дамбе не пройдут, узка слишком. Мы сейчас на островке, до нас они только плотиной и доберутся. Так что остаёмся здесь. Я сказал.

Это подействовало.

Они ждали и ждали – в сгущающейся темноте. На юго-востоке по-прежнему полыхало мрачное зарево – там горело Гатчино, и Фёдор заставил себя не думать о маме с сёстрами, о старой нянюшке и…

И о гимназистке Лизавете.

А потом, когда часы показали полночь и луна поднялась ещё выше, залив реку, пруд и мрачный парк, а на самом деле – дремучий лес, мертвенно-бледным светом, из густой тени стали появляться одна за другой фигуры в кургузых шинелях.

– Kundschafter – vorwärts![23]

Несколько теней рысью поспешили к дамбе, а из леса появлялись всё новые и новые, уже не только в немецкой форме, хотя в темноте чёрта с два ты различишь наверняка…

Эх, эх, вот сейчас бы ему такую штуку, что умеет среди ночи видеть, как днём!..

Однако на белом дощатом настиле, при почти полной луне, тёмные фигуры в чужих Mantel[24] были отлично видны.

Осторожно, перебежками, они приближались к Мельничному домику.

– Ап! – выдохнул Фёдор.

Три выстрела, слившиеся воедино. Двое недвижными колодами рухнули на выбеленные луной доски, один катался и дико орал, оставляя вокруг тёмные пятна.

– Ах-х, ты-ы… – зло прошипел сквозь зубы Варлам, передёргивая затвор. – Смазал, вот досада!..

Бах, бах, бах-бах-бах-бах – грянуло в ответ, и пули мерзко зацокали по камням стен. Эх, молодец его высочество, не из кирпича даже ладил – из цельного гранита!

Наступавшие яростно палили по тёмным окнам верхнего этажа – не надо быть военным гением, чтобы понять, где засели вражеские стрелки.

Фёдор осторожно приподнялся, краем глаза оценивая обстановку – нет, никто не кинулся на помощь раненому и не рванул наобум Лазаря. Все залегли в густой темноте под елями и не жалели патронов.

– Давайте-давайте, палите, – пропыхтел Пашка, укрываясь в простенке. – Теперь не вдруг сунутся…

Неожиданно там, в темноте, вспыхнул сильный электрический фонарь, осветивший поднятый на штыке обрывок белой тряпки.

– Nicht schießen![25] – крикнули оттуда. – Bitte nicht schießen! Lassen Sie uns die Verwundeten retten![26]

– Почему они решили, что мы должны понимать по-немецки? – искренне удивился Варлам.

Раненый продолжал вопить.

– Tapfere Kadetten! Zeige Barmherzigkeit![27]

– Они знают, кто мы, – скрипнул зубами Фёдор. – Знают, что мы их поймём.

– Кто-то надоумил… Эй, Федь, ты чего?!

– Holt den Verletzten! Wir werden nicht schießen![28] – крикнул Фёдор в ответ. И повернулся к друзьям: – Пусть вытягивают. Мы время выигрываем. Две Мишени, конечно, уже стрельбу услыхал. А ты, Пашка, пусти зелёную ракету, как условлено, пока эти тут телепенькаются.

Так и поступили. Со стороны леса появился офицер – он высоко держал винтовку с накинутым на неё сверху чем-то белым, освещая себя и всё вокруг фонарём. За ним рысили двое солдат с импровизированными носилками; они ловко подхватили раненого и быстро скрылись с ним в темноте.

Офицер задержался.

– Meine Herren, jetzt wird ihr Offizier mit ihnen sprechen.

– Какой ещё «ваш офицер»?! Федя, это ловушка!

Но немец спокойно стоял с поднятой белой тряпкой, не делая попыток выстрелить или кинуть гранату, или учинить ещё что-то.

– Пашка, так-перетак твою компанию!.. Ракета!..

Но Пашка уже добрался до заднего окна, высунулся, изогнул руку – и над лесом, над залитым луной прудом потешной мельницы взвилась ярко-зелёная шипящая звезда.

Немец дёрнулся было, но ничего – никто из его подчинённых не пальнул. Неплохая у них дисциплинка…

Из-под леса, из тьмы и тени к нему выбралась ещё одна фигура, на сей раз – в долгополой нашей шинели. Луч фонаря побежал по стенам домика, поднимаясь к окнам…

– Ослепить хотят! – Варлам вскинул «фёдоровку».

Но немецкий офицер, видать, и сам сообразил, что сейчас последует. Резко ударил по чужой руке с фонарём, что-то прошипел зло. Луч поспешно опустился.

– Эй, кадеты! – заговорил новоприбывший. – Хорош дурака валять. Мамки вас по домам уже заждались. Валяйте отсюда подобру-поздорову. Никому вы не нужны, все вас предали и от вас отреклись. Столица в наших руках. Славный Балтийский флот весь поднялся за дело свободы. Крейсер «Заря» и броненосец «Гражданин» вошли в Неву. Линкор «Воля» – в устье Морского канала. Никто не желает вас убивать, вы ещё можете послужить новой Российской республике!..

– Не знаю ни таких крейсеров, ни такого линкора! – гаркнул в ответ вдруг Пашка. Оно и понятно – старший брат у него ходил лейтенантом на «Изяславе».

– Нечего кораблям, что трудовым народом созданы, плавать под всякими там «императорами» да «государями». Новое время и названия новые!..

– «Плавать»?! Купчихи дебелые в купальне «плавают», а корабли ходят!.. И вообще, кончай брехать!.. Что тут немчура с тобой рядом делает, а?!

– Помогает нам обрести свободу! – не растерялся переговорщик. – Сбросить прогнившее самодержавие!

– Свободу? Что-то своего Вильгельма они скидывать не торопятся!

– А нам-то что? Лишь бы помогли!..

Пашка и Варлам уставились на Фёдора. Мол, давай, кадет-вице-фельдфебель, ты у нас главный, веди переговоры! Тяни время, уж коли взялся!

– Так если город под вашими, что ж вы тут делаете? – не упал лицом в грязь Фёдор. – Идите себе! Езжайте… в город. Чего на нас-то полезли?

– Сказал ведь уже: чтоб вас, дураков несчастных, матерям вашим сохранить! – гаркнули с улицы. – Значится, так: пять минут даю, и чтоб духу вашего тут не было! Убирайтесь на все четыре стороны. Хотя – хорошего лишь вам желая! – советую без промедлений явиться на станцию Мариенбург; записаться в тамошнем отделении военно-учётного комитета, в порядке, как распорядилось Временное собрание, встать на учёт. Смотрите, мальцы, нет больше над нами самодержавного гнёта, жизня совсем по-иному теперь пойдёт, кто на подножку вскочить успеет – того и ананасы в шампанском.

– Спасибо, – вежливо отозвался Фёдор. – Ананасы не люблю, шампанское не пью. Ваше это Временное собрание не признаём. А «убираться» мы, александровские кадеты, не обучены. Да и то сказать – мы побежим, а вы нам в спины. Дамба открытая, луна светит…

– Чего это сразу «в спины»? – обиделся говоривший. – Нам делить нечего, молодой Российской республике нужны и солдаты, и офицеры. Чего мы вообще друг в друга стреляем? Присоединяйтесь к нам! Временное собрание…

– Есть банда забывших присягу узурпаторов! – отчеканил Фёдор.

Наступило молчание. Потом немецкий офицер пожал плечами, и две фигуры стали пятиться, по-прежнему высоко держа белую тряпку на штыке.

– Подштанники никак навернули, – хохотнул Бушен, хотя Федя знал, как трясёт сейчас приятеля. Чего уж там, его самого трясло.

– Пригнулись! – бросил он товарищам. Конечно, они и так это знали, но напомнить не мешает.

…Мешкать атакующие не стали. И поднялись на приступ по всем правилам окопной науки – сразу два пулемёта ударили по окнам верхнего этажа мельнички, загремели дружные залпы; с жалобным звоном посыпались остатки ещё уцелевшего стекла, словно заплакал сам игрушечный домик, не понимая, за что ему такое, в чём он провинился?..

Импровизированные бойницы делали из тяжёлой, морёного дуба, мебели, наспех сдвинутой к окнам. Толстенные плотные доски останавливали даже пущенные с близкой дистанции пули; но стрелял немец умело и метко, головы не давая поднять. Под прикрытием этого шквала несколько теней вскочило, ринулось к дому; за ними – сплошной тёмный вал пехоты.

Сейчас забросают гранатами.

Но гранаты были и у самого Фёдора, и у его сотоварищей. Пашка Бушен высунул ствол «фёдоровки», дал одну за другой несколько коротких очередей. Федя с Варламом швырнули гранаты вниз – с особым «фронтовым» форсом, задерживая бросок на пару секунд, уже выдернув кольцо и активировав запал, чтобы взорвалось бы сразу, чтоб не успели отбросить.

Громыхнуло. Они-таки успели первыми, да и с высоты бросать сподручнее. Крики внизу, вопли, немецкие проклятия смешиваются с русской бранью. Пулемёты резали безостановочно; чёрт, должны же у них стволы перегреться?!

От закрывавшей окна мебели щепки так и летели.

Пашка Бушен выудил откуда-то зеркальце, пристроил к сбитому карнизу.

– Славно попали, – доложил. – Дюжина валяется, Федь, не меньше. Остальные отошли. Полезли густо, вот и получили.

– Недалеко, – буркнул Варлам.

Передвигаться мимо окон можно было только ползком.

– Они сюда что, патронный завод притащили? – Бушен сидел, упершись спиной в простенок, набивая магазины для «фёдоровки». – Ага, один пулемёт замолчал, остывает, что ли?..

Самым правильным, соображал Фёдор, было б сейчас взорвать дамбу и уходить к своим. Конечно, насколько лучше было бы, стой эта мельничка на другом берегу!..

Огонь внезапно стих, вновь поднялась густая цепь, защёлкали одиночные выстрелы. Три автоматических винтовки плеснули навстречу пулями, Варлам швырнул ещё одну гранату, но всех накрыть не удалось.

– Федька! Они под стенами!..

Фёдор рванул кольцо запала. Гранат осталось мало – впрочем, их мало и было. «Раз-и, два-и», – пальцы разжаты, взрыв под самыми стенами – и тут же по лицу хлестнуло острой щепой. Пуля прошла, наверное, в паре дюймов.

– Ага! – Пашка вновь орудовал своим импровизированным перископом, невзирая на обстрел. – Зацепил! Валяются!..

Долго тут всё равно не продержаться. Когда больше сотни винтовок и пара пулемётов бьют по трём окнам, рано или поздно они попадут. Но время наступающие всё равно потеряют. А что болтали про «столицу в их руках» – так то ж брехня, всякий поймёт. Не случайно же так далеко отошли и от Гатчино с его дорогами, и от прочих жилых мест – искали обходной путь. Но броневики им тут всё равно не протащить, так что…

– Слон! Ракета! Белая!

Белая ракета – «идём к вам».

– Держаться! – невесть зачем крикнул своим Фёдор, и в этот миг пошла третья атака.

…Две гранаты тем удалось забросить на первый этаж – без толку, но, может, думали, там пополнение? Федя расстрелял все четыре магазина «фёдоровки» и думал уже, что всё – но цепи сломались вновь, вновь откатились, оставляя неподвижные тела. Кричали раненые, однако их уже никто не вытаскивал.

– Сейчас через ограду перелезут, – пропыхтел Варлам, подпирая избитый пулями шкап массивной козеткой. – Обойти попытаются. Может, и в воду полезут. Протока-то неширокая…

– Пусть пытаются. Там внизу такая дверь, что не вдруг и граната возьмёт.

Тишина. Стрелять перестали.

– Слон, а могут они ещё дальше к северу податься?

– Пашка, карты учить надо было. Могут, конечно, крепостных-то стен здесь нету. Но там – одни леса и болота с редкими просеками. Хорошая пехота по компасу пройдёт, конечно. Забыл, как мы сами хаживали?.. Но даже и одной телеги с припасами они не протащат, всё во вьюках только. Ну или придётся им до самого Ораниенбаума топать, до Ревельского шоссе.

– Или поднимутся ещё выше по течению и мост наведут, – мрачно предположил Варлам. – Деревья вот свалят, да и переправятся.

– Могут, – согласился Фёдор. – Да вот только…

Что «только», они так и не узнали, потому что за спинами осаждавших вдруг грянуло русское «ура!» и часто-часто, словно изголодавшиеся по бою псы, залаяли многочисленные «фёдоровки».

– Наши! – завопил Бушен, от души опорожняя целый магазин в самую густоту теней под деревьями.

Бахнула граната, за ней другая.

«Господь всемогущий, это Две Мишени малышню в штыковую повёл?!» – ужаснулся вдруг Фёдор, поняв, что означает это «ура».

Однако осаждавшие мельницу этого или не знали, или растерялись. Сразу несколько фигур в длинных шинелях выскочили из-под прикрытия елей, бросившись наутёк по берегу прочь он дамбы. Фёдор, не думая, срезал одного из бегущих, Варлам подстрелил ещё одного.

Пулемёт ожил было и тотчас захлебнулся, кто-то кричал, надсадно, высоко, трещали ветви, грохнул гранатный разрыв, другой, гремевшие выстрелы вдруг стали отдаляться; а прямо на успевшие изрядно окровавиться белые доски настила дамбы выскочила высокая фигура с «фёдоровкой» и примкнутым к оружию штыком.

Две Мишени!..

– Спускайтесь, братцы!..

В день после поисков все вернулись уставшие, поужинали и, кое-как доделав уроки, попадали спать точно по отбою. Никто не полуночничал, не читал, тщательно задёрнув занавеси в пространстве под кроватью; даже неугомонный Петя Ниткин пару раз попытался было объяснить Фёдору, каким образом дивные приборы Ильи Андреевича ищут подземные полости посредством электричества, но не преуспел.

На следующее утро, однако, Севка Воротников как ни в чём не бывало опять направился к столу Феди и Пети, с явным намерением вновь забрать если не колбасу, то сладкую булку, а может, и то, и другое вместе.

Нет уж, мрачно подумал Фёдор. И поднялся заранее, преграждая Воротникову путь.

– Оставь его.

– Да чё ты, Слон? – искренне удивился второгодник. – У нас таких всегда учили. Не зевай, варежку не разевай, за защиту плати!..

– Так, может, Нитка Слону и платит, – высказал предположение конопатый Гришка Пащенко.

– Точно, – поддержал Шпора, безуспешно пытаясь пригладить вихры.

– Опять драться собрались, господа кадэты? – появился из-за спины Воротникова Бобровский. – Бросьтэ. Е-эсть дэло поинтэрэснээ.

Севка немедля уставился на Льва преданным взглядом.

– Какое, Лев?

– Послэ завтрака скажу. – И Бобровский метнул на Фёдора вполне себе дружеский взгляд. – Пошли, пошли, я тэбэ скажу, гдэ-э эщэ булки взять…

Лев, Севка и подоспевший Костька Нифонтов, что называется, «отвалили», Фёдор сел, не чуя ног. Драться вторично с Воротниковым хотелось не слишком. Во-первых, нагореть за это могло куда больше, чем за первый случай. Во-вторых, тюфяком Севка отнюдь не был и драться умел. В-третьих…

В-третьих, непонятно было, что задумал этот хитрован «Ле-эв».

Занятия начались своим чередом, однако уже на первой перемене, пока Бобровский шептался со своими приятелями, по широким коридорам и лестницам корпуса прокатился звонкий сигнал тревоги, сыгранный разом многими трубачами.

Появились спешащие к своим отделениям господа офицеры, сопровождаемые суетливыми дядьками-фельдфебелями.

Две Мишени почти влетел в толпу кадет.

– Рота, слушай мою команду!.. По классам – разойтись! Места у окон – не занимать! Фаддей Лукич, торопитесь!..

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, закроем в лучшем виде!..

И нырнул в физический кабинет, столкнувшись в дверях с очень удивлённым господином Ильёй Андреевичем Положинцевым.

– Что такое, господа? Что случилось, Константин Сергеевич?

Кадеты, словно морская волна, нахлынули, окружили двух учителей.

– В городе беспорядки, Илья Андреевич, – сдержанно проговорил подполковник. – Похоже, из Петербурга и вообще с окрестностей собралось множество недовольных. Наличествуют инсургенты. И… лозунги, ну, вы понимаете, о чём я… Его высокопревосходительство отдал приказ запереть корпусные ворота и занять периметр. Старший возраст получает оружие.

– А как же мы?! – вырвалось у Севки Воротникова.

– А вы продолжаете усердно заниматься, как положено славным александровским кадетам, – внушительно объявил Две Мишени. – Волнения и смута вас не касаются. Рассаживаемся, господа седьмая рота! И подальше от окон.

– Ну вот, – разочарованно пробурчал Воротников, плюхаясь на непривычное место. – Мы тоже можем!..

– Прошу прощения за вторжение, Илья Андреевич, – слегка поклонился Константин Сергеевич. – Начинайте урок.

Положинцев кашлянул, одёрнул мундир.

– Да-с, господа кадеты… инсургенции – не вашего ума дело, и слава Господу нашему Вседержителю, что есть те, кто займётся ими, а не вы. Так, так, а где же наш дежурный по отделению? Где доклад наставнику?

Он шутливо выпятил грудь и, бравурно насвистывая «Марш Радецкого», прошествовал к кафедре.

Урок начался.

Стёкла в корпусе, вылетевшие при подрыве поезда Семёновского полка, уже вставили. Тяжёлые рамы плотно закрыты, с улицы не доносится ни звука. Илья Андреевич, как всегда, живо, увлекательно рассказывал о законах механики, когда снаружи грянул, пробиваясь сквозь все преграды, сперва одиночный выстрел, затем ещё один, а потом сразу то ли три, то ли пять.

Господин Положинцев запнулся на середине слова; кадеты, несмотря на запрет, ринулись к окнам.

– Назад! – загремел вдруг милейший Илья Андреевич. – Назад, кому сказано!..

Разрозненные выстрелы катались горохом из стороны в сторону, то отдаляясь, то вновь приближаясь. Бахнул разрыв – словно бы граната.

Учитель физики согнал-таки мальчишек в дальний угол, под прикрытие толстых стен – стрельба шла совсем близко. Там, где вокзал, где Конюшенная и Кирасирская улицы, где дворец.

– Стоим, где стоим. С мест не сходим. К окнам – ни-ни! – только и повторял Положинцев.

Мало-помалу пальба, однако, стала стихать. Вот последний раз пролаяли винтовки – и наступила тишина.

В коридоре заливался звонок, но никто из седьмой роты не сдвинулся с места.

– Ступайте, мальчики, – тяжело вздохнул Илья Андреевич.

День этот прошёл для Фёдора как в тумане. Старший возраст, получив карабины, до вечера просидел в кустах возле ограды, но на корпус никто не покусился. Вечером на построение пришла зачем-то госпожа Шульц. Две Мишени метал на неё огненные взгляды, однако Ирина Ивановна всего лишь мило беседовала с капитанами Ромашкевичем и Коссартом.

– Гм, господа кадеты… я должен вам рассказать… – Казалось, Константин Сергеевич мучительно подбирает слова. – Сегодня случились… беспорядки. Кучки подстрекателей рассеялись по городу, выкрикивая возмутительные оскорбления в адрес его величества, били витрины, пытались поджечь дома мирных обывателей. В прибывших для поддержания мира и спокойствия полицию и казаков начали стрелять из револьверов, охотничьих ружей… Пошла стрельба и с крыш, из чердачных окон… Среди городовых, жандармов и казаков есть убитые и раненые. Подоспевшие гвардейские роты Семёновского полка… открыли ответный огонь. Увы, негодяи прикрывались безоружными обывателями, среди которых также имеются жертвы.

Он запнулся, низко склонив голову. Выпрямился вновь. Фёдор увидел, как у Двух Мишеней дёрнулся кадык.

– Приказом его высокопревосходительства начальника гарнизона Гатчино город вновь объявляется на осадном положении. Соответственно, на осадном положении и наш корпус. Увольнительные отменяются…

По рядам славной седьмой роты должен был бы пронестись тяжкий стон, однако не пронёсся. Все молчали, даже Севка Воротников, даже насмешник Бобровский.

– Старший возраст заступит на патрулирование территории корпуса. Младшие возраста… – тут он вновь запнулся и отчего-то глянул на Ирину Ивановну Шульц. – Младшие возраста раньше положенного начнут стрелковые упражнения на огневых рубежах.

Ну, уж тут-то седьмая рота не могла не взорваться ликующими воплями. И она, само собой, взорвалась.

– Завтра, господа кадеты, строевые занятия сокращаются. Пойдём на стрельбище.

– Ура-а! – вновь завопила вся рота.

Две Мишени отчего-то вздохнул. Капитаны Коссарт и Ромашкевич застыли с каменными лицами; госпожа Шульц комкала платочек.

– Всё, седьмая рота. Построение – и отбой, – махнул рукой подполковник. – И чтоб никаких чтений! Кадет Ниткин! Вас это в особенности касается.

Раньше это наверняка бы послужило предметом насмешек, но сегодня – нет, на это никто и внимания не обратил, включая и самого кадета Ниткина.

Взводные при непосредственной поддержке мадемуазель Шульц и дядек-фельдфебелей споро разогнали кадет по комнатам; Фёдор, задержавшись у дверей, слышал, как офицеры и Ирина Ивановна вышагивали туда-сюда по длинному коридору, о чём-то негромко переговариваясь. Он аж приложил ухо к замочной скважине – и ему повезло.

– Что же это такое, Александр Дмитриевич?

Капитан Ромашкевич ответил негромко и тяжело:

– Революция, Ирина Ивановна, сударыня. Боюсь, что революция.

– Снова? – каким-то чужим голосом переспросила госпожа Шульц.

– Снова, – это уже говорил капитан Коссарт. – Константин Сергеевич, помните, в тысяча девятьсот пятом, на Транссибе?.. Забастовка телеграфистов и железнодорожников?

– Как же такое забыть, – безо всякого веселья отозвался невидимый Аристов.

– Не хотелось бы повторения этого здесь, – вполголоса заметил Коссарт.

– Вот и зачем мальчикам сейчас оружие давать? – не удержалась госпожа Шульц. – А если кто-то из них сбежит помогать наводить порядок? Рано им ещё винтовки, их другим делом занять нужно…

– Оставим этот спор, Ирина Ивановна, – досадливо прервал её Две Мишени. – Идёмте лучше в чайную. Самовар наверняка ещё горячий.

Назавтра кадеты стояли на утреннем построении и, что называется, «ели глазами начальство» безо всякого понуждения. На самом рассвете где-то неподалёку от корпуса опять слышалась стрельба.

…Утренние классы они едва отсидели, даже те, что успели полюбить – урок русского у госпожи Шульц в частности, – и еле-еле дождались обычно не шибко желанной шагистики.

Потом пришли отделенные офицеры, и седьмая рота, сгорая от нетерпения, строем отправилась в корпусной тир.

Скучные стены, крашенные понизу зелёной масляной краской, цементный пол, низкие потолки казались сейчас преддверием великолепного, загадочного, таинственного и прекрасного мира «огневых рубежей», где задают прицел и целик, упреждение и дистанцию, где командуют: «Рота!.. Залпом!.. Пли!..»

А в кого это самое «пли!», мальчишек пока не занимает.

Фёдор ожидал настоящих тяжёлых карабинов, с какими мимо них проходили роты кадет на параде в самый первый их день здесь; однако Две Мишени подвёл седьмую роту к расстеленному брезенту, где на защитного цвета валиках уже разложены были винтовки – маленькие какие-то, несерьёзные, правда, похожие на настоящие – с блестящей рукоятью затвора, как у «больших».

Конечно, сперва пришлось прослушать скучную лекцию о скучных правилах – куда направлять ствол и куда не направлять, когда вставать и когда нет, что делать, если не получается, и всё прочее, что Фёдор знал назубок и так, ещё со времён 3-й Елисаветинской.

– Наша кадетская винтовка, – услыхал Фёдор голос подполковника. – Двадцать второй калибр, однозарядная, затворная группа почти совершенно такая же, как на её старшей сестре, винтовке капитана – на момент подачи конкурсной заявки, – сейчас генерала – Мосина, с усовершенствованиями полковника Роговцева и комиссии генерал-лейтенанта Чагина. Вообще-то нам следовало бы долго сидеть в классе, разбираясь с оружием и зазубривая правила, но… очень часто война не доставляет времени что-то изучать и записывать в тетрадки. Представьте, господа кадеты, что вы сейчас где-то на сопках Маньчжурии, наша часть только что выгрузилась из вагонов, и на нас идёт колонна генерала Оку, с приказом захватить узловую станцию, отрезав половину наших корпусов. Поставлена задача – любой ценой продержаться до подхода подкреплений. И вот наша цепь залегла у насыпи, и нет времени учиться всему и вся по утверждённым руководствам… Рота! Слушай мою команду!.. В линию по одному – становись!.. Ложись!..

Винтовка вкусно пахла свежей ружейной смазкой, чуть поблёскивал отполированный приклад. Федя не удержался – нежно погладил воронёную сталь.

– Затворы – открыть! Патрон – вложить! – командовал меж тем Две Мишени. – Заряжать по команде!.. Внимание!.. Заря-жай!

Рукоять повернулась сама собой, с плотным сытым звуком блестящий затвор продвинулся вперёд, вгоняя патрон в патронник.

– Все видят мишени? – гремел подполковник за спинами седьмой роты. – Мушку под центр! Японцы сумели незаметно приблизиться, укрываясь в гаоляне!.. Дистанция прямого выстрела, целимся в середину фигуры!.. Рота – залп!..

– Получай, чёрт косорылый! – завопил вдруг Севка Воротников.

Бабахнуло. Отдачи Фёдор почти не почувствовал – так, толкнуло в плечо самую малость.

– Затвор на себя!.. Заряжай!.. Рота, по пехоте противника, дистанция пятьдесят шагов, залп!..

Резко пахнущая порохом гильза выскочила из открывшегося патронника. Фёдор вложил следующий заряд, дождался команды, двинул вперёд затвор, прищурился, аккуратно подводя мушку.

– Федь… а Федь! – раздалось справа.

Ну конечно. Петя Ниткин. У кого ещё могла заклинить простая, как правда, однозарядная малокалиберная винтовка?!

– Фе-едь…

– Тихо, Петь! Лежи! Нельзя на стрельбище вставать без команды! – зашипел на друга Фёдор.

– Так оно ж того…

– Огонь! – вновь скомандовал Две Мишени.

Федя несколько замешкался – пока возвращал прицел.

– Опаздываем, Солонов! – сделал замечание стоявший за спиной Коссарт. Чего пристал, вообще не его отделение!

– Заряжай! – раздалось тем временем.

– Кадет Ниткин! Что у вас такое? – Капитан глядел на несчастного Петю, дёргавшего рукоять затвора. – Что вы делаете? Что и как вы вложили в патронник?!

– Прекратить огонь! – загремел господин подполковник, заметив непорядок. – Что такое, Константин Фёдорович? В чём затруднение, кадет Ниткин?

Вместо ответа несчастный Петя попытался вручить офицерам заклинившую винтовку, простодушно направив дуло прямо в живот Константину Сергеевичу.

– Ниткин!!!

Подполковник ловко извернулся, уйдя с линии огня, выхватил оружие у совершенно растерявшегося Пети.

– Седьмая рота! Команды «встать» не было! – подоспел на помощь и капитан Ромашкевич.

Зашевелившиеся было кадеты плюхнулись обратно. Севка Воротников широко ухмылялся, глядя на попавшего впросак Ниткина.

Офицеры склонились над винтовкой, лежавшей в руках Двух Мишеней, словно врачи над пациентом. Константин Сергеевич с усилием открыл затвор, причём далось ему это непросто.

– Ну, Пётр… – только и сказал он, заглянув внутрь.

Петя обхватил голову руками и лежал сейчас лицом вниз, словно солдат под обстрелом.

– Это ж надо… – начал было Ромашкевич, но тотчас и осёкся под взглядом подполковника.

– Примите командование, Константин Фёдорович. Кадет Ниткин, встать! За мной, шагом марш! И вы, Александр Дмитриевич.

Аристов с Ромашкевичем повели несчастного Петю куда-то к выходу со стрельбища.

– Кадет Солонов, а вы куда?.. Вам приказа покидать огневой рубеж не было. Отделение, слушай мою команду! Затвор открыть! Патрон вложить! Продолжаем упражнение!..

…Когда рота отстрелялась (Петя, Ромашкевич и Аристов так и не появились), Коссарт велел собрать мишени.

– Не бойтесь, если мало куда попали. Стрельбе, господа кадеты, учатся долго и упорно, и не только тут, на линии огня. Рота, оружие к осмотру!.. – Капитан пошёл вдоль линии, придирчиво вглядываясь в открытые затворы. – Хорошо. Рота, становись! По порядку ко мне с мишенями, подходи!

Фёдор держал в руках белый бумажный лист с чёрным пятном «яблочка» и концентрическими кругами. Из десяти пуль семь легли в «десятку», ещё две – в «девятку» и лишь одна стыдливо темнела в не столь почётной «восьмёрке», хоть и очень близко к внутренней границе.

– Так, кадет Нифонтов… пятьдесят два из ста, заваливаете вправо и вниз, но ничего страшного, поработаем… кадет Воротников, семьдесят один, неплохо, очень неплохо… кадет Бобровский, о, восемьдесят! Стреляли раньше, кадет?

– Так точно, приходилось, господин капитан!

– Где же?

– В… в домашнем тире, – несколько смутился Лев.

– Хорошо иметь таких родителей, – чуть иронично заметил Коссарт. – Кадет Солонов? О! Девяносто шесть, господа кадеты! Девяносто шесть! Где учились, Фёдор? Небось отец учил, полковник Солонов?..

– Никак нет, господин капитан! Оно у меня как-то сразу пошло… ещё в прошлой гимназии…

Нет, на самом деле, конечно, не сразу. Но навострившим уши Нифонтову, Бобровскому и Воротникову об этом знать никак не следовало. Истинный кадет никогда не признается, что прикладывал хоть какие-то усилия, чтобы получить хорошую отметку, всё должно было случаться как бы само собой.

– Вы молодец, кадет. Разрешение на посещение чайной вне очереди.

– Премного благодарен, господин капитан! – выпалил Фёдор уставное.

И вновь услыхал шипящее, в спину: «Подлиза!»

Теперь он почти не сомневался, что был это Костька Нифонтов.

Но, само собой, настоящий кадет на подобное внимания не обращает. Потому что если обращает, то надо драться, и вся недолга, а драться сейчас Феде было совершенно не с руки – Петю надо выручать!..

– Господин капитан, разрешите обратиться!

– Что вам, Солонов? – Капитан Ромашкевич улыбнулся, однако был занят – заносил в тетрадь первые результаты седьмой роты в стрельбе; так себе результаты, если честно.

– Разрешите спросить – про кадета Ниткина…

– А, – кивнул капитан. – Кадету Ниткину требуются дополнительные занятия.

– Но не…

– Станьте в строй, кадет, – чуть строже закончил Ромашкевич.

Седьмая рота промаршировала к выходу со стрельбища. В небольшой каморке за деревянным столом Фёдор увидел друга Петю – тот часто моргал, глядя на аккуратно разложенные перед ним на чистой холстине детали разобранной винтовки. С другой стороны над столом нависал бородатый унтер.

– Вот энто, – поучал он Петю, – именуется «стеблем». У затвора тоже он бывает, не токмо у цветка какого. А вот энто – боевая личинка. Сие – выбрасыватель, чтобы, значить, стреляную гильзу наружу выкинуть. Энто – курок, энто – ударник, который по капсюлю бьёт, значить. А вот это – боевая пружина, её сжимает затвор, когда назад его отводишь…

Перед Петей лежали какие-то схемы и чистый листок, где он лихорадочно что-то черкал карандашом, то и дело бросая на унтера взоры, полные немого обожания. Похоже, любой, кто мог рассказать Пете что-то новое по части техники и машинерии, поднимался в его глазах на уровень если не Господа Бога, то близкий.

Фёдору очень хотелось спросить, что же такое учинил Пётр Ниткин с винтовкой, но разговорчики в строю, как известно, не допускаются.

И после занятий Петя не появился.

В чайную Федя не пошёл. Одному не хотелось, а друг, видать, совсем застрял на дополнительных занятиях. Вокруг корпуса долгое время стояла тишина, однако перед отбоем где-то в Александровской слободе прокатился быстрый горох выстрелов.

Петя всё не возвращался. Поджидая друга, Фёдор высунулся в опустевший коридор только для того, чтобы нос к носу столкнуться со Львом Бобровским.

– Тсс! Тихо! – Лев почти что втолкнул Федю обратно в их с Ниткиным комнатушку. – Поговорить надо, Солонов… Слон.

«Слон» было хорошим, уважаемым прозвищем, и Фёдор решил не упрямиться.

– Ну, чего тебе, Лев?

– Сказал же – поговорить надо! – Бобровский по-хозяйски плюхнулся на Петин стул, оглядел ряды книг. – Вот зубрила, тоже мне ещё…

– Ниткин не зубрила, а мой друг, – насупился Федя.

– Ладно, ладно, уж и слова не скажи, – отмахнулся незваный гость. – Слушай сюда, Слон. Только поклянись, что никому! Даже Нитке.

Федя заподозрил неладное.

– А в чём дело-то? – осведомился он не слишком вежливо. – И Нифонтов с Воротниковым как, знают?

– Да не знают они ничего! – Бобровский скривил губы. – Я к тебе пришёл потолковать, к первому. Костька хитёр, Севка силён, а тут дело такое, что ещё кой-чего требуется.

– Что, например?

– Голова! Мозги требуются, не понятно, что ли? – рассердился Лев.

Ну, если голова, тогда ещё ничего.

– Так дело говори тогда, чего тянешь?

– Да не тяну я!.. В общем… тут такое дело… Слон, ты… ты привидений боишься? – Голос Льва упал до шёпота.

– Вот ещё! – как надо отвечать на подобные вопросы, Фёдор научился ещё в 3-й Елисаветинской. – Придумаешь тоже, Бобёр! «Боюсь»! Ничего подобного! Что, ночью на кладбище прогуляться решил?

– Да ну тебя! Кладбища – это только малышню пугать да гимназисток!.. Не. Я про подвалы корпуса. Забыл, что ли?

– Ничего я не забыл, – буркнул Фёдор. – А привидения-то тут при чём?

– Да старшие возраста болтали… – Бобровский неопределённо покрутил рукой. – Что, мол, то ли светилось там что-то, то ли тени какие-то серые бродили… Астахов-Буйновский с четвёртой роты и брякнул, «привидения», мол. Дескать, подвалы в корпусе старые, бог весть, что тут на его месте раньше стояло…

– Да ничего особенного и не стояло… Ты ж сам рассказывал, путевой дворец с кордегардией… из главного дворца туда ход тянули…

– А до путевого дворца церковь тут была! – таинственным шёпотом объявил Бобровский. – Нечестивая! Раскольничья! Говорят, завалили её со всеми, кто там служил! В подвалах они спасались да там и остались!

– Ты откуда это в-взял?

Федя Солонов был не робкого десятка, но уж больно убедительно Бобровский всё это рассказывал.

– Книжки не только Нитка твой читать умеет, – фыркнул Лев и надулся. – Разбирался я с подземными ходами. Про дворцовые немало написано – только надо знать, где искать. Как по мне, так глупости это – про такие галереи рассказывать! А ну как государю спасаться придётся?.. Но я не про то, Слон, а про церковь эту. Прочитал сперва, подумал… как они умирали там, заваленные… а потом Буйновского услыхал. Тьфу ты, думаю, одно к одному всё!

– Чего «всё»-то?

– В подвалы корпуса идти договаривались? – наклонился к Фёдору Боборовский.

– Ну… договаривались. – Феде хотелось отпереться, но, с другой стороны, не являть же трусость!

– Вот и пойдём с тобой. Вдвоём. От Севки с Костькой толку мало. Севка на халдея того и гляди напорется, Костька только и будет, что про то, как всем отомстит, рассказывать. Надоело! – Лев мотнул головой. – Вдвоём пошли, как условились. Идёт?

– Что, сейчас прямо?

– Не. Когда уснут все. Да не дрейфь, Слоняра! У меня всё припасено. И мел, и бечева, и фонарики, и свечи, и спички, и вода…

Приходилось признать, что готовиться Бобровский умел. И впрямь, всё, что надо для подобной вылазки.

– А дежурный по роте?

– Они все внизу, – махнул рукой Лев. – У главного входа, у боковых. Хозяйственную часть стерегут тоже, я сам видел. Туда погромщики могут полезть. Так что у нас никого не будет. Разве что Шульциха, но уж её-то обойдём!

У Феди насчёт Ирины Ивановны Шульц имелись более чем серьёзные сомнения, но Бобровский говорил с такой страстью, что трудно было не поддаться.

– Как же мы её обойдём?

– Да вот так! Она ж барышня, дремать будет! Барышни, они знаешь какие нежные?

– А если нет?

– Тьфу ты, до тебя, Слон, точно как до слона доходит! Если дремать не будет, спросим, не слышно ли чего в городе. Или, если Нитка не вернётся, – где он, мол. Она любит, когда за друзей спрашивают.

– А припасы у тебя где?

– Да что ж я, совсем дурак, тут их держать? – зашипел Бобровский. – Спрятал! Там, внизу, у подвалов! Ну, идёшь?

– Иду, – вырвалось у Феди прежде, чем он успел хоть чуть-чуть подумать. Да и как откажешься? Чтобы настоящий кадет отказался бы от дерзкого, рискованного, смелого? Да ни в жисть!

– Молодец. – Лев хлопнул его по плечу. – Всё, жди давай, я к тебе постучу.

– А если Петя вернётся? Куда он вообще провалиться мог?

– Кадет Ниткин, – хихикнул всезнающий Лев, – винтовку заклинить ухитрился. Зришь, Слон?! Винтовку! Однозарядку! Заклинить!

– Заклинить? – только и пробормотал Фёдор, ибо это было и впрямь выдающееся достижение.

– Ну да. Я сам слышал.

Лев Бобровский всегда умудрялся всё и ото всех «слышать». Как – неведомо.

– Забрали его на дополнительные задания, покуда не освоит.

– Так ведь отбой уже почти!

– Ну-у… мало ли… может, в лазарет отправили. Нитка – он ведь нежный, а тут такое. Может, с ним обморок приключился или ещё чего.

– Скажешь тоже! – вступился за друга Федя. – Обмороки – это ж только у девчонок!

– А Нитка и есть девчонка, ну или как девчонка, – пожал плечами Бобровский. – Не пойму, чего ты с ним дружкаешься, Слон, ну да дело твоё. Короче, жди! После отбоя!..

До отбоя Петя так и не появился. Фёдор извертелся и извёлся, стоя в строю на вечерней поверке, так что даже получил замечание от капитана Коссарта, единственного из офицеров – командиров отделений, пришедшего к седьмой роте. Правда, была ещё госпожа преподаватель Ирина Ивановна Шульц, но она не считалась. Или всё же считалась?

Распустив роту, Коссарт бегло поговорил о чём-то с m-lle Шульц, вполголоса и явно не о приятном, потому что Ирина Ивановна заметно посуровела и несколько раз кивнула, зачем-то сунув руку в полуоткрытый ридикюль и что-то украдкой продемонстрировав капитану, на что тот кивнул одобрительно.

Кадеты разошлись по комнатам. Фёдор крутился и вертелся, не в силах уразуметь, куда же подевался Петя и что делать, если он вдруг вернётся. Брать его с собой? Ну уж нет, он, конечно, друг и всё такое, но уж коль он изловчился заклинить затвор, то и с ними в какую-нибудь беду попадёт.

А потом в дверь осторожно поскреблись. Ногтями.

Федю подбросило, словно пружиной. Бобровский!.. Не уснул, не струсил!.. Теперь точно идти придётся!.. А Ниткина так и нет!

– Готов? – прошипел Лев, мигом втискиваясь в узкую щель. – Ага, вижу, готов. Ну, идём.

– А Шульц? Дежурит?

– Не-а, – ухмыльнулся Бобровский. – Вызвали её куда-то. Вестовой прибежал. Она и припустилась. Давай шевелись, Слон, момент не упускай!..

Деваться было некуда.

…Корпус после отбоя словно вымер. Лев уверенно повёл Фёдора, но не к широкой парадной лестнице, а к неприметной «чёрной», притаившейся в дальнем конце коридора. Конторка дежурного по роте и впрямь пустовала – небывалый случай!

Бах!.. Ба-бах!.. Тах-тах-тах!..

Мальчишки замерли. Это были выстрелы, и совсем близко: у вокзала, может, чуть дальше, к Александровской слободе.

– Бежим! – Лев дёрнул Фёдора за рукав. – Как раз и успеем, пока они тут разбираются!..

Побежали. Феде очень-очень-очень сильно хотелось вернуться, но как повернёшь, если какой-то там Бобровский прыгает себе через три ступеньки, словно для него нарушать столь злостным образом распорядок корпуса – самое обычное дело.

По этой лестнице большей частью ходили дядьки-фельдфебели и унтера, солдаты, приданные корпусу, рабочие. Это на парадных маршах всё сверкало и ни единой царапины на стенах – Трофим Митрофанович, ворчливый штабс-фельдфебель, следил строго и, чуть чего, вызывал команду маляров – тут же было видно, что таскали тяжёлое, частенько задевая штукатурку.

Ступени вели вниз и вниз, сквозь все этажи корпуса. Миновали первый, опустились ниже – узкое оконце возле самой земли, забранное частой решёткой, и всё – они уже в подвалах.

Сердце у Феди колотилось где-то в горле. Нет, не то чтобы он был совсем новичком в рискованных кадетских проделках – в Елисаветинской гимназии и не такое откалывали – но отчего-то именно здесь, в Александровском корпусе, ему просто до слёз не хотелось огорчать и Две Мишени, и… и Ирину Ивановну Шульц.

Подвалы, однако, оказались поначалу самым обычным коридором с серым цементным полом, по стенам тянулись трубы, справа и слева – дверные ниши. Правда, царил полумрак, потому что днём свет проникал только через небольшие оконца в торцах, а сейчас возле тех же оконец горели электрические лампы; далеко-далеко впереди её, эту лампу, можно было легко заметить. Федя несколько приободрился, несмотря на то что середину коридора скрывали серые тени.

– Ну? Где припасы-то твои?

– Тут, тут, не фыркай, – несколько обиделся Бобровский. – Вот, гляди!

И точно – Лев нырнул в зачем-то стоявшую тут кадушку, выудив оттуда туго набитый солдатский мешок с лямками, быстро и ловко распустил завязки.

– Вот, держи, Слон, – фонарь… свечку тоже… спички… фляжка тебе и фляжка мне… без воды, брат мне говорил, ни в какие подвалы и вообще под землю соваться нельзя… Мел нам пока не нужен, бечева тоже… ну, идём!

Пошли. Коридор вёл прямо, никуда не сворачивая, к далёкому свету одинокой лампы. Вокруг начала сгущаться темнота, впереди мальчишек легли длинные тени. Бобровский засветил фонарик, желтоватый кружок света запрыгал по стенам, потолку, трубам и проводам. Было тихо, пусто и… ну, конечно, страшновато, но пока что ничего таинственного Фёдор не видел.

Миновали одну дверь, другую, третью… Возле пятой Лев вдруг остановился.

– Вот сюда нам.

– А-а… а ты откуда знаешь?

– Я ж тебе сказал, Слон, старшие говорили! За складом. Тут всякая всячина, шанцевый инструмент и прочее. Не шибко ценное, потому и не заперто. Ну, давай!..

Голос у самого Бобровского тоже слегка дрогнул.

Ручка повернулась легко, петли у рачительного Трофима Митрофановича были всегда и всюду хорошо смазаны, хоть бы и на складе шанцевого инструмента, то есть ломов, лопат, кирок и тому подобного.

Тут было темно, тихо, и пришлось пробираться осторожно, на цыпочках. Лопаты, штыковые и совковые, пешни, ломы-ледорубы и ломы-гвоздодёры, ломы пожарные лёгкие и ломы пожарные шаровые; кирки, мотыги, а рядом с ними грабли с тяпками – всё стояло в строгом порядке, в специальных пирамидах, наподобие оружейных. Фонарик Бобровского запрыгал вправо-влево, на стенах корчились причудливые тени, настолько жуткие, что Феде и впрямь стало очень-очень не по себе.

Но Солоновы не отступают и не бегут.

– Всё пока что просто… – услыхал он шёпот Льва. – Бечёвка не нужна, не заплутаем…

Тем не менее клубок решили держать наготове и, если что, привязать. Тишина стояла густая, хоть ножом режь.

В дальней стене – ещё одна дверь. Низенькая, узкая. Однако подход к ней чист, ничем не загромождён, не завален; значит, этим путём кто-то ходит.

Замка не оказалось и тут, зато петли тоже хорошо смазаны. Створка повернулась бесшумно, и Федя невольно сглотнул, направляя луч фонарика в темноту за порогом. Отчего-то он сейчас со всей ясностью видел очертания горбатого существа, затаившегося…

– Слон! Не спи! – зашипел Бобровский.

За узкою дверью оказался столь же узкий коридор, сразу же делавший крутой поворот. Здесь света не было совсем, было холодно и промозгло, стены – простой кирпич, даже без штукатурки.

– К-куда это в-ведёт?

– Да откуда мне знать, Слон?! Планов корпуса я не нашёл. Нитка твой, может, и сумел бы, а я вот нет. – Бобровский топтался на месте.

Два слабых фонарика не слишком разгоняли тьму. Казалось, там, за поворотом, уж точно притаился кто-то жуткий и злобный.

– Бечеву вязать будем?

– Не, Слон, не будем. Развилок-то нет.

– Тогда не стоим, идём, – вспомнил вдруг Федя папин совет. Когда страшно, нельзя оставаться на месте. Страх обессиливает, паника нарастает, говорил папа. Иди, делай, и остальное всё приложится.

Поворот вывел их в изрядно пыльную каморку, где из стены в стену тянулись ряды труб со здоровенными вентилями на них. Дальше дороги не было, и сама каморка оказалась совершенно неинтересной. Голые стены, чёрной краской крашенные трубы и больше ничего.

Ничего?

– Смотри, Лев, – люк!

Люк имелся. В самой середине комнатёнки, массивная чугунная крышка с ручкой на петлях. Не ржавая, отнюдь.

– Люк, – прошипел Бобровский. – И его открывали! Вишь, какой чистенький!

И без долгих размышлений потянул за ручку.

– Помогай, Слон!

Чугунная заглушка подалась легко; из кирпичного колодца пахнуло сыростью. Вниз вели скобы-ступени.

Мальчишки переглянулись.

Темнота там, в колодце, была совершенно чернильная. Лучи фонариков тонули в ней, не достигая дна.

– Г-глубоко, Бобёр, – поёжился Фёдор.

– Ага. Слишком глубоко. Мы бы пол точно увидали… Слушай, Слон, это наверняка оно!

– Что «оно»?

– Спуск! В те самые потайные ходы! Может, тут и до дворца дойти можно! С чего он такой глубокий, а? Полезли, Слон! Полезли, покуда нас не хватились!..

И он решительно спустил ноги в горловину.

– Свети мне!

Здесь, под землёй, Лев Бобровский прямо-таки преобразился. Решительный, собранный, готовый идти к цели, несмотря ни на что. И уж, конечно, уступить ему кадет Солонов не мог никак.

И потому полез следом.

Было страшно. Ох и было же страшно!.. И как это «Ле-эв» ничего не боится?!

Фонарик Федя держал в зубах за специальную петельку; пятно света моталось по старым-престарым кирпичам.

Внизу наконец что-то стукнуло, хлопнуло, и голос Бобровского шёпотом предупредил, что вот оно, «дно». Именно дно, как в колодце.

Лев деловито расправил бечеву.

– Вот теперь пора. Клубок большой, надолго хватит. Вообще-то у бывалых спелестологов с бечёвкой ходить не принято. А то в пещерах, знаешь, как случалось: идут себе новички по верёвочке, а кто-то бывалый возьмёт, да и перепрячет конец. Вот потеха-то!..

– Зачем же? – поразился Фёдор. – Это ж… нехорошо!

– Э, брось, Слон! Будто девчонок не пугал никогда!

– Так то девчонок…

– Уметь надо под землёй ходить. Бечева хорошо, а собственная голова лучше. Ну, и где это мы?

Были они в невысокой сводчатой галерее, похожей на потерну. Оба конца её заливала тьма; никаких знаков на стенах, ничего.

– Так тут всё одинаковое, всё равно, куда идти!

– Погоди, Слон. Мы в правом конце корпуса были, значит… – Бобровский извлёк из кармана компас. – Конец наш восточный, значит… значит, идти надо на север.

– Почему?.. А, там же дворец! – сообразил Фёдор. И тут же встревожился: – Бобёр! А вообще-то под дворец государев лезть… Заарестуют, и всё, пропали мы! Выкинут из корпуса, поминай как звали!

– Тоже мне, испугался, что ли, Слон? – ухмыльнулся Лё-ва. – Ниткин ты, что ли? Не будет ничего! Немного пройдём, поймём, куда галерея идёт, – и назад! Видишь, ничего же страшного не было? Ну, ход, ну, люк, ну, ещё ход, и никаких тебе призраков! А старшие-то наболтали!..

– Тогда давай шаги считать, – мрачно предложил Фёдор.

– Зачем?

– Как «зачем»? Чтобы понять, как далеко ушли! И в самом деле к дворцу подходим или нет!

– А, Слон, верно. Давай считать. Потом сличимся.

И они пошли.

Ничего тут страшного нет, твердил себе Фёдор. Галерея старая, может, и впрямь потерна[29] ещё времён государя Павла Петровича? И нет тут ничего особенного, а просто дойдём сейчас до железной решётки – ну не дураки же его императорскому величеству служат, уж наверняка знают, что тут и зачем?

Через сотню шагов им попалась дверь. Точнее, даже две двери, по бокам, друг напротив друга. Одна направо, другая налево – совершенно одинаковые. Старые, из тёмного дубового бруса, на массивных петлях чёрного железа, словно в амбаре.

– Ух ты! – восхитился Лев. – Давай, Слон, откроем, посмотрим!..

– Мы ещё под корпусом, – напомнил спутнику Фёдор.

Бобровский разочарованно вздохнул.

– Верно. Тоже небось кладовые какие.

Он потянулся, взялся за вбитую в доски простую скобу, и тут за спиной у них в дальнем конце коридора вспыхнул свет, куда ярче их фонариков.

Лев так и замер с разинутым ртом.

И прежде, чем Фёдор сам успел понять хоть что-то или даже испугаться, как руки и ноги его словно вспомнили опыт незабвенной Елисаветинской военной гимназии.

Рванули дверь на себя, впихнули Лёвку внутрь и заскочили следом сами.

А, ну и захлопнули створку.

– Фонарь прикрой! – шёпотом заорал Федя. Именно заорал, но притом именно шёпотом.

И сам повернул фонарь в другую сторону от двери.

Что там было, даже и не разглядел сперва.

– Бобёр! Бечева?..

Лёвка уставился на моток в руках.

– Ах, пропасть!..

– Стой! Не рыпайся!.. Может, не заметит ещё!

И они замерли. Сердца колотились, отбивали бешеный ритм, словно во время атаки.

Ну или перед повешением, как писали в приключенческих романах.

Теперь уже стали слышны шаги, несмотря на толстую и прочную дверь – звук, видать, в сводчатой потерне передавался очень хорошо.

В щели замелькали светлые блики – фонарь приближался.

Приближался, приближался и остановился.

Шаги замерли прямо у их двери.

Как он не отдал концы прямо в тот же миг, Фёдор так и не понял.

А потом что-то зазвенело, забрякало, словно связка ключей, и негромко щёлкнул замок.

Кто бы ни зашёл сюда, он открыл противоположную дверь!

И зашёл туда, что-то негромко насвистывая. Что-то совершенно незнакомое, но весьма, весьма бодрое.

Ну и влипли же!..

Однако кто ж тут может шариться, в этой потерне?

Фонарик Бобровского давно погас, а тот, что у Фёдора, так и светил себе, и слабый луч прыгал по каким-то ящикам, похожим на снарядные, тёмно-зелёного защитного цвета. Ящики были все разные, большие и поменьше, вытянутые и почти квадратные… отчего-то в тот миг Феде это показалось невероятно важным.

Лев, оскалившись, дёрнул его за рукав.

– Слон!.. Выключай!

Их поглотила чернильная тьма, и мальчишки, сами по себе, вдруг взялись за руки, крепко-крепко, словно родные братья.

А тот, кто гремел ключами, меж тем возился там, в комнате напротив. Чем-то постукивал, что-то потрескивало, поскрипывало, и воображение вдруг нарисовало Феде жуткую картину – белый анатомический стол, и на нём человеческое тело, и тёмная фигура тянется к нему паучьими руками-лапами, а в них зажаты ножи, и начинает резать, и тянуть жилы, и вытягивать кости, и что-то делает с ними, так что начинает появляться какое-то иное, жуткое существо, такое страшное, что можно задохнуться от ужаса, едва кинув на него взгляд…

Рядом Лев безо всякого стеснения стучал зубами. И часто-часто, мелко, словно старушки-богомолки у собора Апостола Павла, крестился. И шептал: «Господи, помилуй!»

Длилось всё это довольно долго, а может, так только показалось Феде. Но потом перестукивания и пощёлкивания стихли, и вновь донеслось бодрое посвистывание. Раздались шаги, кто-то уходил прочь от дверей обратно, туда, откуда пришёл, унося с собой свет.

И лишь когда они стихли окончательно, Фёдор смог обессиленно привалиться к двери. Лоб был совершенно мокр от пота. Трясущиеся пальцы кое-как нашарили кнопку фонарика.

– Лев… Лёвка… давай выбираться… Пока не вернулись…

Кое-как, обмирая, Федя высунулся в коридор. Нет, всё тихо, дверь напротив закрыта, как ничего и не случилось. Интересно, почему её заперли, замок поставили, а на этой, за которой они прятались, – ничего нет? Эвон тут замочная скважина, да здоровая какая! Постарались, нечего сказать.

– Бечеву сматывай, Бобёр!

Бледный Лев торопливо кивнул.

Как могли быстро, добрались до вертикального колодца, куда уводила их путеводная «нить Ариадны», как выразилась бы старшая сестра; холодные скобы показались Фёдору желаннее рождественских подарков.

– Давай, Бобёр!.. Верёвку оставь, сверху смотаем!..

Полезли. И, едва кадет Солонов поставил ногу в казённом ботинке на первую скобу, как в дальнем конце коридора, там же, где и раньше, вновь вспыхнул свет.

Бобровский коротко икнул и вдруг с немыслимой быстрой, словно пиратская обезьянка в книгах о «Кракене», полез вверх по стене колодца.

Фёдор – следом. И всё-таки, всё-таки – задержался, повиснув на скобах, в спасительной темноте, ощущая себя юнгой на пиратском «Кракене», что, распластавшись на рее, ждёт, пока красномундирники, слуги злого короля Георга, отвернутся, чтобы можно было ускользнуть…

Однако он должен был увидеть того, кто их так напугал.

Кадет Солонов не любил, когда его пугали.

Теперь шаги приближались медленнее. И сами стали куда тяжелее.

Фёдор прижался к холодному влажному кирпичу. Затаил дыхание. Но – глаз не закрыл, смотрел вниз, несмотря ни на что.

Сверху что-то зашипел Бобровский – тот уже выбрался сквозь горловину колодца.

Но нет, Федя просто не мог не посмотреть!..

Вот внизу заметалось светлое пятно, фонарь раскачивался. Ближе, ближе, ближе…

А потом внизу прошла фигура. Прошла, согнувшись под тяжестью длинного вытянутого ящика, очень похожего на те, что были в комнате, где прятались кадеты.

И ничегошеньки, кроме этого, разглядеть не удалось.

– Совсем спятил, Слон! – шёпотом ругался Бобровский, когда они выбирались из тесной каморки с трубами. Заставленная шанцевым инструментом кладовая показалась им райскими преддвериями, а уж когда добрались до лестницы, что вела к их спальням…

– Фух, теперь бы не попасться. – Лев торопливо отряхивал форменные брюки.

Однако они не попались. Корпус спал, спал тревожным сном, и вновь, когда Фёдор с Бобровским выбрались из подвалов, стали слышны нечастые выстрелы в окрестностях. Больше всего палили в направлении Александровской слободы.

Где были все офицеры, все дядьки-фельдфебели – Фёдор Солонов не знал и знать не хотел.

На этаже седьмой роты было темно и тихо. Только несколько лампочек и оставалось гореть – возле выхода на главную лестницу да ещё пара под потолком длинного-предлинного зала, где они строились.

– Завтра поговорим! – Бобровский шмыгнул за дверь.

Фёдор машинально кивнул; тут же навалился и новый страх – а ну как Ниткин, вернувшись с дополнительных занятий, старательно запер дверь изнутри?! Что тогда делать кадету Солонову, где коротать часы до побудки?

Обмирая чуть ли не сильнее, чем в подвалах, Федя потянул за ручку – и облегчённо вздохнул, потому что дверь оказалась не заперта.

Уфф, как же хорошо было оказаться в их с Петей комнатке!.. Тем более что в зале уже зацокали хорошо знакомые Фёдору каблучки Ирины Ивановны, вернувшейся к обязанностям дежурной по роте.

Тихо. Темно. Но темнота тут добрая, уютная, почти домашняя.

Фёдор ощупью добрался до постели, разделся, не забыв аккуратно повесить форму, залез наверх – и тут на соседней постели взлетела лохматая со сна голова душевного друга Пети Ниткина.

– Федя!!! Ты где был-то?!

– Тихо, тихо! Потом все расспросы! Утром!.. Меня тут, э-э-э… не хватились?

– Нет.

Федя облегчённо вздохнул. Может, и впрямь пронесёт, может, и в самом деле никто так и не прознает про их вылазку…

– Ты. Где. Был?!

– Да чего тебе, Петь? Давай спать, а?

– Какое спать! Не могу спать! Ты куда пропал? Из корпуса вылететь захотел?

– Чего ты меня тут распекаешь, словно классная дама?.. – Петя, конечно, друг, но не хватало ещё от него упрёки выслушивать.

– Ничего не распекаю! А только нельзя так!

– Завтра, Петь, ладно?

– Расскажешь, да? Обещаешь, да?

– Обещаю, – вздохнул Солонов.

Утром Петя устремился в атаку на Фёдора, словно вся армия генерала Ноги на штурм Порт-Артура. Пришлось отбиваться, разумеется, под благовидными предлогами – для начала «да погоди ты, на поверку опаздываем!», потом «не болтай в строю, ты чего?!», потом на Ниткина надвинулся горой Севка Воротников:

– Ты чего на Слона наваливаешься, Нитка? А ещё друг называется!..

Лёвка Бобровский казался после ночных приключений бледным, но Феде хитро подмигнул. Дескать, всё вижу, всё понимаю, шлю на помощь резервный батальон!..

Фёдору было несколько стыдно, но как и что рассказывать Пете, он решительно не знал.

Однако день, несмотря ни на что, начался как обычно, как случалось ещё до всех этих «инсургенций». Государь принял депутацию рабочих и сельских выборных. В газетах напечатали списки «претерпевших от беспорядков», всего погибло двадцать девять человек «мирных обывателей» и пятьдесят семь получили ранения. Всем «невинно пострадавшим» император выплачивал пожизненную пенсию – особенно тем семьям, где лишились кормильцев[30].

В Гатчино стало тихо.

Уроки начались, как всегда, и учителя являли строгость, даже Ирина Ивановна. Именно она с присущей ей зоркостью заметила странную бледность и даже подавленность Бобровского. Лёвка отмалчивался, глядел в парту и что-то рисовал тонко очиненным карандашиком на промокашке.

– Кадет, вы здоровы?

– Так точно. – Лёвка постарался ответить бодро и даже с лихостью, как положено, но получилось не очень.

– Не обманывайте меня, кадет! – Госпожа Шульц погрозила пальцем. – Сидите сиднем, и вообще, я ещё не слышала от вас ни одного ехидного вопроса.

Бобровский аж покраснел. И бросил умоляющий взгляд на Севку Воротникова. Тот замешкался, но лишь на миг; бросил быстрый взгляд на доску, где красовалась тема, аккуратно выведенная рукой Ирины Ивановны: «Буква «ѣ» въ корняхъ и суффиксахъ».

И поднял руку.

– Ирина Ивановна, а Ирина Ивановна! А зачем нам вообще эта «ять»? Только путает всё! Вот говорилось тут, что заседает комиссия и скоро «ять» вообще отменят! Правда, здорово будет?

– Мм, Всеволод! Очень рада, что вы наконец перестали на моих уроках играть в молчанку, – усмехнулась госпожа Шульц. – А кто же это вам говорил – про комиссию?

– Папка мой! – вдруг выпалил Костька Нифонтов. – Он говорил, а я Севке пересказал!.. Неправильно у нас с этой ятью! Только мешает! Зубрим, зубрим, а зачем?

– Очень хорошо, что уважаемый родитель ваш, кадет Нифонтов, делится с вами последними новостями с, так сказать, грамматического фронта, – невозмутимо ответила Ирина Ивановна. – Вопрос хороший. И по теме урока. Что ж, давайте разберёмся.

Фёдор смотрел, как госпожа учительница улыбнулась, подошла к доске и быстро, но очень аккуратно написала три английские буквы – «с», «k» и «q».

– Вот скажите, кадет Воротников, вы как считаете – английский язык, он правильный? Всё правильно в Великобританском королевстве делают?

Кадет Воротников захлопал глазами и несколько приуныл, но деваться было некуда – встал за друга.

– Н-не знаю, Ирина Ивановна…

– Ну а всё-таки? – настаивала госпожа Шульц. – А вы что думаете, кадет Нифонтов?

Костька набычился, даже кулаки сжал. Злости в нём всегда было вагон и маленькая тележка.

– В Великобританском королевстве всё правильно делают! – наконец отчеканил он, исподлобья взирая на Ирину Ивановну. – Они дредноуты изобрели! Передовая страна!

– Ага! Передовая, это верно, Константин. Тогда скажите мне, зачем им целых три буквы, читаемые как «К»?

На доске появились слова «cat», «king» и «quick».

– Прочитайте нам, кадет Воротников.

Федя незаметно отвлёкся от тревожных мыслей, и даже Петя Ниткин перестал бросать на него испепеляющие взгляды. Лёвка Бобровский тоже несколько ожил – видать, даже его, отличника, занимал вопрос, а ну как эта «ять» и впрямь не нужна? И вдруг её на самом деле отменят?

– Э-э-э… – Языки вообще и английский в частности не относились к области интересов кадета Воротникова, в отличие от стрельбы и бокса. – Э-э-э… «Кат»?

– «Кэт»! – прошипел кто-то за спиной Фёдора.

– Да, «кэт»! – Ухо опытного «камчадала» тотчас уловило подсказку. – Э-э-э… «Кинг»? Э-э-э… «Квик»?

– Я непременно сообщу господину Подпорожному о ваших успехах, кадет. Думаю, он вас похвалит. Но вы совершенно правы. Три слова, три разных буквы, а звуки одинаковые! Хотя, казалось бы, зачем это англичанам? Почему нельзя вот так, – и она быстро добавила мелом: «kat» и «kuik». – А, как вы думаете? Почему? Так же проще, верно?

Верзила Воротников чувствовал подвох и мучительно краснел, но деваться ему было некуда.

– Вы, Нифонтов?

Но Костька тоже только и мог, что злобно сопеть.

– Это… некрасиво, – вдруг поднял руку Петя Ниткин и тоже покраснел от собственной смелости.

– Да? А вот в немецком языке пишут похоже, только не «kat», а «katze», и не испытывают никаких затруднений. Так почему же это некрасиво, кадет Ниткин?

Класс замер.

– Некрасиво… – тихонько отвечал Петя, и Солонов порадовался за товарища – тот не разражался слезами, не заикался и не повторял одно и то же слово по три раза. – Нет… гармонии. Словно… с занавеса театрального кисти золотые оборвали…

– Совершенно верно, кадет Ниткин! – ободряюще сказала Ирина Ивановна. – Нет гармонии, вы абсолютно правы. Англичане сохраняют сложность своего языка, бережно относятся к нему, хотя, казалось бы, упростить можно очень легко, убрав «ненужные», «лишние» буквы. Упростить можно, а украсить, сделать лучше – нельзя. И кто говорит, что де, мол, «ять» и «е» – одно и то же, не правы. Разница есть, её надо только почувствовать.

– А вот в грамматике Грота… – Бобровский совсем оправился, поднял руку, понимая, что Севку с Костькой надо выручать. – В грамматике Грота сказано, что ничем не отличаются! Что «ять», что «е» – одно и то же!

– Не совсем так, – покачала головой Ирина Ивановна. – Спорить можно долго, и учёные тоже спорят, однако, если совсем кратко и самое главное, то «ять» была более длинным звуком, чем наше современное «е». И сейчас в словах древняя буква напоминает нам, что русские богатыри многое говорили не так, как мы с вами. И подсказывает, как именно. Ну, господа кадеты, разобрались?.. А что до комиссии… Предположим, добилась она успеха и злокозненный «ять» отменён. Что получится? – Она вновь встала у доски и быстро написала: «осѣлъ мѣлъ пылью на полу; долго я мелъ просыпанный мѣлъ». – Всё понятно, не правда ли? А теперь посмотрим, как это получится у нашей комиссии… – Ниже строчкой на доске появилось: «осел мел пылью на полу; долго я мел просыпанный мел». – Что у нас выходит? Что сперва какой-то осёл метёт пылью на пол, то есть всё пачкает; потом рассказчик сам берётся за дело – оно и понятно, после осла-то – и тоже метёт что-то просыпанное, а вот что именно?

Кадеты дружно захихикали. Очевидно, все представили себе осла с метлой.

– В общем, погодите хоронить старушку «ять», – закончила Ирина Ивановна. – Благодаря ей текст более понятен, меньше омофонов, то есть слов, звучащих одинаково, а означающих разное. Что же до страданий бедных школьников, якобы испытывающих танталовы муки, заучивая слова с ней… Почему-то никто не жалеет школьников французских, и никто не торопится менять там грамматику. Зачем французы простое слово «бордо» пишут, как «bordeaux»? Почему названия французских фирм, что строят автомоторы – «peugeot», «renault» – при чтении оканчиваются просто на звук «о» – «пежо», «рено», и выходит, что сочетания «eaux», «eot» или «ault» значат одно и то же!.. Представляете, какая тут может быть путаница? Однако ж никаких упрощений французами не делается. Так что уж и мы, русские, как-нибудь переживём наличие «яти» в нашей азбуке!..

Так или иначе, но от Бобровского Ирина Ивановна как будто бы отвлеклась.

Зато не отвлёкся Петя Ниткин и на перемене пошёл в решительную атаку:

– Федя! Ну Федя же! Ну так же не по-товарищески же! Ну скажи же уже! Обещал же!

– Тихо, Нитка, – вдруг прошипел, возникая рядом с ними, Севка Воротников. – Тебе что утром сказано было? Не наваливаться на Слона, верно? А ты чего?

Петя аж поперхнулся и с укором воззрился на Федю – мол, как же так, предал меня, что ли?!

– Всё нормально, Севка. Я…

– Ты, Нитка, нишкни, – вдруг вмешался и Бобровский. – Что мы там со Слоном делали – не твоя забота. И вообще ничья. Тебя никто не трогает, колбасу тебе оставили – а ты всё недоволен!

Петя часто-часто замигал. Во взгляде его читалась горькая обида. Как же так, лучший друг, единственный во всём корпусе – и вдруг водит от него секреты, да ещё с кем – с Бобровским!

– Ну и пожалуйста, – дрожащим голосом выдавил Петя. – Не очень-то и хотелось. Секретничайте, если хотите.

И отошёл гордо.

Фёдор только зубами скрипнул.

И потом весь день до самого вечера Петя с ним не разговаривал.

Зато разговаривал Бобровский, да так, что спасу никакого не было.

– Слушай, Лёвка, а ты что, рассказал своим? Севке и Нифонтову?

– Я что, дурной? – искренне возмутился Бобровский. – Севка разболтает просто по глупости, не со зла – забудет, что обещал. У него одна французская борьба на уме. «Бра руле», «тур-де-тет» или что у них там? А Костька сразу какую-нибудь каверзу халдеям придумает. Нет уж, хватит им и того, что я то одному, то другому подсказываю, а иначе б из колов не вылезали.

– Ладно, Бобёр, это ваши дела, я в них не вникаю. А Петьку обидели.

– Пхе. Нитка сам обидеться решил. Ничего, подуется и перестанет. Я вот тут подумал, Слон, и кажется мне, что не просто так по тому коридору кто-то шастает!..

– Конечно, не просто так! Склады там небось всякие, помнишь эти ящики?

– А чего ж так глубоко? – не унимался Лёвка. – Да и основные склады корпусные совсем не там.

– Да откуда ты знаешь? – слабо отбивался Солонов.

– Знаю! «Историю Александровского кадетского» читать надо! В библиотеке!

– Ну и что? А лопаты-то с ломами…

– Так они этажом выше, как и положено!

– Слушай, Бобёр. Ты как хочешь, а я думаю, в следующий поход – ты ж к этому ведёшь? – нужно Ниткина позвать. Он умный. И не трус. Когда надо будет, не подведёт. Он только Воротникова боится.

Бобровский сперва аж поперхнулся.

– Да ты что, Слон, тронулся? Нитка ж против правил – ни-ни, ещё и халдеям нас выдаст!

– Не выдаст, – решительно сказал Фёдор. – Это ж, Лёвка… это ж настоящее. Настоящая тайна. Может, и впрямь твои Белые Стрелы…

– Тайна тут в том, что бомбисты этими ходами пользоваться могут, – выпалил Бобровский, не утерпев.

– Бомбисты?! – Глаза у Солонова полезли на лоб.

– Ну да. Бомбисты. А что? Кто их заподозрит? И кто знает, где эта потерна начинается да куда ведёт? Ведёт-то, кстати, как раз куда надо, в сторону дворца, а с ним вокзал на одной линии!

Тут Бобёр был прав.

– Да нет, не может быть. Это ж корпус! Тут и офицеры, и фельдфебели и…

– А может, – заговорщически зашептал Бобровский, – может, у них тут сообщники! Среди офицеров! Или солдат!..

– Что?! Да что ты болтаешь, Бобёр несчастный?!

– А вот то и болтаю. Знаешь, как папахен Нифонтова власти не любит? А тоже ведь офицер! Боевой! С наградами!

– Не знаю, не слыхал, – буркнул Фёдор и тотчас прикусил язык: вспомнил злые словеса Нифонтова-старшего в их первый корпусной день.

– А я слыхал. И вообще, Слон, газеты читать надо! Или у тебя их только Нитка раскрывает?

– Ты, Бобёр, будто читаешь!

– Не всегда, – хитро сощурился Лёвка, – но почитываю. Так вот, восстание на «Очакове» было, там и офицеры присоединились!

Про это Федя слышал.

– Так какие ж то офицеры?..

– Самые настоящие. С погонами. Морские. В общем, Слон, не отмахивайся тут; ну кому ещё надо в этакое время по нашим подвалам шастать?

– Так ящики же…

– Ящики! Ну ладно. Если я всё правильно понял, тот, который потерной ходил, спустился в неё не там, где мы, а гораздо раньше. Надо искать в подвалах, на первом уровне!

– Как же ты искать станешь? Попадёмся ведь! Когда туда лезть-то? На перемене?

– Можно на строевых… – неуверенно предложил Бобровский, сам уже понимая, что сморозил чушь, о чём Фёдор не преминул ему сообщить.

– Ладно, – вдруг сдался Лёвка. – Нитке ты хотел рассказать? Рассказывай. Он головастый, может, и впрямь чего придумает. Скажи ему, что Севка у него колбасу забирать не будет.

…Петя Ниткин встретил их неласково.

– Чего пришли? – буркнул он, делая вид, что донельзя увлечён арифметикой.

– Ты, Нитка, не бухти, – взял быка за рога Бобровский. – И на Слона не дуйся. Он мне слово дал. А теперь вот я ему его возвращаю. И сам тебе расскажу, только поклянись, что могила!..

…Правда, толком всё удалось рассказать только на большой перемене, уже после обеда. В Гатчино стало спокойнее, но офицеры всё равно где-то пропадали, и гимнастику опять пришла вести Ирина Ивановна Шульц в уже прославившихся своих шароварах.

Петя Ниткин выслушал их очень внимательно и очень серьёзно. Поправил очки и сказал донельзя важным голосом:

– Ты, Бобровский, правильно сделал, что мне всё рассказал. Думаю, смогу я вам найти этот другой вход.

– Как?! – разом выдохнули и Фёдор, и Лев.

– А вот так. План корпуса в библиотеке возьму да подумаю над ним немного. Я архитектуру люблю, почти как физику!..

– Архи-чего? – не понял Федя.

– Ар-хи-тек-ту-ру! Ну, про то, как дома строить, здания разные, дворцы там или крепости!..

– А! Да я знал, знал, просто думал…

– Не важно. В общем, Нитка, смотри – найдёшь вход, я тебе сам свою колбасу отдам.

Глаза у Пети вспыхнули.

– Правда?

– Правда, правда. Мама говорила, мне она тоже неполезна.

Спокойно миновал и следующий день. Петя Ниткин заговорщически подмигивал Фёдору и Льву, однако молчал как рыба. После уроков он взял какую-то записку у госпожи Шульц (офицеры по-прежнему где-то пропадали, Две Мишени не появлялся тоже) и отправился в библиотеку.

Вернулся он оттуда перед самым отбоем, едва успев на построение. Запыхавшийся – и тоже едва не опоздавший – капитан Коссарт наспех принял доклады.

– Господа кадеты, хорошие новости. В городе Гатчино и окрестностях, слава богу, всё спокойно. Его высокопревосходительство начальник корпуса решил, что можно вновь разрешить отпуска – младшим возрастам в пределах города, старшим с отъездом в столицу.

– Ура! – пискнул кто-то во втором отделении и сразу же зажал себе рот.

– «Ура» пока кричать рановато, господа кадеты. Однако в ближайшие выходные те из вас, на кого ничего не записано, нет долгов по заданиям и неисправленных плохих отметок, получат отпускной билет. Имеющие родных и близких в нашем городе – с трёх часов пополудни субботы до девяти часов вечера воскресенья, не имеющие – с тех же трёх часов субботы до девяти вечера субботы же. В воскресенье они также смогут отправиться за пределы корпуса в то же время…

«Отпуск!» – пело всё в груди Фёдора. Домой! Можно прийти домой!.. И всех обнять!.. И чаю с домашним вареньем! И пироги!.. И зайти в кондитерскую на углу!.. И своя комната, и солдатики – заждались, поди, его, хотя и стыдно, наверное, бравому кадету с ними возиться!..

Капитан Коссарт отдал команду «разойдись», сам вместе с госпожой Шульц медленно зашагал к выходу из ротного зала; Федя повернулся к Пете Ниткину – и увидал, что приятель уныло понурился.

– Петь? Петь, ты чего?

Ниткин жалобно вздохнул.

– Тебе хорошо, Федя, домой пойдёшь. А меня не отпустят. Да и… – Он поёжился. – Как-то оно там не так…

Фёдору мигом сделалось стыдно. Ну да, конечно, далеко не у всех кадет отцы служат здесь, в Гатчино; они младший возраст, им самостоятельные поездки в Петербург не положены. И будет Петя Ниткин уныло сидеть здесь один-одинёшенек, ну, в лучшем случае в обнимку с журналом «Физикъ-Любитель».

Решение созрело вмиг.

– Господин капитан! Господин капитан! Разрешите обратиться?..

– Разрешаю, кадет Солонов, – обернулся Коссарт, удивлённо поднял бровь. – Что случилось?

– Господин капитан, прошу разрешить кадету Ниткину отправиться в отпуск ко мне домой!..

Ирина Ивановна улыбнулась, положила руку Феде на плечо.

– Отрадно, что не забываете о друге, кадет. Константин Фёдорович! Мне кажется, можно разрешить. Не стоит оставлять кадета Ниткина так надолго с… удальцами вроде Севы Воротникова. У которого, если я правильно помню, не исправлен кол по географии.

– Будь по-вашему, сударыня Ирина Ивановна, – галантно поклонился Коссарт. – Напишите записку домой, кадет. Мне нужен ответ вашего отца, полковника Солонова.

– Премного благодарен, господин капитан! Записку напишу!..

– Вот прямо сейчас и напишите, – сказала m-lle Шульц. – И дайте мне, я сама тотчас же и отправлю.

– Спасибо, Федь, – смущался потом Петя. – А… а твои родители… они не рассердятся?

– Они? Рассердятся? Да ты что! Папа у меня знает, что такое отпуск!.. Он обрадуется! И мама обрадуется, и сёстры, Вера с Надей!.. Я написал, Фоминична пирогов напечёт!.. Она знаешь какая насчёт пирогов мастерица?!

При слове «пироги» Петя Ниткин непроизвольно облизнулся.

…Однако до выходных было ещё далеко, а на следующий день Бобровский учинил Пете допрос с пристрастием.

– Нитка! Ну говори уж наконец, узнал чего, нет?!

Лёвка явился к ним уже после отбоя, злостно нарушая правила внутреннего распорядка, и – о чудо! – Петя даже не обратил на это внимания, не затрясся, что им всем нагорит; не говоря ни слова, с видом загадочным и торжествующим поманил к себе и Федю, и Льва, словно фокусник, расстелив на столе какие-то планы, судя по всему, им торопливо вычерченные.

– Вот! – гордо взглянул на них Петя, так, словно самолично скопировал эти чертежи из архивов австрийского, а может, даже и германского Generalstab.

– Чего «вот»? – подозрительно осведомился Бобровский.

– Того. – Петя взял тонко очиненный карандаш, поправил очки. – Извольте видеть, господа кадеты, сие есть план подвального этажа корпуса, собственноручно исполненный мною, Петром…

– Короче, Нитка! – зашипел Лев. – Что за план? Откуда взялся?

– Я давеча у Ирины Ивановны записку к библиотекарю брал, помните? Для работы на конкурс. «Александровский корпус в истории Гатчино».

Бобровский схватился за голову.

– Ты чего, Нитка, совсем спятил? Она ж тебя вмиг раскроет!..

– Чего это «спятил»? – обиделся Петя. – Чего это «раскроет»? Это ты, Лёва, учителей не слушаешь, а Ирину Ивановну в особенности! Конкурс самый настоящий. И работа моя самая настоящая. И записка. И книги мне выдали, – он скромно потупился, – ну, потому что Пантелеймон Пантелеймоныч меня знает…

– Тебе что, планы корпуса вот этак вот запросто выдали?! – не мог поверить Лев.

– Заладила сорока Якова одно про всякого! Я что, дурак, – чертежи вот так запросто просить?! Я описания просил, что было на месте корпуса, да как это выбирали, да почему именно здесь…

– И что, дали?

– Дали! Целый ворох! И вот в воспоминаниях генерала от фортификации…

– Короче, Нитка! – аж зарычал Бобровский.

– Короче, вот! – обиженно изрёк Петя. Фёдор понимал друга – не дают рассказать волнующую историю, как он всё это собрал, нашёл, свёл воедино!.. – При строительстве ещё самого первого дворца для государыни Екатерины на этом месте найдены были старые шведские ходы от срытого укрепления; решено было их не засыпать, а, напротив, отремонтировать и использовать. Так и было сделано – их высочество наследник престола Павел Петрович были большой оригинал и старинные тайны любили. Появилась эта галерея, так и названная «Тайницкой».

– И что ж, её так и оставили?.. – не мог поверить Лев.

– Оставили. Она никому не мешала, сделана была на совесть…

– А ведёт-то, ведёт-то куда? – Бобровский аж подпрыгивал.

– Вот этого не знаю. Детальные чертежи отсутствуют. – Петя вздохнул. – Что я сделал – начертил план, как она проходит под нашими подвалами. Ну и вход в неё нашёл.

– Нашёл? Не врёшь?!

– Чтоб мне булкой французской подавиться, если вру!.. Вот, гляди – это план подвала, а это – галерея, если их совместить… то выходит… – Петя водил остриём карандаша по линиям, – что вот эта вот дверь в подвальном торце и ведёт вниз. Тут тамбур, кстати, очень удобно. Здесь ваш человек и зашёл. Спустился в подвал по любой из лестниц, прошёл в конец… за угол завернул – и всё!..

– То есть где этот коридор кончается – неведомо?

– Нет. Наверняка где-то есть документы, но так быстро не найти. Но вот тут на плане – видишь? – решётки обозначены. А что там дальше – кто знает?

– А это что? – Лев ткнул пальцем в схему так, что Петя аж подскочил.

– Осторожнее, смажешь мне всё!.. Это я нашёл – какие-то… не знаю, подвалы. Справа и слева от галереи. Просто пустоты, словно склады… только неудобные очень.

– Неудобные, именно, – сказал Федя. – Спину наломаешь оттуда таскать что-то! Недаром же все припасы отдельно держат! Даже арсенал!

– Значит, там особенно удобно всё хранить… – Глаза у Бобровского так и вспыхнули. – Идеальное место! Бомбистам раздолье! Никому и в голову не придёт сунуться! Сколько хочешь шимозы заложить можно! А если из этой галереи подле вокзала ещё и выход на поверхность есть…

Они разом замолчали. Петя беспомощно хлопал глазами за круглыми стёклами очков.

– Так тогда надо… к начальнику роты… к Константину Сергеевичу… – пролепетал он наконец.

– Тихо, Нитка, тихо! С чем мы к нему пойдём, совсем ума лишился? Что мы скажем? Что все правила нарушили, по подвалам лазали, распорядок позабыли? Из корпуса вылететь хочешь, что ль? Ну, вылетай, пожалуйста, только без меня! Мне этакий позор не нужен!

– Лёвка, ну чего ты? Не кипятись, никому вылетать не нужно, – урезонил Бобровского Фёдор.

– А чего он филёрить собрался?!

– Ничего я не собрался! – обиделся Петя. – Просто говорю, что если там и впрямь бомбисты…

– То мы их и изловим! – Бобровский стукнул кулаком в ладонь.

Тут не выдержал уже и Федя:

– Спятил, Бобёр! Как ты их ловить-то собрался?

– Если они там и впрямь шимозу держат, то, как мы говорили, у них точно кто-то в корпусе есть, кто помогает. Офицер или дядька, не знаю. А может, и несколько. А может, сами офицеры и взрывали…

Тут дружно запротестовали и Фёдор, и Петя:

– Не может быть!..

– В дядьку какого я ещё поверю. – Федя не дал Бобровскому и рта раскрыть. – Особенно в дядьку. Кто их знает, начальство обидело, а…

– А бомбисты эти, говорят, денег не считают, – перебил Петя. – Вот я читал в «Новомъ русскомъ времени»…

– Ну да, взяли, да и сунули! – согласился Лев. – Вот мы его и того, выведем! На чистую воду!.. Как думаешь, Слон, медаль дадут?

– Какую тебе медаль, Бобёр?! – Федя схватился за голову. – Думай лучше, как и впрямь его сыскать!

Наступило молчание.

– А чего вы оба на меня смотрите? – Петя Ниткин нервно поправил очки. – А? Чего на меня-то?

– У тебя, Нитка, не голова, а Дума Государева! – неуклюже попытался польстить Бобровский. – Если кто и придумает, так это ты!

– Ладно. – Петя покраснел от удовольствия. – Так уж и быть. И даже колбасы не возьму.

– Севка тебе твою оставит, я обещаю, – торопливо выпалил Лев.

– Ещё лучше. Дай мне подумать. Способ должен быть, не может не быть!.. А пока вот что скажу. Если по тем местам лазать, то надо иметь там склад.

– Какой склад?

– Такой, Лев. Чтобы не таскать всё с собой – и ножи, и фонари, и воду, и бечеву, и свечи, и спички, и хлеб, если на крайний случай. Там надо спрятать. Чтобы спускаться налегке и подниматься тоже. Учитель если и остановит, так на нас ничего нет.

– Молодец, Нитка, – уважительно покивал Бобровский.

– У меня вообще-то имя есть, – скромно заметил Петя.

– Ну ладно, ладно, не дуйся! Молодец ты, Петь, вот что я скажу и повторю. И вообще, обещаю тебя впредь Ниткой не звать, коль не нравится.

– Договорились. – Петя гордо задрал нос.

– А запас я там сделаю, точно говорю, сделаю…

Думал Петя усердно, это признавали все, и даже нетерпеливый Бобровский.

Во всяком случае, его постоянно видели в библиотеке, куда он отправлялся вместо рекреаций, и сидел там, возводя вокруг настоящие редуты из толстенных старых книг и альбомов с картами.

Бобровский и впрямь приготовил всё необходимое, сложил в армейский заплечный мешок.

Меж тем жизнь корпуса вошла в обычную колею; беспорядки в городе утихли, во всяком случае, внешне. Занятий становилось всё больше и больше – словесность, арифметика, естествознание в виде физики и химии, история, география, Закон Божий, языки – немецкий, французский и английский, но кроме этого – рисование, ручной труд, гимнастика, на которой началось и фехтование, и французская борьба, и бокс.

Дня уже не хватало, и, если б не Петя с его организационными способностями, не миновать бы Фёдору колов. Правда, реванш он брал на гимнастических занятиях; а вот Петя на оные тащился, как на заклание.

… – Здравствуйте, молодцы-кадеты!

– Здравия желаем, ваше высокоблагородие! – дружно гаркнула седьмая рота. За прошедшее время она добилась изрядных успехов – как в «лихости», так и в «молодцеватости», несмотря на вечные споры Ирины Ивановны Шульц с подполковником Аристовым.

– Молодцы! – похвалил Две Мишени. Он вместе с капитанами Коссартом и Ромашкевичем стояли перед строем своих отделений в фехтовальном зале. По стенам – деревянные стойки с видавшими виды рапирами, нагрудники и маски; однако в руках все трое наставников держали деревянные подобия форменных сабель.

– Фехтовальные занятия формально входят в гимнастику. – Константин Сергеевич прошёлся вдоль шеренги. – Но недаром наш корпус – лучший из лучших. И командует им боевой генерал, и все мы, ваши наставники, понюхали пороха – от Туркестана до Порт-Артура. А потому пусть рапиры отдохнут. В списке уставного оружия армии российской они не значатся. Зато значатся сабли и шашки. И, хотя у нас двадцатый век и в армии всё больше автомобилей, бронепоездов, пулемётов, бывает – и, увы, куда чаще, чем хотелось бы, – что именно сабля офицера – его последний резерв в бою. Капитан Коссарт, прошу!

Тот кивнул, поднял руку с револьвером.

– Револьвер системы «наган», господа кадеты. Штатное вооружение офицера. Семь патронов в барабане. Простой и надёжный. Но в бою так быстро не перезарядить. Сколько раз бывало в Маньчжурии – все патроны расстреляны, японцы всё лезут и лезут, и… приходилось браться за сабли.

– Есть мнение, – вступил и Ромашкевич, – что, дескать, длинная винтовка со штыком всегда возьмёт верх над короткой саблей, подобно тому, как пика германского ландскнехта взяла верх над рыцарским мечом. Но нет! И нам самим, здесь присутствующим, пришлось доказывать это, господа кадеты, самым что ни на есть практическим образом. Вот сейчас я возьму учебный макет винтовки, в тот же размер и тяжесть, что и настоящая. И попытаюсь заколоть господина подполковника.

Ромашкевич с улыбкой взял из пирамиды деревянное ружьё. Чуть сгорбился, выставив вперёд штык. Коссарт отошёл в сторонку, Две Мишени же, держа учебную саблю опущенной, повернулся лицом к противнику.

– Коли! – резко скомандовал Коссарт, и Ромашкевич сделал выпад.

Уж чего-чего, а этих «выпадов штыковых с приседом на одну ногу» Феде Солонову пришлось проделать изрядно. В военгимназии эти занятия очень любили – чуть что, отправляли кадет упражняться в «уколах и отражениях». Штабс-капитан Максимович слыл в этом большим докой.

Так что судить Фёдор вполне мог – Ромашкевич сделал самый настоящий выпад, словно перед ним – соломенное чучело со скрытой в нём доской, а не живой подполковник Аристов.

Две Мишени посторонился самую малость, чуть поворачиваясь, так что штык прошёл мимо; а сабля его, напротив, ринулась вперёд, навстречу атакующему, остановившись у самой шеи капитана.

Седьмая рота дружно охнула.

– Ещё раз, Александр Дмитриевич, если не трудно.

– С удовольствием, Константин Сергеевич.

На сей раз Две Мишени выпад отбил – коротким резким движением, клинком вниз. И – молниеносно контратаковал.

В третий раз подполковник хитроумно крутнулся вокруг своей оси, просто оказавшись вдруг сбоку от своего соперника, и в третий раз обозначил смертельный удар тому в шею.

– Видите, господа кадеты? Наше тело, наши руки не менее действенны порой, чем сабля, револьвер или винтовка. Надо уметь их использовать. И этому мы с вами будем учиться. Господа отделенные командиры, раздайте учебное оружие!..

Деревянными саблями все махали с удовольствием. Две Мишени показывал и подавал команды, Коссарт с Ромашкевичем ходили по рядам, поправляя ошибавшихся. Больше всего времени они, само собой, провели рядом с Петей Ниткиным. У того вместо «отбива вправо-вниз» получалось нечто, в сердцах названное капитаном Коссартом «отгонянием сонной мухи».

Правда, Пете удалось взять реванш на рисовании. Кроме него, как ни странно, на удивление хорошо получалось у второгодника Севки.

– Кадет Воротников! Весьма хорошо! – Преподаватель, худой, с роскошными усами Михаил Васильевич Швейцер, склонился над исполненным Севкой «объёмным шаром с теневой штриховкой». – Весьма хорошо! А позвольте спросить, где же вы постигали сию науку раньше? И отчего в бумагах ваших против предмета «рисование» проставлена оценка «категорически неудовлетворительно»? Какое ж это неудовлетворительно, это весьма хорошо, если не отлично!

Севка вдруг покраснел.

– Виноват, господин преподаватель!

– Да ни в чём вы, кадет, не виноваты. Ну-ка, ну-ка, расскажите, почему же мой коллега в вашей прошлой военгимназии выдал вам столь нелестную характеристику?

Воротников краснел всё пуще и пуще.

– Господин преподаватель! Михаил Васильевич! – вдруг поднял руку Бобровский. – Разрешите ответить?

– Вступаетесь за друга, кадет? И вы что же, можете мне поведать сию, не сомневаюсь, драматическую историю?

– Ученики там немного пошалили, – не глядя на пунцового Севку, отчеканил Лев. – Пошалили и попались. Их, конечно, наказали… так шалить было нельзя. Но наставник на Сев… то есть на кадета Воротникова очень обиделся, счёл его заводилой…

– Так-так-так! – ещё больше оживился Михаил Васильевич, и усы его грозно зашевелились. – Не бойтесь, кадет Воротников, поведайте мне об этом казусе. Я, признаться, их, ученические каверзы, коллекционирую. Ну, что вы там придумали? Стул учителю клеем намазали? Ножку подпилили? Или кнопку подсунули? Удивите меня.

Фёдор впервые видел грозного Севку таким растерянным.

– Г-господин преподаватель… мы… я… это плохо было, да… – выдавил он полушёпотом, совсем повесив голову.

– Прекрасно, что вы понимаете свою вину, кадет. Но всё-таки я настаиваю…

– Никак нет… нет, не могу сказать! – с мукой почти выкрикнул Севка.

Воцарилась тишина. Учитель рисования внимательно поглядел на багрового, покрытого по́том Севку, на судорожно сжатые его кулаки и трясущиеся губы.

– Хорошо, – сжалился наставник. – Идите сюда и скажите мне на ухо.

Сева повиновался. Михаил Васильевич приставил ладонь к уху лодочкой, начал слушать; и, видать, кадет Воротников отмочил там и впрямь нечто особенное, потому что сперва у учителя вверх полезли мохнатые брови, а потом и глаза сделали явную попытку выбраться на лоб.

– Н-да. Всеволод, это, конечно… очень плохая шалость. Так нельзя.

– Я, я знаю… – прошептал Севка. – Так нельзя…

– Но вы же это поняли? И раскаялись?

– П-понял… Р-раскаялся…

– Вот и прекрасно. А коль поняли, то изобразите-ка мне то животное, которое вы, гм, использовали в своём творении. В качестве модели готов послужить ваш покорный слуга.

Севка быстро кивнул несколько раз, взял карандаш – и на приколотом к большому мольберту листе появился стоящий на задних ногах ушастый осёл с донельзя смешной и глупой мордой, украшенной огромными усищами. Разумеется, всякий без труда узнал бы господина Швейцера.

– Ха-ха-ха! – первым расхохотался тот, едва Севка закончил – а закончил он быстро, ибо рисовал стремительными, широкими движениями, словно настоящий художник. – Прекрасно, дорогой кадет, прекрасно! С вашего разрешения, сей шарж на себя я сохраню, а вам поставлю отлично. Двенадцать баллов, и даже с плюсом. Вы, конечно, изобразили только часть, гм, оригинального творения; и, скажу я вам, обойдись вы только карикатурой, настоящий учитель на вас никогда бы не взъелся. Но вы…

– Господин преподаватель!.. – взмолился Севка, едва не бухаясь на колени.

– Молчу, молчу, ни слова больше! Главное, что вы поняли и раскаялись. Так?

– Раскаялся, так точно!

– И больше так шалить не будете?

– Не буду, господин учитель!

– Вот и отлично. А я уж постараюсь не заслужить ни от вас и ни от кого другого в сём классе – равно как и в иных – такого отношения, что подвигло бы на… подобные шалости.

…Разумеется, Севку потом атаковало всё отделение. Но тот на удивление стоял стеной и признаваться наотрез отказался, а сам то и дело раскрывал дневник, где красовалась изящно выведенная настоящим николаевским рондо оценка «двенадцать с плюсом» с размашистой подписью учителя. Видать, Севка так обрадовался, что махнул рукой даже на неписаный кадетский закон, строго-настрого запрещавший всем, а уж особенно отчаянным и силачам являть какое бы то ни было удовольствие от хороших отметок. К ним, как и к колам, полагалось относиться с одинаковым презрением.

В общем, жизнь в корпусе входила в свою колею. Правда, в «Кабинетъ военныхъ игръ» их больше не водили, однако Две Мишени на «Основах военного дела» внезапно дал задание – как следует изучить «первый Ляоян».

Ляоян… У Фёдора вдруг кольнуло сердце. Оттуда не вернулся двоюродный дядя Егор Матвеевич, мамин кузен; а брат папин, Сергей Евлампьевич, лишился ноги до колена. И всё ради чего?..

Однако если господин подполковник велел учить – надо учить. Федя с Петей обложились учебниками и картами, как и остальное отделение; даже второгодник Воротников корпел над книгой.

А на следующий день…

Две Мишени вошёл в игровой класс стремительно, несмотря на ворох бумаг и таблиц в руках. Нетерпеливо выслушал доклады и молитву. Положил стопку материалов на кафедру и начал безо всяких предисловий:

– Сегодня, господа кадеты, у вас наконец-то первая Большая игра. Вы уже пробовали играть на картах, один на один, но это был лишь способ выучить правила. Нам же с вами на этом занятии предстоит переиграть Ляоян. Да, да, – продолжал Две Мишени, прохаживаясь перед стеною, завешанной топографическими картами. – Ляоян. Сражение, которое теперь принято называть «упущенной победой». То, что могло стать величайшим триумфом нашего оружия, обернулось… чем обернулось, кадет Вяземский?

Долговязый Юрка Вяземский вскочил по стойке «смирно».

– Отражением японских атак на нашем правом фланге, западнее Ляояна, незначительным продвижением в центре и слева. После того как 12-я пехотная дивизия японцев потерпела поражение на фронте Сыквантунь – Фаньшэн, безуспешно пытаясь совершить глубокое захождение с охватом нашего левого фланга, наш 17-й армейский корпус перешёл в контрнаступление вдоль реки Танхэ, разрезая 1-ю японскую армию генерала Куроки надвое…

Две Мишени одобрительно кивнул.

Юрка отличался феноменальной памятью. Номера корпусов и дивизий сыпались из него, как из рога изобилия.

– Наша 3-я пехотная дивизия заняла Аньпин, однако японцы атаковали её во фланг, принудив к обороне. Нерешительность нашего командования, упустившего момент для перехода в общее наступление, дала возможность японцам вывести главные силы своей 1-й армии из мешка. Таким образом…

– Браво, кадет Вяземский, браво! Ну просто дословно из «Общего описания войны на суше», издание Генерального штаба. Садитесь. Весьма хорошо.

Но Юрку было уже не остановить.

– Срочно переброшенные в центр японской позиции 3-я и 6-я дивизии из 2-й армии генерала Оку атаковали запоздавший с переходом в атаку наш 4-й Сибирский корпус, что привело к тяжёлым потерям в оном…

– Садитесь, кадет!..

Юрка поперхнулся, сел, тяжело дыша и всем видом своим изображая незаслуженную обиду.

– Садитесь, – уже мягче закончил Две Мишени. – Ещё одно классное «отлично» вы заработали. А теперь, господа, бросим жребий, кому чем командовать. Тяните карточки.

Кадеты загалдели, задвигались – всем хотелось получить русские части, которые наступали. Что за интерес просто оборонять редуты на главной позиции?..

– Вас, конечно, слишком много, – продолжал меж тем Две Мишени, пока первое отделение разбирало белые картонные прямоугольники. – Пожалуй, целый штаб армии хватит укомплектовать. Тем не менее, господа кадеты, это ваше первое серьёзное испытание. Штаб – не важно, полка, дивизии, корпуса или армии – должен работать, простите, как часы. И далеко не всегда в нём всё определяется субординацией. Генерал Куропаткин, – татуированное лицо Двух Мишеней дрогнуло, – генерал Куропаткин не признавал никакого иного мнения, кроме своего собственного. В его штабе царила строжайшая дисциплина. И чем всё это кончилось? А? Чем кончилось, спрашиваю, кадет Бушен?

Бушен, нескладный и рыжий, один из лучших стрелков класса, тоже вскочил, подражая стройному Вяземскому, но выправкой с тем мог поспорить мало кто.

– В сражении при Ляояне была упущена победа… тем не менее тогда исход сочли большим успехом… громкие реляции… В штабе армии решили, что маршал Ояма уже не рискнёт проводить крупные операции… А он рискнул… уже через две недели… обошёл наш левый фланг, угрожая железной дороге…

Две Мишени кивнул.

– Оценка «хорошо», кадет. Факты знаете, но человеку военному и будущему офицеру изъясняться надлежит короче, яснее и чётче. Поэтому даже «весьма хорошо» поставить не могу. Но вы правы. Потрёпанная армия Куроки вновь совершила глубокое захождение своим правым флангом – чего никто не ожидал, ибо в прошлый раз она там и потерпела неудачу, сбила наши слабые дозоры и устремилась к железной дороге. Главнокомандующий растерялся, и в штабе не нашлось никого, кто дерзнул бы его поправить. Всего лишь за две недели до этого генерал Куропаткин держал в кулаке две японские армии, а четырнадцать дней спустя в панике приказал эвакуировать Ляоян, без боя бросив наши укреплённые позиции. Потому-то, господа кадеты, у нас и не прижилось англо-германское название тех событий «второй Ляоян». У нас, маньчжурцев, это называют просто: «оставление Ляояна».

Фёдор опустил голову. Да уж, «оставление Ляояна»… Это там, прикрывая отход, погиб дядя Егор. А дядя Серёжа лишился ноги уже позже, когда они остановились под Мукденом, дали ещё одно сражение, закончившееся безрезультатно, «взаимной мясорубкой», как мрачно выражался папа. Катастрофы не случилось, но в столицах начались беспорядки, и государь подписал не слишком выгодный мир. Окружённый, но не сдавшийся Порт-Артур остался русским, однако его форты пришлось разоружить, а Корея и вовсе целиком досталась японцам; Россия уже не претендовала на главенство в маньчжурских делах.

«Хорошо ещё, – тоже говорил папа, – что уцелели флот и адмирал Макаров…»

– Итак, господа кадеты, – возвысил голос Две Мишени, – начнём. За японцев буду играть я сам. Правила игры для простоты возьмём уже вам знакомые…

…Конечно, их разгромили. Даже несмотря на великодушно предоставляемые Двумя Мишенями форы.

– Так нечестно, господин подполковник! – не выдержав, возопил Юрка Вяземский, когда японская 4-я пехотная дивизия со 2-й кавалерийской бригадой обошли связанные боем русские войска, оказавшись разом у них в тылу и на фланге.

– Конечно, нечестно, – невозмутимо кивнул Две Мишени. – Вы, господа кадеты, спорите и ругаетесь. Я принимаю решения единолично. Вы ещё не умеете обращать многообразие мнений в свою силу, и я легко выигрываю. Впрочем, если вы забыли, в реальности единоначалие нашей армии помогло не слишком.

Кадеты седьмой роты, пристыженно затихшие, слушали. Подполковник передвинул цветные пластинки в проекторе, повернул объектив, жёлтые и красные сектора сместились. Константин Сергеевич быстро захватил в держатели несколько оловянных солдатиков, перенёс на сопку, подвинул орудия и конницу, сменил позиции пулемётов.

– Вот, господа кадеты. Вот именно так стояли наши войска на данном участке, когда на них обрушилась вся 4-я японская дивизия, да ещё и с гвардейской бригадой. Не стоило размещать пулемёты, кадет Нифонтов, в отдельно стоящей роще; она послужила отличным ориентиром для японской артиллерии, генерал Оку получил плюс пять к меткости и разрушил центр нашей позиции. Не стоило и убирать батареи так глубоко, кадет Вяземский, вы уберегли их от японских накрытий, но и наши пушки, не предназначенные для подобного вида стрельбы (всё-таки полевые трёхдюймовки, не гаубицы), давали на такой дистанции слишком большое рассеяние. – Две Мишени указал на жёлтый сектор. – Плотности вашего огня было недостаточно, чтобы подавить японский. После этого, – подполковник усмехнулся, – мне оставалось лишь атаковать, с криками «Тэнно хэйка банзай». Плюс три к свирепости.

Вяземский закусил губу, наморщил лоб.

– Да-да, кадет. Вам стоило рискнуть и передвинуть батареи ближе. Нифонтов, вы, понятно, ещё не знаете, как организовывать ротные и взводные узлы обороны, но хочу, чтобы вы – вы все! – с самого начала запомнили, что нет ничего более действенного, чем фланговый пулемётный огонь по пехотной цепи, особенно густой. Фронтальный тоже хорош, и, выбери вы, Константин, другую позицию, ваши оловянные солдатики бы удержались. Хоть и с большими потерями.

Петя Ниткин с лихорадочной быстротой записывал всё сказанное подполковником. Юрка Вяземский с досадой кивнул, однако встал смирно, доложил чётко:

– Спасибо за науку, выше высокоблагородие, Константин Сергеевич! Следующий раз мы лучше справимся, честное слово!

– Конечно, справитесь, – одобряюще улыбнулся Две Мишени. – Подобных игр у нас будет много. Я просто показал вам, господа кадеты, как с помощью математической науки вполне можно воссоздать великие битвы мировой истории. Разобрать ошибки командиров. И самое главное – научиться их избегать!..

…Игра никого из кадет не оставила равнодушным. Конечно, немного досадно было оказаться разбитыми, да ещё и «за своих»; но, с другой стороны, всё было очень наглядно, ярко и понятно.

Все вовлеклись в жаркое обсуждение, даже второгодник Севка Воротников. И только Костя Нифонтов, надувшись, недовольно бурчал себе под нос: «Тут-то они, халдеи, все умные, а чего ж япошка нас до самого Мукдена гнал?..»

– Не «гнал», а теснил, – не сдержался Федя. – Шахэ мы, считай, выиграли…

– А чего ж потом отошли? – Костька криво ухмылялся.

– Позиции были неудобны! Мне так папа говорил!

– Ах, папа говорил… ну а мой мне совсем другое рассказывал!

– Тихо, тихо, горячие парни! – вмешался Лев. – «Теснил», «гнал», «гнал», «теснил» – какая разница, если сейчас японцы – наши союзники. Корею получили и успокоились. И хватит спорить.

– Тебе хорошо говорить! – обиделся Нифонтов. – А у меня папка там рану получил, чуть со службы не выкинули!..

– Но ведь не выкинули же? Всё, Костян, уймись. Всё-то тебе не слава богу.

Костя отошёл, по-прежнему ещё ворча что-то.

Федя смотрел ему вслед – ну да, обошли Нифонтова-старшего, Федин-то папа как-никак уже полковник, закончил Николаевскую академию Генштаба, говорят – без пяти минут генерал. А Костин папа так и остался капитаном. Да ещё и хромает, раненый…

– Костя!

– Ну? Чего тебе, Слон? – без особенного удовольствия обернулся тот.

– А где твой папка служит сейчас? Тоже ведь в столице?

– Да в какой столице, скажешь тоже! Это у тебя отец в гвардию попал! А мой папка – в Кронштадте, в крепостном полку, в гарнизоне. И то едва выхлопотали должностишку!

Костя сейчас явно повторял слова взрослых.

– «Должностишек» у нас в армии нет! – опять не сдержался Федя. – Все должности важны!

– Н-да? Ну так пусть твой отец с моим местами службы поменяются. Пехотное прикрытие береговых батарей со времён Петра Алексеевича осталось! Никак приказ государев не отменят! Уж двести лет тому, а он всё действует! – горячо зачастил Костя. – Вот и сидят в фортах по казематам! Света белого не взвидя! А там сырость, холод, папкина рана болит!.. Мамка всё хлопочет о переводе, да никак, словно горох об стену! Эвон даже твоего батьку просила, унижалась…

Голос у Кости предательски задрожал.

– Папа поможет, – горячо сказал Фёдор. – Обязательно поможет! Только он же не генерал, не начальник гарнизона…

Нифонтов дёрнул плечом и отвернулся.

– Не поможет он, – буркнул глухо. – Белая кость! Академия! Генерального штаба полковник!.. А знаешь, как папка мой рану-то получил, а? Не знаешь?

– Не знаю. – Федя внутренне сжался. Ну да, вот он, тот самый разговор, о котором предупреждал отец!

– То-то и оно! – Лицо у Костьки ещё больше заострилось, цыпки на руках и губах как-то ещё резче бросились Фёдору в глаза. Был Нифонтов-младший весь нескладный, заморенный, примученный, но в глазах вспыхивал порой такой огонь, что даже Севка Воротников начинал сторониться. – Батька твой на полк только встал, старый полковой-то начальник выбыл по ранению! При Мукдене уже… И приказал папкиному батальону вперёд выдвинуться, сопку занять. А два других батальона на старой позиции оставил, а ещё один вокруг штаба оставил, видать, сильно япошек боялся!

Кровь бросилась Феде в голову, кулаки сжались, но… он вдруг вспомнил хромого капитана с нашивками за тяжёлые ранения, вспомнил, как клокотало у того в горле, – и сдержался.

– Только макаки желтопузые-то на главную позицию полка не пошли, не дураки они, и командиры дельные, не то что у нас! Все на сопку полезли, на папкин батальон! Одну атаку отбили, другую, третью… а те всё лезут да лезут, ну чисто саранча! Бригаду целую бросили, не меньше! Артиллерия их бьёт, головы не поднять! А приказ – держать сопку! А зачем её держать, если наши всюду отходят? Папка вестового в штаб послал – мол, или подмогу шлите, или разрешите отступить к главным силам полка! И что же? Отказывают! Держаться, дескать, до последней крайности! Что делать – держится батальон! Под шрапнелями да бомбами – держится!

Костя раскраснелся, голос его резал.

– И четвёртую атаку отбили, и пятую! Желтопузыми все склоны завалены, папка говорил – земли не видно было! Передышка вышла, раненых едва-едва перевязали, япошка притих – и тут приказ: атаковать! Всеми силами – атаковать, и деревню, что на другой стороне долины, взять непременно! Папка ответил, что в батальоне тяжёлые потери и что для успеха атаки нужны подкрепления, без них – и деревню не возьмём, и солдат погубим.

Федя молчал; глаза у Кости лихорадочно горели, не блестели даже, он, казалось, весь был сейчас там, на безымянной сопке невдалеке от Мукдена, где решалась судьба сражения и всей войны.

– Отвечает папке штаб полка, мол, подкреплений не будет, атаковать немедленно, всеми наличными силами! Перекрестился папка, из траншеи вылез, крикнул, мол, за мною, братцы! – да и повёл батальон, вернее, что от него осталось.

Невольно Федя заслушался. Вроде и с обидой говорил Костя, но жарко, истово, убеждённо.

– Спустились они с сопки… япошек, что на них кинулись, перекололи… два пулемёта захватили, хитрые, германские – вроде как лёгкие, словно наши мадсены, а бьют сильнее и чаще, как тяжёлые, и с лентами, не с магазинами… Вверх по склону пошли цепью, япошки палить начали, да наши уже в раж вошли, от души врезали, косорылые-то и не сдюжили, побежали. Деревню папкин батальон взял. Опять он пополнения попросил – приказ же выполнен, закрепиться надо! А вестовой даже и не вернулся… Не дождался папка подкреплений, япошки в себя пришли, да и полезли – деревню обратно отбивать. А как её удержишь, если в батальоне хорошо одна рота на ногах осталась? Остальные кто ранен, а кто… – Он махнул рукой. – На сопке-то траншеи глубокие были, успели откопать, а в деревне этой – ничего! Ну, япошка и вдарил… Врукопашную бились… тут-то папку и ранили, штыками пропороли, чудом и жив остался, и стрелки чудом его из боя вынесли. Выполнил папка мой все приказы, да только и батальон его почти весь там остался, и сам он теперь – калека. Сиделец казематный. Так и турнут из армии «по непригодности». Ну, чего молчишь, Солонов? Язык проглотил? Повторишь мне теперь, что батька-де твой моему поможет?

– Повторю, – выдохнул Федя. – Потому что оно было – было да сплыло. А теперь жить дальше надо. Уверен, поможет мой папа!

– Ну, коль поможет – сам перед тобой повинюсь и тетрадку у Шульцихи на уроке съем. – И Костька, резко крутнувшись, дёрганым нелепым шагом двинулся куда-то прочь, не оборачиваясь.

Так этот разговор и закончился, а горькое послевкусие у Феди осталось надолго. Неужели папа мог так поступить? Бросить целый батальон на верную гибель, не поддержать во время атаки? Не прислать помощь? Может, Костька того, привирает? Наверняка. Не может не привирать. Обижен на весь белый свет, вот и заливает.

Думать так было приятно, но в глубине души Федя отчего-то сомневался, что Нифонтов так уж сильно наврал. Артист из Костьки аховый, в корпусной спектакль, что кадеты каждый год ставили к Рождеству и рождественскому балу, его не взяли – Орест Фридрихович Краузе, артист и постановщик императорского театра, преподававший кадетам драму, сразу замахал руками, едва Нифонтов на прослушивании попытался изобразить в лицах басню «Волк и Ягненок».

– Нихт! Нихт! Найн! Найн! Ви не есть играть сцена! – Орест Фридрихович уморительно изображал акцент немецкого булочника или колбасника, кадеты помирали со смеху, но вот Нифонтову было явно не до веселья.

В общем, едва ли Костя врал, и от этого становилось ещё хуже. Скорее б уж с папой поговорить обо всём этом, что ли, а то муторно на душе и смутно.

А тем временем незаметно пришла-подкатила суббота. В три часа пополудни кадеты славной седьмой роты, первого её отделения Солонов Фёдор и Ниткин Пётр строевым шагом, отдавая честь в движении, миновали унтера, стоявшего на часах у ворот. Конечно, отдание Петей чести, тем более в движении, приводило в отчаяние занимавшегося с ними строевой капитана Коссарта. Не наблюдалось ни требуемой лихости, ни молодцеватости. Петя краснел, бледнел, а потом начинал очень вежливо спорить, упирая на то, что понятия «лихость» и «молодцеватость» невозможно определить с должной точностью, в отличие от математических функций и физических постоянных.

Капитан Коссарт взирал на Петю мрачно, «словно жандарм на анархиста», как выразилась Ирина Ивановна, неизменно ухитрявшаяся появляться на самых разных занятиях седьмой роты, и делал выговоры Феде: отчего, мол, товарищу не помогает?

Федя тоже старался, но Петя Ниткин и молодцеватость, видать, сойтись могли ещё хуже, чем Онегин с Ленским.

Тем не менее за ворота корпуса они вышли. Здесь многих кадет уже ждали извозчики, пролётки и даже один автомотор, от созерцания которого Петю удалось отвлечь лишь напоминанием об испечённых пирогах.

До Николаевской, 10, идти пешком было с полчаса.

Погода внезапно испортилась, задул холодный ветер, полетели первые жёлтые листья, стал накрапывать нудный и мелкий дождик. На углу впереди маячили две фигуры – одна в белом дворницком фартуке, другая в длинной военной шинели.

Дворника Федя узнал, да и дивно было бы не узнать: Макар Тихоныч служил как раз в их доме. А вот рядом с ним возвышался тот самый полицейский, Пал Михалыч, что выручил Фёдора при первой встрече с шайкой Йоськи Бешеного.

– Здравия желаю! – по всей форме приветствовал Фёдор дворника и городового.

Ответом стали два мрачных взгляда. Макар Тихоныч только буркнул что-то под нос и отвернулся – прямо на стене вверенного его попечению дома красовалась размашистая надпись углём: «Долой самодержавие!», причём написанная с ошибкой, «и» в окончании вместо положенного по правилам «i».

– Вот аспиды, – бурчал дворник, явно собираясь оттирать крамольную надпись. – А, Фёдор… ступай, ступай себе. Не на что тут смотреть.

– Точно! – поддержал Макара Тихоныча городовой. – Ступайте, господа кадеты, и в самом деле.

Фёдор с Петей повиновались.

Вот и знакомый дом, вот и площадка второго этажа, кнопка звонка, над которой уже появилась до блеска начищенная бронзовая пластинка: «А. Е. Солоновъ, полковникъ».

– Не будем говорить про надпись, Петь. Чего зря маму волновать?

– Не будем, – согласился Ниткин. Но, будучи честным, добавил: – Если не спросят.

Федя позвонил, и дверь тотчас распахнулась.

Первой кинулась обниматься сестра Надя, за ней – нянюшка, ещё затем – мама и последней – сестра Вера. Папа вышел из кабинета, обниматься не стал, но крепко, по-взрослому, пожал руку.

– Добро пожаловать, сын.

Всё это время Петя скромно стоял в сторонке, но, конечно, добрая Надя это так не оставила:

– Господин Ниткин! Прошу вас, прошу! Veuillez entrer!

– Je suis extrȇmement reconnaissant[31], – вежливо ответил Петя, шаркая ножкой.

– Мальчики, мойте руки! – тотчас начала распоряжаться мама. – Марья Фоминична, миленькая, а готово ли…

– Давно всё готово, Анна Степановна, – усмехнулась няня. – Ну, проходите, проходите, огольцы! Федя! Там твоя подружка тебя…

– Няня! – Федя чуть не провалился сквозь землю. Точнее, через перекрытия.

…Оказалось, к их отпуску были подгаданы гости. Явилась Варвара Аполлоновна Корабельникова с племянником Валерианом и – сюрприз! сюрприз! – дочерью Лизаветой собственной персоной.

Петя при одном взгляде на гимназистку покраснел до корней волос; к счастью, светские разговоры оказались сведены к минимуму, потому что в гостиной уже источал сладостные ароматы накрытый праздничный стол.

– У нас всё по-простому. Куриная лапша, да осетрина, да колбаски жареные, Петенька, – говорила меж тем мама, заметив голодный блеск в глазах Ниткина. – Кулебяка в четыре начинки, это уж мы для гостей дорогих заказывали у Антонова, не сами пекли… А на сладкое – пастила и пирог ягодный с меренгой!

Петя зажмурился, издав негромкий утробный стон абсолютного счастья.

– Вот хороший какой мальчик, – умилилась нянюшка, глядя, как друг Фёдора расправляется с поданным кушаньем.

Обед получился замечательный, тихий и впрямь почти домашний, несмотря на гостей. Варвара Аполлоновна вполголоса беседовала с Фединой мамой, обе они время от времени посматривали на устроившихся рядышком студента Валериана с Верой. Надя посматривала тоже, закатывая глаза и поджимая губы, когда думала, что её никто не видит. Лизавета же «наворачивала по первое число», как выразилась Марья Фоминична, и тоже удостоилась похвалы.

– Валериан, вы, я вижу, студент Политехнического?[32] – дружелюбно осведомился папа, глядя на форменную тужурку гостя с квадратными контр-погонами и вензелем Петра Великого на них.

– А-а-а… э-э-э… – замялся студент. – Я, сударь Алексей Евлампьевич, в некотором роде… был там. Весной закончил курс, да, но…

– Валериан у нас куда более склонен к филологии и философии, нежели к технике, – поспешила на выручку Варвара Аполлоновна. – Промучился курс, только время потерял. Теперь будет в университете. На историко-филологическом факультете. Погоны вот не поменяли пока что.

– Жаль, жаль, – искренне сказал Солонов-старший. – России инженеры нужны. Прямо вот очень. Да и оклад жалованья хорош. На Путиловских заводах молодому технологу сто восемьдесят рублей в месяц положено, только работай[33].

– Помилуйте, Алексей Евлампьевич, дорогой, да разве ж это деньги? – шутливо возмутилась гостья. – Так, на платки носовые да крем сапожный! Имения, слава богу, не оскудели ещё!

Папа покачал головой.

– Хорошо, конечно, что не оскудели. Мы вот, Солоновы, испокон веку службу царскую служим. Со времён государя Михайлы Фёдоровича. Матушка Екатерина Великая пращура моего как-то деревенькой, правда, пожаловала, во Владимирской губернии; прапрадед, однако, всех крепостных душ своих на волю отпустил. Невместно, дескать, мне людьми володеть, я с этими солдатами турка под Измаилом бил, да и в разных иных местах – не могу, и всё! Подписал им вольную. Батюшка мой, Евлампий Прокопьич, генерал-майор, после отставки там теперь жительство имеет. Так что не вышло у нас с имениями, не обессудьте, матушка Варвара Аполлоновна, – и с виноватой улыбкой развёл руками.

Мама перепуганно глядела то на гостью, то на папу, однако Варвара Аполлоновна только рассмеялась:

– Ах, Алексей Евлампьевич, поделом мне, поделом!.. Забылась я, простите великодушно. Конечно, хорошо быть инженером – брат супруга моего, Корабельников Семён Петрович, может, слышали?..

– «Корабельников и сыновья»? Слышал, как не слышать…

– Да-да, они! Мотоциклетки делают, видано ли! Сперва у немцев покупали, а потом и сами начали. Знакомые пугаются, дескать, Варвара Аполлоновна, ужас-то такой! Нам, дескать, и подойти-то страшно, а уж тем более сесть!..

– Интересно как! – взбодрился и папа. – Посмотреть бы!..

– Алексей, дорогой… – задрожала мама. – Эта твоя техника…

– Ладно-ладно, – шутливо вскинул руки папа. – Сдаюсь. Сдаюсь, аки француз под Седаном!..

– В общем, у каждого своё призвание, – светски закончила Варвара Аполлоновна. – Кому-то машины изобретать, кому-то философией заниматься. Слава богу, не прежние времена, теперь каждый свою дорогу выбирать может. Вот Валериан и выбрал.

– Да, – с гордостью кивнул оправившийся студент. – Ибо Россия нуждается сейчас в инженерах не только, так сказать, машинных. Но и в инженерах человеческих душ! Сиречь в мыслителях, просветителях, философах, что помогут тёмному народу выбраться на дорогу прогресса и счастья!

Вера восхищённо захлопала ресницами. На сей раз глаза закатила не только Надя, но и Лизавета. Варвара Аполлоновна незаметно погрозила смутьянке пальцем.

– Народу работа нужна. Жалованье хорошее. Еда добрая. А просвещение от него не уйдёт, в свой черед просветится, – добродушно возразил папа.

– Будет вам, будет, спорщики, – решительно вмешалась мама. – Мужчины, Варвара Аполлоновна, хлебом не корми – дай за судьбы России словесно побиться!..

– И не говорите, Анна Степановна! – тотчас согласилась гостья. – И вообще, не сыграть ли нам, дорогая хозяюшка, в четыре руки? С листа, так сказать?

– Сыграем, разумеется! – обрадовалась мама. – В пансионе всё время играли, и потом, когда с Алексеем по гарнизонам ездили, – чем ещё полковым дамам развлекаться?

– А вы, дети, можете к Фёдору в комнату пойти. – Кажется, папа был очень рад, что всё обошлось.

– Пошли, – решительно сказала Лизавета. И добавила вполголоса: – Ничего тут интересного не будет. Мамы играть станут, кузен мой с твоей, Фёдор, сестрой любезничать… А вы, господин Ниткин, чего не встаёте?

Петя, и в самом деле просидевший тише воды ниже травы всё это время, поднял глаза от идеально чистой тарелки, где только что завершил свой жизненный путь здоровенный кусок сладкого пирога.

– Куда же идти, m-lle Елизавета? – очень рассудительно сказал он. – Тут такие пироги!.. Правду ты, Федя, говорил, няня у тебя восхитительно печёт…

– Фи, какой вы скучный, Петя! – Лиза наморщила носик. – Вставайте, пойдём! Вот моя прабабушка, которая самой великой государыне Елисавете гадала…

– Стоп-стоп-стоп. – Петя с величайшей серьёзностью поправил очки. – M-lle Елизавета, как такое может быть? Прабабка ваша родилась самое позднее при государе Александре Благословенном, да и то вряд ли, скорее при Николае Павловиче, ибо, если принять в расчёт средний возраст поколения…

Зелёные с карими крапинками глазищи Лизы грозно вспыхнули.

– Нет, вы положительно несносны, monsieur Ниткин!

Петя невозмутимо поправил очки вновь, хотя они и без того сидели идеально:

– Математика есть точная наука, m-lle Елизавета.

– Фу! Скучная!

– А что же в таком случае интересно?

– Гадания… – по-прежнему сверкая глазами и таинственно понижая голос, сообщила Лиза, заговорщически глядя на мальчишек.

– Гадания! Ха! Гадания! Суеверия и выдумки тёмных поселян! – безапелляционно заявил Петя. – Шарлатаны и жулики обманывали бедных людей, суля им…

– Неправда!

– Нет, правда!

– Неправда! – Лизавета аж ножкой топнула. – Ну, может, какие жулики и впрямь были. Но есть те, кто умеет… – И голос её вновь сделался таким, что Фёдор ощутил странное стеснение в груди, совершенно не свойственное бравому кадету.

– Что же эти «те» таки «умеют», m-lle Елизавета? – саркастически осведомился Петя, для солидности сплетая пальцы.

– Vous êtes vraiment insupportable, monsieur[34] Ниткин! – Лиза сжала кулачки.

– Ничего я не insupportable, – возразил Петя, – просто я науку люблю и до каждой причины хочу докопаться. Так что же умели эти ваши «такие»?

– Предсказать судьбу умели! – Лиза таинственно понизила голос, оглядывая мальчишек невозможными своими глазищами. – По картам главным образом. Карты, они всё сказать могут, если знаешь, как спрашивать. Если силу имеешь.

– Ну, мадемуазель, – застонал Петя, не в силах вынести столь вопиющего надругательства над всей своей верой в науку, – ну как, как эти карты могут что-то предсказать?! Карты! Напечатанные в типографии!

– Не важно где, – торжественно объявила Лизавета. – Главное – силу иметь. А на картах или ещё на чём – не важно. На чём научились, на том и гадают.

– Да какую такую силу?! Скажите ещё, что колдовство существует! Или нечисть, как в «Упыре» у господина Толстого!

– И скажу!

– Понятно. – Петя вдруг сделался очень вежливым, и Лиза аж покраснела. – А вот интересно, эта ваша нечисть или гадательная сила, она себя являет, только когда «колдуну» выгодно? Или же её можно как-нибудь понаблюдать, измерить или там на фотографический аппарат запечатлеть?..

Лиза заколебалась.

– М-можно, н-наверное…

– Прекрасно! – обрадовался Петя, и Фёдору враз стало жалко Лизавету. Ниткин, конечно, друг и всё такое, но чего ж он девчонку-то так? Не по-кадетски это! – Вот если б можно было, тогда бы мы с вами, мадемуазель, и не спорили бы! Взять хоть какую загадочную историю и доказать, что поистине имеет место сверхъестественное явление, а не ловкость рук или там преступный умысел, или ошибка какая. Только никто почему-то до сей поры ничего не доказал!..

Лиза сидела, обиженно надувшись, однако в зелёных глазах её мелькали, как сказала бы нянюшка, «чёртики».

– Очень хорошо, monsieur Ниткин! – сказала она вдруг громко. – Принимаю ваш вызов.

– Это как? – искренне изумился Петя.

– Возьму загадочный случай и докажу! С помощью вашей любимой науки и докажу, что силы незримые среди нас присутствуют! Вот… вот хоть с покушением на государя случай, в Борках. Кто был тот господин, который всех предупредил, а? Откуда взялся? Куда исчез?..

– О! – Петя явно оторопел, да и Федя удивился. – Смело, m-lle Елизавета! Очень смело! Лучшие умы русского сыска пытались решить загадку, да так и не преуспели!

– А я смогу! – Лиза снова топнула.

– Хорошо-хорошо! – поспешно сказал Петя. – Принимаю пари. Сколько вам нужно сроку, мадемуазель?

– До Святок!

– Идёт. А на что спорим?

– Э, э, стойте, – вмешался Фёдор. – Как так-то? А проверить? Как узнаем, правильно или нет?

Однако голоса разума никто конечно же не услышал. Потому что спорщики уже стояли лицом к лицу.

– Если я выиграю, то… вы, m-lle Елизавета, при всех признаете, что гадания, колдовство и прочее такое – это вздор и ерунда!..

– Фи, monsieur Ниткин! Как это скучно!

Чёртики в глазах Лизаветы теперь уже не просто прыгали, они выплясывали камаринскую.

– Лучше, если я проиграю… если проиграю, то… то я вас поцелую! – вдруг выпалила она.

– А… э… – Петя не просто покраснел, и даже не до корней волос. Он сделался подобен варёной свёкле, замигал и предпринял попытку не то заползти под кровать, не то укрыться в шкафу. «Только не это, что угодно, только не это!» – казалось, говорил его взгляд, полный самого настоящего отчаяния.

А Федя вдруг ощутил словно бы горячий укол, и было это неприятно. Как это так – недотёпу Ниткина, у которого Севка Воротников так и отнимал бы по утрам колбасу, а по вечерам – сладкие плюшки, если б не он, Фёдор, – и поцеловать?! А как же Федя Солонов?!

– А если я выиграю, – наслаждалась Петиным смятением Лизавета, – если я выиграю… то… пожалуй, ладно, пожалею уж вас, месье. Плитку шоколада от Абрикосова, орехового, «Ноазетъ», в полфунта.

Петя только и мог, что кивнуть.

– Разбивай, Федя, – велела гостья, протягивая Пете руку.

Это несколько порадовало – «ты» и «Федя», а не «monsieur Solonov».

Он разбил – разделил ребром ладони сцепленные руки Лизы и Пети. Вот так, нечего им друг за друга цепляться, нечего!

– Вот и хорошо, мальчики. А теперь пошли, чашками звенят, сейчас ещё чай пить позовут!..

За чаем, однако, разразилась самая настоящая буря.

Нет, начиналось всё очень мирно, подали сладкие пироги, и даже у Пети лицо стало возвращаться к нормальному цвету; Лизавета принялась очень мило болтать с Надей, обсуждая гимназических учителей (благо учились обе в одном и том же заведении г-жи Тальминовой); Федя тоже постарался отдать должное трапезе, однако брошенное Лизой «хотите, я вас поцелую?» отчего-то звенело и звенело в ушах.

И, как говорится, ничто не предвещало.

Студент Валериан шушукался с Верой. Мама с Варварой Аполлоновной, судя по выражениям лиц, обсуждали если не саму свадьбу, то, по меньшей мере, помолвку; оставленный в покое папа, кажется, вздохнул свободнее и нахваливал таланты нянюшки Марьи Фоминичны. В общем, всё шло хорошо, пока мамы не решили, что подобное уединение при всех всё-таки не есть совсем уж прилично.

– А ещё Валериан трудится у нас в вечерней школе, – гордо сообщила Варвара Аполлоновна.

– О! О! – тотчас подхватила мама. – Это, наверное, очень трудно, Валериан, душечка?

На «душечку» Лиза с Надей дружно закатили глаза, едва не прыснув.

– О, помилуйте, Анна Степановна! Вовсе нет. Совсем наоборот. Видели б вы, как тянется к знаниям и просвещению этот простой народ! И как тяжко видеть нелепые ограничения, наложенные власть имущими, что тщатся не допустить крестьянского сына за парту!..

– Помилуйте, Валериан, дорогой, – заметил папа, – к нам в полк последние годы приходило почти полностью грамотное пополнение. Не все, конечно, но неграмотен из десяти едва ли один.

– Ах, Алексей Евлампьевич, не знаю ничего насчёт вашего пополнения! Вот что сам перед глазами имею, о том и речь веду. Знаете, какой у нас в школе контингент? И дети, и взрослые! Мальчишки, девчонки, мужики, бабы, даже старики!.. Неграмотные, необразованные, забитые!.. Давят их, не дают подняться, развернуться, сплошные кривды вокруг да несправедливости!..

– Да что ж вы горячитесь, Валериан, – миролюбиво (под маминым пристальным взглядом) сказал Солонов-старший, – разве ж я вам в укор что-то говорю? Работать в народной школе – благородное и нелёгкое дело. Низкий вам за него поклон – потому что мальчишки эти к нам в полк придут уже грамотными, а из грамотных солдаты куда лучше. А несправедливостей – их везде хватает.

– Нет, нет, господин Солонов, вы не понимаете! Не солдаты нужны России, а грамотные свободные граждане! Чтобы без нужды, без бедности, чтобы по справедливости всё было!.. – продолжал горячо спорить Валериан, и тут Феде стало откровенно скучно. Все эти разговоры были совершенно ни о чём. Что в Елисаветинске, что здесь – в его «возрасте» или классе, или отделении были и богатые, и бедные; причём отличники с двоечниками встречались и среди первых, и среди вторых. И потому Фёдору все эти разговоры о народном благе, что так любила вести старшая сестра Вера, успели надоесть хуже горькой редьки ещё до переезда в Гатчино.

Спор этот, похоже, не вызывал восторга и у Варвары Аполлоновны, метавшей на племянника огненные взгляды, и у мамы, точно так же взиравшей на папу. Лизавета тоже приуныла, сидела, ковыряя пальчиком скатерть.

– Мама, можно нам пойти? – поднялся Федя. – Нам с Петей и Лизой?..

Мама только рукой махнула – ступайте, дескать, не до вас. Судя по готовности, с какой подскочила Лизавета, она с Фёдором была полностью согласна, и это оказалось донельзя приятно. Даже Петя сообразил, что сейчас лучше убраться от взрослых куда подальше.

Однако уже на пороге Фёдор вдруг услыхал нечто, заставившее его замереть.

– Вот есть у меня в классе мальчик, – вещал студент Валериан, – Иосиф Бешанов. Беспризорник. Считайте, бродяга. Родители неведомо где, отец, по словам его – таборный цыган. Живёт по добрым людям. Способный мальчишка!.. Только ветер в голове. Так вот – летом ещё дело было – городовой его плетью отходил только за то, что бедняга в «чистые кварталы» сунулся!.. Разве ж это справедливость?.. Разве ж такое возможно было б при ответственном правительстве?

В гостиной стало вдруг очень тихо. У Лизаветы широко-широко распахнулись глаза.

– Иосиф Бешанов, говорите? – негромко сказал папа. – Знаю, знаю такового. Хоть и не лично. И Фёдор мой тоже с ним имел счастье познакомиться. Извольте взглянуть, сударь, на подбородок моего сына. Видите свежий шрам? Это ваш Бешанов на память оставил, свинчаткой. Он и его шайка окружили Фёдора, шестеро или семеро на одного. Счастье ещё, что рядом случились люди, офицеры, и обошлось лишь швами на лице, а не чем-то посерьёзнее.

Валериан сбился, покраснел. Сестра Вера захлопала глазами, глядя то на брата, то на студента рядом.

Понимая, что дело плохо, на выручку бросилась Варвара Аполлоновна, словно целый кирасирский эскадрон.

– Боже, боже, какой прискорбный случай! Анна Степановна, дорогая, я надеюсь…

– Ваш талантливый мальчик – шалопай и уличный разбойник!..

– Дети всегда дерутся… – попытался пролепетать Валериан, но папа уже поднимался, и лицо его не предвещало будущему студиозусу историко-филологического факультета ничего хорошего.

– Попади этот «талантливый мальчик» свинчаткой Фёдору в висок, и…

– Алексей! – возопила мама.

Варвара Аполлоновна бросилась к племяннику, но тот уже сам вскочил на ноги, пафосно воздев руку.

– Ах да! Я забыл! Слуги самодержавия всегда друг за друга!.. Ноги моей здесь не будет!.. Прочь, прочь отсюда! – И с этими словами он и впрямь ринулся прочь, в переднюю. Громко бахнула дверь, да так, что с потолка посыпалась побелка.

– Боже мой, боже мой… – повторяла побледневшая мать Лизы. – Бога ради, Анна Степановна, Алексей Евлампьевич, умоляю…

– Да что же вы, милостивая государыня Варвара Аполлоновна, – устало вздохнул папа, словно разом утратив весь запал. – Чем же вы тут виноваты?

– Мне так, так неловко! Боже!.. Простите меня, но мы откланиваемся. Лизавета! Идём. Не сомневайтесь, с Валерианом я проведу самую строгую беседу!..

– Как вам будет благоугодно, сударыня, – холодно сказал папа.

А Лиза, принявшаяся собираться следом за матерью, взглянула на Фёдора и, как ему показалось, тихонечко вздохнула.

В общем, первый отпуск, по мнению Фёдора, оказался безнадёжно испорчен. Петя Ниткин, однако, так не считал.

– Пироги здоровские. Чего ещё надо? – заявил он, и Федя невольно подумал, что порой друг его являет удивительное здравомыслие.

В воскресенье все отправились на службу в собор. Сестра Вера имела вчера крупный разговор с папой в его кабинете за закрытыми дверями, откуда вылетела вихрем, «аки фурія гнѣвная», к завтраку не вышла, а сейчас и вовсе тащилась с глазами красными, словно всю ночь не спала.

Отец тоже был мрачен, мама поглядывала на него со страхом, однако обещания своего полковник Солонов не забыл.

– Ѳеодоръ Алексѣевичъ! Прошу ко мне в кабинет.

– Дорогой, – взволновалась было мама, но папа лишь покачал головой.

– Я кое-что обещал нашему сыну. Один разговор. Полагаю, что время для него уже настало.

Нельзя сказать, что Федя зашёл к отцу, аки капитан «Кракена» в занятый красномундирниками порт. Коленки, конечно, не дрожали – не с чего им дрожать, оценки в корпусе были хороши (хоть и не так, само собой, как у Пети Ниткина по физике, как у Лёвки Бобровского по языкам или Севки Воротникова по гимнастике), так что бояться было совершенно нечего.

На первый взгляд.

А на второй…

Тот рассказ Костьки Нифонтова. От которого осталось такое мрачное послевкусие, словно чего-то дурного наелся: и голову кружит, и в животе неприятно.

В кабинете у папы царил идеальный хаос. Так его называла мама – «τέλειο χάος» по-гречески. Ничего не вытягивалось по струночке и не равнялось по линеечке, как у Пети Ниткина. Бумаги собраны небрежными стопками, книги со множеством закладок угрожающе поднимались знаменитыми Пизанскими башнями; крупная карта Гатчино и окрестностей вся утыкана разноцветными флажками; на письменном столе чернильный прибор, ручки, карандаши, точилки, пресс-папье и офицерские линейки все лежат вроде бы как попало, но каждая вещь – под рукой.

Папа сел в кресло, поманил Фёдора. Достал из тубуса карту, расстелил, придавив грузиками.

«Сраженiе при Мукдене», – прочитал Федя.

– Ну что, брат Ѳеодоръ Алексѣевичъ, говорил с тобой Нифонтов-младший?

У Феди в зобу дыханье спёрло, как у той вороны, только отнюдь не от похвалы, а от волнения.

– Г-говорил, папа…

Солонов-старший кивнул. Взял остро отточенный карандаш, склонился над картой.

– И рассказал он тебе, как я, жестокий и бессердечный человек, погнал батальон его отца на верную гибель, желая, очевидно, выслужиться?

У Феди по-прежнему стоял ком в горле, так что он просто кивнул, но сил на это понадобилось, словно на покорение горы Килиманджаро.

– Полк наш стоял вот тут. – Остриё карандаша, словно снаряд, вонзилось в карту. – На северном берегу реки Хуньхэ, у селения Киузань. Японцы пытались устроить нам Канны, окружить нашу армию, как пруссаки французов под Седаном. Именно у Киузани генерал Куроки и его 1-я армия прорвали наш фронт. Удар был нацелен так, чтобы отсечь все наши силы, оборонявшие Мукден, перерезать железную дорогу, окружить и пленить штаб вместе с командующим. Стоять на месте – нельзя; японцы умело создавали численный перевес, смело маневрировали силами, наше же командование… – отец вздохнул, – растерялось. Маршал Ояма играл рискованно, вновь, как и при Ляояне, растягивал и растягивал свои силы, ослаблял центр, его крылья расходились всё шире, пытаясь охватить нам фланги, и командиры наши, увы, предпочитали отход решительной контратаке. Так вот, Федя, после того, как нас сбили с северного берега Хуньхэ, дело стало дрянь. Задержать противника требовалось во что бы то ни стало, а для этого нужно было атаковать, самим угрожать японским флангам, чтобы они б останавливались, теряли бы время, попадали к нам в огневые мешки.

Карандаш побежал по карте.

– Два батальона удерживались на гребне сопок. Третий оставался в резерве. Четвёртый – капитана Нифонтова – должен был оборонять свою позицию, отдельную высоту, выманивая на себя японцев елико возможно. Те сочли эту сопку ключом ко всей нашей обороне и обрушили туда главный удар. Пытались обойти – нарывались на наши пулемёты с флангов. И полезли в лоб – при всех талантах их офицеров порой они поступали… как неразумные самураи, чей долг – умереть, а не победить. Небось Константин тебе ещё сказал, как батальон капитана Нифонтова погнали в самоубийственную атаку?

Федя вновь кивнул. Ноги сделались совсем ватными.

– В горячке боя, – суховато сказал папа, – капитан Нифонтов не разобрался в происходящем. Ему показалось: три других батальона встали бивуаком, ужин готовят в то время, как его роты истекают кровью. А на самом деле мы давили японцев с боков, расстреливали с выгодных позиций, продвинулись им в тыл, начался встречный бой, но они уже не могли навалиться на нас всей массой. Нужен был ещё один удар, чтобы они дрогнули, и я приказал капитану Нифонтову атаковать. Он выполнил приказ, отдадим ему должное, хотя так и не понял, зачем я это сделал. Вернее, не захотел понять. Его тяжело ранили, и он уже не узнал – вовремя не узнал, конечно же, – что мы остановили японцев, прорыв в тыл главных сил нашей армии им не удался. Мукден остался в полуокружении, однако мы его удержали. Государь заменил генерала Куропаткина, его место занял решительный Линевич. Мы даже потеснили японцев на нашем правом фланге, выровняв фронт. Однако капитана Нифонтова всё это не утешило. Он по-прежнему считал, что его подставили и бросили, и сделал это я, твой отец, желая выслужиться.

Солонов-старший аккуратно положил карандаш.

– В корпусе, Ѳеодоръ Алексѣевичъ, вы будете подробнейше разбирать и Ляоян, и Мукден, возвращаясь к ним все годы, пока учитесь. Изучите действия почти что каждой роты. Сличите с японской версией событий, наложите обе на карту. И тогда ты решишь, прав ли был твой отец. Погоди! Погоди, не отвечай. Я ничего от тебя сейчас не требую. Просто подумай.

– Да, папа, – облегчённо выдохнул Федя.

Конечно, Костька не наврал. Да и куда ему!.. Просто он не знал всего, вот и всё!

Феде захотелось сесть с Нифонтовым вот так же точно над картой, показать, рассказать, объяснить. Кто знает, может, они после этого если и не сделаются друзьями, то, по крайней мере, Костька не будет шипеть ему в спину «подлиза»?

…В общем, в корпус возвращались едва ли не с нетерпением.

Несмотря на воскресный день, на Балтийском вокзале вовсю стучали топоры. Станция очень пострадала, особенно Царский павильон. Петя с трудом оторвался от созерцания электрической монорельсовой дороги – ей тоже досталось.

В седьмой роте царило радостное оживление. Во-первых, все, кто мог, вернулись с гостинцами и теперь менялись домашними лакомствами. Во-вторых, Две Мишени объявил, что со следующей недели будет больше «военного» – в том числе фехтования и «подготовки пластунов». В-третьих, время на огневые упражнения увеличили. В-четвёртых, седьмая рота получила приказ и дальше обыскивать всяческие неудобья вокруг железной дороги в поисках чего-то подозрительного. В-пятых, в самом городе Гатчино царило спокойствие и господа офицеры вернулись к своим обязанностям в ротах, что также было хорошо, присмотр исключительно госпожи Шульц уже вызывал насмешки со стороны, к примеру, шестой роты, старшей на год.

На Солонова и Ниткина немедля наскочил Лёвка Бобровский.

– Ну что?

– Что «что»?

– Вот тетеря ж ты, Нитка! Идём сегодня твой вход в потерну искать!

– Что, вот прямо сейчас?

– А когда ещё? – удивился Лев. – Сам же слышал, офицеры завтра все обратно явятся! Не улизнуть будет! А сейчас-то, сейчас, пока вокруг эта кутерьма, да и не все ещё из отпусков вернулись, – самое время!

– А у тебя что, всё готово? – Петя побледнел слегка, но держался твёрдо.

– Всё своё ношу с собой! – Бобровский залихватски хлопнул себя по карманам, туго чем-то набитым. – Всё, как ты сказал. Спрячем в подвале, сам чёрт не найдёт. Да нам сейчас много и не надо. Глубоко не полезем. Быстрая разведка – и назад. А мешок оставим.

– Н-ну давай…

– Не дрейфь, Нитка! Мы ж быстро! Проверим только!

– Н-ну, если быстро…

– Ага, только мы трое. Туда – и обратно.

Лёвка Бобровский соображать всё-таки умел. В корпусе и впрямь царила неразбериха, даже странно – ведь, в принципе, ничего особенного не случилось, всего-то первый отпуск после не такого уж длинного перерыва; а вот поди ж ты!

Спускались по той же боковой лестнице, служебным ходом. Пару раз встретили дядек-фельдфебелей, но те куда-то рысили, донельзя озабоченные, и на уставные приветствия кадет только отмахивались.

– Сюда… теперь сюда… – Петя Ниткин глядел в свои записи. – Теперь налево…

– Тихо! – Фёдор успел втолкнуть спутников в нишу; за углом, чётко вбивая каблуки сапог в пол, прошли несколько старших офицеров. – Давай, быстро!

Нырнули в следующий закуток – и там, в полном соответствии с предсказаниями Пети, обнаружилась узкая дверь.

– Ага! Теперь спускайся!

Замок заперт не был, вниз вела узкая крутая лестница.

– Это в подвал, ещё не в потерну, – предупредил Ниткин. Держался он, надо сказать, молодцом. – А в потерну вот тут…

И точно. Именно там, где Петя аккуратно изобразил на плане дверной проём по всем правилам архитектурной науки, они нашли спуск вниз, закрытый совершенно неприметной дверцей. Не то чтобы она была потайной, но пряталась в настоящем лабиринте идущих сверху труб, вентилей и кранов, и её легко можно было принять за часть стены или в лучшем случае – за панель, прикрывавшую слияние фановых труб.

– Не заперто, – выдохнул Лев. – Ну, пошли!..

– А-а з-зачем? Мы же вход хотели проверить?.. – заколебался Петя.

– Да ладно тебе! А вдруг это ещё не в потерну? Мы быстро!

И Лев стремительно юркнул в узкую щель.

Петя побелел, заморгал, сжал кулаки – но всё-таки шагнул следом.

Открылись неоштукатуренные кирпичные стены, серые швы раствора – словно росчерки огромной паутины, оплетшей всё вокруг.

Света тут не было, по ступеням и сводчатому потолку запрыгал луч фонаря в руках Бобровского.

– Старая какая кладка… – шепнул Петя. – Совсем-совсем старая… это не когда корпус строили, точно. Гляди!

На боку одного из кирпичей красовалось выдавленное ещё до обжига клеймо; ясно читалось: «Годъ 1796».

– Всё точно. При государе Павле Петровиче строено, – выдохнул Фёдор.

– Когда и другие ходы проложили, – донёсся снизу глухой голос Льва.

Осторожно спустились на один марш.

– А вот тут, гляди, ещё древнее. – Петя быстро наложил листок бумаги на кирпичный бок, энергично зашоркал карандашом. – Скопирую клеймо… потом посмотрим… но это как бы не Петра Алексеевича время…

– Чего встали? – показался Бобровский. – Идите сюда, глядите, что тут!

Спустились – и оказались в том самом сводчатом коридоре. Только с одной стороны его запирала толстая ржавая решётка, словно явившись сюда из застенков испанской инквизиции.

– Посвети! – азартно зашептал вдруг Петя, склоняясь над могучим замком, покрытым густым слоем ржавчины. – Эге! Да его отпирали!

– Да наверняка, – не понял Федя. – А что тут такого? Если кто-то ходит, значит, и отпирает!

– «Такого» тут то, что галерея эта куда-то ведёт. Если б шла прямо… ну, куда-то к Варшавскому вокзалу получится. И она не завалена, раз решётка эта на месте и замок в порядке. Значит, есть там и ход, есть и выход!

– А я что говорил?! – враз надулся Бобровский.

– Да ничего ты не говорил!..

– Ладно, Слон, не злись! Пошли посмотрим!..

– Куда? Чего тут смотреть?

– Ну а вдруг найдём… ту самую шимозу?

– Шимоза, – Петя нервно поправил очки, – если тут и была, так давно уже нет.

– Всё равно! Пошли поглядим!

Пошли. Луч света прыгал по кирпичным сводам, пахло затхлостью и сыростью. По сторонам попалось несколько дверей, таких же, как Федя с Бобровским уже видали (и за одной из каких прятались), но все – наглухо запертые. Петя буквально обнюхал каждую из замочных скважин, с важным видом объявив, что, дескать, все их недавно смазывали.

– Во! Во! – аж запрыгал Лёвка. – Раз смазывали – значит, ходят!

– Это мы и так знаем, – буркнул Фёдор. – И вообще, пошли назад. Что хотели, увидели. Проверили. Ход есть. Незапертый. Ворочаемся.

Лев согласно кивнул, однако Петя Ниткин весь дрожал – но не от страха, а словно пойнтер, почуяв дичь.

– Погодите, погодите… тут же срисовать надо, скопировать…

– Ну, Нитка, ты даёшь! Халдеи за шкирку взять могут, а он – «скопировать»! Нет уж, Слон прав, пошли!..

В общем, насилу вытащили Петю наверх.

На обратном пути спрятали мешок с припасами – в надёжном хорошем месте, в нише у самого пола. Если не знать – нипочём не догадаешься, что там лежит туго набитая сума.

И, поднявшись, совсем уже было решили, что дело в шляпе, как – ба! – у входа на чёрную лестницу столкнулись с самим Ильёй Андреевичем Положинцевым.

Учитель физики, само собой, облачён был в форменный сюртук, отчего-то расстёгнутый, и под полой Федя заметил внушительную кобуру. Деревянную, не как обычно.

– О! Господа кадеты и мой лучший ученик господин Ниткин! – обрадовался Илья Андреевич. – А позвольте спросить, господа, что это вы здесь делаете?

– Направляемся на поверку, господин преподаватель! – не растерялся Лев Бобровский.

Учитель физики прищурился.

– Н-да? Что направляетесь на поверку – это хорошо, это правильно. А вот что вы делали так далеко от помещений своей роты? И что это у вас за бумаги, кадет Ниткин? Не позволите взглянуть?

Лев побледнел, Федя мысленно застонал. Ах, Петька, вот уж дубина стоеросовая, хоть и друг! Тащил бумажки свои с клеймами прямо в руках!..

– Осмелюсь доложить, господин преподаватель, собирал материал для работы об истории корпуса! – вдруг бойко отбарабанил Ниткин. – С разрешения госпожи преподавателя Шульц!

– Ах да, конечно! – вдруг широко улыбнулся Илья Андреевич. – Ну да, как я мог забыть – конкурс же объявлен!.. Рад, рад, что вы, Пётр, решили принять участие. Надеюсь, на ваши успехи в моём классе это не повлияет, а то, право же, обижусь, честное слово, обижусь! – И он рассмеялся. – А вы, господа, очевидно, помогали товарищу?

– Так точно, господин преподаватель! – отчеканил Фёдор, вытягиваясь по струнке.

– Ну, ну, не надо так официально, – добродушно отмахнулся Положинцев. – Каким же образом помогали, позвольте узнать?

Федя ощутил, как земля уходит у него из-под ног.

– А… Илья Андреевич… – вдруг совсем домашним голосом сказал Петя. – А вы никому не скажете? – И он умильно воззрился на преподавателя.

– Помилуйте! – развёл руками Илья Андреевич. – Доверие учеников – высшая ценность для учителя. Если это никак не связано с безопасностью других, конечно…

– Мы в подвал спустились, – наивно глядя снизу вверх, сказал Петя. – Там старая кладка. Я скопировал – видите? Но… там темно. А я… – тут он понурился, словно в полном отчаянии, – а я темноты боюсь.

– О! О! – Казалось, Петины слова поразили Илью Андреевича в самое сердце. – В подвалы! Гм, гм, конечно, пребывание господ кадет младшего возраста в подвалах корпуса формально не запрещено, но… Впрочем, это уже другая история. А так – да, вижу, всё вижу, всё понимаю. Не беспокойтесь, Пётр, ваша тайна умрёт со мной. Хвалю и благодарю за откровенность – не каждый кадет признается в таком!.. И вы, друзья мои, молодцы – не каждый согласится помочь брату-кадету в таком деле. Что ж, удачи вам, Пётр. Ну а у m-lle Шульц я, конечно, справлюсь, как идут у вас дела…

– Разрешите идти, господин преподаватель? – немедля выпалил Бобровский.

– Ступайте, дети… – Илья Андреевич, похоже, успел погрузиться в какие-то свои мысли. Полез в жилетный карман за часами, зацепился за кобуру, нахмурился. – Ах ты ж боже мой, никак не привыкну к этой штуке…

– Господин пре… Илья Андреевич! А это у вас что, маузер? – выпалил Фёдор. Отчего-то он чувствовал, что нельзя дать учителю так просто уйти.

– Верно, кадет Солонов, – улыбнулся Илья Андреевич. – Маузер К-96, от немецкого «Конструкция-96», то есть 1896 года. Не пистолет – зверь! Увы, увы, господа кадеты, в Петербурге, куда я сейчас направляюсь за новым физическим оборудованием, неспокойно, особенно в рабочих кварталах; а мне как раз туда и надо. Ну, бегите, господа кадеты. Удачи в написании работы, дорогой Пётр.

Илья Андреевич слегка поклонился и направился к парадному выходу из корпуса, насвистывая, как всегда, свой любимый «Марш Радецкого».

– Уфф… – выдохнул Бобровский, а Петя Ниткин так и просто сел, где стоял.

– Э! Э! – подхватил друга Фёдор. – Вставай!.. Вставай, дуй к Ирине Ивановне!

– З-зачем? – слабо простонал Петя. Видать, силы его совсем иссякли.

– Как «зачем»?! А если Положинцев к ней пойдёт?!

Петя захлопал глазами.

– А-а… но я же брал разрешение…

– На поход в подвалы?

– Ы-ы-ы!..

– Вот именно! Дуй к Ирине Ивановне, тебе говорю! Предупреди!

– А… а вы?

– А мы-то чего? – удивился Лев.

– Ладно тебе, Бобёр, все вместе пойдём! Вот прямо сейчас и пойдём!

– Да куда ж сейчас-то?

– А туда ж! – Федя ни минуты не сомневался, что Ирину Ивановну они найдут. – Она наверняка к нам в ротный зал придёт! Перехватим по дороге!.. Побежали скорее, одна нога здесь!..

…И точно. Ирину Ивановну они заметили ещё на лестнице. За высокими, белой краской крашенными дверьми гудел рекреационный зал седьмой роты; а каблучки m-lle Шульц вовсю стучали по ступеням последнего лестничного марша.

– Господа кадеты? – удивилась Ирина Ивановна, останавливаясь. Поправила и без того идеально лежащий воротничок строгой сиреневатой блузы с аккуратной брошью. – Что вы здесь делаете? Ниткин, Солонов, Бобровский? Что за три богатыря тут меня поджидают? А вы ж меня ждёте, верно?

Лев пихнул Петю Ниткина слева, Федя пихнул справа, но Петя, похоже, вновь впал в ступор и глядел на Ирину Ивановну даже не как пресловутый кролик на удава, а как приговорённый к смерти на палача.

– Та-ак! – Госпожа Шульц взирала на них вроде б и строго, но в глазах пряталась тень улыбки. – Что же случилось с доблестными кадетами моей седьмой роты, храбрейшей из храбрых?

Лев с Фёдором вновь воззрились на Петю, но тот молчал, аки преподобный Симеон Столпник в сухом колодце.

– М-мы, Ирина Ивановна, в п-подвалы ходили, – наконец выдавил Федя. – В-вот… Копии снимали… с кирпичей… с их клейм…

Поскольку Петя не двигался, пришлось схватить его за руку, намертво сжавшую бумаги, поднять – так, чтобы госпожа Шульц смогла бы разглядеть.

– Это… для работы Ниткина, – вступил и Бобровский. – Только ему боязно было одному идти, мы вот с ним…

– Надо же, – непритворно удивилась Ирина Ивановна. – Пётр! Вы у меня просили разрешение на библиотеку, и я дала. Но про подвалы речи не было!

Петя издал некий сдавленный звук – примерно какой издал бы петушок, которому на шею накинули верёвочную петлю.

– А это он в раж вошёл, Ирина Ивановна, – пришёл на выручку Фёдор. – Хотел первую премию получить. Ну, мы и согласились…

Врать было, конечно, неприятно. Ирина Ивановна и учила хорошо, и рассказывала интересно, и никогда не придиралась по пустякам. А коли получил плохую отметку, всегда можно взять дополнительные задания, прийти, ответить, и рядом с двойкой – если, конечно, выучил! – появлялась полноценная дюжина, двенадцать, высший балл.

– И что же дальше? – подняла бровь госпожа Шульц.

– А дальше… мы господина Положинцева встретили, Илью Андреевича… когда возвращались… и он нас тоже спрашивал, мол, чего делаем…

– И вы, господа кадеты, сослались на меня? – очень серьёзно сказала Ирина Ивановна.

Все трое потупились.

– Петя! Я смотрю, вы действительно… – госпожа Шульц вгляделась в его рисунки, – вы действительно копировали клейма со старых кирпичей – вон даже крошка осталась, прилипла… Рвение ваше похвально. Только надо было и впрямь сперва посоветоваться со мной. Понимаю, написать хорошую работу немыслимо без «выхода в поле», но в следующий раз давайте всё-таки обговорим планы заранее, хорошо? А Илью Андреевича не бойтесь. Если он явится ко мне или, паче чаяния, выступит на учительском совете, я найду, что ему сказать. Однако, господа кадеты, – брови её сдвинулись, – прикрываться чужим именем, чужим положением недопустимо. Но, – тут она улыбнулась, так хорошо и приязненно, что Федя мигом поклялся никогда больше и ни за что ей не врать, – я рада, что вы пришли ко мне и всё рассказали. А в подвалы просто так соваться и впрямь не стоит. Это не запрещено, но…

– Мы всё поняли, Ирина Ивановна! Честное слово!

– Честное кадетское? – искоса взглянула на них Ирина Ивановна.

– Честное кадетское! Нет, мы правда всё поняли!..

– Поняли, и хорошо. Молодцы, ты, Федя, и ты, Лев, что пошли с товарищем. А твою работу, Петя, я теперь очень жду. Ужасно интересно, как ты туда свои кирпичи вставишь. А теперь идёмте, идёмте, на поверку опоздаем!

На поверку они не опоздали, и всё прошло гладко, даже Петя несколько ожил. Правда, Лев Бобровский пригорюнился:

– Теперь наверняка всё на сто замков запрут!

– Да с чего ж они запрут? – возразил Фёдор. – Подвал не запирается. Там столько всего хранится!.. Которые склады – те закрыты, а двери в сам подвал – замучаешься открывать. А что мы потерну нашли – так того они не знают.

– Всё равно, – упорствовал Лев. – Просто так запрут. Раз уж «младший возраст» пролез. Эх, эх, ну чего этого халдея на нас вынесло?.. Теперь и не разузнаем ничего.

Они сидели в Феди-Петиной, как выразился Лев, комнате. Сам Петя понемногу возвращался к жизни, во всяком случае, не напоминал цветом щёк вылезшего из могилы мертвеца.

– Значит, так, – сказал он наконец слабым, но твёрдым голосом, подобно капитану «Кракена», знаменитому Мелдону Харли по прозвищу Трёхпалый, когда его, раненого, пытались взять в плен красномундирники. – Так, значит. Я всё понял. Подвал они не запрут, а вот дверь в потерну закроют точно. Я вообще не пойму, как так вышло, что она открытая стояла?

Наступило молчание. И верно, как? Если бомбисты и в самом деле прятали там шимозу, то как могли оставить дверь незапертой? Даже будучи в сговоре с кем-то из персонала? Ведь не только любопытные кадеты шарят по подвалам; иные офицеры тоже заглянуть могут, не говоря уж о дядьках-фельдфебелях.

– Ну и? – набычился Лев.

– Значит, не было там никакой шимозы, – твёрдо сказал Петя. – Иначе б не оставили нараспашку.

Бобровский открыл рот, закрыл, снова открыл, но, дураком не будучи, прекрасно понимал, что оппонент его совершенно прав.

– Да, – объявил он наконец. – Это ты, Нитка, верно сказал. Иначе б закрыли.

– Но! – вдруг поднял палец Петя. – Но могли и не закрыть!

– Почему? – хором изумились Лев с Фёдором.

– А потому. Кадеты в подвалы не ходят. Офицеры ходят, фельдфебели ходят, но сами склады на замок закрыты. И в потерне то же самое. Один-то склад заперт был, да? Всё так же, как уровнем выше. Подозрений не вызовет.

– У тебя, Нитка, не голова, а целый Госсовет, – признал Бобровский, чеша в затылке. – И так объяснил, и этак! В Думу тебя надо, а не в строевые офицеры!

– Спасибо, спасибо большое, – раскланялся Петя, аж зардевшись от удовольствия.

– Но нам это не поможет. Коль и так, и этак – всё истолкуешь! Что делать-то теперь?

– Следить, – пожал плечами Петя. – Только очень осторожно. Ирине Ивановне мы обещали.

– Вот именно, – поддержал друга Фёдор. – Мы ей обещали. Врать не будем.

– Да будет тебе! – отмахнулся Лев. – Она же учителка!

Ну да, для Бобровского обвести наставника вокруг пальца – дело чести, совести и геройства…

– Не, Бобёр. Она нас от Положинцева прикрыла…

– Ещё не прикрыла!

– Ну хорошо – если прикроет, то я туда не ходок. Мы слово дали. Честное кадетское.

– Тьфу на тебя, Слон! Что ты как маленький, ну право!.. Вот смотри – если Положинцев никому ничего не сказал, а просто уехал, то, пока не вернётся, ничего запереть не должны. Так?

– Ну, так.

– Ирина Ивановна тоже никому ничего не скажет, – добавил Петя. И закончил, покраснев ещё больше: – Она нам поверила…

– Погоди, Нитка. Так вот, если Положинцев никому ничего не сказал, то дверь открыта. А если сказал, то…

– То ничего. Хватит, Бобёр, голову сломаешь с тобой! Ты ещё скажи, что Илья Андреевич заодно с бомбистами!

– А может, и заодно, – буркнул Лев. – И вообще, я всех подозреваю!

– Тоже мне, гений русского сыска новоявленный!..

– Тише, тише! – зашипел на них Петя Ниткин. – Совсем ума лишились! Закрыты двери, не закрыты – не важно. Важно лишь то, что потерна существует и кто-то там что-то хранит. Вопрос только в том – хранит ли сам корпус или… кто-то ещё?

– Генияльно! – съязвил Бобровский. – И что же теперь делать?

– Позвать Ирину Ивановну туда на прогулку, – невозмутимо сказал Петя.

– Ы-ып!

Лев так растерялся, что аж застыл с разинутым ртом, да и Федя тоже остолбенел. Сказать учителю, конечно, дело благое, но… но как же Приключение?!

– Если там просто корпусные склады, то…

– То это ничего не значит! – обрушился на Петю Бобровский. – Шимозу там спрятать могли, а потом вынести! Даже если это самые обычные кладовые и там сейчас ничего нет, но может появиться! А если ты Шульцихе скажешь, то конец – завалим всё дело! Бомбисты встревожатся, уйдут, на дно лягут, в тину забьются – и поминай как звали!

Тут Фёдору пришлось признать, что зазнайка «Ле-эв» не так уж не прав. Кстати, он как-то быстро и незаметно бросил форс, перестал «экать» и подражать гвардейской молодёжи; можно сказать, сделался уже нормальным кадетом.

– А ты хочешь, чтобы они ещё кого-то подвзорвали? – на удивление спокойно возразил Петя. И вообще он сейчас казался как-то… взрослее, старше, что ли? – Чтобы люди погибли только потому, что тебе, Лёва, очень хочется самому отличиться?

Бобровский вдруг надулся, покраснел и сердито засопел.

– Нет, конечно! Надо такое придумать, Нитка!

– Тогда завтра скажем Ирине Ивановне.

– Погодите! – вмешался Фёдор. – Петь, Бобёр прав. Что мы Ирине Ивановне скажем? Что уже лазали в саму потерну? За это по головке не погладят. Что, не видел, как она недовольна была? Бомбисты уйдут, перепрячут в другом месте шимозу свою, и вся недолга! Верно, нельзя им дать ещё кого-то взорвать, но, если они испугаются и сбегут, вот тогда уж точно беды не миновать! Сейчас мы их тут накрыть можем, а если они из корпуса уберутся, то ищи ветра в поле!

– Хм… – Петя смутился, забарабанил пальцами по столу с идеально разложенными учебниками. – Пожалуй, Федя, пожалуй.

– И не важно тут уже, кому мы что обещали! – ввернул ловко Лев. – Главное – бомбистов поймать!

– Так ты что, не сомневаешься?

– Да точно тебе говорю! Тот, который пыхтел и ящик на себе тащил, наверняка он! Или с ними заодно!

– А может, это дворник был, – съязвил Петя. – За новою метлой ходил. Или за совком. Мало ли что тут храниться может!

Наступило молчание.

– Так и будем по кругу ходить, – наконец махнул рукой Федя. – Эх, была не была! Снова лезть придётся. Петь, а ты замки открывать, случайно, не умеешь?

– Пока не умею, – скромно сказал Петя. – Но постараюсь научиться. В библиотеке наверняка что-нибудь найдётся.

– Я тебе замок раздобуду, – вдруг сказал Бобровский. – Практикуйся. У дядьки выпрошу. Ну… как выпрошу. Куплю. Копеек за двадцать.

– Хорошо, – кивнул Петя. – А отмычки?

Лёвка сощурился.

– Смотря что надо будет. На ручном труде сможем глянуть… А пока следить надо. Кто чего тащит.

– Как тут уследишь-то? – возразил Федя. – Мы ж в классах сидим!

– В корпус припасы подвозят либо утром, либо вечером. Вечером по большей части. – Каким-то образом Бобровский ухитрился всё это узнать. – Утром всё больше продукты. Вечером – всякое другое. Вечером и будем следить!

– Чепуха, Бобёр. Постоянно там болтаться не сможем.

– Гм. Ну да. Тогда… – Бобровский задумался. – Тогда…

– Тогда сходим через тот ход, что и первый раз. Про него никто не знает.

– Точно! – обрадовался Лев. – Голова ты, Слон!

Пете Ниткину всё это явно и очень не нравилось. Но…

– Короче, – сказал Федя. – Петь, слушай – дуй завтра в библиотеку, ищи свои книжки. Замок тебе Бобёр притащит. Скажи, что надо будет ещё. Сходим, поглядим. Во-первых, тот склад, что открытым стоял. Во-вторых, тот, что заперт был и куда этот дядька с ящиком нырнул. Сможем – откроем. Не сможем – тоже ничего. И слушать будем, дядьки меж собой много болтают, нас не стесняются…

На том и порешили.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Легко сказать – «следить будем», когда уроков задавали всё больше и больше, а у Ирины Ивановны началось-таки чистописание.

– Всеволод! Кадет Воротников! Нет, положительно, вы пишете даже не как та самая курица лапой, куда хуже. Не понимаю, куда смотрели ваши прежние наставники? Вот зачем у вас в тетради косые линеечки? Чтобы удобнее было рисовать… что, паруса под ветром? Чепуха, Всеволод, вы прекрасно рисуете, костыли вам не нужны; да-да, значит, и чистописание освоите. Вот как вы перо держите? Когда ведёте волосяную линию, остриё ставите поперёк. При движении вверх острия прижимаются друг к другу, потому линия и тонкая. При движении вниз нажим чуть больше, линия шире; закругление по параболе… Так, всё понятно. Будете крючочки и палочки писать, кадет Воротников!

– Ирина Ивановна! Ну Ирина Ивановна!.. – взмолился несчастный Севка. – Нам Иоганн Иоганныч знаете, сколько всего задал?

– Что же задал вам господин Кантор?

– Задачи! Целых пять!

– Ха! Целых пять! Так небось лёгонькие!

– Нет, Ирина Ивановна! Трудные, очень!

– Кадет Нифонтов!

– Я, госпожа преподаватель!

– Задачи и в самом деле трудные?

– Ужасно! – Костик знает, что выдавать нельзя.

– Ну, идите к доске, кадет Нифонтов.

Метнув на Севку пышущий священной яростью взгляд, кадет Нифонтов идёт.

– Доставайте арифметику, – командует Ирина Ивановна. – Пишите на доске задачу.

Костя пишет.

Рядом с Фёдором Петя Ниткин закатывает глаза, совсем как сестрёнки Вера или Надя. Задачи на самом деле не очень сложные, просто надо было как следует слушать в классе, но Севка, разумеется, до подобного не опустился.

Однако Ирина Ивановна неумолима. Сева даже не успевает выдохнуть, что к доске отправился не он, а Костька, как слышит, не веря своим ушам, уже свою собственную фамилию. А? Что? Как так? Двое у доски?!

– Вот сейчас кадет Нифонтов будет помогать кадету Воротникову решать задачу. Берите мел, Всеволод. Что у нас тут? Ага, сапожники тачают сапоги. Прекрасно, рисуйте, Сева. Это вы можете?

Поражённый в самое сердце Воротников и в самом деле берёт мелок.

– Р-рисуйте, Ирина Ивановна?

– Да. Рисуйте. Не пойте, не пляшите, не делайте стойку на руках, а воспользуйтесь верхними конечностями и изобразите нам условие задачи. В картинках.

Сева честно пытается изобразить. На доске появляется худой сапожник в фартуке. На фартуке возникает заплата. Парой штрихов Воротников делает щёки бедного мастерового впалыми, словно тот не ел пять дней.

– Прекрасно! – одобряет Ирина Ивановна. – Теперь запишите условия в численной форме…

Буквы и цифры даются Севе отчего-то хуже – валятся, словно подгулявшие приказчики, кто налево, кто направо. Однако Воротников старается. Приходится расписывать задачку по вопросам, и Ирина Ивановна велит «вырисовывать буквы». Сева пыхтит, он весь покрыт крошками мела, белой пылью, но вот – о чудо! – очередное прописное «О» получается уже не как падающий пузатый бурдюк.

А меж тем Костя Нифонтов, хоть и зыркая исподлобья, но решает первый вопрос – вернее, помогает решить его Севке. А за ним и второй, и третий; и вот задача сдаётся, к вящему удовольствию всего первого отделения. На доске же остаётся унылый сапожник; Ирина Ивановна подходит к нему, чуть склонив голову набок, два касания мелком – и вот мастеровой уже улыбается, а с фартука его исчезает заплата.

– Вот видите, Сева. И задачу решили, и чистописание подтянули.

Кадеты смеются.

О недавнем взрыве на станции, о последующем шествии к дворцу, о выстрелах и жертвах они если и не забыли, то, во всяком случае, отодвинули это куда-то далеко.

Лев Бобровский таки посвятил своих приятелей, Нифонтова и Воротникова, во все подробности подземных приключений; Феде это не слишком понравилось, но, в конце концов, именно Бобёр нашёл потерну, так что уж пусть.

Они пытались следить, все пятеро, но быстро выяснилось, что болтаться внизу, у спуска в подвал, не получается ни утром, ни вечером, даже в так называемое свободное время. И дядьки-фельдфебели, и офицеры, и просто учителя – все гоняли горе-наблюдателей.

Лев скрежетал зубами, но деваться было некуда.

Петя Ниткин многозначительно молчал и лишь изредка с поистине ангельской кротостью напоминал, что он-то с самого начала предлагал всё рассказать m-lle Шульц.

Замок ему Бобровский, кстати, добыл, и теперь Петя, обложившись собственноручно сделанными копиями каких-то чертежей, корпел над рисунками отмычек. Дело, однако, двигалось медленно, потому что на «ручном труде» занимались кадеты не металлом, а деревом и что-то можно было смастерить только втихаря.

Октябрь катился к концу, подступал ноябрь, седьмая рота старательно (или не очень) училась, ибо головы от уроков было теперь поистине не поднять. Выделились отличники и отстающие. Севка Воротников, вечно голодный, а вдобавок и не получавший ни посылок из дому, ни даже карманных денег, отбирал теперь утреннюю колбасу у других жертв, чтобы никому не было обидно, обходил трёх-четырёх «слабачков».

Почти каждый день седьмая рота отправлялась в тир и там, не жалея, жгла малокалиберные патроны. Кроме Феди неплохо стрелял Пашка Бушен – их двоих Две Мишени отделял теперь от остальных, препоручая бородатому сотнику лейб-гвардии Казачьего полка, и тот, хитро кося глазом, учил мальчишек уже не просто «изрядной стрельбе», но именно «стрелецкому искусству», как он выражался.

Две Мишени тоже не давал ни отдыха ни срока.

– Седьмая рота! Ориентир – отдельно стоящая сосна на пригорке, легко бегом марш!.. Головной дозор, пошли!.. Правый!.. Левый!.. Арьергард! Помните, господа кадеты, сколько несчастий и неудач в Маньчжурии претерпели те горе-командиры, что пренебрегали походным охранением!..

Седьмая рота дружно топала по усыпанной палой листвою тропке. Фёдор попал в головной дозор; требовалось вовсю крутить головой, ибо Две Мишени с капитанами Коссартом и Ромашкевичем расставили по обе стороны тропы чучела стрелков с винтовками, и дозору вменялось в обязанность вовремя поднять тревогу.

Бедняга Петя Ниткин влачился, «аки Иов на гноище», как сказала бы няня. Арьергард для того и был предназначен, чтобы слабосильные кадеты не отставали бы слишком сильно. Только вот зря Две Мишени поставил туда Севку Воротникова – здоровенный второгодник не упускал случая подгонять других хворостиной, пока Коссарт на него не прикрикнул.

Кое-как добежали, и головной дозор пропустил всего один из пяти манекенов.

– Всё равно много, – покачал головой командир роты. – Господа кадеты! Усложняем задачу. Теперь при движении назад надлежит открывать огонь по обнаруженному неприятелю!

«Огонь?» – удивился Фёдор. Из чего же это огонь?

Коссарт с Ромашкевичем меж тем вытащили из кустов явно заранее припрятанный там ящик.

– Господа кадеты, прошу внимания. Как вам конечно же известно, Давид смог поразить Голиафа из простой пращи. Пращами мы, увы, не владеем, зато есть вот это. – Две Мишени выпрямился, держа в руках самую обычную, любому мальчишке знакомую рогатку. Правда, явно сделанную не на коленке, в мастерских, с хорошей резинкой.

– Каждый кадет, – внушительно сказал Константин Сергеевич, – должен уметь стрелять из всего, что окажется под рукой. Из того, на что обычные солдаты противника даже не посмотрят, что покажется им смешным и даже глупым. А ну-ка, кто из вас сможет поразить из рогатки ну хотя бы вон то дерево?

Седьмая рота загалдела и запрыгала. От добровольцев не было отбоя.

Из того же ящика явились и камушки.

Оказалось, что среди господ кадет почти все владеют рогаткой «от господа Бога», как выразился Коссарт, глядя, как от соснового ствола отскакивает целый град каменьев.

– Отлично! Теперь, седьмая рота, при обнаружении неприятеля головной или боковой дозоры подают команду «противник справа» или «противник слева», указывая направление. Все остальные немедля разворачиваются в цепь, как на строевых занятиях, ведя огонь из личного оружия. Следует также помнить об экономном расходе боеприпасов – вещевые мешки с патронными сумками не бездонные.

В общем, скучать не приходилось.

С Костей Нифонтовым Федя старался ничего не обсуждать. Зачем, думал он, всё равно не переубедить. Я ему слово – и он мне в ответ. Да и другие заботы есть.

Следующий отпуск последовал только через три недели после первого. На сей раз за Петей Ниткиным приехал тот самый «дядя Серёжа» – низенький, пухлый генерал совершенно невоинственного вида, зато на собственном автомоторе. Судя по Петиному выражению лица, дома у господина кадета было всё сложно.

– Я б лучше к тебе снова, – вздохнул Ниткин, складывая и убирая письмо от родни. – Так хорошо было…

– Чего ж хорошего, – буркнул Федя, – чуть не переругались…

– «Чуть» не считается, – сказал Петя наставительно. – Зато пироги какие были! Мм, объедение!..

– Можно подумать, у тебя дома пироги не пекут…

– Пекут, да не те, – вновь закручинился Ниткин. – Твоя няня, она с душой. А дома – не, потому что велели.

Федя спорить не стал, просто удивился, каким это образом такой любитель покушать, как Петя, ухитряется различать пироги «с душой» и «без души».

Всё оставалось тихо и в Петербурге, и в Гатчино. Вовсю строился новый вокзал взамен повреждённого взрывом, починили монорельсовую дорогу и решили её продлить – до Варшавского направления. Честно говоря, даже о бомбистах и загадочной потерне Федя стал забывать, потому что Ниткин всё ещё возился с отмычками, следить за подозрительным местом никак не удавалось, да и вообще хватало других забот.

И только Лев Бобровский, как оказалось, от намерений своих отступать не намерен.

В воскресенье вечером, уже в самом конце ноября, когда все вернулись из отпусков, в дверь Феди-Петиной комнаты решительно стукнули.

– Чего тебе, Бобёр?

Вид Лев имел весьма решительный.

– Покуда вы тут петюкаетесь, я уже сам всё достал!

И извлёк из кармана инструмент, похожий на складной нож, только вместо лезвий – странного вида крючки и пилочки из тёмной, неотблёскивающей стали.

– Настоящая воровская справа! – похвастался Бобровский. – Добыл вот. Мочи нет ждать, когда вы с Ниткой всё сами сделаете!

Петя сконфузился. Дело и впрямь продвигалось медленно – всё приходилось делать тайком и украдкой.

– Лева, а откуда ж такое? – Даже на глаз вещь была сделана тщательно, под заказ. Такое у Феофил Феофилыча в оружейной лавке не купишь.

– Места знать надо, – буркнул Бобровский. – Старший брат подсобил. Им для спелестологiи всякая снасть требуется. В том числе и старые замки открывать.

– Давай-ка попробуем. – Петя потянулся к отмычкам, и Лев, как ни странно, и бровью не повёл.

Ниткин долго колдовал над старым замком, бормотал что-то себе под нос, глядел в собственные чертежи и записи, пока наконец что-то не щёлкнуло; дужка замка откинулась.

– Уфф, – выдохнул Петя. – Непросто это. Ой как непросто! Этот-то замок старый, безо всяких хитростей. А те, что поновее?..

– Увидим. – Бобровский нетерпеливо сунул отмычки в карман. – Ну всё – пора снова идти.

– Мы же обещали… – промямлил Петя, умоляюще глядя на Фёдора.

– А мы там и не будем лазить! Быстро – р-раз, и обратно. Дорога известна. Одна нога здесь, другая там.

…Тащиться в подвалы Феде совершенно не хотелось. И потому, что сам он со временем изрядно разуверился в словах Бобровского насчёт бомбистов; и потому, что глупо было бы попасться, когда в корпусе столько всего происходило интересного – и стрельба, и боевое фехтование, и рукопашный бой, и ориентирование на местности, и военные игры; даже всякие французские-английские-немецкие не так досаждали ему, хотя, если б не Петя, не видать ему приличных баллов по этим предметам. В общем, дня кадету Солонову не хватало, вечером он засыпал как убитый, едва голова касалась подушки, и очень удивлялся, просыпаясь под звуки побудки – как так? Ведь только что ж глаза смежил!

Ну а самое главное – очень стыдно было обманывать Ирину Ивановну. Ужасно стыдно, Федя даже сам себе дивился.

Госпожа Шульц словно бы взяла особое шефство над седьмой ротой. Она всегда появлялась как из-под земли и всегда каким-то чудом знала, что происходит: что кадет Сашка Маркин-второй, самый мелкий и слабосильный во всей роте, неведомо как зачисленный в корпус, опять рыдал полдня, забившись под парту в пустом классе, и лепетал, что убежит домой; что Севка Воротников опять получил плохое письмо от матери, из далёкого гарнизона – что младшие болеют, отцова жалованья не хватает и выслать ему к Рождеству даже пару рублей никак не возможно; что Варлам поссорился с Вяземским, и дело того и гляди дойдёт до той самой дуэли между кадетами, о которой так много говорили в самом начале офицеры-воспитатели…

Всё-то Ирина Ивановна знала. Петя Ниткин шутки ради пустил слух, что есть, дескать, люди, умеющие улавливать «мыслительные волны» других и госпожа Шульц как раз из таких, чем вызвал немалую панику – что касалось науки, Петя слыл непререкаемым авторитетом.

А они собираются её обмануть. Хотя Ирина Ивановна и в самом деле прикрыла их, защитила – Илья Андреевич Положинцев явился-таки к ней с вопросами (чем изрядно подорвал к себе уважение, по крайней мере у Фёдора), но получил твёрдый и однозначный ответ, что кадет Ниткин и впрямь пишет подробную работу об истории корпуса, что кадет Ниткин – как это, безусловно, известно достопочтеннейшему Илье Андреевичу – очень дотошный и въедливый ученик, и гораздо лучше разрешить ему разок спуститься в подвал, где опять же нет ничего страшного или такого уж недозволенного, чем запрещать.

Неправильно было её обманывать. Совсем неправильно.

…Они беспрепятственно спустились на первый этаж. Выждали момент, юркнули на подвальную лестницу. Поворот, поворот, поворот, знакомый закоулок, узкая, почти совершенно незаметная дверь…

И массивный, новёхонький замок на ней.

– Только что повесили, – прошептал Петя, однако остальные видели это и так. Вокруг врезанных петель – светлое, свежеоткрытое дерево, замок ещё пахнет маслом, возле тёмной скважины – ни единой царапины.

– Давай, Нитка! – Бобровский нетерпеливо сунул тому в руки отмычку.

– Да что я тебе, взломщик?

– Взломщик не взломщик, а кроме тебя, никто не откроет!

– Зачем открывать? – вдруг сказал Федя неожиданно для самого себя. – Это подвал, здесь дядьки то и дело ходят. Если уж лезть в потерну, то как в самый первый раз. Через люк.

– Тогда пошли! – решительно скомандовал Бобровский.

Однако этому плану воплотиться было не суждено: затопали сапоги, раздались голоса, и бравым кадетам пришлось уносить ноги, моля при этом всех святых, чтобы их не заметили.

– Уф! Пронесло! – выдохнул Петя, падая на кровать, когда они оказались в своей комнате, в безопасности.

– Пронесло, – согласился Фёдор. Отчего-то ему совсем не было обидно, что вылазка не удалась.

…Недоволен остался один только Лев Бобровский.

– Ничего! Ужо доберёмся! – грозно посулил он. – Время выгадаем и доберёмся! А ты, Нитка, учись замки быстрее открывать! Я тебе новых натаскаю…

А меж тем легли снега, наступил декабрь. Впрочем, Две Мишени и не думал переносить многие из их занятий под крышу.

– Война, господа кадеты, на календарь погоды не смотрит. И в ненастье драться приходится, сами знаете. Как великий Суворов говаривал: «Тяжело в ученье – легко в походе». Седьмая рота, бегом – марш!

И седьмая рота, скинув шинели, топала следом за своим командиром. Подполковник сбрасывал китель, бежал в одной тонкой рубахе, задавая темп.

И всё чаще и чаще к седьмой роте стала присоединяться ещё одна фигура.

– M-lle Шульц! Ирина Ивановна! У вас разве нет сейчас урока? – неизменно осведомлялся Две Мишени, как казалось кадетам – с некоторым раздражением.

– Никак нет, Ihre Exzellenz[35], – следовал бодрый ответ; Ирина Ивановна в шутку делала Константина Сергеевича генералом. – Уроки мои на сегодня закончены. А пробежки по свежему воздуху очень полезны при нашем с вами образе жизни. Так что не откажите в любезности, Константин Сергеевич, позвольте мне сопровождать на… ваших воспитанников?

Сперва все думали, что госпожа учительница не сможет бегать наравне с ними – так, побалуется, да и отстанет; однако m-lle Шульц, облачённая в тонкую стёганую куртку и широкие шаровары, бежала легко, правильным бегом, ноги не приволакивала, дышала глубоко, но не судорожно – всё выдавало в ней опытного в таких делах бегуна. Да ещё вдобавок не давала отстать тем, кто послабее.

Правда, по пути седьмой роте, как на грех, встретилась шестая. Её тоже вёл начальник, подполковник Ямпольский; он, однако, не бежал со своими кадетами, а трусил себе верхами, как и отделенные командиры.

Шестую роту седьмая не любила. Вечно «шестёрки» норовили подшутить, поддразнить, а то и поколотить кого – правда, поколотить удавалось им редко, тут сказывался авторитет Севки Воротникова, что был крупнее и сильнее почти всех в более старшем возрасте. В общем, отношения не складывались.

И на сей раз шестая рота принялась корчить рожи, тыкая пальцами в невозмутимо бегущую m-lle Шульц; разумеется, так, чтобы не заметили офицеры. Кто-то из шестой изображал, словно укачивает младенца, кто-то прикидывался, что сосёт соску.

Седьмая рота не оставалась в долгу, но, поскольку бежали они в противоположных направлениях, да ещё и со всеми ротными начальниками, устроить бузу бы никак не получилось.

«Задразнят теперь совсем, – мрачно подумал Фёдор. – Понятное дело – как это так, Ирина Ивановна – да с нами, не только в классе командует!.. Засмеют, аспиды!..»

Схожие мысли, судя по нахмуренным бровям да насупленным лбам, одолевали и остальных.

…После занятий капитан Ромашкевич объявил, что, во-первых, каток, залитый перед корпусом, уже совершенно готов и можно будет бегать на коньках; во-вторых, замёрзли достаточно озёра в императорском парке. Как всегда, там тоже откроют большой каток, с оркестром, музыкой, и хорошо успевающие господа кадеты смогут получить специальный отпускной билет. На открытие Государева катка явятся также гимназистки-тальминовки и гимназисты городского училища. Господам кадетам не возбранялось учинить знакомства с «подходящим по возрасту классом» из заведения г-жи Тальминовой, ибо совсем уже близок был рождественский бал в корпусе, на каковой кадеты допускались лишь при наличии пары.

При этом требовалось отобрать «изрядно владеющих коньком кадет», ибо, как выяснилось, александровцы традиционно уже открывали общее катание в парах вместе с тальминовками под какой-нибудь бравурный марш. Дело было серьёзное, опозориться нельзя!.. Петя Ниткин закатил глаза и, едва их распустили, заявил Феде, что на подобные глупости тратить время не собирается. Впрочем, он и на коньках катался не так чтобы очень, так что «прокат» его с тальминовками исключался.

«И очень хорошо», – вдруг подумал Федя. А потом подумал ещё и…

И, взяв чистый лист писчей бумаги с напечатанным сверху гербом корпуса, поставил перед собой чернильницу, выбрал самонаилучшее, расписанное перо, не сажавшее клякс, положил рядом промокашку. И вывел медленно, «с овальными закруглениями и пламевидными линиями переменной величины»:

«Горъ. Гатчино Санктъ-Петербургской губерніи, улица Бомбардирская, 11, Корабельниковы, собственный домъ…»

Подумал чуток и прибавил:

«Мадемуазель Елизаветѣ Корабельниковой. Въ собственныя руки».

Дальше уже требовалось писать вежливо и как положено. Федя мысленно застонал, но, взявшись за гуж, не говори, что своя рубашка ближе к телу.

Петя бросал на друга заинтересованные взоры, и даже только что поступивший «Физикъ-Любитель» не мог его полностью отвлечь.

В общем, спустя всего лишь полтора часа танталовых мук, уже после отбоя, пересидев даже железного в этом деле Петю, Федя смотрел на несколько строчек, изобиловавших оборотами вроде «не благоугодно ли Вам» да «не соблаговолите ли Вы».

В конце концов, будучи в полном отчаянии, Фёдор махнул рукой, мол, пропадай моя телега, все четыре колеса, запечатал письмо в конверт, надписал адрес и, от усталости едва не посадив кляксу, а потом чуть было не наклеив марку вверх ногами, хорошо, что вовремя спохватился – упал спать мертвецким сном, так, словно одолел в марш-броске два десятка вёрст единым духом.

Наутро письмо отправилось в руки m-lle Шульц, опять явившейся на раннюю поверку. Это оживило память о насмешках шестой роты; другие кадеты, похоже, тоже вспомнили и теперь озабоченно шептались, пока не стояли в строю, но Феде Солонову было не до того.

Никогда ещё он не звал ни одну девочку на каток. Эх, да чего там, никогда и не катался вот так, с девочкой, чтобы парой. С приятелями, конечно, гоняли, причём с форсом, «голландским шагом»; жаль только, что зима в Елисаветинске была короткой и тёплой и каток держался самое большее с Рождества до Сретения.

Здесь же, на севере, лёд вставал крепко, надолго.

Уроки в тот день казались сущим мученьем. Даже Ирина Ивановна смотрела на Федю неодобрительно, а зловредный Кантор потащил к доске решать задачу на построение; Федя запутался в углах и отрезках, после чего со стыдом отправлен был на место с тремя баллами из двенадцати – всё-таки он сумел хоть что-то ответить; зато на несчастном Воротникове раздражённый Иоганн Иоганныч отыгрался как следует, влепив бедолаге совершенно незаслуженный кол.

В довершение всех бед Феде досталось и от Двух Мишеней. Ну как досталось – Константин Сергеевич остановил кадета Солонова перед вечерней поверкой.

– Ваше высокоблагородие, кадет Солонов по вашему приказанию прибыл!

– Вольно, кадет. – Подполковник смотрел строго. – Помнится, в самый первый день поручил я кадета Ниткина вашему попечительству. Верно?

– Так точно, верно! – Фёдор что было сил ел глазами начальство.

– Кое-чему кадет Ниткин выучился. В строю стоит теперь не аки квашня с тестом. Честь отдаёт не без лихости, молодцеватость появилась. За то, кадет Солонов, хвалю. Однако вот на пробежке последней кадет Ниткин, увы, отстал безнадёжно, если бы не госпожа Шульц, так вообще пришлось бы оставлять с ним провожатого. И на гимнастике товарищ ваш – в самом конце, ну разве что Маркин-второй ещё такой же. – Две Мишени вздохнул. – Так дело не пойдёт, кадет Солонов. Понимаете ли вы, что сосед ваш и друг, кадет Ниткин Пётр, не выдержит годовых испытаний весной? Что его не допустят к летним учениям, к сбор-походу и манёврам, а это означает исключение из корпуса? Хотите ли вы этого, кадет Солонов?

Федя изо всех сил замотал головой.

– Никак нет, господин подполковник!

– Конечно, все мы, и я, и капитаны Коссарт с Ромашкевичем, и… – тут Константин Сергеевич замялся, – и госпожа Шульц – все мы постараемся подтянуть кадета Ниткина. Но без вашей помощи ничего не получится.

– Так точно!

Две Мишени покачал головой.

– Отставить «так точно», кадет. Что вы намерены сделать? Каков ваш план?

– А… ваш? – вдруг выпалил Федя, не успев даже подумать, что же он, в сущности, говорит. И испугался. И зачастил лихорадочно: – Я к тому, Константин Сергеевич, что ежели в разные стороны тянуть, то это ж ничего ж не выйдет… надо ж не как лебедь, рак да щука…

– Верно, – кивнул подполковник. – Опять же хвалю, кадет. Вы правы, действовать мы должны сообща. Поэтому будут дополнительные занятия. Для вас и кадета Ниткина.

Федя мысленно застонал. Ну что за невезение?! И так времени нет уроки сделать, а тут ещё и дополнительные занятия!

Мелькнула, конечно, и мыслишка, мол, чего это я за Нитку отдуваться должен, но Федя тотчас же её изловил, скомкал, словно ненужную бумажку, изорвал на мелкие клочки и пустил по воображаемому ветру.

В общем, теперь ему, кадету Солонову, надлежало помогать Ниткину ещё и в гимнастике, а не только лишь в строевых упражнениях.

Зима пришла в Гатчино бурно, весело, сразу. Не гнилой хилой слякотью, когда «и сверху шляча, и снизу тоже», как говаривала нянюшка, – нет, с холодного севера, подобно могучему воинству, навалились низкие, почти чёрные тучи, взвыл ветер, ударила метель; но буйствовала она недолго, и уже к утру снег тихо валил и валил себе, быстро покрывая успевшую остыть землю. Пришлось срочно расчищать каток, но этому никто не огорчился – господа кадеты вдвоём и втроём наваливались на широченные скребки, в полную сажень, если не в полторы, и с хохотом мчали по льду, сперва быстро, затем всё медленнее и медленнее, толкая перед собой скоро растущий снежный сугроб.

Вокруг катка быстро поднимались снежные валы; кое-кто уже принялся возводить крепостные стены с башнями, замелькали снежки.

Шестая рота, пользуясь общим – хоть и временным – забвением корпусных правил, решила, что настало их время.

– Эй, седьмая рота, первое отделение! А с каких это пор вами Шульциха командует?

Стёпка Васильчиков. Самый задиристый задира, не уступавший Севке Воротникову и оспаривавший у него титул главного силача младших возрастов.

Как на грех, Две Мишени куда-то отлучился, и вместо него первым отделением седьмой роты на уборке снега и впрямь распоряжалась госпожа Шульц.

– А у нас теперь это институтки – аж классную даму назначили! – загоготал Фимка Егоров, Стёпкин подручный.

Первое отделение встретило насмешки угрюмым молчанием. Севка Воротников поплевал себе на кулак и деловито направился прямо к недругам; Фёдор недолго думая последовал за ним, а третьим, к полному его изумлению, оказался Петя Ниткин – бледный, но решительный.

И именно Петя, опередив всех остальных, глядя прямо в глаза Васильчикову, выдал:

– Аскарида ты лумбрикоидальная, ганглий ты папилломный! – И ещё очень-очень много такого же, очень разного и никогда ни седьмой, ни шестой ротами не слышанного. – Дивергенцией тебя, Васильчиков, по замкнутому контуру и интегралом в зад!..

Тут Васильчиков понял, что дело плохо. Но как кидаться на обидчика при всех, при офицерах и той самой «Шульцихе», что явно почуяла неладное и решительно направлялась к своему отделению; и тут у старшего кадета что-то явно переклинило, потому что он вдруг дёрнулся, нелепо вскинул руку, парадным шагом промаршировал к оказавшемуся ближе всех Коссарту:

– Господин капитан! Имею доложить об оскорблении, нанесённом мне кадетом седьмой роты Ниткиным! Означенный кадет употребил в отношении меня слова, кои я считаю обидными и несправедливыми. Прошу разрешения на сатисфакцию!

Лица у всех присутствующих разом вытянулись. И было отчего – кадеты как-то не слишком пользовались этим способом разрешения ссор. Во всяком случае, Фёдор об этом не слышал.

Ему очень хотелось завопить во всю глотку: «Они первые начали!..» – однако он тотчас понял, что этим только навредит. Сейчас уже приходилось молчать.

Видно было, что капитану Коссарту всё это донельзя не нравится.

– Кадет Ниткин! Подойдите сюда.

Петя очень старался, отбивая шаг; скинул башлык, ладонь взлетела к виску, что называется, с должными лихостью и молодцеватостью.

– Господин капитан, кадет Ниткин по вашему приказанию прибыл!

– Кадет Ниткин, присутствующий здесь кадет Васильчиков имеет обвинить вас в оскорблении словом и требует сатисфакции. Согласны ли вы её дать?

– Согласен, господин капитан! – как ни в чём не бывало отчеканил Петя.

– Помните, что за вами, как за вызванным, остаётся выбор оружия, – напомнил Коссарт, делая страшное лицо и явно пытаясь что-то Пете подсказать.

Ирина Ивановна меж тем уже стояла рядом с Федей и Севкой, и глаза её метали молнии.

– Господа, господа! Ну что это за… – начала она было строгим тоном, словно все присутствующие, не исключая и офицеров, были её учениками и сидели за партами на русской словесности.

– Выбираю физику, – громко сказал Петя Ниткин. – Ваше благородие, господин капитан: своим оружием я выбираю физику. Впрочем, по желанию кадета Васильчикова, могу заменить на арифметику.

Тут произошла та самая немая сцена, каковой заканчивается знаменитая комедия г-на Гоголя.

Капитан Ромашкевич застыл соляным столбом, изумлённо глядя на невозмутимого Ниткина; капитан Коссарт начал было разводить руками, словно пытаясь выразить невыразимое удивление, да так и замер; Ирина Ивановна, казалось, хотела броситься к обоим кадетам, но словно бы оледенела, едва начав движение.

– К-как физика? К-какая ещё ар-рифметика?.. – пробормотал поражённый в самое сердце Васильчиков.

– Как вызванный, – назидательно, словно помощник присяжного поверенного, заявил Петя, – я имею право на выбор оружия. Нигде не сказано, что разрешение дуэли возможно лишь через, э-э-э, непосредственное физическое воздействие.

Это было чистой правдой.

– Послушайте, господа, да прекратите же вы этот балаган! – не выдержала Ирина Ивановна. – Какие, прости господи, дуэли?! Их и в армии отменили, слава богу!..

– Мадемуазель Шульц, очень прошу вас не…

– Как это «не»?! Как это «не»?! – возмутилась означенная мадемуазель. – Ясно, что кадет Ниткин знает как физику, так и арифметику несравненно лучше кадета Васильчикова!..

– Вы бы предпочли, чтобы он их не знал? – иронически поинтересовался Коссарт. – На войне и на дуэли каждый стремится использовать все свои преимущества.

– Константин Фёдорович! – вспыхнула госпожа Шульц. – Я с радостью подискутирую с вами о войнах с дуэлями, но не здесь же! Кадет Васильчиков! С чего всё началось? Почему кадет Ниткин стал вас оскорблять?

Стёпка замигал.

– Мадемуазель Шульц! – Начальник шестой роты, подполковник Ямпольский, появился среди других офицеров. – Что происходит? Отчего вы допрашиваете моего кадета?

Вид подполковник имел крайне раздражённый и недовольный.

– Не допрашиваю, Владимир Аристархович, а выясняю все обстоятельства, что привели, изволите ли видеть, к вызову на дуэль!

– На дуэль? – удивился Ямпольской. – Ну и ну. Мой кадет вызвал вашего?

– Да, кадета Ниткина.

– Господин подполковник, господин подполковник! – немедля наябедничал Васильчиков. – Кадет Ниткин сказал, что, что… дав… диф… дефергацией меня по замкнутой конуре!..

– Чего? – изумился ещё больше начальник «шестёрки». – Какой ещё «дефергацией»?!

– Осмелюсь доложить, ваше высокоблагородие, дивергенцией, – с невесть откуда взявшейся смелостью доложил Петя Ниткин. – Дивергенцией по замкнутому контуру.

Ямпольский аж замер.

– Так моих кадет ещё никто не посылал. Даже я сам.

– Владимир Аристархович, я прекрасно знаю кадета Ниткина, – вновь вмешалась Ирина Ивановна. – Он никогда не затеял бы ссоры первым!.. К тому же использование терминов из высшей математики даже в таком контексте никак не является смертельным оскорблением.

Ямпольский фыркнул, подкрутил усы.

– Оскорбление, m-lle Шульц, есть оскорбление. Мой кадет, в полном соответствии с правилами корпуса, вызвал обидчика на дуэль, обратившись к старшему начальнику. А чем же ответил кадет Ниткин? Что выбрал он оружием? Капитан Коссарт, что вообще происходит? Госпожа Шульц уже назначена воспитателем седьмой роты вместо вас с капитаном Ромашкевичем?

– Физику, – мрачно сказал Коссарт. – Или арифметику. Кадет Ниткин в качестве оружия выбрал эти два предмета.

На подполковника он взирал так, словно сам бы с удовольствием вызвал того к барьеру.

– Физику, подумать только! – искренне возмутился Ямпольский. – Дуэль, господа, решается старым добрым поединком. Стрельба исключается, остаются английский бокс, французская борьба, испанское фехтование или, на крайний случай, рукопашный бой. А что предложил ваш кадет?.. Арифметику? Полноте, я, наверное, ослышался. Что это за дуэль, господа?.. Это хитрость, ловкость, умение быстро соображать. Но не дуэль.

– Совершенно с вами согласна, господин подполковник, – вдруг медовым голоском пропела Ирина Ивановна. – Это никакая не дуэль, всё давно пора прекратить, ибо дело не стоит выеденного яйца.

– Прекратить… – с неопределённым выражением сказал Ямпольский. – Вы пользуетесь – я бы добавил, беззастенчиво пользуетесь – рыцарственным к вам отношением, защищая своих подопечных. В моё время устроивших подобную свару младших кадет попросту бы оставили без отпуска и обеда, лишили бы права на форму, а коль не внимут – высекли бы без долгих антимоний. Всё, достаточно! Как старший по званию – приказываю разбирательства прекратить. На кадета Васильчикова налагаю взыскание за излишнюю прямодушность; на кадета Ниткина – за излишнюю хитрость. У нас тут не суд присяжных, кадет. Хитрые ораторские приёмы здесь не сработают. Прошу запомнить. Ваш начальник роты, кадет Ниткин, получит от меня официальную записку с наложенным взысканием. Всё, господа, возвращаемся к работе, возвращаемся! Каток сам себя не расчистит. – Подполковник повернулся и, набросив башлык, отправился восвояси, вовсе не собираясь оставаться со своими воспитанниками.

«Так нечестно!» – вновь едва не завопил Федя.

Ирина Ивановна опять успела первой, крепко сжала ему плечо.

Шестая рота, понимая, что дело пахнет керосином для всех, потихоньку-полегоньку отходила, прикрываясь широкими лопатами-скреперами.

Коссарт и Ромашкевич обменялись мрачными взглядами.

– Седьмая рота! Не стоим, не стоим! Кто хочет на коньках кататься, тот и каток расчищать должен!

…Но почему-то всем в седьмой роте о коньках не хотелось сейчас даже и думать.

Однако они напомнили о себе сами, причём тем самым способом, что и положено. Обычно почту раздавал кто-то из отделенных начальников после занятий; но Ирина Ивановна Шульц дожидаться не стала.

– Кадет Солонов! Задержитесь, пожалуйста.

Занятия только что закончились – классным сочинением «Сказки Пушкина и ихъ уроки», – и кадеты устало тащились в коридор. Пальцы у всех покрыты чернилами, даже у аккуратного, словно смолянка, Пети Ниткина. Ирина Ивановна требовала самое меньшее пятьсот слов, и притом отнюдь не «воды».

– Вам письмо, Фёдор. – В дрогнувшую ладонь бравого кадета лёг маленький розовый конверт с волнистой каймой. Адрес начертан идеальным николаевским рондо; а в самом низу, где должен наличествовать отправитель, значилось то самое: «…Корабельникова Елизавета».

– Ступайте, кадет, да не забудьте послать ответ. Можете отдать мне в руки.

Письмо Фёдор поспешно спрятал за пазуху. И не показал никому, даже другу Пете. И вскрыл очень осторожно, не разорвав, а разрезав конверт.

Против всех ожиданий, писала Лиза очень просто.

«Дорогой Ѳедя! Конечно, я приду и буду кататься съ тобой. Напиши, во сколько и гдѣ мы встрѣтимся. Твой другъ Лиза».

Фёдор выдохнул и несколько мгновений посидел с закрытыми глазами. Потом кинулся тщательно прятать заветное письмо под внушительной стопкой писчебумажных принадлежностей на самом дне одного из ящиков.

Он не знал, почему и отчего, но его и в самом деле «затопило радостью», как выражались в романах.

Оставалось только написать ответ.

Государев каток открывался в субботу, при значительном стечении народа. Большое пространство на озере Белом расчистили от снега, обнесли оградой, поставили здоровенные кадки с живыми елями. В нарядных павильончиках, разукрашенных палехской росписью, дымили огромные шестивёдерные самовары, тут же продавались горячие пироги «со всем, что в погребе нашли», как выразилась Ирина Ивановна Шульц, вновь взявшая шефство над седьмой ротой.

Ворота в дворцовый парк широко распахнуты, и бородатые ветераны роты гвардейских гренадер в высоченных медвежьих шапках застыли на постах. Народ валил валом, и стар и млад – угощение на Государевом катке хоть и не бесплатное, но куда дешевле, чем у уличных разносчиков.

Горели бесчисленные фонарики, устраивался под высоким балдахином воинский оркестр. Ага, вот и тальминовки, или попросту тальминки, – в коротких полушубках и шапочках, просторных шароварах, забыв о важности, прыгают и машут руками. А почему машут? Да потому, что, печатая шаг, подходят роты александровцев и, право же, тянут носок они куда усерднее, чем на любом смотру.

Лизу Фёдор заметил сразу. Зелёные глазищи горели, словно прожектора; вот она шагнула навстречу, вроде как смело, а вот заколебалась, так что и не поймёшь, от чего алы её щёки – от мороза иль от смущения.

Как-то так получилось, что александровцев на каток привела Ирина Ивановна Шульц. Словно Две Мишени, а также капитаны Коссарт с Ромашкевичем и прочие ротные командиры решили, что выстраивать кадет парами с гимназистками получится у m-lle Шульц куда лучше.

Всего их набралось больше трёх десятков – Фединых товарищей по корпусу, сумевших как-то сговориться с гимназистками. Многие становились в пары прямо тут, на катке.

Фёдор не помнил, как они с Лизой оказались на льду, да не просто так, а крепко взявшись за руки крест-накрест. Да вдобавок ещё и самой первой парой!..

Лиза задорно взглянула на него.

– Покажем им, да, Федя?

– Покажем! – ни на миг не усомнился Фёдор.

– Не упадёшь? – поддразнила Лизавета.

– Сама не упади! – И они оба расхохотались, потому что оба же знали – это не всерьёз, каждый верит другому.

Взмахнул палочкой дирижёр, грянул над простором катка «Егерский марш», выкатился перед колонной кадет и гимназисток тонкий, в одном фраке, без шубы, распорядитель:

– За мной, mesdames et messieurs! Следуйте за мной! Проезд и два круга, два круга и проезд!

И они покатили.

Чёрные с алым шинели кадет. Кремовые с белым полушубки и шапочки тальминок. Шурр, шурр – лёд под коньками. И ладошка Лизы.

Они сделали два круга и проезд. А потом, сойдя со льда, рассыпались, смеясь, но ненадолго, потому что оркестр заиграл вальс и пары заскользили, кто умел – закружились, кто нет – просто катились в общем потоке.

– Давай! – Лиза безо всяких церемоний потащила Федю за собой.

Оказалось, что катается она просто отлично. Ну а кадет Солонов возблагодарил всех до единого своих учителей танцев. Конечно, вальсировать на льду – совсем не то, что на паркете, но на коньках Федя стоял крепко.

И они закружились. Ах, как они закружились!

Конечно, это был не настоящий вальс. Но это было здорово. Огоньки, льющаяся музыка и они, словно плывущие сквозь неё.

…Потом они катались ещё долго, подъезжали к будочкам с пирогами и обжигающе-горячим чаем; и говорили, говорили, говорили…

«И почему я раньше никогда не дружил с девчонками?» – недоумевал потом кадет Солонов.

…Петя Ниткин встретил его, спрятавшись за свежий номер «Физика-Любителя».

– Покатались? – сухо осведомился он, не опуская журнала.

Феде было слишком хорошо, чтобы обижаться или вообще замечать недовольство приятеля.

– Ух, там так было, так было!..

– Да чего ж там было-то? – небрежно бросил Петя.

Федя принялся взахлёб рассказывать, не обращая внимания на Петин обиженный вид.

– Глупости, в общем. Подумаешь, с девчонками кататься! Можно подумать, они в физике понимают!

– Понимают, – вступился за гимназисток справедливый Федя. – Сестра у меня, Вера, они в гимназии физику по курсу этого, как его… Хвостова? Хватова?..

– Что, неужели Хвольсона?..

– Да! Точно! Хвольсона, так она и говорила!

– Хм! – Петя задрал нос. – Хвольсон!..

– Да, Хвольсон. Так что понимают они, Петь, понимают!

– Ну и ладно, – буркнул Петя, вновь утыкаясь в журнал.

– Хочешь, я Лизу попрошу, она…

– Чего «она»?

– Ну-у… – смутился Фёдор, – может, познакомит тебя с подругой какой. На рождественский бал-то ты ж пойти хочешь? Знаешь, какие там угощения?.. Не слышал разве – торты наши по всему Гатчино славятся! Государь сам заходит!

– Торты? – оживился Петя. – Торты – это дело. А ты точно знаешь?

– Провалиться мне на этом месте!

– А ты, значит, с Лизаветой?..

Федя покраснел.

– Ну, в общем, да…

В Петином взгляде появилось странное выражение; Фёдор его не понял.

– Так попросить Лизу? – Он уже сам чувствовал, что зря, что не надо бы, но вовремя не остановился.

– Попроси, – буркнул Петя. – Чего уж тут теперь…

Федя умолк, впервые ощущая с другом странную неловкость. Потоптался, не зная, что сказать.

– Ладно… ну, Петь, спокойной ночи…

– Спокойной, – отозвался тот, продолжая читать.

Фёдор ещё раз взглянул на приятеля, вздохнул и полез к себе на постель.

Прошло целых три дня, пока Петя не перестал дуться.

И, казалось, один Лев Бобровский ещё помнит про подземные ходы…

А на следующий день, самый обычный день, в среду – Федю Солонова внезапно вызвали с урока.

Бывало такое только в исключительных случаях; если, допустим, приходили дурные вести из дому.

Две Мишени остановился посреди рассказа о том, как же именно Ганнибалу удалось разбить римлян сперва при Тицине, а затем и при Требии; озабоченно кивнул Фёдору, мол, разрешаю, ступай.

Принёсший известие дядька сказал лишь: надо спуститься в главный вестибюль к парадному входу. Федя рванул по пустым коридорам и лестницам, не чуя под собой ног, – что случилось? Что-то с мамой? С сёстрами, с папой?..

Он почти что вылетел на площадку под императорским портретом. Государь глянул сверху неодобрительно, мол, куда это так несётся мой верный кадет?..

Однако Федя мчался, и было отчего – внизу вдоль дубовых фигурных перил фельдфебельского поста мерила мраморный пол шагами тонкая фигурка старшей сестры Веры – в новой шикарной шубке, какой он, Федя, доселе у неё не видывал.

Кадет Солонов только что не кубарем скатился по ступеням, совершенно позабыв, как надлежит приближаться к гостю в присутствии нижних чинов.

– Вера! Что… что стряслось?!

Сестра обернулась. Была она сейчас очень красива, румяная с мороза, глаза блестят.

– Федя, Федя, успокойся, ничего не стряслось! Все живы и здоровы, всё в порядке!..

– Уф… – Мерзкий комок страха в животе разжался и сгинул. – А чего ж ты тогда…

– Федя. – Сестра увлекла его в сторону, подальше от швейцара и дядек с главного поста. – Федя, послушай… тут такое дело…

– Да говори ж ты уже, не томи!

– Папа уехал в Москву, по делам полка, – зачастила Вера, и глаза её как-то подозрительно забегали. – Мы, мы тут устраиваем танцевальный вечер, придут всякие интересные люди. Будет шумно, народу будет много…

Федя ничего не мог понять. Ну, что папа уехал – это понятно. В Москву – небось за пополнением. Обидно, конечно, – значит, в этот отпуск он, Фёдор, отца не увидит… Только к чему Вера всё это излагает? Какое ему дело до их глупых танцев? Пусть себе пляшут!

– Жалко, что папа уехал…

– А? Ну да, жалко, жалко, – торопилась Вера. – И вот что, Феденька… там у нас и тесно будет, и шумно…

– Ну и?

– Марию Фоминичну мама с собой берёт…

– Куда берёт? Зачем берёт? – недоумевал Фёдор.

– К Корабельниковым, – покраснела сестра. – Там для прислуги… ужин будет… ну, как благодарность… А мама с Варварой Аполлоновной, значит, устраивают… ну, и с другими дамами… И Надя с ними…

– Ну и? – Федя никак не мог уразуметь, к чему дело клонится.

– Ах, какой же ты глупый! – Вера в раздражении топнула ножкой. – Я тебя прошу в этот раз не ходить в отпуск, понимаешь?

– Как это «не ходить»? – Федя только и мог, что хлопать глазами, ну точно кадет Воротников на арифметике. – Почему не ходить?

– Потому что ты нам мешать будешь! – вспыхнула сестра. – Я должна буду думать, что там с тобой и как, вместо того, чтобы вести вечер! Я же хозяйка!.. Все кушанья заказать, проследить, чтобы доставили и столы б накрыли!.. А Валериан будет дирижировать танцами. Некому тебе будет сопли утирать да с ложечки кормить!

Фёдор очень захотел обидеться. Из-за какой-то дурацкой их вечеринки, где старшие гимназистки станут жеманиться да стрелять глазками в смазливых гимназистов или там студентов с прилизанными проборами или, наоборот, со взбитыми коками, – ему, Солонову-младшему, уже нельзя дома появиться? Он что же, в корпусе должен сидеть и субботу, и воскресенье?

– А почему мне нельзя с мамой?

– Ох, ну неужто так трудно понять?! У мамы благотворительный вечер, там будет блестящее общество, ей там не до тебя!

– Но Надя идёт с ней!

– Надя уже большая! И хватит спорить, дорогой братец. Вот, смотри, – и она полезла в элегантный, расшитый настоящим жемчугом ридикюль, – вот тебе два рубля. Я их, между прочим, сама уроками заработала, ты не думай, не у отца взяла! Два рубля, ты подумай!..

Два рубля, ого!

Два рубля были изрядной суммой. Можно было бы выписать себе все последние приключения Ника Картера с Натом Пинкертоном; подобного рода книжки в библиотеке корпуса не водились. А может, уже появилось и что-то новенькое про «Кракен» с его бесстрашным трёхпалым капитаном; наконец, Феофил Феофилыч определённо намекал, что собирается устроить распродажу, и тогда тот отличный складной нож о шестнадцати лезвиях настоящей золингеновской стали может выйти вполне по карману.

В конце концов, можно – вдруг подумал он – подарить Лизе на Рождество что-то посущественнее открытки.

Последняя мысль его как-то удивила – своей внезапностью. Как это ему раньше такое в голову не приходило?

– Ладно, – буркнул Федя. – Давай два рубля, так уж и быть.

– Правда? Правда, Феденька? – очень обрадовалась сестра, поспешно суя ему в руку плотно свёрнутый кредитный билет. – Вот молодец, вот хорошо!

– А почему мама мне ничего не написала? – вспомнил он.

– А зачем маме писать, если я вызвалась заехать? – искренне удивилась Вера. – Меня извозчик ждёт, сейчас домой отправлюсь, всё обскажу. Спасибо тебе, Феденька! Ты не представляешь, как это важно!

– Чего ж тут важного? – фыркнул бравый кадет. – Вы с этим… этой… Валерианой… что, жениться надумали, что ль?

Сестра залилась краской.

– Ну что ты, что ты, какое же тут «жениться»? Валериан Павлович очень, очень интересный человек! Столько всего знает, так глубоко рассуждает!.. А уж как поёт, ты бы слышал!..

– Слышал я, – отмахнулся Фёдор. – Детонирует безбожно!

У Веры глаза на лоб полезли.

– Детонирует? Ты-то откуда знаешь?

– Слышал. Когда Корабельниковы нас в первый раз пригласили, ты забыла?

– А. Ну да, – чуть поостыла сестра. – Но он вовсе не детонирует! У него просто иная манера пения, не как у этих замшелых академиков!..

– Ладно, пусть так. – Спорить Фёдору не хотелось. Два рубля приятно грели руку, но вообще ему вдруг стало грустно и как-то не по себе.

Почему мама решила вдруг уйти, да ещё и захватив с собой не только Надю, но и старую нянюшку? Которой едва ли улыбалось тащиться на какой-то там обед в пользу таких, как она, слуг. Зачем всё это – да ещё и в папино отсутствие?

Что-то здесь не так. Совсем не так.

В сиих мрачных раздумьях кадет Солонов и повлёкся, аки еретик пред очи Савонаролы, обратно на уроки.

Оставаться в корпусе на выходной решительно не хотелось. Почти всё его отделение расходилось, Петя Ниткин вновь отправлялся в Петербург, приехали родственники к Юрке Вяземскому и Пашке Бушену, даже Костька Нифонтов получил записку, что семейство приедет его навестить; в общем, оставались только второгодник Воротников да он, кадет Солонов.

И вот тут-то у кадета Солонова и родился блестящий, как тогда казалось, план.

…Как и все, он подал прошение об отпуске. Две Мишени, почти не глядя, подписал – и вскоре Федя уже держал в руках отпускной билет с размашистым: «Разрѣшаю. Генералъ-майоръ Дмитрій Павловичъ Немировскій».

Над Гатчино сеял мягкий снежок, стоял лёгкий морозец – в общем, погода как раз для зимних приключений. Облачившись в шинель, накинув башлык прямо на фуражку, что, в общем-то, являлось нарушением, бравый кадет шмыгнул в ворота.

Здесь, как обычно, имел место шумный разъезд, но Федя – ноги в руки – рысью припустил по свежему снегу прямо к своей цели. Рискованно ли? Конечно, рискованно! Но, в конце концов, два рубля (и ещё полтина, добавленная из сэкономленных карманных) – деньги немалые, хватит посидеть в «Русской булочной», и не только.

На станции, однако, он не утерпел – приостановился посмотреть, как устанавливают громоздкие рамы-держатели монорельса. Взрыв семёновского эшелона повредил и эту хрупкую конструкцию, так что государь повелел, пользуясь случаем, удлинить её, протянув до второго вокзала, Гатчино – Варшавская.

И уже оттуда Федя бодро помчался прямо на Бомбардирскую. Да-да, именно туда, к дому № 11.

«Корабельниковы, собственный дом».

Он знал, кто сможет ему подсказать.

По субботам частная гимназия госпожи Тальминовой начинала занятия поздно, в десять часов, и заканчивала рано, уже в час. Гимназистки даже не обедали, а сразу расходились по домам или же оставались на разнообразные «клубы».

…Фёдор занял наблюдательную позицию на углу, чуть поодаль от дома Лизы, так, чтобы видеть часы на невысокой башне. Он не опоздал. Лизавета должна была вот-вот появиться…

И она появилась. В шубке, в капоре и с муфтой, в руках – небольшая связка книг и тетрадок. Почему эти девчонки не носят ранцы?..

Лиза попрощалась с матерью, со служанкой, повернулась, аккуратно засеменила прочь.

Однако, не отойдя и на десяток саженей, обернулась, удостоверилась, что дверь закрыта, и, разом отбросив всю аккуратность, лихо заскакала от сугроба к сугробу, на ходу слепила снежок, метко запустила им в дерево – и попала, чем вызвала немалое Федино уважение. Брошено было сильно и издалека.

Он поспешил следом.

– Лиза! Лизавета!.. Да погоди ж ты!..

– Ой!.. – Лиза обернулась, и невозможные её глазищи сделались совершенно огромными. – Ф-федя?..

– Федя, Федя, кто ж ещё?

– Ты что тут делаешь? – Лиза быстро краснела, и непохоже, чтобы от мороза.

– Тебя дожидаюсь, – брякнул Федя.

– М-меня? – Она совсем разрумянилась и захлопала ресницами. – Ой… Ты… я…

Тут уже запылали щёки и у бравого кадета.

Они с Лизой оба жарко краснели, боясь взглянуть друг на друга.

– У меня дело к тебе есть, – выдавил наконец Федя.

– Ой… – Лиза часто-часто замигала.

– Чего «ой»? Дело у меня к тебе. – Федя изо всех сил пытался отыскать почву под ногами, оттого голос его звучал хрипло и, наверное, даже не очень вежливо. – Дело. Срочное. Идём, идём, а то в гимназию опоздаешь!

И они пошли вместе.

Фёдор «кратко, чётко и без красивостей», как учил Две Мишени, рассказал о случившемся. Ну, точнее, он надеялся, что получилось именно кратко и чётко. А вот красивостей с подробностями стала требовать уже Лизавета, тоже пришедшая в себя.

– Да-а, всё понятно! – снисходительно изрекла она наконец. – Влюбилась твоя Вера в моего кузена, вот и всё. Для того и устраивают танцевальный вечер, чтобы без помех побыть вместе. Чего ж тут удивительного? Я тебе больше скажу, мамы наши, похоже, уже сговорились их поженить!

«Поженить? Как поженить?» – внутренне оторопел Федя. Только сейчас он как-то хорошо себе это представил. Это что же, сей противный кузен влезет в его семью, будет сидеть с ними за самоваром, его придется именовать дядя Валериан, не приведи господи?

– Да вот так. – Лиза гордо задрала нос. – Говорю тебе, они поженятся!

– Он что же, кузен этот… влюбился, что ли?

– Ха! Влюбился! Конечно, влюбился! И сестра твоя в него тоже!

– Я. Должен. Это. Знать! – отчеканил Федя, глядя прямо в глаза Лизавете.

– Ну, должен. А как это сделать?

– На этот вечер их проберусь!

– Как ты туда проберёшься? – ахнула Лиза. – Ты ж сам сказал – никто не знает, что ты в отпуске! Ты представь – явишься домой, никто тебя не ждёт… Ничего не увидишь и не услышишь! Прогонят просто! На извозчике в корпус отправят!

Приходилось признать, что для девчонки Лизавета рассуждает весьма здраво.

– Так что ж делать тогда?

– Надо как-то незаметно пробраться! У тебя ключей нет?

– Нет, – уныло сказал Федя.

– А у управляющего?

– Он родителям сразу же всё расскажет…

– Гм, верно, – согласилась Лиза. С досадой слепила ещё один снежок, запустила в серую ворону. Та сердито каркнула, отлетела подальше.

– Погоди-ка… – Лиза вдруг остановилась, приложила палец ко лбу, ну точь-в-точь какая-то античная статуя, Федя забыл, какая именно. – Погоди-ка… Есть! Придумала!

И они, стоя перед самой гимназией, не обращая внимания на крайне, крайне заинтересованные взгляды других учениц, принялись обсуждать Лизин план. Ужасно рискованный, да; но гениальный. Просто гениальный.

Лиза скрылась за высокими дверьми гимназии.

– Только ничего не забудь, пожалуйста! – напомнила на прощанье.

Тут, пожалуй, забудешь. Тут и при всём желании не получится запамятовать!

Федя, окрылённый как выработанным планом, так и принятым приглашением, твёрдым шагом отправился в «Русскую булочную». День предстоял очень и очень длинный. Что ж, пожалуй, по пути в «Булочную» он сделает небольшой крюк, заглянет в книжную лавку.

…Здесь до самого потолка тянулись полки морёного дуба с причудливой резьбой на пилястрах. Молодая кассирша, которую все звали Ниночкой, в ослепительно-белой блузе, с высокой причёской, уже заняла место за поблёскивающим начищенной медью кассовым аппаратом. Рядом, однако несколько нарушая торжественность «храма книги и знаний», свернулся клубком полосатый кот Василий – после многотрудной ночной вахты в книжных подвалах, где с переменным успехом шла вечная война с грызунами.

Фёдора тут тоже хорошо знали. Субботним утром посетителей было немного, и хозяин, сухопарый Юлий Борисович Ремке, приветливо помахал Феде из-за высокого прилавка:

– А вот и бравый наш кадет, ать-два, горе не беда! Как служба царская, Ѳеодоръ Алексѣевичъ?

– Благодарение Богу, всё благополучно! – как учили, ответил Федя. И тут же замер – потому что на самом видном месте элегантной винтовой лесенкой выложены были новые книги о «Кракене», да-да, двойной том в переплёте, «Странствие „Кракена“» и «Одиночество „Кракена“» – которых он ещё не читал!

У бравого нашего кадета аж руки затряслись.

– А можно… можно посмотреть?..

– Можно, можно. Только, ать-два, осторожно! Руки-то чистые, господин кадет? Не в чернилах?

Федя возмущённо вскинул обе ладони. Сказать по правде, он со вчерашнего дня не шибко брался за домашние задания, а те, что сделал, – так исключительно начерно, карандашом. Их ещё предстояло перебелить чернилами.

– Тогда смотрите, ать-два, – милостиво разрешил Юлий Борисович.

Федя вцепился в книгу.

Страницы были уже аккуратно разрезаны, очевидно, в самой типографии. Переплёт, могучий, словно корабельный борт старого, наикрепчайшего дуба, откинулся сам собой, открывая гравюру, покрытую тончайшей папиросной бумагой; мельчайшим штрихом, с массой подробностей, так что можно различить каждую из снастей, даже тонкие брам-стень-ванты, изображены были два парусника с окутанными пороховым дымом бортами.

«Бой пиратскаго фрегата „Кракенъ“ с линейнымъ кораблемъ королевскаго флота „Уорріоръ“ (4-го ранга) подлѣ береговъ Тортуги», – гласила подпись изящным курсивом.

«Ааа!!!» – хотелось завопить Феде. Он перевернул книгу – «цѣна 3 р.».

Пол почти уплыл у него из-под ног.

– Так ведь в коленкоровом переплёте-с, сударь мой, ать-два, да-с, в коленкоровом с золотым тиснением и ста восемью рисунками! – Юлий Борисович Ремке отличался поистине орлиной зоркостью. – Как же-с тут-с меньше-с? Никак-с не возможно-с!

Фёдор вздохнул. Три рубля за книгу – этого он себе позволить не мог.

– Спасибо, Юлий Борисович…

– Так что ж, ать-два, завернуть вам-с? Давайте заверну да на счётик батюшки вашего запишу-с, а?

– Не… Папа, он…

– Так-так-так, – дружелюбно пророкотал вдруг за спиной знакомый голос. – Кадет Солонов! Отрадно, отрадно видеть ученика моего не в юдоли сомнительных синематографических развлечений, но в храме книги, обители знания!

Фёдор обернулся – рядом с ним возвышался не кто иной, как Илья Андреевич Положинцев. Добротное пальто распахнуто, бобровый воротник серебрится не успевшим растаять снегом, высокая шапка тоже запорошена. Сам румяный – только что с мороза, а на руках – не по сезону тонкие лайковые перчатки, верно, надевал поверх них ещё и варежки.

– Илья Андреевич! – кинулся к нему книготорговец. – А мы уже всё приготовили, сударь мой, да-с, приготовили-с!.. – Ремке, с ловкостью необычайной, словно ловец жемчуга, нырнул под прилавок, собственноручно выудив оттуда внушительный свёрток. – Всё по списку-с, извольте сами убедиться!..

– И «Путь конквистадоров»? – с волнением, удивившим Фёдора, вопросил Илья Андреевич. – Неужто достали?.. Поверить не могу…

– Обижаете, Илья Андреевич, милостивец! – оскорбился хозяин магазина. – Чтобы «Ремке и сыновья» – да не достали б?! Помилуйте, мыслимо ли такое?! Вот он, голубчик, неразрезанный, на складе, видать, завалялся. Да сами убедитесь, Илья Андреевич!

Обёрточная бумага распахнулась, словно платок циркового фокусника. Юлий Борисович ловко извлёк невзрачную сероватую книжку в мягкой обложке, поперёк неё и впрямь шла надпись: «Путь конквистадоров» какого-то Н. Гумилёва.

– Да, это она… – со странным выражением промолвил Илья Андреевич. На книгу он глядел нежно, словно невесть на какую драгоценность. – И «Романтические цветы» тоже есть?

– А как же! Ну, их-то и вовсе из Парижа заказывать пришлось, эвон как! Приспичило же, пардон, господину поэту их во Франции печатать! Словно в России типографий мало!

– Немало, милейший, немало… – Илья Андреевич, казалось, только сейчас вспомнил, что кадет Солонов так и топчется рядом с ним, не зная, может ли он отправиться восвояси без разрешения преподавателя, который в чине хоть и гражданском, а более высоком, чем он, кадет. – Господи, Фёдор. Вы тут?

– Так точно!

– Отставить, не тянитесь, – рассмеялся Илья Андреевич. – О, что я вижу!.. Новый «Кракен»! Да какое шикарное издание!

– Как раз парное к первому тому! – немедля подсказал книготорговец.

– Да-да, к «Походу „Кракена“» и «Мести „Кракена“»… Превосходно, добавьте, Юлий Борисович, к моему счёту… – Тут господин Положинцев вдруг остро поглядел на переминающегося с ноги на ногу Фёдора. – Добавьте к моему счёту двух «Кракенов». Для меня и для вот этого вот замечательного кадета. Приятно встретить собрата по пиратскому духу. – И он подмигнул Феде.

Тот стоял, совершенно ошарашенный.

– Это… мне?..

– Тебе, тебе, господин кадет, – рассмеялся Илья Андреевич. – Коллеги мои по корпусу, увы, не разделяют моего увлечения подобными романами, особенно m-lle Шульц; всё время стыдит меня Ирина Ивановна! Но я рад зато, что могу помочь. Берите-берите, господин кадет. Я ж по глазам вашим вижу, что без сих романов вы покинете наш бренный мир вот прямо сейчас!..

И роскошно-тяжёлая книга в прекрасном коленкоровом переплёте с золотым тиснением легла в трепещущие Федины руки.

– Читайте, Фёдор, читайте, – благодушно сказал Илья Андреевич. – А потом заходите как-нибудь ко мне в лабораторию, за кабинетом. Давно мечтал обсудить хоть с кем-то «Кракена»! Как вы думаете, кем был тот лысый монах, что вывел Эсмеральду из камеры? Друг капитана? Или нет? Потому что это ж очевидно: он знал, что Эсмеральда – подручная губернатора Ямайки? Да ещё и путается с ведьмами…

О! О! Да, Илья Андреевич явно читал «Кракена» очень внимательно!..

И Фёдор, едва не забыв поблагодарить учителя, принялся развивать свою собственную теорию, что лысый монах, скорее всего, посланник самого короля Георга, пытающегося заманить знаменитого пирата в ловушку…

– Загадок загадали нам много, – согласился Илья Андреевич. – Вот надеюсь, что если не в «Странствии», то уж наверняка в «Одиночестве» мы получим ответы!.. Ну, счастливо оставаться, кадет. Нет, нет, помощь мне не требуется, сейчас извозчика возьму, он всё и довезёт…

В общем, Фёдор Солонов остался прижимать к груди драгоценный том «Кракена»; конечно, и речи не могло быть, чтобы читать это в кофейне!..

…Федя открыл книгу прямо там, в книжной лавке, и со страниц тотчас ударил крепкий солёный ветер Испанского Мэйна, и коварный губернатор Ямайки опять строил свои козни, пытаясь договориться с испанцами и выдать им «Кракена» со всем его экипажем…

Кадет Солонов едва успел встретить Лизу Корабельникову после гимназии. Приходилось быть бдительным – не хотелось бы столкнуться нос к носу с сёстрами.

– Уф! – выпалила Лиза. – Ну, теперь идём. До вечеринки ещё не скоро, так что мы… ой, что это у тебя? Новый «Кракен»?! Красивый какой…

– Ты тоже читала? – поразился Федя. Илья Андреевич – ещё куда ни шло, он мужчина, а про пиратов не только мальчишки любят.

– Ха! Читала?! Да я наизусть это знаю!

– Не хватай! Чего хватаешь! Книга три рубля стоит!

– Ну дай гля-а-ануть!

– Так не здесь же!

– И правда что! Давай, где договаривались! – Лиза потянула Фёдора за собой, в Мариинский переулок подле сада с часовней. – Я же всё устроила. К подруге моей зайдём, как я и обещала, что, уже забыл?.. Да не бойся ты так! Она, кстати, тоже «Кракена» любит…

Подругу звали Зинаидой, и жила она на задах большого старого дома на Мариинской улице, тихой, обсаженной высокими липами. Сам дом – точнее, дача – напоминал русский сказочный терем, с витыми столбами крыльца, резными наличниками, шатровой крышей и флюгером – золотым петушком на крыше.

– Дача адмирала Епанчина, – важно сообщила Лиза. – Только они тут зимой не живут. А мама Зинаиды тут экономка. Как мы, зимогоры!

…Подруга Лизы оказалась тихой, застенчивой толстушкой с косой ещё длиннее, чем у Лизы. Вход к ним был со двора, и квартирка их была совсем крохотной – всего две комнатки. Зато тут было тепло, уютно, тикали ходики, мягко ступал по домотканым половикам пушистый зеленоглазый кот.

Зинаида, к её чести, ничуть не удилась их визиту, только ужасно покраснела, здороваясь.

– Зина! Смотри, что у нас есть!

– «Кракен»! – ахнула подруга. – Новый!

– Только что вышедший! – похвасталась Лиза, словно это она самолично добыла книгу. – Давайте теперь все втроём читать! – деловито предложила она. – А потом, Зин, Федя у тебя посидит, как ты обещалась, да ведь, да? Ну, до того времени, как надо будет?

– Конечно. – Зина зарделась ещё сильнее. – Всё, как договорились!.. С чего бы тут чему-то меняться?

«Нет, ну до чего же хитрые девчонки!..» – не мог не изумиться Федя.

Лиза ускакала, и они с Зиной остались вдвоём, мать её где-то ходила.

– А Лизавета мне про вас рассказывала, – тихонько сказала Зина.

– П-правда? И что же?

– Что вы хороший, – опять покраснела девочка.

Федя тоже покраснел и поспешил переменить тему.

…В общем, дело у них с Зиной кончилось тем, что оба яростно спорили, настоящими были те три чёрных ведьмы-вудуистки на Гаити или поддельными. Федя считал, что поддельными, а что «Кракен» сбился с курса – так то случайность; Зина же стояла, что ведьмы – самые настоящие, колдовство у них – тоже и леди Миранде явился ночью самый настоящий скелет со старого кладбища, разупокоенного злыми колдуньями.

Тут Зина глянула на ходики, ахнула и погнала Федю собираться.

На улицах уже стемнело, зажглись электрические фонари – «русский свет», как называл его государь. Федя окольными путями и дворами пробрался к себе, на Николаевскую; окна их квартиры ярко освещены.

Сердце бравого кадета забилось. Ведь сейчас запросто можно было наскочить на дворника или даже городового; однако всё прошло благополучно, под сеющим снежком Федя быстро перебежал их двор, нырнув в двери чёрного хода.

Не чуя ног, на цыпочках, чтобы не топать. взбежал по лестнице.

Остановился на их площадке, перевёл дух. Господи, Господи, хоть бы ей удалось!..

И он осторожно потянул на себя ручку.

Петли папа всегда смазывал самолично – он не терпел скрипа; дверь отворилась совершенно бесшумно.

Федя услыхал рояль, шум голосов; в тот же миг Лизина рука вцепилась ему в рукав, потащила внутрь.

– Скорее! – прошипела заговорщица. – Скорее, меня сейчас домой на извозчике отправят!..

Федя не заставил просить себя дважды.

Чёрный ход вёл в небольшую прихожую, откуда длинный коридор шёл через всю квартиру к парадным дверям, слева были кухня и ванная, справа же – огромный стенной шкап с антресолями, куда летом сложили зимнюю одежду. Теперь эта одежда перекочевала на вешалки, шкап опустел, и Федя недолго думая нырнул туда.

Лиза мигом захлопнула дверцу.

Стало темно хоть глаз коли; однако тот кадет не кадет, что не обследует все до последнего уголки родного дома. Федя отлично знал, что в шкапу имеется нечто вроде ступеньки, на которой и под которой стояла тёплая обувь; сейчас эта полка пустовала, но на ней можно было усесться.

Пальцы нащупали какие-то вещи рядом. Ага… молодец Лизавета, и впрямь всё сделала. Электрический фонарик, фляжка с водой, краюха хлеба, пустой стакан – стакан был совершенно необходим, потому что именно здесь, за стенкой шкапа, была гостиная, или зала, соединённая широкими двустворчатыми дверями со столовой.

Там, за стеной, вовсю бубнили голоса; кто-то наигрывал на рояле «Чижика-пыжика».

– Валериан! – услыхал Федя пронзительно-капризный голос Лизы. – Там извозчик приехал!

Соратница по заговору передавала сигнал, что сейчас покинет квартиру Солоновых и отправится домой. Ну а ещё это означало – «удачи!».

– Сейчас я тебя провожу! – раздалось недовольное. Ну точно, кузен Валериан, метящий в его, Фёдора, не то дядюшки, не то старшие братья – от волнения Федя аж забыл, в кого именно.

Раздались шаги, потом громко – опять же, нарочито-громко хлопнула парадная дверь. Лизу увели.

Да, признал Фёдор, может, и впрямь была прабабка Лизаветы первой на всю Русь гадалкой и сама великая императрикс Елисавета посылала за ней гадать на судьбу. Это ведь она, Лиза Корабельникова, придумала, что она станет дома ныть, хныкать, капризничать, говорить, что ей скучно и чтобы её непременно взяли бы тоже на танцевальный вечер к Солоновым. «А тебя точно возьмут?» – удивился Фёдор при обсуждении плана, но Лиза только закатила глаза и злоехидно ухмыльнулась. «Ты ещё не знаешь, как я капризничать умею!..» – «А потом?» – «А потом меня, конечно, отправят домой. Но я успею там всем надоесть хуже горькой редьки. И подготовлю всё для тебя, если ты со шкапом ничего не напутал». – «Да ничего я не напутал!..»

Он действительно не напутал. В суматохе Лиза должна была оставить в шкапу необходимые припасы, а потом, в назначенное время, аккуратно отпереть чёрный ход квартиры. Двери там были двойными, но замок – только на внешней.

И так оно всё и случилось. Чёрный ход был уже заперт, притворно (а может, и нет) надутая Лиза ехала домой, а в доме Солоновых начиналась, как догадывался Фёдор, настоящая вечеринка.

Тут, правда, возникла некоторая трудность – а что, если Вера с Валерианом станут говорить где-то в другом месте, совсем не в гостиной? Скажем, в столовой или вообще в их с Надей комнате? Это они с Лизой продумать как-то не успели. Так что оставалось лишь понадеяться на удачу, подобно капитану «Кракена» в битве с тремя королевскими фрегатами.

Вновь хлопнула входная дверь, раздались быстрые шаги – лёгкие, совсем не как у мужчины, – и голос сестры Веры быстро сказал:

– Отправил, Валериан?

– Отправил, – буркнул тот. – Что за несносная девчонка, просто наказание Господне!

– Ну, не будь так суров, – заметила Вера. – Конечно, ей интересны танцы, вечеринки… они, может, уже в фанты на поцелуи там играют!

Федя аж вздрогнул. Нет-нет-нет! Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Какие такие «фанты»?! Какие такие поцелуи?! И вообще, откуда у Веры (которая, конечно, та ещё язва и ехидна) этот странный тон, с которым она говорит о поцелуях?! Ой-ой-ой, так, значит, это правда? Она ж небось с этим кузнечиком-Валерианом как раз и целуется! И в фанты на поцелуи играет!..

Тут Феде стало очень-очень стыдно. Щёки запылали, словно бока у голландской печи.

– Какие фанты, Вера, ну что ты? Лиза ещё совсем ребёнок, страшно избалованный, но невинный ребёнок. Ей же вон просто важно было, чтобы её взяли б сюда…

«Хм, – подумал Федя, – а тут я с кузеном даже в чём-то и согласен. Лиза ни с кем не целуется!»

– Всё, тогда хватит о ней, – решительно и жёстко остановила его Вера. – Все собрались?

– Петровского ещё нет. И Бронштейна.

– Надо начинать.

– Да, ты права…

– Пойду к роялю, – усмехнулась Вера. Как-то очень странно усмехнулась, по-взрослому. – А то что соседи подумают – танцевать собрались, а музыки нет!

«О чём это они?» – удивился Федя.

Сквозь стену и двери шкапа доносились голоса из гостиной. Вот звякнул дверной звонок; вот раздались первые аккорды несложного вальса.

– Пгошу пгостить за опоздание, товагищи… – сильно грассируя, сказал кто-то, проходя мимо Фединого укрытия в гостиную.

«Товагищи»? Какие такие товарищи у них дома?!

Голоса. Приветствия. Весь дрожа, Фёдор поднял стакан, прижал донышком к уху, другой стороной – к стене. Слышно сразу же стало лучше.

С появлением новоприбывшего рояль утих.

Покашливания. Шорохи. Скрипы. Словно в театральном партере перед самым началом спектакля. И – голос кузена Валериана:

– Товарищи, спасибо всем, кто сумел до нас добраться, невзирая ни на какой полицейский произвол. Надеюсь, все помнили правила конспирации и строго их выполняли, надеюсь, никто не притащил за собой хвоста. Было бы очень обидно потерять такую явку, спасибо за неё нашей очаровательной хозяйке.

Одобрительные голоса. Верино смущённое: «Спасибо, спасибо!»

– С вашего позволения, краткий доклад, даже сообщение, о текущем моменте сделает…

– Стагик, догогой Валегиан, Стагик. Всё-таки я куда стагше всех пгисутствующих…

– Старик, значит, Старик. Прошу!

– Кхм-кхм, товагищи. Пегейду пгямо к делу…

Федя обратился в слух.

– Товагищи! Эти сентябгьские взгывы, учинённые безответственными пговокатогами и пгедателями дела габочего класса, сослужили нам плохую службу. Они подогвали наши усилия по агитации сгеди солдатской массы! Самодегжавие же использовало их для усиления своей пгопаганды, утвегждая, что, мол, «бомбисты убили пгостых солдат, слуг цагских только за то, что те вегой и пгавдой служили Отечеству»…

Сдержанные смешки.

– Смеётесь? Напгасно, товагищи! Смеяться над этим – это агхи, агхиневегно!..

И Старик продолжал: о том, что солдаты это «кгестьяне в сегых шинелях и с винтовками», что надо не взрывать воинские эшелоны с массой рядовых, а вести агитацию и пропаганду, вести умно, говорить о земле, о том, что действительно волнует народ, а не витийствовать отвлечённо; говорил о том, что «накгыты охганкой» подпольные типографии в Петербурге, что «несвоевгеменное, неумное, а если уж говорить честно – попгосту агхиглупое!» выступление бомбистов пустило насмарку весь труд последних двух лет, что на Обуховском заводе агитаторов вытолкали взашей, а на Путиловском – так даже побили. Что кто-то очень хитрый надоумил, а может, приказал администрации крупнейших заводов, и казённых, и частных, – так что те повысили расценки и ввели иные послабления, а штрафы, если не за пьянство, вчинять стали заводские комитеты, где есть и рабочие, и управляющие; что ходят упорные слухи о создании «профсоюзов», что…

Федя, как ни старался, понимал далеко не всё. Ясно было только одно – что этот Старик не бомбист и бомбистов вроде как даже осуждает. И призывает, значит, агитировать и пропагандировать, несмотря на запреты.

– Не могу согласиться с тобой, Старик, – возразил вдруг другой голос, куда сильнее и звучнее, властный и гордый. – БОСР[36], конечно, это вещь в себе, не подчиняются никому, даже ЦК собственной партии. Но дело они делают большое. Террор, товарищи, – острейшее оружие партии, не только печать. Просто им надо уметь пользоваться. Взрывать эшелоны, дорогой Старик, было, как ты выражаешься, «архиверно». Это же лейб-гвардия, товарищи. Семёновский полк. Самые верные царские сатрапы и палачи. Надо вести правильную агитацию, Старик, как говорится, добрым словом и пистолетом. Пусть знают, что нельзя выполнять преступные приказы, нельзя стрелять в народ – возмездие настигнет неотвратимо!

Одобрительный шум.

Федю скрутило от ярости. Сатрапы, значит?! Палачи?! А Верка, как она может это слушать?!

…И сестра словно ощутила этот его гнев. Во всяком случае, голос её звучал холодно и твёрдо, без малейшего смущения.

– Я согласна со Стариком, дорогой товарищ Лев. Солдаты и офицеры честно служат России. Их так учили, что Россия – это царь. И взрывать даже гвардейские полки – преступно! Отвратительно!

– Семёновский полк, деточка, – с мерзкой усмешечкой в голосе сказал невидимый товарищ Лев, – участвовал в подавлении народных восстаний девятьсот пятого года.

– В предотвращении погромов он участвовал, – ничуть не смутилась Вера. – В разгоне пьяных толп, разбивавших лавки на рынке, избивавших и убивавших всех, кто под руку подворачивался.

– Откуда такая уверенность, деточка?

– Вы же речь о елисаветинском погроме ведёте, дорогой товарищ Лев? Да? Или нет?

– Ну да, и что?

– Ничего. Я там была. И всё видела своими глазами. Наша гимназия прямо у рыночной площади стояла, где всё и случилось. А от Семёновского полка квартировал у нас тогда полубатальон, все армейские части убыли в Маньчжурию. Вот этот полубатальон порядок и наводил, после того как в полицейский участок две бомбы бросили, почти тридцать городовых разом погибло…

– Вы что же это, деточка, – жалеть слуг кровавого режима вздумали? – насмехался Лев.

– Тихо, Лев, тихо, – вступил тот, кого называли Стариком. – Успокойся. Я, кстати, с товагищем Вегой совегшенно согласен. Надо налаживать связи с агмией, не исключая и гвагдии, а не гвать их всяческими подгывами, пгостите за тавтологию…

– Прошу внимания, – вдруг сказал кто-то новый, и все разом стихли. – Прошу внимания, товарищи.

И все замолчали, даже Старик и Лев.

– Вы, товарищи, совершенно неправильно оцениваете ситуацию, – продолжал этот голос. – Царский режим сумел стабилизировать ситуацию после неудачных и разрозненных народных выступлений 1905 года, которые, как совершенно правильно заметила товарищ Вера, в южных губерниях зачастую выливались просто в еврейские погромы. Премьер Столыпин жёсткими мерами подавил «беспорядки», как они это называют; и, надо признать, он действует решительно. Самое главное – земля переходит в руки тех, кто её обрабатывает. Вот вы, товарищ Лев, – вы знаете, сколько десятин каждый год выкупается Крестьянским банком и перепродаётся им земледельцам в ссудном порядке, а ссуды или беспроцентные, или процент символический?..

– Товагищ Бывалый совегшенно пгавильно поднял вопгос! Я, кстати, ещё ганьше в своей габоте «Газвитие…»

– Погодите, товарищ Старик, – бесцеремонно перебил его говоривший. – Ваши заслуги никем не оспариваются. Но речь сейчас о другом. Царское правительство действует очень энергично, пытается обмануть или подкупить верхушку слоя квалифицированных рабочих, «рабочую аристократию»; ударными темпами создаёт слой мелких собственников в деревне, хуторян-отрубников, кулаков-мироедов…

– Пгостите, но кулак-мигоед это несколько иное! – опять вставил Старик. – Это не пгосто мелкие хозяйчики, это сельские гостовщики, обигающие односельчан посгедством непомегных пгоцентов; поэтому ошибкой было бы думать…

– Думать вообще порой бывает ошибкой, – ядовито перебил тот, кого назвали Бывалым. – Особенно слишком много. Ещё немного – и перед нами встанет угроза упустить столичный пролетариат. Необходимо усилить работу и среди квалифицированных рабочих, но главным образом – среди новичков, среди мелких ремесленников и их подручных, среди приказчиков, грузчиков, возчиков, плотников, каменщиков, подсобников, маляров, прочих занятых в строительстве – они получают куда меньше индустриальных. Эсеры, кстати, этим заняты уже очень активно. И расшатывают ситуацию. Помните сентябрьский инцидент сразу после подрыва гвардейского эшелона? Чья это была работа? Чернова[37] и Спиридоновой[38]. Они вывели людей. А вы? Почему вы бездействовали?

– Мы не бездействовали! – возмутился Лев. – Но это выступление было обречено на провал, мирные манифестации…

– Мирная манифестация была расстреляна царскими сатрапами, – непререкаемо сказал Бывалый. – Это надо было использовать. А так весь пар ушёл в свисток. Поэтому я хочу сказать, что расшатывание режима должно идти непрерывно, по всем направлениям, не исключая и акты возмездия по отношению к наиболее запятнавшим себя кровавыми преступлениями слугам царизма!..

– Но позвольте, позвольте!.. – возмутился тут Старик, и они заспорили; в распрю включались новые и новые голоса, и Фёдор перестал слушать. Сидел ни жив ни мёртв, чувствуя, что мир, его мир обрушился разом в пропасть и перестал существовать.

Вера связалась с нигилистами, смутьянами, мятежниками и бунтовщиками. С теми самыми, что устраивали забастовки в девятьсот пятом, когда из Маньчжурии возвращались наши войска. Может, и не с теми самыми, что взорвали семёновцев, но…

И что же теперь ему, кадету Фёдору Солонову, делать? «Всякий кадет есть будущий офицер, защитник Отечества и Престола; Государь, на Престоле восседающий, есть символ России» – и вот теперь на стенах домов появляется «долой самодержавие», да ещё и с ошибкой в последнем слоге!

Люди там, за стеной, стали говорить о несправедливостях, о бедности и угнетении; Феде было тяжело и неприятно это слушать. К тому же надо было думать, как отсюда выбираться – он и так просидел в шкапу куда дольше намеченного.

И вот, когда спорщики зашумели особенно громко, Федя тихонько выбрался из своего убежища и несколько мгновений спустя уже сбегал вниз по чёрной лестнице. Дверь осталась незапертой, но тут уж он ничего не мог поделать.

Придётся бежать со всех ног – он, конечно, в официальном отпуску, но вернуться надо до вечерней поверки, иначе не миновать разбирательств.

Федя бежал, не чуя ног, не замечая мороза. Что теперь делать, что делать? Вера… сестра… кому сказать? И как сказать? Да и вообще, можно ли говорить? Что случится, если он расскажет, например, папе? Что папа сделает с Верой? Накажет? Отправит в монастырь, как героинь иных приключенческих романов?.. Нет, нет, конечно же папа этого не сделает. Но… но…

Он мчался по заснеженным улицам – во многих местах уже зажгли праздничную иллюминацию. Фланировали хорошо одетые пары, важные господа в высоких меховых шапках, офицеры в шинелях, дамы в шубках. Проехали сани, ещё одни – все к проспекту Павла Первого, к ресторациям. Весёлые, беззаботные… нет им дела, что на душе у кадета Солонова скребёт разом целый полк кошек. Вера спуталась с инсургентами!.. С этими, как их, социалистами?.. Или нет? Нет, социалисты – это вроде как те, что устраивали взрывы с убийствами…

Быстрее, беги быстрее!

Фёдор миновал обелиск Коннетабля, ярко освещённый дворец. Конный патруль казаков неспешно проехал мимо, всадники прятали носы в надвинутых башлыках.

Остались позади вокзал и пути, скупо освещённая Корпусная – здесь пока ещё никаких фонариков не развесили – и вот они, ворота корпуса.

В карауле, однако, стояли разом и трое кадет старшей, первой роты, и двое дядек-фельдфебелей, все при оружии, в тулупах и валенках. Над трубой кордегардии поднимался дым, густо усеянный искрами – топили печь, не жалея дров.

– Билет, – потребовал старший из дядек, Егор Трофимыч, сейчас необычно насупленный и серьёзный. – Билет кажи, господин кадет.

Федя протянул бумагу.

– Рановато возвращаешься. – Фельдфебель вернул отпускное свидетельство. – Никак батька выругал?

– Никак нет!.. Просто… просто уроки не сделаны…

– Хм, уроки!.. Ну ладно, ступай, учи, – без улыбки сказал Егор Трофимыч. – А в городе… ничего не замечал, кадет?

– Никак нет! – вновь выпалил Фёдор.

– Ступай, – недовольно махнул дядька.

…В общем, на вечернюю поверку он еле успел. И слава богу, ибо в седьмой роте народу осталось совсем мало.

А проводила поверку – Федя с трудом поверил собственным глазам – Ирина Ивановна Шульц.

Нет, учить русской словесности или даже бегать по полосе препятствий – это Фёдор понимал. Но поверка?! Когда надо отдавать рапорт старшему воинскому начальнику?.. А вместо него – дама?

– Седьмая рота, – без обиняков начала Ирина Ивановна, – все ваши офицеры вызваны по срочным обстоятельствам. Сегодня я – ваш командир.

Насмешки «шестёрок» вдруг показались Фёдору донельзя обидными. И в самом деле, что это нас классная дама строит?!

…Поверка прошла как обычно, однако после того, как прозвучало «вольно, разойдись!», Ирина Ивановна поманила к себе Фёдора.

– Вы вернулись раньше времени, кадет Солонов. Что-то случилось?

– Никак нет! – как и на входе, бодро отрапортовал Федя, принявшись, как обычно, есть глазами начальство, «вид имея лихой и придурковатый», как шутил в таких случаях великий государь Пётр Алексеевич.

Но госпожу Шульц на хромой козе объехать оказалось куда труднее, чем дядьку-фельдфебеля на входе.

– Ай-ай-ай, кадет Солонов. – Ирина Ивановна погрозила пальцем. – Вы честный мальчик, врать не умеете совсем. Тем более мне. Рассказывайте, что произошло?

Федя почти что обиделся – как это он врать не умеет? Да он, если надо, так соврёт, что сам Шерлок Холмс не распутает, – но вовремя сообразил, что сейчас не время обижаться.

– Дома… в общем, дома, там… – и неопределённо махнул рукой.

– Что «дома»? – не удовлетворилась Ирина Ивановна.

– Поссорились они там, в общем. Поругались. Я… мне… пусть помирятся, что ли… мне тут лучше…

Вообще-то папа с мамой никогда не ругались. Мама порой укоряла папу за какие-то «неэкономичные» траты, хотя сама тратила, по мнению Феди, вдесятеро больше на всяческие наряды для сестёр совершенно «неэкономично». Папа же маму именовал исключительно «душенька» и «друг мой», или «Аннушка, сердце моё», и никакого желания ссориться с ней никогда не выказывал.

Однако, как ни странно, эта ложь сработала. Хотя, если разобраться, не такой и ложью она была. Что в семье теперь разлад, что сестра Вера, может быть, тоже пишет украдкой на стенах «долой самодержавие!» – это чистая правда. Хотя нет, Вера никогда б такую ошибку не сделала. Она б непременно написала бы правильно – «долой самодержавiе», никак иначе.

– Понимаю, – ласково сказала Ирина Ивановна. – Это, увы, бывает у взрослых, дорогой мой Фёдор. И тогда, наверное, и впрямь лучше дать им разобраться самим. Вы правильно сделали, вернувшись в корпус. Ступайте теперь спать. И не волнуйтесь, ссоры и размолвки случаются даже у самых близких друзей.

Фёдору показалось или госпожа Шульц при этом едва заметно погрустнела?

В комнате было одиноко и пусто. Петю увезли в Петербург; Федя поворочался, поворочался, но сна не было, как говорила нянюшка, «ни в одном глазу». Он так и не придумал, что делать. И вообще, он так привык уже засыпать, когда над постелью Ниткина горел читальный огонёк, что без него чего-то уже не хватало.

В конце концов Федя плюнул, слез с кровати и включил свет на Петиной половине.

Мыслям про Веру это не помогло, но хотя бы удалось уснуть.

Фёдор, Варлам и Пашка спустились к своим. Две Мишени шагнул навстречу, быстро хлопнул каждого по плечу, словно пытаясь удостовериться – это они, они самые, в истинной плоти.

– Они нас обойдут. Ночью едва ли сунутся, а утром снимутся и или к северу двинут, или к югу. Времени они с нами потеряли изрядно. – Он обернулся, бросил взгляд на белеющую под луной дамбу. – Эх, взорвать бы, да нечем. Патроны есть, гранаты есть, а вот взрывчатки… не порох же из гильз выковыривать.

– Жалко взрывать, – вдруг сказал Пашка. – Люди такую красоту строили, старались…

– И мне жалко, – мрачно согласился Две Мишени. – Да и нечем у нас. В общем, понятно. Противник или попытается вновь прорваться здесь, или, как сказал, обойдёт. Что ж, оставим тут крепкий заслон. С остальными вернёмся во дворец, надо дать отдых мальчишкам…

Судя по лицу Константина Сергеевича, решение это ему крайне не нравилось.

– Гатчино оставлено и горит. Что с государем, что с гвардией – никто не знает. В столице хаос. Запасные батальоны линейных полков перешли на сторону Временного собрания – ещё б они не перешли. Это самое собрание заседает в Таврическом дворце; немцы с мятежными гарнизонами фортов, пропустившими десант «добровольцев Гинденбурга», пытаются пробиться в столицу напролом, через Ораниенбаум, Петергоф и Стрельну; на нас наступает, судя по всему, отряд, прибывший по железной дороге через Ригу и Псков…

Наступило молчание.

Ночь быстро сгущалась, с запада катились волны непроглядных туч. Слопали луну, сожрали звёзды. Мрак заливал всё окрест, унылые облетевшие леса, дорожки, покрытые опавшими листьями; где-то совсем рядом скрывался вражеский отряд, отброшенный, но не разбитый.

– Как же так, Константин Сергеевич? – наконец выдохнул Варлам. – Как такое могло случиться? Если ехали через Ригу – выходит, немец Ригу должен был взять? А флот, а батареи, а гарнизон…

– Ничего они не брали, – раздражённо бросил Две Мишени. – С чего всё началось-то? Вошли без единого выстрела, наоборот – «по приглашению Государственной Думы», под дружественными флагами, с построенными на шканцах командами и оркестрами, исполнявшими «гимны свободного мира». «Марсельезу», например. Ага, оркестры Германского рейха – «Марсельезу»! «Международная помощь в деле установления порядка», так, кажется, они это называли…

– И никто их не остановил? – решился Фёдор. С самого начала заварухи газеты в корпус поступать перестали, оставались только слухи.

– Раз они добрались до Гатчино, вице-фельдфебель, очевидно, что никто! – сердито бросил полковник. И замолчал.

– Броневики они тут не протащат, ваше высокоблагородие, – заметил Варлам.

– Не протащат. Попробовали, не вышло. Так что или на север им, или на юг. Далеко. А здесь им делать нечего. – Две Мишени решительно спрятал карту. – Что ж, дело ясное. Выставляем боевое охранение и ждём утра. Утром начнём отход на Пудость.

Ночь тянулась медленно и мучительно. Фёдор с Варламом и Пашкой остались на мельничке; Две Мишени придал им десяток мальков. Игрушечный домик в погромах не пострадал, отопление исправно работало, в подвалах нашлись и дрова, и уголь. Завалив тяжёлой мебелью все окна первого этажа, поправив, насколько возможно, бойницы на втором, Фёдор назначил часовых и сам вскоре задремал, подняв воротник шинели и надвинув поглубже шапку.

Противник, конечно, мог попытаться проскочить по дамбе, пользуясь темнотой, но тут уже их ожидали растяжки-сюрпризы, щедро наставленные стрелками-отличниками. Можно было закрыть глаза и думать о завтрашнем дне, об отходе, о бое – только не о Гатчино, не о том, что могло случиться с семьёй, с мамой, с отцом…

За ночь их никто не потревожил. Немцы и наши взбунтовавшиеся части больше ничего не пытались штурмовать – ни мельничку, ни сам дворец. Не веря собственным глазам, Федя лично пошёл в разведку; но нет, противник обнаружен не был – отступили. Остался обычный мусор, грязные бинты, жестянки от консервов, пустые патронные пачки. Убитых никто не убирал, тела так и остались лежать подле домика.

…Колонна кадет была уже готова, когда Федя со своим отрядом добрались до дворца.

– Мариенбург ими занят. – Две Мишени задумчиво водил карандашом по карте-трёхверстовке. – И занят прочно, раз уж там эти, как их, «временные» угнездились и предлагают куда-то там записываться. Впрочем, не важно. Отходим на Пудость. Контакт с противником мы потеряли, впрочем, как и они нас. Утром снялись и ушли. Пора и нам.

…В подвалах дворца хватало всяческого добра. В конюшнях, частично сделавшихся гаражами, стояла полудюжина американских трёхтонок TAD и ещё столько же «руссо-балтов». Их нагрузили боеприпасами и провиантом, стрелкам-отличникам пришлось садиться за руль. Взяли даже цистерну с топливом и другую, поменьше, – с маслом. Князь был поистине запаслив; правда, ни ему, ни семье его это не помогло…

Двинулись колонной. «Жаль, мотоциклеток не нашлось», – подумал Федя, крутя баранку и мысленно в который уже раз благодаря Константина Сергеевича, чьим иждивением старших кадет стали заранее учить вождению автомобилей.

Узкая грунтовка вела от Северного Паласа к Пудости. Выбралась из леса, потянулась полем. Всё облетевшее, жухлое, всюду властвует поздняя осень. Хорошо снег в этом году ещё не ложился.

…И первая же встретившаяся им на пути деревня – в красивом чистом месте, крепкая, зажиточная, где крестьяне очень неплохо зарабатывали, сдавая дачи на лето столичной публике, – встретила их поставленной поперёк дороги телегой. На обочине горел костёр, возле него грелась кучка солдат и матросов – грязноватых, расхристанных, постоянно смоливших цигарки. С полдюжины их лениво слонялись вокруг телеги, долженствующей изображать баррикаду.

«Это что ж такое? – ужаснулся Федя. – „Временные“ уже у нас за спиной?! А чего ж тогда штурмовали? Или, может, это наши, это верные части?»

При виде колонны грузовиков сидевшие у костра принялись неспешно подниматься. Две Мишени остановил головную машину шагов за тридцать до въезда в деревню.

– Кто такие?! – гаркнул он начальственным голосом. – Кто командует?!

Сидевший рядом с Фёдором малёк деловито передёрнул затвор «фёдоровки».

– Сам кто такой? – Моряк в чёрном бушлате взял винтовку на изготовку, но не прицелился. И стоял открыто, даже не попытавшись укрыться, как и остальные.

– Запасники, – вполголоса сказал Федя мальку. – Шинели последнего срока носки, винтовки – в обоймах да патронниках небось лягушки скочут…

Малёк послушно захихикал, всем видом своим являя непреклонную решимость.

– Особый автомоторный подвижный отряд специального назначения, следуем в столицу! Требую немедленно пропустить!

– Пропусти-ить? – Морячок смачно сплюнул наземь. – Приказа такого не имею. Имею только приказ никого не пропускать. Сообщи, кто такие, что за часть, кто командир?

– От кого приказ-то насчёт «не пропускать»? – самым невинным голосом поинтересовался Две Мишени. – От господина Львова? Или Родзянко? Или от Карандышева?

– Тебе не доложился, – с прежней ленцой ответил матрос. Он словно бы ничего не боялся и совершенно не верил, что здесь может что-то случиться, и четыре десятка вооружённых людей – пусть и мальчишек – в грузовиках его совершенно не смущали. Было в этом что-то заразное, что-то безумное. Коллективное сумасшествие, как сказала бы Ирина Ивановна до того, как… в общем, до того, как. Ведь даже дорогу эта братия перегородила совершенно наплевательски. И сами не скрывались.

– Слушай, матрос! – громко сказал меж тем Две Мишени. – Мне с тобой пререкаться времени нет. Не хочешь пропускать – не пропускай. Мы кругом объедем.

– А нет кругом дороги, – злорадно сказал матрос. – Вертайся назад. Тут не проедешь. Плевать мне, какой у тебя там «особый отряд». Знать ничего не знаю.

Конечно, сидевший за рулём Федя сидел не просто так. Дальше в глубине деревенской улицы застыла ещё одна телега с «максимом» на ней. Возле изб кучковались солдаты, всё больше старших возрастов.

– Пулемёт видишь? – шёпотом спросил Федя у малька.

Тот кивнул.

– Бери на прицел. Если он по нам полоснёт – пиши пропало.

Взревел мотор передней машины, она приближалась к баррикаде. Федя включил передачу, двинулся следом.

– А ну стой! – заорал матрос. И передёрнул затвор.

Конечно, это не могли быть верные части. Там такого развала и анархии нет. И флотские там не смешиваются с пехотой… тем более с призванными на большие учебные сборы запасниками.

Очевидно, это прекрасно понимал и полковник Аристов.

Браунинг сухо ударил, матроса пошатнуло, винтовка выпала из рук, и он неловко, боком, завалился в осеннюю грязь. В ту же секунду начал стрелять младший возраст с первой машины; сам Федя быстро откинул лобовое стекло, и кадет рядом с ним, приложившись, в две очереди опустошил магазин «фёдоровки». Пулемётчиков просто смело с телеги.

– Молодец!

Фёдор вжал рычаг ручного акселератора. Нещадно дымя моторами, колонна александровцев вкатилась в деревню – телегу отпихнула бампером передняя машина.

Грузовики опоясало огнём – младший возраст азартно палил во все стороны. Малёк рядом с Фёдором опорожнил три магазина.

Надо сказать, это подействовало. В сторону прорывающейся колонны раздалось лишь несколько разрозненных выстрелов, всех, кто выскакивал навстречу и вскидывал винтовку, почти что сносило очередями «фёдоровок».

Слава тебе, Господи, и тебе, Царица Небесная, слава, что надоумили взломать тогда цейхгаузы…

Деревню проскочили. Вслед им стреляли, но плохо, всё мимо. Если когда-то эти солдаты запасных полков и умели стрелять, то всё перезабыли.

– Как я их! Как я их! – подпрыгивал рядом с Фёдором младший кадет.

А у Фёдора перед глазами вновь падали фигуры в длиннополых шинелях, так и не успевшие развернуть пулемёт. А может, не успевшие зарядить.

Запасники. Бородатые немолодые мужики, призванные «на сборы» и «предавшиеся бунту». Почему, отчего?..

Федя Солонов не знал ответа. Глаза помнили лозунги над толпами, кое-как намалёванные на полотнищах алой, белой, чёрной ткани – из разбитых складов мануфактур Торнтона; но надписи путались в памяти, сознание отказывалось извлекать из них смысл. Всё больше «Свобода!» да «Долой самодержавие!»; были и иные, типа «Смерть капиталу!» или «Да здравствует республика!»; остальных Фёдор не запомнил.

Он сейчас вообще старался не думать ни о прошлом, ни о будущем. Только о настоящем. О жёсткой баранке в руках. О том, как не угодить в кювет. О том, как бы не сломался капризный мотор. Их весь прошлый год учили специально приглашённые механики, но Федя всё равно сомневался в своих способностях починить «американку».

О том, что всё напрасно, он тоже старался не думать. Изо всех сил.

…Следующую деревню они миновали безо всяких приключений. Обитатели попрятались.

Две Мишени остановил колонну, зачем-то зашёл в небольшую церквушку, появился оттуда с торопливо семенящим священником. Краем уха Фёдор услыхал обрывок разговора:

– Есть, господин полковник, как не быть! И краска найдётся…

…Очень скоро замысел полковника Аристова прояснился. Над головной машиной поднялось красное знамя и растяжка с тем самым «Да здравствует республика!».

Проходя мимо, Две Мишени подмигнул Фёдору. Правда, получилось это не слишком весело.

Фёдор понимал почему.

«Неужели мы-таки провалились?..»

После совсем недолгой стоянки двинулись дальше. Над колонной их теперь гордо реяло кумачовое полотно и, хотя деревни и хутора здесь все были зажиточными, кадетам приветственно махали. Выскочил на крыльцо деревенской школы молодой взлохмаченный человек в кое-как накинутом сюртуке, замахал руками, заголосил:

– Привет защитникам свободы!..

Мальчишка рядом с Фёдором зашипел злобно; пришлось пихнуть его локтем:

– Улыбаемся и машем, понял? Мы теперь – специальный автомоторный отряд «Заря свободы». Идём на подмогу.

– Кому и куда? – нахально спросил малёк.

– Не важно, – рыкнул Федя. – Много будешь спрашивать, голову промеж ног засуну. – И добавил, уже спокойнее: – Никто ничего не знает. Ни где наши, ни где противник. Вроде как верные войска держатся в Стрельне или где-то около. Мы вот у Гатчино держались, а, оказывается, «временные» уже у нас за спинами каких-то охламонов несчастных пригнали. Где только выкопали такой горе-полк… позор, а не полк!

– А в столице, господин кадет-вице-фельдфебель? – как положено, спросил малёк.

Федя только пожал плечами.

– Слухи одни. Погоди… ты Алексей или Александр? Богоявленский?

– Алексей, – поспешно сказал мальчишка. – Сашка – он на год старше.

– Так вот, Алёшка, что в Петербурге – бог весть. Константин Сергеевич говорил, что верные полки засели в Арсенале и в Петропавловке, что держат гвардейские казармы на Марсовом поле… Ну а как на самом деле – увы…

– А чего ж они там сидят? – с тоской сказал малёк, отворачиваясь. – И где государь?

Фёдор ничего не ответил. Зло крутанул баранку, объезжая рытвину, заполненную мутной серой водой.

Где государь…

– В Гатчино его не было, вот всё, что известно.

– Молиться надо, – вдруг сказал Алёшка Богоявленский. – Молиться.

– Молитва не помешает, но и кое-что ещё тоже нужно. – Солонов локтем указал на «фёдоровку» с примкнутым магазином. Ему показалось – так мог бы сказать сейчас Две Мишени.

Перед станцией Пудость полковник Аристов отправил вперёд разведку. Разрозненные роты корпуса, разбросанные на десятках вёрст окрест, должны были стягиваться сюда. Гатчино потеряно, как и Мариенбург, и окрестные сёла; но здесь, в Пудости, сходились сразу железная и шоссейная дороги, через речку Ижору переброшены мосты. Если обороняться – то здесь.

…Над станцией поднимались дымки, и, к счастью, это были дымки из труб и от многочисленных костров. Роты александровцев и в самом деле собирались здесь – за исключением собственной Фёдора роты, старшей.

Навстречу грузовикам высыпали кадеты и офицеры – все вперемешку. Здесь отрыты были окопы, старательно заложены мешками с песком окна каменных зданий – церкви и небольшого вокзала. На запасных путях, попыхивая, стоял под парами эшелон, а рядом с ним – бронепоезд.

– Только недавно с Обуховского, Константин Сергеевич, – похвастался подполковник Чернявин, начальник третьей роты. Видать, и они не удержались на позициях…

Бронепоезд, подумал Фёдор, и впрямь хорош. Два броневагона впереди, паровоз, прикрытый панцирем, словно рыцарь, вагон-казарма, вагон-штаб и ещё два боевых. Четыре пушечных башни, многочисленные пулемёты. Красиво – но как на таком воевать? Взорвут рельсы, да и вся недолга…

Пятая рота дружно спрыгивала с грузовиков. А вот команде стрелков-отличников пришлось заниматься, уж как сумели, автомоторами.

– Семён Ильич! – в свою очередь окликнул Две Мишени другого полковника, Яковлева, начальника четвёртой роты. – Семён Ильич, как обстановка?

Федя невольно поднял голову от раскрытого мотора.

Яковлев, коренастый, широкоплечий, похожий скорее на силача-молотобойца, чем на Генерального штаба полковника, вздохнул, одёрнул нагольный тулуп.

– Никак, Константин Сергеевич. – Снял круглые очки, принялся протирать. – Телеграфная линия перерезана. Телефонная тоже. Связи нет, всё молчит. Дворцовая электростанция, однако, работает – свет есть, слава богу.

– Хватило ума не сжечь, – заметил Две Мишени.

– Кто-то остановил, да, – кивнул Яковлев. – Чернявин своих верхами к Гатчино погнал, просёлками да через Орлову рощу. Ещё не вернулись. Из столицы, от Дмитрия Павловича и старших рот – ничего. Убыли и как в воду…

– Типун вам на язык, Семён Ильич, – суеверно сплюнул Аристов и тотчас перекрестился. – Царица Небесная, молись за нас, грешных…

– Типун, – невесело согласился Яковлев. – Из окружения все прорвались, противника задержали – а толку? Где гвардия, где…

– Будем считать, что никого нет, – перебил Две Мишени с явным раздражением. – Будем считать, что мы одни остались верны присяге, то есть престолу. А младшие роты где?

– В Дудергофе. В Швейцарском домике.

– Тесновато.

– В тесноте, да не в обиде, Константин Сергеевич.

– А в Дудергофе…

– Связи нет и там.

– Понятно. – Аристов резким движением засунул руки глубоко в карманы шинели. – В общем, мы сидим здесь, противник нас обошёл, подъедаем неприкосновенный запас…

– Константин Сергеевич, это никому из нас не нравится, – негромко, но твёрдо отвечал Яковлев. – Пойдёмте, в буфетной на вокзале наш временный штаб. Будем решать, что делать…

Стрелки-отличники кадета-вице-фельдфебеля Фёдора Солонова устроились в общем зале вокзала станции Пудость. Когда-то это был небольшой, аккуратный, почти игрушечный вокзальчик, теперь здесь царил хаос военного лагеря. Кадеты, офицеры, сверхсрочники-фельдфебели… о, а вот и Фаддей Лукич пробежал, озабоченно что-то бормоча себе под нос, вот каптенармус Трофим Митрофанович – постарел с того дня, как выдавал юному кадету Солонову первый в его жизни сапёрный тесак, но бодр! Не бросили корпус, не переметнулись никуда…

За плотно закрытыми дверями буфетной гудели голоса офицеров, а здесь, в общем зале, весело трещали дрова в обеих печах-голландках, было тепло и уютно. Фёдор привалился спиной к стене, вытянул ноги, мечтая о том, чтобы снять наконец сапоги – и тут его вдруг окликнули, вырывая из уже накатывающей дремоты:

– Солонов! Кадет-вице-фельдфебель! Прошу сюда.

Федя заморгал, поднял глаза – штабс-капитан Мечников, самый младший из офицеров-воспитателей, без году неделя назначенный в корпус на одно из отделений самой младшей седьмой роты. Погодите, смутно удивился Фёдор, мальков же вывезли в Дудергоф?..

– Ступайте за мной. – Мечников устало махнул рукой. И сам он был какой-то усталый, помятый, полы шинели заляпаны грязью, а сапоги такие, словно штабс-капитан самолично месил глину все бесконечные вёрсты красносельских практических полей.

Недоумевая, Фёдор шагнул через порог буфетной, и Мечников тотчас захлопнул за ними дверь.

Тут было совсем тепло, даже жарко. Плавал сизый табачный дым. За буфетной стойкой возился полковник Яковлев – он славился своими пирушками, как болтали среди кадет. Пыхтел самовар, лился в походные кружки горячий чай; на подносе белели калачи, нарезана была копчёная грудинка, и у кадета Солонова забурчало в животе. Каши, конечно, им отсыпали, но всё-таки, всё-таки…

– Берите, Фёдор, и подите ближе, – окликнул его Две Мишени. Рядом с ним застыл химик Шубников, и выражение его лица Фёдору совершенно не понравилось.

Остальные полковники, подполковники и капитаны дружно смолкли.

– Вице-фельдфебель Солонов, – чуть официальнее проговорил Аристов, – наши самокатчики вернулись из разведки. Вам, старшему по званию среди кадет, командиру стрелков-отличников, это надо знать.

Константин Сергеевич сделал паузу, и Фёдор инстинктивно вытянулся по стойке «смирно».

– Гатчино полностью в руках войск… нет, не так. Полностью в руках сброда, подчиняющегося не то Временному собранию, не то – командованию германского десанта. Дворец государя занят кадровыми частями Рейхсхеера[39]. Мариенбург – 200-й запасной Ижорский полк. От дворца Северный Палас к нам движутся опять же неустановленные германские части с броневиками и артиллерией за тракторами, с ними – сколько-то батальонов 199-го Свирского запасного полка. Прибавьте к этому народную массу из самых разных слоёв, что громит сейчас Гатчино.

– Что вверх по реке? – отрывисто спросил из-за стойки полковник Яковлев. – Все эти деревни? Репузи? Шоссейный мост в Покизен-Пурской?

– Пока там никого нет, – сдержанно ответил Две Мишени.

– А что за Гатчино? – нервно потёр руки Шубников. – Узел дорог за полумызой, откуда прямой путь на Тайцы и дальше – в Дудергоф и Красное Село? Что в Царском? Что в Пулково? Что, в конце концов, в столице? Что нам защищать, какой пункт, если нас немедля обтекают с флангов? Только без красивых слов, пожалуйста, господин полковник!

– Красивых слов, обещаю, не будет, – спокойно и серьёзно сказал Две Мишени, но Шубников перебил:

– И где те части, с которыми брали платформу Соколово? Где тот сводный полк, казаки, самокатчики, юнкера?

– На это я могу ответить, капитан, – резко бросил Чернявин. – Ввязались в бой на северной окраине Мариенбурга. Под давлением превосходящих сил неприятели отходили через Орловскую рощу на Вайялово.

– А потом? – Шубников принял вызов. – А что потом? Куда они станут отходить дальше? И самое главное – куда станем отходить мы? Мы тычемся, несём потери. А за что мы сражаемся, господа? Нет-нет, я же просил без громких слов, полковник Аристов!

– И я вам уже обещал. Мы сражаемся за мир и порядок. За того, кто их олицетворяет, – за государя. Мы присягали ему и России, поэтому на вопрос ваш, Иван Михайлович, ответить очень легко.

– Опять красивые слова, – поморщился химик. – Господа, мы отвечаем за наших кадет перед Богом и их родителями. Мы ввязались в бой, не преуспели, Гатчино разграблено и сожжено. Придётся говорить «спасибо» германцам, если они и впрямь заняли императорский дворец – всё-таки культурная нация, не то что наша.

Фёдор сжал кулаки. Остальные офицеры тоже загудели возмущённо.

Шубников вскинул руки, заговорил торопливо:

– Нет-нет, господа! Вы меня не так поняли! Германцы – неприятель, с ним должно сражаться до последнего издыхания, как присяга велит; я лишь к тому, что неприятель это культурный, знакомый – вчера дрались, сегодня мир заключим, а завтра, глядишь, союзниками станем. Как с японцами!.. Не станет просвещённая германская нация творить разорения!..

– Угу, не станет, – буркнул Чернявин. – Просто растащат всё убранство, разворуют, испакостят. Вы, капитан, на совместных манёврах с германцами не бывали, а мне случалось. Помню, прибыл сюда их гвардейский егерский батальон, так такое после себя оставили, что только арестантская рота и справилась с уборкой – после того, как им всем пообещали прегрешения простить и наказание списать. Мужики окрестные ни за какие деньги не соглашались.

– Господа, оставьте, – поморщился Две Мишени, видя, что Шубников собрался возражать. – Прошу вас, ближе к делу. К тому же я не случайно позвал сюда вице-фельдфебеля Солонова. Он старший по званию среди кадет. Они имеют право знать, куда мы поведём их, мы, их наставники и воспитатели.

– Считаю, – резко вклинился Яковлев, – что в нынешней совершенно неопределённой обстановке было бы правильно уйти в летние лагеря. Сами ведь знаете, господа, это одно название, что «летние», а срубы тамошние сто лет простоят. Там обширные склады…

– Если их ещё не растащили… – скривился Шубников.

– Там нет холодильников, поэтому только и исключительно продукты длительного хранения. – Яковлев свирепо зыркнул на капитана. – Консервы, крупы, сахар, соль, мука. Можно продержаться.

– Продержаться до чего? – аккуратно спросил Две Мишени. – Чего будем ждать, Семён Ильич? Чья возьмёт? Кто одолеет?

Полковник неожиданно покраснел.

– А вы, Константин Сергеевич, что предлагаете? Конкретно?

– Конкретно, – спокойно сказал Две Мишени, глядя прямо в глаза Фёдору, – конкретно я предлагаю немедленно прорываться в Петербург. Для помощи всем верным присяге войскам в восстановлении законности и порядка. Зря у нас тут целый бронепоезд простаивает? И эшелон?

– Это всё Семён Ильич запасливый, – сказал Чернявин. – Перехватил. Хорошо, что на бронепоезде поручик Котляревский командует, наш, александровец – шестого года выпуска.

– И что? – не сдавался Шубников. – И далеко вы на этом бронепоезде проедете? Если мы даже состав с младшими возрастами дальше Дудергофа не протолкнули?

– Не протолкнули, потому что не проталкивали, – парировал Аристов. – Что там случилось, кстати?

– Забастовка, – мрачно пояснил молчавший до того казачий подъесаул. – Разбежались все, м-мерзавцы. Машинист с паровоза тоже сбежал.

– На бронепоезде машинная команда, надеюсь, надёжная? Кстати, где упомянутый Котляревский? – Две Мишени обвёл взглядом буфетную.

– Надёжная, Константин Сергеевич, – сказал казак. – Ненадёжных не осталось. Дезертировали уже.

– Вот именно, господа, – заметил Шубников. – Против кого мы сражаемся? Против иноземных войск – или против собственного народа?

– Против всех, кто посягает на государство Российское, – оборвал капитана Аристов.

– Знаете, полковник, – вдруг зло бросил Шубников, – вы бы разобрались уж тогда! Если германские войска есть неприятель, то все, кто за союз с ними, – предатели и отступники, или…

– Именно так, Иван Михайлович. – Две Мишени спокойно поднял руку, останавливая вскипевшего казака. – Германские войска вторглись в пределы Отечества. Им нужно давать отпор всеми силами и средствами, не щадя ничего, и самой жизни. Те, кто перешёл на их сторону, – есть изменники, и поступать с ними надлежит соответственно. Вы всё очень правильно сказали.

– Почему же тогда запасные и резервные полки переходят на их сторону? Почему русские солдаты стреляют в нас с вами, а не в них? Почему перед нами возводят баррикады, ломают стрелки, бросают паровозы, а не перед ними? Когда неприятель явился к нам в 1812-м, всё совсем по-иному было!

– Простого человека нетрудно обмануть лживыми посулами, Иван Михайлович. – Голос Аристова был ровен, лишён эмоций. – Но, я вижу, вы считаете, что противостоять вторжению и узурпации власти не стоит. Что ж, здесь хватит офицеров для суда чести.

Шубников, однако, не испугался. Демонстративно пожал плечами:

– Суд чести, Константин Сергеевич, – это, конечно, очень хорошо. Я в ваших руках, я один и никуда не собираюсь бежать. Только объясните мне, пожалуйста, – в ту же наполеоновскую кампанию немало французских роялистов служили в нашей армии. Служили доблестно, как, скажем, граф Сен-При, даже в Военной галерее портрет его висит. Скажите, полковник, они кто – герои или презренные предатели? Когда вступали в свою прекрасную Францию с иноземными солдатами? Когда свергали Корсиканца? И если представить, что германские войска сейчас не нападают на нас, но помогают восстановить порядок, ведь его величество кайзер и наш государь состоят в родстве?

– Если бы да кабы, Иван, – перебил Чернявин, – то во рту б росли бобы. И был бы не рот, а целый огород. Постыдился бы кадета Солонова. Они противника на сутки задержали.

– Да отстаньте вы от него, господа, – махнул рукой Яковлев. – Ступай, Иван Михайлович, ступай. Вижу, не по сердцу тебе всё это. Мы здесь собрались Отчизну и престол защищать, ну а ты у нас человек прогрессивный, тебе свобода на немецких штыках важнее…

– Есть много мест, куда чужие штыки принесли свободу, русские не исключая, – огрызнулся Шубников. – И дело не во мне и не в вас, господа, но в тех мальчишках, которых вы потащите под пули. Сами – идите! Хоть все разом! В полный рост на пулемёты!.. Но детей-то!..

Казачий подъесаул, тихо просидевший в углу всё начало совета, впервые подавший голос совсем недавно, видать, окончательно потерял терпение. Вскочил, одним движением оказался рядом с Шубниковым, подсёк тому ногу, сшиб на пол, придавил.

– Спокойно! Спокойно! – кинулись разнимать сразу полдюжины офицеров.

– Спокойно, – сказал и Две Мишени, когда тяжело дышащего Шубникова поставили на ноги. Подъесаул рычал и сжимал кулаки, но держал себя в руках. – Семён Ильич прав. Не нужно суда чести – чести у вас нет, а потому просто уходите. На все четыре стороны. Хоть в Мариенбург, там у «временных» какой-то «пункт записи». Только смотрите, встретимся ещё раз – уже не пожалеем. А как мы умеем стрелять, вы знаете.

Шубников дёрнул плечами, пытаясь придать себе видимость достоинства.

– Уходи, Иван, – беззлобно сказал Чернявин. – Уходи, Христом Богом прошу. Не вводи в соблазн ни меня, ни кадет. Лошадь возьми и уезжай. Куда хочешь. У тебя сестра, я знаю, в Царском. Вот и давай к ней. Не хотелось бы тебе голову продырявить – химик ты неплохой, глядишь, ещё и одумаешься, а учёные люди России нужны.

Шубников обвёл собрание злым взглядом, кадык его дёрнулся, словно он хотел что-то сказать; однако потом явно передумал, резко мотнул головой, словно пытаясь изобразить поклон, и пулей вылетел из буфетной.

– Что ж, господа, – Две Мишени не дал разгореться дискуссии, – по-моему, пора объявлять погрузку. – И добавил, остановившись возле Фёдора: – Всё ли вы поняли, вице-фельдфебель?

– Так точно, – сказал Фёдор. – Всё.

Да и мудрено ли было не понять!

Мама, всё будет хорошо (фр.). – Здесь и далее примеч. авт.

А чего ты, Вера, со мной в спальне не хочешь? (фр.)

Газовые плиты, в общем подобные нашим современным, появились во Франции ещё в 1857 году. В нашей истории к 1914 году 10 тыс. квартир в центре Санкт-Петербурга имели газоснабжение, газовые плиты и газовые водонагреватели.

Хвольсон, Орест Данилович (*1852–†1934) – выдающийся русский физик и педагог, автор фундаментального «Курса физики» в пяти томах, впервые изданного в 1897–1908 годах.

Прелюдии А. Н. Скрябина считаются технически сложными в исполнении, особенно для непрофессионального пианиста.

Ник Картер – герой популярных детективных историй, подобный Нату Пинкертону. Впервые появился в 1886 году. Романы публиковались в виде еженедельных выпусков «с продолжениями», дешёвыми массовыми изданиями.

Пожалуйста, садитесь, мадемуазель (фр.).

Как давно вы приехали, дорогой месье Солонов? (фр.)

Вице-фельдфебель – унтер-офицерское звание, присваивавшееся одному из кадет выпускного класса за особые успехи в учении и безупречное поведение. Обязанности кадета-вице-фельдфебеля определялись особой инструкцией, утверждённой Военным министерством.

В дореволюционной России не было единого дня начала учебного года. Как правило, в гимназиях год начинался после окончания Успенского поста, 15 августа по старому стилю (29-го по новому). В 1908 году 29 августа пришлось на субботу, так что учебный год в Александровском корпусе вполне мог начаться и с 1 сентября.

Именно так обозначался на дореволюционных картах обелиск, известный нам как Коннетабль.

Подлинный исторический факт. Подвесная монорельсовая дорога на электротяге была сооружена в Гатчине в 1900 году по проекту русского инженера Ипполита Владимировича Романова, вела от Балтийского вокзала к императорскому дворцу.

Гвельфы и гибеллины – политико-военные партии в Италии XII–XIV веков. Гвельфы (название произошло от Вельфов, герцогов Баварии и Саксонии) боролись за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии и упрочение власти римских пап; гибеллины (название от замка Гаубелинг, принадлежавшего династии Штауфенов, южногерманских королей и императоров Священной Римской империи) поддерживали германского императора. Нет ничего удивительного, что вчерашний военгимназист осведомлён о них – об этом, в частности, говорится в учебнике Д. И. Иловайского «Сокращенное руководство всеобщей и русской исторiи (курсъ младшаго возраста)» (Москва, 1869).

Автору известно, что имя «Монтигомо Ястребиный Коготь» введено в русский литературный обиход рассказом А. П. Чехова «Мальчики».

Автор решил просто и незамысловато позаимствовать меню праздничного обеда, имевшего место быть в реальном Полтавском кадетском корпусе в 1911 году нашей реальности.

Стихи Ирины Черкашиной, используются с её любезного разрешения.

Первая колонна марширует, вторая колонна марширует (нем.).

Подлинный исторический факт. Увы, в нашей реальности судьба о. Стефана сложилась трагически: без суда и следствия он был расстрелян одесской ЧК в 1918 году.

Сноска внизу страницы гласила: «Алексѣй Васильевичъ Тырановъ (*1808–†1859) – русскій живописецъ, съ 1839 г. членъ Императорской Академіи художествъ».

Имеется в виду книга «Гений русского сыска И. Д. Путилин» – серия детективных рассказов Романа Доброго (Романа Лукича Антропова), печатавшихся в начале XX века в Санкт-Петербурге.

Нашему читателю это знакомо в вольном переложении С. Маршака, «Гвоздь и подкова»; однако в описываемое время, само собой, этого переложения не существовало, и подполковник Аристов цитирует кадетам английский оригинал.

Самозарядная винтовка Мондрагона – одна из первых в мире магазинных винтовок, использовавших для перезарядки автоматику отвода пороховых газов. Имела поворотный затвор (принцип действия тот же, что и у автомата Калашникова). Испытывалась в России в 1903 году (реальный исторический факт).

Разведчики – вперёд! (нем.)

шинель (нем.).

Не стреляйте (нем.).

Пожалуйста, не стреляйте! Позвольте нам спасти раненого! (нем.)

Доблестные кадеты! Проявите милосердие! (нем.)

Заберите раненого! Мы не будем стрелять! (нем.)

Потерна – подземная галерея, лежащая внутри массивного сооружения или же соединяющая внутренность форта с внешними укреплениями.

В нашей истории подобного рода пособия выплачивались и пострадавшим в событиях так называемого Кровавого воскресенья – вплоть до февраля 1917 года.

Премного благодарен (фр.).

Имеется в виду Санкт-Петербургский политехнический институт императора Петра Великого.

Для сравнения: должностной оклад полковника составлял в то время 2460 рублей в год, то есть 205 рублей в месяц. Правда, к этому необходимо прибавить средства на поднайм жилья, от 72 до 246 рублей в год, и пособие офицеру гвардии, 343 рубля в год. Жалованье тогда выдавалось «в треть года», каждые 4 месяца.

Вы поистине невыносимы, месье (фр.).

Ваше превосходительство (нем.).

Боевая организация социалистов-революционеров – террористическая организация партии эсеров. Её боевиками осуществлены убийства видных государственных и военных деятелей России, в том числе министров внутренних дел Д. С. Сипягина и В. К. фон Плеве, а также великого князя Сергея Александровича; всего же в реальной истории ими совершено было 263 террористических акта, в результате которых погибли 2 министра, 33 генерал-губернатора, губернатора и вице-губернатора, 16 градоначальников, 7 адмиралов и генералов, не считая нижних чинов полиции и армии, агентов Охранного отделения и просто случайных лиц.

Чернов Виктор Михайлович (*1873–†1952) – один из основателей партии социалистов-революционеров.

Спиридонова Мария Александровна (*1884–†1941) – активный член партии эсеров, террористка.

Рейхсхеер (нем. Reichsheer) – название сухопутных войск Германской империи. Не следует путать с Reichswehr – вооруженными силами Веймарской республики.