Захар Прилепин — русский писатель, автор более 20 книг, переведённых на 25 языков и неоднократно экранизированных, политик (создатель движения «За Правду» и «Гвардии Захара Прилепина», сопредседатель всероссийской социалиалистической партии «Справедливая Россия — За Правду»), телеведущий (в числе его проектов — телепрограммы «Уроки русского» (НТВ), «Соль» (РЕН ТВ), «Чай с Захаром» («Царьград»), сериал «Вечная Отечественная» («Звезда»)), музыкант (лидер группы «Элефанк», записавшей 4 альбома), боец и офицер ряда спецподразделений, участник нескольких локальных конфликтов (в том числе в ДНР), редактор ряда СМИ, киноактёр (фильмы с его участием удостоились крупных российских и мировых кинопремий), культуртрегер и организатор успешных фестивалей, зам художественного руководителя МХАТа им. Горького, основатель гуманитарного фонда, многодетный отец…
Книга «Родная речь, или Не последний русский» — попытка отследить деятельность Захара Прилепина по всем указанным и некоторым не указанным направлениям.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© Захар Прилепин, текст
© Людмила Зуева, составление
© ООО «Издательство АСТ»
Пришёл из России — иди, так много её впереди…
Письмо читателя Захару Прилепину
Давно хотел Вам написать, да всё руки не доходили. В наше чокнутое время — времени как раз и не хватает…
С Вашим творчеством я познакомился лет двенадцать назад на своей даче. Сидел перед раскрытой печной топкой, раскладывал в ней щепочки.
Потянулся за газетой для растопки, скомкал её в кулаке, взгляд скользнул по чёрному печатному тексту… Бросились в глаза слова «Родина», «Счастье», «Любовь». Я разгладил на полу разворот «Комсомолки».
Лысый мужик с фотографии рядом с заголовком статьи пристально смотрел мне в глаза.
Начал читать — и забыл обо всём. Сказано в Писании: «И стал свет…».
Все мои бессонные ночи, слёзы ярости, глухая ненависть, и надежда, и любовь, и терзания, и отчаяние — всё обрело смысл…
— Что случилось, Миш? — обеспокоенная мама заглянула на кухню. — Чего молчишь? Читаешь? Что пишут, что-то произошло?
— Статью читаю. Прилепин какой-то пишет. Про Родину. Про любовь.
— Про Родину? А где у него Родина?
— То-то и оно, что Родина у нас с ним — одна…
С тех пор прошли годы. Я многое узнал про Вас. Прочитал всё, что Вы написали, и всё, что было Вами издано. Посмотрел Ваши фильмы. Вслушался в Ваш рэп.
Но тогда, на полу тесной кухоньки, я понял главное: Родина моя — жива!
Когда мой родной уездный городок появляется на взгорье за поворотом федеральной трассы, у меня на секунду останавливается сердце.
Над белёсыми карстовыми обрывами, сверкая куполами церквушек над прозрачными озёрами, подмигивая окнами купеческих особняков, мой город детства надвигается на меня.
Зажатая в треугольнике живописных рек, в неугомонном птичьем грае летом и посвисте завирухи зимой, в поскрипывании деревянной мостовой под пацанскими сандалетами, в бодрящей свежести речных ветров с затонов, моя малая родина живёт внутри меня.
Сверху на неё смотрит поросшая хвойным лесом гора, хранящая тайну Ледяной пещеры, в которой как-то зазимовал Ермак. Каждый год я бываю на этой горе.
На обратной её стороне у подножья белоснежной церкви, где я крестился, раскинулось кладбище. Уже восемь лет на нём лежит моя мама…
Там, под вековыми дубами и берёзами, похоронены все мои предки. От основания города. Те, кто не погиб на многочисленных войнах, не сгинул при отступлении колчаковских войск, не пропал в дальних полярных экспедициях. Когда я иду по аллее к храму, справа и слева они шепчут мне: «Не подведи нас. Теперь ты — наш представитель. Наш посланник».
Так они мне шептали на улицах Сумгаита и Баку, когда небо полыхало от разрывов, когда мой корабль шестибалльным штормом гнуло ватерлинией на волну, когда сотни русских беженцев смотрели на меня как на надежду из кузовов машин…
Когда-нибудь я стану частью своей Родины. Воссоединюсь с предками. Сплетусь с ними корнями. И буду шептать своим потомкам всё те же слова.
Спасибо, Захар, что Вы есть. Я лишь на пять лет старше Вас. У меня тоже филологическое образование и прошлое в бронежилете.
А Советский Союз мы обязательно восстановим! Это неизбежно. Так и будет.
Владислав Шурыгин
Я уверен, что судьба Захара Прилепина вписана особым кодом в современную историю России, и вся его предыдущая жизнь — подготовка к тому новому этапу, который, я уверен, сейчас начинается.
Он был солдатом, он прошёл через политическую кузницу очень мощной, молодёжной, энергичной партии. Он знает, что такое политика! Причем не унылая, скользкая, старческая политика, которой пропитана нынешняя Дума все последние 30 лет, — а яростная, молодёжная, связанная с улицей, с людьми, с их энергетикой. Он всё это прошёл вместе с Эдуардом Лимоновым.
Но Захар остался самим собой. Он состоялся как прекрасный писатель, и будет ещё написано немало книг, — но при этом он принёс и своё писательство, и свой талант в жертву, чтобы заниматься реальной политикой.
Время старых, снулых, пресных партий ушло! Нынешняя политическая магма, нынешний мировой политический котёл требует от России совершенно другой энергетики. И Захар — тот человек, который способен эту энергетику привнести.
Я уверен, что место, занимаемое Захаром сегодня, — это трамплин, с которого он должен совершить восхождение на свою политическую Джомолунгму во имя тех целей и убеждений, которые он все эти годы исповедовал. Именно тогда и состоится его предназначение.
Сергей Пускепалис
С Захаром-писателем я подружился давно, как только мне попала в руки книга «Патологии». Мы с ним пересекались иногда, а потом вместе снимались в фильме «Гайлер», и вот тут уже сошлись близко. И меня в нём поразило соответствие между его личностью и смыслом, который он закладывает в свои книги. Бывает, общаешься с писателем — и думаешь: «Невозможно поверить, что он написал тот роман!». С Захаром как раз наоборот. Он — человек глубокий, сложный, очень любящий жизнь.
Потом начались какие-то встречи, разговоры по телефону. И вот он создал политическую партию «За правду», позвонил, спросил: «Серёж, как ты насчёт этого?» Я внимательно его выслушал, потом изучил его высказывания и его позицию. Зная Захара, я понимаю, что для него всё это — не поза, он искренне хочет помогать людям, подставлять плечо тем, кому это нужно.
Яков Кедми
Я отношусь к Захару с большим уважением за его знания, за его честные попытки высказать своё мнение и старания передать свои умения и силы гражданам России.
Андрей Рудалёв
Сам Захар уже неоднократно говорил о своей поступи по жизни: барабан на шею и бить по нему что есть мочи. Идти вперёд и становиться хозяином своей судьбы, не растрачивая её по мелочам. Между тобой и миром наступает гармония, и ты понимаешь, что тебе хорошо. Через это и достигается счастье.
Леонид Юзефович
Это тот редкий в нашей современной литературе случай, когда талант, интеллект и обжигающий душу военный опыт не разведены по разным судьбам, а слиты в одном человеке.
Иван Охлобыстин
Захар Прилепин — человек эпохи атлантов.
Прилепин — он естественный. Об него, как об чайник, можно обжечься, но он настоящий художник.
Надо двигать Захара Прилепина в президенты.
Жако Хьюи
Папа — тир-р-ран!
Александр Проханов
Прилепин способен на изыски в гораздо большем количестве, но он смиряет свой эстетизм, потому что у него другие задачи — не эстетические, а психологические, моральные, политические.
Татьяна Толстая
Мне не нравится ни позиция политическая Захара Прилепина, ни какие-то его выпады в сторону любой интеллигенции, — это мне всё не нравится, мне он неприятен, но он очень большой писатель! Потому что у него есть сила (мне неприятная), у него есть словесное давление (совершенно не в моём жанре и не в моём вкусе) и масса, масса других литературных достоинств. И я, правый гнилой либерал, я литературу ставлю выше политики, поэтому рукопись Прилепина, попади она мне для оценки, поставлю выше других.
Эмир Кустурица
У вас теперь в России есть один большой писатель — Прилепин. Его роман «Обитель» наряду с Джонатаном Франзеном, который написал «Свободу»… Это два лучших писателя на данный момент в мире.
Игорь Золотусский
Это крепкий мужской стиль, крепкое мужское перо. Для меня писатель — это вера в Бога, и в Захаре Прилепине это есть.
Аньес Дезарт
А в его описании женщин и детей — столько нежности, столько поэзии…
Сергей Юрский
Захар Прилепин очень современен, крайне. Он знает то, чего мы — принципиальные горожане в пятом-шестом поколении — не знаем. Он, житель провинции и даже сельской местности, знает, что́ именно там происходит — и могучее загнивание, и в какой-то степени пробуждение.
Эммануэль Леруа
Ещё ни разу со времён Льва Николаевича Толстого интерес французов к русскому писателю не был столь сильным. Человек вне категорий, сегодня Захар Прилепин называет себя левым консерватором. Но прежде всего это человек, безумно влюблённый в свою необъятную страну, прорастающий своими корнями в самую глубь русской земли.
Возможно, через проявление своей любви ко всем Россиям, Прилепин и исцеляет русский мир от его противоречий, изобретая тем самым национал-синкретизм.
Евгений Фатеев
Прилепин делает очень важную культурную работу по усложнению, утяжелению багажа нашего наследия. Он буквально реанимирует незаслуженно забытых, или не вписывающихся в упрощённую и уплощённую картину мира наших современников-писателей. Становится очевидным, что мы просто не имеем права путешествовать во времени налегке. Наша привычка с лёгкостью забывать превращает нас в очень доступный для манипуляций материал, а это неправильно.
Наталия Курчатова
Прилепин своим многолетним трудом, ну и плюс удача, чего уж там, построил себе позицию, сходную с позицией русского дворянина — когда он ни от кого особо не зависит и при этом очень востребован. Поэтому он один из немногих людей в культурной среде, кто реально делает что хочет и что считает правильным, а не то, что ему диктует железная рука рынка. Отсюда значительная доля того бешенства, которое вызывает его персона у либеральных коллег. То есть дело не в том (или не только в том), что некто взял ужасный автомат и поехал на войну, — а в том, что человек может позволить себе наплевать на мнение света и вместо того, чтобы тусоваться в московских редакциях или выслуживать синекуру в западных университетах, отправиться хоть на Донбасс, хоть в лес к медведям, не опасаясь, что к нему пропадёт интерес.
Захар Прилепин
Что скрывать, едва ли в ближайшее время я бы занялся исследованием своей родословной: ну, крестьяне и крестьяне — Прилепины из села Каликино Добровского района Липецкой области, Нисифировы из села Казинка Скопинского района Рязанской области. Тянули свою лямку, возделывали свою деляночку из века в век.
Одно, впрочем, рассуждение всё время забавляло и веселило меня: Прилепины, прямо говоря, не слишком походили на крестьян — по крайней мере, на деревенских наших соседей. Или на тех крестьян, что я рассматривал в детстве на картинках в иллюстрированных книжках по русской классике.
Родившийся и выросший в русской деревне, с позволения сказать, я тоже никак не походил на писателей-деревенщиков с их строго-ласковыми, чуть стёртыми лицами — хоть на Валентина Григорьевича, хоть на Виктора Петровича, хоть на Василия Макаровича — ну, вы понимаете, о ком я.
Кто-то видел разом Личутина, Абрамова и Белова — и был поражён: они выглядели как старички-лесовички — росточком маленькие, бороды окладистые, глазки острые; три деревенских классика.
Иное дело — Прилепины.
Отец мой, Царствие Небесное, Николай Семёнович Прилепин — сын Семёна Захаровича Прилепина и Марии Павловны Востриковой — был ростом под два метра, с «римским профилем», с большим лбом, черты лица — крупные; играл на многих музыкальных инструментах, рисовал, писал стихи — никогда в жизни никто его за крестьянина не принимал даже; хотя крестьянский труд он знал отменно.
Отец его, мой дед, Семён Захарович Прилепин, тоже был высок, статен, ходил всегда с прямою спиною, лицо и тело имел белое, манеры у него были совершенно благородные, неспешные, а голос — басовитый, как у громкоговорителя. И говор (сейчас приведу важную цитату из Бунина) «старинный, косолапый, крупный». Да! Именно.
Ресницы у Прилепиных были словно выгоревшие, белые, волос — белый, льяной (аляной), а бороды росли у них с рыжиной.
Руки у всех были крупные, пальцы длинные, «аристократические», не крестьянские.
Насколько я мог рассмотреть на фотографиях, которые в родовом нашем каликинском доме висели под стеклом прямо над входом в большую комнату, и более давние предки, и мои двоюродные деды и бабушки тоже имели особую, не совсем привычную породу.
Но всё это оставалось на уровне ленивых размышлений и смутных догадок.
И тут, совершенно неожиданно, пишет мне член Академии ДНК-генеалогии Илья Рыльщиков, и сообщает, что решил заняться моей родословной, и занялся уже. И даже готов сказать, что предки мои — однодворцы.
Прочитав у Бунина портрет позднего, уже оставившего военную службу, но сохранившего определённый склад речи и характера однодворца («Он говорит: що, каго, яго, маяго, табе, сабе, таперь, но всё как-то так, что слушать его большое удовольствие… Главная черта его, кажется, заключается в неизменно ровном и отличном расположении духа…») — я сразу, безусловно, узнал своего деда Семёна Захаровича Прилепина: это он, он; надо же!
В общем, так я, всю сознательную жизнь свою иронизировавший по поводу «голубых» кровей и прочих «наследников по прямой», получил некоторые основания предполагать, что предки мои когда-то потеряли своё боярское или дворянское имя; и хотя это, заранее скажу, не подтвердилось — по крайней мере на расстоянии до тех глубин, куда добрались исследователи моего рода, — жили Прилепины и Востриковы на особицу, права имели особые, и пороть их никто не мог, и являлись они представителями отдельного социального подкласса.
И, наконец, я узнал самое главное — 300–400 лет назад они были служивым сословием и стояли на страже окраин (украин) нашей Родины.
А это, как вы понимаете, знание очень важное и дорогое для меня.
Я не один. За моей спиной стоят мои предки — служилые люди, не раз ходившие в походы: в том числе, скорей всего, на те земли, где служил и я — а они их когда-то присоединяли; так что дело это родовое.
Дальше собственно подробности, предположения и моё генеалогическое древо: только посмотрите, какие там имена.
Я благодарен Илье Рыльщикову, его соавтору Светлане Карнауховой, и всем их помощникам — несказанно.
Сами имена моих предков, пусть даже были они бы чёрной чернью беспородной, — звучат для меня как самая удивительная музыка. В роду у меня были — Зот Прилепин, Тихон Прилепин, Авдотья Прилепина, Марфа, Устин, Гервасий, Василиса…
Илья Рыльщиков
В романе Захара Прилепина «Обитель» главный герой видит во сне своих пращуров, чьё спасение от верной гибели — от стрелы и ядра неприятеля, от пожара — позволило появиться на свет самому герою.
В предисловии к «Обители» автор проникновенно рассказывает о своих недавно ушедших родных людях. (И в «Саньке» об этом же идёт речь.) Также в «Обители» есть запоминающаяся глава о разрушении монастырского кладбища на Соловках.
В рассказе «Бабушка, осы, арбуз» Захар Прилепин пишет:
«
Читая роман Захара Прилепина «Санькя», я выделил для себя монолог пожилого крестьянина:
«
В романе «Санькя» также мне запомнились строки о стирании родовой памяти:
«
И это именно то, что меня самого волнует. Есть интерес к ним, к моим предкам и к людям, с которыми я не состою в кровном родстве, но которые вместе с моими родичами жили на одной земле, рядом, по соседству, ходили на службу в ту же церковь, молились одному Богу, служили тому же государю. Пока жизни тех людей погружены во тьму — родовая память стёрта. Но не хочется с этим мириться. Желание понять и узнать их — всё это очень знакомая и для меня самого история. Радостно, когда в художественной литературе встречаешь темы, которые волнуют тебя самого. Особенно приятно, когда о важном для тебя написано увлекательно и убедительно. А ещё лично мне очень знакомо и близко желание разузнать, разведать, раскопать хоть какую-нибудь информацию о них, о моих родных людях, восстановить утерянную родовую память. Вообще интересно открывать тайны прошлого.
Вот бы провести генеалогическое исследование по Захару Прилепину, однажды подумалось мне. Я поделился этой идеей со специалистом по генеалогии, администратором группы «Генеалогия для всех» ВКонтакте Светланой Карнауховой. Ей идея сразу понравилась, и она согласилась помочь мне.
Почему меня заинтересовал именно Захар Прилепин? Не только ведь из-за правильных мыслей, изложенных в его литературных произведениях, мыслей понятных и близких мне, и созвучных с моими. Не только поэтому. Главное, всё-таки, — из-за войны. Вёдь мы пребываем сейчас на войне. «Какая война? — скажут 90 % простых людей. — Вроде бы вокруг не стреляют, всё тихо».
Но точно такое же легкомысленное настроение наблюдалось у советских людей и в мае сорок первого, несмотря на песню «Если завтра война» и фильмы по этой же тематике. За пару месяцев до кризиса в Ливии не один ливиец не поверил бы, если бы ему сказали, что его страна может в одно мгновение превратиться из самого богатого государства на африканском континенте в пепелище. Люди в массе своей стараются не замечать глобальных политических процессов, происходящих в их стране, на континенте, в мире. Люди живут своими житейскими проблемами. И, наверное, так было всегда, и с этим ничего не поделаешь.
До мая 2014 года и для меня глобальные проблемы были чем-то далёким, бесспорно важным, но почти нереальным, как сюжеты художественных фильмов. «Всё плохое осталось в прошлом и уже не повторится», — думалось мне. Представить себя на дымящихся руинах Сталинграда — такое мне никогда не приходило в голову. Но началась война на Донбассе, в том городе, где я родился, где на тот момент жила моя бабушка, мои двоюродные-троюродные родственники, и глобальные проблемы перестали быть для меня далёкими, абстрактными и не касающимися меня. Захар воевал на той войне. За меня воевал. Нет, он не только человек с ружьём. Не это главное. Это тоже важно, но его миссия важней. Он — идеолог. Он — поэт в России, который больше, чем поэт. Его та, донецкая публицистика, его реплики и посты с места событий в социальных сетях возвращали и возвращают нам самих себя, помогают нам понять, что мы не только поедатели еды и изнашиватели одежды. Мы — кроме этого — люди, у которых есть Родина, мы связаны с землёй, по которой ходим, и в долгу перед ней, о чём мы как-то подзабыли. Он помогает нам вернуть свою идентичность. И спасибо ему за это. Поэтому — Захар. Поэтому возникла идея провести генеалогическую работу именно по его предкам.
Захар
Сложные, конечно, испытываешь эмоции, когда вдруг тебе приносит добрый человек вот такой документ:
Или:
И проводит, выплетает эту ниточку через столетия — ко мне.
Ох.
Илья Рыльщиков
Захар Прилепин своим творчеством и своей общественной деятельностью возвращает нам, людям, живущим в начале XXI века, наше настоящее, возвращает нам самих себя.
Нам на протяжении последних десятилетий вдалбливали, и некоторых почти смогли убедить, что новые классики русской литературы — это Солженицын, Довлатов, В. Пелевин. А тут пришёл Захар с махоркой в закоулках кармана прапрадедовского тулупа, и со смутноразличимым полузвериным бормотанием прародителей, доносящимся из лесных, меж чудью и мордвой, дебрей. А ещё со своим Донбассом он свалился на наши головы, даже к тем, кто не хотел про Донбасс ничего слышать, с неудобной правдой, со старомодной справедливостью, с имперскими установками. Пришёл, встряхнул и отрезвил нас, вернул нам самих себя.
А ещё наши с ним корни переплелись в южнорусском родовом клубке, который существовал даже не на географическом пространстве — южнорусском подстепье, Черноземье — а на военно-политическом. Мы с ним родом из Белгородской засечной черты. Наши с ним предки и строили её, и защищали южную границу государства, и в походы ходили в Дикое поле на татарскую сторону, и свой собственный земельный надел возделывали, и детей на свет производили — будущих воинов, трудяг-землепашцев, матерей будущих воинов, рукодельниц и мастериц. Архангелогородцы — родня Михайле Ломоносову, сибиряки — Ермаку Тимофеевичу, великий Василий Шукшин грезил родным для него по духу и, наверное, по крови Степаном Разиным, есть прекрасные Парма и Тобол. Но мне интересны те удивительные люди — и Захара предки, и мои, и миллионов воронежцев, белгородцев, курян, липчан, тамбовчан, — которые раздвинули Россию на юг и оставили в своих владениях обширные плодородные чернозёмные степи бассейнов Дона, Воронежа, Оскола и Северского Донца. Этих людей можно сравнить с пионерами Фенимора Купера, разве что индейцев они не теснили, напротив, сами терпели жестокие испытания. По расчётам крупного специалиста по российской истории XVII века, советского учёного А. А. Новосельского, крымские и ногайские татары только за первую половину XVII века, угнали в полон 150–200 тыс. русских. Русское население вело ожесточённую борьбу со степняками. Советский историк В. П. Загоровский пишет:
На сегодняшний день в различных лабораториях, находящихся в разных странах мира, жителями России самых разных национальностей сделано уже несколько тысяч ДНК-тестов. Своим проектом «ДНК-тесты замечательных людей» мы на нескольких примерах хотим показать, как знания о прошлом отдельных родовых линий, распутанные волшебные клубки отдельных человеческих родов, дают нам детали изображения прошлого всего нашего народа. Наш проект мы начали с Y-хромосомного анализа Захара Прилепина.
Помните путешествие по венам главного героя романа «Обитель»?
У нас с вами, уважаемый читатель, есть возможность по-настоящему совершить такое путешествие «по реке крови». Осенью 2017 года я договорился с Захаром об его Y-хромосомном тестировании в Московской лаборатории ДНК-генеалогии. В октябре мы встречались для отбора проб, в ноябре был получен результат тестирования. Затем мы в немецкой лаборатории сделали повторный тест на снипы, то есть на подтверждение или неподтверждение принадлежности Y-хромосомы тестируемого к тому или другому снипу (той или другой ветке).
Захар
Вот. Прошёл тесты. Всё теперь про меня известно.
Я финно-угр. В шумеры не взяли.
Почти детективная история:
Маленько не домутировал. А то бы права на трон предъявил бы.
Илья Рыльщиков
О чём вообще идёт речь? Если кто-то не знает, Y-хромосома от отца к сыну по прямой мужской линии копируется практически без изменений, вернее, с минимальными изменениями. И благодаря такому копированию Y-хромосомы можно получить информацию о прямой мужской генеалогической линии человека, отследить родственные связи между людьми и группами людей, осветить тысячелетия человеческой истории, скрытые во тьме.
Захар
Переписал в строчку своё генеалогическое древо по линии Прилепиных. Имена, на которые смотрю зачарованно.
Федот Прилепин (11 колен) — XVII век.
Федот родил Ивана Федотова Прилепина (10 колен).
Его сын был Андрей Иванов Прилепин.
Его сын был Прилепин Семён Андреев (1685–1749).
В свою очередь его сын Степан Семёнович (1721–1800) и Страхова Екатерина Петровна (1722–?) родили Прилепина Евдокима Степановича (1744–?).
Евдоким и его жена Вострикова Мария Герасимова (1742–?) родили Калину Евдокимова Прилепина.
Калина и его жена Ефимья (1751–?) родили Ивана Калинина Прилепина (1793–1840).
Иван и его жена Прилепина Акулина Миронова (1791–?) родили Никиту Прилепина.
Никита Иванов Прилепин (1821–?) и его жена Марфа Демидова (1823–?) родили Прилепина Петра Никитича (1854–?).
Пётр Никитич и его жена Акилина Евстафиева родили Прилепина Захария Петрова (1875–1963).
Мой прадед Захарий Петрович Прилепин, родившийся за сто лет до меня, родил с женой — Кузнецовой Марией Степановной, моей прабабушкой, — моего деда Семёна Захаровича Прилепина (1914–1996).
Прилепин Семён Захарович со своей женой, моей бабушкой, Востриковой Марией Павловной, родили моего отца — Прилепина Николая Семёновича.
Прилепин Николай Семёнович и его жена Нисифорова Татьяна Николаевна родили меня.
Если по мужским именам, то так: Федот — Иван — Андрей — Семён — Степан — Евдоким — Калина — Иван — Никита — Пётр — Захарий — Семён — Николай — я.
Илья Рыльщиков
Чем замечателен результат нашего исследования?
А тем, что цитата из романа «Обитель» о стреле, которая падала за спиной праотца, и о ядре, которое упиралось во встречный ветер, удивительно точно характеризует события, происходившие с родом самого писателя. За 120–150 поколений его родовая веточка едва не погибла, едва не пресеклась, истончала до волоска. Стрелы неприятеля, огонь, мор, болезни уничтожали её и угрожали ей. Может быть, не один десяток раз над этой родовой веточкой нависала угроза гибели, полного исчезновения, — а она всё-таки выжила, и с Екатерининских времён, со времён славных военных побед Суворова, мы знаем, что она начала потихоньку разрастаться и крепнуть. Снова — как в «Обители»:
Мой инструмент настроен тем же камертоном, что и инструмент Захара: я знаю эту сокровенную мелодию, она и ко мне приходила не один раз, я только на нотный стан её не мог записать, не получалось.
Захар
Удивительный человек Илья Рыльщиков провёл потрясающие розыски в моей генеалогии. 11 колен по отцовской линии — Прилепиных (Каликино, Липецкая область), и 8 колен по материнской линии — Нисифоровых (Казинка, Рязанская область).
Предки мои жили на одном месте столетиями. Это потрясающе.
В нашей семье бытовала уверенность, что странная фамилия Нисифоровы (куда чаще встречаются, как известно, Никифоровы) получилась оттого, что когда-то, в стародавние времена, где-то в конторе перепутали букву, и получились из Никифоровых — Нисифоровы. Но всё оказалось не так. Онисифор с греческого означает «приносящий пользу».
Если расписывать по именам, то вот такая картина получается.
Первый известный предок (8 колен) носил имя Леонтий.
У Леонтия был сын Сидор Леонтьев (прадед семи колен).
У Сидора Леонтьева был сын Анисифор (1762–до 1816). От него и пошли будущие Нисифоровы.
Василий Нисифоров (1782–1857) с женой Ариной (пра(5)бабушка) — она родилась в год пугачёвского восстания, 1775, — родил Герасима.
Герасим Васильев (Нисифоров) (1803–?) и его жена Авдотья (ровесница, 1803–?) — родили Нисифорова Ивана Герасимова (1838–после 1883) — моего пра(3)деда.
Нисифоров Иван Герасимович с женой Ефросиньей Ивановной (1837–?) родили сына Феодора Иванова Нисифорова (1868–?) — моего пра(2)деда.
Феодор Иванович Нисифоров с женой Еленой Ивановной (г.р. 1868 — опять ровесница мужа!) родили моего прадеда Георгия Феодоровича Нисифорова (1892–1962).
У Георгия был сын (мой дед) — Нисифоров Николай Егорович (отчего-то не Георгиевичем был записан в паспорт), 1923 года рождения.
Нисифоров Николай Егорович и его жена Елена Степанова родили мою мать, Нисифорову Татьяну Николаевну.
Если по именам, то так: Леонтий — Анисифор — Василий — Герасим — Иван — Феодор — Георгий — Николай.
Вчитываюсь в эти имена трепетно и удивлённо.
Предок Леонтия и Анисифора, Василия, Ивана и Феодора — рязанских крестьян, — я пытаюсь вглядеться и рассмотреть их лица.
Захар
В паспорте написано, что я родился в деревне Ильинка Скопинского района Рязанской области.
Это не совсем так. Семья моя действительно жила в Ильинке и там я провёл детство. Но родили меня в роддоме городка Скопин, в десяти километрах от моей Ильинки, где роддома не было.
Это случилось 7 июля 1975 года; три семёрки в дате моего рождения, считаю, чуть иронизируя над самим собой, время от времени приносят мне удачу.
В Скопине в своё время родился автор песни «Эх, дороги…» композитор Анатолий Новиков, маршал СССР Бирюзов, кинорежиссёр Лукинский, драматург Афиногенов, философ Хоружий, в том же городке жил и учился будущий российский политик Владислав Сурков.
Я был крещён вскоре после рождения в церкви села Казинка — это соседнее с Ильинкой село, откуда происходил родом мой дед по матери.
Татьяна Николаевна Прилепина
Его я задумала ещё до рождения, именно мальчика и с именем уже, хотя досужие кумушки все как одна пророчили «девку». Но родился он.
Ребёнок рос особенным: он не плакал, спал всю ночь, просыпался сухим. С года мог один подолгу сидеть играть, либо листать книжки и рассматривать открытки художественные. Был задумчив и терпелив. В 3 года говорил хорошо, но очень не любил досужих вопросов взрослых, типа «ты чей», «как зовут» и т. д. Дома же очень подолгу расспрашивал меня обо всём, что видел. Сказки почти не читали, как-то взяла сборник Есенина — и он заслушался…
У сына с малого детства особенный взгляд — смотрит, будто видит тебя насквозь.
Захар
Отец мой, Николай Семёнович Прилепин, преподавал в соседней с Ильинкой деревне Высокое историю и одновременно был директором школы. В летние каникулы он брал заказ на ремонт школы и вдвоём с каким-нибудь приятелем красил здание, менял окна, штукатурил и тому подобное. Он всё умел делать, в том числе виртуозно играл на гитаре и баяне, и как баянист был званным гостем на всех свадьбах; рисовал, в том числе на заказ, но чаще дарил свои картины за так, или за «банку вина», как он это называл. Практически все его работы, за исключением нескольких, утеряны.
Отец научил меня ценить живопись: более всего — Константина Коровина и Петрова-Водкина.
Отец был под метр девяносто ростом; во всех компаниях, где я его видел, он всегда был самым сильным и самым умным. Рядом с ним я никогда и ничего не боялся.
В юности отец хотел стать художником, и музыкантом он тоже хотел быть, и, кажется, ещё поэтом — я видел несколько его стихов, в рубцовском стиле написанных; потом они тоже потерялись.
Никем из перечисленных отец не стал, и это его со временем надломило. Он выпивал, как и многие мужики в те времена, но выпивал безжалостно к самому себе.
Впрочем, пока он был молод и полон сил — это не было так заметно.
Мы держали в Ильинке небольшое хозяйство: кур, уток; у нас был огород.
Огород отец вспахивал сам: запрягал лошадь и пахал; я смотрел на это.
Крестьянский труд, как и любой другой, давался ему легко.
Родом отец происходил из села Каликино Добровского района Липецкой области — до появления Липецкой области село числилось в Тамбовской губернии. Каликино стоит на притоке Дона — реке Воронеж. Я считаю себя вспоённым донской водой.
В Каликино я проводил бо́льшую часть лета с самого раннего детства до шестнадцати лет, и считаю эту деревню своей родиной в поэтическом смысле. На окраине деревни есть высокие холмы, куда я уходил и сидел там целыми днями, не зная зачем, глядя на простор и заходящее солнце.
Деда моего звали Семён Захарович, он тоже был высок, белес, степенен, необычайно силён физически, имел басовитый голос, слышимый за целую улицу. Великую Отечественную он начал артиллеристом, командиром орудия, летом 1942 года попал в окружение и в плен, и сидел в немецких лагерях до конца войны. Освободили его американцы. Когда его выпустили — он весил 47 килограмм. К своим он пошёл пешком. Деда допросили и отпустили восвояси.
Со своей женой — моей бабушкой — он поженился ещё до войны, и она, не получив от него ни одной весточки, кроме письма в 1942 году, ждала его всю войну и дождалась.
Письмо это я видел и читал. Там дед писал, что был в страшном бою, они отражали танковую атаку, но теперь всё хорошо и он просит жену ждать его.
Бабушку звали — Мария Павловна, она была настоящая русская женщина, богомольная, терпеливая, никогда и ни при каких обстоятельствах не повышавшая ни на кого голоса. Читать она едва умела, и в школе училась то ли класс, то ли два. Бабушка была, как и дед, каликинская. В речи её было много сугубо казачьих диалектизмов.
Письмо деда тоже потерялось. Оно было на открытке.
Татьяна Николаевна Прилепина
Дедушки и бабушки его любили нежно очень. Будучи учеником в средней школе, он писал необыкновенно трогательные письма им на 9 Мая, — родители мои просто плакали и все письма эти сохраняли.
Захар
Мать моя, Татьяна Николаевна, в девичестве — Нисифорова, работала в сельской ильинской больнице. Рядом с больницей стояла не разрушенная, но ещё не открытая тогда церковь. Я очень часто гулял вокруг этой церкви. Она казалась мне высокой и загадочной.
Напротив церкви стояла двухэтажная школа — потом её разрушили, — где я начал учиться.
Моего деда по матери звали Николай Егорович Нисифоров, они с бабушкой жили в пригороде Скопина — в пору моего детства это место называлось совхоз им. Мичурина. Потом совхоз переименовали в село Успенское.
Дед с бабушкой (мы называли её бабукой) были хлебосольны, постоянно собирали гостей, устраивали огромные застолья. Держали хозяйство: две коровы, несколько свиней, кролики, утки, гуси, куры.
Дед был охотником.
Ещё он научил меня косить. Всё лето я и мой двоюродный брат Колёк, будущий герой многих моих рассказов, занимались крестьянским трудом; думаю, это пошло мне на пользу.
Дед прошёл почти всю войну, начав воевать под Сталинградом и встретив победу в Венгрии. Он был пулемётчиком и потерял только вторых номеров пять или шесть человек. Вообще же из его пулемётного расчёта погибло более двух десятков солдат. Когда они штурмовали Днепр, снаряд попал в плот, на котором они плыли, и все погибли; деда выбросило в воду — он не был ранен, но и плавать не умел; чудом уцепился за какое-то бревно и доплыл.
В 1946–1947 годах дед дослуживал на территории Западной Украины, и всю жизнь ненавидел бандеровцев; «бандера» — с маленькой, потому что это произносилось как синоним «негодяя» или потенциального предателя, — было у него одним из самых ругательных слов.
Когда дед вернулся с фронта, мать его не узнала, потому что на него ещё в 1942 году пришла похоронка. Писем домой он всё это время не писал. Говорил, что тогда он едва умел писать. В школе он тоже учился то ли один класс, то ли два.
На самом деле, сильно контуженного в боях под Сталинградом деда подобрала какая-то баба, и он у неё сначала оклемался, а потом ещё жил какое-то время — дрова, говорит, рубил.
В общем, когда он вернулся, ему заново засчитали поступление на службу — уж не знаю, как он исхитрился объяснить, куда он делся на несколько месяцев. Видимо, по этой причине дед старался не попадаться никому не глаза и даже писем домой не писал.
Он был награждён медалями «За отвагу» и «За взятие Будапешта».
Родители моего деда работали на даче у наркома Ворошилова и видели Сталина. Надеюсь, что в каких-нибудь документах рано или поздно обнаружатся садовники Нисифоровы — это мои.
Бабушку мою, жену деда, звали Елена Степановна, она была родом из-под Воронежа, говорила, что она казачка, и навела меня на мысль почитать книги про Степана Разина — она сама читала романы и Чапыгина, и Злобина. Чапыгин ей нравился больше.
Мать моей бабушки, моя прабабка, была откуда-то из центральной Украины и говорила исключительно на суржике, фамилия её была Толубеева, звали Марией. Я её не застал, она умерла молодой, но бабушка так рассказывала.
В конечном итоге я считаю себя одновременно и рязанским, и липецким, и тамбовским, и воронежским. И заодно немного малороссом.
Бабушка знала песни на украинском и пела их иногда.
Они устраивали с моим отцом концерты — он на семиструнной гитаре, она на балалайке — играли «Страдания»; это было бесподобно.
Когда отец и бабука играли вместе — так выглядело моё счастье.
В Ильинке у нас был проигрыватель грампластинок, и на нём мы непрестанно, целыми днями, крутили два первых диска Александра Дольского, которые отец привёз из Рязани. Пластинку Дольского «Государство синих глаз» 1980 года я до сих пор считаю чудом. Много позже я встретил Дольского и сказал ему об этом. Он был первым поэтом, которому я дал почитать свои стихи. Дольский перезвонил мне и сказал, что я талантлив. Я очень благодарен ему.
Мы прожили в Ильинке до 1984 года и переехали в Дзержинск тогда ещё Горьковской области, где у матери жил брат, писавший ей, что в городе дают молодым работникам бесплатное жильё и можно найти хорошую работу.
Сначала в Дзержинск переехал отец и устроился преподавателем в ПТУ № 44 на проспекте Дзержинского.
Потом приехали мы всей семьёй: мать, старшая сестра и я. Мать устроилась на завод «Корунд». Мы жили в общежитии на проспекте Дзержинского, 36, это был последний дом в городе, дальше начиналась заводская зона.
В Дзержинске, в возрасте девяти лет, я впервые открыл синий томик Сергея Есенина, хотя мама читала мне его вслух ещё в Ильинке, и я, к примеру, был тогда уверен, что «хатывризахобраза» — это одно волшебное слово.
В доме нашем имелось много другой поэзии, отец любил и собирал стихи, но Есенин был, как и я, рязанский, — и это повлияло на мой выбор. Я начал читать его сам и едва не потерял от чего-то неизъяснимого рассудок. До сих пор я могу продолжить любую строчку из стихов Есенина по памяти и сказать, в каком году эти стихи написаны.
В том же году мне попалась в нашей библиотеке книга писателя Злобина «Степан Разин», вся пожелтевшая, в переплёте, сделанном из жёлтой в чёрную крапину занавески — про этот роман мне говорила бабука, теперь я прочитал его, и был совершенно потрясён.
Немногим позже я нашёл романы о Разине Чапыгина и Шукшина, они мне тоже нравились, но Злобин — больше всех. В детстве я перечитывал эту книгу, быть может, двадцать или тридцать раз. Она тронула меня больше, чем «Остров сокровищ» или «Робинзон Крузо».
Хотя, конечно, два американца — Лондон и Твен, два британца — Конан Дойл и Киплинг, и два француза — Дюма и Жюль Верн, — доставили мне много удивительных минут: лучшее из написанного ими — в чистейшем виде волшебство.
Другой моей любовью был Аркадий Гайдар. Помню, я болею, простыл, и мама мне читает «Школу» Гайдара, — прекрасно.
Я стал тем, что я есть, благодаря этим книжкам, моему деревенскому детству и моим трудолюбивым, незлобливым, щедрым старикам. Все они — Семён Захарович, Мария Павловна, Николай Егорович и Елена Степановна — очень сильно повлияли на меня, я всех их очень и по-разному любил.
В девять лет я начал писать стихи.
Первое из написанных мной стихотворений завершалось так: «Люблю я Русь, клянусь».
Отец говорит: «Молодец! Но нужно, чтобы были метафоры, чтобы была образность». Это единственный такой разговор был. А так… Он читал «деревенщиков», читал редкие для деревенского мира книги: Хемингуэя, чуть позже — Газданова. Но больше всего любил поэзию: Есенина, Рубцова. Что я точно унаследовал от отца, так это любовь к творчеству Вертинского и Дольского.
Учились мы с сестрой в школе № 10 на площади Маяковского. Из школьного коридора был виден отличный памятник Маяковскому. Напротив моей школы был роддом, в котором, скорей всего, родился в 1943 году Эдуард Лимонов, но тогда я ещё об этом не знал.
Захар
Юность я провёл в городе Дзержинске. И там Феликс Эдмундович Дзержинский как стоял, так и стоит на центральной площади. Тогда матёрые антисоветчики тоже хотели Дзержинск переименовать, но столкнулись с проблемой — до того, как стать Дзержинском, тут была деревня Растяпино. И на такое даже самые злобные борцы с Советской властью пойти не могли.
А из окна моей школы был виден отличный памятник Маяковскому. Я на него смотрел. Поэтому чего вы хотите от меня. Я дитя эпохи. Воспитанный на примерах Дзержинского и Маяковского, учившийся в школе им. Героя Советского Союза Александра Молева, его бюст у школы стоит. Так что вот.
К тринадцати годам я был совершенно сдвинут на поэзии Серебряного века. Целыми днями я читал стихи и едва не бредил ими. Отец подарил мне печатную машинку и я понемногу собрал антологии русских футуристов, символистов и акмеистов, перепечатывая их собственноручно, двумя пальцами.
Если стихи Маяковского и Каменского (футуризм), Блока и Брюсова (символизм), Городецкого и даже Ахматовой (акмеизм) были доступны, то Мережковского, Белого, Сологуба и Бальмонта, Хлебникова и Бенедикта Лившица, и тем более Гумилёва найти было куда сложнее.
Но я находил.
Во-первых, в разнообразных советских поэтических антологиях, где почти все вышеназванные появлялись время от времени.
Во-вторых, у нас было советское собрание сочинений Корнея Чуковского, и там были, о, чудо, в отличной статье о футуристах — множество примеров футуристических стихов, иные даже целиком; ещё там была статья про Фёдора Сологуба, тоже с целыми стихами в качестве примеров; там я обнаружил блистательную статью про Игоря Северянина — и странным образом влюбился в его стихи, которые собрал в отдельную, собственного изготовления, книжку. Почти всего классического, начиная с «Громокипящего кубка» и года до 17-го Северянина я знал наизусть (сейчас я думаю — с некоторой, быть может, печалью, — что это очень средний поэт).
В-третьих, какие-то редкие издания перечисленных поэтов я обнаружил в запасниках дзержинского Дома Книги, где иногда сидел целыми днями, понемногу прогуливая школу; а что-то к 1987 году начало появляться в периодике.
В любом случае, когда отец прошил и переплёл собранные мною антологии символистов, футуристов и акмеистов — их в России не существовало вообще: собрали их, и начали издавать только лет десять спустя.
Двоюродная моя сестра Саша училась на филфаке — и носила туда мои антологии, потому что других учебных пособий по теме русского модернизма начала века просто не было.
В 1989 году я увидел в кинотеатре работу Алана Паркера «Сердце Ангела» с Микки Рурком в главной роли, и пересмотрел его несколько десятков раз, будучи поражён эстетической безупречностью фильма и явственным ощущением чего-то потустороннего. Рурк там играл гениально.
У сестры Саши был парень — Геннадий Ульянов, носивший прозвище Ганс. Он был музыкантом.
В 15 лет я начал учиться играть на гитаре и сочинять песни — скажем, песню «Вороны» я придумал в 16 лет, записал на аудиокассету, а спустя 25 лет извлёк, немного переделал текст и записал: её исполнил рок-бард Бранимир.
С Геной мы были неразлучны года четыре подряд. Я нещадно прогуливал школу, мы целыми днями слушали музыку, пили пиво и мечтали о скорой славе.
Александра Викторовна Нисифорова
Когда Захару было 16, мы начали переписываться. Я училась в университете в Нижнем, он — в Дзержинске в школе, времени встречаться не было, но главное: письма — это особый способ общения.
Первое письмо я получила по почте 3 декабря 1990-го. Написано красной (!) пастой и адрес, и всё письмо — улыбаюсь… Удивляюсь. Читаю. И как-то прибило меня его мудростью и одиночеством, и искренностью:
С Геной Ульяновым я познакомилась в 1989-м, наверное… Он был человек-фейерверк, улыбчивый и добрейший. Как я их с Захаром познакомила, не помню; пришли в гости и познакомились, долго ли? Даже статейку написала о них в местный «Дзержинец» — «Глоток чистого воздуха». Для меня они оба были ходячими кислородными баллонами, спасающими от удушья 90-х. Они подружились. Дружить им было «весело»: Захар — ломаная линия, ломающаяся на ходу без остановки, — колючий, мучающийся, сомневающийся, Гена — волчок, дитя, его смешили изломы и колючки Захара, он жаждал простоты и радости. «А ещё недавно был у Ульянова, и он был очень счастливый. Я его попросил, чтоб он поделился со мной настроением, а он ответил: „Ты, Жень, какой-то неделящийся!“» — пишет в письме Захар. Но в моей анкете (девчачьи затеи) Захар в 1996-м на вопрос «Кто твой друг?» пишет — «Ульянов»…
И началось творчество. Чудные стихи Захара и музыка Гены. «Они сошлись»… «Инония» — назвали группу, писали альбомы… «Храм», «Откровенность», «С тобой», «В эту ночь», «Любим мы», «Вальс» — одни только названия песен уже околдовывали… Мне страшно нравились все песни — и сейчас очень нравятся!
Я знаю, что их творчество пахнет мартовским снегом, кофе, пивом, дымом, шумом… За славу они расплатились счастьем и угаром творчества. Когда такие прекрасные стихи и самая лучшая на свете музыка, любовь, вечная весна и радость, — зачем признание и деньги? Где ты, Инония?
Захар
Стены своей комнаты в квартире на улице Терешковой, 10, полученной моей матерью от завода, где она работала, были украшены мной плакатами с изображениями Александра Башлачёва, Бориса Гребенщикова, Виктора Цоя и Константина Кинчева. Чуть меньшее пространство занимали Вячеслав Бутусов, Дмитрий Ревякин, Михаил Борзыкин и Александр Скляр.
Тогда же я начал слушать и собирать все записи «Cure», «A-HA», «Depeche Mode». Многие годы любимейшим моим исполнителем был Марк Алмонд, удивительными казались поздний Брайн Ферри и ранний Крис Айзек; пару лет спустя в моей фонотеке появился и утвердился на многие годы Игги Поп.
По-прежнему и я, и мои родители много слушали Александра Дольского, очень любимого моей матерью Владимира Высоцкого и открытого для меня отцом Александра Вертинского, которого я обожал.
К 1990 году мы сочинили с Гансом штук тридцать песен, некоторые из них мне до сих пор кажутся очень хорошими. В том же году наша с ним группа впервые начала выступать на рок-фестивалях, хотя сам я на сцену ещё не выходил.
Если говорить о литературе, то в тот год я начал узнавать греческую поэзию XX века, которую люблю по сей день, особенно мне близки Яннис Рицос и Тасос Ливадитис. Восхищают они меня нисколько не меньше, чем ключевые фигуры столетия вроде Хэма или Экзюпери.
В прозе я тогда же открыл для себя Гайто Газданова — пожалуй, любимого моего писателя по сей день.
Все 90-е я был увлечён сочинениями Генри Миллера.
Не помню, что было моим побуждением, но в эти годы я вдруг начал как остервенелый качаться, и за пару лет достиг каких-то удивительных результатов: я мог целыми днями отжиматься и подтягиваться, бегать по лесу с гантелями, бить боксёрскую грушу, и находил это крайне увлекательным.
Ещё в 1990 году я прочитал Лимонова. В Скопине, на книжном развале, я увидел книгу «Это я — Эдичка» — и, зная, что автор из Дзержинска, купил. Лимоновский роман стал для меня потрясением, в чём-то даже сравнимым с первой реакцией на есенинские стихи. Но там я был ещё ребёнком, а тут уже вытянулся в подростка. (Лимонов был отличным писателем до тюрьмы и в тюрьме, а потом расхотел, но это уже его дело.)
В периодике тогда мне стали попадаться антиперестроечные статьи Лимонова — и я сразу безоговорочно им поверил.
Отец мой был настроен консервативно, хотя в бесконечных политических спорах той поры не участвовал. Тогда все вокруг нас поголовно были демократами, — а отец, ни с кем не споря, уходил что-нибудь читать, закуривая по дороге «Астру».
19 августа 1991 года мы с моей сестрой, по дороге из российского ещё Крыма, попали в Москву; я помню, как весь день бродил по городу и, встречая колонну демократических демонстрантов, испытывал явственное чувство отторжения.
Закончив школу, я пошёл на филфак. Учиться там я не любил, латынь и языкознание еле сдавал, и всё надеялся, что вот-вот мы с Гансом станем известны, и мне можно будет оставить мой университет в Нижнем — кажется, Горький тогда уже переименовали в Нижний Новгород. Филфак располагался сначала на площади Минина, а потом переехал на Большую Покровку.
Но вместо музыки, неожиданно для самого себя, я занялся совсем другим.
Захар
Наверное, на меня очень сильно повлияла смерть отца, — он умер в 1994 году в возрасте 47 лет.
Ещё в 93-м вышел странный указ Бориса Ельцина о пополнении рядов МВД учащимися ВУЗов. Студенты, начиная с третьего курса, могли, прослужив полгода в армии, устроиться на разные должности в милиции.
Прослышав об этом, я решил подать документы: возьмите и меня.
Помню, что в милицию я пришёл с длинными волосами — я же был музыкант. И ещё с серьгою в ухе, в виде крестика. Удивительно, но принимавший документы подполковник не выгнал меня вон.
В итоге, когда таких, как я, набралось достаточное количество, для нас создали в лесу на реке Линда специальную воинскую часть. Я взял академ в университете и пошёл служить. Это был 94-й год.
Для нас специально подобрали армейских, а не милицейских командиров, которые должны были из студенчества стремительно выбить гражданскую дурь — тем более, что служить нам предстояло не положенные тогда полтора года, а куда меньше.
Нас начали терзать бесконечной строевой, ночными построениями и уставщиной, но хватило командиров только месяца на полтора — в виду того, что самих их никто не проверял, они начали бесконечно пьянствовать; в итоге наша служба постепенно превратилась в нечто невообразимое — потому что мы тоже, естественно, пили, тягая водку из соседних деревень. Офицеры прятались от нас, мы от них. Даже не могу понять, что́ напоминала мне моя служба.
Закончилось всё, впрочем, благополучно — после этого приключения я отучился в милицейской учебке, попал в патрульно-постовую службу, и оттуда поскорей перевёлся в ОМОН: тогда как раз началась первая Чеченская, в Нижегородском ОМОНе и в местном СОБРе уже были потери.
Я точно знал, что мне туда надо.
Примерно в те годы я бросил писать стихи, и с тех пор написал их не более пяти-семи штук, и те — случайно.
Хасан Ажиев
Последняя неделя лета, прекрасное солнечное утро. Это был один из тех дней, когда кроме рутинной работы, связанной с охраной общественного порядка на улицах нашего города, мы всем взводом могли совершенствовать свои спортивные и боевые навыки. Это был наш спорт-день! Начинался он с 10:00 и продолжался, как правило, до 15:00. Я приехал пораньше, чтобы без суеты, спокойно подготовиться. Здание нашего отряда находилось на улице Лермонтова, д. 4. (Я специально акцентирую на этом ваше внимание, дорогой читатель, т. к. этот адрес вошёл в боевую историю нашего отряда!)
Приехав в отряд и войдя в двери здания, я заметил паренька лет двадцати со спортивной сумкой на плече. Он стоял у окна дежурной части и кого-то ждал. Передо мной стоял молодой человек, худощавый, но стройный, подтянутый, со своеобразной причёской, больше напоминающей стиляг или хиппи. И без того короткие рукава его футболки были закатаны до самых плеч, оголяя крепкие жилистые руки и округлый бицепс. Было видно, что парень дружит со спортом! Его лицо выражало одухотворённость и спокойствие, взгляд был добрый и в то же время острый, присущий людям с высоким уровнем интеллекта. Я с ним поздоровался и поинтересовался, ждёт ли он кого-то и могу ли я чем ему помочь? Он слегка улыбнулся и ответил, что прибыл к нам в отряд для прохождения дальнейшей службы в нём, если, конечно, возьмут, и ждёт командира отряда. Я ему пожелал удачи, взял у помощника дежурного ключи от раздевалки нашего взвода и направился в её сторону. Прошло не более 20 минут, как в дверном проёме раздевалки появилась крепкая фигура комбата, заслоняющая собой стоящего сзади парня. Я встал, по-военному поприветствовал командира. И в этот самый момент из-за его спины показался тот самый паренёк. Вот, Хас, сказал командир, знакомься, это Евгений, который сегодня примет участие в спортивном дне, и если сдаст все обязательные нормативы по физической подготовке, то станет ещё одной боевой единицей вашего взвода! Я пожал Жене руку, сказал, что рад знакомству, он мне ответил взаимностью.
Потихоньку стали подходить ребята и уже вскоре все были в сборе, во главе с командиром взвода ст. лейтенантом Ещенко Сергеем (фамилия изменена). Построив взвод, Сергей ещё раз, уже официально представил всем Евгения Николаевича Прилепина.
Первым и основным нормативом при приёме в отряд у нас считался спарринг — рукопашный бой с тремя соперниками подряд, с каждым по три минуты. Ещенко определил трёх спарринг-партнёров, в числе которых оказался и я. И мне же первому, благодаря жребию, довелось экзаменировать Женьку. Перед началом схватки Жека слегка прищурил глаза и, расплывшись в улыбке, оголив белоснежные зубы, произнёс крылатую фразу из всеми известного шедевра отечественного кино: «Буду бить больно, но аккуратно!» В ту же секунду раздался дикий хохот всех присутствующих на тот момент в спортзале ребят нашего взвода! Ещё большую комичность ситуации добавляло то, что я по фактуре выглядел гораздо больше, мощнее и был тяжелее кило так на 20! Что совсем не смутило Женьку! Но шутки-шутками, а спарринг никто не отменял. После брошенной Евгением в мою сторону фразы настроиться на серьёзный поединок уже просто не было никакой возможности, и вкладываться в свои удары — тоже. Но за эти три минуты я смог ощутить на себе всю жёсткость и силу ударов соперника. Жека отработал все три спарринга просто на одном дыхании, что не могло остаться без внимания бойцов нашего взвода, и по окончании поединков все ребята пожали ему руку.
Таким образом, пройдя и все остальные испытания, Евгений Николаевич Прилепин был зачислен в Отряд Милиции Особого Назначения, во взвод № 3.
Благодаря своему прекрасному чувству юмора, обаятельности, силе духа, смекалке и образованности, Женька быстро завоевал уважение ребят не только нашего взвода, но и всего отряда в целом и руководства в том числе.
В компании с Женей всегда было весело, но при этом было понимание того, что в случае опасности он всегда придёт на помощь, что на него можно положиться, он не подведёт. Я не знал ни одного человека в отряде, кто бы мог обидеться на ту или иную шутку, остроту, замечание в свой адрес от Женьки! Он это делал мастерски, очень точно, деликатно и смешно! При этом во всём, что касается работы, Женька всегда был человеком ответственным, исполнительным и дисциплинированным. В нашей работе по-другому было нельзя. Мы боевое подразделение, а значит, всё должно быть в наших действиях предельно чётко.
Захар
В марте 1996 года наш отряд поехал в командировку в Грозный, который как раз тогда брали в очередной раз местные сепаратисты при поддержке мирового ваххабитского движения и добровольцев из отдельных бывших республик СССР.
Отряд наш провёл множество зачисток, в которых я тоже, естественно, участвовал, мы сопровождали разные опасные грузы, охраняли офицеров высшего звена, участвовали в боях, брали в плен и вывозили за пределы республики «полевых командиров». Мародёрством не занимались категорически, пленных не избивали и не пытали — короче, всё, что потом вешали на «федералов», прошло мимо меня — ничего подобного я никогда не видел.
Помню, мы подсчитали, что за весну того года в Отрядах особого назначения, что работали в Грозном, погиб каждый двадцатый боец. Убивали тогда каждый день — и добавлялись новые фамилии в фойе ГУОШ (штаб округа) на специальной траурной доске. Мы там как раз стояли, в центре Грозного.
Теперь я не узнаю Грозный — он был изуродован и развален; нынче всё иначе.
Хасан Ажиев
В числе 25 бойцов нашего отряда был и Евгений Прилепин (позывной Захар). Наш борт из Нижнего Новгорода, спустя 2,5 часа после взлёта, приземлился на аэродроме в г. Моздок Республики Северная Осетия. А спустя ещё три часа, уже другим самолётом, мы вылетели в направлении аэропорта «Северный» г. Грозного и через 30 минут были там.
Дальнейшим местом нашей дислокации стал ГУОШ (Главное Управление Объединённого Штаба группировки войск в Чеченской Республике), находившийся в Старопромысловском районе города Грозного.
Прибыв на место, мы расположились в отведённом нашему подразделению помещении размером приблизительно 50 кв. метров. И с этого момента началась наша боевая вахта длиною в 45 суток. Уже на следующий день после нашего прибытия Захар проявил смекалку, и предложил написать на стене здания, где мы располагались, название улицы и номер дома, принадлежавший месту нахождения нашего отряда в Нижегородской области. И таким образом адрес ул. Лермонтова, д. 4, большими зелёными буквами на здании из красного кирпича, был вписан в историю наших, так сказать, славных побед.
За всё это время наш отряд принимал серьёзное участие в боевых операциях и выполнял множество поставленных перед ним задач. Но об одном случае, который особенно врезался в мою память и память тех, кто был участником этих событий, я хотел бы рассказать подробнее.
Начинался очередной день нашей командировки. Кто-то из бойцов уже проснулся, а кто-то только ложился отдыхать после ночного дежурства в дозоре. Согласно распорядку дня, нас ждал завтрак, потом осмотр и подготовка боевого снаряжения и амуниции, а затем — вводные от комбата, после того как он вернётся с общего совещания командиров подразделений, находящихся на территории ГУОШ и руководства Штаба. В районе 11 часов утра вернулся комбат (позывной «Чтиво»; такое ощущение, что позывной ему однажды придумал Захар, с чем комбат согласился, с присущим ему здоровым чувством юмора; но, может, я ошибаюсь). Была поставлена задача: небольшой группой в количестве 4-х человек выехать на автомобиле к месту назначения: это частный сектор, откуда ночью обстреляли место дислокации подразделения милиции срочной службы. Надо произвести «зачистку» данного сектора на предмет возможного обнаружения лиц, причастных к ночному обстрелу. Старшим назначили меня, в команду был придан Захар, который тут же прокомментировал: «Хасана одного отпускать нельзя, а то вдруг его соплеменники перетянут на свою сторону» (громкий хохот); ещё были «Скворец» и «Язва». Командир одобрительно кивнул и сказал, чтобы через тридцать минут были готовы к выезду.
Погрузились мы своим «квартетом» в УАЗик и повёз нас водила к месту назначения. Через час с небольшим, испытав подвеску УАЗа на том, что когда-то называлось дорогой, прибыли в заданную точку. Перед нами был тот самый частный сектор, метров 200–250 в ширину и длиною не более километра: садовые участки с различными постройками, многие были разрушены, но некоторые — вполне пригодны для жизни. А через дорогу, буквально в метрах 100–150, находилось двухэтажное здание, что было обстреляно ночью.
Мы разбились по парам и рассредоточились, двигаясь параллельно друг другу на расстоянии 20–25 метров так, чтобы находиться в поле зрения. Двигаться старались как можно тише, не спеша, всматриваясь в свежую зелень деревьев и кустарников и прислушиваясь. Мы сразу определили, что более тщательно отрабатываем полуразрушенные и уцелевшие постройки. Между собой общались без слов, только условными знаками. Так мы двигались около часа, как вдруг, где-то впереди послышалась человеческая речь, или даже какой-то напев. Обе наши пары, как по команде, остановились и замерли на месте. Знаками друг другу дали понять, что надо сомкнуться и двигаться одной группой. По мере нашего продвижения голос становился всё более чётким, он принадлежал мужчине: тот что-то тихо напевал с явным южным акцентом. Мы, с ещё большей осторожностью, стали приближаться к мужчине. И когда он уже был в зоне нашей видимости, было принято решение опять разбиться на пары. Двое идут прямо на него, а другие двое пробуют зайти со спины, на случай если побежит. Мы с Захаром пошли в обход, чтобы зайти со спины, Скворец и Язва двинулись прямо на него.
Мужик, с густой бородой, на вид лет 45, сидя на стуле, спокойно чистил ствол автомата АК-47. Он был настолько увлечён этим занятием, что даже не заметил, как к нему подходили Скворец и Язва. В то же самое время мы с Захаром находились за спиной «певца».
Это был небольшой садовый участок с маленьким деревянным домиком. «Певец» находился метрах в 25 от дома.
Решение пришло быстро: я шепнул Захару, что лучше будет, если возьмём его мы со спины, чтобы он не успел среагировать и позвать на помощь — возможно, что в доме ещё кто-то есть.
Мы чётко видели Язву и Скворца, а они нас, я показал им жестами не приближаться к «певцу», а взять под контроль дом за нашей спиной. Буквально в два прыжка Захар сумел достичь сидящего на стуле «певца».
Мы оттащили его тело подальше от дома. Захар остался сторожить свою «добычу», а мы втроём решили проверить дом.
В доме мы смогли застать врасплох ещё двух мужчин, у которых при себе имелся целый арсенал оружия. Все трое были нами задержаны.
Захар
В 1999 году, летом-осенью, в начале второй Чеченской, мы ездили в командировку в Дагестан, стояли в Махачкале, и снова катались туда-сюда, сопровождали грузы и охраняли всякое начальство, но толком не воевали, хотя несколько критических ситуаций имели место быть.
В ОМОНе я работал четыре с лишним года, начал с рядового бойца, потом стал командиром отделения, затем, недолго, заместителем командира взвода. Я уже готовился стать офицером, но должность заместителя оружейника, которую мне предлагали, не устраивала меня.
На службе я чувствовал себя отлично — это моя среда, я был там на своём месте. Но тогда нам платили слишком мало — в силу очередного кризиса. Не дождавшись офицерской должности, в самом конце 1999 года я ушёл, даже не предполагая, где буду теперь работать: недавний омоновец, едва ли не более всего размышляющий на тему, кто всё-таки важнее — Иосиф Бродский или Юрий Кузнецов.
Помню, явился однажды к зданию ФСБ в Нижнем Новгороде — и некоторое время стоял там, у входа, раздумывая: заходить или нет. Что-то меня остановило (Бродский или Кузнецов?), я развернулся и ушёл. Мог бы, думаю, сейчас быть офицером в этой структуре. Подполковником, скорей всего, уже стал бы. Неприятие происходившего в стране никогда не означало в моём случае отрицание государства как такового.
Захар
В конце 1996 года в Дзержинск приехал Эдуард Лимонов. В Дзержинске он не был с детства.
После встречи с читателями я подошёл к Лимонову и сказал, что я из ОМОНа и тоже хочу антибуржуазной революции. Ельцина и демократию тех времён я за власть не считал.
Лимонов дал мне свой адрес и телефон. Спустя пару недель написал ему письмо. Там было про то, как я люблю его книги, особенно «Дневник неудачника». И ещё два моих военных стихотворения были в письме.
Он ответил мне. Хотя Лимонов терпеть не мог, когда ему присылали стихи, он написал мне «Стихи у вас отличные, мы дадим в „Лимонке“. Одно». Ещё там было про партийные дела.
Я написал тогда заявление о вступлении в партию, но оно затерялось, в итоге я вступил в Национал-большевистскую партию чуть позже.
Я пришел в 90-е в НБП не как романтик, но как логик, убедившись в том, что иные силы не в состоянии ничего изменить в стране. Элементарный анализ современной политической жизни показывает, что российским партиям вообще не нужны люди с какими-то идеологическими установками и убеждениями. Большинство наших партий — обычные чиновничьи конторы, их можно легко менять местами. Поставьте Жириновского руководить аграриями. Ни с Жириновским ничего не случится, ни с аграриями.
НБП сформировалась снизу, а не сверху, без директив, без денег, в обстановке запугивания и замалчивания.
Самый конец 90-х и «нулевые» были временем активной моей работы с Национал-большевистской партией, впоследствии запрещённой. Помню себя на площади Маяковского в Москве, во время огромной драки с милицией, помню ведущим колонны нацболов в Нижнем Новгороде по Большой Покровской и наши митинги на площади Минина. Задержания и допросы стали моим бытом — из человека в форме я превратился в полную противоположность: смутьяна и революционера. Меня вполне могли посадить в тюрьму, всё к тому шло. Книжки про Степана Разина и юность Аркадия Голикова явно сказались на моём характере.
По взглядам я был безусловно «красным», «левым»; к тому же на те годы пришёлся очередной виток моей влюблённости в советскую литературу: в первую очередь я имею в виду мовистскую прозу позднего Валентина Катаева, Алексея Н. Толстого периода 20-х, поэзию Павла Васильева и Бориса Корнилова. В этом ряду стоит назвать чуть позже прочитанного мной Владимира Луговского.
Вообще же в нацболах парадоксальным и органичным образом соединялось «левое» и «правое», «анархистское» и «консервативное». Глобализм и либеральное двуличие мы ненавидели как чуму.
Нацболов, опередивших время на двадцать лет, большинство воспринимало тогда как маргиналов и дикарей. Страна на тот момент была по большей части аполитична и варилась в русофобской и антисоветской похлёбке, не замечая этого.
Оставленные Россией военные базы в Лурдесе и в Камрани, сброшенная из космоса станция «Мир», — всё это не оставляло иллюзий касательно того, какой видит себя страна в ближайшем будущем. Я не хотел жить в такой стране. Я хотел реванша и возвращения утерянного моим государством.
В 2001 году (после разовой публикации в 1997-м) я начал публиковаться в газете «Лимонка» — одна из первых, если не первая моя статья называлась «Я пришёл из России».
В том же году я начал писать роман «Патологии», который был закончен в 2004 году и опубликован сначала в журнале «Север», потом в «Роман-газете», которой руководил Юрий Козлов — отличный и не оценённый по достоинству русский писатель, умный и парадоксальный. Он стал одним из первых читателей моего романа.
В 2005 году «Патологии» вышли отдельной книжкой в издательстве «Андреевский флаг».
В том году мне исполнилось тридцать лет — странным образом до этого года я никогда не отмечал свои дни рождения, но 7 июля в офис моей газеты на проспекте Гагарина, окна которого выходили во двор СИЗО, пришёл нацбол Илья Шамазов, мы отметили с ним мою днюху вдвоём, и десять последующих лет были практически неразлучны. Илья появляется в качестве персонажа в нескольких моих рассказах.
Илья Шамазов
Когда Женька начал активничать в партии, он казался на голову всех старше. Дело даже не в возрасте; у него был статус, работа, сын. Нам, ядру отделения, всё это не светило, было непонятно. Тем интереснее было подглядывать за ним. Как это вообще возможно? — недоумевали мы. Гонять партийных пацанов на физухах, учить делать газету, ходить на митинги.
Потом были и семьи, и прочее, а Женька пошёл уже на новый виток, началась большая литературная жизнь, которой мы сопереживали и радовались, как своему собственному успеху. Но в начале этой жизни он, как мы все, гонял на московские акции «на собаках», выступал, много писал в «Лимонку». Его яркие и умные тексты привлекали в партию людей поумнее, чем мы сами, романтики и самоучки. Иногда, натыкаясь на старые «Лимонки», ловлю себя на том, что вот они магистральные темы его жизни. Все на местах: Леонов, Есенин, Евгений Маркин… Мой папа, изучая газету, как-то крикнул радостно из соседней комнаты: «Сын, чей это отец с Маркиным дружил?» — то был друг его юности. Выяснилось, что наши отцы дружили с одним позабытым, но чудесным рязанским поэтом в разные годы. Прекрасно тесен русский мир.
Помню, как, закупившись книжками в «Фаланстере», Женька отказался перебегать из вагона в вагон по перрону (так обходили задачу платить за дорогу контролерам). Книжки были тяжёлые, и всё ещё дорогие для любого из нас, Женю это не останавливало никогда, если он и умер бы от голода, то от книжного голода. По-свойски Женька объяснил контре — мол, батя, мы же свои, показал делегатскую карточку партии, которую нельзя больше называть, и нас не стали трогать.
Пустяк, а мне запомнилось на всю жизнь. Оказалось, со своим народом можно разговаривать, а ещё можно найти понимание. Нам чаще нравилось лезть на рожон, чем вступать в переговоры. Эта школа Захара (тогда он только становился Захаром) помогла стать нижегородскому отделению одним из лучших в стране. У нас была молодость и задор сотен глаз, и опыт двух-трёх очень ценимых нами наставников и друзей, которые добавляли отделению новое для всей организации измерение.
Статус Захара перерос тогда статус регионалки, его приметил Эдуард. Несколько раз я просил его, когда было сильно надо. Например, на Стратегию из Москвы рванул Немцов. Странно и ненадолго союзник тогда. Захар нехотя приехал, надо было уравновесить московских чужих в информационном поле, мы это понимали. Эдуард говорил мне несколько раз, что рассчитывает, что я буду влиять на Захара. «А надо ли влиять, — думал я про себя. — Захар сам знает, что надо делать».
Из читательских писем Захару (2020 год)
Вы делаете великое дело. Берегите себя. Я модельного ряда 1965 г., сделан в СССР, знаю, о чём говорю.
Будучи в Москве во времена «Лимонки», неоднократно видел Вас на митингах и улицах, а теперь дико сожалею: ведь мог подойти поближе, побеседовать и всякое такое. А, может, и не надо было.
Захар
В 29 лет совершенно случайным образом пришёл в журналистику. Начал публиковаться, очень быстро выяснилось, что я неплохой журналист. А через месяц редактора, который пригласил меня к себе, уволили. Так я стал редактором газеты. И пока наполнял все эти газетные рубрики, писал про всё: политику, экономику, сад-огород, культуру, гороскопы сочинял сам. Но так как всё это нельзя было подавать под одним именем, я использовал самые разнородные псевдонимы.
Однажды я написал две очень дерзкие статьи по поводу бывшего губернатора Нижегородской области Бориса Немцова. И после их выхода позвонил в наш холдинг Борис Немцов и сказал, мол, у вас там есть два хамских журналиста, увольте обоих. А вот Захара Прилепина, его оставьте. И в итоге этих двух журналистов «убрали», а мне пришлось работать на одну фамилию.
Почему всё-таки Захар? У меня прадед был по отцовской линии — Захар Петрович Прилепин. И как-то я взял и подписался: Захар Прилепин. А потом решил написать книгу — сына тогда я уже родил, дерево посадил, дом построил.
Написал роман «Патологии», эта книжка, отмечу, удалась, за неё я получил первую премию. Ну и думаю: напишу вторую. Написал и снова подписал Захаром, потом уже так одну за другой. И все стали называть меня Захаром, кроме жены, детей и мамы.
Дмитрий Елькин
В начале 2000-х, когда я познакомился с Прилепиным, он уже был большой звездой нижегородской журналистики и главным редактором популярной городской газеты «Дело». Собственно, это он и привёл меня, не имевшего ни соответствующего образования, ни опыта в журналистику.
Надо сказать, работая редактором мейнстримного медиа, Прилепин идеологически вообще никак себя не ограничивал и писал то, что считал нужным, — поэтому не было в регионе более «красно-коричневого» СМИ, чем «Дело».
Кажется, примерно половину всех текстов в газете Прилепин писал, под разными псевдонимами, самолично. И ещё немного — во входившие в тот же медиахолдинг «МК в Нижнем» и «Монитор». Невероятная продуктивность при этом почему-то никак не сказывалась на качестве его текстов: все они были просто отличные.
Ещё более удивительно, что параллельно с ежедневной журналистской и редакторской работой он, как впоследствии выяснилось, писал роман — «Патологии», одну из лучших книжек в постсоветской литературе.
Когда медиахолдинг, в который входило «Дело», прекратил своё существование, мы с Прилепиным открыли «Агентство политических новостей — Нижний Новгород», и вот уже больше 15 лет агентство работает. Кроме того, Прилепин был одним из инициаторов создания «Нижегородского эксперт-клуба» — на сегодня старейшей и наиболее известной в городе экспертной площадки.
Людмила Зуева
На презентацию его «Патологий» — 2005 год, август, Нижний Новгород, — проходившей в нашем конференц-зале, меня загоняли чуть ли не всей редакцией. А я дописывала материалы в номер, торопилась авантюрно на два свидания, да и вообще: книгу не читала, автора ни в глаза, ни за глаза, и ещё тысяча контраргументов. Но когда после пары звонков из своего восточного крыла «Биржи Плюс» в наше западное приплыл самолично главный редактор всего и вся Владимир Викторович Лапырин — стало ясно, что не отвертеться.
И вот я, взбешённая, обречённая и злая, в красной майке и джинсах, влетаю на их литературный пир — ну, просто гарпия во плоти! — готовая растерзать этого «молодого и оооочень талантливого…» И тут же мощная винная волна ударяет мне в клюв, а из гудящей толпы, явно и до неприличия возвышаясь над всеми, весь светясь и паря — приветственно взмахивает он: «Людмила, присоединяйтесь к нам!»
Не, думаю, такого не бывает, надо валить отсюда — но стою как заворожённая. И осиянный уже приближается!
А ведь буквально несколько дней назад мы с ним вскользь познакомились на крыльце редакции. Кто и что он — я не пытала (околополитический, наверное, рыцарь бесконечного нашего «круглого стола»), поболтали ни о чём и разошлись. Однако тот «он» был невысокий, весь какой-то тусклый и прочерневший. «Чёрный человек», — мысленно хмыкнула я, и забыла.
И вот. Теперь передо мной стоял совершенно другой «он»: принц на литературном коне, будущий великий русский писатель — да-да, именно такой силы было его сияние и ощущение в пространстве. И в этой толпе, что ему по пояс, и в этом зале, потолок которого и стены будто растворились, потеряли очертания, дымясь…
Да простят меня все причастные, а, может, и согласятся.
И преображение это до сих пор удивляет меня — словно износил человек одну свою жизнь до предела, окунулся в источник святой, проспался и явился в жизнь новую. Со всем нажитым, разумеется.
И сорвало — понеслось.
Дня через три вышла «Биржа» с моей заметкой о книге Захара. И он не затруднился, позвонил в редакцию и даже застал меня, которую редко кто мог застать, и засвидетельствовал. И тут я впервые узнала, что такое настоящий журналистский дар: умение, оказывается, писать о том, о чём не имеешь ни малейшего…
— Нет, не издеваюсь. А что вы сейчас читаете? — без особых переходов неслось следом из трубки и улыбалось. — А давайте на «ты», а что ты слушаешь, о чём пишешь, кому, а тебе? Кундера, Милан? — по-моему, он слишком прост для тебя; БГ тишит? — хм, согласен, бывает; принципиально аполитична? — славно, а мы вот на выборы идём, и против нас тут…
Всего, казалось бы, несколько простых вопросов-ответов, короткими очередями, в столбик — и вот уже, с лёгкой подачи Евгения Николаевича, Захара, в мою жизнь входит целая армия нечитанных, неслышанных, невиданных — писателей, поэтов, музыкантов, художников. Леонов, Лимонов, Газданов, Рыжий, Кабанов, Проханов, Коровин, Серебрякова, Коржев, Алмонд, Кашин, и ещё, ещё, ещё…
Захар до одури заражал прекрасным — и прицельно, и походя, ненароком. Он весь напитан этим, он проводник и носитель, и с детства, похоже, один не ходит даже в баню — всегда со спецназом русских творцов, да и нерусских тоже…
Через год Захар презентовал в Нижнем Новгороде вторую книгу — только теперь в крутом литературном кафе «Безухов», и с целым десантом издателей «Ад Маргинем». И целый Александр Андреевич Проханов представлял его новый роман «Санькя».
И как Державин, благословлял «этого кудрявого юношу». И говорил, «что Прилепин выживет. Он обрастёт шерстью, он покроется щетиной такой жёсткой, грязной, седоватой, щетиной, которой покрываются бронтозавры или дикобразы в период перехода из одного периода каменного в другой. И он выживет, и он будет творить»…
А Захар, чуть дослушав, мчался дальше и дальше — преумножая красоту и силу России, во имя русское в мире. Растрачивая и не жалея себя и свои жизни… Дай Бог, чтоб не все ещё износил.
Да, главное-то забыла! Меня всегда зачаровывали люди, способные с лёгкостью делать любую работу, даже дико сложную. Когда, как — какая вам разница, просто — раз, щёлк — и готово, принимайте! И при этом не ныть, как было тяжко (а оно так, скорее всего, и было!), а лишь потирать руки и лукаво похохатывать: «Как я вас всех!..»
И это как раз про Захара — более яркого примера я не знаю. Думаю, и не узнаю.
И пока я тут вдохновенно стругаю одну зарисовку — он наверняка написал уже полкниги.
Захар
Я от природы человек семейный, склонный к патриархальному образу жизни, вырос в большой деревенской семье. Нас с сестрой было двое, но каждое лето в наш родовой дом в деревне съезжалась вся родня, двоюродные братья и сёстры, у нас всё время кто-то рождался, подрастал, я часто возился с маленькими…
Мне было 23 года, когда родился первый ребёнок, и у меня не было никакой растерянности или ощущения, что я сам ещё ребёнок и не наигрался. Всех детей мы рожали вместе с женой — и я считаю, что это действует на психику очень благотворно. Я был первым, кто видел моих детей, брал их на руки с рук акушерки. Это немедленно снимает все вопросы, связанные с ощущением отцовства.
Глеб — старший сын, рождён 21 мая 1998. Умница, читатель, многогранный, крайне любопытный тип.
Игнат — второй сын, рожден 12 июня 2004. Очарователен — лёгкий, белый, тонкокостный, я к нему отношусь как к цветку. Помню, году в 2006-м, в шутку я отправил фото Игната на конкурс «Самый очаровательный ребёнок» в одной крупной газете. Фамилию не подписывал. Он занял первое место… Теперь этого ребёнка уже нет — из него вырос другой мальчик, и растёт дальше. Но был и этот. Зефирный. Аляной, как у нас в Каликино (верховья Дона, откуда все Прилепины) говорили. У меня такие же волосы были в детстве. Как лён.
Два сына очень забавно отражаются друг в друге, оба Близнецы, один рождён в 6:20 утра, другой — в 18:20, у одного была бирка с номером 13 в роддоме, у другого — 31.
Кира — третий ребёнок и первая дочка, Водолей, родилась 26 января 2006. Мой нежнокрылый, лучезарный, строгий, неутомимый, добрейший ангел. Доченька.
Кира всегда была и остаётся самой деятельной, самой башковитой, самой собранной, самой отличницей, самой-самой. Самый спокойный, невозмутимый, прямолинейный, нисколько не склонный к рефлексиям ребенок. Кира легко подрывается на любую замуту, не задумываясь.
Лиля — младшая дочка, Лев, родилась 1 августа 2011. Поверьте мне, я уже опытный отец и восторженность мне не свойственна, но Лилечка необыкновенный ребёнок — радостный, позитивный и очень вменяемый. Очаровательное дитя, источает счастье, я в неё просто влюблен и готов всю зацеловать!
Все мои дети похожи на меня — а друг на друга меньше.
От мамы у них — мимика, жестикуляция, речь: мама с ними проводит гораздо больше времени, поэтому это они берут у неё.
Но я не понимаю мужчин, которые боятся остаться наедине с маленьким ребёнком. Мне можно и восемь, и десять детей доверить — всё будет хорошо. Забота о детях — она просто обязывает постоянно быть начеку, постоянно трудиться. Это как в деревне, где утром просто нельзя не встать на работу. Крестьянскую жизнь невозможно приостановить — корову не выдернешь из розетки, её надо кормить, доить. Наверное, во мне генетически отложилась эта тотальная, несокрушимая работоспособность моего отца, моих дедов и прадедов, эта крестьянская закалка.
Сергей Баранов
Прежде всего у Захара с Машей красивые дети. Смотришь — и глаз радуется, и чем взрослее становятся, тем красивее: стать и порода в каждом особо проявляется. И второе, характерное для всех, именно то, что в них род, семья во всём чувствуется. Дети вовлечены друг в друга, внутренне связанные.
Глеб рано мог взять на себя папины заботы, хлопоты обо всех, причём так, что это дело ему своё. Ответственный очень, рассудительный, надёжный, а без этих качеств как с мелочью справиться. Понятно, почему он не слишком считается с внешними вещами, и образовывает себя сам.
Кирочка — ангел во плоти. Красивая, добрая, умная. Правда, поживя в неангельском мире, она научилась отвлекаться от своего прекрасного мира, молча смотреть на тебя и с вниманием ждать, пока ты сам ответишь на свой вопрос. Ведь обычно всё и так понятно. А детскость её открыта только тем, кому доверяет, кто сам может поделиться лёгкостью.
Игнат недолго оттенял Кирочку, ведя себя где можно и нельзя как сорванец со стажем. От, всё того же переизбытка сил, ну и вседозволенности, скажу прямо. В семье Прилепиных каждый выстраивает себя сам под внимательным взглядом других, находя в себе и совесть, и осознанность. Игнат, как я вижу его сейчас, это такой броуновский атом энергии, с непредсказуемой траекторией движения, но энергией доброй и открытой. Жизнь упорядочит сама.
Лилечка, конечно, всем ещё покажет. Она явилась, когда все вокруг уже более-менее определились кто и что они, и думали определять её. Но не тут-то было. Смотря по настроению, она легко оборачивается в течение дня то феечкой, то ведьмочкой, причём для неё эти переходы настолько органичны, будто их и нет. Вся её природа — большая артистка, звёздного безусловного уровня. Так что к Лилечке важно вовремя приближаться.
Ещё одно общее: добрые дети, поскольку воспитаны любовью, то есть свободой, не терпят никакой грубой силы, давления, несправедливости, поэтому если на кого разозлятся, то потому что другой сам виноват.
Захар
Главное — постоянство родителей во всех их желаниях и приказаниях и абсолютная любовь, которую дети должны ощущать всегда — независимо от родительского настроения, дети должны чувствовать, что родители их всегда приголубят, пожалеют и защитят.
В нашей семье детей больше, чем в среднестатистической. Поэтому приказывать и тем более уговаривать не принято. Сказано — все идут и делают, потому что все знают, что папа и мама заняты, у них множество дел, им не до уговоров.
Родители — это обеспечение тотальной защищённости семьи. Отец даёт это с мужской стороны, мать — с женской. Ребенок никогда не должен усомниться в силе, в мужестве, в состоятельности мужчины, иначе — ужасный шок. Моя жена Маша в моё отсутствие поддерживает мифологию отца, отцовскую весомость: отец — главный, принимает все важные решения.
Признаюсь, есть такой культ, созданный в семье без меня — культ папы. И дети ко мне со своими слабостями или сомнениями не пойдут, у нас это не принято. Такие вещи обсуждаются с мамой. Вот от неё, мне кажется, у них нет секретов. Мне они стараются демонстрировать свои успехи.
Мужчину надо научить быть мужчиной, женщину быть женщиной. И ответственности — за всё сделанное каждому придется отвечать.
Мои пособия по воспитанию — классическая литература. Всё, что сказано о чести и совести в «Капитанской дочке», «Дубровском», «Герое нашего времени» — это и по сей день для меня важно.
Сергей Баранов
Да, книги! — это то, чем питаются в семье Прилепиных все, постоянно, в большей или меньшей степени. Старшие уже догадались, что через мир книг им открыт весь мир.
И чуть не забыл про музыку, она в семье фон. Сначала это была папа-мамина музыка, а теперь своя, но ту, из детства, они уже не забудут.
Напоследок скажу, что с ними можно путешествовать куда угодно. Путешествие организует этот разнонаправленный мир в одно. Катишься своим муравейником по миру весело в шуме и гаме детских голосов: хочу на море, не забудьте купить новых книг, оставь эту песню, я не хочу есть, футбол же…
Захар
Мы с женой убеждены, что сам ребёнок будет счастливым, если растёт при чётко обозначенных правилах. Посмотрите, что сейчас происходит в школах: у всех личное пространство! Дети могут принести в школу шокеры, гаджеты, порнографию какую — да всё, что угодно! И учитель не смеет им замечания сделать — немедленно прослывёт садистом.
Но дети должны жить в школе по правилам школы, а не по своим хотелкам.
Дисциплина, правила и устав — вот это они должны из школы выносить. Если нужно, я всегда учителям подыграю.
Потому что не может быть в школе, армии, университете своего личного пространства у человека — он приходит в эти учреждения учиться или служить, поэтому всё личное отодвигается ради того, зачем ты сюда пришёл.
Понимаете, есть вещи больше человека: Господь Бог больше человека, Родина больше человека. Огромные массы людей, которые составляют наш народ, нацию, — вот это больше человека. Семья — больше человека. Дети — больше человека. Есть вещи, которые больше человеческого эго.
Если ребёнку позволить выбирать всё, что он хочет, то хорошего не выйдет. Он ведь и сам-то не знает, что и зачем хочет. Так можно и до распада личности «довоспитываться».
Захар
В 2005 году роман «Патологии» вышел отдельной книжкой в издательстве «Андреевский флаг».
Три года подряд я ездил на литературные семинары в Липках, где, в числе прочих, познакомился с очень важным в моём становлении и в жизни моей человеком: Леонидом Абрамовичем Юзефовичем. Многие годы я почти безрезультатно пытаюсь научиться у него меньше говорить, не умничать, ничего не предсказывать, никогда не позировать, думать по большей части о поэзии и не стараться быть правым в каждом споре.
Другим современником, чуть позже поразившим моё воображение, станет писатель Александр Терехов, которого я считаю исключительным, аномальным явлением в русской литературе и в русском языке.
В Липках начало формироваться наше литературное поколение, которое некоторое время именовали «новыми реалистами»: Сергей Шаргунов с тех пор мой ближайший соратник и товарищ.
Я сразу поставил себе цель публиковаться и в «Новом мире», и в «Нашем современнике», — тогда противостояние патриотов и либералов имело значение, — я решил, что заставлю иметь со мной дело представителей любых групп и кланов. В сущности, так и получилось.
Я успел увидеть Валентина Григорьевича Распутина и лично сказать то, что считал самым важным, и пожать ему руку, которая помнила тепло рукопожатия Леонова; дальше это тепло шло к Горькому, к Льву Толстому, к Тургеневу, к Гоголю, к Пушкину. Несколько раз мне звонили от Распутина и передавали его слова обо мне и о моих книгах, которые я помню по сей день и никому не скажу.
На Западе меня больше всего переводили во Франции и в Сербии — я был в этих странах десятки раз. Ещё меня много переводили в Италии. Вообще мои книги переведены примерно на 25 языков; но это ничего особенного не значит.
Василина Орлова
«Патологии» — безусловно, первая полновесная художественная книга о Чечне. Она написана со спокойных и на удивление здоровых мировоззренческих позиций: в ней нет ослеплённой ненависти, но бушуют сильные чувства. В «Патологиях» есть острое ощущение сложности сплетения событий, которое приводит к подчас напрасной, словно «нечаянной» гибели наших парней в Чечне. Книга напрочь лишена всевозможных «соплей и вздохов» — написана, как вырезана, серией острых, рельефных, зримых картин. Она действительно «патологична» веющими от неё душевной зрелостью и трезвостью.
В книге две основных сюжетных линии, одна связана с событиями, которые непосредственно развиваются на глазах читателя в Чечне, другая — с воспоминаниями повествователя: уездный город, картины детства, смерть отца, любимая девушка, ревность, верная собака… Линии жёстко запараллелены, но ощущения предзаданности развития повествования не возникает — по спирали нарастающее напряжение остаётся неослабным до самого конца, «вспыхивает» в финальной сцене.
В предельных формах проявлены характеры бойцов — все они узнаваемы. И заезжий «чин», и командир Семёныч, и Плохиш, и Язва, и Монах — все эти люди ещё долго будут жить с читателем и после того, как он закроет книгу.
Автор не знает, как и читатель, что́ именно в обстановке, когда всё перевернулось, хорошо, а что плохо, — он пытается разобраться. И поиск остаётся художественным, что важно: никакой публицистики, которой по понятным причинам грешат и лучшие опыты письма о Чечне. В пути своего внутреннего поиска повествователь доходит до серьёзных метафизических обобщений, почти прозрений — исподволь он как бы прорывается в другой пласт реальности.
Захар
На мой взгляд, любое истинное человеческое чувство всегда балансирует на грани патологии, обрыва в хаос и душевный распад. Однако если чувство не дотягивает до этого острия, оступись с которого — и ты впадёшь в безумие, — значит, оно неполноценно. Рационально, высушено. Быть может, даже лишено божественной силы.
Валерия Пустовая
Писатель Захар Прилепин вырывается из войны, когда-то «благословившей» его на литературу. Его роман позволяет говорить не только о пережитой автором конкретной войне в Чечне, но и о войне вообще, о жизни и смерти, а также о композиции, особенностях авторского языка, символах и метафорах — в общем, обо всём том, что делает военную прозу не продуктом войны, а произведением искусства.
Героем своего романа Прилепин выбирает солдата с сознанием «гражданского», не подготовленного к войне человека. Егор Ташевский не воин, не герой. Он человек хрупкой психики, ломкой смелости, не сумевший вписать войну в своё представление о нормальном. Егор постоянно признаётся самому себе в нежелании выполнять задание, рисковать, проявлять инициативу в бою.
Перепады отчаяния и порыва к выживанию, постоянно совершающиеся в душе героя, демонстрируют хрупкость и — в то же время — неистребимость жизни в человеке.
Субъективность описаний — это, по моему мнению, прорыв, совершённый Прилепиным в военной прозе. Его герой как будто действует не в пространстве — среди предметов, фигур, законченных трёхмерных образов, — а только во времени, подробно проживая мгновенные вспышки чувств и впечатлений, воспринимая реальность в частях и бликах. Прилепин изображает не человека на войне, а войну в человеческом сознании.
«Фирменный» стилистический приём Прилепина — реализация метафор, фантазий, иносказаний, столь же подробно, как реальность, описываемых:
Наталия Курчатова
Прилепин даёт «типичную» картину войны как быта: с бесцельными перестрелками, случайными смертями и тем, что следует называть «военными преступлениями». Но вся эта жуть выглядит дико обыденно и достоверно — и так же достоверно люди на неё реагируют. Кто-то погибает, кто-то звереет от крови. Большинство просто пытаются выжить и, во вторую очередь, сохранить в себе нечто человеческое. Думается, в этом причина того, насколько стремительно и по большей части искренне Прилепина признали и даже подняли на щит: «Патологии» ни в коем случае не создают прецедент для дальнейшего, но в своём роде — только не пугайтесь — легитимизируют Чеченскую войну на основе свершившегося факта. Заставляют узнать, осознать, ужаснуться и — в конечном итоге — принять случившееся как реальность. С оторопью, но без истерик.
Да, всё, чем можно пугать детей, там имело место. Да, война — это жуть, боль, кровь, предательство, патология. Любые наши ночные кошмары происходили и происходят не за краем Ойкумены, а совсем рядом, и парни из соседнего двора в этом принимали или до сих пор принимают участие. Можно попытаться спрятаться, убежать, не допустить и предотвратить, но в итоге всё равно каждый будет за себя и в лучшем случае за того парня; и действовать будет по обстоятельствам. Очень жизненная, как ни крути, логика.
На войну уходят, говорит Прилепин. Но с неё и возвращаются. Иногда. И необязательно калеками, отморозками или больными и несчастными на всю голову.
Как ни странно, книга Прилепина — это роман воспитания и надежды. Роста, ученичества и смирения. Смирения с тем, что уже произошло.
Можно только надеяться, что за воспитанием придёт возмужание; и как Ташевский, возвращаясь, не идёт в киллеры, а усыновляет ребёнка, — так и общество, пардон за тривиальность, перестанет как тешить себя мифами, так и язвы смаковать.
Если ребёнок заболел и плачет — его надо лечить. А не молиться, бить по голове табуреткой или сокрушаться, что вовремя не сделали прививку. Если происходит война — то её приходится воевать, хотя лучше было подумать заранее. Вообще хорошо бы дети не болели, люди не умирали, не было войны и над одной шестой суши всегда светило солнце. Но… Но так не бывает. И каждая война даёт России своих писателей.
Владимир Бондаренко
Чеченская война родила своего прозаика спустя пять лет после его возвращения из солдатских окопов. Страшный роман «Патологии» Захара Прилепина. Страшный своим реальным знанием войны. Я бы его, не задумываясь, поставил в один ряд с ранней фронтовой прозой Юрия Бондарева и Василя Быкова, Константина Воробьёва и Виктора Астафьева.
С этим романом Захар Прилепин сразу вошёл в лидеры своего поколения. На голову опередив всех своих сотоварищей, уже годами публикующихся в толстых журналах. От участников «Дебюта» до завсегдатаев липкинских литературных обсуждений.
У Прилепина показана реальная война, а не бытовые зарисовки богемно-наркотического состояния пятнадцатилетних юнцов, выдаваемые за откровения всего постсоветского поколения. Любая бытовая жуть уличных подворотен читателями отстраняется от себя, как нечто чуждое; будни чеченской войны от себя не отстранишь. Это уже наша реальная история.
В Чечне воюют безжалостно и беспощадно. И не убьёшь ты, вчера ещё студентик и маменькин сыночек, волею судьбы попавший в армию, воспитанный на самых гуманистических идеалах, — тогда убьют тебя.
Придёт время — и уже опытные, обстрелянные ребята сами будут рваться в бой и мстить за погибших друзей. И отказываться даже контуженные и раненые — уходить из отряда, потому что уже их всех связывает какое-то смертельное братство. Придёт время, и во время боя выбитые из своего здания бойцы не будут уже чувствовать ни холода, ни голода, будут брести часами по холодной воде, ибо выйти из воды — означало умереть.
В романе Захара Прилепина практически нет отрицательных образов. Даже трусоватый Руслан со временем вписывается в их отрядную жизнь. Все как братья, у всех всё общее. Но и к этому братству они пришли лишь через законы войны. Или будут вместе и выживут — или каждый за себя, и все погибнут. Нет места эгоизму.
Роман не идеологичен. В нём нет ни анализа причин войны, ни тех или иных инициаторов её, дельцов, заинтересованных в войне и с той, и с другой стороны. Всё страшнее. Реальнее и проще. Воюют наши и не наши. Гибнут наши и не наши. А в период между боями ходят на рынок, где у чеченок же и покупают питьё и продукты.
Леонид Юзефович
Захар Прилепин попал в Чечню совсем молодым, но его личный духовный опыт был объёмнее, чем у большинства его товарищей по оружию, в том числе куда более взрослых и житейски опытных, чем он сам. В его романе ощущается традиция не «окопной прозы», а советской литературы 20-х годов с её экспрессией — рваной, мучительной, ищущей свой язык для невероятного, небывалого и дикого.
За «Патологиями» угадывается влияние не Григория Бакланова, а Артёма Веселого, не Бондарева и Быкова, а Вс. Иванова, Газданова и Бабеля. Может быть, потому что эта война — тоже отчасти гражданская. Со всеми ужасами таких войн.
И ещё. Проза Захара удивительно кинематографична — не в том пошлом смысле, что её удобно переложить в сериал, а в изначальном, опять же из 20-х годов идущем понимании литературы как высокой хроники, обязанной запечатлеть те подробности бытия человека во времени, которые никакими иными способами сохранены быть не могут.
Кинематограф может принять эстафету у этой книги.
Александр Токарев
Захар Прилепин показывает нам несколько сцен из истории «незнаменитой», как сказал бы Александр Твардовский, Чеченской войны. Неторопливое повествование об армейском быте, взаимоотношениях с местным населением, отдельных зачистках и коротких перестрелках плавно перетекает в душераздирающий кошмар, наполненный криками боли, пятнами, а то и потоками крови, оторванными конечностями, смертью и мраком. Читая «Патологии», мы слышим лязг передёргиваемого затвора, треск автоматных очередей, чувствуем запах гари и вкус армейской еды. Мы как будто оказываемся в том кромешном аду, куда по злой воле рока были заброшены герои Прилепина, и каждую потерю переживаем как личную трагедию. Только человек, сам являвшийся участником чеченской бойни, корректно называемой властями то наведением конституционного порядка, то контртеррористической операцией, мог написать такую пронзительную и натуралистичную книгу. Но только писатель мог сделать её художественно убедительной. Может показаться странным, но после прочтения «Патологий» у читателя не возникает чувства ожесточения или опустошения, — наоборот, закрыв книгу и всё ещё мысленно сопереживая её героям, как выжившим, так и погибшим, читатель, понимающий теперь цену мира, который был добыт для него на той войне, становится немного добрее и человечнее. И вместо озлобленности в душе остаётся ощущение просветления.
Юрий Пахомов
Удивительно точно схвачена интонация романа. Всё время кажется, что звучит печальная восточная мелодия, она чиста, как и короткая жизнь солдата, в ней нет фальши. Простыми, на первый взгляд, примитивными средствами автор достигает предельной психологической убедительности героев. Такое возможно, если пропустишь всё через себя, через свою душу.
Язык романа динамичен, ёмок. Я противник так называемой ненормативной лексики. Но как упрекнёшь Прилепина за матерок, срывающийся с уст его героев? В боевой обстановке, под пулями, когда на твоих глазах гибнут друзья, по-другому не скажешь: уйдёт правда жизни. Да и не злоупотребляет автор, просто говорит на языке солдата, и ему веришь.
Молодой писатель-боец не боится окопной грязи, запаха пороха и нечистот. Его сцены «зачисток» и операций порой излишне натуралистичны. Но опять-таки — как обвинишь в этом автора, который даже дома продолжает жить на войне, она возвращается к нему в ночных кошмарах и не покинет до конца жизни. Жестокая правда о войне нужна для того, чтобы войн больше не было. И это нравственно.
Олег Тюлькин
У Прилепина получился не мрачный безысходный дневник, не разрозненные «записки из сапога», структурированные в некое подобие книги, а настоящий, полноценный, современный роман. В нём и страстная любовная история, закончившаяся трагедией, и сумасшедший боевой драйв, и грязный юмор войны, абсолютно немыслимый в условиях мирной жизни. Сюжетная линия безупречна настолько, что не придерётся даже самый придирчивый критик. Язык — качественный, живой, кипящий. Читаешь и обжигаешься, но остановиться просто невозможно. Порой навещают совсем уж крамольные мысли в духе раннего Маяковского: если и нужна была эта чеченская бойня, то лишь для того, чтобы на свет появился роман «Патологии».
Станислав Панкратов
[форум «ArtOfWar», 26.05.2005]
Ну, не нахожу я таких слов, чтобы передать здесь своё впечатление от романа, нет таких слов в привычном литературоведении! Роман написан живою кровью. В литературном и психологическом аспекте это и не роман даже — это такой сгусток живой армейской жизни, кровавых событий, навязанных всем нам в начале 90-х… И ещё скажу: чтобы только прочитать такое — нужно собраться с мужеством. Уровень правды в романе Захара Прилепина — потрясает. Причём роман написан не как современная страшилка, отнюдь. Это и сильная литература, и новое слово в военной прозе.
Георгий Анджапаридзе
Это — настоящая, крепкая проза очень одарённого человека. Она прозвучит особенно ярко на фоне вялых современных «текстов», которые сегодня публикуются в огромном количестве.
У Прилепина — удивительно ёмкая стилистическая манера:
А вот как даётся ощущение города Грозного:
Юрий Козлов
Это роман о войне без идеи войны.
Испытание войной по Прилепину — это испытание адом (без смягчающих обстоятельств), и каждый тут определяет собственное место сообразно своим человеческим (или нечеловеческим) качествам.
Это не столько литература, сколько «крик» «безъязыкой» войны, которая наконец обрела возможность нарушить долгое молчание.
Это роман о цене человеческой жизни в современной России, о бесконечном нравственном падении тех, кто по идее должен защищать народ, о поголовном воровстве и предательстве.
И в то же самое время — это роман о солдатском братстве, о мужестве, о чести и достоинстве, о противостоянии безобразному и несправедливому миру, уродующему слабые души и ожесточающему души сильные.
Степенью этого ожесточения, собственно, и определяется крепость существующего в России порядка вещей. Народ добр и безволен — но это не может длиться вечно.
Сергей Белавкин
Как мне показалось, «Патологии» для Прилепина — что открытая рана, когда мясницким ножом без наркоза отсекли живую плоть, которая больше не приживётся, или тяжёлые роды для женщины, после которых наступает бесплодие. Прилепин честно и откровенно поведал о событиях, которые лицемерные политиканы, депутатишки заигрывающих с народом партий до сих пор не отважились назвать войной, всего лишь «наведением конституционного порядка», рассказал, как видел и как знал, выплеснулся весь, без остатка. «Патологии» — его, рождённое в муках, поте и крови дитя. Что же дальше?
Сергей Князев
В 2005 году писатель Захар Прилепин вошёл в шорт-лист премии «Национальный бестселлер» с дебютным романом «Патологии» — автобиографическим сочинением о Чечне.
Второй его роман «Санькя», выпущенный издательством «Ad marginem», также оказался в финале «Нацбеста»: бывший омоновец Прилепин стреляет довольно кучно.
Да, омоновец. Бывший нижегородский филолог, милиционер, прошедший обе чеченские кампании, многодетный отец, ныне — журналист и активист Национал-большевистской партии, — в общем, в свои 30 уже человек с биографией.
И впечатляющую свою биографию он конвертировал в роман — не менее впечатляющий. Про то, как вялотекущая позиционная война прогнившей, но оттого не становящейся менее кровожадной и подлой власти с одной стороны и радикальной молодёжной группировки «Союз созидающих» — с другой, перешла в активную фазу, а главный герой Саша Тишин, которого бабка с дедом зовут Санькя, и его бойцы захватывают в губернской столице здание местной администрации…
К чести Прилепина, как всякий настоящий художник, он выше, больше, интересней, нежели его политическая программа. Не уверен, что показать это входило в замысел автора, но читателю очевидно: Санькя и окружающие его пацаны и девушки, ровно как и те, с кого их образы списаны, идут в политику и, если угодно, революцию не ради власти, денег, самоутверждения, стремления к справедливости и так называемой свободе, а скорее от растерянности перед жизнью и от отвращения к ней — что бы там ни говорил их вождь, «философ, умница и оригинал Костенко», легко угадываемый прототип которого, надеюсь, ещё получит жернов на шею за соблазнение малых сих.
Претензии «Союза созидающих» к власти, так же, как и реальных нацболов, скорее этического и эстетического характера, нежели политического. Но хороший человек — не профессия; убожество оппонента и собственные страдания ещё не аргумент, а честность — не идеология. Союз созидающих? Что, спрашивается, созидающих? Ничего, кроме партии, показывает Прилепин, построить эти хорошие в сущности люди не в состоянии. Они не принимают окружающей их жизни, а другая им просто неизвестна — и потому выбирают то, что выбирают.
Жить быстро, умереть молодым.
Павел Басинский
Роман очень серьёзный. Настолько серьёзный, что я настоятельно рекомендовал бы ознакомиться с ним властям предержащим. Хотя бы для того, чтобы они понимали, с какой именно молодёжью имеют дело. Откуда вырастает её стремление крушить «макдональдсы», разбивать витрины дорогих магазинов и ресторанов и в конце концов (это уже, конечно, фантазия автора) захватывать административные здания в крупнейших губернских городах.
Вырастает из ощущения безнадёжности. Весь роман пронизан этой ужасающей смертной тоской молодых людей по «честным» поступкам в атмосфере всеобщей лжи. По гибели всерьёз.
Александр Проханов
Очень важно, что Прилепин описал это явление. Оно шире, чем лимоновское движение. Прилепин описал состояние молодых умов, этот радикализм, с одной стороны, нигилизм, а с другой стороны, жертвенность во имя идеи, во имя имперского мифа. И это для всех открытие.
Молодёжь всё больше и больше втягивается в политическую жизнь. Либо её туда вталкивают. Представители более старшего поколения чувствуют, что они не в состоянии выйти на улицу, они уже утратили эту энергетику, они хотят себя подпитать этой молодой кровью, молодым мясом. Есть пушечное мясо, есть политическое мясо. Все эти организации — «Наши», «Идущие вместе», «Молодая гвардия» — это такое политическое мясо, которое вербуется властью.
Может быть, кажется, что это большая сила — потому что их много. Но, с другой стороны, это ничтожная сила — потому что она не окрылена идеей. Они не готовы умирать за свою идею. Небольшая группа людей, способных умирать за идею, может совершить очень много.
Покойный Зиновьев, когда он вернулся в Россию, сказал, что если бы в стране нашлось десять тысяч человек, способных умереть за Родину, то не было бы ни ГКЧП, ни ельцинской революции. В России тогда не нашлось такого количества подобных людей.
Прилепин показывает, что их количество сегодня нарастает. В России появляются люди, готовые умирать. Это люди войны. Если сравнивать их с теми, кто нанят властью, то можно сказать, что это абсолютно полярные люди.
Язык книги — это очень хороший, добротный русский традиционный язык, достаточный для того, чтобы изобразить вот эту группу явлений, группу людей, этот слой новой пассионарной молодёжи, очень жестокой, очень жертвенной, очень циничной и идеальной одновременно с этим.
Лев Данилкин
Прилепин-писатель работает резкими, отрывистыми движениями — ломает и гнёт синтаксическую арматуру, а потом наотмашь кидает на неё куски глины, быстро долепливает рельеф, не церемонясь с материалом, будто назло кому-то неестественными инверсиями добиваясь нужного эффекта, — получаются грубые, шероховатые, мосластые, люмпенизированные языковые тела, словно покорёженные напором витающих в атмосфере потоков ненависти, любви и агрессии.
Эффект есть, и стиль романа соответствует содержанию, в нём тоже — выброс тестостерона, и да, у Прилепина хорошо получается писать драки, митинги и погони. Другое дело, что когда та же манера используется применительно к «мирным» кускам, получается претенциозно; это режет слух, и довольно часто. Почему он не может остановиться?
Похоже, для Прилепина борьба с «гладкописью» — момент, существенный сам по себе; для него важно всё время насиловать язык, держать градус, вышибать из текста «литературность», которая, не исключено, воспринимается им как своего рода стилистический аналог социальной чуждости, буржуазности.
Роман Сенчин
По крайней мере, в литературе, на бумаге Захар Прилепин продолжил извечный классовый бой. Такие искренние, взбадривающие книги — редкость.
Особенно сильны в романе главы о вымершей уже среднерусской деревне, которая веками была кормилицей и оплотом страны. Уже не поднимающийся с постели дед Саньки олицетворяет то ушедшее поколение, которое умело и работать, и воевать, и терпеть голод. А после него — провал, вязкие, мелкие волны рождающихся и умирающих (быстро гибнущих) людей.
И Санькя со своими ровесниками, может быть, первое за долгое время поколение, способное на самоубийственный, но настоящий поступок… Конечно, несколько фантастический у романа финал, и в то же время на редкость сегодня оптимистический. Своего рода, это программа действий для тех, кто желает справедливости. И в то же время у автора трезвое отношение и к своему герою, и к его соратникам.
Захар [интервью «МК»]
Я много времени провёл в партии, среди нацболов, несколько лет являлся одним из неформальных руководителей нижегородского отделения партии. В то же время я никогда не был профессиональным революционером и себя за такового не выдаю. У меня, например, есть редкий опыт: во время митингов и шествий я бывал по разные стороны кордона. И в качестве разгоняющего митинги, и в качестве митингующего. Поэтому мне более-менее ясна психология обеих сторон.
Роман написан по нескольким причинам. Одна из них: попытка остановить нарочитое упрощение ситуации в России, в том числе и ситуации вокруг так называемого молодёжного экстремизма. Если власть и СМИ будут с тем же остервенением записывать в «экстремисты» всех кого ни попадя, это может закончиться нехорошими вещами. Это своеобразное предупреждение с моей стороны.
События в романе не являются точным слепком с партийной деятельности — и я нарочно переименовал партию в «Союз созидающих», чтобы никому в голову не пришло обвинять партию в попытке государственного переворота.
Что будет дальше, я не знаю, если бы знал — написал. У меня есть только невнятное ощущение — оно выражено в последней фразе романа. Мы не проиграем. Но это не значит, что подобные нам завтра придут к власти. Россия непредсказуема.
Роман Рудин
В России востребована реальная дееспособная организация с социалистической идеологией — пусть не особо большая, но добивающаяся зримых результатов на местах и занимающая поле, платформу для последующих свершений. Организация радикальная по сути, а не по форме. Имеющая неспешный, но более-менее проработанный план работы. Ставящая не фантастические, но реальные цели. Привязывающая теорию к окружающей действительности, а не наоборот. Организация простых живых людей, а не бессердечных «сверхчеловеков», жаждущих похоронить всех вместе с собой.
Вот это было бы не кино… Это было бы по-настоящему здорово…
И ещё. Книга Захара Прилепина напомнила мне роман японского писателя Юкио Мисимы «Мчащиеся кони». Там тоже действует радикальная молодёжная организация — «Союз Божественного Ветра» (даже название похоже на прилепинский «Союз созидающих»), и там тоже герои готовы погибнуть во имя своих добрых чистых идей. Погибнуть без смысла. И они погибают, не добившись по сути ничего, удовлетворив только собственную тягу к жертвенности и самоутверждению.
В общем-то, такие книги как прививка… если их правильно понять.
Людмила Зуева
— Санькя? — переспрашивают почти все, кто впервые слышит название романа Захара Прилепина. — Это нечто китайское (предупреждение, например), или куда же без собственного «Я»? Возможно. Но скорее, это нежность в твёрдом переплете.
Книга Прилепина вышла действительно не в мягкой обложке — но дело не в этом. Сам роман очень жёсткий. Политически нетерпимый, провокационный, кричащий и даже срывающийся на звериный рык. Своевременный — как мало сейчас о настоящем, и без фэнтези. Разбивающий российский гламур вдребезги, обливающий его всякой гадостью и оголяющий его помоечную сущность. Это всё так и не так — одновременно. Всё зависит от зрения читателя.
По мне, так Прилепин в общечеловеческое копал — порой грубо, ковшом экскаватора поднимая на поверхность самое прекрасное, самое дорогое — неравнодушие. Расшатывая фундамент так модного сейчас думания людей только о самих себе.
Но это всё общий план, в полутьме. Думаю, надо щёлкнуть несколько раз вспышкой и выхватить отдельные фрагменты.
Санькя — так нежно называли главного героя его бабушка и дед. Так же нежно они к нему и относились. И вообще, нежности в романе много — словно автор разлил её по страницам. Она нередко мешается с кровью и болью — но остаётся. Словно именно из этой самой нежности (трепетном отношении к родителям, к Богу, к родине, к любимым людям, к истинной красоте) и рождается в героях жестокость. И кажется, нежность не только подчёркивает эту жестокость в романе, но и оправдывает её.
У неё было лицо, как открытый перелом — так вот просто и насквозь понятно описывает Прилепин ту, которую любил Санькя. Правда, она больше любила лимоны. Появление этих цитрусовых в книге не случайно — речь там, как не крути, о нацболах, и фигура Эдуарда Лимонова вырисовывается как бы сама собой. Он всегда за кадром, но его присутствие всегда слишком очевидно: «Она высосала кусочек лимона…».
Конечно, нежность между этой девушкой и Сашкой тоже случилась. И описанное в романе безусловно непристойно — однако талант писателя превратил это непристойное в божественное.
Что ещё?.. О матери Саньки, об отце, о бабушке с дедом, о народе, о тех «головорезах», которые отчаянно готовы биться и погибать не за себя, а за других, за Россию? Но зачем? Их не описать, не вырвать из контекста — не высветить должным образом. Они растворены в романе — они его главная боль, и всё-таки — надежда.
Андрей Рудалёв
Герой Прилепина — наш Егор Прокудин из «Калины красной» Василия Шукшина, который в финале обнял берёзки: «Это всё моё, родное». «Санькя» — надежда на возрождение человека. Наш современный человеческий ренессанс после многих лет стыдного блуждания впотьмах. Вместе с ним мы все, как блудные дети, зажав крестик во рту, вернулись к себе на родину, теперь осталось её обустроить…
«Санькя» — роман-пробуждение. Выход из русской зимы и мерзлоты, которая в девяностые, казалось, будет вечной, как страшный и стыдный сон. И вот эта летаргия прервалась, и люди услышали понятные и простые вещи, в которых звучала родная интонация. Тогда стало понятно, что вот из России пришёл близкий человек, и он здесь местный, и он — брат. Братство — это глубочайшая укоренённость и растворённость в истории и культуре отечественной цивилизации, трансляция её духа и музыки, исходящей не из мыслительных формул, а из самой человеческой сути, как дыхание, естественно.
Что-то подобное чуть раньше слышали в балабановском фильме «Брат». Но тогда ещё немногие готовы были различить смысл, он терялся, его оглушал шум повсеместного хаоса и неустроя. Саша Тишин Прилепина в какой-то мере вышел из бушлата и свитера крупной вязки Данилы Багрова, он пришёл с той же ключевой философией и интуицией цельности, что у него есть «огромная семья» и всё, что вокруг, — это его родное. Только нужно это родное привести в порядок, прибраться, вымести пыль, наполнить музыкой любви и гармонии, вместо какофонии разлада и хаоса.
В прилепинской книге речь идёт о поиске света впотьмах, братства в беспросветной ситуации распада. Герой будто выныривает из пучины хаоса, преодолевает её, делая большие гребки руками и отталкиваясь ногами. У него есть свои крылья, он много знает о «брильянтовых дорогах», которые проложены у него внутри, как традиция, как путь родства. И это в повсеместной ситуации, когда все связи рушатся и разрубаются. Роман стал очень нужным посланием, очень своевременным.
В «Санькя» есть принципиально важный эпизод, когда главный герой Саша Тишин, приезжая в деревню, приходит на речной пляж. В детстве — это было его любимое место, связано оно и с воспоминаниями об отце. Теперь пляж стал пустынным и зарос лопухами. Саша бросился в «бой» с сорняками, принялся выдёргивать их с корнем до последнего, освобождая пространство и память. После пляж предстал, будто «переболел какой-то заразой». Преодоление этой заразы, очистка от сорняков, превращающих чистое и практически священное место в пустырь — и есть дело Саши.
Борьба с сорняками у Тишина проходила не только на пляже, но и в идеологической плоскости, в диспутах с философом-советником Безлетовым. Безлетовщина — беспросветье нигилизма, которое накрыло страну после эпохи распада и грозилось устроить в ней бесконечную полярную ночь.
Безлетов — дух пустоты, он её заклинает и славит: здесь нет ничего. Ничего! И каждая его фраза будто гвоздь в крышку гроба всему, что вокруг. России, историю которой он тщится закрыть.
Лыко в строку и другой персонаж романа — Лёва, прообразом которого является Дмитрий Быков. В его восприятии история страны из хаоса и крови «слеплена». Собственно, об этом быковский «Июнь». Лёва повзрослел, стал более злобен и мрачен и уже готов проклинать за то, что реальность совершенно не соответствует конструкции, так хорошо и по фэн-шую разложенной по полочкам в его голове. Страшно ведь самому себе признаться, что там внутри на самом деле — пыльный чулан.
«
Мария Чепурина
Своей тематикой и сочным слогом «Санькя» вызвал в моей памяти «Жизнь Клима Самгина». Здесь тоже есть обольстительно-асоциальные девушки, нерешительно-либеральные интеллигенты, машинообразно-исполнительные экстремисты и много-много разговоров о судьбах России. Актуальных. Умных. Составляющих, как и у любимого мной Горького, основное содержание книги, не имеющей ни общей завязки, ни развязки, ни интриги, но читающейся быстро, с большим удовольствием. Наверно, прежде всего благодаря яркости стиля и очаровательности образов: «Что за одиночество, если всё прожитое — в тебе и с тобой, словно ты мороженщик, который всё распродал, но ходит со своим лотком, и, ложась спать, кладёт его рядом, холодный».
В отличие от подавляющего большинства книг о протесте и несовершенстве либеральных ценностей, рассчитанных лишь на «свой» — молодёжный и заранее разгневанный — контингент, книга Прилепина адресована гораздо более широкой группе читателей. Сживаясь с Санькой, членом революционной партии, читатель-либерал или читатель-консерватор и, уж конечно же, читатель-не-определившийся неожиданно оказывается в ситуации, где он сочувствует идейному противнику, по крайней мере, человеку, увидав которого на улице, в деле, в момент сожжения Макдональдса, вызвал бы милицию. Ему — бунтовщику — и вместе с тем его брошенной ради революционной борьбы матери. И либералу Безлётову, верному, дружелюбному, со своей правдой.
Автор далёк от того, чтоб ограничиваться описаниями достоинств «левых» и никчёмности «правых». Будь так, наверное, сочувствовать главному герою оказалось бы проблематично. Но нет: то тут, то там проскальзывают фразы, не то, чтоб близкие к унизительному психоанализу, но как бы раздевающие и идеологию героя, и её основы:
Теперь оппонент с торжествующим видом не сможет уличить Саньку в том, что его политика — не политика, а все устремления товарищей — на самом деле из-за семейных проблем. И правильно: какие-либо убеждения не умаляет то, что они происходят из проблем, как не принижает воду то, что она — всего лишь кислород плюс водород. Зато взгляд на героя без превознесения делает его живей в глазах читателя.
На фоне массы книг под маркой «контркультура», «неформат», «альтернатива» и тому подобное, которые, как правило, являют собой смесь чернухи и порнухи, где умный читатель должен разглядеть очередное обличение жупела «потребительского общества», роман «Санькя» представляет собою отличное и исключительное свидетельство того, что Революция с Литературой — совместимы.
Надежда Горлова
Автор никак не декларирует своего отношения к «союзникам», он просто описывает их максимально правдиво. В романе — умирающая деревня с пронзительным монологом бабушки, пережившей своих детей, умерших от пьянства:
Страшные зимние похороны отца, бессистемный, но всегда отчаянный и агрессивный протест, «крысиный король» — сросшиеся клубком крысы — как символ коррумпированной, застывшей власти и ощущение, что Россия погибла, — но это не значит, что за неё не надо больше умирать. Неслучайно роман назван именем в той форме, в какой звучит оно в устах бабушки главного героя. Он так и не «вышел» из народа, не оторвался от земли, от настоящей России, которую таковой считать не хотел, взыскуя чего-то иного. Чего — не знал сам. Но в минуту смертельной опасности бежал в «свою деревню». И даже незнакомая деревня оказывалась своей.
Хороший, образный язык:
Настоящая русская литература, едва ли не впервые в XXI веке серьёзно, не по касательной, не свысока, не иносказательно и не иронично затронувшая российскую современность.
Проходить мимо «Саньки» не рекомендуется.
Кирилл Решетников
Выбор, сделанный жюри, вполне тянет на небольшую сенсацию. Николаю Верёвочкину и Роберту Палю, а также маститому Борису Евсееву арбитры «Ясной Поляны» предпочли 32-летнего национал-большевика и участника чеченской войны Захара Прилепина.
Его эпос о современных русских революционерах, в 2006 году побывавший в коротком списке «Букера», и сделал Прилепина лауреатом самой консервативной из крупных литературных премий.
Захар
Людям всегда нужно прицепить какой-то ярлык. Есть внутренняя задача — преодолевать эти вещи. Вы думаете, что я экстремист, — а я могу написать хороший текст.
Андрей Степанов
Стало ясно: в России есть писатель, который устраивает абсолютно всех.
Но если книга принимается всеми, то в ней должно быть что-то большее, чем герой, пафос, бытописание или навязчивая символика. Должно найтись нечто, что пробуждает в читателе инстинктивное приятие, выключает сознание в процессе чтения — с тем, чтобы, очнувшись, читатель принялся выдумывать рациональные причины, почему текст так понравился.
Для того, чтобы ухватить это нечто, сопоставим «раннего» и «позднего» Прилепина. В дебютном романе «Патологии» герой-контрактник совсем не думает своей «бритой в области черепа головой», за что он ей рискует. Мысли заменяет сентиментальность (убив десять человек, герой вспоминает о замёрзших новорождённых щенках). В «Сержанте» (последний рассказ книги «Грех») заглавный герой уже думает — лихорадочно, отрывисто и путано. Эта земля, думает он, чеченская земля — и наша, и не наша, правых тут нет, но есть свои и чужие звери, есть я, мне надо выжить. Чтобы выжить, понимает он, надо убить чувства. Надо искать опору в чём-то дохристианском, не знающем ни жалости, ни страха, даже нечеловеческом. И тут «откуда-то выплыло призываемое всем существом мрачное лицо, оно было строго, ясно и чуждо всему, что кровоточило внутри» — лицо Сталина. И стало легче, и в решающий момент сразу нашлось, что сказать: «За Родину. За Сталина». О том же — помещённое неподалёку стихотворение «Я куплю себе портрет Сталина».
Налицо следующий парадокс: воплощённая идеология, знамя и знак — «Сталин» — превращает знак в отсутствие знака, в нечто дознаковое, то есть дочеловеческое. Именно это и нужно, когда на тебя охотятся «другие человеческие звери» и очень хочется жить. Весь Прилепин — это тяга к дочеловеческому, дорефлективному, телесному, безусловному.
Чего здесь нет и в помине — так это идеологии. У всех героев Прилепина (не только у Саньки) прямое действие обходится без рассуждений и оправданий, а умникам с порога указывается, куда они должны пойти. Прилепину интересно только то, что не нуждается в обсуждении. К числу того, что не нуждается в обсуждении, относятся: злость, боль, секс, адреналин, ненависть к власти и к богатым, смех младенца, тело любимой, щенячья радость, обжигающая водка, горячий хлеб, надёжное оружие, весёлый звук выстрела, хороший плотный удар в лицо врагу, здоровье, счастье и чувство собственной силы.
Позитивные ценности у Прилепина взаимозаменимы, эквивалентны. Всё безусловное подобно друг другу. В «Саньке» есть сцена, где трёхстраничный оргазм описывается развёрнутой метафорой милицейского избиения. А бескрайнее счастье героя «Греха» так же физиологично, как лютая ненависть нацбола, которому ощущение счастья в принципе не доступно. Эти рифмы противоположностей — показатель единства изображённого мира и ещё один залог успеха Прилепина. Писатель — это тот, кто умеет показать сходство в несходном.
Владимир Бондаренко
За премию в номинации «XXI век» было самое настоящее сражение среди членов жюри. Искренне горжусь, что именно я оказался номинатором романа Захара Прилепина на яснополянскую премию. Уверен, это — уже живая классика XXI века. И дело не только в радикализме позиций автора, одного из лидеров национал-большевиков, пославшего своего молодого героя на сражение с ОМОНом. Есть и покруче сюжеты. А вот такой художественной силы, такой живой образности, и такого реального героя наших дней в современной прозе пока ещё не было.
Лиза Новикова
По недвусмысленным намёкам жюри можно было понять, что «раскол», который у них случился, касался выбора между прилепинским романом «Санькя» и евсеевским «Живорезом». И хотя история кровожадного палача-долгожителя арбитров впечатлила, всё же предпочли они, что называется, «свежую кровь». Юного нацболовца с произносимым на деревенский манер именем Санькя они признали настоящим «новым героем». Надо сказать, что в романах Захара Прилепина, при всей их брутальности и ожесточенности, всегда есть сцены, вышибающие слезу. Видимо, такое волшебное сочетание и пришлось по вкусу жюри, в основном состоящему из пребывающих в споре со временем литераторов антилиберальной ориентации.
Критик Валентин Курбатов так и заявил, что по прочтении прилепинских книг ему «так захотелось обнять всех этих мальчиков», что он «благословляет» лауреата и что благодаря таким, как он, «наша литература возвращается к своей грозной роли — жертвенному служению». Сам Захар Прилепин в ответной речи не отказался от образа «мальчика», добавив только, что он, как «простой рязанский парень», потрясен происходящим.
[ «Newsru.com», 03.10.2007]
Добавим, что уже на следующий день после вручения премии кандидат в депутаты Госдумы от «Другой России» Захар Прилепин был задержан при выходе из поезда на Московском вокзале Нижнего Новгорода сотрудниками УБОП. После задержания Прилепина препроводили в линейный отдел милиции — якобы для проверки, не числится ли он в списке находящихся в федеральном розыске.
Через два часа писателя отпустили, так и не предъявив никаких обвинений. Прилепин связывает случившееся со своей оппозиционной деятельностью.
Юлия Резник
«Грех» — собранные под одной обложкой новеллы, написанные в разные годы, — объединены общим героем, общей темой, и поэтому названы автором романом в рассказах. В главном герое мы без труда узнаём самого писателя, его также зовут Захар, что в переводе с древнееврейского означает «божья память». А главная тема вынесена в название — грех, чаще невольный, который герой совершает на протяжении своей жизни.
Книгу эту одновременно можно назвать и реалистическим, и романтическим произведением. Как реалист, Прилепин даёт полное и точное отражение жизни, воспроизводя «типичные характеры в типичных обстоятельствах». Но в такой же мере к этому произведению можно отнести и слова В. Белинского: «В существеннейшем своём значении романтизм есть не что иное, как внутренний мир души человека, сокровенная жизнь его сердца». Если существует такой термин, то Прилепина можно назвать мастером «романтического реализма».
«Всегда готовый ко всему, при этом ничего не ждущий от жизни, кроме хорошего» — чем не романтический герой, чья «брутальная нежность» так покоряет читателей, а в большей мере — читательниц?
Прилепинский герой любит нежно, глубоко, ощущая всю полноту жизни, и автор искусно передаёт это: «
Один из лучших рассказов в книге — рассказ «Грех», он мне напомнил «Песнь песней» — собрание древних народных любовных песен, включённых в Ветхий Завет. Многие из писателей обращались к этому сюжету, широко известна новелла А. Куприна «Суламифь». Прилепин описал пробуждение первой чувственной любви 17-летнего Захара. Но чувство это греховное: юноша влюбляется в свою двоюродную сестру, у которой есть муж (в армии) и маленький сын Родик.
«О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна, и пятна нет на тебе; пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих. О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста. Запертый сад — сестра моя, невеста» — эти слова из «Песнь песней» могли бы быть и словами Захара. Лето! Яблоневый сад! Любимая — хоть и сестра, которая тоже вроде бы отвечает взаимностью! — счастливейшее время для Захара. Но… сомнения, мысли о грехе не позволяют герою переступить последнюю черту.
Скажем спасибо Захару Прилепину за то, что он напомнил нам:
Валерий Иванченко
Текст Прилепина — как плотный воздушный поток, в него непросто войти — выталкивает, но стоит туда втянуться — летишь, потеряв своё «я». Не все туда сунутся, многие поспешат выбраться — не комфортный аттракцион. Выдерживать дистанцию бессмысленно, ничего не почувствуешь. А обнажившись, как автор, рискуешь ободраться до крови.
«Грех» — «роман в рассказах» — включает семь историй из жизни одного человека. Восьмая часть — подборка стихов, этим человеком написанных. А девятая — рассказ о войне, который кончается смертью.
Счастье и небытие — вот две темы, которые всегда присутствуют в этих текстах. Ярчайшая полнота жизни, на которую неизменно падает тень.
Мы видим Захара в разные моменты его судьбы, но в каждом — рядом с перенасыщенным током жизни — будет, не пропадая, маячить близкая пустота, поглощающая жизнь, что идёт в одну сторону.
Пробуя от переполняющей нежности к миру устроиться в «иностранный легион», получив нокаут от симпатичного собутыльника, пропадая в кладбищенском запое, разводя вышибалой бандитов в ночном клубе, Захар ходит по краю пустоты — «горячей, душной, бешеной» — как та, что оставляют за собой колёса поезда, под который он чуть не попал. Но с некоторого времени он не хозяин себе. Два сына растут.
Рассказывая о детях, Захар истекает нежностью, его сентиментальность не знает края, а устыдить его этим может только враг рода человеческого. И всё страшнее делается от хрупкости признания:
Книга Прилепина оказывается в обратном рассмотрении очень стройной и ясной, возможно, кому-то захочется назвать её подогнанной, «сделанной» или «концептуальной». Не стоит этого делать. Автор очень искренен с нами, у него всё получается само собой.
Александр Гаррос
…справедливо попинать Прилепина по болевым точкам — дело нехитрое. Пишет он неровно. Перебарщивает.
Пинать его всерьёз, однако, не хочется. Потому что — подпадаешь ведь под обаяние: и личности, и — отдельно — текста. Слишком уж много в этом тексте жадной радости жизни; той, которая — острое до пронзительности ощущение каждого момента, чем бы он ни был наполнен. Пускай даже горем или отчаянием.
Вот что, собственно, особенно важно: Прилепин — безусловно избыточен. Он не равен, или, как выразилась бы иная филологическая дама, не конгруэнтен ни одному из многочисленных своих амплуа — и даже всем им совокупно. Прозаик, поэт, политический маргинал-радикал, мачо-авантюрист с хорошей дозой самолюбования в шипучей крови, патриот, семьянин, журналист, филолог — Прилепин тасует роли с неслучайной быстротой, ни в одну не умещаясь, везде перекипая через край.
Его проще представить в каком-никаком Серебряном веке, чем в нынешних писательских, журналистских, политических раскладах. Легко чертятся линии жизни — и без труда воображается Прилепин, примыкающий к большевикам (эсеры и анархисты ему бы в итоге не подошли — слишком в нём силен инстинкт государственника), ходящий в чекистской кожанке (да он и так в ней ходит), разрывающийся внутренне между старыми декадентскими и новыми кремлёвскими друзьями, ну и расстреливаемый в каком-нибудь тридцать лохматом — когда время избыточных закономерно кончается, и верх опять, как всегда, берут обычные, средние, серые.
Он оттуда, Прилепин, из тех лет, когда чрезмерность была не нормой — но и не штучным исключением.
Вот ведь и кремлёвские культуртрегеры чувствуют — не зря Прилепина пытаются приветить: у нынешней власти и врагов-то таких раз-два и обчёлся, а сторонников и вовсе нет. Если полные энтузиазма — то дураки, а так всё больше алчные холоднокровные рептилии разного размера.
Это всё, конечно, совсем уж мало отношения имеет к прилепинской прозе; но он же сам хочет числить себя более в персонажах, нежели в писателях. Так тому и быть.
Лев Данилкин
Предполагалось, что Захар Прилепин — кадыкастый, с бескомпромиссно обритым черепом, ясные, всегда прищуренные, оценивающие тебя глаза — явился в литературу в первую очередь для того, чтобы сообщить о своём экстремальном жизненном опыте: война в Чечне отразилась в «Патологиях», деятельность НБП — в «Саньке». В третьей книге «Грех» главный герой почти не изменяет своей «хемингуэевской» линии поведения: он роет могилы, грузит хлеб, палит из гранатомёта, выгоняет из кабака распоясавшихся посетителей — словом, неизменно поддерживает уровень тестостерона в организме на грани интоксикации.
Любопытно то, что рассказы — и теперь это очевидно — написаны, не чтобы показать изнутри специфический мир гробокопателей или вышибал; что Прилепина прежде всего интересует, так это не просто-жизнь, «фон», а сам «Захарка», герой, работа его оптики, его движения души — счастье, недоумение, умиление, изумление, смятение, горечь; чаще всего эти «колыхания» возникают в насыщенной опасными событиями среде, но вовсе не обязательно. Прилепинский герой может запустить трансляцию своих чувств вовсе и не спровоцированный смертельной опасностью или взволновавшей его беседой, а ни с того ни с сего, без особой мотивации. Это означает, что сам Прилепин воспринимает себя, прежде всего, как художника чувств, специалиста по движениям души.
Никита Жуков [ «Завтра», 03.09.2017]
Есть такие книги, которые не поддаются логическому и даже философскому разбору. Если проявить архитектонику сюжета, расшифровать семантику слов, и привести аналогии — от произведения останется всего лишь голый скелет. Это импрессионистская, музыкальная литература, которая нацелена на впечатление читателя. И чтобы правильно её воспринимать, нужно иметь хороший слух или
Захар Прилепин, безусловно, писатель-импрессионист. Сборник рассказов «Грех», который стал национальным бестселлером в 2008 г., относится именно к такой тонкой, музыкальной литературе.
Захарка (протаганист) вроде бы совсем простой: простой добрый ребёнок, подросток с шальными мыслями, солдат, могильщик, охранник-вышибала, но — с профилем Блока на сердце.
Лирический мир Прилепина в этих рассказах напоминает лирическую атмосферу Бориса Рыжего. С одной стороны, это светлая память о прошлом, о сладкой боли неизбывной любви и безвозвратно ушедшей молодости. С другой, это разговор с мертвецами на кладбище. Это Блоковско-Рыжая тема человека виновного за то, что он единственный живой на этом кладбище. Поэтому от этих строчек иногда отдаёт едким запахом спирта, сырым запахом кладбищенской земли. Призраки летают по страницам.
Казалось бы, что могут поведать серые панельки спальных районов? Но если внимательно вглядеться в эти закопчённые пылью жилые массивы, можно увидеть лик Достоевского.
Вот, на восьмом этаже в окне горит свет. Точнее сказать не горит, а тлеет жухлая, одинокая лампочка. Перемотай всю жизнь, и ты увидишь грустное кино: вот первое сентября, первая любовь, вот первая драка-кровь в раковине, а вот фотопортрет ушедшего на войну солдата. Вот выносят гроб. Чёрт подери, лифт небольшой, а выносить гроб с восьмого этажа проблематично. Цинизм могильщиков. В подъезде на корточках дежурит шпана, спёртый запах перегара. Тот, что в чёрных в три полоски трико, скоро станет авторитетом, но долго не проживёт.
А что за окном? Ведь за окном золотая осень и всё те же ветераны, что играют в домино. Золотые кресты божьих храмов пронзают небеса. И солнце встаёт каждый день в этом районе, как Архангел Михаил над поверженным дьяволом.
Какие драмы, боже праведный, происходят внутри этих серых стен хрущёвок и панельных домов!
Кто-то презрительно скажет: мол, апология мещанства, пошлость.
Нет, это — невыносимая бренность бытия.
Святой бред жизни русской.
Иными словами, рассказы Прилепина — это о том, как «Страшно впасть в руки Бога живаго!».
Владимир Бондаренко
Мне у Захара Прилепина нравится всё. В том числе и стихи… там — душа его. Его личные переживания, которые в прозу не помещаются. И о любви, и об Империи нашей. В прозе ему как бы стыдно говорить напрямую о любви к Родине. Вот и пишет в стихах:
Поразительно: самая жёсткая проза, почти на грани чернухи, — и при этом на каждом метре пространства освящение её, Родины своей, дома своего, друзей и близких своих. Грешный поневоле, а святой как бы изначально.
Может, из таких, как Захар Прилепин, в давние времена и уходили в монастыри — Соловецкий, Валаамский, Трифоно-Печенгский, Аляскинский, на самые рубежи нашей Родины, и молясь, и воюя за земли её. Сильный русский человек на грешной земле.
Михаил Трофименков
В Петербурге в зимнем саду гостиницы «Астория» прошло вручение всероссийской литературной премии «Национальный бестселлер», созданной переводчиком и публицистом Виктором Топоровым. Восьмым лауреатом «Нацбеста» стал прозаик Захар Прилепин.
Захар Прилепин вне категорий. Хотя он и возглавлял нижегородское отделение НБП, в его победе нет политического привкуса. Хотя он пил чай с президентом Путиным и бурно выступал в «Школе злословия», он ещё не примелькался. Один из лучших российских прозаиков буквально ворвался в литературу романами «Патологии», основанном на опыте двух чеченских войн, и «Санькя» — жестокой и отчаянной балладой о провинциальном революционере. Оба романа выходили в финал «Нацбеста».
Но победу «Греха», романа в новеллах, не назовёшь «исправлением несправедливости». Некоторые новеллы из романа, суммы деревенской и военной памяти автора, опыта работы могильщиком и вышибалой, — отличная мужская проза, напоминающая новеллы Эрнеста Хемингуэя, знаменитых «Убийц» и «Ночь перед боем».
Упрекнуть автора можно лишь в том, что он наслаждается тем, как владеет словом, словно купается в тексте, не скрывая счастья сочинительства, даже если пишет об очень мрачных вещах.
Захар
Всё, что я хотел сказать о жизни, я сказал в книге «Грех». «Санька» — роман об одном. «Патология» — о другом. А «Грех» — обо всём. Вся моя жизнь в нём, какой я понял её к своим 33 годам.
Идея книги, коротко говоря, в том, что счастья на земле так много, что подходи и ешь его полной ложкой: оно всё твоё. Человек волен считать себя тем, кто он есть на самом деле. Хочет считать себя несчастным — будет несчастным, хочет считать себя счастливым — будет счастливым. Бог всё дал для человеческого счастья.
«Грех» я писал между дел, урывками, примерно по рассказу в два дня… Я вообще никоим образом не зацикливаюсь ни на литературе, ни на политике, не разделяю их, и не пытаюсь за счёт одного делать другое. Просто делаю то, что считаю нужным.
Юлия Зартайская [ «Фонтанка. ру», 09.06.2008]
По итогам первых лет за «НацБестом» укрепилась слава «злой» премии. Чаще всего она доставалась тем произведениям, в которых кипела, по выражению Дмитрия Быкова, «здоровая злоба». В шорт-листе этого года тоже хватало таких книг — недаром Виктор Топоров в своём комментарии к короткому списку назвал его «мужской версией» отечественной словесности. Зато судейство явило победу «женской версии» — именно два голоса, отданные женщинами, принесли лавры Прилепину.
Рискнём предположить, что даже тот читатель, кто «ищет в книге новизну, внятный интеллектуальный заряд и высокое качество исполнения» (именно на это ориентирован «НацБест»), подустал и от злобы, и от стёба, и от «сволочных героев». Похоже, он хочет счастья, нежности, любви. Ждёт, что его поразят в самое сердце. Захар Прилепин прицелился точней других…
Эмилия Спивак
Я проголосовала за того, кто попал прямо в сердце. К тому же, по книге Прилепина можно снять очень хорошее кино.
Владимир Бондаренко
Наступило время Захара Прилепина. Народу нужен герой — и в жизни, и в литературе. Надежный лидер, стоящий парень.
Иные обозреватели пишут, что победила не столько книга, сколько харизма Захара Прилепина. Этакий русский мачо, Рэмбо пополам с Рембо, абрек, спустившийся с гор, спецназовец ОМОНа, бесстрашный воитель с властью, единственный из молодых писателей, на встрече с президентом Путиным сказавший немало резких слов и потребовавший освобождения из тюрем лимоновцев.
Но биография супергероя требует такой же брутальной прозы или хотя бы ранних гумилёвских романтических стихов: «Из-за пояса рвёт пистолет, / так что золото сыплется с кружев…» И вдруг вместо нового Павки Корчагина мы находим в его прозе откровенно лирического, даже сентиментального героя — оказывается, нежность и доброта, простая человеческая доброта живут и в душе русского «абрека». А как чудесно Захар поёт песни под гитару…
Он был обречён на победу при любом раскладе жюри, при любом его составе. Так надо русской литературе, русской национальной жизни.
Это — его премия. Во-первых, в литературном ряду, скажем честно, он из числа кандидатов был самым значимым и самым талантливым. Во-вторых, он находится ещё в том периоде своего литературного развития, когда премия «Национальный бестселлер» не заразит его звёздной болезнью, а даст новый толчок.
Захар Прилепин взвалил уже два года назад на себя тяжелейший груз: он пишет книгу в серию ЖЗЛ о своём любимом писателе Леониде Леонове. Но он по натуре своей не писатель-биограф — не Данилкин и не Варламов, и не Сергей Куняев. Захар признаётся, что за время работы над биографией он бы два романа написал.
Но чувство долга в нём сильно развито. Книга о Леонове будет дописана. Даст новый, пусть и тяжёлый опыт. Даст основательность новых замыслов. Вот тогда мы и увидим нового Захара Прилепина.
Александр Токарев
Думаю, что присуждение этой, пожалуй, единственной в современной России, по-настоящему независимой премии, — это не только признание художественных достоинств последней книги автора, но и высокая оценка всего творчества русского писателя из Нижнего Новгорода.
Уже по первым публикациям молодого Прилепина в «Лимонке» было понятно, что, хотя автор и являлся активистом запрещённой ныне Национал-Большевистской Партии, пишет он совсем не по-лимоновски, а скорее, в лучших традициях русской классической литературы. Не случайно критик Павел Басинский совершенно справедливо, на мой взгляд, сравнивает Прилепина с Максимом Горьким. Как и у Горького, есть в произведениях Прилепина и суровый, порой грязный, но невыдуманный реализм, и острое политическое содержание, и, что, пожалуй, является редкостью сегодня, искренняя доброта и чуткость по отношению к людям. Именно доброта и выделяет творчество Прилепина из массы произведений пишущей братии. И где мы не встречали героев Прилепина — на чеченской войне или в рядах протестных демонстрантов, в ночном клубе или на кладбище — автор всегда пишет о русских людях с неизменной симпатией.
О чём бы ни писал Захар Прилепин, всё у него выходит удивительно удачно, я бы сказал, до неприличия хорошо. И его военная проза, и острое социально-политическое повествование, и размеренные рассказы о русской жизни обречены стать русской классикой. Не случайно в своей публицистике (столь же удачной, как и проза автора) Прилепин так много места уделяет личностям и произведениям русской и советской классики. И ему не важно, был ли тот или иной автор придворным борзописцем или отвергнутым изгнанником, на слуху ли его имя сегодня или по каким-то причинам забыто. Все они — живые и мёртвые, почитаемые и отверженные — являются для Прилепина частью одного грандиозного явления, имя которого — русская культура. И с этим нельзя не согласиться. Лишь сделать небольшое уточнение: сам автор также уже не принадлежит себе, а трагической и героической, чудовищной и прекрасной, жестокой и человечной русской культуре.
Павел Басинский
Фото автора на обложке в стиле Родченко, оглушительные рекомендации от Гюнтера Грасса и Дмитрия Быкова на заднике книги, список премий молодого ещё писателя: «Русский Букер», «Национальный бестселлер». Нехитрый, но безотказный рекламный набор.
В литературной моде нынче красивые и брутальные. Не интеллигентские хлюпики 60-х и не «девятирасты», как называли поколение 90-х годов. В моде реальные литературные пацаны. Прошедшие Чечню, работавшие вышибалами, побывавшие в революционерах, но не павшие, не сломавшиеся, не скатившиеся ни в декаданс, ни в «достоевщину». Весёлые, стильные, но не стиляги. Крутые, но без быковства. Пьющие водку с пивом, но не испытывающие похмелья. Стилистически точные, как выстрел, говорящие правду в лицо, но не без изящества.
Всю эту ересь я говорю, разумеется, не всерьёз. Потому что если бы это было всерьёз, я бы вообще о Прилепине не говорил. Но это тот образ, который сегодня возникает в связи с ним. Именно в связи с ним, потому что образ этот носится в воздухе. Этот псевдоидеал возник в результате чудовищной раскачки умов и нравов в 90-е и резкой попытки их стабилизации в начале двухтысячных. В этом перепаде общественных температур просто обязан был возникнуть образ Захара Прилепина, который обозначил бы собой связь времён и показал кузькину мать и тому, и другому времени. «Что, пацаны, хреново? Ничего, будем жить…»
Но, повторяю, всё это не имело бы к литературе никакого отношения, если бы… Если бы Прилепин действительно не был так талантлив. Причём органически талантлив, и вместе с тем — прекрасно литературно образован. Красивых и брутальных сейчас навалом. С внешностью у них всё в порядке. С творчеством как-то плоховато.
Последняя книга Прилепина — это литературное событие. Именно литературное.
Большинство прозаиков его поколения стилистически расхлябаны. Это касается и Романа Сенчина, и Дениса Гуцко, и даже Сергея Шаргунова с его «телеграфным стилем». Это не значит, что они хуже. В чём-то они, пожалуй, даже глубже. Они «выписываются» с болью, но беда в том, что эта боль остаётся хлопьями на их стиле. Прилепин же работает как истинный «кларист». Очищает стиль до основания, избавляясь от всякой словесной шелухи.
Прилепин — новый «кларист». «Акмеистами», а затем «кларистами» называли себя поэты начала XX века, группировавшиеся вокруг Гумилёва, а потом Кузмина. Claris —
Однако и традиционалистов Прилепин не порадует. Нет в нём ни милой нашим сердцам духовности, ни рыданьица по поводу затопленных деревень.
Эта последняя жилка — любовь к жене и дочке, к друзьям, которых мало, к детству, к своей деревенской бабке, к солнцу, к дождю… Это последнее настоящее, что можно любить, не думая и не стесняясь.
Писать об этом — красиво и нежно.
Это герой говорит дочке, не себе.
Андрей Рудалёв
Был день рождения дочери, пришли её подруги. И я, сбегая от детского визга, забаррикадировался на кухне с книгой в руках. Рассказ за рассказом летели необыкновенно быстро, читались на одном дыхании, с наслаждением — и в то же время хотелось смаковать, как можно дольше растягивать их. Страницы листались неуместно интенсивно. Но после каждого рассказа хотелось остановиться, перевести дыхание, бессмысленно упереться взглядом в стену. Как после бешеного спуска с крутого склона, сердце безумно колотится и по инерции хочется кубарем двигаться куда-то ещё, дальше, носиться в безумном вихре. На книжном экваторе понял, что нужно вырваться на воздух, позвонить друзьям, обнять их, выпить из горла водки без закуси, посидеть в машине или просто на уличной скамье, помолчать, перемежая тишину ничего не значащими репликами. А потом закричать, визжать от восторга, кататься по траве и пробовать её на вкус.
Прочитав мой страдальческий вид, супруга сказала: «А не позвонить ли тебе „Эдсону“?» И я позвонил, конечно, позвонил, хотя и осталось ещё пара рассказов, но это на потом, на завтра. В чтении нужно было сделать паузу, чтобы лучше прочувствовать их, чтобы не пролетели они бессмысленной бутылкой пива, а водочкой, маленькими запотевшими стопочками, сладостными необыкновенно. И был вечер, и было буйство, и было много пьянящей жидкости, много бессмысленного и радостного одновременно.
Я не знаю, что́ это. Энергия, напор, мощная витальная сила, страстность, безудержная любовь и зубодробительная жёсткость, идущая от лидера-оратора?.. Сложно сказать. В этих рассказах я нашёл себя, в них мне было комфортно и уютно, в них мне захотелось действовать.
Крайне утомительно разглядывать альбом с фотокарточками посторонних людей, в них ты ничего не видишь, они тебя не пускают. Здесь же рассматриваешь свои снимки. О них, быть может, и не знал, сюжеты давно позабылись, но при восприятии их, однако, включаются все органы чувств. Ты их не только видишь в динамике, но и слышишь, обоняешь, осязаешь, испытываешь страх, нежность, восторг, трепет.
Если ко всем другим книгам Прилепина у меня была масса претензий, то относительно этого сборника рассказов я могу рассуждать только на эмоциях.
Книга Прилепина пишется, а сам он не скатывается, не топчется на месте, а движется, о чём лично для меня красноречиво свидетельствуют «Ботинки, полные горячей водкой». Стратегию этого движения он достаточно хорошо представляет.
Сейчас невозможно написать достойную книгу, живя только литературой, окунувшись с головой в литпроцесс. В какой-то момент следует заявить, как Сергей Шаргунов, что политика для него важней литературы. Нужно бить по всем фронтам, жить, наслаждаясь и страдая, жить истово и где-то даже безбашенно. Тогда ты будешь вознаграждён, тогда не только ты придёшь в литературу, но и литература придёт в тебя.
Наталия Курчатова
Что можно сказать: ещё одна книга Прилепина, ещё одна инъекция здоровой витальности в рыхловатое, чего уж там, тело современной русской литературы.
Вот ведь какая штука с Прилепиным — у него есть некоторое количество текстов, которые, грубо говоря, можно было бы и не писать; в то же время ни на один из них не жалко потраченного времени.
Захара всё чаще выручает уже не драйв, а наблюдательность, верно подмеченная деталь, плюс характерная авторская усмешка, этакая с добродушной хрипотцой интонация. Как в рассказе «Герой рок-н-ролла», который до времени буксует, кажется чересчур растянутым очерком, а в финале — ап: сценка с мальчишкой, собирающим зимой искусственный снег в бумажный кулёк, точная реплика лирического героя «Не… здесь буду… парню вот помогу…», и текст пушисто расцветает.
Лирический герой — это вторая точка опоры, позволяющая автору перемещать читателя от сюжета к сюжету, не сбиваясь с ноги. Прилепин в каком-то смысле сам себе материал, и «романная биография» тут объясняет далеко не всё: счастливый темперамент, человеческую цельность никак нельзя сбрасывать со счетов. Но это-то как раз далеко не новость; новость в том, что мир вокруг авторского альтер-эго с каждой книжкой оказывается всё более разнообразно заселён парой штрихов схваченными персонажами — пацанчиками, деревенской шпаной и дедами-бабками, писателями и рок-музыкантами.
Лучше всего у Прилепина, кстати, получаются так называемые «простые люди» — он их мало того что отлично чувствует, вдобавок испытывает к ним нежность; тут что-то не довлатовское, а скорее шукшинское сквозит.
Андрей Мирошкин
Прилепин пишет едва ли не лучшую интимную прозу в России. Его пресловутый «суровый стиль» неотделим от тончайшего и какого-то первозданного лиризма.
Собственно, и новый сборник открывается рассказом «Жилка» — не побоюсь этого слова, маленького шедевра современной любовной прозы. Рассказ этот, вдобавок, задаёт тональность всей книги. Вот ключевые фразы: «
Татьяна Елькина
По сути, «Ботинки, полные горячей водкой» — это проза, построенная по законам поэзии, вся пронизанная поэтическими тропами и ритмом. Это лирически переливающаяся материя, из поэтического арсенала не использующая разве что рифму, парящая над приземлённым, лёгкая и звенящая. И при этом все рассказы реалистичны, многие из них посвящены отнюдь не самым приглядным сторонам и проявлениям жизни. Получился такой неожиданный синтез прекрасного и неприглядного.
С ранее вышедшей книгой «Грех» этот сборник роднит, пожалуй, то, что автор/герой ощущает радость бытия, и наслаждается ею даже среди мрака и хаоса окружающей или своей собственной жизни. Это не значит, что он всегда и всем доволен, но есть впечатление, что вкус к жизни у него никогда не притупляется.
Он постоянно внимателен к тем незначительным (?) мелочам (?), которые могли бы радовать, если бы о них не забывали, если бы не переставали их замечать: «рыжий» берег реки, «весёлый» удар картофели о ведро, «прозрачность» мая, «медовое» солнце августа, «всхлипывающий» разрезаемый арбуз, «горячий, белый и нежный» песок, «осень броженья, осень разочарованья»… И это относится не только к явлениям природы — он любуется и людьми, даже теми, с которыми ссорится и спорит.
Аглая Чечот
На первой же странице Прилепин говорит, что думать не любит. Не верьте: любит. Не любит только трёп, напыщенную рефлексию и мазохистский самоанализ. В его живом журнале среди «интересов» фигурируют вещи, создающие портрет знающего цену беспокойной мысли человека: «белая горячка, бесы, боль, демонстрация, дурь, измена, интоксикация, казачество, порнография, разврат, революция, семнадцатый век, страсть, счастливая жизнь, фашизм».
Вот и книга о том, как жить в России, получилась и ершистой, и примирительной.
Левизна заражена лирикой, а консерватизм — левым задором.
Отдельные фразы Прилепина можно было бы выгравировать на гранитных дощечках и повесить на улицах русских городов:
«С маленьким талантом в России ещё можно жить, с большим — надо скорей умирать», «Русский поэт отвечает за базар», «Столицу стоит переносить каждые четыре года».
За Прилепиным останется беззащитность художественности, которая немножко бравирует своей безыскусностью. Его герой будет по-прежнему стоять над бездной соблазнов, и то шагать в неё, очертя голову, то идти пить чай, оставаясь чистым как новорождённый.
Прав будет тот, кто поступает по совести, неважно, белый он или красный, левый или правый. В Москву переезжать не надо. Если смотреть — то в сторону умирающей деревни. Если жить — то на всю катушку, но с запасом. Нужно недолюбливать мачо и комфорт, но ни в коем случае не пренебрегать многообразием жизни.
Ещё много раз соберутся русские люди за «длинным деревянным столом», и это будет хорошо, но писать и ходить в церковь лучше одному.
Вадим Левенталь
Прилепин против всего маленького и безвкусного. Ему нужны большой масштаб, великий проект, скорость, высота, размах. В этом смысле Прилепин — модернист. Ничего удивительного, что он влюблён в революцию. Самое сильное эссе сборника — «Женщина, тужься на боль!».
Прилепина завораживают две вещи: первая — счастье, которым мир полнится как воздухом. Вторая — вопиющая бездарность российской современности.
Когда он рассказывает что-то из детства, или о своей жене, или о своих детях, или о Че Геваре с Сервантесом, — хочется плакать от умиления вместе с ним. Речь заходит о Ельцине, о преступности, о больных детях, о меленьких патриотиках и туповатых антифашистиках — и хочется грохнуть по столу кулаком и воскликнуть «доколе?».
Сила убеждения Прилепина огромна. Логично ждать от этого писателя, отказавшегося запереться в башне из слоновой кости, идейного и политического императива.
Если есть противоречие между абсолютно счастливым миром и ужасами, которыми тот же мир наполнен, — то как его преодолеть?
Где сломался мир? Что нужно сделать, чтобы у нас была великая и счастливая страна, населённая Прилепиными — сильными, здоровыми, радостными, многодетными людьми?
Ответа на этот вопрос в книге как будто бы нет.
Только признайтесь, товарищ Прилепин, — счастье, которым полнится мир, неотделимо от напряжённого вглядывания в смерть, ведь так? Это видно и в «Саньке», и в «Грехе». Видно и здесь. Человек, заворожённый этим двоением, не политик, он — писатель. В данном случае — писатель от Бога, с большим, полным крови сердцем.
Иван Трюдо
О жизни и о многих других вещах Прилепин пишет настоящей художественной прозой. Где жизнь, где выступление, где литература — не разберёшь. Умеет найти слова и очень хорошо понимает людей.
У Прилепина есть важная способность: он озвучивает твои собственные мысли, находя для них верные слова. Он тому даёт свой голос, кто сам сказать не может, он делится тем, что тебе нужно, — чувствами, словами, образами. Объясняет твоё смутное убеждение, что жить в кредит — плохо; подтверждает, что слепо верить нельзя: «Любое событие можно преподнести в полностью противоположном свете. У нас, как выясняется, не было XX века, но была чёрная дыра». Он озабочен вопросом, знают ли правители РФ, что в нашей стране соблюдает законы только беспросветная голь, потерянная на сирых просторах. Его беспокоит Президент РФ, которого «беспокоит повышение цен».
Прилепин — счастливый, и ему есть, чем поделиться.
Захар
Я вовсе не желаю рассказать вам что-то невыносимо важное. Я делюсь своим вкусным, сладостным ощущением — мне не жалко. И если вы разделите со мной мои тёплые хлеба, я буду счастлив. Даже если я во всём был не прав.
Сегодня, когда мне посчастливилось вести колонку в десятке печатных изданий, я особенно люблю, когда тему для новой статьи заказывают. Раздаётся, к примеру, звонок, и меня спрашивает любезный редактор: «Что вы думаете о…» — и далее список бесконечен: Родина, война, революция, женщина, страсть, разлука, измена, стыд, страх, подлость, пакость, паскудство, последний политический закон… Ввиду того, что я ничего обо всём этом никогда не думал, мне приходится немного подумать, и я наконец-то, земной свой путь пройдя до середины, формулирую для себя несколько максим. Например, таких.
И ещё много других двусмысленных и весьма относительных истин. А также ощущений.
Кирилл Решетников
Выясняется, что писать на тему, заданную редактором, — это один из источников той неподражаемой спонтанности, которой отмечена вся книга. И при определённом авторском складе публицистический текст лучше всего создавать как импровизацию, а не как плод долгих раздумий. Можно было бы, конечно, предположить, что спонтанность на самом деле тщательно сымитирована, но никаких видимых оснований для такого предположения нет.
Автор «Саньки» рассматривает массу абстрактных и конкретных вопросов — от оценки политических фигур и отношений столицы с провинцией до метафорически изображенных исторических закономерностей, но при этом вписывается в рамки актуальной общественно-политической дискуссии.
Эта книга — характерный образчик яростной реакции на длительное засилие либеральной риторики и западнической идеологии.
Харизматичный и склонный к жизнеутверждающему пафосу Захар берёт на вооружение свою всегдашнюю интонацию — суггестивную и как бы учитывающую воображаемого собеседника, одновременно расслабленную и несколько экзальтированную.
Прилепин-публицист удачно сочетает два противоположных качества: способность к анализу, к сосредоточению на определённой теме — и предельную раскованность, готовность в любой момент растечься мыслию по древу.
Роман Сенчин
Известие о появлении новой книги публицистики Захара Прилепина вызвало у меня раздражение. Надеюсь, это был не приступ зависти — прилепинскую прозу я люблю и считаю не только талантливой, но и своевременной; я жадно прочитал книгу статей «Я пришёл из России», которая явилась не подменой его прозы, а её дополнением: Прилепин один из немногих сегодня писателей, не замкнутых на своём творчестве, а старающихся как-то повлиять на общественную и политическую жизнь страны. Отсюда и его партийность, и активное занятие публицистикой.
Вроде бы всё понятно, публичность оправданна, но тем не менее — раздражение возникает, какое-то сочувствующее раздражение. Ведь очень легко перекормить собой публику.
Первые статьи книги очень меня расстроили. И, главным образом, не потому, что я расхожусь с Прилепиным во взглядах. Но очень неприятно наблюдать, как человек, которого знаю как первоклассного прозаика, реагирует на какие-то косые взгляды или рецензии и вступает с ними в перепалку.
После прочтения «Второго убийства Советского Союза», «Достало», «Не хотелось всерьёз…» — мне потребовался перерыв в несколько дней, чтобы продолжить знакомство с книгой. Было боязно дальше увидеть статьи, подобные этим. К счастью, не увидел.
Палитра Прилепина-публициста стала богаче, взгляд — шире. В статье «Фидель — это поэзия» автор вольно или невольно противопоставил до сих пор свежий романтизм кубинской революции «предавшим музыку революции и оглохшим на оба уха маразматикам из СССР», в «Приключениях безработного» красочно описал свои мытарства устройства на работу в девяностых, когда везде требовались лишь «дистрибьюторы», умеющие впаривать людям ненужное барахло.
Стоит прочесть «Молодёжь к выходу на пенсию готова», «Достаточно одного» — об интеллигенции, которой, по мнению автора, сегодня нет.
В этих и в ряде других статей («К чёрту, к чёрту!», «Жара и глянец, день чудесный», «I love TV») Прилепин показал себя талантливым сатириком. Не тем эстрадным сатириком, чья сверхзадача давно свелась к придумыванию смешных фраз (это не сатирики, а юмористы), а напоминающим Салтыкова-Щедрина, каким он был, в первую очередь, в своих статьях. Читаешь — и скулы сводит от усмешки: «А ведь точно написано! Колюче, но точно!».
Кирилл Решетников
«Terra Tartarara» — эссеистика прямого действия, недалеко ушедшая от интерактивного общения с оппонентами. В центре разбираемых коллизий вновь и вновь оказывается всё та же фигура автора: авторский опыт и авторские эмоции здесь — всё, а респектабельные социологические абстракции — ничто. Впрочем, Прилепин уважает и грамотно использует статистику — недаром он всё-таки не только писатель, но и политик. И по теории у него тоже твёрдая «пятёрка»: он никогда не путает правое с левым.
Истинный талант к полемике проявляется не в безукоризненности аргументов, а в способности говорить так, чтобы аудитория верила или как минимум прислушивалась, независимо от того, насколько убедительны произносимые слова с точки зрения логики. И в этом смысле Прилепин, кроме шуток, прекрасный полемист. А уж там, где дело доходит до ответов на буржуазную критику «нацбольского» романа «Санькя», Прилепин становится просто королём ринга, оставаясь при этом безупречно корректным.
Вера Копылова
Прилепин умеет и шептать, и кричать, и смеяться, и вставать в пафосную позу, и рыдать, и молчать, и бить себя в грудь, и с английским достоинством утверждать своё, никого не обижая.
Прилепин написал о том, что лично ему ничего не сделал плохого Советский Союз. О Проханове, о Юлиане Семёнове и Лимонове, о современном кино, которое невозможно смотреть, и об управлении ГИБДД, где в ожидании оформления документов люди простаивают часами («Государство говорит мне „ты“»).
Пронзительно и нежно — о волшебном месяце августе, который
С криком — о новой стране, сменившей СССР, которая ведёт себя «агрессивно, нагло, подло, хамовито».
Вопрос — не рановато ли Прилепин опубликовал свои размышления «за жизнь»? Многие великие писатели издавали свои рассуждения на разные актуальные темы, но сначала от них просили стать великими. Рановато. Но и у этого есть оправдание. Ему есть что сказать.
Виктория Шохина
Прилепин зорок и реактивен. Дорогого стоит рассказ о том, как писатели в 2007-м ходили к президенту Путину. Или о Владиславе Суркове («За три часа общения я ни разу не смог перехватить его взгляд: глаза в глаза. Притом что… он всегда смотрит на тебя»). И о многом другом.
Его представления о жизни чётки и позитивны. Ему не нравится, когда Космодемьянскую объявляют душевнобольной. Когда говорят, что Гагарин не летал в космос. Что Есенин «был странно близок с гомосексуалистами». Слово «совок». «Непобедимо надменные либералы»…
Он «впервые испытал унижение, злость и обиду» в 90-м — когда произошло первое убийство Советского Союза.
Нравится Прилепину всё, что ярко, эффектно, красочно, в чём есть поэзия, сила, страсть, жизнь (вопреки нацбольскому слогану «Да, смерть!»). Фидель — это поэзия. Че Гевара и Сервантес — тоже поэзия. Пассионарии на карнавале истории. Революционеры. Борцы.
Но не только. Он не может пройти мимо того, что вызывает сочувствие, сострадание, боль. Ребёнок, нищий, собака… Сквозь его тексты пробивается свет щемящей нежности.
Впрочем, он может показать и жёсткость — таков рассказ (не эссе!) «Terra Tartarara» — саркастическая антиутопия из нашей жизни.
Свои максимы Прилепин называет «двусмысленными и весьма относительными истинами». И нередко навзничь опрокидывает только что сказанное:
Вообще же Захар Прилепин напоминает мне Курта Воннегута. Такие люди, кажется, верят каждому слову Нагорной проповеди и чувствуют ответственность (а то и вину) перед теми, кому живётся хуже, чем им. Тем и берёт. А ещё слогом — свободным и энергичным.
Но если спросить, ради чего он пишет, ответит: «Ради денег».
Константин Мильчин
Прилепин одинаково высоко ценится критиками и коллегами диаметрально разных взглядов, он вхож и в редакцию газеты «Завтра», и в либеральные тусовки; даже на встречу молодых литераторов с Путиным его позвали. Репутацию всеобщего любимчика и «хорошего парня» не смогли испортить ни публичные признания в любви к Сталину, ни дружба с Эдуардом Лимоновым.
Книги о Леониде Леонове от него ждали с любопытством и даже азартом: всем не терпелось посмотреть, удастся ли Прилепину в этот раз сохранить свою безупречную репутацию. Потому что героя он выбрал, мягко говоря, специфического.
Для условно-либерального лагеря Леонов — эталонный плохой советский писатель и литературный чиновник, травивший Пастернака (и не только его), в последние свои годы заслуженно позабытый. Для лагеря условно-патриотического Леонов — фигура в общем положительная, но только, вот незадача, тоже слегка позабытая. И лишь Прилепин не только помнит о нем, но и публикует его жизнеописание в самой знаковой российской биографической серии.
Галина Титова
Книга Прилепина подкупает в первую очередь выверенными, точными фактами, добросовестностью, с которой автор работал и с архангельскими архивами времён гражданской войны, и со свидетельствами коллег, членов семьи, и — конечно, в первую очередь — со многими томами непростых леоновских текстов.
Вера Звездова
«Леонов» порой читается, как захватывающий детектив. Судите сами: маститый советский писатель, обласканный властью, до революции являлся… белым офицером! Служил прапорщиком в составе Северной армии, а его отец, Максим Леонов, во время гражданской войны издавал в Архангельске, когда там находились так называемые англо-американские союзники, антибольшевистскую газету и возглавлял Общество помощи Северному фронту. Леонид Леонов публиковал в газете отца пробелогвардейские материалы. И об этом не написано ни у одного леоноведа!
Разумеется, писатель тщательно скрывал своё прошлое, и в архангельских архивах, в которых работал Прилепин, все «крамольные» статьи Леонова из старых газет вырезаны, а документы полка, в котором он служил, странным образом были утеряны, причём уже в советское время — можно предположить, что не без усилий самого писателя.
Но при этом, словно играя с судьбой, почти в каждом произведении он описывал собственное белогвардейское прошлое.
В семи из восьми крупных леоновских текстов главный герой — белый офицер, который живёт в советской России и чувствует себя загнанным волком. Понятно, что в СССР читатели и литературоведы воспринимали этих персонажей как отрицательных героев. Но Леонов никогда не был апологетом советской власти и говорил, что его тексты многоэтажны, а все бродят по первому этажу.
Захар Прилепин считает, что книги Леонида Леонова не советские и не антисоветские — они постмодернистские. Каждый леоновский текст — сад расходящихся тропок.
Отдельная тема — его богоискательство: писатель, который, по мнению советских критиков, создавал эпос социалистического мужества и исповедовал идеалы гуманизма, на самом деле, утверждает Прилепин, всю жизнь бился над разгадкой того, зачем, собственно, Бог создал человека…
Алексей Коровашко
Биография Леонова вышла через год после того, как в Переделкино пожар уничтожил дачу писателя. В этом, казалось бы, чисто внешнем сцеплении «далековатых» событий заключён тем не менее определённый символический смысл. Возникает ощущение, что та неведомая сила, которая отвечает за ход небесных и земных вещей, целенаправленно убирает материальный реквизит леоновской жизни, чтобы лучше была видна её литературная составляющая.
Оседает пена прошедших дней, они постепенно утрачивают свою «злобу», и, как справедливо замечает Прилепин, нам всё больше делается ясно,
Книга Прилепина заключает в себе как минимум три биографии Леонова. Первая биография — чисто внешняя, послушно идущая по хронологическому пунктиру и соответствующая фабуле писательской жизни. Вторая биография — потаённая, скрытая, представляющая собой сюжетное оформление той «огромной игры», которую Леонов постоянно вёл с историей, властью и судьбой. И, наконец, третья биография — это история о том, как в массовом сознании
Павел Басинский
Я никогда не любил Леонова и не стал любить его больше после прочтения книги Прилепина. Но я не помню, какую книгу за последнее время я читал с таким вниманием и внутренним напряжением.
Вдруг понимаешь, что именно по судьбе Леонова надо бы изучать историю русской литературы XX века. Он родился в 1899 году (как Платонов и Набоков) и прожил 95 лет. Любимый ученик Горького и любимец Сталина (и первый, и второй в нём в конечном итоге разочаровались), он дожил до торжества «перестройки» и даже до её затухания. С ним встречался Горбачёв и его хотел посетить в больнице Ельцин. Он работал во всех жанрах — от стихов до романов, от пьес до эпопей, от статей до сценариев. О нём отзывались все заметные критики XX века, включая эмигрантских. Не писатель, а какая-то история литературы. Даже просто — История.
Книга Прилепина тоже сочетает в себе несколько жанров. Это и биография (добротная, детальная), и журналистское расследование, и апология довольно-таки спорной литературной фигуры, и острый публицистический анализ, как минимум, шести исторических эпох: 20-е, 30-е, 40-е, 50–60-е, 70–80-е и 90-е. Там, где автор не справляется с этим осмыслением (а кто с этим в одиночку справится?), он мудро даёт возможность просто высказываться разным «голосам», в том числе и тем, которые ему лично неприятны.
Даже удивительно, до какой степени Прилепин, от которого меньше всего ждут лояльности и политкорректности, в этой книге выступает как опытный сапёр: те мины, которые он не может разминировать, он мудро обходит, но… обозначает флажками.
Лев Данилкин
Прилепин «ищет» Леонова у самых разных писателей — Проскурина, Астафьева, Проханова, Распутина, Бондарева — и везде находит, хотя бы и опосредованно. Леонов есть у Стругацких. У Айтматова: «Дорога на Океан» в «И дольше века…». Выясняется, что своё позднее «босхианство» Проханов мог заимствовать у Леонова — хотя и не напрямую, но через посредничество П. Проскурина. И даже сюжет быковского «Оправдания», оказывается, отчасти заимствован из леоновской «Пирамиды».
Любопытны наблюдения о неслучайных, по-видимому, параллелях между леоновскими пьесами «Половчанские сады» и «Волк» и михалковским фильмом «Утомлённые солнцем».
У Прилепина хороший слух на курьёзы. Он увлечённо анализирует карикатуры в старых номерах «Литературной газеты», рассказывает о странных отношениях Леонова и болгарской ясновидящей Ванги, о предсмертном сне Пастернака, после которого он приказал не пускать в дом Леонова.
Хорош ответ Леонова Сталину на вопрос «Что нового в литературе?»: «Товарищ Сталин… Если вам когда-нибудь потребуется кричать на нас и топать ногами, делайте это сами. А не поручайте злым людям, которые совершают это с двойным умыслом».
Алексей Колобродов
Мощно заявлена в книге история негромкого бытового мужества, сохранения собственного достоинства, нежелания спекулировать внелитературными обстоятельствами. Как в железные времена, так и в те, где от железа остаётся лишь кислый запах.
Прилепин сознательно не педалирует эту линию, не возводит её в концептуальный ранг «белогвардейского ключа», поскольку материал тут говорит сам за себя.
Страницы о поздних 30-х — самые сильные в книге, читаются с немеханическим увлечением и горловой сухостью. Все знаменитые процессы сопровождались, как в античной трагедии, хором, причём писательским, как будто Сталин и затеял в 1934 году Союз писателей для шумового сопровождения чисток в высших эшелонах… Статьи-вопли с людоедскими призывами, кликушество, расстрельные диагнозы, под ними подписи мастеров слова… Нельзя сказать, что мы этого раньше не знали, но мастерство Захара таково: ты представляешь конвейер, по полотну которого ползёт человечья расчленёнка вперемежку с клочьями растерзанных душ.
Леонид Леонов, такой, по позднейшему общему мнению, совсем советский, практически не участвовал в этой вакханалии самоистребления. Из него, в 30-х сильно потерявшего в статусе, то и дело склоняемого, неблагонадёжного, тогда клещами вытащили всего пару реплик-подписей в общий хор, что на фоне регулярных сольных выступлений многих коллег-попутчиков выглядело едва ли не крамолой. По малости, дискретности участия в общем хоре тут с Леоновым сопоставим только Пастернак. Кстати, под письмом с требованием расправы над подсудимыми по делу «военных» (Тухачевский и Ко) подписи Леонова, Пастернака и Шолохова появились без их согласия.
А ещё раньше Леонов, приглашённый Горьким в составе большой писательской группы побывать на Беломорканале, в поездке поучаствовал, но по результатам ничего не написал. «Не дал», как тогда говорилось.
Вообще Прилепин, никак этого не обозначая, вдребезги разбивает либеральный литературный миф. О жертвах «постановлений», гонений и пр.
Гамбургский счёт у нас вообще не в моде, но, если разобраться, и тут игра будет огромна. По тем же постановлениям в лидерах окажутся не Ахматова и Зощенко, но вовсе даже Демьян Бедный, имевший два именных постановления от высших партийных органов.
Имел своё именное постановление с запретом пьесы «Метель» и Леонид Леонов.
Статьи «Сумбур вместо музыки» или, скажем, «Внешний блеск и фальшивое содержание» до сих пор на слуху, однако каждый крупный художник тогда мог продемонстрировать десятки подобных в собственный адрес, хотя, конечно, не все печатались в «Правде» и были прямым руководством к травле и запрету. Леонов имел свое портфолио, поувесистей многих.
Все помнят, что Сталин звонил Булгакову и Пастернаку, но был звонок вождя и Леонову.
И т. д.
Дело тут не в подсчёте трудодней в расстрельные годы и оплеух от власти, а в ущербности мифологического сознания. Сложись чуть по-другому пасьянсы, и Леонов сегодня бы значился в либеральном иконостасе пониже Ахматовой, повыше Бабеля. Собственно, Захар, вполне по-борхесовски, предлагает поиграть в этот сад расходящейся дроби. Вот случись, скажем, исчезновение Леонида Максимовича в конце 30-х… Когда за плечами у писателя тексты далеко не ортодоксальные, ранняя почти мировая слава и, да, травля, переводящая в небытие…
Альтернативной историей Прилепин, впрочем, не даёт себе увлечься. Всё это интересно и даже захватывающе, но цель его — дискредитация мифа, а не создание нового.
Другое дело, что мифологическое сознание цепко, и не отпускает до конца даже людей, свободных от него не только внешне, но и пытающихся освободиться внутренне. Возможно, помимо воли Захара, сей феномен продемонстрирован второй центральной линией книги — литературной биографией героя.
Эпиграфом, а то и ключом, не хуже белогвардейского, здесь мог бы сработать довлатовский анекдот об отсутствии разницы между советскими и антисоветскими писателями.
Захар предлагает концептуальный, глубокий разбор леоновских книг, но на втором плане всегда присутствует определение тайной (латентной) ориентации той или иной вещи относительно советской власти. Иногда до прямого подсчёта фиг в кармане, а то и прямо ей в физиономию.
В какой-то момент это начинает выглядеть летописью спортивных достижений.
И всё же биограф прав, а метод, избранный им, справедлив.
Владимир Яранцев
Способность вживания в эпоху, пожалуй, главное достоинство книги Прилепина. Демонстрирует он это и при описании военных 40-х и «депутатских» 50–60-х, русско-«почвеннических» 70–80-х, «пирамидного» начала 90-х. Но чем дальше, тем лаконичнее, суше, «телеграфнее» изложение жизни Леонова. Так что эти годы — 1937–1940 — остаются самыми яркими и памятными и в книге, и в биографии Леонова.
Творчество на грани стресса и гениальных прозрений, смятения и прояснений сознания — что может быть более сильнодействующим для писателя не простого, а глубинного, в котором Достоевский жил на протяжении всей его жизни и творчества? Иначе не объяснить, почему он пишет крамольнейшую пьесу «Метель», когда репрессии ещё не остыли. Тогда понятно, откуда взялась грандиозная «Пирамида». Всё оттуда же, из этих гомерических дней переплетённости страха и надежд, искренней веры в советский проект Сталина, и столь же искреннего, но упрятанного в «достоевское» подсознание неверия.
Ирина Горюнова
Один из самых известных романов Леонида Леонова «Русский лес» вышел в 1953 году и сначала буквально был растерзан критиками, а спустя некоторое время удостоен Ленинской премии. С одной стороны, «Русский лес» — роман «непроходимо советский», с другой — благодаря Леонову проблема сохранения леса вышла на первый план. Варварское отношение к лесопользованию в угоду планам пятилетки приняло глобальный масштаб, и Леонов, к тому времени депутат Моссовета, не мог не обратить на это внимания. Леонид Максимович ввязался в настоящую войну, приобретя многочисленных врагов, строчивших на него жалобы в самые высокие инстанции (например, Васильева, заместителя директора Института леса Академии наук СССР).
Прилепин пишет, что «Русский лес» — настоящий подвиг Леонова, особенно учитывая постановление ЦК партии (в ноябре 1953 года) о ликвидации отставания лесозаготовительной промышленности. В определённом смысле роман «выхолощен» и картина советской жизни чрезмерно идеализирована, с другой стороны — писатель вынужденно пошёл на подобные действия и использовал «бесконечные трафареты социализма» для того, чтобы роман всё-таки вышел в печать.
В данной ситуации оказалось, что тема выше художественности. О «томительном ощущении внешней фальши» в романе говорили Александр Твардовский и Корней Чуковский.
В 1994 году Леонид Леонов издал свой последний роман «Пирамида», вышедший в не самое удачное время для литературы: падали журнальные и книжные тиражи, и оценить роман по достоинству было практически некому. «Пирамида» имеет подзаголовок «роман-наваждение» и начинается с двух тем, волновавших писателя: присутствие Бога в нашем мире и Россия в пору великого социального эксперимента.
Леонов рассказал однажды, что импульсом к последнему варианту написания «Пирамиды» стал вопрос: «Может ли человек обвинять Бога?». Думается, это вопрос так или иначе волновал или волнует всех мыслящих людей. И Леонов не исключение. Роман-игра, роман-обманка, наваждение — самая большая игра, которую оставил нам в наследство Леонов.
Прилепин старается описывать классика беспристрастно, показывая не только плотность его текстов, прозрения и удачи, но и его некоторые «прогибы» перед властью, невнимание к семье, творческую ревность по отношению к другим писателям… Безусловно, Леонов, в исполнении Прилепина, является человеком неоднозначным, сочетающим в себе «орденоносный, монументальный совпис» и трагичность умнейшего писателя, загадывающего загадки своими многоуровневыми сочинениями. В общем, книга получилась прелюбопытнейшая, отражающая метафизические пророчества Леонова, его еретические трактовки отношений Бога и человека, его предвидение последствий эксперимента с «перестройкой».
Лиза Новикова
В романе Захара Прилепина «Чёрная обезьяна» герой узнаёт о массовом убийстве в городе Велемире: единственный свидетель видел «нескольких недоростков, которым на вид не было и десяти лет».
Но это не роман-расследование. И преступление, и наказание герой находит в самом себе.
Захар Прилепин вновь демонстрирует своё умение выстраивать эффектные сцены. Его первый роман «Патологии» начинался с душераздирающей картины: герой едет в маршрутке с маленьким сыном, думает о нём всяческие нежности, и вдруг маршрутка падает с моста. Написано было зримо, удар по читательским нервам запоминался надолго. В «Саньке» кульминационной сценой стали похороны отца: герой сам волок гроб по лесу, и это тоже был саспенс. В «Чёрной обезьяне» нас тоже ждёт несколько подобных сцен-аттракционов. Одна, батальная, изображает взятие некоего города многочисленным племенем низкорослых воинов. В другой, африканской, смакуются описания жестокостей, которые сотворили со взводом «голубых касок» группа накачанных наркотиками подростков. Обе вставные новеллы объединены фигурой главного героя, журналиста и писателя, побывавшего в секретной лаборатории, где рядом со взрослыми душегубами содержатся «опасные дети»:
Мотив ответственности за детей переплетается в романе с темой хождения во власть. Неприятный знакомый по фамилии Слатитцев уже там, во власти, а сам герой всего только раз пользуется временной благосклонностью вельможи Шарова. Журналист-писатель подсказывает правителю, как, на его взгляд, звучат сейчас народные чаяния:
Майя Кучерская
Под обложкой с провокативным названием мы не найдём, однако, никакой националистической чернухи.
Нет, «чёрная обезьяна» — это вовсе не грязная, дурно пахнущая обзывалка, это последняя правда о главном герое книги, успешном писателе, авторе политических романов, журналисте и, кажется, полном подонке.
Кажется — потому что нерв этого текста бьётся — не исключено, что вопреки замыслу — вовсе не в теме, не в структуре, а в отношениях героя и автора. Мучительных, насквозь больных.
Прилепин очевидно хотел написать историю о мерзком типе, который никому ничего никогда не сделал хорошего. Наоборот. Довёл до сумасшествия жену. По сути, предал собственных детей. К людям относится как к материалу для будущих книг — не понимая, что созданы они вовсе не для удовлетворения его желаний или любопытства, будь то проститутка с площади трёх вокзалов или очередная пассия.
Но подонок у Прилепина не получился — слишком уж тонко его герой чувствует, слишком виновато и нежно любит собственных детей, маленьких сына и дочку, как и всякую живность, лягушек, рыбок, собак и вообще жизнь, слишком сочувствует миру, особенно униженным и оскорблённым его представителям.
Так что получился вовсе не мерзавец — скорее, задумавшийся наконец над своей жизнью пацан, и этим раздавленный. Получился человек разорванный и потерянный.
Недаром и начинается роман с красивого фрагмента как раз об этом:
Вера Копылова
У Прилепина снова получился герой времени. Человек таких-то лет, потерянный, без прошлого (мама? папа?), без будущего (смешные детальки от детского конструктора вываливаются то в постель проститутки, то…), мотается по страшной, пустой, липкой стране. Да нет, политика ни при чём. Или при чём? Если один из всесильных мира сего вдруг увлекается детской преступностью, неконтролируемой склонностью 10-летних к убийству.
Но о сюжете молчу, каждый прочитает сам. Важнее воздух повести — не воздух, а ветер, безумный, больной. Бессильная, озлобленная отчуждённость от людей (посмотреть на лица в метро…), тошнота от их физических проявлений. Опустошённость и тоска русской провинции. Чувство «перекати-поле» в огромном городе. Мерзость мира, который запачкал самое святое — ребёнка. Но от собственной раздробленности не хватает сил спасти ни его, ни себя.
Наталья Кочеткова
Мегаполис ощущается как маленькое, душное и грязное место, где мечется герой. То домой, то в редакцию, то к любовнице, то в лечебницу, то на площадь трёх вокзалов. А точнее сказать — мечется он по пространству собственного больного сознания. Он как персонаж Достоевского, которого мучает совесть и который отдаёт себе отчёт в том, какое преступление совершил и какой ад на земле его за это ждёт. И ад этот будет связан с детьми. Своими и чужими, лишёнными страха и сострадания…
Захар: Это три последних поколения. Дети, с которыми никто не разговаривал, которым никто не читал правильных книжек. Дети, изуродованные аморальностью мира. Их много, они вокруг нас ходят. Это обыденность. Они вырастут и заполнят этот мир. И потаённая мечта героя «Чёрной обезьяны» — в том, чтобы они пришли и уничтожили его самого. Нашинковали и развеяли по ветру.
Н.К.: Мир «Чёрной обезьяны» — мелочный, грязный, запутанный…
Захар: …отвратительный и гадкий — именно это я и хотел донести. Люди тотально не способны ни контролировать себя, ни отвечать за себя. Они идут на поводу у своей слабости, похоти, мерзости, оправдывают их, берегут и радуются им. Какое у меня это должно вызывать ощущение? Только раздражение и отчуждение. В литературоведении есть понятие — типологический герой. Я не занимаюсь документалистикой или мемуаристикой. Я занимаюсь типологией. Я вижу, что есть какие-то типажи. Есть, скажем, типаж Саньки или Чёрной обезьяны. Увидел, вычленил, истребил.
Н.К.: Герой «Чёрной обезьяны» — это герой нашего времени? Такой подонок поневоле?
Захар: Скорее, по слабости, в силу бесконечного самооправдания и даже вялого любования своей пакостью.
Н.К.: В таком случае кто должен стать его положительной противоположностью?
Захар: Человек, отдающий себе отчёт в последствиях содеянного, — самый замечательный тип человека в природе.
Отдавать себе отчёт нужно везде. Нужно просто задумываться, кто ты, что ты и зачем сюда пришёл. Среда — оправдание для слабых и вялых людей. Есть дозволенное и недозволенное. И тут я снимаю любую вину с социума и власти.
Мы заслуживаем власть, которую имеем, семью, которую имеем, и смерть, которую получим. И тот суд, который нас ждёт в конце. Бог есть.
Алёна Бондарева
После прочтения романа создаётся впечатление, будто в руках побывал неведомый фрукт с толстой кожурой, которую счищали, счищали, а до мякоти так и не добрались. А с другой стороны, может быть, Захар Прилепин прав. Наше общество сплошь и рядом состоит из безответственных, инфантильных, недооформившихся людей, которым впору взобраться обратно на свои развесистые деревья…
Галина Юзефович
…стиль Прилепина, как всегда, безупречен — если под безупречностью понимать безотказную способность ставить дыбом шерсть у читателя на загривке.
Пульсирующая в каждой прилепинской строчке энергия и невероятный вербальный дар, заставляющий привычные предметы наливаться новыми, порой пугающе яркими цветами, — вещи настолько редкие, что, пожалуй, даже самоценные.
Однако «Чёрная обезьяна» — чтение престранное и не особо приятное.
Лев Данилкин
Прилепинская чёрная обезьяна — это нечто среднее между есенинским «чёрным человеком» и «белой обезьяной» из выражения «не думать о белой обезьяне»; двойник героя, его карикатурное отражение, твинпиксовский Боб из зеркала, тревожное второе я, о котором невозможно забыть; носки у героя — цветные, но обезьяна — вот она, чёрная. Ну и она всё время «выскакивает» в романе — то эпизод в армии, то с купленной не глядя игрушкой, то сутенёры на площади.
Раздвоение в голове героя, постоянную тревогу, «ожидание обезьян», разодранную надвое жизнь передаёт рваный ритм прозы, стаккато.
Удивительно: Прилепину отлично удаётся как раз то, что у обычных писателей получается натужно, книжно: ловить ритм; для этого нужно иметь не столько воображение и технику, сколько слух.
Проще всего объяснить, чем хороша прилепинская проза, так: кто угодно из писателей может получить Bad Sex Award — премию за худшее описание секса; а у Прилепина наоборот: у него ровно эти сцены замечательно получаются; сами найдите, увидите.
Здесь вообще много хороших периодов, точных реплик, уместных ремарок, остроумных аллюзий (на шаровские «Будьте как дети», к примеру).
Нескладная вроде бы «Чёрная обезьяна», если присмотреться, тонко сделана; в романе гуляет куча эхо, здесь всё друг с другом увязано, зарифмовано и закольцовано.
Это очень хорошая, с внутренней музыкой проза. Литература перестает быть экраном и становится проводником; ты испытываешь те же преображения, что рассказчик: голову пронизывает поток жизни, время уносится зря, и больнее всего потому, что каждый промах страшен не тебе самому, а кому-то, кто важнее, чем ты. Очень точно; очень здорово.
Авдотья Смирнова
Самый часто встречающийся в романе эпитет — «липкий». Но эпитет всегда описывает состояние, доминирующую эмоцию, он не мысль, или не совсем мысль. И гораздо интереснее в романе те слова, которые совершают действие — не глагольное, не поступки-слова, а слова-намерения, впечатления.
Пальцы ног детоубийцы растопырены так, как будто собираются расползтись в стороны.
Двое разноглазых сумасшедших смотрят в четыре угла своими четырьмя глазами.
У проститутки с лица уползают брови.
У героя так разбито в драке ухо, что, если он высморкается, у него выпадет глаз.
То же ухо он прикрывает рукой, как будто оно «бабочка или лягушка». То есть, оно может улететь или упрыгать.
У милиционера такой лоб, про который герой думает «зачем он ему, что он им делает».
Глядя на высокого чиновника, герой только и может, что внутренне простонать: «Сколько же у него белых зубов, это просто замечательно!».
Человек в этом романе бесконечно распадается, расползается, растекается сам от себя, чавкая плотью по холодному полу. Печень, почки, кишки, языки, глаза, зубы — всё живёт отдельно друг от друга, а хочет — ещё отдельнее, ещё дальше, как будто все части существа противны друг другу, мешают друг другу, стыдятся друг друга.
Читая «Обезьяну» в первый раз, я никак не могла поймать ассоциацию: что же мне напоминает этот роман. И сначала я ошибочно брела по литературному лесу. Ну, понятно, любимый Прилепиным Леонов слышен в фамилиях. Шелестят, как у Газданова, метафоры. Даже Варгаса Льосу вспомнила с его «Войной конца света» в связи с обеими вставными новеллами — про древний город и про африканское детское воинство. Всё это оказалось ненужным, необязательным. Случайно в ЖЖ одного приятеля прочла запись и с облегчением ухватила ассоциацию за хвост — живопись Фрэнсиса Бэкона, одного из любимых моих художников. Бэконом преспокойно можно проиллюстрировать весь прилепинский роман от начала до конца. Невротическая смазанность фигур и отчётливость, иногда даже геометричность фона. Ощущение человека как движущегося мяса. Конвульсии, судороги этого мяса. Человек рвёт сам себя, человека рвёт самим собой. Крик и тошнота. Ненависть человека к самому себе в целом и горячая нелюбовь к отдельным частям себя.
И интересно, что эта ненависть и эта нелюбовь не является и не читается патологией. В ней гораздо больше сожаления о человеческой участи, муки о ней, гораздо больше любви, чем в гармоничной, цельной, здоровой злобе Саньки, предыдущего прилепинского героя.
Из знания, что человек ужасен, получается прекрасная литература, именно прекрасная.
Кирилл Решетников
Своеобразным достоинством «Чёрной обезьяны» можно счесть обман жанровых ожиданий — читатель готовится насладиться чем-то вроде триллера, а получает расшифровку отчаянных депеш, курсирующих по проводам оголённых нервов.
Если это и о тьме, то о тьме в сердце героя, а также об экзистенциальной тьме, пронизывающей ткань современного бытия (прежде всего, само собой, российского).
Причём ситуация с тьмой в сердце героя куда яснее и выигрышнее. Здесь Прилепин неподражаем: мы не просто слышим и видим рассказчика, но чувствуем его дыхание, узнаём его как близкого человека, и его нервно-психическую катастрофу воспринимаем всеми пятью чувствами. Именно она и является главной темой. Но работа с ней едва ли не целиком завязана на языке, интонации, сравнениях, неожиданной подаче мелких деталей и прочих подобных вещах. Не так уж важно, чем занят герой в каждый конкретный момент — важно, как об этом пишет Прилепин. Поменяй порядок слов в этой фразе, убери матерное слово из той, — и эффект улетучится.
Такое письмо приводит на память малую прозу Прилепина, расширенным вариантом которой, собственно, и является «Чёрная обезьяна». Недаром сюжетный механизм заменён здесь на рог изобилия, из которого бурным потоком льются красочные зарисовки; каждая вторая из них могла бы стать отдельным рассказом, а каждую третью можно было бы легко заменить на какую-нибудь другую.
Прилепин написал характерный для себя текст — психологический, эксцессивный, эротический, такой, в котором слова и эмоции существеннее идей.
Василий Авченко
Недавно один приморский вице-губернатор (куратор внутренней политики — этакая провинциальная версия Суркова, присутствующего в «Чёрной обезьяне» под фамилией Шаров) разоткровенничался в твиттере о своей борьбе с местной оппозицией: «Я тут два года подавлял протестную активность. Закон удобный — умеючи, вам можно устроить ад и полные обезьянники». Сам того не зная, последними словами он неплохо описал новую книгу Прилепина…
Про «Чёрную обезьяну» обильно высказываются критики. Кажется, даже обозначилось «общее место»: мол, раньше Прилепин писал счастливые книги, наполненные радостью жизни, а вот сейчас взял и написал мрачную. По мне, так и все предыдущие его книги были ровно настолько же счастливы, насколько и трагичны.
Говоря о литературных предшественниках Прилепина и параллелях, обычно называют (с подачи самого Захара) Лимонова, Газданова, Леонова… Широко известны слова Павла Басинского «Новый Горький явился». Но вовсе не случайно сам Прилепин в нескольких интервью вспоминает Алексея Н. Толстого как пример писателя-универсалиста:
Эволюция самого Прилепина, о которой свидетельствует появление «Чёрной обезьяны», позволяет сделать предположение, что он идёт, осознанно или нет, именно по такому пути. И тогда нам следует ожидать от него исторического романа, семейной эпопеи или чего-нибудь ещё.
Но сейчас мне хочется нащупать другую, не очень очевидную параллель, хотя я понимаю всю практическую бесполезность этого нащупывания. Параллель эта — Джек Лондон. Оба — писатели «из народа», «от сохи» («от румпеля» или «от автомата» — какая разница), «с биографией», с ворохом суровых мужских занятий за плечами. Бродяжничество, Клондайк, море, социализм — ОМОН, Чечня, национал-большевизм, рытьё могил. Оба известны умением немало выпить и не упасть, оба — харизматики, оба интересны публике не только своими текстами, но и своей личностью. Недаром Прилепина любят снимать для глянца — и нет сомнений, что и Джек Лондон сегодня не покидал бы обложек гламурных журналов. Прилепин включал рассказы Лондона в обе своих антологии («Война» и «Революция»). Естественно, во втором сборнике оказался рассказ «Мексиканец», который заканчивается чуть ли не теми же словами, что и роман «Санькя». Джек Лондон увлекался то социализмом, то ницшеанством, а Захар Прилепин может одновременно публиковаться и в «Завтра», и в «Новой газете». Социализм обоих — обострённое чутьё на несправедливость, и почти взаимозаменяемо названы публицистические книги Джека Лондона «Люди бездны» о жизни лондонского Ист-Энда и Захара Прилепина «Terra Tartarara».
Джек Лондон, для которого было характерно сочетание редкого жизнелюбия и мрачнейшей тоски, уходил — как Прилепин в «Чёрной обезьяне» — от «обычного реализма» в иные жанровые измерения, сочиняя то «Межзвёздного скитальца» о переселении душ (в этой книге с её постоянными «флэшбэками» можно найти композиционные пересечения с «Чёрной обезьяной»), то антиутопию «Железная пята», то боевик для кино «Сердца трёх». От Прилепина ждут «экстремизма» и «экшна», а он заявляет, что его теперь больше всего волнуют отношения мужчины и женщины; поздний Джек Лондон пишет «Маленькую хозяйку большого дома». Тема превращения человека в «чёрную обезьяну», социального и этического регресса поднята Джеком Лондоном в «Алой чуме», где после будущей эпидемии люди вернулись в пещеры и в прямом, и в переносном смысле. Джек Лондон не захотел оставаться «аляскинским» писателем, как Захар Прилепин не захотел остаться «чеченским». Собственно, Лондон писал не столько об Аляске, сколько о человеке, равно как прилепинские «Патологии» — книга совсем не только о чеченской войне.
И Лондон, и Прилепин, достигнув литературного успеха, начали строить дом и не избежали упрёков в обуржуазивании — именно потому, что в своих текстах декларировали антибуржуазность. Оба подходят к литературной работе прагматично — Джек Лондон утром вставал и, подобно рабочему, выдавал свою обязательную тысячу слов, а Захар Прилепин подшучивает над коллегами, ждущими вдохновения и говорящими, что в момент творческого акта у них «горлом идёт кровь»: я, мол, просто сажусь да пишу, если есть время. А тот факт, что оба автора родились почти точно со столетней разницей: 1876 и 1975, позволяет делать уже какие-то душепереселенческие выводы в русле «Межзвёздного скитальца».
Лев Данилкин
Захар Прилепин получил премию «Супернацбест» (сто тысяч долларов; выбирали из десяти предыдущих лауреатов премии «Национальный бестселлер») за сборник рассказов «Грех».
Однако «Грех», при всём своём несовершенстве, вызывал странный психологический эффект: долго находиться рядом с этой книжкой было невозможно — как с чьим-либо большим портретом в маленькой комнате: она начинала подавлять тебя; нельзя было отрицать, что она действовала.
Именно это, похоже, произошло с жюри: Прилепина, хотя бы и всего лишь с «Грехом», просто невозможно оказалось проигнорировать — по крайней мере в той небольшой, из десяти человек, компании, в которую он угодил.
И, в конце концов, в 2011-м, когда ясно, что именно ЗП сделал самую впечатляющую литературную карьеру за десятилетие («проснулся знаменитым» — в терминах организаторов премии); когда он написал наконец роман, в котором рассчитался за все выданные ему авансы, — и уже никто не имеет права называть его всего лишь «перспективным»; когда люди, кажется, в целом согласились, что литература — это нечто большее, чем «лучшие слова в лучшем порядке»; раз так — вы по-прежнему удивляетесь, как можно получить «Супернацбест» всего лишь за «Грех»?
Захар
Я приехал сюда точно не за премией, я дважды или трижды был в шорт-листе «Нацбеста», каждый раз ехал получать премию и не получал. Видимо, когда чего-то очень хочешь от жизни, тебе этого не даётся, а когда относишься легко и просто…
Сегодня я ехал сюда, чтобы премию получил Пелевин. Где он, кстати?
Ярослав Забалуев
В 2011 году оргкомитет премии «Национальный бестселлер» решил подвести итоги своей десятилетней истории. Шорт-лист «сверхпремии» был соответственно составлен из десяти победителей прошлых лет. Кроме Пелевина, в него вошли Леонид Юзефович с «Князем ветра», Александр Проханов с «Господином Гексогеном», распавшийся дуэт Гаррос — Евдокимов с «Головоломкой», Михаил Шишкин с «Венериным волосом», Дмитрий Быков с биографией Бориса Пастернака в ЖЗЛ, Илья Бояшов с «Путём Мури», Захар Прилепин с романом в рассказах «Грех», Андрей Геласимов со «Степными богами» и Эдуард Кочергин с «Крещёными крестами». Призом стали не десять, а сто тысяч долларов, а в жюри вошли бывшие почётные председатели: Эдуард Лимонов, Ирина Хакамада, Леонид Юзефович, Валентин Юдашкин, бизнесмен Сергей Васильев, актриса Александра Куликова, писатель Илья Штемлер, гендиректор медиахолдинга «Коммерсантъ» Андрей Галиев, банкир Владимир Коган и основатель премии Константин Тублин.
Должность почётного председателя жюри отдали помощнику президента Аркадию Дворковичу, и возможность увидеть его за одним столом с Лимоновым уже была достойным воскресным развлечением.
В соответствии с правилами «Нацбеста», все члены жюри голосовали открыто. Первым стал Юдашкин, который отдал свой голос Пелевину и поспешно ретировался, подогрев интерес собравшихся. Однако далее интрига церемонии пошла в сторону, отличную от той, которой ждали поклонники автора «Generation P». Поначалу голоса равномерно распределялись между участниками, причём за Пелевина не голосовал больше никто. Почти подряд отдали свои голоса Захару Прилепину соратники по оппозиционной борьбе Хакамада и Лимонов. Выступление изобретателя «Стратегии-31» было и вовсе встречено несколькими волнами оваций. Он рассказал, как участвовал в жюри самого первого «Нацбеста» («а потом меня посадили»), по-доброму обозвал Тублина «главным буржуином» и, чуть колеблясь, признал присутствие Дворковича позитивным знаком, а премию — примером честных выборов. Наконец, отдавая свой голос Прилепину, он назвал писателя однопартийцем. Решающим же стал голос Леонида Юзефовича, в симпатиях которого к Прилепину вовлечённая в процесс публика не сомневалась: Прилепин учился у Юзефовича, да и вообще литераторы давно приятельствуют. В итоге Дворковичу, в обязанности которого входило решить исход церемонии, если два писателя получат одинаковое количество голосов, не пришлось даже зачитывать сообщения отсутствующих членов жюри.
Выход бритоголового литератора, который, говорят, явился на церемонию почти без денег, был встречен почти такими же аплодисментами, как и выступление Лимонова, которого писатель назвал своим вторым отцом.
Кроме того, он поблагодарил маму, жену и Юзефовича, добавив, что скоро в его семье родится четвёртый ребенок и премию он считает частью государственной поддержки демографической программы.
Кирилл Решетников
Кирилл: Как вы можете прокомментировать тот факт, что среди проголосовавших за вас было два политика, пусть и совершенно разных?
Захар: Думаю, что в России для политиков любого уровня и любого образца очевидны простые вещи. Очевидно то, что Россия нуждается в элементарной системе понятий и координат, в которой мы будем чувствовать себя органично. А я как раз и говорю о простых вещах. О том, что необходима семья, что нужно рожать детей. О том, что необходимо государство, которое себя уважает, и что нужно пропагандировать мужественное поведение мужчин и женственное поведение женщин. Видимо, в книге «Грех» это произнесено с достаточной ясностью, вот и всё.
Кирилл: Можно ли в таком случае сказать, что ваша проза в какой-то мере дидактична?
Захар: Нет, никакой дидактики в этом нет. Дидактика, как мне кажется на основании того, что я знаю из курса филологии, — это когда человек хочет доказать что-то, что он понял в результате рационального подхода. А я говорю о том, что я понял иррациональным путем. Я понял, что предназначение человека заключается в самоограничении, терпении и смирении. Я не дидактик ни разу.
Захар [ «Комсомольская правда»]
Я совершенно не предполагал, что получу премию. Я получил $100 тыс. и на эти деньги купил себе квартиру. Отлично помню, что я тогда был в состоянии алкогольного опьянения, в грязных джинсах и рубашке. Я вышел покурить и вбежал уже в последнюю минуту. Как раз, когда заходил, меня объявили — и пришлось выходить на сцену. И вот мне дали всю эту сумму наличными в сумке. А у меня билет в плацкарте на верхней полке. Пришлось положить её под голову и так спать с ней.
Яков Шустов
Поскольку большое видится на расстояние, а большинство из нас вчерашнего дня не помнят, а помнят творчески переработанные слайды вчерашнего дня, напомню старую, середины позапрошлого века историю. Государь-император Николай I Павлович пенял Лермонтову, что в его «Герое нашего времени» героем является вертопрах Печорин, а не позитивный «человек войны» Максим Максимыч. В принципе император был прав, так как время делают именно такие Максимы Максимовичи, а не Печорины. Но памятник в отечественной беллетристике принято ставить Печорину.
Так вот, более чем через 150 лет русские литераторы в лице Захара Прилепина вняли императорскому совету. Если рассматривать «Грех» (и «Патологии», разумеется) сквозь призму лермонтовского «Героя», то это, некоторым образом, получается «Юность Максима Максимовича».
Уверен, что это только начало, и Прилепина ждёт долгое и правильное будущее. А пока премия ему радует уже тем, что в адской «диссидентской кухоньке» (по аналогии с «банкой с пауками»), в которую уже лет 30 как превратилась наша литература, похоже, открыли форточку.
Захар
Несколько лет назад режиссёр Саша Велединский предложил мне доехать до Соловков — потому что нашлись люди, которые хотят финансировать фильм о Соловках: причём неважно, какой эпохи. Мы прожили там неделю, раздумывали, в какое время поместить действие текста, который я, возможно, напишу. Основных вариантов было два: XVII век — я «больной» по XVII веку, мне кажется, там какие-то важные вещи просматриваются для понимания, пышно говоря, русского пути, — ну и, естественно, сразу всплыли советские лагеря. Итоговый выбор был обусловлен тем, что я с детства увлечён Серебряным веком. Я оттуда возвожу свою генеалогию — и человеческую, и литературную, я помешан на поэзии декадентов, символистов, имажинистов — это пространство моего словаря, это моё время, мои титаны, полубоги и демоны. После того, как мы туда съездили, я стал заниматься другими вещами, но однажды приехал в Москву, остался у Саши ночевать, и он меня спрашивает: «Ну что, придумал что-нибудь?» И я с лёту, почти не размышляя, говорю: «Да, придумал», — и экспромтом выдаю некий сюжет. Он говорит: ой, как здорово. Так и получилась книга.
Лев Пирогов
Один мой знакомый (кстати, однокашник Прилепина по университету) однажды сказал: «Настоящий русский роман — это где герои постоянно говорят — и говорят только о самом главном». Прилепин написал роман точно по его рецепту.
Его персонажи постоянно говорят. И в разговорах с лёгкостью охотно сбиваются на самое главное. И это не раздражает. Не выглядит комично и нарочито. Мощный, прямо-таки неожиданный, какой-то лев-толстовский по силе изобразительный талант автора с лихвой, с запасом крест-накрест перекрывает условности композиционной конструкции.
Прилепин заставляет вспомнить, в чём заключается мастерство художника слова. Это не когда приятно сделали тебе. Это когда тебя заставили поверить. Бах — и ты уже на полу лежишь. А как падал — не помнишь. Вот это и называется «художественная убедительность».
У сегодняшней публики в моде изящные легковесы, которые танцуют вокруг читателя на тонких ножках, осыпая его частыми, как клевки птицы, ударчиками, — зарабатывают очки. «Больше, больше метафор на страницу! Пилите, Шура, пилите!..» То ли бокс, то ли муравьиное обнюхивание.
А Прилепин — тот садит с дальней дистанции. Выцеливает. Бьёт редко, но с такой силой, что хочется прилечь, — и чтобы больше не трогали…
Иногда кажется, что техника его слишком однообразна. Например, иногда в тексте не хватает автора, его объективного стороннего взгляда, «отъезда камеры». Вся нагрузка ложится на плечи главного персонажа: всё он должен успевать делать — и картинами природы любоваться, и переживания переживать, и философские обобщения обобщать, и сюжет двигать. Но потом понимаешь — автор был бы в этом тексте недостоверен. Ну, грубо говоря, он что — сидел, автор? А его герой — да.
И потом, в полифоническом романе (а это именно попытка полифонического романа) автора вообще должно быть как можно меньше.
Захар
Оптика, которая у нас имеется сегодня, достаточно проста: есть жертвы, которые сидели, и есть палачи, которые охраняли. В целом всё так, но всегда остаётся какое-то количество вопросов: далеко не все жертвы были настолько невинны, как может теперь показаться, а палачи, помните, как в стихах — «мученики догмата» и «тоже жертвы века». Тот же, в конечном итоге, народ. Наконец, в случае Соловецкого лагеря 20-х годов эта ситуация просто доведена до абсурда: там ведь практически царило самоуправление, все производства возглавляли сами заключённые, они же были командирами рот, взводными, отделёнными и десятниками — причём в основном руководящий состав был из числа бывших белогвардейцев. Но это не избавило лагерь от несусветного зверства. Надо что-то делать с этим знанием, да?
Алексей Колобродов
Главный герой «Обители», Артём Горяинов, парень из московского Зарядья, попал в СЛОН за отцеубийство. Отца он «любил больше всех на свете»; тема отцовства для Прилепина — одна из главных и болезненных, и едва ли выбор преступления — произволен. Да и достоевские отцеубийцы учитывались.
Артём — «философский русский», эдакий сын лагерного полка, необыкновенно легко и как бы без усилий находит себе врагов, но ещё больше — покровителей, опекунов и вожатых. От Фёдора Эйхманиса и владычки Иоанна до взводного и бывшего милиционера Крапина («навоевал целую гроздь орденов в Отечественную») и ленинградского поэта Игоря Афанасьева, который претендует на вакансию не отца, но старшего брата.
Подобный феномен описал Лимонов в рассказе «Коньяк „Наполеон“»: дядьки в возрасте и на чужбине (то есть в чём-то аналогичной лагерю и войне ситуации) страшно любят это занятие — учить жизни молодых мужчин собственного племени.
А учить есть чему — гуру Февраля и Октября, последователи Христа и Антихриста, ересиархи и позитивисты, вырванные из неостывшей реальности 20-х и брошенные в плавильный соловецкий котел, который ещё и нагревается особой индукцией от мощей Савватия, Германа и Зосимы, медленным огнём особого соловецкого православия, торопятся, как всегда, сделаться ловцами человеков. Сделать народ последним аргументом.
Народ же — в лице Артёма — всем невесёлым наукам предпочитает странную тактику быть никем и всем, самим собой, участвовать в беспощадной и общей мистерии, но при этом всегда с возможностью отклониться от режиссёрского замысла.
Такого не прощают:
А роман Захар Прилепин написал, конечно, патриотический. Не в декоративном, а в самом изначальном смысле — полный беспокойной любви к своему. Просто забрал шире, максимально широко, от привычной любви к берёзкам, крестам и могилам (которые по-киношному укрупняют движущиеся пейзажи «Обители») до футуризма левого проекта, демонологии чекизма и бетонного фундамента консервативных ценностей.
Галина Юзефович
Конечно, при желании в «Обители» можно уловить отзвуки актуальности — особенно в этом смысле интересна поголовная увлечённость зэков харизматичным, могущественным и загадочными начальником лагеря Эйхманисом, аналогом бога на земле и воплощением самого эйдоса власти — притягательной и пугающей одновременно. Однако к чести Прилепина следует признать, что писался роман очевидно не для этого. «Обитель» актуальна примерно в том же смысле, что и «Лавр» Евгения Водолазкина — как книга на все (ну, или по крайней мере, на очень разные) времена. Этим романом Прилепин выписывает себе своеобразную вольную — после «Обители» ему, пожалуй, можно и дальше делать то, что он делает, и говорить то, что говорит. Нравится нам это или нет — уже неважно. По-настоящему большой писатель имеет право быть таким, каким хочет.
Пожалуй, главное достоинство «Обители» — это именно её многолюдство. Сотни персонажей, очерченные когда скупо, а когда, напротив, прописанные с добротной соцреалистической подробностью, создают ощущение большой, дышащей, копошащейся, говорящей разными голосами, глядящей на читателя тысячами глаз толпы. Загнанная в тяжёлые, порой ужасающе тяжёлые условия Соловков, отрезанная от остального мира, толпа эта — большая, но всё же обозримая — становится некой моделью, опытным полигоном для всей остальной России. И чувства, здесь бушующие, — это чувства повсеместные, не связанные, пожалуй, ни с условиями содержания, ни даже с исторической эпохой.
Однако об условиях… Соловки, как уже было сказано выше, не Гулаг и тем более не Освенцим, к этой мысли Прилепин подводит читателя вновь и вновь, разными путями. Несмотря на чудовищную жестокость, неэффективность, а порой и откровенное безумие этой конструкции, Соловки — площадка социального эксперимента, а вовсе не фабрика уничтожения. Здесь большевистская власть пытается выплавить из подручного материала принципиально иного, совершенного человека. Именно это миражное, вымороченное свойство территории, помноженное на причудливое разнообразие её населения, делает прилепинские Соловки аналогом то ли островов блаженных, то ли корабля дураков, то ли ранним прообразом мира уэльбековских «элементарных частиц».
Андрей Рудалёв
Так получилось, что в последнее время стал крайне актуален Михаил Булгаков. В связи с украинскими событиями перечитывали «Белую гвардию» и «Дни Турбиных». В новом романе Прилепина можно почувствовать очевидные переклички с «Мастером и Маргаритой».
Не будет большой натяжкой утверждать, что булгаковский Воланд — это в некотором роде и есть организатор «сверхважного госэксперимента» на Соловках Фёдор Эйхманис. Инфернальное существо, чёрт, который выводит наружу человеческие грехи и наказывает за них. Эйхманис с его огромной кипучей энергией — мистагог этого проекта. Жизненное кипение, головокружительный путь деятельного латышского стрелка Прилепин штрихами описывает в финале книги.
Как-то подвыпивший Эйхманис и сам проговаривает о своем «иге»: «о душах ваших думать…» Души человеческие — его объект приложения сил. Не надо забывать, что Воланд — это ещё и в некотором роде Чичиков, который также был большой охотник до душ. Мертвых душ.
В «Обители» есть и Мастер — фартовый заключённый Артём, плывущий по течению. Всегда сам по себе, себе на уме. Он будто пишет книгу своей души, идёт по тонкой грани — лезвию ножа.
В какой-то момент общение с Эйхманисом затягивает Артёма, он временно становится его подручным. И в этом появляется что-то бесовское. Осип Троянский, с которым Горяинов делил келью, сетует, что тот побрился:
Артём и сам иронизирует над собой:
Есть в книге и своя Маргарита — чекист Галина. Выполняя свою работу, она волей-неволей становится ведьмой, обретает демоническую власть над людьми.
Эйхманис с подручными-чекистами совершает не гастроль в Москве (хотя он там и был после Туркестана), а производит особый эксперимент, лабораторию на Соловках. Именно лаборатория, а не лагерь обустраивается здесь, по мнению Эйхманиса. Особый человекобожеский проект, где даже не действуют законы Советской республики. Государство в государстве. Артём считает (по крайней мере, говорит Эйхманису), что в этой «цивилизации» создаётся новый человек.
Образ Соловков у Прилепина создаётся в полифонии голосов, мнений. Для каждого Соловки — своё. Разные формы и разные фазы цивилизации.
Осип Троянский, говоря о Соловках, называет их «лабиринтом»:
Социальный аспект, прообраз всей России видит в Соловках поручик Мезерницкий, играющий в соловецком театре, и закончивший свою жизнь, после того как выстрелил в Эйхманиса: «
С этической точки зрения смотрит владычка Иоанн:
Сам же Эйхманис считает, что
Иулиания (Денисова)
Одна молодая послушница мне сказала: «Если там не про Бога, я всю книжку читать не буду; вы подскажите только, где тут про священников».
Если про священников, то это и есть про Бога?.. А если в книжке нет ни священников, ни храмов, никто не молится, а просто хорошие люди ловят рыбу, к примеру, то это точно не про Бога? «Старик и море», например, Хемингуэя? Нет Бога в этой книжке или всё же есть?..
Цветаева где-то писала о поэзии и поэтах, что (неточная цитата, простите) есть строчки удачные, прекрасные, талантливые, а есть —
У меня есть подозрение, что этот роман —
А в том, что в одиночку такое человеку не создать. Пусть даже и очень хорошему, талантливому человеку. Думаю, тут так: пришло время Богу нам что-то важное сказать о Соловках, о Себе и о нас самих, притом через искусство. Он выбрал Захара Прилепина. Почему?.. Может быть, потому, что Прилепин тоже «выбрал» Бога?..
Ефим Гофман
После прочтения книги картина современной литературной жизни кажется мне такой, как будто аморфную с виду кучу железных опилок намагнитили, и она превратилась в выразительный узор. Или — наэлектризовали некую материю, и она превратилась в напряжённое, пронизанное током, поле. Иными словами, русская литература после этой книги получает основания снова стать влиятельным культурным, общественным, духовным пространством, явлением мирового уровня, каким она была на протяжении добрых двух столетий…
Самобытна интонация книги, строящаяся на сопряжении крайних, казалось бы — взаимоисключающих, полюсов.
С одной стороны — предельная авторская отстранённость. Никакого внедрения в читательское сознание назойливых нравственных оценок. Минимум сведений о биографии героев до Соловков. О том, что Артём сел за убийство отца, нам невозмутимо (и это — само по себе — момент эффектный!) сообщается только на 226-й (!) странице. О том, что Василий Петрович, кажущийся поначалу благодушным интеллигентом, — садист-следователь колчаковской контрразведки, мы узнаём лишь на 485-й странице. То обстоятельство, что Митя Щелкачёв — Д. С. Лихачёв, проясняется тоже не сразу (я, признаюсь, догадался лишь в том месте, где Митя рассказывает про свой словарь мата).
С другой же стороны — поразительное ощущение, как будто бы мы, читатели, вместе с героями находимся… внутри романа. Вместе с Артёмом стоим в воде и цепляемся за огромные, скользкие брёвна-баланы, валяемся на больничной койке, спим в ужасающем штабеле из человеческих тел в изоляторе на Секирке, наконец — едем на катере с Галиной и Артёмом в открытом море (и здесь, когда начинается гроза, ледяной ливень, когда кажется, что заглох мотор, становится особенно страшно!)… Да и сам по себе авторский приём — повествование ведётся не от лица Артёма, но он при этом не выходит «из кадра» ни в едином эпизоде (что не мешает созданию широчайшей и объёмной панорамы жизни Соловков!) — тоже достаточно необычен.
Из программы «Познер» узнал, что для Захара значим и дорог Серебряный век. Его эстетический опыт, равно как и опыт модернизма, подспудно ощущается в «Обители», при всём, вроде бы, реалистическом характере книги — и эта её черта представляется мне чрезвычайно ценной. Совершенно непринуждённый (и при этом — волнующий) характер носят в романе переходы из измерения приземлённого в измерение таинственное, странное. Будь то (наобум называю лишь некоторые из многих подобных мест книги) колокольчик, вызывающий Василия Петровича на расстрел:
Или — то, как видит Артём лицо Галины в первой сексуальной сцене:
Или — грандиозная сцена, завершающая первую часть книги, когда, после покушения Мезерницкого на Эйхманиса, на площади собирают весь лагерь:
Или же — разумеется! — жуткие сюрреалистические образы сцены кликушеского покаяния на Секирке, когда Артём в своём бреду воспринимает неистовствующих заключённых как гадов, змей, скорпионов, пауков, крыс. И, конечно же, впечатляет в этом смысле вещий сон Артёма на той же Секирке; кстати говоря, подобное мистическое предвидение роли Галины в очередной перемене участи героя (с точностью до… перевода Артёма в лагерный духовой оркестр!) — ещё один момент, делающий для меня неубедительными стремления иных рецензентов трактовать связь героев как сугубо низменную…
В главной сюжетной линии «Обители» — взаимоотношениях Артёма и Галины — как раз и впечатляет стремление героев вырваться за рамки жёстких, сковывающих ролей, предначертанных судьбой и историей. Это стремление — пусть и воплощающееся в предельно неуклюжей, корявой форме — ощущается как в самом факте связи между начальницей и заключённым, так и в авантюрной, рискованной, обречённой на поражение попытке побега.
Сильной стороной «Обители» (относящейся, как мне кажется, к числу подспудных проявлений всё того же модернистского опыта) представляется и то, что подобная острая проблематика книги подаётся эффектно и в чисто драматургическом отношении. Такое ощущение (понимаю всю его субъективность), что в роман встроена некая система «кривых зеркал», причудливо отражающих сюжетный мотив побега. И болтовня Афанасьева в начале романа о желании «купить плеть» (обозначение побега на лагерном жаргоне), и страшный бунт, организованный Бурцевым, и молебен на Секирке (подобное коллективное «покаяние» — это ведь тоже попытка «побега» от греховной жизни в иную, якобы-праведную, ипостась), и побег Осипа Троянского воспринимаются подобием сознательных композиционных гримас, существенно углубляющих основную линию и содействующих убедительному раскрытию темы соотношения подлинной, искренней тяги к свободе (проявившейся, как бы то ни было, в истории Артёма и Галины) и её подмен.
Рубрика «Книжный развал» [ «Чита. Ру», 16.02.15]
На сайте у Прилепина видел ссылку на какой-то рейтинг, в котором автора сначала назвали человеком с пещерными взглядами — мол, отрицает достижения западных демократий, после чего смилостивились — мол, в «Обители»-то он раскрыл глаза и честно описал ужасы советского лагеря, зверей-охранников и иже с ними.
Это очень смешная и глупая, конечно, оценка, потому что «Обитель» буквально пропитана любовью ко всему русскому, прежде всего к русскому человеку. Он, понятное дело, в непростых обстоятельствах непросто себя ведёт — дерётся, ворует, подличает, теряет разум от голода, бьёт и даже убивает беззащитных, пишет доносы и собирает компроматы, в нужный момент сдаёт вчерашних друзей, и чёрт его знает, что ещё делает. Но вряд ли люди любой другой национальности в подобных обстоятельствах вели бы себя, как ангелы, — допустим, попав в «Соловки», немедленно устроили бы локальную коммуну, где сильные помогают и защищают слабых, где еда делится поровну между охранниками и заключёнными, а ненароком попавшие в охранники изверги не стреляют беззащитных зэков, а читают им художественную литературу перед сном.
«Обитель», по-моему, как-то сразу стала частью русской культуры. Благодаря тому, кем, как и когда она написана. Благодаря огромному объёму проведённой автором исследовательской работы. Благодаря авторскому вступлению, после которого автор как бы уходит в тень. И благодаря авторскому окончанию, где автора вроде бы и нет, но где ставятся ключевые акценты. Благодаря сотням детально описанных сцен, среди которых больше всего меня поразил момент, когда главный герой находит под слоем извёстки на стене бывшей церкви лик святого, который приходится расчищать ложкой — и бояться того, что тебя поймают на преступном деянии. Этот замурованный под извёсткой страдающий святой, в котором ошеломлённый Артём узнал себя самого, поразил меня гораздо больше всей человеческой жестокости, которой буквально плачет «Обитель». Больше даже самого сюжета, который держит в напряжении от первой до последней страницы.
Прилепин после «Обители» оказался на какой-то недосягаемой высоте. Я много лет свято верил в то, что времена великих русских писателей давно прошли, но Прилепин это убеждение смог разрушить. «Обитель» — это не только масштабное исследование, не только сюжет и ожившие герои вековой почти давности. «Обитель» — это ещё и шикарный памятник русскому языку и русской истории, который поставил профессиональный филолог и профессиональный русский.
25 ноября 2014 года в Доме Пашкова были объявлены победители девятой Национальной литературной премии «Большая книга». Это крупнейшая российская национальная премия, вторая по величине литературная награда в мире по размеру призового фонда, после Нобелевской премии по литературе.
Всего на конкурс в 2014 году было прислано 359 работ из России и зарубежных стран. В финалисты попали девять книг. Жюри возглавил директор Государственного Литературного музея Дмитрий Бак. Председателем Совета экспертов премии стал писатель, лауреат российской букеровской премии 1999 года Михаил Бутов.
Главный приз и 3 млн рублей достались Захару Прилепину за роман «Обитель», посвящённый истории создания Соловецких лагерей в конце 20-х гг. прошлого века.
Третью премию получил Владимир Шаров (роман «Возвращение в Египет»), вторую — Владимир Сорокин (роман «Теллурия»).
Именно «Обитель» долгое время возглавляла списки продаж во всех крупных книжных сетях. Причём не только в России, но и на Украине, несмотря на жёсткую критику автором украинской власти и активную помощь ополченцам Донбасса.
Захар
Мы все понимаем, что это — литературный спорт. Убеждён, что все книги из шорт-листа премии достойны награды, но свою победу оспаривать не буду. Нам всем очень нужен мир. Я уже знаю, на что потрачу эти деньги.
Захар
У меня много друзей на территории Новороссии. И там, и там есть множество проблем. Поэтому я точно знаю, куда пойдёт каждый рубль.
Анна Наринская
Принимая премию из рук председателя Государственной думы Сергея Нарышкина, Захар Прилепин поблагодарил тех, кто за него болел. «Ну а что до тех, кто был против, — продолжил он, — то так вам и надо».
И действительно, так всем и надо: и тем, кто был за, и тем, кто против. Потому что именно с этим — премированным главной литературной наградой — автором наша сегодняшняя общественная жизнь становится ещё более гармонической. Эта «подходящесть» времени и лауреата оказалась продемонстрированной уже на самой церемонии: торжественную часть стилизовали под съезд писателей советского времени.
Такого спецэффекта организаторы, конечно, в виду не имели, хотя награждение Прилепина ни для кого сюрпризом не оказалось. Наоборот, интересующиеся отечественной словесностью давно говорили о нём как о наиболее возможном кандидате, а уж насчёт вхождения романа «Обитель» в тройку лидеров никто не сомневался. И если иметь в виду, что членов литературной академии «Большой книги» (то есть тех, кто выбирает лауреатов) насчитывается около сотни и они в принципе и составляют так называемую литературную общественность, можно сказать, что, делая такие прогнозы, многие, пусть даже того не желая, «предъявляли», за кого будут голосовать сами.
Чаще всего эти самые интересующиеся предпочитают рассматривать этот прилепинский триумф в чисто литературном поле. Мол, литературные премии недаром так и называются литературными, и вручаются они за качество писательства, а взгляды авторов и вообще их идеология здесь во внимание не должны приниматься вовсе. На это, находясь исключительно в литературном поле, приходится сказать, что, хотя роман «Обитель» выделяется на теперешнем общем литературном фоне точным авторским чувством конструкции и умением работать с персонажами, это никак не отменяет абсолютной советскости. Как спонтанной (автор сам живёт советскими эстетическими ценностями и, соответственно, их предлагает), так и осознанной (автор намеренно воспроизводит советский роман, каким он был, с одной стороны, у Леонова, с другой — у Солженицына, как явление). То есть победа этого романа (в свободном тайном голосовании и при наличии в шорт-листе такого принципиально асоветского текста, как «Теллурия») демонстрирует выбор той самой «литературной общественностью» советской эстетики и подхода как наиболее любезных её сердцу.
Но вообще-то рассуждать о литературных премиях на территории исключительно литературы — занятие по меньшей мере странное. Во всём мире — и это ни для кого не секрет — большие премии, вручаемые в самых разных видах искусств, имеют политическую составляющую. Этот факт может не доставлять особенной радости, но поставить его под сомнение невозможно. И сколько ни пожимай плечами по поводу нобелевской «политкорректной разнарядки» или «каннского левачества», ясно одно: политизация стала составной мирового премиального процесса. Важные премии не вручаются автору в отрыве от того, какие взгляды он демонстрирует. Так что — во всяком случае в глазах некоего отстраненного наблюдателя премиального процесса — если отечественная интеллигенция вручает главную литературную премию тому, кто написал «Письмо товарищу Сталину», от её, интеллигенции, имени, показывая, как она, эта интеллигенция, ничтожна, — значит, она этот пафос разделяет. Иначе выходит слишком уж глупо.
Арсений Штейнер
В первый раз, кажется, на моей памяти «Большую книгу» дали действительным читательским фаворитам, и вкусы жюри и широкого читателя почти не разошлись.
Захар Прилепин взял на себя труд обойти Солженицына, которому принадлежала лагерная тема в русской литературе (в большой форме). Александру Исаевичу прощаются, и это уже, видимо, навсегда, и претенциозный язык, и вольное обращение с фактами. История репрессий читается по «Архипелагу» и «Ивану Денисовичу», книги Шаламова, не говоря уже о Дьякове, перешли в разряд факультативных.
Прилепину первому удалось вывести в большую литературу мысль Александра Проханова о «синтезе белой и красной идеи», в своё время выпущенную в мир в свойственном Проханову грубом публицистическом ключе. СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения) у Прилепина — не холодный ад под управлением чекистов, а площадка жёсткого социально-экономического эксперимента.
Солженицынское копытце нетрудно разглядеть за эпизодами «Обители» (виднеется за интригой и Норман Мейлер, но далеко на заднем плане). Полемика идёт даже на уровне языка: тяжёлому, декорированному неологизмами языку Солженицына Прилепин отвечает лёгким, но ощутимым, как холодный воздух, точным северным говором.
Михаил Пророков
Почему же именно эти трое собрались под необычной для серии ЖЗЛ обложкой?
Возможно, как раз потому, что уж больно они непохожи. В компании Васильева и Корнилова или Есенина и Мариенгофа любой третий был бы третьим лишним, а главным героем был бы более хулиганистый (Васильев) или более одарённый (Есенин). Кроме того, книга о Васильеве, Корнилове и ком-то неминуемо была бы книгой о жестокой эпохе, книга же, скажем, о Луговском, Тихонове и Симонове — книгой об эпохе, невзирая на все трудности и подлости, довольно благостной. За этими же тремя столь разными, чуть ли не отрицающими друг друга обликами нет-нет да и проглянет лик эпохи настоящей. Очень похожей на ту, которую мы пережили и переживаем (сперва всё перевернулось и перемешалось, потом застыло, сжало зубы, окаменело и стало жить ожиданием беды и войны), но с иным, гораздо более крупным масштабом замыслов и амбиций. С ощущением реального шанса изменить этот мир так, чтобы он сам себя не узнал и сам себе удивился. И раз уж такой шанс дан, то, будь ты пасынок или баловень (сегодня так, а завтра, глядишь, этак) эпохи, ты всегда ещё и соавтор. И, значит, печёшься не только о себе и близких, но и о ней, родимой. Ведь оправдаться за её счёт не получится — судить вас будут вместе (книгу о Леонове Прилепин назвал «Подельник эпохи» — очень точно).
Судить непременно будут. Автор и сам не щадит ни героев (причём, кажется, чем больше любит, тем больнее бьёт), ни время. Тон рассказа — простой, лёгкий, чуть грубоватый, оценки поведения и стихов героев — резкие, однозначные, без полутонов. Стихов в книге, кстати, много, они говорят сами за себя, к анализу автор обращается редко, в основном в первой, той, что про Мариенгофа, части. Да ещё есть уморительно смешной разбор «Песни о встречном» Корнилова. А вот поведение всех троих в быту освещается полно и без всякого снисхождения: мы узнаем и сердечные, мягко говоря, тайны первой жены Корнилова Ольги Берггольц из её дневника, и самые интимные моменты из писем Мариенгофа единственной его жене Анне Никритиной, а что до Луговского, то его бесконечные женщины и сложности отношений с ними — цветочки на фоне того, как жёстко описывает Прилепин его поведение во время ташкентской эвакуации. Благо дневников и воспоминаний, это поведение живописующих, хватает. Правда, после этого Прилепин задаёт резонный вопрос: а сами эти пишущие и вспоминающие — они что делали в эвакуации? Среди них были люди и помладше Луговского, и несильно старше. Почему ему было стыдно, что он не на фронте, а им нет?
Но всё же главная мысль «Непохожих поэтов» — отнюдь не судейская. Наоборот, говорить вещи, выставляющие героев в неприглядном свете, Прилепину легко именно потому, что права судить он себе не даёт. И самое болезненное, самое политически острое место книги — то, где речь идёт об авторах «расстрельных» статей, стихов и писем 1937-го (если коротко, то писали их чуть ли не все, кроме забытого в ту пору Мариенгофа), Захар Прилепин завершает знаменательной фразой: «Кому тут нужны оправдания, кто вправе их принять». И всей книгой отвечает на этот вопрос: очень мало кто из живших в то время — и никто из живущих в другое.
Леонид Юзефович
Удивительное дело, Прилепин, в публицистике сыплющий обвинение за обвинением, в этой книге не осуждает никого. В числе её героев есть немало тех, кого можно сравнить с ненавистными ему современными персонажами, но здесь обличения уступают место вопросам, насмешки — необидной иронии, инвективы сменяются даже не всепрощением, поскольку право судить и, следовательно, прощать мёртвых Захар не признаёт ни за кем, в том числе за собой, а мудростью историка и художника, понимающего, что если в каждом отдельном случае ты худо-бедно способен отличить грех от добродетели, то в целом, в масштабах всей жизни, абсолютно невозможно вынести приговор кому бы то ни было.
При этом акценты расставлены с такой филигранной точностью, что желание возразить попросту не возникает. Радостно соглашаешься с любой оценкой, точнее — ведомый автором, покорно, как опоенный, вступаешь в очерченный им круг, где всё вдруг становится пронзительно ясно без всяких оценок. Это чистое волшебство, и вряд ли кто-то другой из коллег Захара на него способен.
Игорь Ратке
Чем пристальнее вчитываешься в повествование — тем более очевидной становится композиционная логика этого биографического триптиха. А за этой логикой проступают контуры авторской концепции — как кажется, вполне чёткой и строгой.
В «Непохожих поэтах» — не три героя, а одна героиня. Имя ей Поэзия, и вся книга — о том, как она утверждает своё место в мире. Каждый из «непохожих» — это один из примеров такого утверждения.
Случай Мариенгофа: поэзия как призвание, которому можно служить, но можно его и использовать, превращая в ремесло — в том числе и доходное.
Случай Корнилова: поэзия как знание удела — но только своего. Прилепин с этого начинает главку «Исходит кровью человек», сразу же констатируя:
И вот третья часть — но не синтез, как можно было бы предположить, а нечто совершенно новое. Случай Луговского. Наглядный, как моралите, величественный, как эпос, поучительный, как притча. Та самая судьба, которая сокрушила Луговского, одновременно открывает ему путь к спасению. Не случайно в этой части книги само слово «судьба» начинает звучать в прилепинском повествовании всё чаще и чаще:
Ни Мариенгофа, ни Корнилова Прилепин не называл великими поэтами. А Луговского — называет. Но не Луговского эпохи конструктивизма, знаменитого автора «Песни о ветре», а Луговского послеташкентского, Луговского, упавшего ниже всех — и поднявшегося, создавшего, по твёрдому и аргументированному определению Прилепина, великий цикл «Середина века».
И это — оправдание Поэзии, которая для Луговского стала не любовью и ремеслом, как для Мариенгофа, не кассандровским проклятием, как для Корнилова, а той самой судьбой, которая превратила его исковерканную жизнь в восхождение из пропасти и спасла его. И композиция книги приобретает чёткий и, как ни странно это прозвучит, оптимистический характер — от жизни поэта через трагедию поэта к судьбе поэта, становясь своеобразной трилогией, повествующей о восхождении по пути Поэзии.
Прилепин-публицист, Прилепин-прозаик, Прилепин-биограф в этой книге часто оттесняются на задний план Прилепиным-филологом. Об этом, признаться, в последнее время стали забывать — кто из лютой нелюбви к автору во всех его ипостасях, кто из увлечённости другими проявлениями его фонтанирующе-щедрой творческой натуры. Между тем филолог Прилепин — настоящий, с любовью к особенностям чужого слова, с умением вкусно и уместно цитировать, с широким историко-литературным кругозором, с готовностью применить там, где надо, подходящий аналитический инструментарий, не забывая при этом о рамках биографического жанра.
Олег Демидов
Прилепин — и литературовед, и культуртрегер в одном лице. Строго научный формат его не привлекает, он не делает карьеру учёного, потому что это долгая дорога по бюрократическим выбоинам, на которую сегодня решится не каждый. Если взглянуть с другой стороны, у нас сотни литературоведов, кандидатов и докторов наук, которые занимаются какой-то, прямо скажем, наукообразной схоластикой. А рядом лежат тома малоизученных поэтов, доживают свой век жёны и дети полузабытых писателей — и ждёт исследователя та работа, которой, на мой взгляд, надо заниматься.
И Прилепин берётся за Леонида Леонова. Об этом советском писателе ещё при его жизни выходили книги — научные, биографические, мемуарные. Но писатель, освоив их, ещё и реанимировал читательское восприятие, нашёл новые данные, полностью реконструировал жизнь и творчество забытого классика, издал его собрание сочинений. Это ли не работа литературоведа?
Вообще, для него в порядке вещей говорить не о себе.
Сборник интервью с собратьями по перу «Именины сердца», сборник нижегородской поэзии «Литперрон», сборник писателей нулевых годов «Десятка», сборники прозы и поэзии «Революция» и «Война» — это если говорить о литературе. Но были и есть телепередачи — «Захар» на телеканале «Дождь», «Чай с Захаром» — на «Царьград-ТВ», «Соль» — на РЕН-ТВ.
Одним своим соучастием он обратил внимание общественности на застройку есенинского села Константиново, на памятную доску Дениса Давыдова, на казахстанский музей Павла Васильева, на увековечивание памяти Анатолия Мариенгофа в Пензе и в Нижнем Новгороде. Прилепин знает, что русскому писателю необходимо иногда выполнять сизифов труд или подменять на пару лет атлантов, держащих небо, иначе всё обрушится в тартарары.
Неслучайно Прилепин проговаривал в разных интервью: «Невозможно водить всю жизнь хороводы вокруг своего имени».
В отличие от своих коллег, он может вместить любовь к трём совершенно разным и несовместимым поэтам. Иные литературоведы предпочитают кого-то одного. И дело тут вовсе не во вкусе, а скорее в либеральности, в принципиальной открытости и постоянной готовности узнавать нечто новое, что свойственно автору.
При написании биографии Прилепин, как крепкий хозяйственник, расставляет всё и всех по полочкам. У него нет лишних слов, стихотворений, мест, событий и людей. Каждая деталь сгодится.
Захар
Когда в 2014 году я впервые перешёл «ленточку», — границу, состоящую в прямом смысле из окопов вокруг расстрелянной таможни, — я обнаружил себя внутри романа «Тихий Дон», или внутри романа «Я пришёл дать вам волю», или внутри «Слова о полку Игореве». Я увидел людей разных племён: бородатых, здоровых, раненых, весёлых, бесшабашных, — и почувствовал, что русская история возобновилась в той же самой точке, где была остановлена. И эти все дорогие мне люди, мои близкие, мои павшие товарищи — это ожившие русские святые. И Арсен Павлов «Моторола», и Михаил Толстых «Гиви», и Александр Владимирович Захарченко «Батя» — они являли собой абсолютно живые, из народных недр, и вместе с тем безусловно литературные типажи. И это узнавание — один из самых счастливых моментов моей жизни, наряду с рождением моих детей. Это узнавание было безусловным чудом.
Захар
Зимой 2013 года в Киеве начался Майдан — я был к этому готов, и уже полгода как делал разные заметки по украинской проблеме, где прямо говорил о возможности скорого государственного переворота, который возглавят либералы, а проведёт «правая», неонацистского окраса, массовка.
Весной 14-го началась война, которую я тоже предсказал за несколько месяцев до её начала.
В ту весну я объявил личное перемирие российской власти — появились куда более важные дела.
С апреля месяца мы, нацболы, в том числе через мою нижегородскую газету, занимались поставками гуманитарной помощи на Донбасс; тогда же началась вербовка добровольцев — для этого мы запустили движение «Интербригады».
Сергей Фомченков
2014-й год был самым тяжёлым для ополчения на Донбассе. Бойцы возглавляемого мной движения «Интербригады» воевали на фронтах ЛНР и ДНР. Мы крайне зависели от помощи из России. Сборы на пикетах в поддержку Новороссии очень быстро иссякли, а боевые действия принимали всё бо́льшие масштабы. Неоценимую помощь движению «Интербригады» оказал тогда Захар Прилепин; прошедший Чечню, он как никто другой понимал, что нам нужно. Он сам в те трудные дни не остался сидеть в России, а приезжал и в Донецк, и Луганск. С того времени Захар неразрывно стал связан с Донбассом.
Илья Шамазов
Война казалась пиком развития организации и нас самих, нацболов. Не скромно, но, когда сызмальства занимаешься политикой, роднишь себя с судьбой Родины, становишься частью её. Поэтому особенно остро переживаешь каждый взрыв, каждый разлом, каждую трещину на теле Родины, границы которой куда шире, чем географические. Помню, докладывал об этом одному из друзей-либералов (бывших), который недоумевал, чего мы лезем за границу. Потому что не мы эту границу прокладывали.
Рвались на войну все, кто уцелел, не был сбит бытом и не разочаровался в политике. Я цеплялся за составы, уходящие на фронт, но что-то не клеилось. К началу в итоге не успел. Захар рванул на разведку первым. Потом, через пару недель, взял меня. Через его клич собралось, на первый раз, немного наличности (потом это будет уже нескончаемый поток), и мы повезли медикаменты, обувку на территорию. Было счастьем находить неравнодушных людей. Трудяга Газелька, у которой рессоры вдавило до земли, набитый до отказа джип Захара. Ещё и культурный груз в лице Саши Скляра и Сан Саныча Белоносова из «Ва-Банка», которых встречали чуть позже на границе.
Ополченцы: героические, трагичные и тихие, или, наоборот, обаятельные раздолбаи. Нацболы, бывшие зеки, начудившие в 90-е, умный премьер Пургин и бронированный паричок Кобзона. Ледяная гостиница «Луганск» и сытая на контрасте «Рамада», лихой Сёма Пегов, суровые, как сектанты, Стешин-Коц и Казаков с мутным глазом. А ещё солдат, который идёт с автоматом к министру культуры решать вопрос с концертом Скляра. И гимн молодой республики, который ещё не представлен никому, но его уже репетируют на задворках ДК.
И пока ещё только двухсотый мерин Плотницкого. «Они (Кремль) строят здесь другую Россию, но другую по своему разумению, на сколько хватает фантазии», — понял я тогда. А что ещё они могли построить? Слишком далека наша власть в своём общем знаменателе от понимания, что значит Родина, и что надо, чтобы её боль успокоить…
Захар
Вопрос о создании своего подразделения жёстко встал в середине лета 2014-го — в ЛНР уже воевал взвод нацболов, который я с какого-то момента курировал; но этого было мало — особенно учитывая то, что мы перегнали на Донбасс сотни людей, попавших в итоге в самые разные подразделения, но не в наше. Понимая, что «снизу» в сложившейся обстановке подразделение уже не создать, я начал искать пути создания своего отряда «сверху». В конце июля 14-го я познакомился с Олегом Царёвым, на тот момент занимавшим должность главы Парламента Новороссии; но он стремительно потерял там свои позиции.
В итоге, не найдя никаких коротких путей, я начал работать в ДНР и ЛНР в качестве военкора (в сентябре — октябре мои заметки публиковала «Комсомолка» и множество других изданий) — хотя эта работа мало устраивала меня, тем более, что там и так отлично справлялись ребята вроде Семёна Пегова, с которым мы тут же задружились.
Захар
В первых числах сентября 14-го я познакомился в Донецке с Арсеном «Моторолой» Павловым, и готов был идти к нему в «Спарту», он меня брал — но тогда мне пришлось бы похоронить тему с нашим батальоном.
В октябре 2014 года я познакомился всё там же, в Донецке с одним из отцов «русской весны» — Андреем Пургиным, и предложил ему свой батальон — с меня были бы люди и весомая часть обеспечения, с него — возможность работать в структуре создаваемой тогда армии ДНР.
Но и Пургин вскоре потерял своё положение и все свои должности.
Не оставляя своей идеи, в течение 15-го года я многократно посещал Донбасс в качестве поставщика гуманитарной помощи для мирных жителей. У меня и моей команды было множество разных приключений, пару раз меня могли убить, ещё несколько раз — посадить за контрабанду, но в итоге мы помогли даже не сотням, а тысячам жителей Донбасса, — и это главное.
Илья Шамазов
…Потом был просто вал. Когда откликнулась на призыв Захара буквально вся страна и еле успевали собирать, обналичивать, закупать и нестись на территорию вновь. Протаскивать грузы, сортировать, развозить, раздавать.
А там везде кровоточило, и менялся облик республик. Как в дрёме, лихой Дрёмов ведёт нас с Захаром расстреливать (не туда и не тем везли груз, по его мнению), а потом отпускает, проявив высшую милость. А потом гибнут все. Гибнут легендарные и гибнут свои. И Дрёмов, которому не зачлась наверху маленькая его слабость. И не остаться после такого уже нельзя. И Захар остаётся, затянутый в эту воронку. Его имя было на грузе, его груз оказался во сто крат тяжелее.
Галина Юзефович
Формально рассказы в сборнике объединены идеей «сада расходящихся тропок» — по крайней мере, примерно так формулирует свой замысел сам автор. Прилепин пытается прослеживать разные ветки судьбы, находить в прошлом развилки и смотреть, как бы всё обернулось, если бы в каждой из них можно было повернуть один маленький, неприметный винтик. Красивая концепция, но в данном случае даже избыточная: каждый текст в «Семи жизнях» обладает свойством дивной самодостаточности и отдельности.
Я бы сделала акцент на другом — не на внутреннем смысле, а на внешнем приёме: на планомерном и виртуозном обмане читательских ожиданий.
Практически в каждом рассказе Прилепин аккуратно развешивает по стенам ружья, которым не суждено выстрелить, размечает тропинки, по которым читатель доверчиво устремляется к обманчиво предсказуемому финалу лишь для того, чтобы в последний момент вылететь с накатанной трассы в кювет и дальше, дальше — туда, где он меньше всего ожидал оказаться.
Мы читаем рассказ «Зима» как романтическую сказочку про «приехать к морю в несезон», но буквально из последней фразы узнаём, что на самом деле он — о счастливой и жестокой мужской свободе, не о любви, но об избавлении от неё. В конце «Спички и табак, и всё такое» ждём эффектной поножовщины, а получаем странную, статичную — на манер живописного полотна — картину примирения и приятия. В «Петрове» (пожалуй, лучшем тексте сборника) все тщательно расставленные автором ловушки, прозрачно намекающие на возможность счастья, с трагической неизбежностью заводят героя в ледяную пустыню, к одинокой, бессмысленной гибели. «Рыбаки и космонавты» — гомерически смешная зарисовка из жизни молодого гопника и новоиспеченного отца, отмечающего с друзьями рождение сына, в конце совершенно неожиданно вышибает слезу.
Раз за разом Прилепин обманывает читателя, передёргивает карты у него под самым носом — но в этом откровенном мухлеже нет ничего обидного или унизительного. Скорее, наоборот: ощущение, возникающее при чтении «Семи жизней», похоже на восторг — когда на американских горках ты видишь, что впереди тебя ждёт мёртвая петля.
Однако рассказы Прилепина не сводятся к банальному (да даже к небанальному) фокусу, трюку: помимо мастерства — спору нет, выдающегося — в его текстах присутствует что-то, не сводимое к технике и технологии писательского ремесла. Словом, настоящая большая литература: сама жизнь, отлитая в слова, и беспримесное читательское счастье.
Дмитрий Филиппов
Голова кружится от «Семи жизней». Ходишь и пьяный, и счастливый, и до краёв наполненный каким-то важным знанием, которое не проговаривается словами. Как будто тебя разобрали на винтики, а потом вдруг снова собрали, уже правильно и аккуратно, все детальки смазали, ветошью протёрли с любовью. Стоишь, себя в зеркало разглядываешь и думаешь: а как же я до этого жил, такой весь криво собранный, заржавелый?.. Для этого, наверное, и нужна литература: душу смазывать.
Да, сама механика построения рассказов — заокеанская. Так Хэм выстраивал свои тексты, Джек Лондон и Трумен Капоте так работали. Но это касается только композиции. Литературная традиция наша, русская, от Гоголя к Газданову и дальше — к Распутину, Личутину, Белову. А стиль… Стиль прилепинский. Тут уже ни с чем не спутаешь.
С временами удивительная работа. У каждого рассказа, вроде бы, своё время, где-то прошлое, где-то настоящее, иногда герой в будущее заглядывает одним глазком. А всё вместе, соединяясь, рождает абсолютный вневременной эффект. Книга оказывается вмурованной в вечность. Кажется, она всегда была и всегда будет. И это не сознательное авторское допущение. Сознательно так вообще сделать невозможно. Тут работают межстрочные, межтекстуальные связки, времена перетекают из одного в другое, из прошлого в настоящее и обратно, а в итоге всё смешивается — и получается новое время, какой-нибудь плюсквамперфект или аорист. И эта полифония времён, существующих и давно забытых, как раз и создаёт эффект вневременности. Или — всевременности.
В «Семи жизнях» Прилепин снова вырвался за флажки, сработал на пределе своих возможностей и вышел за этот предел. Это и есть рост писателя. Мне иногда кажется, что лет через двадцать Захар дорастёт до самого неба. Будет стоять таким великаном на земле и скучать. А как тут не заскучать, если никто даже до плеча не достаёт.
Дорастёт до неба, но Отец всё равно будет выше. И так до бесконечности в догонялки играть, пока жизнь не кончится. Впрочем, их семь у него. Времени много.
Времени ещё очень много.
Сергей Кумыш
Книга предлагает читателю гораздо больше, чем он вроде бы ожидал, и гораздо больше, чем он вообще способен унести. И писалась вовсе не для того, чтобы тебя порадовать или огорчить.
«Семь жизней», пожалуй, самая личная книга Захара Прилепина. Здесь очень много, ещё больше, чем было в предыдущих работах, самого автора — с его неизжитой болью, неистовой любовью, неутолённой яростью.
К этой книге толком не подобраться в обычном разговоре, её трудно описать, используя принятые к употреблению слова, здесь не обойтись, как в школе, поставленной оценкой. В некотором смысле «Семь жизней» — воспроизведённое молчание, когда ты вроде бы хочешь о чём-то спросить своего собеседника, но понимаешь, что тебе не ответят, потому что там, в глубине, клокочет то, о чём не принято говорить, да и слов таких будто бы нет. Вот ты и не спрашиваешь его ни о чём. А он тебе тем не менее — отвечает.
Иногда начинает казаться, что тексты обрываются, повисают на полуслове, на неопределённой ноте — так, промелькнуло что-то, зацепилось, осело в памяти отдельными фрагментами. Но ближе к концу осознаёшь, что перед тобой всё же не сборник, не разрозненные истории, а именно книга. И все концы оборвавшихся сюжетных нитей увязываются в один крепкий узелок, сходятся в сердцевине.
Алексей Куралех
Автор — отличный рассказчик, умеющий говорить о привычном и обыденном так, чтобы было неожиданно и интересно. Вот бабушка зашивает рубашку и щурится на иголку: стоит ли раздражаться на такую маленькую вещь или нет?! Вот новорождённого ребёнка приводят в жизнь на пуповине-поводке, и он висит на ней до поры до времени, словно космонавт, выходящий на орбиту…
Все вещи и явления, которые попадаются автору на пути, нужно как следует рассмотреть, понюхать, потрогать. Когда в повествовании возникает шарф, он оказывается тёплым, пышным, оканчивающимся под верхней губой, с мокрой изморозью от горячего дыхания. Если мелькают руки женщины, то они — сложенные одна на другую, чуть влажные, покрытые бесцветным лаком. Надо по-настоящему любить жизнь и людей, её населяющих, чтобы всё это заметить, запомнить и передать.
Мир Прилепина горизонтален — извилистая дорога среди городов и полей. Героям Прилепина и самому автору здесь хорошо и уютно, они не потеряли вкуса жизни, интереса к этому миру, не исчерпали его. Их не томит присущая русской литературе тоска по несбыточному.
Автор смотрит на окружающий мир без малейших иллюзий. Мир разный, в нём много тёмного и мрачного, но много такого, за что его можно безоговорочно принять и полюбить. Реализм Прилепина не переходит в грязь и чернуху, эротика — в порнографию. Хотя зачастую и балансирует где-то на грани.
Философия Прилепина — писательская и человеческая — это приятие мира в самом глубинном смысле этого слова. Мира как Божьего творения, в котором для человека возможны радость и счастье и в котором зло никогда не может окончательно восторжествовать над нашей душой.
Чтобы увидеть это, необходим, наверное, особый, детский, незамутнённый страхами и страстями взгляд на жизнь. Быть может, взгляд того самого великовозрастного младенца с соской на шее, которого забрала из отделения любимая жена. За этим взглядом — не наивность и неведение, а выстраданное умение быть как дети, которым открыто Царство небесное. И тогда не столь уж важно, с какой точки ты смотришь на окружающий мир и какую из семи жизней для себя выбираешь…
Никита Зеро
Конечно, дико надоели все эти «талантливые люди, талантливые во всём», но в отличие от других известных «музыкантов», вроде Гоши Куценко или Ивана Урганта, у музыканта Прилепина в самом деле получается. Может быть, за счёт отчаянной меломании, природной пассионарности или просто того искреннего удовольствия, которое он сам получает от процесса.
Для одного из крупнейших современных русских писателей «Охотник» — это уже четвёртый музыкальный альбом. На этот раз помимо постоянной группы Захара Прилепина, «Элефанк», в нём принял участие мощный десант из друзей-рэперов и рок-кумиров автора, оказавшихся сегодня близкими ему идеологически, таких как Константин Кинчев, Дмитрий Ревякин и Александр Ф. Скляр. Наша рок-среда сейчас, как и любая другая, расколота, но мы постараемся избежать идеологически мотивированных оценок.
Кинчев и Ревякин вполне естественны в православной композиции «Восемь бесконечных» с вплетённым в ритм колокольным звоном. Но плакатной агитации здесь нет, песни не звучат прямолинейно. Так, к примеру, в «Царе» с участием того же ветерана Ревякина и молодого волка Бранимира, или в «Пора валить», спетой подпольным героем Висом Виталисом, можно расслышать и антипутинский мэсседж. Местами Прилепин срывается в шансон («Армеечка», «Капрал»), в то время как «220W» звучит отличным рутс-рок номером в духе Джона Фогерти, а электронная «Делай жёстче» захлёбывается брейкбитом. Но в основе разнообразного музыкального фундамента пластинки, где наезжают друг на друга, смешиваются (и не очень) русский рок, хип-хоп, электроника, остаётся тот же фанк-рок, что обычно играет «Элефанк». Вокал писателя можно не обсуждать (надеемся, он сам на этот счёт не питает иллюзий), но драйва и смысла Прилепин сообщает пластинке столько, что «Охотник» в целом выглядит интереснее многого из того, что делается в застойном омуте русского рока.
Андрей Смирнов
Любое проявление Захара Прилепина будет рассматриваться сквозь призму его активной общественной позиции. Не успел «Охотник» мало-мальски прозвучать, как либеральные цензоры обнаружили экстремизм в композиции «Пора валить!», которая сатирически обыгрывает двойственность одного популярного выражения — «пора валить тех, кто говорит „пора валить“». Что ж, провокация — вполне себе метод охотника, ловушка сработала. Аудитория явно подразумевается самая разнообразная: по возрасту, вкусам, взглядам. Думаю, и среди отъявленных критиков Прилепина найдутся те, кто примут какие-то номера с «Охотника», равно как и не все почитатели прилепинской прозы и публицистики войдут в резонанс с этими песнями.
Это уже третья пластинка «элефанков» и четвёртая — Прилепина, если учитывать «Патологии» — совместный альбом с рэпером Ричем. И, пожалуй, если «Переворот», и, тем более, «Времена года» ещё могли держать по разряду «писатель Прилепин играет в рок», то данный альбом подобных аттестаций лишён начисто.
«Охотник» — пластинка большая, сложная. Чёртова дюжина композиций, есть треки, что захочешь — не пропустишь: яростно атакуют слушателя; есть песни, в которые попасть непросто, и в альбоме они скорее на правах синглов.
Сильное качество Прилепина — умение играть в команде. Но порой такое разноцветье соратников даже смущает — в ряде случаев «Элефанк» вполне мог справиться самостоятельно, не укрепляясь авторитетами.
Безусловно, наличие приглашённых звезд — помимо радости сыграть с кумирами юности — это и выход на другую аудиторию. Но этот «расчёт» бьётся довольно волюнтаристской структурой «Охотника». И фирменной полистилистичностью.
Музыка маскулинная, истории брутальные, но с хорошим запасом юмора. А такими гармониями и настроениями и в иные времена у нас мало кто мог похвастать. Так что налицо своеобразный прилепинский ва-банк.
Альбом совсем не андеграунд — и по идее, и по исполнению. «Охотник» ведёт сражение с демонами в душах человеческих. Ну а то, что мелкие бесенята во плоти напряглись — тоже показательно.
Захар [ «Трибуна», 08.05.2015]
В наше странное смутное время у меня возникло ощущение, что не все люди способны воспринимать какие-то масштабные тексты книг. Нужно найти иной способ достучаться до сердец, что-то мгновенное, как фотовспышка.
Моя музыка — это попытка сформулировать какие-то простые, но кровные вещи. Не просто песни, а песни, которые ты мог бы спеть в окопе, или даже в тюрьме, чтобы они трогали за душу.
Это те чувства и эмоции, которые я испытываю во время поездок по Донбассу. С одной стороны, меня это мучает, раздирает сердце, а с другой — я вижу там такие вещи, которые наполняют меня радостью и верой.
Роман Богословский
Поначалу альбом «Охотник» нагоняет расслабуху, апатию и мечтательность. Впрочем, по ходу прослушивания появляются исключения, которые быстро превращаются в правила. Вот уже «тяжёлые» гитарные темы, отсылающие к рэп-альтернативе («Limp Bizkit»), вклинивается чумовой drum’n’bass, шепчет что-то усталый Кинчев, откуда-то напирает откровенный классический блюз… Пожалуй, самая большая ассоциация (лично для меня) — альбом 1999 года «Нижняя тундра» группы «Ва-Банкъ», хотя тот на порядок тяжелее в музыкальном плане. Сходство скорее в другом. «Нижняя тундра» — тоже альбом «музыкально-литературный», созданный как саундтрек к одноимённому рассказу Пелевина и тоже жонглирующий различными стилями. Кстати, Александр Ф. Скляр отметился и в «Охотнике». Ну и стоит ли говорить, что Захар Прилепин, прежде всего, литератор. Поэтому всё творчество «Элефанка» из разряда «музыкально-литературного».
Вернёмся к музыке. Абсолютно ясно, что авторы музыки и аранжировок никакого конкретного стиля придерживаться не собирались. Другое дело, что музыкальная мысль существенно расширилась по сравнению с предыдущими работами «Элефанка». И пусть покоится она, в основном, на лучших образцах русского рока, альтернативного «дворового» рэпа, армейской лирике, есть вещи, которые «передают привет» от мастодонтов зарубежного металла. К примеру, песня «220 вольт»: чуть ускоряем темп, поднимаем на октаву вокал, добавляем более расширенное соло — и вот вам уже ранние AC/DC.
Замечу, что почти все песни в стиле рэп до конца таковыми не являются. В них появилась музыка — сквозные гитарные темы, ритм-гитары, клавиши, а главное — очень своеобразные психо-роковые припевы, как, например, в песне «Ладони».
Моя любимая песня в альбоме — «Царь». И с этим связана целая история. Помнится, друг Володя Сапрыкин пару лет назад прислал мне песню «Чёрного кофе». Там, в частности, такие слова: «Их-то Господь вон какой! И впрямь настоящий герой! Без страха и трепета в смертный бой ведёт за собой правоверных строй. И меч полумесяцем над головой, и конь его мчит стрелой!» А далее припев, внимание: «А наш-то наш, гляди, сынок, а наш-то на ослике цок-цок-цок…». С тех пор я часто думал: вообще довольно трудно, наверное, в искусстве выразить мысль, что Господь был царём совсем не в том смысле, в котором казалось некоторым евреям первых веков и целому сонмищу карьеристов много позже.
И вот — Прилепин выдаёт своего «Царя». Выдаёт так, чтобы дошло, прошло в кишки, в нутро (оттуда, смотришь, и в голову…) Абсолютно неподходящая для этой темы музыка в духе стёбных перфомансов «АукцЫона», переходящая в чуть ли не рёв, странным образом только добавляет глубины и работает на идею.
Михаил Визель
Пушкин в тридцать лет жаловался, что «лета к суровой прозе клонят, лета шалунью рифму гонят». У тебя вышло ровно наоборот. При этом, в отличие, скажем, от Михаила Елизарова, тоже выступающего с песнями, никак не скажешь, что ты недореализовался в литературе. Тиражи, премии, экранизации, поклонники и поклонницы, постоянные турне и встречи с читателями в полных залах, как у рок-звезды… Плюс к этому — гуманитарные поездки на Донбасс… Зачем тебе ещё профессиональные занятия музыкой? Чего такого дают песни, чего не могут дать романы и публицистика?
Захар Прилепин: Совсем другое ощущение контакта с людьми. Я люблю праздники, люблю единение, шум, состояние возбуждения и лёгкого опьянения. На встречах с читателями, знаешь, много замечательного происходит, — но вот таких ощущений точно не получишь.
Ну и потом я несколько подустал от своего писательского образа жизни, от своих, иронично выражаясь, проповедей, я думаю, у меня ещё целая жизнь впереди, чтобы отвечать на вечные вопросы. Я так много выступал как писатель, лектор и объяснитель всего на свете последние лет пять, — что меня начинает мутить уже от самого себя.
Петь, конечно же, гораздо приятнее и веселей.
Михаил: Для писателя очень важно, что он читает. Для музыканта, очевидно, — что он слушает. Что слушаешь ты? На чем вырос?
Захар: Родители слушали Вертинского, Высоцкого, Александра Дольского. Всех названных люблю, но по-разному, все так или иначе повлияли на меня.
Потом юность: началось всё с Гребенщикова, где-то услышал отрывок, всего четыре строки из одной песни — в середине 80-х, и — «мальчик погиб».
Потом помню: деревня Каликино Липецкой области, у меня «Синий альбом», «Ихтиология» и древний, так и не переиздававшийся по сей день концертник «Аквариума» — ощущение абсолютного счастья.
Потом очень скоро пришли — Цой, Кинчев, Александр Башлачёв, «Калинов мост», «АукцЫон» — о каждом из названных могу написать рассказ, оду, повесть — с каждым исполнителем, с каждой из этих групп была прожита часть жизни. Чуть позже — «Телевизор» и Саша Скляр. Много позже — «Машнин Бэнд», Чиж и «Сплин».
Одновременно, естественно, «Пинк Флойд», Боб Марли и весь классический свод, — но более всего я любил Марка Алмонда, «Cure» и, как минимум, минорные, а желательно депрессивные песни A-Ha.
«Депеша», естественно. Брайн Ферри. Несколько позже: «Портисхед», «Бразавиль», «Морчиба» — разнообразный трип-хоп.
Сегодня более всего из рок-классики я слушаю и люблю Игги Попа, из новейшей классики — Дамиана Марли, это крутой тип, в чём-то не уступающий отцу.
Я, конечно, прохожу по верхам, — потому что имён, на самом деле, были сотни, и по сей день фонотека моя обновляется непрестанно и постоянно.
В середине «нулевых» произошло сознательное «опрощение» — во-первых, я натурально влюбился в репера 50 cent — с которым родился в один день в одном году и который удивительным образом сообщает мне такое количество энергии, что это юношеское счастье от ритма и голоса — оно вновь во мне ожило с новой силой.
Потом, в 2007 году произошло открытие русского рэпа, — который до тех пор меня не устраивал по разным причинам. И только появление 25/17 и Виса Виталиса, и ещё чуть позже Типси Типа, расставило всё по местам: наконец появились ребята, которые делают песни не только внятные, но и умные, а степень мужества и даже агрессии, которую они проявляют, — как раз по мне.
…это не означает, естественно, что я слушаю один рэп теперь. Я слушаю всё то, что любил в детстве, слушаю Дольского и Роберта Смита, у меня большая коллекция советских военных песен и мировой классики — и дети мои на слух отличают Чайковского от Рахманинова, а Рахманинова от Свиридова, с утра могут играть в доме Армстронг или Эллингтон, в обед Эминем или Микки Экко, после обеда Олег Митяев или Инна Желанная, следом мой земляк, советский композитор Анатолий Новиков, к вечеру Лок Дог, «Ундервуд» или «7Б»…
Последние новинки, доставившие мне удовольствие, — альбом «Автопортреты» репера Хаски и альбом группы «Новые ворота», называющийся «Колокольное шоу». Ещё меня торкает «Arctic Monkey», много их слушаю последнее время, бодрые ребята. Чего только нет, в общем, наверняка половину забыл по дороге.
Михаил: Ты писал в фейсбуке о чувстве, которое возникает, когда отвечаешь на телефонный звонок — и в трубке звучит голос, знакомый с детства. А знакомы ли Ревякин и Кинчев с твоими произведениями? Или им достаточно того, что «Прилепин — правильный чувак»?
Захар: Я не спрашивал. Наверняка что-то читали.
Точно знаю, что Саша Скляр читал почти все мои книги, включая книгу о Леонове «Подельник эпохи», — и недавно, в связи с этой книжкой, написал прекрасную песню, ещё не записанную, — но я её слышал и в полном восторге.
А у Ревякина или Кинчева — ну как ты представляешь, чтоб я взял и спросил: «А вы читали мой последний роман?»
Мне, право, всё равно, читали или нет. И то, что они меня считают, как ты выразился «правильным чуваком», для меня не менее ценно, если б они считали меня хорошим писателем.
В сегодняшнем контексте мне куда важнее, что им нравится мои песни.
Первую пластинку «Элефанк» высоко оценил Чиж, на второй записал с нами совместку Михаил Борзыкин, а тут — сам видишь, что творится: и Кинчев, и Ревякин, и Скляр… Полубоги моего детства спустились с небес ко мне. Какие уж тут романы — у меня и так праздник.
Михаил: «Русский роман» — толстый, с рассуждениями и идеями — находится (в том числе и твоими усилиями), если не на взлёте, то уж точно не в падении. Чего нельзя сказать о «русском роке». Я к тому, что альбом «Охотник» чрезвычайно меня порадовал именно с музыкальной точки зрения. Это, безусловно, «русский рок», — но в то же время это выход из тупика, в котором оказался «русский рок». Это так специально было задумано или «само получилось»? Кто работал над такими специальными вещами, как аранжировки, саунд, сведение?
Захар: Ну, признаться, втайне была ставка на то, что я обязан сделать такую пластинку, чтоб те, на чьих голосах я воспитан, сказали: парень, в тебе есть что-то такое, что было в нас…
При том, что я не считаю, что Кинчев или Ревякин находятся в плохой форме — они в отличной форме; и совершенно очевидно, что Скляр с каждым годом, как ни удивительно, песни пишет всё лучше и лучше, — всё то, что мы любим у него особенно сильно — и «Маршруты московские», и «Наполовину», и «Когда война на пороге», и «Корабли не тонут», — он сочинил в последние пять лет.
Но что-то в них во всех было такое четверть века назад, что заставляло всё вокруг и нас — их слушателей — по-особому искриться и резонировать.
И я эту искру в сердце нёс все эти годы, и вот раздул из неё небольшой пожар.
…что до наших альбомов — все три альбома мы, так или иначе, задумали с Геной Ульяновым — моим сотоварищем и собратом, с которым мы пишем песни, страшно сказать, с 1990 года — 25 лет в этом году. То есть мы их писали с 90-го по 94-й, а потом у меня началась совсем иная жизнь, всякие там погоны, ОМОНы и прочее, и мы с ним толком не общались до конца «нулевых». А потом вдруг увиделись и говорим друг другу: давай опять займёмся этим бесперспективным делом.
В первых двух пластинках третьим в нашей компании был Максим Созонов. Он отвечал за сведение, клавиши, звук и так далее.
Но там ещё была сильна инерция того, что они играли, пока я шлялся по своим омоновским маршрутам. Ребята хотели больше фанка и больше, в самом широком смысле, танца.
Я же хотел более жёсткого звучания, более сурового — мне очень был нужен вкус блюза, немного старого, доброго рок-н-ролла и твёрдое, хорошо выложенное, пространство для рэпа.
В итоге к нам присоединился Витя Охота — он нас всех помоложе. Зато у него небольшая студия во «Дворце пионеров» в Дзержинске, и, помимо этого, явные признаки гениальности. Он очень быстро думает и готов работать в каком угодно стиле — главное, чтоб была поставлена задача.
Так что саунд в самом широком смысле определял я, на пальцах показывая, что мне нужно, аранжировки делали в основном Гена и Витя, и сводил всё соответственно тоже Витя.
Я у него спросил однажды: «Вить, а как твоя фамилия?»
Он говорит: «Охота».
Я говорю: «О. Альбом назову „Охотник“».
А то люди будут всякую мистику придумывать, или считать, что мне нравится по зайцам и белочкам стрелять. Нет, это всё вот так получается, случайно.
Михаил: И что теперь? Поедете в турне? И до Новороссии доедете?
Захар: Собственно, самые главные для меня песни альбома — и «Ваше поражение», и «Капрал», они, конечно же, сочинены были под влиянием всех этих событий.
«Капрала» я вообще сочинил в Донецке, когда альбом был уже готов. Я эту песенку напел на диктофон, отправил Генке по почте, и они её отлично разыграли. Вернувшись с Донбасса, я её быстро, за три минуты, с первого дубля, пропел — компанию мне составил Дима Некрасов — великолепный вокалист, кстати сказать, соавтор Чижа, — они росли вместе, и Чиж по сей день поёт штук 6–7 песен Некрасова.
Мы с Димкой, которого я подхватил из дома, пока ехали на студию, только про Новороссию и говорили. И во всём друг с другом соглашались.
Так что сам Бог велел в очередной раз вернуться туда и, наконец, спеть…
Михаил Визель
В «Охотнике» нашлось место не только классическому року с прекрасно прописанными гитарами и органами, отсылающими как к «Алисе» (в дуэтах с Кинчевым), так и к Нопфлеру (послушайте «Ладони» и «Электричку») и Манзареку (начало «Царя» — явная цитата из «Riders on the Storm»), но и «белому рэпу», когда взрослый мужчина с хорошим литературным произношением и дикцией, которому есть что сказать, делится наболевшим. А ещё — отзвукам специфического «русского шансона» («Капрал»), и даже церковной литании («Восемь бесконечных») — за которую «отвечает» не столько священник Николай Кокурин, сколько, как это ни странно, бывший язычник Дмитрий Ревякин.
Словом, «Охотник» — это, безусловно, «русский рок»: сильное литературное начало, персонифицированное в харизматичном лидере, большой крен в яростную публицистику («Поражение», «Пора валить») пополам со столь же откровенной лирикой («Электричка»). И при этом «Охотник» — путь к выходу из того тупика, в который загнал себя русский рок, безнадёжно проигрывая сейчас нежному хипстерскому инди- и пост-року.
Конечно, эта метаморфоза была бы невозможной без Прилепина. Который, сосредоточившись наконец на музыке, проявил себя если не музыкантом в полном смысле слова, то вполне адекватным исполнителем и, главное, идеологом, умеющим внятно объяснить профессиональным музыкантам, чего он от них ждёт.
Александр Кутинов [ «Контрабанда», 09.07.2015]
На «Охотнике» всего много, может быть, даже слишком много. Не очень корректное сравнение, но музыкантов и их духовного лидера настолько творчески «прёт», что они просто не успевают довести до конца начатое. Так, даже главная вещь, имеется в виду «Ваше поражение», включает целую россыпь жанров, от фанка до брейкбита. То же можно сказать и про медляк «Капрал» с дембельскими мотивами, псевдоготическими гармониями и фолковым саундом — это, кстати, ещё одна выдающаяся песня на альбоме. И как не упомянуть хип-хоп-откровение «Царь», соавтором которого выступил хорошо знакомый рокерам нижегородский священник Николай Кокурин, а вокалистом — Бранимир. Откровение при этом формулируется довольно позитивное, если не сказать весёлое; ну, а вы ждали страданий-рыданий? Напрасно.
Тотальный гедонизм, жизнелюбие, как это ни парадоксально, вообще основополагающее качество творчества Прилепина, и «Охотник» в этом смысле — его вершина. Пока. Хотя слушать диск с начала до конца тяжеловато — из-за обилия эмоций и частоты смены настроений. Разухабистая и при этом страстная «Пора валить», где вокализирует Вис Виталис, сменяется «Царём», а затем мощная, но субтильная «Заждалась», и тут же футуристическая, даже провидческая «Восемь Бесконечных» с неподражаемым тембром Ревякина. Прокладывая путь среди триолей и синкоп, спотыкаясь о форшлаги идёт «220 Вольт», напоминая поздний «Криденс» и повышая этим уровень слушательского интереса.
Личные предпочтения следующие: «Армеечка» — воспоминания о делах и днях младшего сержанта Захара Прилепина с вкусными искусственными трубами, и лейд-бэк-рэп «Электричка» («Как с похмелья ломит память…»). Находящийся ровно посередине между дабом и хард-блюзом «Коробок» — прекрасный номер под занавес. И, конечно, проходящий красной линией через альбом дудук от Виталия Погосяна. В этом смысле результат получился не сильно хуже «Последнего Искушения Христа». Вывод — охота когда охота.
В 2016 году в Новосибирске прошли съёмки художественного фильма «Гайлер» (в переводе с армянского — «Волки»). Автор сценария и режиссёр картины — Пётр Дикарёв, снявший в 2012 году полный метр «Двойная сплошная. Любовь». В центре событий «Гайлера» — испытание многолетней дружбы русского (с чеченской, впрочем, кровью) и армянина.
В фильме заняты Сергей Пускепалис, продюсер фильма Артур Согоян, новосибирские актёры Константин Телегин, Екатерина Жирова, Татьяна Жулянова, Снежанна Мордвинова, Владимир Казанцев, Владимир Дербенцев, Сергей Новиков и другие.
Одну из главных ролей, Дмитрия, вернувшегося в родные места после 15-летнего отсутствия, играет Захар Прилепин. Его герой — задумчивый, тихий мужчина…
Захар
Неизвестный мне до этого Пётр Дикарёв прислал письмо с предложением сыграть роль в его фильме. Сценарий поразил меня. Очень сильная история. Подействовала так, что я подумал: если бы не Пётр, я бы написал такую повесть или роман. Главное во всём этом не завёрнутый сюжет, а узнавание каких-то деталей, в которых угадываются типажи той или иной эпохи. Ну, какой сюжет в повести «Калина красная»? Да никакой. Пришёл человек из тюрьмы, ходил туда-сюда, потом приехали люди и убили его. А какой сюжет в нашумевшем фильме девяностых годов «Бумер» Петра Буслова? Тоже никакой. Украли машину, ехали, ехали — и приехали. И вот здесь схожее попадание с шукшинской и бусловской работами. Вообще, большая удача — не пропустить мимо себя такие вещи.
Пётр Дикарёв
Фильм о дружбе армянина и русского, очень интернациональный. Идея — хорошие люди в плохих обстоятельствах, драма, приближающаяся к притче о блудном сыне. Действие происходит в провинциальном городе N, на берегу большой реки — и её тема проходит через весь фильм. Наверно, здесь мы находим ответ на вопрос, можно ли в одну реку войти дважды.
Выбор исполнителя главной роли — Захара Прилепина — это своеобразный спор с режиссёром Алексеем Учителем, который увидел в писателе большой комический потенциал. А я увидел в Захаре огромный драматический потенциал — и не ошибся.
Вообще, мы с Прилепиным — единомышленники. Это редчайший случай, чтобы мы так во всём совпадали. Я тоже «ватник» и «колорад». В школе меня не приняли в комсомол из-за хулиганства. Но я дорожу советскими реалиями. И наш фильм — о рождённых в СССР.
Конечно, перед его утверждением на главную роль в киногруппе были горячие споры: нужен ли в кадре человек практически без опыта работы в кино, подойдёт ли прилепинский типаж. Все сомнения рассеялись на площадке: Захар — это попадание в десятку! Он не играет, он проживает в фильме, принял образ главного героя полностью и органично.
Сергей Пускепалис
Иногда любитель переигрывает любого профессионала. Захар из таких. Было очень интересно взаимодействовать. Эпизоды сложные, психологические. Он всё выдерживал. Понимание у нас было полное.
Захар
Это однозначно риск — позвать писателя на главную роль. Но я нахожу себе оправдание. А Маяковский? Он очень много играл в кино. Василий Макарович Шукшин, в конце концов. Так что я нахожусь в рамках русской литературной традиции.
Сергей Новиков
Захар на площадке уходил глубоко в себя. А между сценами, во время освоения площадки мы с ним говорили на отвлечённые темы — в основном, конечно, о Донбассе, о событиях, которые там происходят. Я сейчас понимаю, что эти наши разговоры происходили уже после того, как он принял решение стать офицером армии ДНР, тогда, когда уже во всю формировался батальон. Но тогда, разумеется, он и словом об этом не обмолвился.
У меня не было ощущения, что ему сложно. Он довольно резко и органично проваливался, выпадал из действительности. Мне кажется, что роль ему была предельно понятна. Видите ли, в его прозе очень глубоко прописаны характеры, он, как писатель, в мотивации, в психологию человека, которого изображает, углубляется до основания. Возможно, так и здесь получилось — он мысленно как бы прописывал своего героя, максимально объяснял для себя происходящее в его душе, и ему уже было понятно, как вести себя в кадре.
Владимир Казанцев
Мне запомнилась сцена у лифта, когда мы сняли два эпизода без остановки, — и Захар не растерялся, продолжил существование в роли. А потом сказал: «Неожиданно получилось». Это прозвучало как комплимент партнерам. Между прочим, наши сцены Прилепин отработал травмированным: перед этим были съёмки драки в тюрьме, когда в кадре Захар летит на пол, задевая батареи. Костюм не позволял использовать спецзащиту, и Захар ушибся. Но держался очень мужественно.
Пётр Дикарёв
Финал картины — открытый. Люблю неожиданные развязки без лишних нравоучений. В целом наш фильм можно назвать несовременным. Вернее, неактуальным. В кадре нет ни одного хипстера, представителя секс-меньшинств, афроамериканца! Кому-то название картины покажется не очень кассовым. А что, у фильма Андрея Кончаловского «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж, потому что гордая была» коммерческое название? Мне совсем не хочется предлагать зрителю развлекуху, которую «можно посмотреть» под попкорн или пиво.
Из отзывов зрителей
Играют актёры толково. Это не пропаганда бандитизма, а кино про то, что нужно следовать заповедям божьим: не грешить, и, в данном случае, не мстить за своих родителей.
Жестокость как проявление беспомощности человека, лишённого корневого жизненного основания. Он уверен, что вершит справедливость и имеет на это право — но, как знать, может, это последний для него путь к Богу, других не осталось… Вот, мне кажется, про это кино. А танец главных героев в исполнении Захара и Артура Согояна — похлеще исповеди, как самый главный разговор с другом. Последний — когда словами уже не смочь, а вот так только — всем собою.
Павел Басинский
Прилепин стал фигурой не только литературной, но и политической. Это не умаляет его значения как писателя. Может быть, как раз наоборот. Лично мне интереснее писатель, который перерастает чисто литературные задачи и вторгается в жизнь.
Мы постоянно живём войной. Сводки с фронта стали почти обязательны в теленовостях, как прогноз погоды. Так почему не поговорить о войне на материале XIX века? Писатели ведь действительно воевали. Именно воевали, а не смотрели войну по телевизору. И убивали, и «подавляли восстание в Польше», и «аннексировали Финляндию», и «ехали служить на Кавказ». Это же правда.
Сам Прилепин в интервью признался, что толчком к написанию книги стало «высказывание Николая Сванидзе о том, что Прилепин скучает по войне, а русские литераторы так себя никогда не вели, не надо никакую войну путать с Отечественной». Услышав это, Прилепин «огорчился». «Думаю: „Ну что это, он же историк, почему же он такие нелепые вещи произносит публично. Надо написать“».
Тут, конечно, есть элемент ёрничества, но только элемент. Да, книга Прилепина в некотором роде и есть семисотстраничное высказывание Прилепина о высказывании Сванидзе.
Захар
Вообще, когда я стал заниматься этой темой, у меня в голове сформулировалась фраза: «За нами стоит спецназ русской литературы». Мы, конечно, имели представление, что Гумилёв служил где-то, Лев Толстой… Но на самом деле список этот огромен. В России с XVIII века я насчитал более сотни поэтов и писателей, у которых жизнь была напрямую связана с воинской службой. У нас самозванцы русской словесности стали доказывать, что русский литератор — это такой исусик на тонких ножках, который вечно говорит о слезинке ребенка и о прочих трогательных вещах. Причем эти люди активно и настоятельно болеют за украинскую сторону. Но это сложилось не сегодня. Если внимательно смотреть на войну 1812 года, на Крымскую войну, тем более на подавление польских восстаний, — уже тогда колоссальное количество нашей аристократии могло болеть за поляков, за любого противника. В Отечественную войну 1812-го в московских салонах говорили: «Может быть, с Наполеоном стоит решить миром? Это просвещённая нация…»
Видимо, это такая коллизия, которая воспроизводится из века в век. Какая-то часть российской аристократии, интеллигенции, так называемого прогрессивного сообщества выступает защитниками интересов чужеродных сил.
Андрей Рудалёв
В одном из интервью Захар Прилепин говорит, что «поэтами и писателями Золотого века были сумрачные ребята, которые в любой момент садились на лошадку, брали пику и ехали воевать куда угодно: на восток и на запад, на север и на юг. Ехали, воевали, об этом писали, не видели никаких причин по этому поводу рефлексировать и каяться».
Всё это не отменяет и своей личной позиции, собственного взгляда. Критичность не становится манией, не затмевает долга служения Родине: «ни ощущения Вяземского, связанные с „окровавленной“ Россией, ни пушкинские послания „во глубине сибирских руд“ никак не мешали им участвовать в милитаристских затеях государства».
Они чувствовали свой долг перед Отечеством, верой, русской цивилизацией. Таков был их инстинкт жизни, который естественным образом вписывался в тысячелетний строй отечественной культуры.
Культуры распахнутой общности, противостоящей любым энергиям распада, раздора, разъединения.
Зацикленность же на себе и презрение к людям… Черта совершенно не свойственная и даже дикая в рамках традиционной отечественной культуры, о чувстве сопричастности которой постоянно говорит Прилепин. К её величию, а не к собранию «слезливых гуманистов, истериков и „общечеловеческих“ невротиков», а также разномастных «кривляк».
Всем им, по словам Прилепина, преподал урок ещё Державин, который
В этой связи важен и вопрос героев. Сейчас в силу торжествующих буржуазных реалий обществу навязываются весьма сомнительные персонажи. Не будем тут трогать императора Николая II, но, к примеру, Колчак, Маннергейм или Мария Бочкарёва, про которую был снят фильм «Батальон»… Зачем выстраивать исторические качели, когда есть всамделишные герои, которые, если хотите, могли бы объединить общество.
Захар Прилепин о некоторых из них рассказал в первом томе своего исследования. Берите Дениса Давыдова, Чаадаева, Раевского, Бестужева-Марлинского. Вот о ком нужно писать книги, снимать фильмы, максимально пропагандировать их отношение к таким понятиям как долг, Отчизна. Для них огромная Россия становилась сконцентрированным «скученным селением», где живут ближние, родня.
Ещё одно из важнейших посланий прилепинского «Взвода»: неверие власти в свой народ. Из-за этого и возникают многие проблемы и исторические катаклизмы. Необходимо понять и осознать аксиому: у России один союзник — её народ.
«Равнение на солнце. Время оставить Бронзовый век и возвращаться в Золотой» — этими словами Прилепин завершает свою книгу и открывает неразрывную культурную связь отечественной цивилизации.
Андрей Коробов-Латынцев
Прилепин своей книгой будит в русском человеке его имперское чувство, его одновременно бунтарскую удаль и державную честь (
Прилепин напоминает читателям о русской литературе как русской победе: «Поэтическое русское слово (мы говорим, конечно, о светской поэзии) возникло не как лирическое журчание, а как победный — в честь ратной, наступательной, победительной славы — салют».
Невероятно важны прилепинские замечания и сравнения по ходу книги. Он может, например, сравнить одного из героев книги (не скажу какого, прочитайте — узнаете) с Александром Андреевичем Прохановым; может, рассказывая о подавлении Денисом Давыдовым польского восстания, бегло заметить о том, как все эти события нелепо воспроизводятся из столетия в столетие, намекая на недавние события «на одной соседней территории, которую поляки считали и по сей день считают своей провинцией»; может убийственно пошутить над нашими нынешними либералами, пытающимися корчить из себя «Чаадаева»:
Всё это крайне актуально сегодня. Актуально — сравнить наше время и то, далёкое, золотое, но такое похожее на наше (это постоянный рефрен книги Прилепина: времена ничем друг от друга не отличаются, всё то же самое). Это актуально, потому что сегодня, возможно, на фронтах ДНР или ЛНР воюет пока ещё неизвестный поэт, который станет в будущем новым Пушкиным, откуда же нам знать!
Мы в это не верим, в то, что может явиться Пушкин, потому что не имеем сил и мужества поверить, а Прилепин хочет, чтобы поверили. Потому что если мы не будем верить в то, что сейчас может явиться Пушкин, то и встретить его не будем готовы. В книге Захара по этому поводу замечательные строки: «Поэт уходит, но отвоёванная им Родина и священное место для рождения нового поэта остаются».
Поэтому надо верить. Верить в русских героев — героев всех фронтов, как военных (в буквальном смысле), так и литературных. Ведь это и значит верить в Россию.
Россию, о которой Захар пишет, что о ней создаётся такое впечатление, «что это не огромная Россия, а скученное селение с несколькими, всем известными перепутьями, где один поэт, по дороге в южную сторону, встречает другого, мёртвого, а на обратном пути едва не встречает — третьего, ещё живого».
Конечно, это только лишь впечатление, но какое точное! А создаётся оно потому, что в пространстве нашей России (России Вечной, по замечательному определению русского философа Юрия Мамлеева) все встречи — неслучайны, все пути не выдуманы, и сами эти пути есть не что иное как невидимые нити между людьми, чьими судьбами стягивается весь этот невероятный простор в нечто единое — в Россию.
Константин Комаров
Каждая глава этой объёмной книги озаглавлена броской (и, разумеется, посвящённой войне) строчкой литератора, которому глава посвящена. Общая интонация этих цитат — торжественная, патриотически приподнятая. В этой тональности выдержана и вся книга — своих героев Прилепин воспринимает именно как героев, послуживших Отчизне.
Фраза Прилепина — плотная, подтянутая, «телеграфная», сдержанно-экспрессивная. Часто он использует иронию, «заземляет» описываемые события, но и жёсткий сарказм при необходимости привлекает. «Жаль, не знаем о жизни этого литературоведа никаких подробностей» — так «осаживает» Прилепин безымянного литературоведа, усомнившегося в событийности жизни Катенина. Описание ратных дел персонажей изобилует деталями, психологическими и характерологическими нюансами (так, например, внимательно прослеживаются истоки безумия Батюшкова).
Следуя в целом хронологическому принципу, Прилепин, однако, умело прибегает и к ретроспекциям и к «заглядам» в будущее. Он уверен в том, что сослагательное наклонение история терпит, и нередко останавливается на возможных, не случившихся разворотах писательских судеб (анализирует, например, как сложилась бы жизнь Державина, не соверши он тот или иной поступок). О военных операциях пишет со знанием дела (например, о технике партизанских наскоков Дениса Давыдова). Проводит смелые и оригинальные историко-литературные сближения: так, в Денисе Давыдове видит «Высоцкого своей эпохи», а Батюшкова на основании «маниакальной честности» сопоставляет с Шаламовым.
Евгений Фатеев
Такие книги, как «Взвод», взламывают интеллигентские штампы, проводят честные и точные генеалогические связи между авторами прошлого и настоящего, не причёсывают авторов, а умеют видеть и понимать их такими, какими они были на самом деле.
Во «Взводе» реализованы замечательные техники актуализации прошлого. Думаю, многие считают эту работу актуализации чем-то подчинённым, прикладным. Но это не так! В наше время тотальной информации, всеобщей медиевизации, обманчивой информированности, — эдакого информационного барокко, — актуализация прошлого — почти демиургический акт, требующий компетенций миростроительства, которыми обладают очень немногие.
Эту книгу медийное сообщество и сообщество немногих ещё оставшихся критиков дружно замалчивают. Замалчивают по понятным причинам, расценивая её как попытку Прилепина найти себе в прошлом единомышленников, чьи судьбы рифмуются с его сегодняшней биографической и творческой траекторией. И всё это в книге тоже есть.
А ещё в книге чувствуется не только канонада Донбасса, который опалил всех нас, но и звуки взрывов той войны, которая разыгралась в нашей культуре.
Потихоньку либеральный мейнстрим, воцарившийся у нас лет 30 назад, истончается, даёт течь. Вероятно, уже скоро он займёт своё место ad marginem. Хотя существует и другая вероятность. Ведь странное дело! Дискуссия «государственники/западники» длится у нас уже 200 лет, но «западничество» не персонализировано. Оно существует как бы само по себе. Оно не висит на стене, прибитое человеком-гвоздём, великим именем, или людьми-гвоздями.
Наше туземное западничество сложно пришить к действительно значимым именам нашей культуры. Мы более или менее знаем, помним и слышим имена текущие. Пока помним, пока знаем. Как правило, это какие-то резвые и очень бодрые публицисты. Они, как бесстрашные бабочки, бросаются в разгорающиеся костры нашей социальной памяти и быстро сгорают в них. Кто помнит сегодня пламенных публицистов перестройки? Всех этих корякиных, черниченко и прочих? А ведь гремели! Тиражи имели. Зачали кучу дурацких мифов, которые как бы сами по себе взялись и поселились в нашей памяти, даже учебниках. Они — эдакие интеллектуальные сороки-сплетницы, творцы эдакого «осадочка» в нашей культуре. Их мифы рано или поздно опровергаются и разбиваются, потому что факты — штука упрямая.
Но «осадочек» остаётся, превращаясь со временем в тягучий и плотный ил, мешающий нам чтить несправедливо забытых и любить заслуживающих любви.
Мне кажется, книга Прилепина как раз про всё про это. «Взвод» — пример эдакого культурного клининга.
Ольга Воронова
«Взвод» — новая попытка перекинуть мост из нашего литературного «позавчера» в день сегодняшний.
Метод Прилепина близок к пушкинскому пониманию поиска формы повествования как некоей перспективы, не ограниченной во времени и пространстве:
Книга Прилепина и есть опыт «свободного романа», «путешествия в Золотой век», в котором жизнь давно ушедших персонажей вдруг заискрилась, подобно старому доброму вину двухсотлетней выдержки, обрела не только плоть и кровь, но и поразительную современность.
Оригинальность взгляда Прилепина на наше далёкое культурное прошлое в том, что история русской литературы первой половины XIX века увидена в ней сквозь призму истории России как неотъемлемая составная часть имперской политики великого государства. Само становление русской военной и литературной культуры рассматривается в ней в неразрывном единстве, как живительный фермент формирования патриотического сознания в русском обществе на протяжении нескольких столетий.
Заслугой автора является феноменальное сопряжение двух ключевых концептов (литература и война) как базовых основ нашей культурной истории, нашего национального самосознания, нашей ментальности.
В книге Прилепина нет ни грана дилетантизма. Её большие и малые открытия основаны на фундаментальной источниковедческой базе, со всеми параметрами серьёзного, практически диссертационного исследования: актуальностью, научной новизной, историей вопроса.
Военная история государства Российского осознана в ней как ключевой источник имперского и постимперского сознания в мега-пространстве русской культуры. На вопрос о первоначалах державного сознания, государственнического инстинкта — главного «базового элемента» русского менталитета, и, в конечном счёте, «загадочной» русской души — писатель-литературовед отвечает в высшей степени аргументированно, выстраивая систему доказательств и фактов с убедительностью математической аксиомы.
Завершается книга мыслью о преемственности, «реинкарнации» Золотого века в тридцатые годы XX века. Очередное парадоксальное наблюдение:
Замечательны страницы и о «спецназе русской литературы», её боевом авангарде и его славном предводителе, на роль которого история и судьба выдвинули Пушкина, обойдённого, вопреки его страстному желанию, военной участью. На основе глубокого анализа военной темы в пушкинских стихах, красной нитью прошедшей через всё его творчество, повествователь делает примечательное наблюдение:
Для Прилепина Пушкин
Действительно,
Так пушкинский «магический кристалл» помогает Захару Прилепину, а вместе с ним и читателям увидеть в новом свете особую магистральную линию всей русской литературы — ту магистраль, которая самым естественным образом привела — не могла не привести! — автора книги «Взвод» в сражающуюся Новороссию, в судьбоносный для его жизненной и творческой биографии Русский Батальон.
Захар
Зимой 15-го моему товарищу Александру Казакову, работавшему советником Главы ДНР Александра Захарченко, понадобился помощник — и он предложил мне поработать с ним вместе.
Сначала я был консультантом по информационной политике при администрации ДНР, но вскоре получил должность советника и офицерское звание.
С Захарченко мы виделись едва ли не в ежедневном режиме, объездили по много раз все передовые позиции, и много о чём переговорили при самых разных обстоятельствах.
Александр Владимирович Захарченко — конечно же, это удивительный человек, потрясающий, великолепный, невозможный человеческий образец. И я убеждён, что соразмерных людей в своей жизни не встречу. Я встречу других замечательных людей, хороших в том или в другом. Но если ты побывал на сибирской реке с Ермаком Тимофеевичем, то у тебя нет шансов встретить другого Ермака. Если ты со Стенькой Разиным плавал на стругах — ещё одного Стеньку Разина ты не встретишь.
Поэтому можно только судьбу благодарить, что этот человек в моей жизни был. Он для меня стоит в том ряду, где Ковпак, Щорс, Ермак — все эти удивительные персонажи. Казацкие, малоросские — русские в конечном итоге. Я очень любил и люблю этого человека.
Александр Казаков
Как-то на вопрос об отношении Александра Захарченко к Захару я вспомнил эпизод из фильма Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих». Когда боевые товарищи обсуждали кандидатуру Егора Шилова (Богатырёв) после того, как на него попытались бросить тень. Герой Солоницына говорит: «Всех нас война перемешала, а Егор…». Солоницын замолчал и на лице его появилась настоящая чистая улыбка, которая отразилась на лицах героев Шакурова, Пороховщикова. Надо просто так улыбнуться, вспомнив о друге, и не надо слов. Вот так и Командир, когда его спрашивали о Захаре, молчал и улыбался, и все всё понимали без слов по этой улыбке, и вопросы отпадали сами собой…
Для Командира, для первого Главы Донецкой Народной Республики Александра Владимировича Захарченко, Захар Прилепин был важной частью метафизического оправдания и легитимации Донецкой Республики и войны народа Донбасса за свободу и независимость. Для непризнанной Республики это было невероятно важно. Про Хемингуэя и его значение для борьбы испанского народа против фашистов Захарченко не только помнил, но и говорил в связи с Захаром. Прилепин был нашим Хемингуэем. Командир не раз говорил разным гостям: «Захара Прилепина знаете? Лучший русский писатель? Так вот он у нас, с нами». Гордился этим, хотя и не показывал виду. А Захар ведь не просто сам переехал в Донбасс. Он постоянно привозил с собой русских музыкантов, писателей и поэтов, актёров и режиссёров. И приезд каждого из них был вехой самоопределения не только для Донбасса, но и для русской культуры и России в целом.
Захар
Вопрос о создании своего батальона я поднял месяца через три совместной работы — когда понял, что мне в самом широком смысле доверяют. Захарченко кивнул, но ничего конкретного на первый раз не сказал.
Мы тогда крепко сдружились с Арсеном Моторолой, и снова вернулась тема: а не пойти ли мне в «Спарту», правда, теперь уже на офицерскую должность; несколько раз мы говорили с ним об этом.
Захар
В мой 41-й день рождения, который мы в компании Главы ДНР и нескольких офицеров из хулиганства справляли на передовой, в виду украинских позиций, 7 июля 2016 года, Захарченко утвердил создание нашего батальона.
Мы получили приказ собирать своё подразделение.
Сергей Фомченков
В 2016-м Захар начал создавать батальон в Донецкой Народной Республике, честь возглавить который выпала мне. Тогда было решено сделать образцово-показательный батальон в составе полка спецназначения ДНР, подчинённого напрямую Главе республики — Александру Захарченко. Наименование он получил: 4-й Разведывательно-штурмовой батальон специального назначения (4-й РШБСН). Туда мы брали только бойцов с опытом, готовых нести службу в разных условиях. В достаточно короткие сроки батальон удалось сформировать. Всё это время Захар принимал самое активное участие в формировании батальона. А бойцам очень льстило, что им выпала честь служить в батальоне знаменитого Захара Прилепина, ибо до этого они видели его только с экранов телевизора, и, конечно, их ободрял тот факт, что Захар сам лично служит в ДНР.
Захар
В октябре 2016-го батальон начал работу.
В том же месяце диверсанты убили Моторолу. После смерти отца, это одна из главных потерь в моей жизни. Арсен был удивительный.
Захар
В ноябре наш бат получил первое боевое распоряжение.
В том же месяце Захарченко личным приказом присвоил мне звание майора.
В подразделении я занял должность заместителя комбата, в прессе меня именовали то комиссаром, то политруком, но к подобной работе я не имел никакого отношения, и необходимости в этом не было. Круг моих задач был самым широким. Батальон, по сути, подчинялся мне, и это не особенно скрывалось.
По итогам трёх своих военных кампаний я был несколько раз награждён.
Александр «Варяг» Матюшин
4-й РШБСН (разведывательно-штурмовой батальон специального назначения) был отличной воинской частью, в которой во многом сохранялся дух первого ополчения, дух легендарного и героического четырнадцатого года.
К тому же в нём служили люди, в массе своей прошедшие через горнило боёв за Славянск, Донецкий и Луганский аэропорты, за Иловайск и Луганск, за Шахтёрск, Саур-Могилу, участвовавшие в Углегорско-Дебальцевской (для ДНР) и Чернухинской (для ЛНР) операциях. Наш комбат Сергей Фомченков (Фомич) тогда командовал одним из артиллерийских подразделений в составе армии ЛНР.
Задачи перед нами стояли разные. Изначально, пока батальон формировался, мы помогали правительству ДНР брать под своё управление предприятия беглых украинских олигархов, после этого нас бросили на южный участок фронта в усиление 9-го ОГПМП (отдельный гвардейский полк морской пехоты), после чего мы были отправлены на новые позиции между н.п. Красный партизан и н.п. Верхнеторецкое, где наш батальон, что называется, «с нуля», в голой степи возвёл позиции и, к сожалению, понёс первые потери.
Зимой-весной 2018 года мы вместе с другими подразделениями нашего полка специального назначения были направлены для усиления охраны главы ДНР Александра Захарченко, в связи с постоянно возникающими угрозами террористических актов в отношении первых лиц Республики.
Кстати, наша «располага» находилась недалеко — в здании бывшей гостиницы «Прага».
Но уже в мае наш батальон перекинули на докучаевское направление, и он там простоял вплоть до трагической гибели «Бати».
Что касается историй, связанных с Прилепиным, могу рассказать такой случай. «Укропы» обстреляли наши позиции из миномётов, и мы пару дней готовили им «ответку», разведка выявляла позиции украинцев, откуда был нанесён удар, и вот, наконец, мы были готовы дать ответ.
Вечером, когда у украинцев уже ослабла бдительность, и они готовились ужинать, на позиции приехал Захар Прилепин с журналистами, «ЗУшка» и миномёты были в полной боевой готовности.
Первый выстрел сделал сам Захар — и потом понеслось; что у «укропов» творилось на позициях, рассказать трудно, да, я думаю, и не стоит.
Павел Сабир
Захар — солдат. Настоящий. Среди генералов — генерал, среди солдат — солдат! Его положительные (чисто человеческие, а не рабочие) качества кратко описать не получится. Великолепное чувство юмора, аномальное здравомыслие и хладнокровие в критической ситуации.
Мы засмеялись (это смешно для тех, кто понимает) и поехали.
Он всегда сам водил. Вот такой рязанский парень.
Александр Казаков
Конечно, отдельной строкой — история с так называемым «батальоном Прилепина» («так называемым» потому, что Захар создал и материально поддерживал батальон, но комбатом был «Фомич», начштаба «Араб», а в Донбассе батальоны обычно ассоциировали с комбатами: «Оплот» Бати (Захарченко), «Восток» Скифа (Ходаковского), «Спарта» Моторолы, «Сомали» Гиви, «Пятнашка» Абхаза, «Легион» Француза (Завдовеева) и т. д.). Я сразу понял, что это для Захарченко не столько военное решение (хотя и оно, конечно, тоже, как стало ясно потом из его отношения к батальону), но и история их с Захаром личных отношений. С первого же разговора стало ясно, что никаких поблажек Захару не будет. Хочешь создать батальон — создавай, всё по-взрослому, без скидок и помочей. И когда Захар батальон собрал, соблюдая все условия (главные: людей из других батальонов не брать, оружие доставать самому и т. д.), Командир стал не только уважать Захара — он стал им гордиться. При всех сложных отношениях между военными в воюющей Республике, я много раз слышал, как Командир защищал Захара и его батальон, какие аргументы приводил в спорах о батальоне. Так что «батальон Прилепина» стал неотъемлемой частью истории воюющего Донбасса и истории его Командира, «Бати» — первого Главы Донецкой Народной Республики Александра Захарченко.
Андрей Веселов [ «РИА Новости», 10.10.2017]
Донецк выглядит спокойно и довольно мирно. Но это не вполне справедливое ощущение: возле дома Прилепина дважды снимали фугас, и он переехал в расположение батальона.
Батальон расквартирован в бывшем отеле «Прага», в самом центре города. Здесь штаб, командование, казарма. Боевые позиции батальон держит за сто километров отсюда, на «линии соприкосновения» с противником — то есть на линии фронта, по другую сторону которого, предположительно, расположены позиции морпехов ВСУ. Действует принцип ротации: бойцы батальона несколько дней проводят на передовой, потом их сменяют, и они возвращаются в расположение.
Командир батальона — Сергей Фомченков, он из России, для отряда это исключение. Большинство здесь всё-таки из ДНР или ЛНР. На войне с самого начала, дослужился до начальника штаба артиллерии второй бригады в Луганске. С Прилепиным они знакомы, по его словам, «лет двадцать», и именно он рекомендовал его в командиры.
Начальник штаба — Александр Крештоп, местный, с Донбасса. До войны работал шахтёром, сначала слесарем, потом механиком, никакого отношения к военному делу никогда не имел. Записался в ополчение, когда увидел, что от обстрелов украинской армии гибнут не только взрослые, но и дети. «Мотивация самая большая была — это гибель первых детей. У меня у самого есть дети, я очень за них переживаю», — говорит Крештоп.
Конфликт в Донбассе, считает Александр, начался не вдруг и не просто так, а долго вызревал. Притеснения русских и русскоязычных, «донбассофобия» — не выдумка и не преувеличение. «Я русский по национальности, меня впервые обидело, когда я паспорт получал в 16 лет. Я заполнил анкету, везде написал, что я русский, мне выдали паспорт, написали, что я, оказывается, украинец», — говорит начштаба.
Другой отложившийся в памяти факт — это демонстративное патрулирование Донецка после избрания президентом Виктора Ющенко милиционерами из западных областей: «Они ходили с собаками по центру города и прямо нам говорили, что Донецк — бандитский город, и вы все бандиты…»
«У нас очередь из добровольцев размером ещё с один батальон, — говорит Прилепин. — Берём в основном местных, хотя в батальоне служат выходцы из разных стран. Из России стараемся не брать, но пишут многие. Тут не нужны люди, которые, скажем, поссорились с женой и поэтому решили — теперь я еду на войну».
В рядах прилепинского батальона служит Айо Бенес, чернокожий гражданин Латвии. Образование Бенес получил в Великобритании, где выучился на микробиолога, и заодно вступил в британскую компартию. Себя он считает марксистом-ленинцем, а происходящее на Донбассе — национально-освободительной революцией, которая со временем (по марксистским законам) должна перерасти в социалистическую.
Произошедшее на Майдане, в свою очередь, Айо называет «реакционным путчем», который был осуществлён при поддержке «американского и европейского империализма». Поэтому Бенес и приехал на Донбасс. А вот путь в Латвию для него теперь закрыт.
«На меня там заведено, кажется, четыре уголовных дела, за „призывы к насильственному свержению государственного строя“ и „участие в незаконных вооружённых формированиях“», — говорит Бенес.
«Я не смогу вернуться, пока Латвия не станет действительно демократическим государством, не признает ДНР и ЛНР. А я уверен, что в будущем так и будет! Вот тогда я поеду в Латвию. Пока же я получил гражданство ДНР».
Другой доброволец приехал с Кубани, поэтому и позывной у него — Кубань. В отличие от марксиста Бенеса, он «приехал сюда защищать веру православную, святую Русь, потому что сейчас идёт антихристианское движение со всех направлений».
Кубань — глубоко верующий человек. Даже в окопах под обстрелом он запрещает сослуживцам ругаться — это «большой грех». А на базе в «Праге» занимается оформлением молельной комнаты, которую называет «часовней».
«Люди разные, но большинство не заморачивается по поводу какой-то идеологии. Есть интуитивное, иррациональное ощущение собственной правды — только оно и держит», — говорит Прилепин.
Александр Крештоп
Надо признать, я к моменту знакомства с Захаром ничего про него не знал. Совершенно ни-че-го. Сослуживец, было дело, сказал: какой-то писатель материально помогает батальону, куда меня тоже позвали. И всё. Я с усмешкой это воспринял — романтик-писатель, которому деньги больше некуда девать. Солидные, между прочим, суммы.
Первое знакомство было мимолётным и стоит признать — оставило те же чувства. Он тогда документы заполнял, необходимые по службе. Вечер, полутёмная канцелярия, сидит с широкой улыбкой, пишет, данные свои вносит. Ну, думаю, точно романтик, — лишь бы не мешал.
А потом пошло-поехало. Боевые задания, позиции. Нужно было ездить по сто с лишним километров по республике. А это, знаете ли, почти вся республика и есть… Как результат — знакомство наше пошло по-новому, общение и возникшая впоследствии дружба развивались в геометрической прогрессии. Срослись мы, в общем. Так и жили. Ездили на его джипе по делам батальона. Другого транспорта сначала у нас и не было, так, ЗИЛ-130, автомобиль РАФ…
Я знал, что он советник Главы республики, и относился, конечно, как к более высокому по статусу человеку, нежели я. Но он никогда этим не хвастал. Многие командиры и бойцы раза три-четыре за свою службу бывали у Захарченко, но потом годами об этом рассказывали, бестолково бахвалясь. А Захар бывал у Главы очень часто. И Глава приезжал к нему домой. Сам видел. Да и остальные его достижения писательской и политической деятельности открылись нам, конечно, только со временем. Сильно позже. И на отношения никак не повлияли. Ну, ходит он на телеканалы, ну, общается с Главой одной маленькой непризнанной республики, а иногда и с Главой одной Большой империи. Наши отношения не менялись от этого, развивались чисто по-человечески.
Ринат Есеналиев
В ополчении я с 20 мая 2014-го. Служил у Гиви, застал Иловайск и Аэропорт, потом служил в артиллерии на должности командира огневого взвода и старшего офицера батареи. Захара знал по книгам и, когда мне сказали, что он приезжает на Донбасс, сразу же ему написал. У меня половина близких друзей-сослуживцев ходила в той форме, что в тот год[1] Захар завёз с большой земли.
Мы с ним периодически виделись, и он не раз от меня слышал, что многим парням было очень тяжело служить в системе, где дисциплинарные гайки закручивались по тому принципу, как это делается в мирное время в невоюющей армии. Уверен, что не только я говорил ему подобное. Поэтому, когда только стало известно, что Захар создаёт батальон, который будет напрямую подчиняться главе ДНР, а комсостав в основном формируется из ополченцев первой волны, — я сразу сказал Захару, что точно окажусь в таком «хозяйстве».
Батальон, конечно, был уникален по многим аспектам, но главное, что нас отличало, — это то, с какой мотивацией туда приходили люди. Политика была такая: пришёл воевать — воюй. Пусть и в условиях минских договорённостей, но всё же возможностей на «ответку» будет куда больше, чем у большинства частей.
Захар меня в качестве командира удивил тем, что не перетягивал на себя одеяло, большинство вопросов непосредственно на передке решал конечно же «Фомич», Сергей Фомченков. Но бывали случаи, когда присутствие Захара напрямую влияло на дальнейшую обстановку.
Я как артиллерист (кстати, в четвёртом поколении) всегда подымал бучу насчёт того, что нам нужна своя ствольная артиллерия, ведь на наших полковых товарищей надежды не было по разным причинам. Но по штату она нам была не положена. Хотя если бы вдруг нечто подобное у нас появилось, то обратно бы мы уже это никому, естественно, не отдали.
Когда мы встали на Южном направлении в районе Сосновки, подходы к нашим позициям накрывали как крупнокалиберными пулемётами, так и миномётами. Пока мы засекали точки, с которых по нам ведётся огонь, и пока добивались того, чтобы по ним открыли ответный огонь, времени уходило слишком много, и это ни приводило ни к каким результатам.
Когда на новые позиции приехал Захар, я даже не стал ничего говорить по поводу всей этой ситуации. Подумал, лучше один раз самому увидеть, чем сто раз от кого-то услышать. И вот когда Захар под огнём противника полз к нашим позициям, сразу стало понятно: от писателя и человека, способного решать вопросы батальона на любом уровне, ничего не остаётся — просто солдат, просто Захар. Терпение и желание разобраться в обстановке — вот и всё, что тогда в нём читалось.
Мы с ним поговорили на следующий день о случившемся:
— И что, парни каждый раз так добираются по-пластунски к своим же позициям?
— Ну не каждый, но почти, через раз; чудо, что ещё никого не задело.
— Ты про миномёт, помню, говорил. Это решит вопрос?
— Решит, конечно, лично за это ручаюсь, но где его взять? И как нам его «легализировать» и оставить на «постоянку»?
— Ты узнай хоть приблизительно, где можно достать, а остальное я решу.
То, как нам достался миномёт и где мы его нашли, это история даже не отдельного рассказа, а чуть ли не приключенческого романа. Но 120-й полковой миномет образца 1938 года у нас всё же появился.
Захар никогда не говорил, что он готов днями и ночами не вылазить с передовой, независимо от обстановки. Ему и не нужно было. Но в отличии от других, кто состоял на подобной должности и обладал подобным влиянием, он понимал, что на войне лучше всего всё осознаешь через свои руки и ноги, иначе линии на картах и сухие доклады с передовой только этими самыми линиями и останутся, без понимания того, что там сражаются и гибнут живые люди.
Сергей Фомченков
Захар всегда уделял много времени общению с бойцами, вникал в детали разрабатываемых операций, сам лично выезжал на передовые позиции, где стояли наши ребята.
В эти годы батальон стоял на позициях в районе Коминтерново, Горловки, недалеко от Тельманово и под Докучаевском. В свободное от боевого дежурства время была налажена подготовка всего личного состава, благодаря чему 4-й РШБСН был одним из самых боеспособных в ДНР. Громадная заслуга в этом именно Захара.
На мой взгляд, сейчас на Донбассе, в той обстановке, что есть, — очень не хватает подразделений, подобных нашему 4-му РШБСН. Если будет необходимость, то мы сможем очень быстро сформировать свой батальон. А если надо — и полк.
Александр Казаков
Со временем Захар стал для Командира неотъемлемой частью истории под названием «воюющий Донбасс» и «Донецкая Народная Республика». Выходит человек утром, окидывает взглядом мир вокруг — свой мир — и если не видит каких-то принципиально важных для этого мира людей, вещей, явлений, начинает ощущать беспокойство. Для меня это выливалось в постоянный вопрос «А где Захар?» (я, в понимании Командира, должен был всегда знать, где Захар). Собираемся ехать на металлургический комбинат, или на передовую, или на встречу со студентами, и Командир мне — «А где Захар?». Отвечаю: на передовой, в располаге, в Москве (он время от времени мотался туда, чтоб заработать денег на батальон) или ещё где. Если недалеко, Командир говорит: «Позвони, пусть с нами едет». Или по-другому: «Где Захар?». Отвечаю: у своих, на Пантёхе (то есть под Пантелеймоновкой, на передовой). И Командир: «Поехали. Двумя машинами, ты ко мне». Ну и едем, сюрпризом. И несколько часов в расположении батальона Прилепина, на передовой: Командир с Захаром, Фомичом, Арабом обедает с пацанами, обо всём расспрашивает, смеётся — видно, что он среди своих, и что ему хорошо.
Захар
На донбасских маршрутах я познакомился и подружился с лучшими, на мой взгляд, людьми в России. Характерно, что многие из них, родившись на Украине, в самой России не были никогда — но едва началась война, выбрали русскую сторону. В отличие, кстати сказать, от огромного количества моих бывших литературных и музыкальных московских приятелей, которых я могу только презирать.
Сергей Ершов
События на юго-востоке Украины 2014 года задели каждого в России. То, что происходило на Донбассе, никого не оставляло равнодушным. Жители Донецка и Луганска сделали сильный выбор — они приняли решение отказаться присягать незаконно избранному правительству Украины. Они заявили о своём праве на независимость.
Началась война. Погибали дети и невиновные. Я не смог оставаться в стороне. Работал в Ижевске юристом. Начал оказывать Донецку материальную помощь из личных средств.
Военный конфликт усугублялся. Гуманитарная катастрофа разрасталась. Я нашёл единомышленников, мы собирали средства в предпринимательском сообществе. Стали сами возить гуманитарку.
В Донецке я понял, что обстановка ещё страшнее, чем кажется со стороны. Особенно в ужасном положении были те люди, что жили на линии соприкосновения с вооружёнными силами Украины. Постоянные обстрелы. Нехватка продуктов, одежды и т. д.
Я понимал, что все гуманитарщики разрозненные, и у меня возникла идея объединения. Ведь работаем на общее дело. Объединяющей силой мог стать только Захар. До всех событий на Украине я знал, что есть такой русский писатель — Прилепин.
В январе 2017 года я написал ему на Фейсбуке. Предложил провести в Ижевске творческий вечер, а все собранные средства отправить на благотворительность. Он согласился сразу.
При встрече, поговорив 10 минут, он спросил: смогу ли я организовать благотворительный фонд как юридическое лицо?
Уже в апреле мы подписали учредительный договор и объединили часть донецких волонтёров.
Будучи в Донецке уже в качестве представителя фонда, я наблюдал, насколько важна для жителей помощь, оказываемая фондом Захара Прилепина. И самое главное даже не то, что нуждающиеся получали продукты, медикаменты или предметы первой необходимости, — а осознание того, что они чувствуют искреннюю поддержку от обычных, простых граждан России, жертвующих для них, может, даже последнее, что они не одни.
Фонд Захара Прилепина и сегодня работает, самые разные люди продолжают помогать Донбассу, несмотря ни на какие трудности и преграды. Фонд стал частью и одним из векторов развития Движения «За Правду».
Захар
Первые полгода я жил в Донецке один, без семьи, а потом ко мне приехала жена, и привезла детей, включая самую младшую дочь — четвёртого нашего ребёнка.
Жена хотела взять и нашу огромную, породы сенбернар, собаку — Шмеля.
«Как он доедет, наш старик?» — сказал я.
«Ты-то доезжаешь», — ответила жена.
Александр Казаков
Чем глубже Захар погружался в Донбасс, чем более тесными связями сливался с ним, — тем больше значения придавал этому Командир. И тут, как ни странно, мне прежде всего вспоминается не «батальон Прилепина», а приезд в Донецк семьи Захара. Я знал, что Захар собирается привезти супругу с детьми, но для меня всё равно стало неожиданным, когда однажды утром увидел в кафе за столиком Захара с Машей и детьми. Подошёл, поздоровался и попросил никуда не уходить, дождаться меня. А сам рванул через дорогу на «Алтай», то есть в администрацию, к Главе, и говорю: Захар с семьёй здесь. Захарченко встал, отменил своё участие в мероприятиях, отменил все встречи и спросил только: где? И весь день провёл с семьёй Захара. Переезд в воюющий Донбасс знаменитого, востребованного по всему миру русского писателя — это говорит не только о писателе, но и о Донбассе, о его правде и о его силе. Но если этот знаменитый писатель привозит в Донецк семью, детей, то это говорит о том, что Донбасс не просто часть Русского мира — это та часть Русского мира, которая может стать Домом для лучших сыновей и дочерей России. Так это видел Командир. Он даже как-то при мне пошутил: «Если Захар с семьёй переехал в Донецк, то следующим будет Путин и ставка Верховного Главнокомандующего».
И уж совсем выдающимся событием для Командира стал тот факт, что венчаться Захар с Машей решили именно в Донецке. Командир, человек глубоко верующий, понимал, что́ это значит для Захара с Машей, а значит — и для него. Сначала Командир хотел позвать на венчание в кафедральный собор Донецка чуть не всё правительство, но потом передумал и позвал самых близких людей — свою команду. На гулянии после венчания он был счастлив. Всё думал, что бы такое подарить новобрачным, чтобы самое дорогое и важное. Сначала решить подарить им дом, но Захар отказался. И тогда Командир подарил Маше… пистолет. На войне это не просто ценный подарок, это ещё и своего рода акт инициации, признания «своим».
Захар
Время от времени ко мне в гости приезжали и пели бойцам нашего батальона такие отличные люди, как Вадим Самойлов, Дмитрий Ревякин, Вадим Степанцов и Юлия Чичерина.
Помню Ревякина, поющего у меня на донецкой кухне: как будто мне снился сон, а потом я проснулся — а всё так и есть, как во сне, только по-настоящему.
Это был ещё один важный опыт, и, не смотря на всё случившееся, я был по-настоящему счастлив на Донбассе.
Наталия Курчатова
На позициях батальона номер-который-не-могу-называть бушует степное лето. В городе ещё свежий май, а здесь — уже настоящее пекло. Солнце стоит в сверкающем зените, а батальон стоит в садах, вокруг командного пункта — белая пена яблонь, абрикосов, вишенок, а вот окопы уже в степи, и когда приходишь к ним, неспортивно запыхавшись, на каблуках рыжих челси — пряный аромат раздавленных трав и свежая чёрная земля. На минном поле пасётся коза с козлятами; они прибегают к человеку и тычутся в колени кудрявыми лбами. Не могу удержаться и шучу про козу Амалфею, которая вскормила своим молоком Зевса-громовержца.
— Что говорят твои военные гены? — интересуется Прилепин.
— Они одобрительно молчат, — немного прислушавшись, отвечаю я. — Похоже, им здесь спокойно.
Пока я прохаживаюсь вдоль линии окопов, прикидывая, могу ли спрыгнуть туда и затем выбраться без посторонней помощи, один боец подначивает — если, говорит, недостаточно впечатлений, можно подняться вот на ту высотку — тогда гарантированно прилетит. Боец и внешне, и повадкою напоминает моих братьев — не одного причём, а сразу нескольких: Ивана, Александра, Дмитрия, Андрея. Но его я знаю только по позывному.
— Не стоит, — говорю я, — затевать такую историю исключительно из любопытства.
Мужчины не смеются, только сдержанно кивают.
Обратно мы идём через заминированный мост. Мины против танков. Я знаю, что эти адские машинки работают только от двух центнеров, а в каждом из нас всё же нет и одного, но на всякий случай стараюсь ступать след в след.
Козлёнок на прощание подбегает ко мне, вертится у ног, как собака.
Нельзя не погладить.
Бойцы стоят у джипа, ждут.
Когда мы уезжаем с позиций, которые вечером будут обстреляны, меня неожиданно покидает чувство гармонии и спокойствия. Я начинаю вглядываться в каждую машину по пути в Донецк. Я понимаю, что могла бы и даже хотела остаться на этом передке, где варят кашу и суп на открытом очаге, где остро пахнет раздавленная трава и зияют свежеотрытые ходы сообщения.
— Там, за ЛЭП, — позиции неприятеля, — сообщает офицер.
Это очень важное в жизни знание: где неприятель, где товарищи, где козы, а где заминирован мост.
Я допускаю, что я какой-то урод, раз и навсегда перепаханный войнами отцов и братьев…
Но мало где я себя чувствовала так ровно, как на позициях этого батальона.
Среди садов, среди бушующей весны.
Когда мы уже вышли с позиций и прошли на КП через полевую кухню, где нас накормили невероятным борщом, а напротив сидела молодая военная пара, муж и жена, их ещё нельзя было фотографировать: родственники под Украиной, — мимо деловито прочапал дедушка с великом, единственный мирный житель, кого мы здесь встретили. Он вёз в багажнике охапку сирени и тюльпанов.
— А что вы здесь делаете? — немного офигев, спросила его я.
— С дачи еду, — просто ответил дед.
— А вы не боитесь?
— Посмотри на меня, доча, — солидно сказал он, — чего мне теперь-то уже бояться?..
Александр Казаков
Отдельная история — день рожденья Захара в 17-м году. Командир хотел сделать что-то необычное, чтобы Захар без слов понял, как он к нему относится. Командир был скуп на слова вообще, особенно в выражении чувств и отношений. Идея родилась быстро. Вспомнили классику и решили воспроизвести завтрак мушкетёров в бастионе Сен-Жерве под Ла-Рошелью. Это из Дюма, если кто забыл. Вот и мы решили устроить скромный солдатский пикник на глазах у неприятеля.
Сказано — сделано. Командир, Захар, несколько друзей и несколько человек из лички отправились скрытыми тропами в небольшую рощу, в которой был передовой наблюдательный пункт, и от которой противник был… через поле.
Мы тогда душевно посидели пару часов, поговорили. Командир подарил Захару настоящую, побывавшую в боях казачью шашку.
У меня с того дня рожденья остался замечательный снимок. Я аккуратно вылез из рощи в сторону неприятеля (за что потом получил по шапке) и сфотографировал Командира и Захара, которые молча стоят, облокотившись на какой-то старый заборчик, и смотрят то ли вдаль на нашего, как его позже назовёт Захар, «несчастного неприятеля», то ли внутрь себя. Так они оба, два Захара, стояли молча и смотрели минут десять…
Раз уж вспомнил о днях рожденья, скажу и о своём, который мы отмечали в конце 17-го года. В гостях у меня были, в основном с жёнами, сам Глава, вице-премьер и ближайший соратник «Ташкент», боевой министр внутренних дел Дикий, другие министры, несколько друзей и товарищей и, разумеется, Захар. С того дня рожденья мне — и не только мне — запомнился истовый танец Захара. Под какую-то казачью музыку он вдруг стал танцевать, один, сосредоточенно, закрыв глаза, одним словом — истово.
Я вспомнил танец великого Алексея Петренко (Фроим Грач) в фильме «Искусство жить в Одессе». Грач исполнял танец, зная, что после — ничего не будет, что танец будет, кто понимает, не крайним, а последним… Так танцевал у меня на дне рожденья Захар Прилепин, и следующего дня рожденья в Донецке у меня уже не было, потому что уже не было Командира. И меня не покидает чувство, что Захар это знал. И никто не переубедит меня, даже сам Захар. И тот истовый танец был знаком, и потому он так врезался в память…
Захар
31 августа 2018 года убили Захарченко, и из меня выдрали какую-то часть меня навсегда. Теперь в этом месте ничего нет, а раньше — было.
Но я всё-таки надеюсь однажды вернуться в город Киев, ведь это русский город.
Тем более, что мы столько раз собирались это сделать с теми, кого уже нет на этой земле…
Но люди там, на фронте, как были, так и остаются. А если ребята собираются, и у них в сердце «Русская весна», они приезжают и продолжают отстаивать эти территории — значит, есть «Русская весна», и прощаться с ней рано. Да, начался другой этап, но ни о каком завершении речи не идёт.
И не только донбасская история, не только Донецк и Луганск ещё длятся и продолжаются, и идут к тому моменту, когда они войдут в состав России, но и харьковская история не закончена, и одесская, и херсонская, и так далее. История не завершилась.
Фильм «Дежурство» рассказывает историю ополченца ДНР с позывным Кот. Эту роль играет Захар Прилепин. По сюжету Кот получает приказ подежурить на телефоне, но это оказывается не так уж и просто. Фильм показывает конфликт на Востоке Украины глазами ополченца. Он иллюстрирует трагедию войны, её влияние на людей.
Автор сценария и режиссер — Ленар Камалов (дебют). Оператор-постановщик — Слава Лисневский («Мастер», «Балканский Рубеж», «В клетке»). В фильме также снимались: Олег Чернов, Глеб Корнилов, Михаил Сиворин, Юрий Маслак.
«Дежурство» был признан лучшим художественным короткометражным фильмом на 17-м кинофестивале «Трайбека» в Нью-Йорке и автоматически попал в лонг-лист премии «Оскар»-2019. А Ленар Камалов попал на украинский сайт «Миротворец».
Фильм также был признан лучшей драмой на кинофестивале «ХоллиШортс» в Лос-Анджелесе, который проходил в знаменитом Китайском кинотеатре Граумана. И лучшей короткометражной картиной на кинофестивале «Фликерфест» в Сиднее.
«Дежурство» отобрали ещё на более чем 20 престижных кинофестивалей в США, Канаде, Австралии, Южной Корее, Японии, Тайване, Иране и Малайзии.
Мнение жюри
Этот фильм удивительным и впечатляющим образом показывает нам эмоциональный вес, который могут приобрести неодушевлённые объекты, и очеловеченную войну…
Ленар Камалов
Я хотел пригласить на главную роль узнаваемого актёра — и не помню, откуда пришла идея позвать Захара. У меня не было никаких его контактов или общих знакомых. Я просто написал ему личное сообщение в сети Фейсбук, он ответил очень коротко, попросил сценарий. Я отправил, и Захар согласился.
Он внёс некоторые коррективы.
Евгений Долгих
Захар, я посмотрел короткометражку «Дежурство», где вы исполняете главную роль. Уверен, если этой ленте организовать прокат на Украине, то война закончится на следующий день. Вот это — правда, вот это сейчас нужно людям. Мне кажется, есть колоссальный запрос на такое кино в обществе.
Захар
Я присутствовал на показах «Дежурства» — люди в зале были просто шокированы! Режиссёр Ленар Камалов, надо отдать ему должное, просто блестяще эту историю продумал. Не стану скрывать, в этой «непридуманности» есть, наверное, и мой личный вклад. Я действительно приехал на съёмки с позиций под Горловкой. Несколько часов за рулём, потом самолёт, до отеля никак не мог добраться. Утром был не выспавшийся, злой. Мне сообщили, что всего один день съёмок. Я пытался убедить группу: мол, не выспался, грязный и так далее. На что мне ответили: «Это даже хорошо, что у тебя такое замученное злое лицо!» Вот это ощущение «окопной правды» — я его, видимо, принёс с собой. Но основные лавры всё-таки нужно отдать режиссёру.
Ленар Камалов
Фильм мы снимали на бывшей военной базе снабжения МО РФ в Москве, недалеко от Рижского вокзала. Теперь эту территорию арендует частная компания, у которой мы и получили согласие на съёмку за очень небольшие деньги. Они там устраивают страйкбольные игры, готовят ЧОПовцев и т. д.
Забавная история случилась перед съёмками. Мы с Захаром пили чай, и тут вышли его «бойцы» — только что переодевшиеся актёры. Я спрашиваю Захара, что он думает, а он отвечает, что в целом всё аутентично, кроме бронежилетов и наколенников, потому что они все чёрные, то есть, полицейские. А должны быть военные, то есть зеленые или коричневые — маскировка. Хотя на Донбассе униформа у всех разношёрстная. Вдруг Захар показывает куда-то вдаль и говорит: «А вон того вы отлично одели, он прям очень аутентичный, особенно его тапки-кроксы». Я смотрю, куда показывает Захар, и вижу незнакомого мне человека в рабочей одежде цвета хаки, и серой бандане на голове, и в кроксах. Как оказалось, это просто местный работяга, мигрант из Узбекистана по имени Саид, один из сотрудников какой-то мастерской на той же территории. К нам никакого отношения не имел. Просто мимо проходил. Мне понравился его вид — и я пригласил его сняться в фильме. Он согласился и пошёл за паспортом (все актёры должны отчуждать юридические права). Когда он вернулся, он был одет в брюки, рубашку и приличные туфли, а вместо банданы на голове у него были красиво уложенные волосы. Мне пришлось его попросить снова переодеться в его грязную рабочую одежду, чего он очень не хотел делать. В итоге согласился, конечно, но ему хотелось предстать в кино во всей красе. Саида можно увидеть в фильме на 1-й минуте, он спрыгивает с БТРа.
Олег Сулькин
Награждение фильма с Захаром Прилепиным вызвало шквал возмущения на Украине и в украинской диаспоре США.
Если условно замерить температуру эмоций в комментариях на страничке в Facebook к награждению фильма «Дежурство» (Phone Duty), то она явна зашкаливает за точку кипения.
«Вы только что свели к нулю репутацию фестиваля», — пишет журналист и политик, народный депутат Украины Владимир Арьев.
В шквале протестов в Facebook против награждения «Дежурства» Трайбекой в качестве рефрена прослеживается изумление. Как могло жюри столь престижного американского смотра не понимать, кого оно награждает?
— «Герой» «Дежурства», Захар Прилепин, должен быть в тюрьме пожизненно за преступления, совершённые им на украинской земле, — таково мнение Бориса Привалихина, менеджера из Харримана (Нью-Йорк). — Настанет день, и он там окажется. Не забудьте послать ему ваш наградной диплом, чтобы он украсил им свою камеру. Какое идиотское решение — наградить фильм о военном преступнике! Кто эти люди в жюри? Что они знают о необъявленной войне России против Украины? Более 10 тысяч украинцев убиты, миллионы лишились своих домов. «Гуманизировали войну»?! Очень грустно.
Итак, «кто эти люди в жюри»?
Как сообщает сайт фестиваля Трайбека, членами жюри в этой категории были Стив Айоки — диджей, композитор, музыкальный продюсер, Эми Кауфман, кинообозреватель газеты «Лос-Анджелес таймс», Шила Невинс, продюсер-ветеран документальных фильмов и программ, Алекс Петтифер, актёр и модель, Норман Ридус, актёр и модель, Алисия Райнер, актриса, и Онди Тимонер, режиссёр и продюсер документального кино.
По просьбе «Голоса Америки» ситуацию прокомментировал нью-йоркский кинокритик Годфри Чешир:
«Я понимаю, почему фильм получил приз, — написал Чешир в электронной переписке. — Он драматичен, точен и хорошо снят. Я понимаю суть возражений, но не уверен, что фестивали должны судить фильмы по политическим, а не художественным критериям. Впрочем, это предмет для дискуссии».
Иная точка зрения у российского кинокритика и журналиста Екатерины Барабаш.
«История с награждением фильма „Дежурство“ — отличный аргумент за то, что не существует искусства вне политики, — полагает Барабаш. — Когда начинаются разговоры о том, что искусство не должно идти на поводу у политики — понимаешь, что человеку, это говорящему, наплевать и на то, и на другое. И вот — отличный пример. Жюри Трайбеки презрело политику, увидев в фильме „Дежурство“ лишь художественные достоинства. В итоге главный приз достался по сути террористу, экстремисту, шовинисту и сталинисту Захару Прилепину, участнику вооружённой агрессии на территории соседнего государства. Так надо ли воротить нос от „презренной политики“, надо ли делать вид, что люди искусства далеки от суетного? Конечно, можно и так, но тогда не надо удивляться, что страничка в истории мирового кино достанется негодяям».
В комментариях на фестивальной страничке Трайбеки в Facebook — аналогичный настрой.
«Поздравляю! Отныне кинофестиваль Трайбека является частью пропаганды Кремля, — отмечает журналист и телеведущий из Киева Юрий Макаров. — Передавайте привет Оливеру Стоуну! Какой следующий убийца (буквально: убийца) после Прилепина станет кандидатом в победители?»
«Это позорно, — считает Нелли Нерсесян. — Я никогда не думала, что кинофестиваль Трайбека падёт так низко, что номинирует и наградит призом фильм, который прославляет российское вторжение в Украину и активистов типа Захара Прилепина, которые используют свою известность для распространения терроризма. Жюри и организаторам необходимо более внимательно относиться к материалам, которые они принимают и награждают. Фактически вы поддерживаете военных преступников, террористов, нарушения международного права».
«Уважаемые господа, я надеюсь, что вы измените свое решение, и фильм российского террориста Захара Прилепина не будет победителем кинофестиваля Трайбека, — пишет Марина Зеленюк. — Прошу вас закрыть двери фестиваля для российской пропаганды и российских террористов».
Отзывы зрителей (КиноПоиск, YouTube)
У Эрнеста Хэмингуэя спросили, сможет ли он написать самый короткий рассказ из 6 слов, что растрогает любого. Он смог. В русском переводе он получился ещё короче — всего 4 слова: «Продаются детские ботиночки. Неношеные». У Ленара Камалова это получилось сделать всего в 4 (!) буквы: мама. История простая, действий мало. Диалогов между героями можно сосчитать по пальцам одной руки. Дежурство совсем не то, о котором можно подумать, зная, что: а) фильм о войне и б) фильм короткометражный. А смог бы ты хотя бы один раз вот так отдежурить?
Стопроцентно правдивый сюжет фильма, провожу параллель. Лето 2015 года, харьковские морги забиты ВСУшниками, стол завален телефонами убитых военных, постоянно идут звонки от родственников, санитары и медперсонал пишет им всем стандартные СМСки: мол, я сейчас на задании, говорить не могу, в ближайшее время буду вне связи, вот так.
Жёстко и даже жестоко, правда иной быть не может. Спасибо всем, создавшим этот фильм. И вам, Захар, спасибо.
Отличный фильм, лучшее из увиденного за последние несколько лет, из всего кинематографа (не только короткий метр) вообще.
Спасибо за фильм. И за правду. Я не считаю простым совпадением то, что единственным очагом достойного отпора фашистской хунте стал именно Донецк и Луганск. «Неприступность стен определяется мужеством их защитников» (с). У Харькова, Одессы, Днепропетровска было не меньше промышленных мощностей, денег, людей… Не хватило духа. А Донецк — это переименованное Сталино. Луганск — это переименованный Ворошиловград. «Как вы яхту назовёте — так она и поплывет» (с). На территории Луганской области есть город Краснодон, ничем не примечательный для современной молодёжи. Именно там зародилась, боролась с фашистскими оккупантами и погибла «Молодая гвардия». И от их братской могилы — поднимались руки на борьбу с новыми фашистами у бойцов ДНР/ЛНР.
Главный герой очень устал от всего происходящего. Глубокий фильм.
Потрясающе мощный фильм, так немногословно и доходчиво сказавший об огромном объёме трагедии Гражданской войны.
Когда зазвонили все эти телефоны, я ужаснулась, я думала, у меня сердце разорвётся.
10 минут сказали больше, чем многочасовые ток-шоу…
Замечательный дебют. По-чеховски коротко, по-шукшински просто.
Послать этот фильм Зеленскому с предложением сняться в продолжении в главной роли — очередного дежурного, отвечающего на звонки матерей солдат ВСУ. Может, появится у него шанс номинироваться на Оскара?
Лет 20 не плакал, наверное… Сильный фильм! Ни крови, ни трупов, ни стрельбы, при этом вся боль войны, длящейся дольше, чем Великая Отечественная война, всего в 10 минутах!
Как будто всё решилось уже, из инфополя выхолащивается вся информация по Донбассу. Спасибо, что настойчиво напоминаете всем жующим, что их спины прикрывают живые люди Донбасса…
Михаил Визель
Появление романа-фантасмагории Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад» поставило профессиональных читателей — литературных критиков и журнальных обозревателей — в неловкое положение. С одной стороны, обойти молчанием выход новой книги одного из самых известных, востребованных (в том числе киношниками, что в наши дни есть мерило писательского успеха) и обласканных премиями русских писателей невозможно. С другой — он весь, от первой до последней страницы, посвящён именно тому, что им очень бы хотелось и дальше обходить молчанием — участию Прилепина в боевых действиях на Донбассе.
Прилепин на протяжении всей своей писательской карьеры бежит прочь от литературы — к жизни. Ради чего и поехал на Донбасс.
Сперва — с гуманитарными конвоями («Я знаю, на что потрачу эти деньги», — заявил он со сцены Пашкова дома в 2014 году, получая первую премию «Большой книги» из рук Сергея Нарышкина, — и все находящиеся в зале тоже знали), а потом и с оружием в руках — в качестве замполита, официально — заместителя командира батальона, держащего участок фронта на «линии соприкосновения» с представителями противоположной стороны, которых автор с демонстративной жалостливостью называет не иначе как «наш несчастный неприятель». Фактически этот батальон создав и экипировав, как древнерусские бояре, выезжавшие в походы с дружиной, находящейся на их содержании. И провёл там «
Сам Прилепин, разумеется, не раз яростно отрицал эту не раз же проговорённую связку — «поехал на Донбасс, чтобы было о чем писать».
И, похоже, он искренне хотел стать частью чего-то большого и важного, стоять плечом к плечу с лидерами «русской весны», в первую очередь — с редко называемым по имени Главой, то есть Александром Захарченко, памяти которого книга посвящена.
Анна Долгарева
«Некоторые не попадут в ад» — горячая, сочащаяся кровью проза, живой слепок происходящего. В ней нет пресловутой отрефлексированности, но есть предельная честность, которая и вызвала многочисленные критические отклики. Примечательно, что дискуссия зачастую переходила от литературных достоинств текста к вопросам этики Захара — или литературного героя, носящего то же имя, что и автор.
Обсуждения сводились к тому, что это, бесспорно, литература, но — слишком уж искренняя; как-то не принято так писать… Это оказалось совершенно новым опытом в современных реалиях — не все поняли, что происходит.
Евгений Фатеев
Автор выдал пример исповедальной скорописи. Наверное, исповеди не могут быть размеренными, неспешными. Исповеди — скорые, часто сбивчивые. Там всегда и всё очень сложно. После этой книги Прилепина уже нельзя воткнуть в дурацкие матрицы дешёвой медийной драмы. Чувствуется, что ему нужно было объясниться. Он это сделал блестяще. Теперь публике придется постараться понять. И догнать.
Придётся постараться понять очень удавшуюся автору феноменологию имперского терпения. Не смирения, а терпения. Появилась горькая возможность пережить этот опыт. Появилась возможность оказаться внутри тех временных отрезков, во время которых империя сосредотачивается и собирается с силами. Эти отрезки редко описываются в учебниках истории, потому что большая страна, только-только пережившая смуту, ещё не совсем проснулась, ещё откладывает тот самый миг самоопределения. Большая страна, кажется, ещё не поняла, что эта война — про неё, эта война — о ней.
Денис Гуцко
Читая про «некоторых, которые не попадут в ад», я ловил себя на странном чувстве зависти к ним. Эти люди могут — и сделали в своей жизни ясный, однозначный выбор, и последовали за ним. Они решили, что это их война — и за этим большим неподъёмным решением (в вас когда-нибудь стреляли?) последовали судьбы крупной лепки, торчащие на две головы над нашим безвременьем.
Захар
Раньше были: князь Игорь, Ермак, Стенька Разин, Ковпак, — и вот это всё мы запоминали, мы пели об этом песни, мы знаем их имена. И вдруг сегодня герои от нас уходят. Захарченко, Гиви, Моторола. Меня поражали эти люди. Мне казалось, они состоят из каких-то невозможных химических соединений. И они исчезают, и могут не вернуться. Через 10 лет никто и не вспомнит.
Роман — это слабая попытка ускользающими пальцами хоть как-то зафиксировать эту ситуацию: было такое время, была такая война, в которой огромное количество людей, считающих себя русскими, готовы были за это положить свою жизнь.
Матвей Раздельный
В книге несколько литературных портретов: конечно же, Бати — Александра Захарченко, Александра Казакова, Ташкента, прочих ополченцев. Но не только их.
Во-первых (хронологически), это Хаски. Во-вторых, Эмир Кустурица. В-третьих, Никита Михалков. В-четвёртых, Эдуард Лимонов.
Портрет Эдуарда Вениаминовича удался лучше всех, хотя замечателен каждый. Дед, думаю, разозлился, если прочитал. Не потому, что Прилепин его ругает (он его не ругает вовсе), но потому, что Прилепин признаётся ему в любви и видит в нём человека, а не божество. Видит его насквозь.
Сам Прилепин (герой-рассказчик) предстаёт немножко — что есть, то есть — Хемингуэем, немножко Лимоновым. Такого Прилепина мы ещё не видели. Впервые он пишет с позиции практически сверхчеловека. С самоиронией, безусловно, но тем не менее.
«Некоторые не попадут в ад» — роман крайне смелый.
Мария Арбатова
Историки могут иметь свой взгляд, но написанное пером не вырубишь топором, и этот фрагмент жизни Новороссии навсегда останется в читателе увиденным глазами Прилепина. С его верой в хорошего царя и плохих бояр, с ощущением базового предательства и потребностью в деталях рассказать, как именно было, прорываясь сквозь ложь со всех сторон.
Книга написана как полевые дневники мастера, равнодушного к конструкции, потому что он пишет по живому. Она останется как памятник Александру Захарченко, его бойцам, смутному времени и недоговороспособности власти.
Ольга Погодина-Кузмина
«Захар» — этот псевдоним-маска, уже накрепко приросший к фигуре авторского героя, — ощущает почти телепатическую связь с Александром Захарченко, главой ДНР, «Батей», как называют его бойцы и приближённые.
Отношения повествователя с «Батей» замещают в книге любовную линию. Хотя на страницах романа появляются и жена, и потенциальная возлюбленная героя, которая чуть не увлекла писателя-майора в то самое взаимное головокружение, пресловутый «солнечный удар». Но женщины здесь выступают даже не на третьих ролях. Тихое семейное счастье или же потенциально бурная страсть не выдерживают конкуренции в сравнении с мужской дружбой, которая пьётся большими глотками, с упоением, с мальчишескими выходками, хмельной бесшабашностью. С лихими подначками и крепкой взаимовыручкой, одинаково бесценными в суровых обстоятельствах военного конфликта. Мальчишество, азарт игры, удар адреналина по венам, неустроенная жизнь, стремление занять ведущую роль в иерархии мужского братства — автор не особенно скрывает, что именно по этим причинам большинство героев книги оказываются на линии разграничения. Идеи справедливости и благородной ярости вскипают скорее пеной на этой волне. Да и сама волна вскоре разбивается о скалы обывательской реальности.
Искренняя и взаимная привязанность Захара к Захарченко, эта мистическая зеркальность двух людей отдаётся то ли гоголевским, то ли гофмановским инфернальным смешком: герой сам чуть было не занял пост главы ДНР. Потому гибель Захарченко герой ощущает наполовину как убийство самого себя. Эта смерть символизирует разрушение всех романтических иллюзий героя. Он уезжает с Донбасса, и за его спиной остается лишь темный гибельный лабиринт.
Андрей Коробов-Латынцев
«
Победа в войне у Прилепина обеспечивается не только количеством пушек (как думают обычно о войне), и даже не только нравственной правотой Донбасса по отношению к украинским карателям. Прилепин прекрасно понимает, что одними пушками войну не выиграть, будь у тебя их хоть сто тысяч (а у Республики сто тысяч не было и нет), и одной только нравственной правоты недостаточно тоже, увы. Поэтому он пытается найти ещё какие-то иные, метафизические пути к победе. Через смерть, например. После смерти Захарченко (это центральное событие в книге и одно из центральных событий в Донбасской войне) Прилепин вспоминает историю об отце и сыне, которые угодили вместе в полынью, и отец, чтобы спасти сына, ухватил его за шиворот и с силой бросил его из ледяной воды, а сам после этого стремительно ушёл под лёд. Сын остался жить. «
Евгений Фатеев
Книга Захара о Сергее Есенине огромна. Более тысячи страниц. Её просто необходимо прочитать. Её просто необходимо прочитать сразу. Максимум в 2–3 присеста. Именно тогда сработает вшитый в неё спецэффект. Читатель сможет не только понять, но и прочувствовать «испитость жизни» великого поэта до последней капли, закрытие всех поднятых им тем, невозможность жить дальше.
Эта книга сделает читателя сложнее.
Захар Прилепин призывает глубже смотреть на Есенина и его творчество. И демонстрирует не только глубину и триумфальную сложность — он блестяще показал, заставил прочувствовать невероятную и многосоставную одновременность Есенина. И ни одна нелицеприятная тема не обойдена автором, который работает на том градусе откровенности, открытости и даже душевной раздетости, на который способен только писатель высшей лиги.
Захар
Для меня Есенин — самый главный поэт, литератор, мыслитель в истории нашей литературы, я думаю о нём всю жизнь, сверяю себя с его стихами, судьбою. И когда я наконец решился написать книгу о нём, поймал себя на том, что буквально вхожу, невольно (а возможно, и вполне осознанно) вписываюсь в жизненную канву этого человека, пропитываюсь ею.
Для меня было огромной честью принять предложение от «Молодой Гвардии» написать монографию о Есенине, это было своего рода вызовом. О Сергее Есенине написано очень много, и для того, чтобы литературно переосмыслить Сергея Александровича — ведь книга не столько о поэзии, сколько о судьбе, — необходимо самому пройти определённый путь, достичь соответственного уровня осознания, преломления. Идея написания такой книги вызревала с 2005 года. Но после событий на Донбассе (я этого никогда не скрывал), после всех разочарований, что вызвали эти коллизии, я понял, что могу всерьёз говорить о Есенине.
Почему вдруг так, какая связь? Да всё очень просто: определённую чашу горечи необходимо было испить самому, чтобы попытаться понять этого незаурядного и мятущегося человека.
О Есенине говорится слишком много чепухи. Люди с повышенной филологической самооценкой позволяют себе вальяжно рассуждать о поэзии Есенина, о его женщинах, о его взаимоотношениях с властью, с церковью, о его скорбной кончине, наконец. Но всё это подается в таком виде, что аж тошно становится. Причём Бог бы с ним, с тоном подачи — просто всё это, по большей части, наглое враньё.
Михаил Пророков
Соблазн назвать прилепинский том ЖЗЛ про Есенина чем-то вроде духовной автобиографии, несомненно, велик. Однако вряд ли существо дела сводится к этому.
В своей книге Прилепин приводит фразу Есенина, сказанную после смерти Блока: «Есть два поэта на Руси: Пушкин и Блок. Но счастье нашей эпохи, счастье нашей красы открывается блоковскими ключами». Встреча в этой фразе трех понятий — «эпохи», «красы» и «ключей» — при всей каждого из них туманности весьма симптоматична. Причем не только для Есенина, но и для автора его биографии: ведь если поэт, подбирая ключи к времени, ищет их в ритме и образах, то биограф ищет героя, который мог бы стать таким ключом.
Почему к эпохе, которая для многих делится на «блоковскую» и «маяковскую» половины, Прилепин решил подобрать есенинский ключ? Можно выделить три причины.
Первая — совпадение героя с эпохой. Есенин — чистейший образец человека, совпавшего с эпохой. Именно Есенин и его друзья-имажинисты больше всего в первое послереволюционное время соответствовали тому, что в наши дни стало принято обозначать словом «успешный». Их любили, ими восхищались, платили щедрее всего тоже им.
Вторая — несовпадение героя с эпохой. Завершились отношения между поэтом и временем не просто неудачно — трагически. В наши дни, когда для литературы — ну хорошо, для книжного рынка, хотя это почти уже одно и то же, — так важны стали истории успеха, жизнь и смерть Есенина могут стать примером того, как за успех приходится отдавать ту цену, которую никому не захочется отдавать.
И о популярности, и о гонорарах, и о деловой хватке Есенина и его друзей-имажинистов Прилепин повествует вполне обстоятельно. Скандалы тоже описывает без купюр, почти не стараясь оправдать героя — лишь подчёркивая, что по-другому он ни жить, ни умереть не мог. «Вообразите себе Есенина, который… оставил свои намерения. Что он там будет делать — в каком-нибудь 1956 году? Лечиться от депрессии?»
Но есть ещё одна, может быть, самая важная причина. Та самая «краса», про которую говорил Есенин, поминая Блока. Что он мог иметь в виду, догадаться действительно трудно — не стихи же о Прекрасной Даме и вряд ли «Соловьиный сад», какие уж там ключи к послереволюционной эпохе и её людям. И вряд ли сказанное и сама блоковская смерть имели отношение к тому, что уже через восемь месяцев он уехал с Айседорой в заграничный вояж, заморозив тем самым своё участие в имажинистских проектах. Но где-то именно здесь пролегает та грань, за которой начинается гибель Есенина как человека и путь его как уже без всяких скидок великого русского поэта. Описывая его парижские дебоши, Прилепин говорит, что если бы поэт не «вёл изо дня в день такую жизнь», то «наверняка солгал бы каким-нибудь неловким, выдуманным, слишком поэтическим словом — и никогда тысячи и тысячи русских людей не стали бы их повторять на память как удивительную поэтическую молитву». И заключает: «Он любил славу, но дар свой ценил ещё выше… Он считал себя заложником дара, а не наоборот. За это народ его и полюбил».
И любви этой никак не могло помешать то, что дар Есенина был лирическим, а не эпическим, пластичным, а не монументальным, то, что красота — женщины, природы, соловьиного пения, русского поля, да, вся эта банальная, Блоком ли, современниками ли его петая-перепетая «краса», — была не украшением, не данью «поэтической инерции», а самой сердцевиной этого дара.
Но ведь и время, жестокое, беспощадное, которое вроде бы требовало героического пафоса, громыхания, лязга, требовать-то требовало, а в глубине души, получается, хотело чего-то другого. И этот парадоксальный факт, может быть, позволяет понять в нём больше, чем изучение какого-то из широко объявленных его пристрастий. За ораториями и «оптимистическими трагедиями» таилось что-то более важное — не противоречащее «цайтгайсту», но дополняющее, углубляющее и преображающее его.
Денис Бочаров
Прилепин проделал огромную работу. Несмотря на то, что Есенину действительно уделено огромное количество исследований (кажется, даже про Пушкина и Лермонтова столько не написано), он проштудировал каждую монографию, источник, и отслеживает жизненный путь поэта чуть ли не поминутно.
Захар Прилепин написал, не исключено, самую подробную, вкрадчивую (в хорошем смысле этого слова), а главное — пропитанную искренней любовью к субъекту исследования работу.
Это достойно восхищения, вне зависимости от того, согласны вы с основным посылом монографии или нет. А он, по сути, таков: никто Есенина не «мочил» и не грохал — наш любимый рязанский самородок решил свою судьбу сам.
Захар
Если мы думаем, что поэта убил Гоша Куценко канделябром, — значит, чего-то не понимаем в его поэзии. Есенин написал около трёх десятков стихотворений о самоубийстве. «На рукаве своём повешусь…», «В рёбра вставлю холодную сталь…». В русской поэзии никто просто так не болтает. И если мы любим русскую поэзию — должны ей доверять.
Просто мы хотим спасти от падения, чтобы был такой — «Серёга наш»: не пил, женщин не обижал, детей не бросал. Но Есенин — это законченная судьба, это — органика.
Ричард Семашков
Каждый день, каждое стихотворение, каждый полутон самого народного поэта России Захар держал в своей голове на протяжении многих лет, и у него было два варианта: либо сохранить это всё для себя, либо поделиться с нами. Захар поделился, хотя я уверен, что ему и с первым вариантом отлично бы жилось.
Первые десятки страниц ты пытаешься всех запомнить, сориентироваться по годам и историческим событиям, уловить настроение, с которым Захар подступается к одной из самых пронзительных и трагичных русских судеб, — а затем ты хватаешь ртом огромный крюк, на который поймал тебя биограф Прилепин, и просто начинаешь плыть по океану, в котором живут великие русские поэты и удивительные женщины, вспыхивают исторические события, додумываются незадокументированные ситуации, рождаются гениальные стихотворения. И в конце этого путешествия ты сам частично погибаешь с Есениным.
Жаль, что человеческая жизнь коротка и даже плодовитому Захару Прилепину отмерено определённое количество биографий, которые он физически может написать. Мало кто может воссоздать чужие жизни так точно и поэтично, будто он сам все эти судьбы прожил.
Сорокин Александр
При чтении создаётся впечатление, что на правах стороннего, но сочувствующего наблюдателя проживаешь рядом с Есениным всю его жизнь. В какие-то моменты даже хотелось вмешаться, оберечь его от каких-то поступков или, наоборот, подтолкнуть на какие-либо действия. Всё это из области фантазии, но говорит о живом общении с текстом как с предметом одушевлённым. И произошло такое потому, что Захар Прилепин выступает против навешивания на поэта ярлыков, прижизненных и посмертных. Не сомневаясь в гениальности Есенина, в моцартовском начале его натуры, пытается разобраться, каким был поэт на самом деле, не приукрашивая его человеческих достоинств и не скрывая очевидных недостатков.
Прилепин последовательно рассматривает причины гнездящихся в душе Есенина противоречий, по сути, так до конца и не разрешённых. Почему Есенин трудно сходился с женщинами, почему холодно общался с матерью, Татьяной Фёдоровной, почему нежно относился к мужской дружбе, но настоящих друзей (кроме Мариенгофа, да и то до поры до времени) не имел; почему страстно любил родину, но на протяжении жизни ощущал себя в ней пасынком и общался с беспризорниками как с собратьями по несчастью?
Крестьянским он был поэтом, имажинистом, поэтом советским или так называемым попутчиком? Приветствовал ли искренне он революцию и был ли революционером в поэзии? Не принимая каноническую Церковь, как относился к Богу? Мог ли быть алкоголиком, хулиганом и одновременно человеком с хрупкой и ранимой душой? Стремился ли стать, подобно Маяковскому, государственным поэтом и принимал ли большевистскую власть? Был антисемитом или интернационалистом? Принимал ли за родных всех своих детей и какую из жён любил по-настоящему?..
Да и вообще, в книге много интересного о той переломной во всех отношениях эпохе. Мне, например, запомнилось и показалось важным наблюдение автора по поводу старообрядчества. Он отмечает, что «промышленный расцвет в России вызвал массовое вовлечение выходцев из старообрядческих семей сначала в производственную жизнь, а следом и в революционную работу». То есть по всей стране на заводах и фабриках трудились потомки раскольников, в жилах которых течёт бунтарская кровь. Можно сказать, они были внутренне готовы к переустройству мира на новых основаниях. И здесь уместно привести авторскую цитату:
В этом контексте, думаю, нельзя назвать случайностью тот факт, тоже отмеченный Прилепиным, что в поэме «Двенадцать» у Блока впереди рабочих «в белом венчике из роз» идёт Исус Христос. Именно такое написание имени Христа было у староверов. Среди близких знакомых Есенина тоже были выходцы из семей старообрядцев, но в родословной самого поэта староверов не было. Хотя его буйный, постоянно ищущий во всём какой-то высшей правды характер вполне соответствовал настроениям современного ему раскольничества. Его поэма «Пугачёв» по сути не историческая, а как раз отражающая запросы и настроения наступившего времени.
И ещё вопрос, смущающий так называемых защитников чести Есенина. Страстно желающий быть «самой сильной любовью народа», в жизни он вёл себя с точки зрения общепринятой морали неподобающим образом: в последние годы день за днём пил горькую, скандалил, поднимал руку на своих женщин и жён, разгулявшись, бил посуду и стёкла в гостиницах. Несмотря на это, женщины любили его, ухаживали за ним, как за ребёнком. Почти всё ему прощалось, потому что, по мнению многих его современников и автора этой книги, он обладал, вопреки всем недостаткам, «нечеловеческой силой обаяния». И сила эта явно проступала в его стихах.
В эпилоге писатель прослеживает судьбы его жён, гражданских и законных, его детей, друзей, соратников и недругов. Судьбы трагические, как и судьба самого поэта. В итоге книга приобретает эпический размах.
Леонид Юзефович
Это одна из лучших биографий, которые я когда-либо читал.
Впрочем, это не вполне биография.
Это документальная проза, мастерски выстроенная, интонационно и ритмически выверенная, насыщенная реалиями хорошо знакомого автору мира, населённая десятками полнокровных персонажей, которые не только в качестве свиты играют короля, но живут сами по себе. Наконец это просто захватывающее чтение.
Такие книги не пишутся, а складываются в процессе самой жизни. Отсюда многозначность, многослойность прилепинского «Есенина», воспринимаемые не как результат сознательных усилий, что часто вызывает недоверие, а как производное от многолетнего сосуществования автора и его героя. За годы близости отношения между ними не могли не меняться, и это оставило в книге свой след.
Прилепин сумел сделать так, что мы почти физически чувствуем отмеченное всеми современниками невероятное есенинское обаяние. Масштаб личности поэта угадывается ещё и по силе воздействия его на людей, а не только по стихам.
Обычная правильная биография — жанр рациональный: читатель шагает над бездной по прочному мосту из цитат и фактов, едва чувствуя дыхание клубящейся между опорами тьмы. У Прилепина мост — подвесной, шаткий. Он не фантазирует, он всего лишь комментирует, иногда позволяет себе дорисовывать картинку, но мы всё время ощущаем смешанные с ужасом и отчаянием азарт и счастье подлинной жизни, не сводимые к сведениям о ней.
В книге множество рассеянных по тексту точных мыслей и наблюдений. Они потому и волнуют, что не имеют ничего общего с отвлечённым умозрением и, чувствуется, родились в тот момент, когда автор пропускал через себя именно этот кусок жизни героя. Рассказ о событиях, слитый с размышлением о них как о частном случае чего-то большего, превращает биографию Есенина во что-то большее, чем просто биография.
Вот, говоря об умирающих отношениях Есенина с имажинистами, Прилепин замечает:
Или о состоянии Есенина после внезапной смерти друга, поэта Ширяевца:
Есть здесь и еврейская тема — куда от неё денешься в книге о Есенине. Мне как «носителю еврейской крови» (выражение Прилепина применительно к Шершеневичу и Мариенгофу) кое-какие вещи могут быть здесь неприятны, но ни малейших оснований оскорбляться у меня нет. Всё сказано прямо и в то же время деликатно. Это вообще особый человеческий, а как следствие — и писательский дар: без специальных усилий, без натужности, которая сводит на нет благие намерения, всех понимать, но неизменно держаться той стороны, которую выбрал как свою.
Версия об убийстве Есенина не приемлема для Прилепина не потому, что он как государственник и поклонник СССР не желает винить в его гибели советское государство, а потому что любая мутная конспирология вокруг смерти Есенина — оскорбление памяти не только его друзей, запросто объявляемых убийцами, но и самого поэта. Принять её — значит трагедию подменить остросюжетной мещанской драмой с участием спецслужб, усомниться в том, что завершённость судьбы оказалась для него не совместима с продолжением жизни.
Книга Захара — из тех немногих, достоверно воссоздающих историю реальных людей, при чтении которых возникает ни с чем не сравнимое чувство, что пока последние страницы не перевёрнуты, жизнь героя ещё длится.
Надежда Толстоухова
«Ополченский романс» — сборник рассказов о жизни Донбасса после 2014 года: истории о людях, не захотевших бросать свои дома и пытающихся научиться жить в новых условиях, об ополченцах, которые зачем-то сорвались с насиженных мест и приехали сюда, об отношениях между народами — не тех, что устанавливают политики, а тех, что формируются «на земле», а ещё о любви, которая, оказывается, возможна и даже необходима в этом чистилище.
Захар
У меня было опасение, что само название книги — «Ополченский романс» — подействует раздражающе на часть публики, но я решил его оставить. Название отвечает сути текста: в каждом третьем рассказе есть обязательный любовный, или романсовый, сюжетный мотив: одна война — три судьбы.
Ольга Типайлова
Романс — это такое произведение (изначально — песня, потом всё остальное), которое берёт за душу.
«Ополченский романс» берёт — потому что показывает, как люди жили и живут совсем недалеко от нас, но совсем иначе, чем мы, и мы бы никогда не прикоснулись душой к их бедам и радостям, если бы не эта книга.
Романс откровенно обнажает чувства героев, чувства, достаточно сильные, чтобы о них петь и плакать, и «пересаживает» их в грудь читателя. Могут прижиться.
Иван Родионов
В хорошем сборнике романсов, этого удивительного музыкального жанра, «жестокие романсы» обыкновенно чередуются с тончайшей лирикой — таких мест в книге тоже много:
Также напомним, что романсы обычно исполняли различные певцы и музыканты на стихи известных поэтов (Вертинский — скорее исключение, хотя и частичное). В отличие от книги «Некоторые не попадут в ад», самого Захара Прилепина как героя в «Ополченском романсе» нет совсем — пишет он, но исполняют совсем другие.
Матвей Раздельный
Любопытно, что Захар впервые переворачивает с ног на голову психологическую, скажем так, формулу. До сих пор он стремился выразить всю сложность человеческой природы в едином образе. В «Ополченском романсе» дело обстоит ровным счётом наоборот: во всех трёх главных героях, переходящих из рассказа в рассказ, виден один и тот же человек — автор, но — в разных ипостасях.
Анна Долгарева
Это, бесспорно, уже в большей мере литература, чем личный слепок воспоминаний. Литература, прочно замешанная на музыке («14 треков в разном ритме» — как сам Захар определяет «Ополченский романс»). Если вслушаться в треки-рассказы, можно расслышать, как они звучат: первый — медленно и протяжно, затем темп убыстряется, убыстряется, ударные звучат как автоматные очереди, и затем — чистый, сильный, лирический финал, в котором можно уловить отзвуки русской народной песни.
Треки действительно звучат в разном ритме, однако некоторую общую мелодию уловить можно: на протяжении каждого рассказа струна натягивается, чтобы быть отпущенной в конце и прозвенеть громко и страшно. Один из самых громких звуков раздается в финале рассказа «Пленные»: к этому времени читатель успевает погрузиться в реальность войны, больше не пугается каждый раз, когда герои оказываются рядом со смертью — собственно, в этом рассказе они и не оказываются. В «Пленных» сначала двое украинцев приходят сдаться сами, потом ещё двоих берут в плен. Прежде чем принять первых в ряды ополченцев, им приказывают расстрелять вторых. Расстрел происходит просто, жутко и буднично. Эта будничность в описании страшных вещей в принципе характерна для стиля книги; тем громче звенит струна.
Ольга Андреева
За жгучими, стремительно разворачивающимися сюжетами угадывается то антропологическое исследование, которое исподволь проводит автор. Прилепин изучает не политическую историю современной Украины и донбасской войны, а тот механизм выбора между добром и злом, который, однажды включившись, разводит людей по разные стороны баррикад. Почему и как происходит этот выбор — вот, пожалуй, главный вопрос автора. Делая своими героями людей на войне или около войны, Прилепин сразу задаёт хрустально чистые условия эксперимента: престиж и коммерческие выгоды как приз за правильность выбора у его героев отсутствуют полностью. Речь идёт только о том естественном инстинкте добра и правды, который вложен в человеческую природу неведомо чьей рукой.
Герои Прилепина — не интеллектуалы. По большей части это люди, которых «бог миловал, не дав московской прописки». Своих предпочтений и отношения к «своим» автор не скрывает. Он с теми, которые, с его точки зрения, выбрали правду и не ошиблись.
Рассказы Прилепина — это результат многолетних наблюдений за особой человеческой породой, которую на Донбассе называют «ополчами». У этой породы есть особые и заметные приметы:
Ольга Типайлова
Главное в книге — не события, а люди. Это литературный памятник им — и живым, и погибшим.
Это книга для тех, кто не усмехнётся над словами «Я родину люблю».
Романс допет. Звон гитары затихает. Мужские руки отдыхают на деке гитары. Высокая грусть.
Анна Долгарева
Что же до критики автора из разных лагерей, включая лагерь патриотов, то здесь стоит процитировать отрывок из одного из рассказов:
Захар Прилепин отправился в Донбасс, вернулся оттуда живым, написал книги. Действительно, сложно такое простить.
В эфире телеканала «Россия» многосерийная драма по мотивам романа Захара Прилепина «Обитель» стартовала 10 мая 2021 года.
Режиссёр: Александр Велединский.
Сценарий: Александр Велединский, Пётр Тодоровский (младший).
Оператор: Никита Рождественский.
Генеральные продюсеры: Валерий Тодоровский, Антон Златопольский.
Производство: Продюсерская компания Валерия Тодоровского.
В ролях: Евгений Ткачук, Александра Ребёнок, Сергей Безруков, Виктор Раков, Яков Шамшин, Михаил Евланов, Фёдор Лавров, Игорь Черневич, Виктор Добронравов, Владимир Стеклов, Юрий Кузнецов, Илья Дель и другие.
Анастасия Миронова
Спустя пять лет ожидания наконец вышел в России сериал «Обитель» по книге Захара Прилепина. Честно говоря, я уже и не верила: слишком долго его откладывали. В прошлом году даже анонс запустили, обещали показ осенью, а потом без объяснения причин отменили. Оставалось только гадать: то ли не успевают, то ли у съёмочной команды разногласия, то ли повлияла неуместность и темы, и автора, и книги.
«Обитель» — пример редчайшей неуместности. Большая серьёзная книга, которая вышла в крайне неудачный для неё период. Едва её успели заслуженно похвалить, как бы намекнув автору, что он ещё может быть принят в круги либеральной интеллигенции, как Захар Прилепин отметился в Донбассе и был подвергнут остракизму. Увы, вместе с книгой.
Я ещё помню те несколько месяцев в 2014 году, когда роман вышел, получил от восторженной и даже ошеломлённой либеральной интеллигенции отзывы, премии… Потом вдруг все сделали вид, будто книги этой не случилось. И за несколько лет так себя раздраконили, что договорились до чёртиков: согласно последней апокрифической версии, за него «Обитель» вообще писали литературные рабы.
Это интеллигенты так проходят фрустрацию. Не могут смириться с двумя грустными открытиями: что хорошие книжки пишут не только приятные добрые люди и что с темой Соловков достучаться до массового читателя, а теперь и зрителя смогли не они, либеральные и хорошие, а такой вот сложно устроенный Прилепин.
Тяжело столичному либеральному критику сталинизма видеть, как высказывание почвенника Прилепина неожиданно стало распространяться вширь и вглубь. Словно брошенный в воду камень вдруг всплыл и дал новые круги. Либералы стоят на берегу и, сжав кулаки, с ненавистью смотрят на искажённые этими кругами свои собственные отражения, под которыми проглядывает илистое дно стоячего озера…
Татьяна Москвина
Несмотря на то, что снимали в разных местах, в «Обители» создано единое, цельное художественное пространство. Прелестный и строгий Север, монастырь с остатками росписи — лики Господа пристально глядят на злосчастных грешников — соединён с суровым барачным стилем нового мира. Еретиков и смутьянов веками ссылали сюда и бросали в сырые ямы на 20–30 лет, так что власть советская — соловецкая в лице порочного и умного красавца Эйхманиса (отличный Сергей Безруков) имеет основания гордиться своим гуманизмом. Ведь на его Соловках работает театр, играет оркестр, выходит собственная газета, заведены спортивные секции, заезжий режиссёр снимает документальный фильм — прямо оазис культуры.
Игорь Манцов
Восьмисерийный фильм «Обитель» — плод коллективных усилий трёх незаурядных людей. Прозаик и публицист Захар Прилепин, автор исходного романа, — едва ли не единственный из топовых российских творцов, кто последовательно защищает от поруганий «советский проект» (его товарищем в этом смысле представляется лишь Александр Проханов). Режиссёр-постановщик Александр Велединский старается совместить идею профессионализма с мечтой о жанровом успехе, а внеидеологический патриотизм — с неким мужским кодексом и пристрастием к витальной силе. Наконец, продюсер Валерий Тодоровский — кинематографист потомственный; человек настолько же талантливый, насколько осторожный. Он тоже любит «жанр» и в качестве продюсера с удвоенным рвением заботится о прокатной судьбе, но при этом очевидно не ностальгирует по советскому времени. Честный, мощный, изысканный — вот как захотелось охарактеризовать троих создателей «Обители», основываясь на прежних своих впечатлениях. «Лебедь, рак и щука…» — вертелось при этом в глубинах сознания.
Вначале разберёмся с жанровой составляющей, со смотрибельностью, тем более что все трое знают путь к массовому успеху. Так называемый «большой стиль», к которому располагал материал, не получился. То ли было мало денег, то ли случился жанровый сбой. Исходный сюжет Прилепина — вероятно, роман воспитания. Человек без свойств или, одновременно, человек со всеми свойствами, как определяет главного героя Артема Горяинова сам автор, — убив родного отца, попадает в Соловецкий лагерь особого назначения, где методично получает уроки жизни и смерти, знакомится с огромным количеством людей разного образа мысли, душевного устройства, разных профессий и возрастов. С уголовниками и белогвардейцами, с эстетами и грубиянами, с доносчиками и мучениками, со священниками и демонами во плоти. Базовая идея Прилепина — запустить в раннесоветскую эпоху, относительно которой нет до сих пор даже и намёка на примирение, простака, который постигает её, не имея никаких априорных представлений, — продуктивна. И актёр Евгений Ткачук, играющий Артёма, скорее, со своей задачей справляется: убедительно даёт постепенное наполнение внутреннего пространства новым, зачастую экстремальным, опытом.
Роман воспитания даже и на «мирном» материале подразумевает обязательные идеологические столкновения с философскими противостояниями. Что уж говорить про эпоху нашего исторического слома: у каждого лагеря своя правда, своя историософия, свой, зачастую произвольный, набор фактов и, соответственно, свои спекуляции на тему. Для экрана, где слово всё-таки вторично, необходимо было изобретать какую-то оригинальную систему подачи столь разнохарактерного, столь противоречивого идеологического содержания. Специально подчеркнуть не вполне реалистическую природу образа главного героя и преподнести других людей с их заветными идеями как своего рода сгустки социальности. Однако из виталиста Велединского социолог, как видно, никакой. Не отстранился от реализма, наоборот, влип в повседневную фактуру, которая, повторимся, в ситуации явно недостаточного бюджета не сработала.
Но куда важнее то, что как только любой экранный персонаж начинает здесь высказываться «по существу», органики не случается, ведь артист играет по-станиславски материал от «брехто-сартра». Поскольку с материалом этим Велединский скучает, он придумывает вброс кинематографической проблематики: хроникёры снимают, лакируя, теперешний лагерь; регулярно даётся игровая дореволюционная фильма, где загулявшихся на Соловках охотников преследуют ангелы; наконец, священник обсуждает с главным героем, кто же лучше — Чаплин или неулыбчивый Китон. По правде говоря, в сравнении с мировой революцией вся эта околокинематографическая возня — вздор. А уж тем более в сравнении с революцией отечественной. Общие места от киномана Велединского и острые места от мыслителя Прилепина конфликтуют. Здесь бы, между прочим, вмешаться человеку с неплохим вкусом Тодоровскому… Впрочем, может, изначально было ещё хуже, а он таки действительно вмешался и подрихтовал, подправил, даже и спас? Вот именно: «Обитель» небезнадёжна. Более того, «Обитель» и необходима, и хороша. Объяснимся.
Что нам «эстетика», когда давно попраны этика, историческое сознание и здравый смысл! Один позднесоветский диссидент, а впоследствии политтехнолог уместно высказался о временах перестроечных разоблачений. Дескать, даже и не важно уже, что там открылось много фактической правды, по-настоящему важно лишь то, что открытия эти были преподнесены стране и миру в режиме тотальной, всеобщей потери достоинства. А ведь действительно: с воплями аля-улю и трави помалу. В результате-то всё живое на десятилетия отравили по большому, даже по самому большому счёту.
Помнится, году в 1989-м в Тулу приезжал заместитель главного редактора журнала «Наш современник» Александр Казинцев — один из так называемых охранителей. На творческую встречу с ним собралось в ДК профсоюзов три десятка человек, не больше. Причём неосведомлённым, искренне любопытствующим юным простаком был, очевидно, один я, остальные же туляки — продвинутые читатели «Огонька» и «Московских новостей». Бедные, злые, успешно подготовленные журнальчиками, газетками и телевизором к самосуду с переделом. Они прицельно торпедировали ошалевшего от либерального напора столичного гостя вопросами типа «зачем вы мешаете стране стремительно переходить к нездешнему счастью?». Казинцев не скоро перевел дух, не скоро опомнился, а в конце встречи, грустно оглядев взыскующую повального счастья аудиторию, произнёс: «Дело в том, что все эти перестроечные трюки они делают не для вас, а для себя…»
Ну а кто такие «они»? Кто такие «мы»? И в чём, наконец, секрет перестроечных фокусов, в какие бы времена «они» их не осуществляли прямо на наших глазах? Сделав главного героя то ли простаком («человек без свойств»), то ли трикстером («человек со всеми свойствами»), Прилепин снабдил его уникальной оптикой: Артём не обременён априорными суждениями и спекулятивным умом, зато видит текущую ситуацию как она есть. В режиме здесь и сейчас. «Ихний» фокус-покус поэтому не проходит. Это свойство молодого героя мифопоэтически подчёркнуто тем обстоятельством, что он убил отца. Не по злобе, а потому, что тот изменял его матери. Нет, даже не поэтому: отец, этот носитель и транслятор родовых и национальных ценностей, предстал Артёму в совершенно голом виде, в грязном свете. Впрочем, не то, не то! Мать мстительно схватила ножичек, замахнулась на супруга, Артём её руку перехватил, неосторожно полоснул отца по горлу… Механика, по крайней мере, в фильме не вполне ясна. Важно лишь то, что Артём не нагружен родовыми предрассудками. И он легко разбирается там, где белогвардейцы с чекистами одинаково путаются.
Вот и сам Прилепин настаивает: не было специфического коммунистического террора. Ведь и соловецкие пытки, и соловецкие предательства, включая выдачу монахами на смерть легендарного святителя Филиппа Колычева, ни стилистически, ни ментально не отличаются от того, что происходит на глазах у Артёма Горяинова в 1927-м! Кстати, когда в лагере особого назначения начинается чехарда с арестами, избиениями и убийствами прежних чекистов, Артём, как и положено трикстеру, торжествует, глумится. Его увещевают, он не унимается. Ну да, не святой. Сказано же: трикстер. Сказано: простак. Не научен. Безотцовщина. Но, к примеру, те, которые травили в зале профсоюзного ДК трезвого москвича Казинцева и которые всего через пару-тройку лет исследовали в поисках какой-никакой жратвы тульские помойки, — они, наученные и начитанные, лучше? Профукали страну, сдали вместе с партийными билетами здравый смысл и человеческое достоинство. Они — лучше?! О, я хорошо помню эти апелляции к Богу, «родному пепелищу и отеческим гробам», эти агрессивные голоса и «справедливые требования» туляков снова всё переделить. Вещь Прилепина хороша тем, что впервые за три десятилетия предлагает новый стиль мышления. Она против фокусов, против жонглирования. Всегда же есть люди, чаще не слишком умные, которые, не будучи ничему научены, видят происходящее без фильтров, дизайна и обработки.
Иногда эта история напоминает страшную-страшную сказку. Неокультуренную, необработанную, вроде сказок Афанасьева или братьев Гримм. Но придётся повториться: лишь на уровне литературного материала, визуального и темпоритмического подкрепления этому нет. Упущен грандиозный шанс на совершенно новую поэтику. Любовная линия, когда Горяинов как бы уводит женщину, чекистку Галину, у страшного царя здешних мест Эйхманиса, тоже ведь разработана недостаточно варварски. «Жили недолго и умерли в один день». Актёры чрезмерно психологизируют, хотя Ткачук, пожалуй, меньше Александры Ребёнок и Сергея Безрукова. Но «Обитель» даже и в таком виде противостоит безобразной тенденции последних десятилетий: беспардонно воспевать Зону Комфорта словно бы в назидание тем, кто — вот подлецы! — будто бы сердечно расположен к «ленинско-сталинскому террору» и зоне за колючей проволокой. Довольно же врать: практически никто из противников «России как безразмерной зоны комфорта» к террору не расположен. Наоборот, очень хочется по-хорошему. Однако пока что не получается: достоинство, отнятое у нации в период перестроечной подчистки истории, по сию пору не возвращено, а значительная часть населения категорически с этим оскорбительным обстоятельством не согласна.
Хорошо придумано, что простак Артём легко может научиться чему угодно: бокс, валторна, поцелуи или свирепый сарказм даются ему, может, не сразу, зато намертво впечатываются в подкорку и образ действий. Таков народ, именно поэтому ему не вполне нравится барский тон и, соответственно, победительный вид: сами с усами, ничего особенного; если надо, обойдёмся собственными силами. В этом фильме никто из людей не любит главного героя по-настоящему: мать до поры, обидевшись за убийство супруга, ограничивалась посылками; Галина, судя по откровенному дневничку, сошлась с Артёмом в отместку развратному островному царьку Эйхманису; товарищи по лагерю предают; священники, как, к сожалению, чаще всего и бывает, не умеют правильно рассказать о своей таинственной религии. Никто не любит Артёма, кроме Бога. Трудно объяснить, почему от фильма — внешне безрадостного и очевидно недоделанного — остаётся такое впечатление. Однако же, оно остаётся.
Александр Велединский
Чем сильнее литература, тем сложнее переложить на язык кино.
Захар
После того, как заканчивается фильм, роман длится ещё очень долго, более сотни страниц. В экранизации этих событий нет. Финал экранизации и финал романа не вполне совпадают. Дневник Галины Кучеренко в романе — это огромный документ, который вошёл в экранизацию совсем малой частью, что, конечно же, объяснимо. В романе есть вся жизнь, вся судьба Фёдора Ивановича Эйхманиса. Если у кого-то остались вопросы по этому человеку — в романе есть все ответы.
Все персонажи экранизации в романе представлены куда более полновесно, они больше действуют, больше говорят, больше думают, в общем — если кому-то кого-то в экранизации не хватило — читая роман, вы восполните недостачу. В романе около 150 персонажей — в экранизации половины просто нет, что тоже объяснимо: кино — не резиновое. В романе есть несколько важных сюжетных линий, которые в экранизации исчезли целиком. Что, конечно, в целом меня только радует.
Сильная экранизация — а мы имеем дело с сильнейшей экранизацией, — это, как ни странно, отличный повод для режиссёра нового поколения сделать свою.
В общем, слава этой экранизации и — да здравствует следующая. Книжка всё равно будет больше — сними хоть тридцать серий. В этом великое счастье литературы. Кино неизбежно визуализирует лишь какую-то часть эмоций, событий, лиц.
И, конечно, — беспрецедентная вовлечённость артистов! То, что вытворяют они в кадре, — это просто немыслимо.
Саша Ребёнок — сразила меня. Стопроцентное попадание. Я теперь хожу, и её голосом внутренне произношу: «Есть такое слово — волелюбый. Не-про-те-бя слово!»
Я всегда знал, что Евгений Ткачук — актёр сильнейший, но тут просто дар речи терял иногда. Он невероятен.
А как играли наши старейшие мастера — Юрий Александрович Кузнецов, Владимир Александрович Стеклов! Для меня огромная честь — их участие в экранизации. Когда я думаю, что в экранизации моего текста играет артист, который снимался в «Торпедоносцах» и в фильме «Мой друг Иван Лапшин» — у меня сердце замирает.
Это ж люди из времени полубогов!
Наконец, Сергей Безруков и Фёдор Лавров — два начальника лагеря: каждое их появление в кадре — ну, ей-богу, шедеврально: как вычерчены рисунки характеров, какое богатство модуляций, какая точность жестов…
Александра Ребёнок
Это история про людей, которые стремятся к свету. Галина хочет любить. Она надела кожанку, наган, защищена как амазонка в доспехах, но при этом у неё такая защита, чтобы никто не догадался, что она — женщина, которая хочет любви, хочет семьи.
Евгений Ткачук
Через весь фильм мы искали способы, выходы на разговор Артёма с Богом. С тем, в кого он уже не верит, но без которого уже не может. И мне кажется, вообще невозможна ни одна история, если не давать надежды. Понятно, что мы все умрём, но в искусстве не должно быть категорического чёрного квадрата.
Сергей Безруков
Отзывы зрителей
Смотреть или не смотреть?
Вопрос возникает у всех, кто уже прочёл роман Захара Прилепина.
Текст романа — вроде полотна Босха: гигантская многоэтажка с огромным числом действующих лиц. Муравейник, айсберг.
Переложить эту конструкцию на киноязык невозможно по умолчанию.
Поэтому сомнения обоснованы.
Но будем смелее, друзья.
Основной каст не подкачал. Ткачук, на выборе которого настаивал автор, сыграл безупречно. По сути, Горяинов — это советский Гамлет. И здесь это удалось.
Раздражающий всех своим присутствием на экране Безруков также сыграл отлично, местами — мощно.
Галя (Александра Ребёнок) подошла по психотипу, внешности, тональности…
Композиционно кинотекст продуман и выстроен. Каждая серия — своего рода киноновелла, открывающаяся либо чёрно-белым экскурсом в историю и фольклор Соловков, либо короткой перспективой в будущее время.
На титрах — ч/б хроника, и последующая цветокоррекция кадра не составляет ей сильный стилистический контраст. То есть нет ощущения пластмассовости декораций и пластилиновости происходящего, как это часто бывает в современных исторических российских кинах. Операторская работа и цветокоррекция хороши, костюмеры и гримёры — молодцы.
Отдельными соавторами режиссёра Велединского можно назвать Александра Вертинского и пейзажи Соловков.
Я читала «Обитель» три раза, за просмотром будто прочитала и четвёртый, вновь прожила вместе Галей и Артёмом их судьбу.
Снова, как и в лето первого прочтения романа, думаю о них. И снова они не отпускают. И Эйхманис не отпускает.
Актёры выложились по полной, но главное — другое. Первоисточник.
Это Большая Русская Книга.
Фильм посмотрели, пойдём за книгой. Потрясение. Первые четыре серии вообще на одном дыхании. Начало серий, когда идут титры и музыка, и путь от Москвы до «Обители»: смотришь и цепенеешь. Игра актёров потрясающая. Захар, спасибо. Горькая моя Родина.
Вот удивительно, читая тяжелейшие произведения Захара Прилепина, никогда не остаётся тягостного чувства, чувства безысходности и безнадёги. Даже абсолютно «мужские» моменты мне, ранимой, чувствительной и мягкой женщине, не кажутся чужеродными и отталкивающими. Досмотрела сериал. Осталось такое же «послевкусие».
Сериал показался дерзким, что вырывает его из шаблонов, которые могли бы убить материал. А последняя серия просто (пусть и отличается от романа): от такого неистовства в бараке — к такому спокойствию выбора, такому достоинству выбора!
И Добронравов смог сыграть что-то ещё, чего я не увидела в этом образе раньше…
Пасху 2021 года я запомню как огромную радость от встречи с прекрасной экранизацией сильнейшего произведения этого века. Большое вам спасибо за этот подарок большому количеству любителей русской литературы!
Большего отрицателя Велединского, чем я, в стране не было, но такое ощущение целостности и особенности после просмотренного помню только после «Острова». И это не восторженность, а чувство большого уважения к авторам: писателю, киногруппе, Соловкам.
Лучшие артисты первых театров страны жили этой работой! Вахтанговский, МДТ Европы, Ленком, театр Наций! Артисты с огромными послужными списками театральных работ, поэтому каждая секунда на экране — результат высокого профессионализма. Эмоциональное потрясение сериала — Артём Горяинов (Газданов)! Герой ожил и пришёл к нам навсегда. Забыть его невозможно.
Когда читала роман, Афанасьева представляла совсем по-другому, поэтому, посмотрев первую серию, была разочарована сначала (актера Якова Шамшина видела неоднократно, но не знала фамилии). Но посмотрев фильм полностью и теперь повторно, испытываю восторг от его игры. Вчера были тяжелейшие сцены и в романе, и на экране, где его приводят на Секирку к Артёму и остальным. Его рассказ о погребении, его прощальное покаяние перед уводом на расстрел — это шедевр! После его Афанасьева захотелось перечитать Вашу книгу о Есенине, опять окунуться в то время.
Меня до слёз тронула душу сцена, где Артём говорит с Господом. Крупный план. И глаза в глаза. Выворачивает душу наизнанку… Все актёры, даже массовка — проживали «соловецкую жизнь» как свою, личную. Книга — шедевр. Фильм отличный.
Посмотрела, не отрываясь, все серии. Нечасто фильм так цепляет, держит и не отпускает. Да. Обитель — государство в государстве и цивилизация. Новые правители отрицают прежних, судят, казнят, но в целом мало что меняется. Как сказал Захар Прилепин: в России всё может поменяться за пять-десять лет — и ничего не меняется за триста. Фильм беспристрастен. Герои, вроде бы симпатичные с первых минут, оказываются и подлецами, и подвижниками, и борцами, и палачами, и жертвами, нередко это намешано и накручено в одном человеке. И страна как человек — и святая, и грешная. И финал фильма — трагичный — вселяет надежду: любовь побеждает!
Актёрские работы блестящи. Галя и Артём выписаны резче, чётче, чем ожидала. Владычка, Феофан, мама Артёма трогают до слез.
Браво, «Обитель» — роман!
Браво, «Обитель» — фильм!
«Очередь Бога поверить в Россию».
Карен Шахназаров
Конечно, не хватает молодых, новых политиков, харизматичных, сильных, с новыми идеями. Вот Захар Прилепин появился. У меня он вызывает чувство такой симпатии, он человек харизматичный, энергичный, пассионарный. Может быть, ему удастся…
Захар
Я двадцать с лишним лет занимаюсь политической деятельностью и исповедую одни и те же убеждения. У меня вся жизнь связана так или иначе с политической деятельностью левоконсервативного, антизападнического толка, и песню я пою одну и ту же, как акын, на одной струне. Поэтому и создаю левоконсервативную партию людей, которые плюс-минус разделяют мои убеждения на государственность, на экономику, на политику, на Крым и на прочие болевые точки.
Самое главное, что мне даже не пришлось объясняться с людьми — я просто сказал, что я делаю партию, и у меня отделения тут же открылись в пятидесяти городах. Мгновенно. Я езжу по стране как писатель и в каждом городе собираю залы по пятьсот человек. И это мужики 40–45 лет, которые жили ту же самую жизнь, что и я, родившись в Советском Союзе, пережив становление в 90-е, причем тогда большинство из них были за демократов, а сейчас они повзрослели, постарели. Они приходят и говорят: «Захар, короче, надо родину спасать. Давай вместе что-нибудь делать уже, в конце концов!»
Очевидно же, что есть некоторая исчерпанность существующей политической и партийной системы, у нас половина населения вообще не ходит на выборы, ни за кого не голосует. При этом сорокалетние люди — это большинство России, и они физически хотят иметь дело со своими сверстниками. А у власти — 60-летние. Ну и в какой-то момент стало понятно: давайте собираться.
Захар
Я всегда был крымнашист, имперец. И сейчас это у нас стало если не в полной мере практикой, но точно риторикой действующей власти. Они сами не смогли воспитать на своих Селигерах хоть сколько-нибудь убедительных для населения России молодых лидеров. У них нет кандидатур для сорокалетних. А тех, кто был, они сами всех повыгоняли, потому что всё это был фейк, а политика нуждается хоть в чём-нибудь человеческом.
В общем, власть понимает, что надо что-то с политической системой делать.
Мои донецкие товарищи говорили мне, что запускается «майдан», «перестройка-2»: «Ты хочешь дождаться этого?» Я говорю: нет. «Ну давай тогда, делай, вперёд».
Я хочу, чтобы у нас был другой центр притяжения — интеллектуального и гражданского. Чтобы вся гражданская активность не была кем-то приватизирована. Не может и не должна вся страна обсуждать повестку только представителей одних взглядов. Тему неизбытого, по-сталински назовём это, низкопоклонства перед Западом, воспроизведения всех западных технологий на всех уровнях жизни; колоссальная инерция воздействия Запада.
Самые разные процессы показывают, насколько серьёзно инкорпорированы «спящие», прозападные элиты во все уровни власти. Как часто мы сталкиваемся с отсутствием у России реального суверенитета. Сейчас мы начинаем переходить на дистанционное образование, оно откровенно лоббируется. Хотя это безусловная катастрофа, это преступление по отношению и к русским ученикам, и к студентам, и к учителям. И мы даже не видим те рычаги, на которые нажимают люди, управляющие процессом, не понимаем, почему так происходит.
Мы то и дело наблюдаем отсутствие у государства понимания, что мы — огромная независимая территория, не нуждающаяся в использовании всех этих глобальных технологий. Мы вполне можем выстраивать свою государственность, опираясь на собственные силы. Русская география и русская демография — вот что, так или иначе, позволит нам устоять, расширяться, не зависеть ни от чего.
Мы ещё сами себя не осознали. Мы не назвали себе своё имя. Мы не проговариваем, что находимся внутри огромного русского контекста — не нуждающегося в постоянной сверке маршрутов с невесть кем. Потому что нам подсовывают неверные маршруты. Нас обманывают. Нас вводят в заблуждение.
Захар
Как бы идеалистично это ни звучало, но и свой путь в политике я вижу результатом стечения каких-то немыслимых обстоятельств, которые в принципе не могли привести меня в эту точку.
Воспитанный Александром Андреевичем Прохановым, Эдуардом Вениаминовичем Лимоновым, Сергеем Георгиевичем Кара-Мурзой, Вадимом Валерьяновичем Кожиновым, я, по совести говоря, не должен был попасть в нашу политику. Здесь обитают совсем другие люди, с иными, чаще всего противоположными ценностями.
Не рискну применять слово «чудо» по отношению к самому себе, но элемент абсурда вынес меня и моих друзей в политику. В России аномальное количество конформистов, сверхобеспеченных людей, обладающих самыми широкими возможностями, которые хотели бы претендовать на кусок власти. Есть крайне влиятельные группы, желающие создать свою политическую партию, с целью захода в те или иные привластные структуры. Но сегодня эта возможность в руках у нас. Я тихо смеюсь, когда задумываюсь об этом.
Помните такую песню у Кобзона «Нам ещё не время уставать»?
Конечно же, есть люди, предполагающие, что у нас были какие-то тайные договорённости, что у меня есть влиятельные или родственные связи. Самое смешное, что ничего этого нет. Всё произошло стихийно: мы создали партию, и она вдруг начала прорастать.
Да, я назвал это абсурдом, но, может быть, в этом действительно есть отсвет чуда.
С другой стороны, я помню, как в 2014 году один из отцов Русской весны Андрей Пургин сказал мне: «Русская весна, идея Новороссии — это результат сказанного, сформулированного когда-то Дугиным, Прохановым и Лимоновым». Он назвал три эти имени. «Они проговорили в 90-е годы, — сказал Пургин, — то, что не должно было появиться никогда: другую Россию, русский Крым, возможность Новороссии. Они эту историю проговаривали и проговаривали день за днём, будучи при этом в статусе едва ли не маргиналов, — но вот Русская весна расцвела из их идей».
Искренняя, абсолютная, тотальная вера — прорастает: вот главный урок Русской весны для меня.
Многое кажется сегодня невозможным и диким, — но если ты ставишь понятную тебе самому цель, эта цель может быть достигнута, даже несмотря на то, что для её достижения нет никаких зримых предпосылок.
Александр Проханов
Захар, вы, основав свою партию, вступили в совершенно новый жизненный период. Множество людей, множество человеческих типов — это колоссальная новизна. Вы будете включаться практически во все государственные структуры, явные или неявные. Это вторая жизнь: второй раз вы вступаете в одну и ту же реку. И вы как художник, конечно, думаете, как думаю об этом и я, что этим нельзя не воспользоваться для книги, нельзя не воспользоваться для того, чтобы этот колоссальный опыт, редко кому выпадающий, не воспроизвести в прозе. Меня часто спрашивают: «Кто в вас доминирует: политик или литератор?» Вопрос глупый. Потому что политик питает литератора, а литератор придаёт политику неповторимую окраску. Мне кажется, что проект, в который вы вступили, он политико-художественный. Ошибаюсь я или нет?
Захар
Надеюсь, что ошибаетесь. Так многие говорили о проекте моего учителя и старшего товарища Эдуарда Лимонова, Царствие ему Небесное: что это политико-художественный проект, в чём-то питающий Лимонова. Хотя это было не так, конечно. У Лимонова всё было всерьёз. Но какой-то элемент художественный в этом всё-таки присутствовал.
Думаю, в моём случае генеалогия всё-таки восходит к другим людям и другим способам соединения политики и литературы. Это Грибоедов, это Тютчев, это Салтыков-Щедрин, это Пётр Вяземский. Это целая плеяда русских классиков первого ряда, которые напрямую участвовали в государственной деятельности и доходили до очень высоких степеней, не слишком смешивая политическую деятельность с литературной.
«
Александр Проханов
Но ведь история России — это таинственная синусоида сменяющих друг друга империй. И ужас, связанный с потерей очередной империи, компенсируется восторгом создания новой империи. Конечно, ужасно оказаться на ниспадающей ветви этой синусоиды. И какое счастье оказаться на восходящей, когда интеллигенция, вечно брюзжащая, вечно поющая отходную, оказывается рядом с властью, и они делают одно и то же дело — воссоздание Родины.
О вашей партии ещё не все знают. Знают, что такая партия сложилась, знают её лидеров, отчасти следят за их деятельностью. Но ведь это партия нового склада, нового уклада, что можно понять даже по тому, что вы сейчас сказали. Ведь вы высказали не партийную программу — вы высказали свою внутреннюю фобию, свой страх. И вокруг этих страха и любви одновременно вы выстраиваете движение. Как бы вы определили свою партию? В чём её уникальность, в чём неповторимость? И в чём её одномоментность?
Захар
Думаю, её уникальность — не столько констатация, сколько задание для нас. Уникальность свою мы ещё должны доказать. Для меня это предмет работы, а не предмет гордости.
Тем не менее, каждый человек — это сумма его поступков. И люди, которые изначально собрались в нашу команду, сами по себе кажутся мне достойными.
Партия была задумана в Донецке в 2018 году, когда мои товарищи, остававшиеся в живых легендарные полевые командиры, друзья и советники Александра Захарченко, сказали: «
Это первая, донбасская, составная часть партии — там начало происходить брожение.
Другой составной частью партии стали мои сотоварищи по лево-правому движению: нацболы, другороссы, проверенные бойцы антиельцинской, антилиберальной оппозиции. Эти люди давно нуждаются в получении возможности прямого влияния на государственные процессы.
Но помимо вышеупомянутых персонажей в партию парадоксальным образом встроились и люди, которые вышли из околокремлёвских структур: в чём-то разочарованные и откровенно желающие более радикальной, более «левой» экономической повестки.
Собираясь на планёрке, мы порой иронизируем, потому что с одной стороны сидят бывшие младогвардейцы, а с другой — нацболы, но у нас единая цель.
Имеется у нас и своя группа мудрецов, старейшин, прошедших долгий путь: великий режиссёр Владимир Валентинович Меньшов, блистательные политологи Николай Стариков и Сергей Михеев. Или, скажем, мой советник по самому широкому кругу вопросов — священник, актёр, писатель Иван Охлобыстин. Всё это — очень серьёзные люди с огромным опытом, перед которыми уже не стоят вопросы удовлетворения тщеславия или достижения материального достатка.
Очень точно сказал Сергей Михеев: «
Мы видим соединение левых, правых, бывших кремлёвских, и тут же — антикремлёвских, мы организовали встречу полевых командиров, директоров заводов, работяг, поэтов. Сама по себе эта структура имеет живой кровоток, в ней есть заряд реального идеализма. Как один из моих партийцев сказал: «
И мы все хотим сохранить в себе этого пацана эпохи Русской весны, — пацана, который поверил в возрождение империи.
Захар
Я апеллирую, конечно, к советской России, хотя и в дореволюционной России часто работали схожие принципы. Тем не менее, при Сталине, после Великой Отечественной войны, никто не высчитывал, сколько будет стоить восстановление сорока тысяч колхозов, бессчётного количества уничтоженных дорог, аэропортов, сколько стоит восстановить четыре театра в каждом разрушенном городе. Немедленную прибыль от этого никто не высчитывал — иначе бы не запустили все эти необъятные процессы. В космос бы не полетели — это ж тоже не выгодно, никакой «рентабельности» в тех полётах не было.
Но Россия может развиваться только таким образом. Мы — за ставку на сверхзадачи.
От осознания подобной модели государственности расходятся тысячи силовых линий, касающихся образования, медицины, культуры, науки. Но главное, что должно лежать в основе, — иная постановка проблемы.
Алексей Колобродов
Культуртрегерская деятельность писателя и политика Захара Прилепина чрезвычайно обширна и результативна.
В первую очередь, необходимо сказать о фестивальном движении: Прилепин стал идеологом и организатором ряда фестивальных площадок, на которых патриотические и государственные ценности получили, наконец, магистральное значение и звучание, а художники и просветители традиционных направлений — влиятельную трибуну и широкую аудиторию.
Вместе с тем, эти мероприятия, деятельно патронируемые Захаром Прилепиным, лишены какого бы то ни было идеологического диктата и лобовых пропагандистских сценариев, что позволяет привлекать как разнообразный круг участников (популярные писатели, режиссёры, артисты, музыканты), так и максимальное количество публики, независимо от возраста и мировоззрения.
Фестиваль «Традиция» проводится с 2015 года, в августе, на открытом воздухе, локация — ближнее Подмосковье, усадьба Захарово, связанная с детскими годами А. С. Пушкина. «Традиция» — ежегодный пикник для любителей искусства: оптимистов и интеллектуалов, весельчаков и меломанов, поклонников поэзии и современного искусства, умных родителей и любознательных детей.
Мультижанровый фестиваль «Русское лето» проводится с 2019 года в Воронеже, два выходных в сентябре, локация — Центральный парк, на открытом воздухе. В программе «Русского лета» — концерты (от бардовской песни и этнической музыки до рэпа), выставки, ремесленная и книжная ярмарки, обширный лекционный курс, исторические реконструкции, выступления знаменитых писателей и учёных.
Захар
Задача — донести до максимального количества людей, что человек, обладающий культурой, обладающий навыком чтения художественных текстов, навыком анализа театральных постановок и хорошего кинематографа, имеет более высокую возможность для конкуренции в любой сфере, от менеджерской до политической.
Для финансовых элит и в России, и в мире большое количество интеллектуально оснащённых граждан не нужно, планета перенасыщена людьми, — потому эти люди сидят, получают свою пайку и ставят лайки. Для буржуазии это выгодная ситуация.
Для государства социалистического, нацеленного на сверхзадачи, нужно огромное количество интеллектуалов. Иная постановка цели потребует новое количество людей, которые вовлечены в реализацию сложных задач. Сейчас ни в России, ни где-то ещё такой сверхзадачи не стоит: зачем нашей власти нужны десять миллионов людей со знанием Достоевского, с высшим образованием и посещающих театр, — что они будут с ними делать?
Им не нужно совершенно — а нам нужно.
Алексей Колобродов:
Здесь необходимо сказать и о педагогической деятельности Захара Прилепина. В 2020 году в арт-пространстве «Русский лес — Хутор Захара Прилепина» открылась «Мастерская Захара Прилепина» — учебно-творческая программа (лекции, мастер-классы, практические занятия, семинары по литературному мастерству от ведущих писателей и журналистов). Более тридцати молодых литераторов со всей России (включая ДНР) были погружены в творческую среду, интенсивно обучались и общались; многие из них сегодня стали авторами ведущих СМИ и литературных изданий.
Захар
В конечном итоге, что такое любая страна? Это же не только какие-то экономические механизмы, не шестерёнки, — это культура её, в контексте которой она живёт. То есть это страна, которая не обезьянничает, не делает вид, что она огромный, плохо приживающийся в Рязанской области Голливуд… Это страна, которая проговаривает свои культурные константы — и сообразно им выстраивает саму себя. Я хотел бы жить в стране, которая так или иначе осмыслена Пушкиным, Достоевским и Сергеем Есениным. Потому что то, что являет собой Россия, там достаточно понятно сформулировано. Классическая русская литература, русская философия, — всё это и являет тот образ России, которому мы должны соответствовать.
Захар
У меня лично нет никаких претензий ни к какой повестке в контексте России исторической. Вот у меня был батальон на Донбассе, там служили люди сугубо правых взглядов, которые при виде портрета Ленина просто иной раз хотели его рубить на части. И были, конечно, бойцы просоветских взглядов, которых тоже было много. И у нас Ленин висел на стене и была молельня в батальоне. Все отлично уживались несколько лет подряд.
Более того, я сам работаю в правой повестке, я автор книги «Взвод» — о литературе XIX века, я занимаюсь газдановским фестивалем во Владикавказе, мы задумались о необходимости установления памятника Гайто Газданову, блистательному белогвардейскому писателю, я занимаюсь эмигрантской литературой, которую люблю и неплохо знаю. Когда я на Запад приезжаю, меня воспринимают в русскоязычной среде как традиционалиста, приехавшего из России: собирается аристократия, старые люди с блистательными фамилиями, я им рассказываю о Вяземском, о Державине, о Чаадаеве, о ком угодно, — и они как своего меня воспринимают.
Я таковым и являюсь. У нас общая Родина, общая церковь, общая память.
Идея объединения левых патриотических сил была декларирована партией «За Правду» на Всероссийской конференции «Время вперёд!» 5 декабря 2020 года. «За Правду» заявила о готовности стать платформой для объединения сил в левое патриотическое большинство и сотрудничать с единомышленниками.
22 февраля 2021 года (по удивительному совпадению — в день рождения Эдуарда Лимонова) — состоялся объединительный съезд партий «Справедливая Россия», «За Правду» и «Патриоты России». Захар Прилепин стал сопредседателем новой политической силы «Справедливая Россия — За Правду».
Захар
Страна нуждается в жёсткой «левой» компоненте. В команде, способной настраивать социалистические механизмы в экономике, настаивать на их необходимости, навязывать буржуазному истеблишменту. Надо брать парламент. Надо всерьёз и спокойно претендовать на правительство. Но сначала нужна сильная левая политическая партия. Для по-настоящему влиятельной партии — нужно широкое объединение. И начинать объединение необходимо прямо сейчас.
Яков Кедми
Общее направление развития событий в мире, хочет он этого или не хочет, говорит о том, что часть идей, которые назывались «левые», «социальные», «социал-демократические», неважно, как их называть с теоретической точки зрения, всё более и более будут распространяться. Потому что общественные интересы и общественное благо становятся решающими. Именно от них зависит благосостояние каждого человека, а не наоборот — через обогащение каждого, якобы, общество может прийти к общественному благоденствию. Те государственные формации, которые основывались на этом, сталкиваются со всё большими и большими трудностями, которые ставят под вопрос их существование. Поэтому рано или поздно, так или иначе, миром или с применением пролитой напрасно крови, но мир идёт к более общественным, более социальным, более социалистическим методам подхода. Общее направление будет левым.
Захар
Мы должны не просто придумать определённые механизмы, но и стремительно их реализовать, пусть и вступая в неожиданные союзы. Хотя этот союз не неожиданный.
Олег Матвейчев
Инициативы, которые предложила партия «Справедливая Россия — За Правду»: национализация недр, реформа ЕГЭ, а также формирование образа врага. Теперь он сформулирован чётко. Это, с одной стороны, олигархи, которые никуда не делись, но теперь к ним добавились оголтелые либералы, которые сейчас активно атакуют заправдинское крыло. Потому что львиная доля «рекламы» партии была создана именно этим крылом. Ряд деятелей устроили полноценную травлю в отношении Прилепина и его соратников. Все вместе эти люди ассоциируются с пятой колонной западных сил, которые хотят лишить Россию суверенитета.
Захар
Назову одну цифру: в российском сегменте Интернета действует 30 миллионов ботов. Идёт огромная сложнейшая информационная война. И если раньше это были статьи в газетах, один-другой репортаж на телевидении, то сегодня мы сталкиваемся с массовыми, проплаченными атаками в миллионы липовых пользователей на те или иные партийные ресурсы, на лидеров, на идеи. Забрасываются вирусные ролики, всё перевирается, выворачивается наизнанку, и ложь мгновенно становится достоянием немыслимых людских толп.
Нельзя себя разменять на склоки. Мы пришли работать в долгую, мы пришли перевернуть положение вещей, вытравить олигархию, воссоздать творческое и социальное государство — империю.
Мы движемся уверенно, но не делаем лишних жестов и не предлагаем популистских путей.
Захар
Никакая уличная революция ни в Киеве, ни где-то ещё не победила бы, если бы им не способствовали явно или скрыто в государственных структурах. Бездействие правоохранителей породит действие нашей Гвардии.
В ситуации, когда Россия на всех парах движется к собственному, инициированному извне, Майдану, мы обязаны работать на опережение. Не в целях спасения власти, а в целях спасения государства.
Гвардия — это постоянно действующее ополчение. Мы не делаем ставку на конформистов. Мы делаем ставку на граждан.
Николай Стариков
Нужна сила, которая может организоваться, которая может выйти на улицу. Потому что сегодня существуют структуры, которые могут обнулить и работу общественных институтов, и работу институтов политических. И мы знаем, к каким страшным последствиям это всё приводит рядом с нашими границами. И хотят, чтобы у нас было то же самое. Гвардия Захара Прилепина является одной из ключевых составляющих политического успеха партии.
Захар
Люди в форме — ополченцы, федералы, «северяне», «музыканты», омоновцы, собры, спецы — это всё моя родня навек. 10 лет жизни я провёл меж этих людей, в форме. Почти всех самых лучших в своей жизни мужиков — я узнал среди них, в их среде, в их числе. Это во многом, чаще всего безоговорочно определяет мой личный и даже политический выбор. Я на стороне тех, кто тянет эту трудную и страшную лямку. Пожизненно.
Я думаю о том, что у нас развелось много людей, которые говорят, что мы не имеем отношения к победам прошлого — в Великой Отечественной войне, в войне 1812 года. А некоторые историки и вовсе отсчитывают историю России с возникновения Московского государства и Ивана III. Эти люди хотят обкорнать нашу историю и сделать нас людьми, не помнящими родства. С этой подлостью надо бороться.
Мы — предки этих великих людей, которые жили 500 и 1000 лет назад и защищали наше Отечество в 1941, в 1812, в 1612 в 1242, в 882 году — мы их наследники по прямой.
Это чувство опознавания своих настигало меня несколько раз — и на Кавказе, и в Донецке, и в Луганске.
Соединение мощи, сердечной силы, милосердия — это всё, что характеризует наших солдат. Я счастлив, что у меня такие друзья, такие соратники, такие гвардейцы. И мы можем воспроизводить всем своим поведением тех людей, что жили тут 70, 200, 500, 1000 лет назад и произносить, как Суворов: «Мы русские — какой восторг!».
Захар
У меня был недолгий период относительного сближения с теми людьми, которых я ненавидел последние двадцать лет, — российскими либералами. Повлияла на это по большей части кинорежиссёр Дуня Смирнова, с которой мы отлично дружили. Она хотела познакомить меня со своим будущим мужем, но тот отказался, сказав: «Эти люди совсем недавно хотели меня убить». В чём-то он был даже прав.
После моей статьи «Письмо товарищу Сталину», которая была опубликована в 2012 году и вызвала ужасный скандал с обвинениями автора в ксенофобии, история сближения с либералами благополучно завершилась.
Александр Невзоров
Есть такая партия, она называется «За Правду». Это очень любопытная партия, которая мечтает украсить пейзаж трупами. Такая у них очень труполюбивая партийная программа, про цинковые гробы. Она трупотворна, они сами — трупотворцы и проповедуют трупотоврение. Никакой другой программы нет, только трупы, пожары и продовольственные карточки. Они хотят, чтобы везде было как в ДНР и ЛНР: побольше цинковых гробов, потому что любители цинка и вот этих пожаров не шутят. Потому что любой силовой возврат территорий СССР, о котором они мечтают, конечно, будет сопровождаться очень обильным трупотворением. При том, что те наивные люди, которые полагают, что трупов будет не так много, они ошибаются.
Екатерина Барабаш
Я никогда не занималась охотой на ведьм и не упрекала друзей в том, что среди их друзей есть отпетые мерзавцы. Не буду и сейчас. Но я не могу дойти своей головой, хоть убейте, — что заставляет приличного человека фигурировать среди друзей у стопроцентного подонка Захара Прилепина? Не сомнительной личности, не неприятного человека, но дистилированного, эталонного подонка.
Ксения Ларина
А многие продолжают с этим человеком дружить. А уважаемые издатели — даже регулярно издавать. И на международные ярмарки приглашать. Убийцу, наёмника, шовиниста. И ничего. Вот это для меня самая главная загадка.
Татьяна Нарбут-Кондратьева
Что ж творится?! Великий писатель земли русской, военный преступник Прилепин, оказался гомофобом, сталинистом и антисемитом. Внезапно. Всегда хотела спросить: вы надеетесь, что его друзья вас пощадят, когда грамотных начнут на фонарях вешать?
Антон Батагов
Главарь вооружённого бандформирования фигурирует в обществе как писатель, получает или не получает премии, и т. д. Впрочем, неудивительно. Такое общество.
Юрий Михальчишин
Я не могу в эфире призывать к совершению прямых действий, но для каждого патриотически настроенного сотрудника спецслужбы это очевидные вещи. Мы должны таких раскрученных в медиа солдат гибридной войны ликвидировать.
Прилепин принимал участие не в одном вооружённом конфликте. Он боеспособен и агрессивен. Он принимал участие не просто в подрыве украинской государственности, а вооружённой борьбе против нашего суверенитета.
Марат Гельман
<о «Гвардии Захара Прилепина»>
По-моему, это опасно. Да, это пассионарии, они считали возможным поехать на войну добровольцами. То есть путинцам на законы пох, а этим — совсем никакие законы не писаны.
Они тоже против власти, но потому что она слишком прозападная и либеральная. Прочитал у Прилепина: «Вы критикуете Путина за то, что он слишком Путин, — а мы за то, что он недостаточно Путин».
Думаю, АП будет их показывать европейским лидерам: посмотрите, кто придёт, если нас уйдут. Не либералы-яблочники (других не допустят) — а сплошная ДНР.
Александр Крештоп
Спрашивают порой: изменился ли Захар? Изменился, конечно. Но не принципиально. Как читал мешками книги, так и читает. Именно мешками. Политическая жизнь в последние полтора года оставила на нём свой отпечаток. Простому, среднестатистическому человеку не справиться с подобными нагрузками. Тут и проявляется его главный талант — везде успеть. Сейчас и чаю спокойно с ним не попьёшь.
Но ничего, мы же решили помогать ему Родину защищать, только не с автоматом на этот раз, а словом и делами. И будем помогать. Если б все в России чаи постоянно гоняли — до Камчатки точно не дошли бы. Поможем, чем сможем. И ещё чуть-чуть. А потом ещё немножко.
Алексей Волынец
С Захаром мы знакомы уж скоро четверть века. Познакомил нас один крупный во всех смыслах региональный чиновник — тогда, два десятилетия назад, он уже был крупным, но ещё не замминистра, а несовершеннолетний политический радикал. Захар же ещё не был всероссийски (чуть не написал — всемирно, что, впрочем, тоже не далеко от истины) известным литератором и общественным явлением.
Но вспоминать какие-то моменты личного знакомства было бы банально. Хвалить Прилепина тоже излишне — мой старинный товарищ настолько успешен во всех начинаниях, что даже самая искренняя похвала кажется неизбежно похожей на лесть.
Потому лучше вспомню о великой силе искусства. О том, как литературное слово товарища Прилепина спасло меня от вполне реального уголовного дела.
Случилось это лет 17 назад. Я был редактором газеты «Лимонка» — газеты злой, радикальной и, не побоюсь этого слова, экстремистской — и получил повестку в одно из управлений столичного МВД, аккурат в то, что вплотную примыкает к знаменитой Бутырской тюрьме. Поверьте, будучи редактором такой газеты, я к тому времени побывал на массе допросов — от Центрального следственного управления ФСБ в станах Лефортовской тюрьмы до разных региональных РУБОПов, где шкафообразные следователи в кожаных куртках и с золотыми цепями на атлетических шеях не слишком отличались от своей подследственной оргпреступности.
Словом, по наивности был я уверен, что в таких кабинетах меня ничем уже не удивить — к тому же дело по повестке было вполне банальным. Один из ныне покойных губернаторов центральной России, славный политическим долголетием и крайней обидчивостью, очень хотел засудить редакцию «Лимонки» за, как он считал, клевету. Дознавателем оказалась женщина. И какая! Помните резкую комиссаршу из фильма «Служили два товарища»? — «Всё понятно… Расстрелять! — Опять расстрелять?..»
Вот по типажу была именно такая дама, смолившая сигарету за сигаретой. Мне довелось перевидать полсотни следователей в разных ипостасях, но редко кто умел так психологически давить, как она. Это вообще большое и редкое даже для профессионалов искусство — уметь морально прессануть допрашиваемого, без угроз и даже не повышая голоса… Эта женщина, поверьте, умела! Словом, вышел я из того кабинета удивлённый и опечаленный, а на второй допрос — через несколько дней — шёл скрепя сердце. Посадить не посадят, но условный срок светил точно.
Захожу второй раз, не без уныния, в её кабинет. И не узнаю следовательшу. Совсем другой человек. Милая женщина. Предлагает чай. Начинает рассказывать… Взахлёб. О Чечне! Она, оказывается, недавно вернулась оттуда — из длительной командировки сводных групп МВД. Напомню, Чечня 17 лет назад была ещё землёй войны. И да, забыл сказать: в том номере «Лимонки», где была заметка, за которую хотел засудить меня ныне покойный губернатор, прямо на другой стороне газетного листа была опубликована глава из первого, дебютного романа Захара Прилепина. Роман «Патологии», глава та самая, где — «И тут в сапогах у расстрелянных начинают взрываться патроны…» Одна из самых сильных в русской литературе картин о чеченской войне.
Нет нужды пояснять, что дознавательница прочла её между первым и вторым допросом.
И стала для меня другим человеком. А я стал другим для неё. Благодаря главе из книги Прилепина…
Милая русская женщина на прощанье уверила меня, что уголовного дела могу не бояться. Она откажет людям губернатора в его возбуждении. Уж что-что, а отказать в приказном тоне она явно умела.
Я же вышел от неё удивлённый, и до сих пор удивляюсь — нет, не силе настоящего писательского слова, но тому, что этот знаменитый эффект увидел настолько воочию.
Спасибо Захару Прилепину и русской литературе!
Кира Сазонова
Евгений Евтушенко писал: «поэт в России — больше, чем поэт». Так вот, писатель в России — больше, чем писатель. По крайней мере, в случае с Захаром Прилепиным это так. «Человек, которому не всё равно» — это о нём. О чём бы ни шла речь — о политике, о культуре, о войне, о воспитании, о будущем.
У турецко-советского поэта Назима Хикмета есть замечательная строка «Если мы гореть не будем, кто тогда развеет мрак?». Вот Захар живёт именно по такому принципу.
Он невероятно пассионарный человек, очень увлечённый, очень настоящий. Когда он появляется, всё начинает крутиться быстрее.
Кроме того, у Захара есть удивительный дар видеть людей и собирать их вокруг себя. Именно поэтому мне кажется, что создание политической партии было для него абсолютно логичным шагом и вопросом времени — с такой командой, действительно, можно горы свернуть.
Больше всего печалит политическая инертность и беспросветный скепсис в нашем обществе, не представляющем в большинстве своём жизнь без «голубого огонька» и канала ТНТ. А ещё завистники, клеветники, прочие «доброжелатели».
Удивительно, как при всём этом Вы остаётесь верны себе и не сворачиваете с пути. Возможно, прозвучит высокопарно. По мне, так Вы несёте очень нужный и спасительный для России крест. Через свою программу «Уроки русского», книги, театр, фестивали и другие проекты просвещаете массы и фактически возвращаете людей к истокам и нормальности. Развенчиваете пошлые мифы о жизни и смерти Есенина, напоминаете о детях Донбасса, боретесь за разрушающиеся памятники архитектуры, за память и наследие забытых советских композиторов. Может быть, я невнимателен, но по масштабам деяний на ниве культуры, литературы, общественной жизни и политики я не вижу даже близко сопоставимой с Вами личности в современной России.
Ещё немного о партии. По роду деятельности занимаюсь европейской политикой. По моему скромному мнению, «За Правду» — самая европейская партия в России. Именно так, как вы работаете на местах с электоратом, работают европейцы, в частности, австрийцы. Спасибо за широкий спектр тем и проектов — от экологии и образования до крайне необходимой сейчас «Гвардии Захара Прилепина».
Давно хотел вам написать, но не решался. В данный момент что-то прорвало.
Вы помогли найти мне ответы на трудные, даже для меня неразрешимые вопросы, которые я обращал к Богу, как Творцу истории. Моё мировоззрение как священника, сложилось как монархическое. Я не мог принять Ленина, как историческую личность, я ненавидел его. Хотя к Сталину относился… с пониманием.
Ваш труд — правдиво рассказывать об истории нашей многострадальной родины — натолкнул меня на переосмысление роли Ленина в судьбе нашей страны.
Благодарю вас, поддерживаю, буду голосовать за вашу партию и обязательно помяну вас как Евгения перед престолом Божиим в храме.
Здравствуйте, Захар! Сегодня дочитал Ваш «Ополченский романс». Ощущение такое, что на пару дней ко мне заезжал старый, верный друг. Пропахший сгоревшим порохом, своей и чужой кровью. Смертью. Большой общей бедой. Говорили с ним о войне, о людских судьбах, о надеждах на мир. И вот — уехал снова в свои окопы. Пусто стало. Тексты потрясающие. Это я Вам как филолог говорю. Вы — разный. Это не каждому писателю дано. Иногда вздрагивал, угадывая в сплетении фраз купринских персонажей «Поединка», окопную правду Симонова; Синцовские встречи с женой. А то вдруг: соткался в донецком воздухе лермонтовский трус Костылин из «Кавказского пленника».
Но классики — классиками, но у Вас не отнять своего. Прилепинского. Два дня я нанизывал бусины новелл на единую нить. Иногда неявную, иногда — вопиюще фантастическую, но оттого невероятно реальную. Ведь так и бывает на войне. Выживание — зыбко, покой — фантастичен, совпадения — сплошь и рядом, лишь смерть — реальна и конечна. Я почти сроднился с персонажами, научился мыслить их логикой, понимать их страхи и обиды. В понимании психологии субъекта Вам среди современных авторов равных нет. Всё изложение базируется на внутреннем мире персонажей, их ощущениях. Круть… Всё многослойно, афористично, глубоко… Можете мне не верить — но, когда я стал читать о предобморочном состоянии Вострицкого на построении, мне самому стало плохо. До рвоты. Вспомнилась собственная присяга на раскалённом плацу в Баку. Тогда из взвода отрубились двенадцать человек. Мне повезло. Устоял. Вот она — магия текста. Мощь слова… Спасибо, Захар, за наслаждение. За муки. За правду. За смелость. Читаю Вас в интернете и ужасаюсь. Я бы от таких комментариев сошёл с ума через неделю, а то и раньше… Но оттого Вы и лидер. Эль Комманданте. Салуд! Но пасаран!
«Некоторые не попадут в ад». Друга твоего всегда поминаю в молитвах. Невероятная книга — до боли, до всех смыслов — за правду и за любовь. Цепануло, исцарапало. Выпил одним длинным глотком и оторваться не мог. И везде там Господь неплакатно, а просто вся история от и до. Невероятно! Грандиозно и очень талантливо. Как так можно писать, невозможно понять; и где такому учат? Думаю, этому не научиться. Когда сталкиваюсь с таким талантом, то приседаю сразу от собственного невежества. И при всём и смешно было, и глубоко, и вечно, и близко. Очень сильные впечатления. И очень нужная книга, очень нужная! Сюжет движется — аж перехватывает всё. Люди, то есть персонажи и характеры — глыбы просто. Пограничие по всем фронтам и такое тонкое при кажущейся вроде простоте, в которой люди, сердце, любовь, правда, Родина, Бог.
А я всегда с гордостью за Вас слушаю, как Вас поливают некоторые «деятели». Во-первых, ни разу ещё не слышала достойных аргументов от них. Во-вторых, при всех визгах, при всей ненависти к Вам, никто из них не смог сказать, что Вы — не замечательный писатель. Потому и бесятся, либо, как Дмитрий Быков, по-детски дуются, что не могут отделить Ваш талант и Ваши убеждения. Невозможно отмечать Ваш талант, отодвинув Ваши убеждения. Мне кажется, Ваш талант бесит их больше Ваших убеждений — как так, такой талантище и не либерал? Разве может настоящий талант любить Россию? Спасибо Вам за соучастие. За возможность жить с верой, что не всё потеряно, что всё ещё возможно.
Даже занимаясь единоборствами, вопреки атмосфере, никогда не называл товарищей по спорту братьями (у меня и друзей-то по пальцам пересчитать, непростое слово) — а тебя, делясь радостью рождения дочери, не задумываясь, назвал братом. Потом примерился к слову — нет, не ошибся. Боже упаси набиваться тебе в родню. Речь не о тебе, а о моём отношении. Собственно, ты стал другом задолго до личной встречи. Я уже давно время от времени как бы «спрашиваю» твоих советов в некоторых ситуациях (в первую очередь, конечно, когда нужно отпустить ситуацию, а некоторой доли легкости и раздолбайства не хватает). И то, что ты не в курсе своих «советов», не снимает с тебя ответственности за их последствия (здесь улыбаюсь). А твои аксиомы о том, что «мужчина, обвиняющий мир в несправедливости и глупости, похож на отвергнутую женщину», или «мужчина без поступков недостоин уважения даже своего кота» являются частью моей мотивации. Читаю твои книги и знаю всех твоих персонажей; ты как Цой — часть культурного кода. При этом не идеализирую и раболепства нет: старший брат нужен не для идеала, а для гордости и примера. В этом смысле трудно желать тебе удачи в политике, ты уже сегодня себе не принадлежишь. Пафос очень рядом с пошлостью, старался не перейти эту грань. Но по-другому сформулировать не получалось. Три раза передумывал, но что-то заставило всё-таки это написать.
Читаю «Есенина». И прежде даже его самого — живого, пульсирующего, трудного, такого, каким ждала и не ожидала — поражает, насколько другой ты. Никаких гарцеваний, молодецкой удали и дури — как во «Взводе», никакого азартного похохатывания за кадром или мастерского потирания рук — что даже в «Обители» чувствовалось и наполняло книгу особым звучанием.
Нет — здесь ты матов и лишён всякой миловидности, строг и словно прохладно-отстранён. И эта невыносимая сдержанность твоя как автора, как ни странно, цепляет и погружает в Есенина ещё пуще.
И мне безумно хочется вызвать дух художника Анненкова, чтобы он нацарапал твой портрет на обороте книги — тебя сегодняшнего, будто вывернутого наизнанку всем зарубцевавшимся кое-как и коряво-задубелым больным нутром.
Самое сложное дело на земле — объяснить простую истину. Это потому, что верное понимание сути зависит не столько от таланта толкователя, сколько от доверия к нему.
Изданный в прошлом году роман-фантасмагория Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад», судя по отзывам, вызвал неоднозначную реакцию читателей. Всем, кто прочёл и сумел по достоинству оценить книгу, — респект. Если вы до сих пор откладывали, тоже неплохо: всегда немного завидую тем, другим, у которых вершина ещё впереди.
А в том, что этот роман — вершина, нет никаких сомнений, и освоить её теперь самое время. Буквально несколько слов «на дорожку». Не пытайтесь читать книгу с помощью привычных инструментов: логики, скепсиса, одномерных и прямолинейных суждений; на этот раз они не помогут.
Лучше уберите подальше внешние раздражители. Включите воображение. Будьте крайне внимательны к знакам препинания — это ключ к эмоциональному состоянию. Доверьтесь интуиции и помните: зорко одно лишь сердце.
И, может быть, тогда вам откроется вся глубина заключённого в этом романе огромного, многогранного чувства.
Чувства твёрдой уверенности в значимости и необходимости выполняемого дела. Ощущение кровного братского единения и преданности. Нестерпимой, испепеляющей, безысходной боли от потери Друга, духовного Отца, Человека. Желания запомнить, запечатлеть, сохранить каждое мгновение существования государства, созданного истинными патриотами и великими идеалистами.
Эти чувства становятся осязаемыми, наполняются плотью и кровью человеческого переживания исключительно за счёт предельной, ошеломляющей честности и искренности автора. Надо чётко понимать: он не случайный свидетель, не корреспондент на задании. Он — одно из главных действующих лиц, боевой командир, отвечающий за жизнь и здоровье людей. Принимать хронику души, вывернутой наизнанку, за позёрство, самолюбование могут только толстокожие, поверхностные читатели. Или завистники. Или те, кто ничего не знает о Захаре Прилепине. Ну так не поленитесь, узнайте! И тогда непременно появится доверие к великому русскому писателю. Ведь ему, как никому другому, удаётся самое сложное дело на земле — объяснять простые истины.
По поводу чувств после романа «Некоторые не попадут в ад»: судя по тем сообщениям от читателей, многие после прочтения этой книги плакали или им было очень больно. Да, всё это в книге есть. Но, знаете, на меня она оказала другое действие. Будто ты идёшь под ливневым дождём во время холодного ветра. Когда струи как плети. И ты от него, от дождя и от этих плетей прячешь лицо, стараешься сильнее закрыться одеждой, тебе кажется, что этот дождь тебя сейчас растворит в себе и это растворение будет очень болезненным. А потом, в какой-то момент, тебе становится плевать на него. Тебе уже всё равно. Нет больше дела до этого ливня, его хлёстких струй, ледяного ветра. Ты распахиваешь куртку, снимаешь капюшон: на, лупи. Что ты мне сделаешь? Ты просто дождь. А я человек. И я всё равно сильнее, как бы ты не бесновался. И после прочтения «Некоторых» у меня было именно такое чувство. Они все просто дождь. Может быть, даже яростная буря. Но мы люди. И мы сильнее. Восход солнца неотвратим. Они живут минуты, в лучшем случае часы, мы живём вечность.
Захар Прилепин, по-моему, самый удачный русский проект.
Захар Прилепин во всех смыслах — олицетворение настоящего русского человека: талантливого, совестливого, смелого, по-хорошему провинциального, т. е. лишённого снобизма и звёздности. Немного жаль, что ему приходится размениваться на политику, и он сам, кажется, это чувствует.
Но, с другой стороны, наверное, оправдывает это своё «хождение» тем, что его популярность может сослужить хорошую службу в борьбе с «благонравными».
Лично на меня его проповеди на этот и другие счета производят впечатление, хотя порой не со всем, с чем он воюет, согласна. Но ей-богу, как-то хорошо становится на душе, осознавая, что есть такой.
Слежу за Вашей работой уже пару лет. Первый раз я услышала о Захаре Прилепине года четыре, может, уже пять лет назад. Моя лучшая подруга прислала мне статью, в которой Вы описали Ваш опыт, сравнение жизни в Европе и жизни в России. Эта статья не просто понравилась мне, Вы выразили языком писателя именно то, что и у меня на уме, как у человека, который вынужден был покинуть Родину и живёт уже много лет в Европе и наблюдает то, что происходит в общественной жизни и политике на нашем континенте и, разумеется, интенсивно обсуждается. После этой статьи я подписалась на Вас везде, где только можно. Я пересмотрела почти все передачи «Уроки русского». Когда я их смотрю, у меня выступают слёзы в душе и на глазах, потому что я слышу в них много того, что моей душе кажется истиной, правдой. Также я пересмотрела передачи «Чай с Захаром» и передачи, в которых берут интервью у Вас. Считаю, что Вы проделываете в данный момент очень важную и правильную работу.
Для себя я поняла, что отклики в душе связаны как-то с биографией и тем, как проживалась реальность и в моей семье в те времена, которые я ещё застала ребёнком, в самом конце Советского Союза, и тем, какие ценности сохранились в моём сознании, изъятые из опыта тех времён, которые я не собираюсь ни втаптывать в грязь, ни забывать, а наоборот, нести дальше в следующее поколение.
Искренне хочу поблагодарить Вас за всё, что Вы делаете для нас, для нашей Родины. Для меня Вы истинный патриот и пример для более молодого поколения. Когда я слушаю или читаю Ваши работы, испытываю вдохновение, чувство надежды и уверенность, что Россия на самом деле сильна и никуда не денется с планеты, и что всё хорошо, а всё остальное — мышиный писк в гриве льва.
Тандем Захар Прилепин + Иван Охлобыстин тоже очень забавно откликающийся. Не всем понятен. Но понятен мне.
То, что Охлобыстин предложил Вас в роли наследника Владимира Владимировича, меня очень порадовало и позабавило слегка. Хорошая идея. Поживём — увидим.
Насколько сейчас будет многабукаф, я не могу сказать точно, ибо когда вот так распирают эмоции, ничего заранее угадать невозможно.
Знаю и читаю вас, Захар, уже девять лет, с написанного Вами Тотального Диктанта в Новосибирске в 2011 году. Тогда, помню, меня очень живо задел текст диктанта, настолько, что я забыла, как правильно писать слово «пол глобуса». Хотелось написать его заглавными, прописными буквами, а в душе — ликование узнавания: да, вот оно! То, что долго не могла выразить своими словами, нашлось в вашем тексте, — и пазл сошёлся. Я увидела и услышала человека, который думал и говорил то же, что и я, который любит свою землю, людей, историю, — до дрожи. Не оглядываясь на Европу, Америку, не рассказывая, как там хорошо, а у нас — кошмарный совок, быдло, кровавый режим и в принципе плохо. Потом была литературная встреча в книжном магазине «Капитал». Собралась странноватая, на мой взгляд, публика: с одной стороны рафинированные старички в беретах, с другой — стоящие у колонн бритоголовые, в кожаных куртках, узких штанах, заправленных в берцы, молодцы. Встреча была бесплатной.
Удивительным образом всем нашлось место, и возможность высказаться, и получить ответы на какие-то свои вопросы. Тепло и камерно получилось, как будто в квартире у друзей посидели, поговорили. Небольшая, но характерная деталь: в 2010-м, когда текст писал Дмитрий Быков, я тоже была на его литературном вечере. Но проходил он в Доме Ученых НГУ в Академгородке, за не очень маленькие деньги. Он стоял на сцене, говорил свои мысли, и — никакого диалога не терпел. Обрывал и шутил недобро над своими оппонентами: «есть моё мнение, и неправильное».
И дело тут даже не в деньгах: можно заплатить, все мы люди живые и кушать хотим. Дело в том, что на вечере у Быкова ничего, кроме денег, по сути и не было. А у вас — было всё, кроме денег: и душа, и тепло, и обмен мнениями. Родня — как вы часто выражаетесь. Точнее не скажешь.
Книги ваши — это что-то необыкновенное. Каждая — отдельный праздник для меня. «Непохожие поэты». Бесподобный совершенно «Взвод». «Обитель», прочитанная дважды. Долгожданный «Есенин», сейчас читаю. Сборники рассказов и публицистики — в моей библиотеке есть всё. И это — мои нравственные ориентиры. Люблю ваши тексты, потому что они — отражают мою душу, моё видение, мою родину.
А ещё вы открыли для меня целый пласт писателей: Водолазкин, Рубанов, Данилкин… Это только те, кого я прочла за последние год-полтора. Восторг неимоверный. И за это — поклон вам земной.
Любопытное наблюдение: когда делаю перепосты ваших текстов на своей страничке в ФБ, тут же сбегаются люди, которые кричат: фашист, нелюдь, всё неправда, передёргивание! У текстов ваших есть ещё и индикаторные свойства, выявляющие в людях истинное лицо.
Захар! Евгений Николаевич! Как хорошо, что вы есть, что есть ваши книги и дела! Вы — маяк нашего времени, символ возрождения и надежды.
Спасибо вам. За мою радость и любовь к земле и людям, плоть от плоти которых я есть.
За то, что вернули меня — мне. Мои дети будут расти с правильными ориентирами в головах. Ещё раз — земной поклон вам за всё, что вы делаете. Простите за сумбур, это — от восторга.
Захотелось написать о моём личном отношении к Захару (Евгению Николаевичу) Прилепину. Это человек, которого я реально (физически) не знаю, о существовании которого я узнал, признаться, сравнительно недавно, во многом он, наверное, сочинённый мной человек — человек, которого я представляю, человек, который мало знаком (а, скорее, вообще не знаком) с реальным Захаром — тем не менее, это духовно, идейно, культурно, ментально близкий мне человек.
Только не подумайте, товарищи, что это ода, какое-то адвокатствование Захару — Захар, слава богу, пацан, здоровый, крепкий, с головой, ногами, руками — он сам вполне может за себя постоять (что не раз демонстрировал). Я пишу не для оправдания Захара в чей-либо адрес, Захар Николаевич — личность самодостаточная и сильная, Захар Николаевич в оправдании перед кем-либо не нуждается в принципе; я пишу о том, кто такой мой Захар Прилепин.
Захар, конечно, в первую очередь — писатель, вот только я с Захаром-писателем «знаком» во вторую, если не во второстепенную очередь. Проще говоря, дело было так: я слышал, что есть такой современный литератор (к современным, в силу горького опыта, отношусь с предубеждением), но в его творчество долгое время не погружался. Не особенно, признаюсь, знаком и сейчас: прочитал «Обитель» и «Некоторые не попадут в ад», прочитал «Взвод».
То ли я какой-то некультурный, необразованный, то ли дело в том, что писателей (по крайней мере у нас в России) по достоинству, скорее, оценивают не современники, а потомки, то ли в чём-то ещё, но, повторюсь, для меня сегодня Захар — в первую очередь не писатель, а общественный деятель, публицист, носитель культуры, ретранслятор ментальности — духовно и идейно очень близкий моему субъективному восприятию.
Захара я «узнал» как журналиста и публициста, пишущего о Донбассе, году так в 15-м. До этого я читал, читал в запой, знал чуть ли не наизусть «Письмо товарищу Сталину» (раньше, чем это стало популярным «трендом»), но, признаюсь, к своему стыду, не знал автора.
Из добрых пары сотен журналистов, которые тогда «топово» писали на тему Донбасса (сейчас, в силу моды, озвученной орлушей-алкиным-обломовым, таких меньше), мне в душе более всех отозвался именно Захар.
Первое, что прочитал из написанных им книг — публицистику в расчёт не беру (за исключением «Письма товарищу Сталину»), — были «Некоторые не попадут в ад». Знаете… по крайней мере, для меня — эта вещь сродни «Тихому Дону»: автор-герой через свою боль, через опыт, через даже ошибки лично себя и близких ему людей, не стесняясь, не пытаясь кого-то-что-то обелить, идеализировать, рассказывает жизнь — страшную, сложную, незаурядную жизнь, ее фрагменты — как Шолохов о Мелехове.
Да, Захар, наверное, вкладывал не совсем такой смысл — с Мелеховым он себя (а также Тайсона, тем более Кустурицу) вряд ли сравнивал — я, ещё раз, говорю о МОЁМ, немножко ненастоящем Захаре.
После прочтения «Некоторых», вещи, которая так затронула меня, книга «пошла по рукам» моей братвы. Читали все, читали в запой, самый большой срок, на который задерживалась вещь — неделя. Да мы в школьные годы медленнее читали!
Потом Захар начал появляться в эфире федеральных каналов (включая Первый), потом стали выходить «Уроки русского» — с нетерпением жду каждый выпуск, если не получается посмотреть в эфире, ищу на «YouTube». Это — безусловно, тоже вариант публицистики, которая у Захара мне очень близка.
Прилепин заставляет думать, иногда — намеренно провоцирует, заставляя не соглашаться, искать, читать, находить, спорить, — ДУМАТЬ. Для этого и нужен писатель, для этого и нужен публицист, журналист, — чтоб пробуждал мысль.
Я, скажем так, согласный с общей концепцией Захара, часто до боли, до грызни «расхожусь» с ним в частностях — да почти по каждой концепции. Я, убеждённый сталинист, не согласен, например, в оценках Захара роли Вождя по отношению к репрессиям. Я, например, с синеющим на груди воровским оскалом, могу поспорить с куда более (нежели я) знающим Захаром об отношении/участию шпаны-блатных к сопротивлению Донбасса фашистам (лично знакомые мне пацаны из босоты защищают ДНР и ЛНР). Я, например, являющийся горячим поклонником Михаила Круга (и немного знающий, как сегодня функционирует его — Круга — фонд), могу поспорить с Захар-Николаичем о роли «блатных культ-символов». Я, например, по-другому оцениваю понятия «имперскости» и «национализма» — иначе, чем Захар: по мне, его «имперскость» — скорее, народность, а его «национализм» — скорее, РУССКИЙ интернационализм (не путать с космополитизмом). И многое, многое, другое. Я, являясь убежденным сталинистом, если честно, и с товарищем Сталиным во многом готов поспорить. И, да, коли уж речь о Захар-Николаиче, я совсем не жалую рэпчик — и очень люблю русский шансон.
А ещё Прилепина много критикуют — когда это делают либерасты, уважаемый мной Андрей Владимирович Норкин (кстати, либерал — в хорошем смысле этого слова) картинно морщит лицо.
Если структуризировать, вся так называемая «критика» в адрес Захара сводится к следующим моментам.
Зависть. (И тут же — узколобость, плоскомозглость мышления.) — Ага, завидуйте и плюйтесь, это неотъемлемый признак ущербности.
«Захар критиковал Путина».
Ага, критиковал — и? Кстати, критиковать продолжает. Критика — это вообще признак разума, безропотное поклонение — признак раболепия. Сталину тоже безропотно поклонялась высшая партийная элита, напомнить, чем это закончилось?
Если серьёзно — эти, которые кричат о противодействии Путину со стороны Захара, подразумевают период до 2014 г. Скажу честно, в моём «знакомстве» с Прилепиным эта часть его деятельности долгое время оставалась для меня неизвестной. А когда узнал — ещё больше зауважал Захара, Захар мне стал ещё более близок.
Я сам тогда стоял именно на тех позициях, на которых стоял Прилепин. Далее — не могу говорить за Захара, его оценки, но могу говорить за себя: в 2014-м произошёл кардинальный разворот «курса Путина» — и именно такой курс я принимаю, категорически отвергая то, что было раньше. То, что было раньше, не принимая сегодняшнюю линию Президента, безоговорочно поддерживали, например, Невзоров, Крашенинников, Касьянов и т. д.
И все эти — в 2018-м составили оппозицию Путину, а такие, как я и Захар, Путина поддержали (вот здесь — Прилепин говорит прямо, русским по белому, сочинять за него не надо). Кстати, Дмитрий Габитович Абзалов, один из наиболее авторитетных отечественных политологов, которого уж никак нельзя назвать оппозиционером Путину, прямо говорит: на выборах-2018 Путин победил не Жириновского, не Собчак и не Грудинина — Владимир Владимирович победил вариант либерального Путина образца 2012. Отсюда и наибольший процент поддержки за всю историю, несмотря на отколовшееся либеральное ядро.
И да, признаться, для меня остаётся дикой загадкой мотивация, ориентация тех, кто поддерживал Путина и в 2012-м, и сейчас. Политические курсы лидера страны — противоположные, взаимоисключающие. Либо вы, господа, не вникаете в принципе, либо вы — просто приспособленцы.
«Захар неоднозначен».
Однозначны бывают амёбы и одноклеточные водоросли. А ещё — подобные им человекообразные. «Нашисты», например. Простейшие, лично мне, не только неприемлемы, но и противны. А человек, тем более Человек, неоднозначен для каждого по определению. Боритесь с проявлениями простейшего, одноклеточного, однозначного в себе.
Так вот, товарищи, несколько лет назад я мог сказать, что для меня есть два безусловных, непререкаемых (и неоднозначных) авторитета, оба сейчас не живущие: Иосиф Сталин и Василий Бриллиант-Бабушкин. Сегодня в число моих авторитетов однозначно входит и неоднозначный Захар Прилепин.
Пишу из Грузии. Читаю Вас последнее время с большой благодарностью. И слушаю Ваши телепередачи. Всё, что Вы пишите и говорите, очень важно для меня, как человека, принадлежащего к русскому миру, важно и нужно как воздух. Спасибо Вам и спасибо интернету за возможность Вам это сказать.
Пожалуй, большинство старшего поколения у нас в Грузии с запозданием начинает ценить советскую жизнь. Но у многих так: СССР считают хорошей страной, там был порядок, а сегодняшнюю Россию считают оккупантом. Спорить — напрасная трата времени. Вообще, мне кажется, у нас происходит что-то странное (в первую очередь, с мужчинами): видимо, им всё труднее сохранить национальную идентичность, она рассыпается на глазах, и вот, за неимением чего-то положительного, они хватаются за отрицательное: за ярую ненависть к оккупанту. Но хуже всего дело обстоит с молодёжью — её просто используют. И, боюсь, это непоправимо. А я последнее время всё больше убеждаюсь, что никакие вы не оккупанты и что мы, как и Донбасс, брошены на произвол судьбы. Как Вы считаете: может быть, в какой-то момент снова придёт время собирать камни?
Случайно познакомился с передачей «Уроки Русского» и решил пересмотреть все выпуски, захватило и удерживает, но не это главное, я начал черпать то, чего мне не хватало: знаний и литературы. Я, как заворожённый, жду новых выпусков, чтоб опровергнуть или доказать ваши высказывания самому себе, а делаю это при помощи книг, которые вы там называете, за последние полгода я проглотил порядка двухсот книг, разной направленности, я всегда много читал, но в основном фантастику, исторические романы и исторические хроники, а тут…
Каждый автор, которого вы называете, великолепен, каждая книга настолько полна, информативна и интересна… Не знаю — то ли авторы, которых вы называете — волшебники, то ли я просто по своей глупости и незнанию откинул их в сторону, о чём очень жалею… Спасибо вам за вашу передачу, за ваши поступки, за то, что вы пишите и что создаёте на телевидении. Не останавливайтесь.
Давно хотел написать, но всё как-то не решался… гладил клавиши пальцами и прятал их. Понимал, что тебе сонмы эпистолярного жанра сыпятся — переживал, что моё растает, не долетит. Извини, что на «ты» обращаюсь: как-то роднее мне таким образом к тебе именно.
Лет семь-восемь назад старый мой друг, журналист советской ещё школы, разуверял меня в убеждении моём, что нет современной русской литературы как таковой, кроме иных выплесков постмодерна вроде Пелевина/Сорокина или оставшихся глыб: Проханова, Лимонова и живого тогда ещё Мамлеева.
Подсунул мне «Книгочёт» твой: полистай, дескать, а главное — на прозу самого автора внимание обрати… Одним словом, получил я путеводитель. Спасибо другу. Перелопатил я тогда многие тексты.
А «Санькя» меня подбросил. Я почувствовал язык, слово, классический роман русский. А главы с матерью и похоронами отца — крупные жемчуга! И каждая твоя новая работа приносила радость. И разный ведь писатель, но одинаково хорош в разности этой. «Чёрной обезьяной», которую очень люблю, показал нашим постмодернистам, что и так умеешь, да ещё и похлеще многих. И за авантюрную «Обитель» спасибо, и за глубокие «Грех» и «Семь жизней»… Иные по несколько раз покупал — людям раздариваю, чтобы прикоснулись… По прочтению благодарят ВСЕ.
«Некоторые не попадут в ад» — снова совсем другой текст… и снова здорово… нетривиальная такая исповедь… За Донбасс (я про всё сразу), к слову, отдельно тебе русское спасибо!
Но главное — это Леонов! За это всю жизнь оставшуюся благодарить тебя буду. Банально, но мимо меня он прошёл в своё время. А ведь столько было перечитано и русской, и советской классики. И если с XIX и началом XX века у меня всё давно выстроилось, то пьедестал дальнейшего оставался свободным…
Теперь Леонид Максимович перечитан почти весь, а иное и не по одному разу.
Биография же от твоего пера — трижды (недавно дополненное переиздание проглотил). За «Пирамиду» только пока сесть не удаётся… подступался… но суеты не терпит… боюсь расплескать… Ну, это же счастье — что она ещё впереди… Сорняки рву с могилы его на Новодевичьем… не скажу, что запущена совсем, но не должным образом всё-таки… Про Леонова, впрочем, отдельный разговор…
Почти сразу стал читать твой ЖЖ… увидел писателя не закрывшегося от мира (как Сенчин, скажем), а живущего полной жизнью… а потом 14-й год… расколовший и объединивший. Хорошо, что это случилось, прекрасный получился тест. Многих узнали в лицо. И, конечно, мы на одной стороне баррикад оказались.
Если глубже отнимать — во взглядах разница есть некоторая. Я скорее правый традиционалист, но не «упоротый нацик», а имперец, и социальная составляющая важна для меня. И без «капусты в бороде», как говорится…
Тут пару слов про себя вверну, можешь пропустить.
Родом я из Сибири, с начала века перебрался в столицу. Работа… В политической жизни рано оказался. Отслужил срочную в спецчастях ВВ под Ленинградом.
На первых выборах президента выступил против Ельцина. Мы вдесятером вышли против толпы многотысячной, слово конечно не дали. Нас тогда чуть на куски не разорвали… Спасибо советской милиции — отстояла. По Би-Би-Си даже про то рассказали.
Затем стоял у истоков Конгресса Русских Общин.
Одним словом, после Крымской весны и Донбасса стал ещё больше интересоваться твоей персоной — всю публицистику читать, все интервью и выступления отслеживать, и передачи, конечно… «Чай с Захаром» была любимая… Правильные люди в гостях были. Собственно, и сейчас всё это продолжается. Моя подруга, благодаря мне и твоим «Урокам русского», уже спорит и ругается в своем педуниверситете с учителями-либералами. И она наверняка не одинока в том. Как же это прекрасно.
Не знаю, получится ли мир обратно с головы на ноги поставить, Бог управляет, но помогать-то ему надо. Ты сделал себя сам. Ты получил, вернее, взял рычаги, и несёшь слово, и совершаешь поступки. Пусть не все грядки взойдут, но эта игра огромна.
Кажется, у тебя всё получается, за что не возьмёшься. У тебя есть какая-то врождённая интуиция, невероятная работоспособность, и стержень твой, наряду с предками, вылит великой русской литературой и неоценимым опытом общения с человеком, разным человеком. И ты настоящий борец. И как-то выходит это у тебя легко — не висит непосильным бременем, нет стенаний. Ты просто живёшь! И тебя прёт от этого. Это здорово!
За сим заканчиваю, душой вроде нигде не покривил.
Спасибо, что выслушал.
Здравствуй Захар. Привет из Украины. Решил написать пару слов. Месяца полтора как прочитал «Некоторые не попадут в ад». Очень хочу прочитать по второму разу — но боюсь. Боюсь испытать те же чувства. Было больно. Я обязательно прочитаю и второй, и третий раз, и — спасибо тебе за эти чувства. Я ведь тоже мог попасть туда — с этой стороны. Хотели послать — я не пошел. Огромное спасибо за твои книги, за твое слово. Довольно много читаю, и думал, что все великие писатели — это в прошлом. Слава богу — нет. Давно не пацан, думал, ничто не сможет уже удивить, поразить. Смогли — твои книги.
И ещё. Я не только живу в одно время с великим русским писателем — но могу ему даже написать. И дойдёт. И он даже ответит.
Вот как я думаю. Есть такой человек, которому Боженька дал очень много. И он это всё не держит в себе, а отдаёт людям. Без остатка, с лихвой. И мы, люди, это чувствуем, нам это нужно, необходимо. В этом жестоком, несправедливом мире. Вот за это тебе спасибо. И ещё. Когда развалили Союз, я очень переживал. Меня не спросили. Потом пошли все эти дела у нас на Украине. После майдана стало совсем погано. Во всём. Особенно в моральном и душевном плане. Было время — мне было стыдно, что я украинец. Два человека не дали мне отчаяться, вернули мне душевное равновесие. Два очень крутых, лысых мужика — Олесь Бузина и Захар Прилепин. Одного уже нет с нами, но память о нём с нами всегда. Другому — многая лета и всего, всего, всего.
Всё будет хорошо. Но пасаран.
Нельзя не увидеть в тебе разительную перемену…
Я начну с того, что встревожило, а потом уж всё остальное…
Услышал твой посыл о том, что надо быть как «первые князья», но, тем не менее, нельзя вместить ни в одну жизнь то, как они жили — литературные князья. При всём при том, что положение большого писателя тебя обязывает, ты нужен не только «первому обществу», в котором ты прочно прописался и усвоил законы выживания в нём, ты нужен огромному количеству простых людей, как я и моя дочь (вот она ребёнок, растущий на твоих книгах, потому что встреча с тобой перевернула её представление о писательском труде), как многие тысячи учителей, врачей, простых людей, для которых ты значим более, чем любой другой писатель сегодня в стране. Я не говорю, что ты стал совестью нации — нет, для этого должен быть другой нарратив и проживать следует в Лондоне или Париже, нет… Ты подчас единственное светлое пятно для тех, кто живёт повседневным трудом, изнурительным, простым, рутинным, неблагодарным, но который кто-то должен делать, чтобы страна держалась. Ты голос надежды и здравого смысла, звучащий негромко, но настойчиво, голос, который звучит внутри каждого простого человека труда — не босяка, не революционера, а простого трудового народа, который в нынешней системе координат вынужден нести на себе нагрузку и среднего класса. Деревенщики ушли, советских писателей съели публикуемые пачками в 90-е гг. эмигранты, а мы остались сами по себе выживать — мы это делали как умели, подчас без цели и ориентира, но теперь у нас есть ты… Мы на тебя надеемся, ты уже за нас «вписался», поэтому, будь добр — не бросай, пожалуйста. Я поминал тебя за каждой литургией, а если доводилось — и на проскомидии, когда ты был на фронте, но очевидно, что ты вернулся «с малого джихада на великий»…
Недавно с очевидностью обнаружил, что государственная служба (не только военная, про которую ты блестяще написал) была в своё время нормой — каждый приличный дворянин считал своим долгом служить. И если Мельников прослужил чиновником министерства внутренних дел при пяти (!) министрах, что рекорд, то и его коллеги отметились на этом поприще — Тургенев, Даль, Салтыков, Гончаров… Конечно, они не могли изменить разом всё, но определённое благородство в стиль власти они вносили. Салтыков, например, разрабатывал меры пенсионной поддержки ветеранов Крымской войны… И прочее, что тебе известно лучше меня.
Сообщение моё больше похоже на записки сумасшедшего, однако, Бог знает почему, ну очень захотелось рассказать.
Пришёл во сне сегодня покойный Александр Захарченко, сидели и ели почему то дома у меня за большим столом, был кто-то и второй, его лица не помню, Захарченко был невероятно красив, светел и весел.
Покажу-ка, — думаю, — ему фотку с Захаром Прилепиным (сфоткала своего сына с вами на фестивале в воскресенье), и спрошу, помнит ли такового.
Пока судорожно искала в телефоне, Александр, будто прочитав мои мысли, не дожидаясь моего вопроса, улыбнувшись, сказал: «Прилепин — самый лучший».
Ещё раз прошу прощения, никогда бы не написала такое незнакомому человеку, но здесь бог знает что такое, чувствую, что нужно.
Мы с мужем и маленьким сыном живём в Китае, работаем в университете, я преподаю русский язык и литературу. Китайцы очень уважительно относятся к русским, к русской культуре, но студенты есть студенты, как вы понимаете. Беспечны, невнимательны… Когда меня пригласили читать китайским студентам лекции о русской литературе, я отнеслась к этому скептически. Мне казалось, что это будет мучительно и для меня, и для них, потому что ну что может быть скучнее для иностранцев, чем читать Пушкина в оригинале. Но вы не представляете, как они смотрят на меня, когда я говорю «Русскую поэзию нужно не читать, а слушать, потому что это музыка» и вслух читаю им Пушкина. Они слышат! И их восхищает то, что они слышат.
Каждый год на занятии, посвящённом Гоголевской «Шинели», происходит чудо — когда в обсуждении Акакия Акакиевича Башмачкина мы от «хахаха, какой смешной человечек с дурацким именем, даже умереть нормально не смог» переходим к «Башмачкин — это мой дедушка, одинокий сосед, прохожий, мой отец, это я, в конце концов. Мы все нуждаемся в любви и мы каждый можем подарить эту любовь» — глаза студенток наполняются слезами. И это те самые китайцы, которым, по большому счету, чуждо сострадание, которые к жизни и смерти относятся по-конфуциански буднично — однажды я видела, как на рынке торговец начал разделывать ещё живого гуся, потому что — ну какая разница. И тут какой-то русский Гоголь своим Башмачкиным, маленьким, не-важным, не-нужным человеком пробуждает в их китайских сердцах Любовь. Я вижу, я вижу это в глазах студентов. И это таинство, от которого у меня перехватывает дыхание.
Мы живём в Китае уже семь лет и приезжаем в Россию раз в год, на пару месяцев. Каждый год я еду на Родину с огромной радостью, я еду ДОМОЙ, но дома всё время приходится контролировать себя, чтобы не сказать лишнего. Нельзя говорить, что в России классная медицина, вкусная еда, что мне нравится Путин, что я православная, чтобы на меня не смотрели с укоризной, чтобы не раздражать и без того озлобленных людей. Я понимаю, я всё понимаю, почему они так реагируют, сытый голодного не разумеет. «Если тут так классно, что же вы в Китае живёте?» Да, всё верно. Кроме того, я же молодая, мне всего 32, а молодым нельзя быть такими глупыми и заскорузлыми во взглядах, чтобы верить в Бога и доверять Путину. Я всё понимаю. Но глубоко внутри мне обидно, что я как бы не имею права говорить о том, что мне важно. Поэтому с каждым годом в этих поездках я веду себя всё более замкнуто и сдержанно — чтобы не раздражать.
И тут я случайно наткнулась в интернете на вашу передачу «Уроки русского», тот выпуск, где вы озвучиваете свою версию национального кодекса. Когда Вы первым пунктом произнесли «Бог есть» — я заплакала. У меня и сейчас ком в горле. Потому что ваш кодекс — это и мой кодекс, я так чувствую, я так верю, я вот так хочу жить. Но я уже привыкла, что об этом нельзя говорить. Китайцы уважают меня за то, что я русская, а в России надо как будто всегда немножко этого стесняться. А тут вы… С экрана смотрите прямо на меня и говорите мне, что я не одна. Что сила в правде, что Бог есть и что он Россию любит. Спасибо. Просто — спасибо.
Живу с твоими мыслями, написанными и сказанными, одиннадцать лет.
Каждый день моей жизни сверялся с тем, как поступаешь ты.
Только в 40 лет я поняла, что нормальная я, та, что всю жизнь любила Зою Космодемьянскую, а не все те вокруг, что считали её просто дурой.
Ты единственный, кто смог показать, что в жизни можно не прятаться постоянно за наносной цинизм, а прямо и свободно называть святые для себя вещи своими именами.
У меня все твои книги подписаны тобой. Каждая встреча была особенной, я видела насколько всё больше людей тобой заражалось. Но хочу написать о последних двух.
«Взвод» ты подписывал на Тверской, была ужасная погода и дикие пробки. Ты опоздал на два часа, и приехал уже на метро из-за невозможности доехать на машине.
Народ в магазине безропотно ждал, все «наши» люди. Когда ты прибежал и стал протискиваться сквозь народ, все разом облегчённо вздохнули.
Вот он ты! Живой! Прямо с передовой, заехал на несколько дней в Москву.
Это было всеобщее ликование, воздух наполнился какой-то торжественностью.
Что было дальше, я не найду слов описать.
Когда ты подписывал книжки, ты светился.
Какое-то огромное нечеловеческое счастье тебя переполняло и заряжало всё вокруг необыкновенным светом.
С чувством полного обалдения я вышла из магазина и подумала, что, наверное, когда человек на войне, он становится очень близко к Богу, и на него переходит Его свет.
Потом было: «Мы взрослые, мы справимся».
Я даже сейчас пишу эти слова — и плачу, а тогда рыдала всю ночь.
Ты перестал улыбаться.
Та, твоя невозможно детская улыбка, ушла.
Потом Батя. И дальше во всех словах боль.
То, что суждено было пережить тебе, могут понять только вернувшиеся с Великой Отечественной, для простых смертных это непостижимо.
«Уроки русского» — это громко о правде, которая всегда одна, и сказать это можешь только ты.
И вот новая книга. Открываю. Всё, что я думала, в одной фразе: «Куда делась из меня моя жизнь, моя вера, моя радость?» Так всё съёжилось внутри.
Ты приходишь с настроением отбыть. Не хочешь ни говорить, ни слушать. Всё идёт формально.
Но потом ты начинаешь говорить о планах, о работе, обо всех бесконечных смыслах, доступных пока только тебе, но потом ты их передашь нам в своих книгах, уроках.
Боже мой! Был свет. Он с тобой. Не страшно.
Ты только повзрослел на несколько жизней.
Захар, ты больше, чем человеческая жизнь.
Здравствуйте, Евгений Николаевич. Называть Вас просто Захаром не могу. Не позволяет возраст. Мне всего лишь 23. Я родилась в 95-м.
Помню это время — смутно, но помню.
Я была несмышлённой и не понимала значения слова «перестройка». Да и не слышала я его в те годы. Никто его не произносил тогда в нашей семье. Его начали говорить позже, когда я стала чуть старше. Его произносил мой отец, сухо и равнодушно, его произносила моя мать, гневно и с отвращением. Но и тогда я не понимала, что оно значит. Да и не хотелось понимать. Зачем знать это слово и его значение, если произносится оно таким тоном.
Да, не помню я «перестройки». Но я помню своё раннее детство. Я помню хлеб, который пекла моя мать. Помню этот аромат, хруст свежей корки, мелкие крошки в руках, липкий мякиш, который я не любила. Я помню чай из корневищ вишни. Отец заваривал их в термос, а потом наливал в кружку яркий красно-коричневый настой с терпким ароматом. Помню, что от него во рту, как после черемухи, вязало, немело в горле. Помню старые игрушки, купленные ещё для моей старшей сестры. Резиновые собачки и кошки, которые пищали, когда на них нажимаешь, так, что в ушах звон стоял. Помню маленькие фигурки забавных пингвинов из «Киндера-сюрприза». Не знаю, откуда они были у меня. Вкуса этой заморской сладости в своём детстве я точно не помню.
Ах да, ещё помню, как отец мой серьёзно заболел. Ему тогда было тридцать. В городской больнице ему выписали кучу лекарств и чудесный препарат от всех болезней. Это было что-то густое, вязкое с шоколадным вкусом и мелко разорванной золотинкой в этом десерте. Да, да. Я не шучу. Помню. Но отец, как человек наивный, как и все честные трудяги Советского государства, не мог не верить врачу. Не мог он поверить и в то, что этот самый врач всучил из-под полы совершенно бесполезный БАД.
А ещё помню, что не было денег. И это почему-то было нам с сестрой понятно. И не надо было ничего объяснять. Просто нет денег, вот и всё. Мама попала под сокращение в школе. Отец работал один, но этих денег едва хватало на самое необходимое. Может быть, сейчас кто-то посмеётся, а кому-то и вообще удивительно, что у мамы с папой нет денег. Да, представьте, бывает такое, нет денег. Вот и всё. Но никто в моей семье не жалуется, да и вообще не любит вспоминать ТО время. Уверена, что многие семьи так же не хотят говорить и вспоминать это прошедшее. Хотя о прошлом принято ностальгировать. Но не ностальгируют и не жалуются. А просто молчат. Может, потому что русские.
Но иногда у меня возникает вопрос: как же эти самые русские, победившие в самой кровопролитной войне, выстрадавшие, да, да, именно выстрадавшие самую сильную державу в Мире, смогли всё это отдать? Как за пару десятков лет смогли поменяться ценности и национальные герои? На место Юрия Гагарина пришёл Саша Белый с Бригадой, вместо Утёсова стала петь Бузова.
Часто у меня возникают споры со своими ровестниками по поводу отношения к своему народу, к своей истории. В ответ не слышу ничего, кроме: «Пора валить из Раши», «А-а-а, это же Россия, у нас всё через одно место». Тогда я просто молчу и думаю: «Бедные, как же вас покорёжило, что же с вами случилось? Кто же вас потом жалеть будет? Не эта ли самая Рашка убогая?»
Вам, Евгений Николаевич, огромное спасибо за книги и программу «Уроки русского». Наконец-то мы можем услышать честные слова честного человека о своей истории и стране.
Родной Захар, продолжай оставаться на передовой русской культуры и языка, не позволяй безродным и прогрессивным бессовестно поливать грязью русскую историю и русского человека. Наша Родина болеет, раковая опухоль «западничества» (они почему-то не по заслугам присвоили себе Белинского, Чаадаева, Чернышевского) растёт, молодёжь слепа и наивна как глупый котёнок. Но у котёнка когда-нибудь вырастут когти, и царапать будет больно! Нам, людям культуры, вставать в окопы. А ты наш командир. Сегодня, я думаю идеи русского социализма (куда уж прогрессивнее, кстати!) и идеи русского христианства имеют общего врага. Как же удивительна всё-таки история, бывшие враждующие стороны в скором времени могут встать в один боевой строй. Ты выбрал себе трудную долю, — не сдавайся. Впереди битвы сложнее и свирепее. А мы прикроем. Спасибо за Донбасс, паспорта РФ русским людям — это и твоя заслуга тоже.
«Кто-то пишет романы, а он в них живёт».
Он чувствовался через свои произведения, невозможно было просто прочитать вещь, а потом, вспоминая книгу, запамятовать фамилию. Нет. Он обрисовался сразу, вылепился из своих же строк, проявился на страницах характером, речью, героями, поступками. И мы с мужем зацепились, ухватились за человека, который создавал то, что волновало нас. Мы дарили друг другу книги, вспоминали весёлые моменты из рассказов, переживали «Патологии», узнавали себя во «Грехе». Так жили, взрослели… а потом появился ребёнок, и в этот же год родилась прилепинская «Обитель». Она вынашивалась Захаром не 9 месяцев, куда больше, но совпала с моим материнством, и меня накрыло. Как будто всё пришло в одну точку, значимое громко и смело назвалось важным, а незначительное во всеуслышание — пустым.
Этот роман о Соловках со всей его историчностью каким-то образом оказывался абсолютно вне времени. Он развился на пласте «Когда? Где? Кто?» — но в основе своей нёс куда более глубокий вопрос «Что это было?» Это не солженицынский ад, описанный другими словами, совсем нет — это фантасмагория жизни, которая ощутилась здесь много острее, чем на материке, вскрыла с человека всю оболочку и оставила его абсолютно голым перед историей, судьбой, смертью, жестокостью таких же, как он, и святостью таких же, как он. Соловки не как ад, но как путь русского человека на Голгофу, где многие не были ещё так далеко и в то же время так близко к Богу. Роман о судьбах людей и судьбе народа в целом, о грехе и спасении, о культуре и упадничестве, о надежде и любви. Я почувствовала себя этим народом, почувствовала сильнее чем раньше, с болью, с отчаянием… чуть позже — с благодарностью, с верой. Теперь я точно знала, что здесь и сейчас живёт человек, который знает и напоминает нам: нужно помнить, нужно переосмысливать, нужно пытаться понять, нужно суметь принять. Принять нашу историю и себя в ней. Затем Майдан, Украина, война и — «Не чужая смута», «Взвод» и «Семь жизней». Уже не было вопросов, мы текли вместе, рука об руку.
И вот — «Некоторые не попадут в ад».
Путь ополченца как путь к спасению.
Прочитал книгу «Некоторые не попадут в ад». В две минуты кажется… Давно так не увлекался, со времён Тома Сойера, наверное. Не мог сначала разобрать, что в ней такого. И получилось, что следом и также в запой прочитал «Как закалялась сталь». В детстве-юности её не читал, тогда как-то всё больше Солженицын, Довлатов были в моде. И на днях один из моих приятелей, много младше меня, спросил:
— Чего ты эти книги читаешь? Покажи, в какой книге написано, как надо жить правильно!?
Тут я и понял, чем меня так захватили «Некоторые не попадут в ад» и «Как закалялась сталь». Они про то, как надо жить правильно. Герои разные, исторический контекст разный, много разного, но оба они о том, как жить надо.
Вы меня заворожили — тем, как точно и лаконично формулируете то, что я чувствую: мои глубинные мысли, переживания. У меня самой так не получается. Или, например, переживаю по какому-нибудь поводу и думаю: я одна такая. А Вы раз, и скажете это в «Уроке русского», или в книге, или в посте своём. А ещё Вы похожи на моего папку: мужественность, прямолинейность, ответственность, какое-то отцовство к тем, кого или что Вы любите, безбашенность (набить морду недопоэту, поиграть на древнерусской дудке, дать интервью либералу подшофе, в зелёных шортах, на босу ногу). Всё это меня восхищает невероятно! Вы снова усадили меня за книги. Да, Достоевский, Тургенев, Шукшин, Пушкин и Симонов очень волновали меня в юности. Но, однажды, прочитав Библию, для меня всё стало тщетой и суетой на долгие годы. А тут… Вы!
А Ваше «многонационалочка, как я люблю»! С одной стороны, я стараюсь любить ВСЕХ людей любовью «агапэ». По-древнегречески означает — безусловной, жертвенной и всепрощающей любовью, неважно, какой человек и как он к тебе относится, ибо «возлюби ближнего, как самого себя». Но, с другой стороны, вот это «понаехали» — тоже моё. И этот когнитивный диссонанс меня мучил. И тут читаю Ваш «Взвод», где Вы чётко и ясно объясняете, что, например, мой любимец, Вяземский — это Литва, Ирландия, Швеция. Ну ладно, допустим… Европа всё-таки. А Денис Давыдов — прямой потомок татарского князя? Помилуйте, Захар! А «Некоторые не попадут в ад» меня в самом лучшем смысле этого слова «добили». Кто там сражался за русский мир? И что вообще такое — Русский Мир? Я помирилась сама с собой, благодаря Вам, мой дорогой писатель, мой родной человек!
Рэп! Понятно, что я Вашего поколения. И моё музыкальное и вокальное образование предполагает, что рэп для меня неприемлем, ибо — это не музыкально и антивокально. Но Вы показали мне Хаски и Рича и… я влюбилась в них! И, о боже, — эти треки в моём плейлисте!
И последнее… я очень сожалею, что в творческой среде таких, как Вы, очень мало, почти нет…
Только взгляд у Вас, Захар, очень тяжёлый, пронзительный. Как флюорография, прям до костей.
Я родился в 1977 году в Европе. Уехал в Израиль, где была уже вся родня. По сей день живу в Израиле. В России не прожил и дня, хотя родители родом оттуда.
Мне близки твои мысли, которые ты выражаешь через свою деятельность. Я задаюсь вопросом: что, если такой русский человек, как ты, который — коренной россиянин, который родился в России, всю жизнь служит ей, — и я, наполовину еврей, наполовину русский, ни дня не живший в России, чувствую Правду в твоих мыслях, вижу смысл в твоих делах? И пришёл к выводу: Россия сейчас исполняет (через таких людей, как ты) очередную миссию по спасению мира. Это не высокопарные слова. Поверь мне, может, я не очень разбираюсь в современной российской жизни, но зато хорошо знаю жизнь Запада — и север здесь юг. Миллионы русских людей, живущих за границей (и миллионы нерусских людей), поддерживают ценности, которые несёт миру Россия. Миссию не выбирают, наоборот — она выбирает. И это — Ноша. Зачастую и сам народ не понимает всего величия и ответственности этой Ноши. Как евреи: не понимали — и как следствие разбитые скрижали на Синае и распятие в Иерусалиме. И тем не менее миссию о Едином Боге донесли. Так и русские через века своей истории несут Миссию о Правде.
Благодарен Вам от всей души за прекрасный цикл фильмов «Вечная Отечественная», за «Уроки русского» и, конечно, за создание нового общественного движения «За правду» и новой политической партии!
На политической сцене нет политика, с которым я был бы столь солидарен, как с Вами.
В кругу моих знакомых есть трое родившихся в 1975-м, и порою мне кажется, что именно на вашем поколении ещё и держится Русь последняя. Вы видите, как нужна идея, способная сплотить страну, объединить людей, и не только видите, но уже и «ополчение» собираете. Необходимо искать точки соприкосновения между коммунистами и монархистами, указывая первым на то, что и Ленин ошибался, проводя богоборческую политику, а вторым на то, сколько всего полезного дала народу советская власть. На мой взгляд, первыми по-настоящему социалистическими обществами были христианские общины первых веков, Деяния же и послания Святых апостолов являются тому свидетельством. [ «И никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее» (Деяния 4:32); «Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чём кто имел нужду» (Деяния 4:34–35); «Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка; а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтобы была равномерность» (Кор. 8:14)].
Строители советской власти, на мой взгляд, воспользовались в некотором смысле их опытом. Тем, кто сожалеет о падении монархии, стоит непрестанно напоминать, что не Ленин, не рабочий и не крестьянин свергли царя, а его высокое окружение, те самые элиты. Да и демонтаж монархии в России вполне мог быть задуман «западными партнёрами» в рамках Большой игры. Гроза же Октябрьской революции разразилась тогда, когда разница потенциалов, как в доходах, так и в целом в мировосприятии между пришедшими к власти капиталистическими элитами и народом достигла предела. Самодовольство, пресыщенность и высокомерие высших классов более не могло сосуществовать в одном обществе с нищетой и озлобленностью низших. Да, были меценаты, кто строил больницы для бедных, дома трудолюбия, открывал сиротские приюты, — но было ли это государственной политикой в стране, где, например, вполне легально работали публичные дома? Жаль тех меценатов, кто, сделав много хорошего для простых людей, сгинул или лишился всего имущества в урагане классовой войны, как безмерно жаль и множество невинно убиенных священников и мирян, но так ведь всегда стоит помнить о том, что за грехи виновных страдают невинные. Многовековое игнорирование Российскими монархами интересов простого народа и кровь, пролитая претендентами в борьбе за престол (как Вы точно заметили в «Уроках русского», в выпуске, посвящённом Николаю II), стали, по моему мнению, духовными истоками Русской революции.
Сочувствующих белому движению хочется спросить, с чего они взяли, что победа оного привела бы к реставрации царской власти в России в целом и династии Романовых в частности? Куда вероятнее выглядит вариант, при которым командующие фронтов, уже вкусившие неограниченной власти на местах, после победы над большевиками стали бы делить власть между собой. Ещё вероятнее то, что они бы стали удельными князьями, поделившими Россию на несколько областей-государств, а по сути — колоний Англии, Франции, Германии и Японии. В пользу этой версии говорит уже то, что кредитовались и закупали оружие эти борцы с большевизмом у «западных и восточных партнёров», которые менее всего были заинтересованы в возрождении Российской государственности.
Точкой сборки и единения народов, населяющих Россию, должна быть прежде всего общая история. Желание сохранить то, что было создано нашими предками в территориальной, культурной, социальной, научной и промышленной областях. Желание того, чтобы их достижения не стали пылью и их могилы не исчезли в надвигающемся новом мировом порядке. Чувство сопричастности и благодарности делу предков.
Ещё одно: в «Уроках русского» в выпуске «Дорога к храму» вы говорили о необходимости восстановления многочисленных разрушающихся храмов, хотелось бы упомянуть о двух значительных особенностях, о которых Вам, возможно, известно, но всё же.
Увы, некоторые из порушенных храмов лишились не только своего облика и духовенства, но и сёл, некогда окружавших их. Таким образом, находясь вдали от населённых пунктов, они останутся без паствы, если будут восстановлены. Как в этом случае быть священнику? Служить в пустом храме? Но как его содержать? Жить натуральным хозяйством, а храм освещать лучинами? За электричество ведь нужно платить. Служить лишь по праздникам, приезжая из другого прихода, — также не лучший, хотя и встречающийся, вариант. Поэтому, восстановление подобных храмов нужно проводить вместе с возрождением села, правда, для этого придётся искать состоятельных энтузиастов, готовых приобрести землю в глуши и построить не только собственное жильё, но и восстановить храм. Или восстанавливать такой храм как монастырь-пустынь.
На этом пока что всё. Если чем-либо могу быть полезен партии «За Правду», буду рад помочь.
Решил вам всё-таки написать.
Собирался сделать это давно, но всё думал, надо ли. Я очень люблю книги, звучит, возможно, банально, но, глядя на своих сверстников, понимаешь, что это редкое явление сейчас. Читать не модно. У меня в жизни сложилось чуть иначе. Может быть, потому, что я незрячий, и информацию получаю не визуально, поэтому мимо меня в своё время прошли все популярные фильмы, сериалы и т. д. Может быть, потому, что в своё время, в детдоме, где я жил, мне попались несколько хороших людей, которые давали мне кассеты — и я сутками сидел у магнитофона. Книги я читал и читаю запоем, менялся возраст, менялись вкусы. Года 2 назад наступил такой момент, когда я не знал, что читать, ибо всё уже было прочитано, как мне казалось, ничего особо не радовало. Я часто натыкался на фамилию Прилепин, но как-то пропускал мимо себя. Позже, слушая «Жду чудо-2» группы «25/17», я услышал посыл, адресованный вам Андреем Бледным. Решил всё-таки ознакомиться. Не буду сейчас восторженно восклицать, как вы прекрасны, это уже делали. Скажу лишь, что я читал книгу за книгой. Мне было 15 лет, возраст, когда ещё мало сформирован, мечешься, не зная куда податься. Вы и ваши книги стали определённым вектором в жизни. Я много вас читаю, смотрю, пытаясь как-то отследить то, чем занимаетесь. Когда начались все эти события в Украине, я ждал, что вы туда поедете. Так и случилось. Я не буду много писать дальше, скажу лишь вот о чём. Последнее время, когда меня спрашивают: что бы ты сделал, если бы смог видеть, — я отвечаю: первым делом купил бы билет и уехал в ДНР в ополчение.
2014-й.