Вечернее небо над Афинами, темно-синее, необъятное, усыпанное трепещущими звездами, поистине сказочно прекрасно.

Совсем иным видишь это небо сквозь решетку тюремной камеры. А мне приходится глядеть на него именно так. Блеск южных звезд меня отнюдь не трогает, и если я и просунул нос между железными прутьями, то лишь ради того, чтоб избавиться от тяжелого запаха мочи, которым пропитана камера.

— Ты жалкий предатель, и все тут! — слышится хриплый голос у меня за спиной.

Я не отвечаю и, прильнув к решетке, жадно вдыхаю ночной холодок.

— Мы гибнем по тюрьмам во имя социализма, а предатели вроде тебя бегут от него! — продолжает тот же голос за спиной.

— Заткнись, скотина! — бормочу я, не оборачиваясь.

— Гнусный жалкий предатель, вот ты кто! — не унимается человек в глубине камеры.

Оба мы едва языком ворочаем, потому что обмениваемся подобными репликами с неравными промежутками вот уже пятые сутки. С тех пор как пять дней назад этот тип попал в мою камеру, а у меня хватило ума проговориться, что я бежал из Болгарии, он без конца твердит, что я негодяй и предатель. Македонец откуда-то из-под Салоник, он величает себя крупным революционером, хотя, по-видимому, это обычный провокатор и приставлен ко мне с целью выведать что-нибудь. Меня вовсе не интересует, кто он такой, и я готов даже брань его сносить, постарайся он хоть как-то разнообразить ее. Но когда тебе по сто раз на день, словно испорченная пластинка, повторяют «жалкий предатель», это в конце концов начинает надоедать.

Сосед по камере еще раз произносит свой рефрен, но я не отзываюсь. Он затихает. Обернувшись, я направляюсь к дощатому топчану, покрытому вонючей дерюгой, который служит мне кроватью. Чистый воздух подействовал на меня как снотворное, и я вытягиваюсь на топчане, чтобы немного подремать. Потому что, едва заметив, что я уснул, меня торопятся разбудить. Ведут в пустую полутемную комнату, направляют в глаза ослепительный свет настольной лампы и принимаются обстреливать вопросами, всегда одинаковыми, неизменными, как ругань моего соседа:

— Кто тебя перебросил через границу?

— С кем тебе приказано связаться?

— Какие на тебя возложены задачи?

На каждый из этих вечных вопросов вечно следует один и тот же ответ. Но ответ всегда вызывает новый вопрос, на который я даю неизменно тот же ответ, затем опять вопрос, и так продолжается часами, до тех пор пока от яркого света у меня перед глазами не поплывут красные круги и от изнеможения не задрожат колени. Иногда ведущий допрос внезапно вскакивает и орет мне в лицо:

— А! Прошлый раз ты говорил другое!

— Ничего другого я не говорил, — сонно отвечаю я, изо всех сил стараясь не свалиться на пол. — И не мог сказать ничего другого, потому что это сама правда.

Частенько у допрашивающего выдержки оказывается меньше, чем у меня, и тогда, чтобы дать волю своим нервам, он отвешивает мне одну-две затрещины.

— Дурачить нас задумал, а? Твою мать!.. Теперь ты узнаешь, как здесь допрашивают вралей вроде тебя!

Однако, если оставить подобные отклонения в стороне, допрос ведется все тем же способом: одни и те же вопросы, одни и те же ответы, потом опять все сначала, по нескольку часов подряд, стоит мне только задремать на вонючем топчане.

Но вот сегодня дела приняли иной оборот. Меня отвели не в пустую комнату, а в другую — поменьше. За письменным столом низкорослый щекастый человек с блестящей лысиной. Знаком отослав стражника, он указывает мне на стул возле письменного стола и предлагает закурить. Первая сигарета за шесть месяцев. Хорошо, что я успеваю сесть. Иначе наверняка свалился бы — так меня шатнуло.

Щекастый терпеливо выжидает, пока я сделаю несколько затяжек, потом говорит, добродушно усмехаясь:

— Ну, поздравляю вас. Вашим мукам приходит конец.

— В каком смысле?

— Мы возвращаем вас в Болгарию.

Меня охватил такой неподдельный ужас, что человек за столом, будь он даже круглым идиотом, и то, наверно, заметил бы это. Но хотя щекастый наблюдает за мной очень внимательно, он и виду не показывает, что обнаружил во мне какие-то перемены.

— Ну и как, вы довольны?

Я молчу, силясь подавить испуг, потом машинально делаю затяжку и медленно произношу:

— Значит, отсылаете, чтоб меня ликвидировали… Но скажите, ради бога, что вы от этого выиграете?..

— Да будет вам! — успокоительно машет рукой щекастый. — Никто вас не ликвидирует, самое большее — поругают слегка за то, что не выполнили задание. Но вы им объясните, что в Греции дураков нет. Верно?

И опять добродушно усмехается.

— Послушайте! — восклицаю я взволнованно. — Уверяю вас, что меня ликвидируют! Пожалуйста, не возвращайте меня туда!

— И это возможно! — неожиданно соглашается человек за столом. — Но в таком случае вас сгноят в здешних тюрьмах. Мы в болгарских коммунистах не нуждаемся. У нас своих хватает.

— Никакой я не коммунист. Иначе зачем бы я бежал. Если находите нужным, отправьте меня в тюрьму, только не отсылайте меня туда! В тюрьме все-таки живешь…

— Решено, — весело бросает толстяк. — Хотя там вас ждет такая жизнь, что вы сами предпочтете смерть.

Потом вдруг добавляет, уже иным тоном:

— Лучше сознайтесь. Сознайтесь, и я торжественно обещаю сразу же вас вернуть. Ничего мы вам не сделаем. Никакого преступления вы совершить не успели, так что получится вроде от ворот поворот…

— Но поймите же, ради бога, не в чем мне сознаваться! — кричу я в отчаянии. — Я вам сказал чистую правду: бежал, чтоб пожить на свободе! Бежал, потому что там для меня нет жизни! Бежал, бежал, вы понимаете?!

Человек выбрасывает вперед свою пухленькую руку, как бы защищаясь от моей истерии, а другой нажимает кнопку звонка.

— Уведите его!

Страж выводит меня за дверь, тумаком указывает направление, и я иду по длинному пустому коридору, пытаясь собраться с мыслями. А какой-то смутно знакомый голос издевательски шепчет мне на ухо: «Ступай пожалуйся отцу с матерью!»

Это было перед обедом, а сейчас уже вечер, и никто ко мне не приходит. Будто все на свете забыли обо мне, кроме моего соседа, который неукоснительно напоминает каждые пять минут, что я предатель. Обо мне забыли. И все же я уверен: стоит мне попытаться уснуть, как тут же придут меня будить.

Постель на топчане отвратительно грязная, насквозь пропитанная человеческим потом. Я лежу на спине, чтоб держать нос подальше от вонючей дерюги, и стараюсь не думать о том, что меня ждет. Все возможные варианты я уже перебрал в уме и решил, как действовать в каждом данном случае, так что с этим покончено. Больше ломать голову не имеет смысла, это только утомляет. Так же, как нападки соседа по камере.

— Вставай!

Голос идет откуда-то издалека, и я не обращаю на него внимания.

— Вставай!

Голос становится более ясным, даже осязаемым. Я слышу его и ощущаю пинок в бок. Значит, я не ошибся. Едва успел забыться, как меня уже будят.

Открываю глаза. Часовой пинает меня тяжелым сапогом. Рядом с ним — один из моих постоянных допросчиков.

— Вставай, ты что, оглох!

Меня приводят в ту же комнату, где принимал щекастый. Но сейчас щекастого нет. Вместо него у темного окна стоит спиной к двери стройный седоволосый мужчина в сером костюме безупречного покроя. Мои провожатые удаляются и закрывают за собою дверь. Как бы не заметив моего появления, мужчина еще с минуту напряженно глядит в окно, потом медленно оборачивается и с любопытством разглядывает меня.

— Господин Эмиль Бобев?

Я киваю утвердительно, несколько удивленный титулом «господин», — пока что меня тут никто не называл господином.

— Меня зовут Дуглас. Полковник Дуглас, — объясняет мужчина в сером.

Я снова киваю, ожидая, что будет дальше. Это «дальше» выражается в том, что мне подносят пачку «Филипп Морис».

— Курите?

Я киваю в третий раз, беру сигарету, закуриваю, хватаясь на всякий случай за угол письменного стола.

— Садитесь!

Я опускаюсь на стул. Седоволосый тоже садится, но не в кресло, а на край стола, глубоко затягивается и снова пристально смотрит на меня своими бесцветными глазами. Он весь какой-то бесцветный, будто облинялый от частого умывания: брови цвета соломы, бледные, почти белые губы, светло-серые глаза.

— Превратности судьбы, да?

По-болгарски он говорит правильно, но с сильным акцентом.

— То есть? — настороженно спрашиваю я.

— То есть рвались на свободу, а угодили в тюрьму! — отвечает мужчина в сером и неожиданно разражается смехом, слишком звонким для такого бесцветного человека.

— Нечто в этом роде, — бормочу я, впадая в приятный транс от никотинового тумана.

— Наша жизнь, господин Бобев, сплошная цепь превратностей, — назидательно произносит седоволосый, обрывая смех.

Я молча курю, все еще пребывая в никотиновом трансе.

— Значит, все дело в том, чтобы суметь дождаться очередной превратности, которая может оказаться приятнее настоящей.

Рассуждения человека банальны, но не лишены логики, и я не вижу оснований прерывать его. Похоже, однако, что он рассчитывает вовлечь меня в разговор.

— А могли бы вы спокойно и откровенно рассказать мне о превратностях вашей жизни попросту, как своему другу?..

— Опять? — Я бросаю на него страдальческий взгляд.

Седоволосый вскидывает бесцветные брови, словно его удивляет подобная реакция. От этого мое раздражение усиливается.

— Послушайте, господин Дуглас, вы говорите о превратностях, но тут дело совсем не в них, а в самом обычном тупоумии. Эти глупцы, которые в течение полугода по три раза в день вызывают меня на допрос, не могут взять в толк, что я не агент болгарской разведки. Я выложил им все как на духу, но эти идиоты…

— Ш-ш-ш! — заговорщически останавливает меня человек в сером и, приложив палец к губам, осторожно оглядывается, словно видит притаившегося за стеной слухача.

— Плевать мне на них! — раздраженно кричу я. — Пусть себе слушают, если хотят! Пускай знают, что они идиоты…

— Да-а-а… — неопределенно тянет полковник. — А как вы отнесетесь к тому, если мы продолжим разговор в более подходящей обстоновке? В более уютной, где вы могли бы успокоиться и прийти в себя…

— Я уже не верю в чудеса, — произношу я равнодушно. — Ни во что больше не верю.

— Я верну вам эту веру, — ободряюще говорит седоволосый, поднимаясь. — У вас есть друзья, господин Бобев. Друзья, о которых вы даже не подозреваете.

— Я Эмиль. Меня прислала Франсуаз.

— А, прекрасно. Хорошо доехали? — спрашивает человек за письменным столом.

Мне бы следовало ответить: «Отвратительно. Меня передавали с рук на руки, словно почтовую посылку». Но человеку за столом, должно быть, решительно наплевать на то, как я доехал, поэтому я говорю:

— Спасибо. Все было очень хорошо.

— Садитесь, — знаком приглашает человек. — Курите?

Мне бы следовало сказать: «Да, только не эти, так как я уже знаю вкус этих галуаз бльо». Вместо этого я опять благодарю и с опаской закуриваю забористую папиросу.

С полминуты человек за письменным столом наблюдает за мной открыто, по-деловому, в то время как я изучаю его исподтишка. У него острый нос, острый взгляд и горизонтальные, словно созданные для погон, плечи. Смуглое лицо и коротко подстриженные, как щетка, седые волосы дополняют его военно-штатский вид.

— Значит, вы Эмиль. А меня зовут Леконт. Что вы можете рассказать о себе, господин Эмиль?

Начинаю как попало, уверенный, что монолог мой рассыплется на ответы, разделенные вопросами. Так и происходит. Два часа спустя, когда вопросы исчерпаны, в комнате отчаянно накурено, а меня слегка подташнивает от крепчайшего табака; господин Леконт открывает новую страницу:

— Ладно. Все это уже более или менее известно. Нас в данном случае больше всего занимают ваши отношения с Младеновым. Как вам кажется, смогли бы вы стать его доверенным лицом?

— Я уже являюсь таковым.

— Советую вам не возлагать особых надежд на то, что вы спасли ему жизнь. Человечество, знаете, состоит преимущественно из неблагодарных.

— Я стал его доверенным лицом задолго до происшествия на границе. То обстоятельство, что он доверил мне подготовку побега, что-нибудь да значит. И потом, заранее предвидя, что тут не все будут встречать его с цветами в руках, а некоторые усмотрят в его приезде угрозу для собственной карьеры, он говорил мне, что ему наверняка понадобится преданный помощник и этим помощником он сделает меня.

— Хорошо, будем надеяться. Предчувствия относительно здешней ситуации не обманули вашего приятеля. Что ни говори, Младенов — солидная политическая фирма, а это как раз и лишает покоя тех, кто боится за свои места.

Леконт встает и делает пять шагов в сторону окна, из которого видна почерневшая от сажи, ноздреватая от сырости глухая стена. От этого в комнате царит полумрак, и, хоть сейчас на улице полдень, здесь под запыленным абажуром тускло светит электрическая лампочка. Опираясь костистыми руками на подоконник, Леконт смотрит в окно, будто там есть на что смотреть. Потом неторопливо поворачивается и снова идет ко мне. Я бы тоже не прочь пройтись по комнате, размять онемевшую поясницу, но это неудобно, и я продолжаю сидеть, уставившись глазами в заваленную окурками фаянсовую пепельницу.

Сев за стол, Леконт сверлит меня взглядом.

— Эмигрантский центр, в котором вам предстоит работать, действует в основном в трех направлениях: пропаганда среди эмигрантов, издание журнала и прочее; сбор информации о положении Болгарии через соотечественников, прибывающих на время в Париж; обработка последних при необходимости, с целью убедить их не возвращаться на родину. Эти виды деятельности, разумеется, представляют для нас известный интерес. Однако больше всего нас интересует деятельность Центра или некоторых его видных представителей в пользу американской разведки.

Леконт выдвигает ящик стола с таким озабоченным видом, будто хочет извлечь оттуда некий секретный документ, но вынимает всего лишь новую пачку «галуаз». Медленно вскрыв ее, он подозрительно разглядывает содержимое, как бы желая удостовериться, что сигарет действительно два десятка.

— Благодарю. Я накурился.

— Курите, пока молоды. В моем возрасте курение уже связано с угрызениями, — бормочет Леконт.

Это замечание не мешает ему закурить. Он делает глубокую затяжку и выпускает через ноздри своего острого носа две мощные струи дыма.

— Американцы, разумеется, наши союзники, но это не мешает им действовать по своему усмотрению, не считаясь с нами. А нам далеко не безразлично их поведение, особенно на нашей территории. Все это, конечно, относится к области высокой политики, но непосредственно связанные с ней мелкие задачи придется решать нам с вами. А состоят эти задачи в следующем.

Леконт снова встает, прислоняется спиной к стене за письменным столом, где висит административная карта Франции, и начинает излагать мои скромные обязанности, для пущей наглядности жестикулирая рукой, держащей сигарету.

— Ясно? — спрашивает он.

— Ясно.

— Повторите, я должен знать, что вы все поняли.

Я повторяю.

— Хорошо, — кивает Леконт. — Не вижу необходимости подчеркивать, что все ваши действия надлежит держать в полном секрете. В противном случае это может вызвать массу неприятностей для нас, не говоря уже о вас самом. Надеюсь, вы сумеете проявить находчивость в любых обстоятельствах.

— Я тоже надеюсь, — скромно отвечаю я.

Леконт пронзает меня взглядом.

— К примеру, вам предстоит встреча с мсье Пьером. Как вы удостоверитесь, что за вами не следят?

— Я быстро оглянусь, сворачивая за какой-нибудь угол.

— Хорошо, — кивает Леконт. — А если позади окажется несколько человек, как вы установите, кто из них за вами следит и следит ли на самом деле?

— Пройдя еще немного, я круто поверну обратно, будто шел не в том направлении. На следующем углу снова оглянусь, чтобы убедиться, не идет ли кто из них за мной следом.

— Очень хорошо, — кивает Леконт. — А установив, что кто-то за вами действительно следит, как вы от него избавитесь?

— Остановлюсь возле первой же витрины, пропущу его вперед, а затем притаюсь за чьей-нибудь парадной дверью.

— Отлично, — с удовлетворением кивает Леконт. — Хотя я на вашем месте дал бы ему кулаком в зубы. Да так, чтоб он остался на месте.

Глядя на меня с убийственным снисхождением, он гасит в пепельнице сигарету и нажимает кнопку звонка.

— Мой бедный друг, теперь вам придется пройти хотя бы самую элементарную выучку. Иначе вы вряд ли сумеете определить даже номер ботинок вашего Младенова.

В дверях показывается унтер-офицер в черной форме.

— Позовите Мерсье, — приказывает Леконт.

Потом снова обращается ко мне:

— А что, если вам маленько отдохнуть где-нибудь близ Фонтенбло, на небольшой вилле?

Мне не терпится сказать: «У меня уже в печенках ваши виллы», но я молча жду появления упомянутого Мерсье.

Если кто надеется что-нибудь узнать от меня о Париже, советую ему, не теряя времени, купить «Голубой путеводитель». Там обо всем рассказано — может быть несколько скучновато, зато исчерпывающе. Мой Париж не имеет ничего общего с тем, что о нем известно из путеводителя, где фигурируют Эйфелева башня, Обелиск, Пале Бурбон, Мадлена и прочие достопримечательности.

Сдавая меблированную мансардную комнату с импозантным названием «студия» с маленькой кухонькой и совсем крохотной ванной, хозяин расхваливал чудесный вид, открывающийся на цинковые крыши города. Девяносто две узенькие полуистертые каменные ступеньки ведут из студии на улицу. Сама улица — два ряда прокопченных до черноты фасадов с магазином ортопедических механизмов на углу. За ней вторая — с булочной, бакалейной лавкой, мясным и винным магазинами. Затем еще две улицы без всяких магазинов. А дальше уже описанная Рю де Паради, кафе «У болгарина», здание, где находится Центр. Вот он каков, мой Париж.

Центр занимает огромное помещение из шести полутемных комнат, куда и на час за весь год не проникает солнечный луч. На входной двери латунная табличка с надписью «ИМПЕКС» — анонимное товарищество, но это лишь декорация и адрес для присылки счетов за электричество. У Димова, Кралева и Младенова отдельные кабинеты. В двух комнатах располагается так называемая редакция, сиречь мы с Милко и Тони. Последняя комната нечто среднее между складом и архивом. На кухне хозяйничают Ворон и Уж — варят кофе для начальства и гостей, чистят свои пистолеты и обсуждают события, насколько им доступен смысл заголовков утренних газет.

Уж — обыкновенный грубиян с багровой рябой физиономией и запасом бранных слов в обиходе. Ворон мне и вовсе противен. Эта антипатия столь органична, что стоит мне взглянуть на его долговязую фигуру в неизменном черном костюме, как меня начинает тошнить. У него вытянутая, похожая на тыкву голова с жиденькой темной растительностью на макушке, толстый обвислый нос, как бы заглядывающий ему в рот, и желтые конские зубы, постоянно обнажаемые в улыбке, в которой нет ничего веселого. Я возненавидел его с первого взгляда, и, насколько могу судить по его обращению, он отвечает мне полной взаимностью. Что-то вроде любви с первого взгляда, только наоборот.

Я состою на службе целый месяц — срок вполне достаточный, чтоб уладить свои личные дела. За фантастическую для меня плату я снял упомянутую «студию». Купил три костюма, готовых разумеется, потому что внешний вид, на мой взгляд, зависит не от покроя костюма, а от твоего собственного покроя, из чего следует, что скроен я недурно. Одну из редакционных комнат я превратил в свою канцелярию, тогда как во второй разместились Тони и Милко, притом без всяких возражений, так как большую часть времени они проводят в кафе. И, наконец, я обзавелся собственным «ягуаром», купленным в рассрочку в комиссионном магазине.

Мой «ягуар» вызвал в Центре определенное оживление. Димов не преминул заметить, что каждый прибывающий сюда первым долгом торопится обзавестись машиной, пусть это будет самая последняя колымага. Тони возразил, что «ягуар» отнюдь не колымага, а очень даже славная машина, только в давно прошедшем времени. Ворон удовлетворился тем, что пнул ногой брызговик в порядке испытания его на прочность, отчего чуть не развалил весь кузов. Даже Младенов отечески пожурил меня за легкомыслие — мне следовало-де посоветоваться, прежде чем выбрасывать такие деньги.

Но я был вполне доволен своей находкой, принимая во внимание одну маленькую деталь: под старой обшивкой «ягуара» таился новехонький мощный мотор, о чем знали только мы с Леконтом.

Если не принимать во внимание насмешек по поводу сделанного мной приобретения, мой престиж в Центре в первый же месяц значительно упрочился, особенно после выхода журнала. Младенов был совершенно прав. Этот журнал делался и оформлялся столь неграмотно, что улучшить его не стоило больших усилий даже при самых скромных познаниях. Книжка, выпущенная под моим руководством, так выгодно отличалась от предыдущих, что вызвала в Центре настоящий фурор. Даже Кралев не нашел к чему придраться и только спросил:

— Во что же нам будет обходиться это удовольствие?

— Расходы останутся прежними.

— Ясно. Сразу видно, что человек знает свое дело, — великодушно признал Димов, подбросив связку ключей с эмблемой скорпиона.

А бай Марин лишь хитро подмигнул: дескать, не говорил ли я вам, что это золотой парень?

Кроме журнала, я ничем другим не занимаюсь, чтоб раньше времени не выделяться в Центре. И может быть, именно поэтому доверие ко мне постепенно крепнет. Я не сую нос в чужие дела, ни перед кем не заискиваю, не ищу чьей-либо дружбы и даже, если нечто интересное само бросится мне в глаза, делаю вид, что не заметил.

Первое время меня удивляло, что в Центре работают всего пять человек, из которых один фактически ничего не делает, а двое других занимаются журнальчиком, распространяемым среди горстки эмигрантов. Потом я понял, что с деятельностью Центра связано гораздо больше лиц. Это были безымянные субъекты, различные по возрасту и материальному положению — насколько можно было судить по их обличью и одежде. В своих посещениях они придерживались какого-то неизвестного мне расписания, принимали их Кралев или Димов, а некоторых — Тони, используя для этого комнату-склад. Визиты были очень коротки, и это навело меня на мысль, что сведения в Центр доставлялись в письменной форме. Выбрав удобный день и час, я проверил свою догадку. И она подтвердилась.

С нависшего неба падают длинные струи проливного серо-зеленоватого дождя. Мы ютимся под навесом буфета в городском парке; с трех сторон дождь льет такой густой и обильный, что мне кажется, будто мы ограждены какими-то блестящими полупрозрачными завесами.

Уже два понедельника подряд я прихожу на это условленное место, заказываю неизменный кофе и достаю зеленые «житан», но человек с заурядным лицом, которого я про себя называю банальным именем «мсье Пьер», не приходит, чтобы произнести свое: «Разрешите?» — и тоже достать сигареты. А сегодня вот появляется другой, садится, ни о чем не спрашивая, и вместо зеленых «житан» достает измятую пачку «галуаз».

Мы сидим, огражденные завесой ливня, и военная физиономия мсье Леконта столь мрачна, что я предпочитаю смотреть на мутные потоки дождя.

— Кто-нибудь шел за вами следом?

— Какой-то тип, чье лицо я вроде бы смутно припоминаю. Должно быть, из эмигрантов. Оторвался от него на площади Республики.

— Вы уверены, что он был один?

— Вполне.

— Впрочем, это уже не имеет особого значения, — безучастно заявляет мсье Леконт. — Мы считаем вашу миссию законченной, и пришел я на свидание лишь с целью сказать вам об этом.

— Меня упрекать не в чем, — оправдываюсь я. — Сделал что мог.

— Не спорю, — сухо отвечает мсье Леконт. — Все дело в том, что вы уже вышли из игры. Мы не дали ликвидировать вас, но вы теперь вне игры.

— Я продолжаю работать в Центре…

— Да, но они терпят вас только потому, что не хотят иметь дела с нашей полицией. Отныне не вы за ними будете следить, а они за вами. Вы амортизированы, если вам понятен смысл этого слова.

Очень даже понятен. Я понимаю и то, что, не будь проливного дождя, мсье Леконт, наверное, ушел бы с этими словами, оставив меня одного. Для него я уже не существую. Бракованная деталь механизма, снятая и выброшенная в железный лом. Завтра меня выбросят и из Центра, лишь только пронюхают, что французские органы мною больше не интересуются. Иди вешайся. Или ворочай мешки с картофелем на овощных рынках.

— У меня есть дельное соображение, — бросаю я наудачу. — Хочу предложить радикальное решение задачи.

Разумеется, самое радикальное решение — закрыть Центр, однако я уверен, что это не понравится не только американцам, но и французам. Эмигрантский Центр всегда может пригодиться.

— Что ж, говорите, — бормочет мсье Леконт.

Ему явно наплевать на мои соображения, но раз дождь не утихает, почему бы не выслушать меня?

— Вы совершенно правы, что я больше не в состоянии выполнять задачи, подобные тем, какие выполнял до сих пор. Но мне трудно согласиться с тем, что я уже вне игры, пока в моих руках есть такой козырь, как Младенов.

— Если вам мнится, что ваш Младенов может сойти за какой-то козырь… — кисло усмехается мсье Леконт.

— Послушайте, мсье Леконт, я вовсе не претендую на то, чтоб знать больше, чем полагается знать пешке вроде меня, но не считаете ли вы, что для вас было бы гораздо удобней самому руководить Центром вместо того, чтоб с такими трудностями следить за происходящим там?

— Каким это образом? — резко спрашивает француз.

— А вот каким: отстранить Димова и Кралева, а во главе Центра поставить кого-нибудь вроде Младенова, который будет действовать по моей, то есть по вашей, указке.

— Мерси за совет, — снова криво усмехается мсье Леконт. — Если бы могли запросто распоряжаться Центром, то будьте уверены, не стали бы прибегать к вашим услугам. У нас есть ряд соображений — излагать их перед вами нет надобности, — в силу которых наше прямое вмешательство исключается. Если в тот вечер наши люди маленько поприжали банду, чтоб выручить вас, то это чистейший блеф, осторожное предупреждение, чтоб они не слишком усердствовали…

Леконт умолкает, так как из павильона вышел кельнер, желая, очевидно, напомнить своим присутствием, что занимать зря столики в заведении неприлично. В эту пору и в такой дождь на террасе мы единственные клиенты.

— Что возьмете? — спрашивает мой собеседник.

— То же, что и вы. Так по крайней мере будет больше уверенности, что вы не закажете для меня отраву.

— Два кофе и два перно, — говорит Леконт кельнеру.

И, выждав пока тот исчезнет, продолжает:

— Ни заказывать, ни рекомендовать вам отраву я не собираюсь. Просто перемените профессию и радуйтесь тому, что спасли свою шкуру. Это все же что-нибудь да значит.

— Простите, — говорю я, — но мы, видимо, не поняли друг друга. Когда я упомянул о том, что Димов и Кралев должны быть устранены, я, в сущности, имел в виду, что они самоустранятся.

— То есть?

— Я уже две недели ломаю голову над этим вопросом и, как мне кажется, нащупал правильное решение. В соответствии с созревшим у меня планом в Центре должна разгореться такая междоусобица, что и Димов, и Кралев, да и все прочие, если хотите, сами устранят друг друга, после чего мы с Младеновым сможем взять руководство на себя. Вам ничего делать не придется, понимаете? Они сами устранятся, убрав друг друга.

Мсье Леконт задумчиво смотрит в парк, как бы оценивая, есть ли в моем предложении хоть малая толика здравого смысла. Дождь слабеет. Вместо ливневых струй ветер бросает тучи мелкой водяной пыли, и перед нами в сырой мгле открывается густая зелень Бют-Шомона с пологими травянистыми склонами, искусственными бетонными скалами и озером, полным застоявшейся темно-зеленой воды.

Кельнер приносит заказ, окидывает недовольным взглядом небо и бормочет: «Какая ужасная погода», — но, убедившись, что нас погода не волнует, возвращается в павильон.

Мсье Леконт отпивает кофе и закуривает забористую «галуаз». Потом посматривает на меня, внимательно и несколько удивленно, будто лишь сейчас заметив мое присутствие.

— Что ж, верно. Это идея. Я пока ничего определенного не говорю, — он предупредительно поднимает руку, — но это идея. Чтоб как-то о ней судить, надо знать, какие имеются реальные возможности для ее осуществления. Расскажите мне более подробно о вашем плане.

«Горизонт слегка проясняется», — объявляю я себе, хотя именно в этот момент дождь снова припускает, и полупрозрачные завесы из струй опять опускаются вокруг нас, с мягким шумом и плеском падая в траву. Я закуриваю «зеленые», думая с некоторой горечью о том, что даже сигареты для меня выбирают другие люди. Возвращаясь к действительности, начинаю излагать свой план.

— Это идея, — повторяет мсье Леконт, внимательно выслушав меня. — Больше пока я ничего не говорю и вообще в данный момент не могу ответить вам ни «да», ни «нет».

Дождь снова заметно утих.

Француз смотрит в небе, потом переводит глаза на мою разочарованную физиономию.

— Пошли?

Он вынимает из кармашка измятую банкноту и оставляет ее на столе. Мы неторопливо идем по мокрой гальке аллеи, поднимающейся на холм. Добравшись до его вершины, останавливаемся ненадолго под высокими деревьями, с которых сцеживаются зеленоватые тени и капли воды. Перед нами по другую сторону холма, в низине у наших ног вьется среди унылых пригородов желоб железной дороги. Рядом с икусственным оазисом — бедняцкие кварталы. Рельсы, бурые насыпи, черные от сажи стены строений. Здесь берет начало жизнь.

— Ладно, — кивает мсье Леконт как бы в ответ на мои невысказанные слова. — Если ваш проект будет принят, вам дадут точные инструкции. Если же нет, считайте, что мы никогда не были знакомы.

— Ясно. Как мне узнать ваш ответ?

— Об этом не беспокойтесь. Найдем способ связаться с вами. Вам куда? Потому что мне в обратном направлении.

— Мне все равно.

— Хорошо. Тогда я спускаюсь.

Кивнув мне, он шагает вниз по аллее, а я продолжаю глядеть на линию железной дороги, врезающуюся в темные массивы пригородных зданий, над которыми снова хлещет дождь.

Вот наконец и солнце, и притом не плавающее во мгле, а ясное и теплое. И в самый раз, если учесть, что уже май. Я не фермер, и погода для меня особого значения не имеет, но даже самое безотрадное ремесло становится как бы более сносным, когда выглянет солнце.

Однако солнечно лишь от дома до Центра. В здании Центра о погоде можно узнать только из газет — тут всегда сумрачно и сыро, как в ущелье в зимний день. У меня вечно горит настольная лампа. Я не тружусь даже раздвигать пыльные бархатные портьеры — светлее от этого в комнате все равно не станет.

По столу у меня разбросана корректура очередного номера журнала. Последняя корректура — сверстанная. Через три-четыре дня журнал начнут печатать, а несколькими днями позже он выйдет в свет. Как только пахнущая типографской краской книжка будет положена Димову на стол, я буду уволен. Этот вопрос уже решен. Поэтому мной никто больше не занимается, и даже Кралев не обращает на меня внимания.

Быстро просмотрев корректуру, я отношу ее Милко в соседнюю комнату. К моему удивлению, молчальник оживленно разговаривает с Лидой. Истины ради должен сказать, что в данный момент разговаривает Лида, но Милко слушает ее с явным участием. С не меньшим удивлением я устанавливаю, что они уже перешли на «ты», в то время как мы с Лидой все еще на «вы», и даже не на «вы» — просто обходимся холодными кивками.

Милко прерывает разговор с Лидой, чтоб выслушать мои указания относительно того, каким шрифтом набрать заголовки, а молодая женщина тем временем с безучастным видом смотрит в окно, хотя, кроме серых стен, там ничего увидеть нельзя. Затем молчальник начинает листать корректуру, чтоб посмотреть, велика ли правка, а я сажусь за стол Тони и рассматриваю обложку с отпечатанным на ней содержанием. Оторвавшись от окна, Лида снова подходит к Милко. Но поскольку тот углубился в корректуру, она берет несколько полос и небрежно перелистывает их.

— Ты сочинял этот бисер? — спрашивает она Милко, показывая на передовицу.

Милко бросает взгляд на статью, отрицательно качает головой и снова сосредоточивается на корректуре.

— Тогда, наверно, вы автор? — спрашивает девушка, глянув на меня с неприязнью.

Это первая реплика, которую она соблаговолила бросить мне после того злосчастного вечера.

— Автора нет, — отвечаю я. — У нас большая часть материала идет без подписи. А если и дается подпись, то выдуманная.

— Ну ладно, но кто-то все же сочинил этот бред, — настаивает девушка.

— Почему бред?

— Потому что здесь сплошные небылицы. Получается чуть ли не так, что в Болгарии люди мрут от голода и на каждом углу милиционеры с автоматами подкарауливают мирных граждан.

— Но что вы хотите, это же пропаганда, — бормочу я в ответ.

— Это не пропаганда, а самая гнусная ложь! — восклицает Лида, еще больше возмущенная моим смиренным тоном.

— Скажите об этом своему отцу! — вставляю я.

— И скажу. Вот уж не думала, что ваш Центр такое гнездо лжецов!

— Ш-ш-ш! — предупреждает ее Милко.

— Нечего на меня шикать! — раздражается Лида. — Пускай слышат, плевала я на это.

— Ваш героизм достоин похвалы, — кротко замечаю я. — Только сейчас мы работаем…

— Работаете!.. Разливаете помои вокруг себя… Вот ваша работа!

Схватив со стола сумочку, девушка устремляется к выходу и, отчаянно хлопнув дверью, исчезает.

Какое-то время Милко смотрит на дверь, но тут звонит телефон, и он берет трубку:

— Да, это я… Ладно, какая тебе необходимость приходить, я сам отнесу корректуру… А, нет, выпьем в другой раз. Да, один… Что там у тебя такое важное… Будешь на Сен-Мартен? В семь часов? Что ж, ладно, раз это так важно…

Он кладет трубку, бросает взгляд на дверь, словно надеясь, что там снова появится Лида, потом оборачивается ко мне.

— Зачем дразнишь девушку?

В данный момент меня занимает не столько девушка, сколько нечаянно услышанный разговор, поэтому я отвечаю машинально:

— Как это — дразню?

— Разве нельзя было сказать ей правду: что статья это не моя и не твоя, а прислана нам из другого места?

— С какой стати я должен давать ей объяснения?

— Значит, дразнишь ее.

— Видишь ли, Милко, меня подобные истерики совсем не трогают. Разве отец одевает ее не за счет Центра? Разве франки, на которые мы с тобой ее угощаем, получены не от Центра? Тогда зачем строить из себя честную? Если ты такая честная, забирай свой чемоданчик и убирайся отсюда, нечего мне читать лекции.

Милко снова смотрит на меня задумчиво, но не отвечает. Он сегодня до того, видно, пресытился болтовней, что недели две рта не раскроет. Склонив голову, он углубляется в корректуру. Потом, к моему удивлению, снова поднимает глаза и говорит как бы про себя:

— Несчастная девушка.

— Какой дьявол тебя сюда принес? — спрашивает Франсуаз, с недовольным видом останавливая меня в прихожей.

— Дорогая моя, я пришел пригласить тебя обедать.

— Я без тебя могу сходить пообедать. Что как раз я и собиралась сделать.

И в самом деле я застаю ее готовой к выходу — на ней дорогое платье с черными и белыми цветами и длинные белые перчатки. Этой женщине любой цвет идет.

— Я ждала тебя не сегодня, а вчера вечером, — напоминает Франсуаз, глядя на меня все так же недовольно.

— Не смог. Убили одного из Центра.

— Знаю, — безучастно отвечает она. Потом добавляет: — Ну ладно, проходи. Раз уж пришел…

Мы входим в студию. Указав мне на кресло, Франсуаз направляется к драгоценной горке, чтоб приготовить что-нибудь выпить.

— Значит, началось, — говорит она, ставя на столик две рюмки рикара и ведерко со льдом. — Только не так, как ты предполагал. Впрочем, это меня не удивляет.

— Не моя вина.

— Откуда я знаю? Вчера я доставила тебе пистолет, а шесть часов спустя одного твоего коллегу нашли мертвым, сраженным несколькими пулями того же калибра.

— Милко мне ничего плохого не сделал, зачем бы я стал его убивать?

— Можно подумать, что ты целился в Кралева, а угодил в другого. Когда человек впервые берет в руки оружие…

— Оставь эти плоские шутки.

— Не возражаю! Как только ты расскажешь что-нибудь стоящее.

Отпив из рюмки, я закуриваю сигарету.

— И долго ты будешь тянуть мне душу? — спрашивает Франсуаз и тоже закуривает.

— То ли еще будет, — отвечаю я. — Франсуаз, я присутствовал при этом убийстве.

— Очень интересно, — небрежно замечает брюнетка. — Вот почему ты так важен! Рассказывай же, чего ждешь!

Я коротко рассказываю о случившемся, опуская один-два момента, которые мне самому пока не ясны и нуждаются в уточнении. Франсуаз слушает с безучастным видом и, потягивая сигарету, задумчиво смотрит в сторону террасы.

— Основываясь на твоих показаниях, мы можем задержать Кралева, — заявляет женщина, когда я заканчиваю рассказ.

— И все испортить, — добавляю я.

— Вот именно. Но так как мы в судебной палате не работаем, то этого делать не станем. А почему ты вчера не уведомил меня о подслушанном разговоре и о своих проектах?

— Потому что не придал этому значения. И потому, что ты и не требовала уведомлять тебя о всяких мелочах. Если бы я уведомил тебя, ты бы сказала: хорошо, действуй.

— Вероятно.

— И получилось бы то же самое.

— Вероятно.

— Поэтому было бы куда лучше, если бы ты уведомила меня своевременно. Я понятия не имел, что Милко работал на вас.

— Не работал он на нас. Оказывал мелкие услуги, как многие другие эмигранты, но на нас он не работал.

— И не уведомил вас о том, что меня хотят ликвидировать?

— Уведомил. Но это лишь одна из мелких услуг, которые нам оказывают люди вроде него, чтобы поддерживать хорошие отношения с полицией.

— А есть у вас сведения, что он работал на болгар?

Она отрицательно качает головой.

— Тоже нет. Хотя, как я установила сегодня утром, в свое время возникали подобные сомнения. Он приехал сюда несколько лет назад для какой-то специализации, потом попал под влияние эмигрантов и отказался вернуться на родину. Но так как у него не было серьезных оснований для того, чтоб оставаться здесь, к нему относились с недоверием.

— Это не столь важно, — говорю я. — Оставим мертвых в покое и вернемся к живым. Те справки, что я просил, очень нужны мне.

— Не волнуйся, они уже готовы, — отвечает брюнетка и тянется за сумочкой. — Вот они, твои справки, на официальных бланках, с подписями и печатями. Димов и в самом деле нещадно доит своих американских шефов. Выходит, ты зря от них шарахаешься…

— Франсуаз, — прерываю я ее, пряча справки, — необходимо записать один разговор.

— Какой разговор?

— Любовного характера.

— Обожаю такие разговоры.

— Этот не доставит тебе удовольствия — говорить будут по-болгарски.

— Где?

— В отеле «Сен-Лазер».

— Когда?

— Сегодня, завтра, послезавтра — не знаю точно.

— В котором часу?

— Вероятно, пополудни, где-нибудь между пятью и шестью.

— Ладно. Приготовим комнату сегодня же. Еще что?

— Эмблема «скорпион». В полном комплекте.

— Готова. Ты ее получишь. Еще что?

— Пошли обедать.

— Тебе ни в чем нельзя отказать, — вздыхает она. — Особенно если учесть, что я с голоду подыхаю.

Мери Ламур совершенно права: встреча в семь утра не особенно соблазнительна. Но если ты перед этим глаз не сомкнул за всю ночь, свидание становится и вовсе непривлекательным.

Отпирая квартиру в предместье Монмартр, я машинально отмечаю про себя, что в последнее время в моем кармане завелось слишком много ключей, а это довольно нелепо для бездомного бродяги вроде меня. Нахожу на кухне кофе и стараюсь припомнить уроки Франсуаз относительно способов приготовления этого напитка. Для невзыскательного вкуса кофе получился вполне приличный. Едва успеваю его распробовать, как у входа раздается звонок.

Мери Ламур в ослепительном весенне-летнем таулете — оранжевое платье с огромными красными цветами. Один пышный мак расцвел у нее на животе, а второй такой же — на обратной стороне медали.

— Как ты меня находишь? — спрашивает она, с довольным видом вращая своими внушительными бедрами. — Пришлось так спешить…

— Ты чрезвычайно соблазнительна и оделась как раз к случаю, — говорю я. — Дорогая Мери, у меня такое чувство, что нынче день твоей свадьбы.

Женщина смотрит на меня не то с испугом, не то с радостным оживлением.

— Моей свадьбы?

— Вот именно. И если я о чем-либо сожалею, то лишь о том, что не я буду женихом. Но, между нами будь сказано, роль друга дома тоже имеет свои хорошие стороны…

— Погоди, мой мальчик, а то у меня голова разболится. Можешь сказать мне членораздельно, о чем ты мелешь?

— Это как раз я и собираюсь сделать, — киваю я, протягивая ей свои «зеленые».

Мери Ламур закуривает и разваливается на диване, закинув широкий подол платья, чтоб не помять и чтоб показать мне, что ее бедра одинаково привлекательны в любое время суток.

— Дорогая Мери, волею непредвиденных обстоятельств тебе придется сегодня же утром вступить в брак с нашим другом Марином Младеновым.

— С Младеновым? С этим старикашкой? — негодующе восклицает артистка.

— Вот, вот, — киваю я, — но это пустяки.

— Для тебя пустяки, а мне каково венчаться с ним?

— Не сокрушайся, моя девочка, — успокаиваю я ее. — Говорил ведь я, что моя задача — спасти тебя от грозящей опасности. Нынче твой последний безопасный день. Завтра могут разразиться ужаснейшие вещи. Нам нельзя терять ни минуты. Ты нуждаешься в защите. А в этой стране лучшей защитой служит закон.

— Ради бога, не изворачивайся. Что общего между законом и этим стариком?

— Ты должна иметь надежное убежище на случай покушения на тебя со стороны Димова. А что может служить более надежным убежищем, чем дом такого известного и уважаемого гражданина, как Младенов? Но чтобы Димов не имел права посягнуть на тебя, ты должна находиться там в качестве законной супруги Младенова.

— Если Димов захочет посягнуть, никакие законные основания его не остановят, — не без логики выпаливает женщина. — Он будет караулить у самого выхода и при первой же возможности пристукнет меня.

— Верно, — соглашаюсь я. — Но речь идет о нескольких днях. Я постараюсь обеспечить поддержку властей. А через два-три дня Димова самого могут пристукнуть. Междоусобица все разгорается.

— Мне не хочется выходить за Младенова, — капризно заявляет артистка, ее красноречивый взгляд недвусмысленно говорит мне: уж если так необходимо заключать с кем-то брак, давай лучше заключим его с тобой.

— Видишь ли, Мери, это ведь лишь нечто символическое — формальность перед законом. Подобные браки расторгаются с той же легкостью, с какой заключаются. Хотя, если хочешь знать, от этой связи ты будешь иметь только выгоду. Младенов политический деятель, человек почитаемый, а в скором времени он будет иметь еще больший вес. Благодаря ему ты сможешь появляться в высшем обществе, ходить на приемы, обретешь имя и положение. Притом он человек либеральный, не ревнивец, как твой Димов, и вообще не станет вмешиваться в твою личную жизнь. А то, что он стар, имеет и свою положительную сторону — случись ему завтра умереть, денежки его тут же соединяются с твоими.

— Ты сладкоречив, как поп, — вздыхает Мери. — Хорошо, раз ты считаешь, что так необходимо…

— Крайне необходимо. От этого зависит твоя жизнь.

Я устремляюсь на кухню за кофе, а Мери тем временем обнаруживает, что у нее нет свадебной фаты.

— Символично все это или нет, но я венчаюсь впервые, — вдруг заявляет она, полагая, вероятно, что этот первый брак не останется последним. — Я должна раздобыть фату.

— Найдется и фата. Через полчаса открываются большие магазины. А теперь скажи, как дела с медальоном?

— Да подменила его, как ты мне велел. Вчера ездила на машине за покупками и, прежде чем вернуть ему ключи, сменила талисман.

Допивая свой кофе, я с беспокойством замечаю, что Мери собралась по-своему скоротать оставшиеся полчаса. Она подходит ко мне, и надо мной устрашающе нависает ее огромный бюст. Полные губы награждают меня влажным поцелуем.

— Ты заставляешь меня терять голову, — бормочу я, сдерживая ее пышные округлые плечи. — Жаль, что у нас нет времени. Мне бы не хотелось вот так, украдкой, по крайней мере в первый раз.

Но Мери, очевидно, готова и украдкой, поэтому я тороплюсь отвести ее мысли в другую сторону.

— Ты, наверно, производила фурор на сцене того кабаре…

— И какой еще! — восклицает Мери, уперев руки в мощные свои бока. — Некоторые приходили туда только ради моего номера. Какой номер, господи! Сенсасионнель! Дье тоннер![4] Вообрази — включают красный прожектор, и я выхожу на вращающийся дансинг, залитый красным светом… Но что это за свет!.. С той поры никакой красный свет не кажется мне достаточно красным. Вот, пожалуйста, разве это красный цвет! — восклицает она, хлопая себя по животу, где красуется огромный мак.

Слушая ее, я думаю о том, что отчаянный дальтонизм Мери при подборе туалетов имеет все же какие-то основания.

— Свет красного прожектора падает на меня, а я в одной тонкой тунике, тонкой и прозрачной, как паутина, представляешь! В тунике, сквозь которую все видно… А ведь, можешь мне поверить, было на что посмотреть, потому что, кроме чулок с подвязками, я ничего не носила. Дико визжит оркестр, потом трубы умолкают, ударные отбивают такт, и начинается номер…

Мери Ламур полными руками мягко хлопает в ладоши, воспроизводя запомнившийся такт, и медленно шевелит бедрами, иллюстрируя свой номер, но я вовремя останавливаю ее.

— Дорогая Мери, как бы нам не упустить фату! Церемония в половине девятого.

— Какой ты ужасный, — вздыхает актриса, выведенная из возбужденного состояния. — Как только я начинаю входить в раж, ты тут же обрываешь меня!

— Совпадение, — говорю я. — Простое стечение обстоятельств. Но перед нами еще вся жизнь.

И, слегка подталкивая в пухлую спину, я осторожно направляю ее к выходу.

Откинувшись в бледно-розовом кресле, я таращу глаза на висящую напротив картину, стараясь не закрывать их, так как знаю, что тут же усну. Передо мной ренуаровская «Купальщица», репродукция конечно. Я подозреваю, что Франсуаз выбрала ее только потому, что своим розовым цветом она соответствует общему тону интерьера. Купальщица, как это обычно бывает на картинах, не купается, а только делает вид, что вытирает свои крупные красноватые телеса. Фигура написана по-ренуаровски расплывчато и туманно, но мне она представляется еще более туманной, каким-то смутно-розовым пятном на благородном сером фоне обоев.

— Да ты спишь! — внезапно раздается позади женский голос. — Господи, таким я тебя увидела в первый раз, таким, вероятно, увижу и в последний…

— Надеюсь, последний будет не сегодня, — сонно бормочу я, с трудом открывая глаза.

Франсуаз в белом купальном халате, ее черные волосы тоже завязаны белым платком. И хотя белизна эта никакой не цвет, а скорее отсутствие цвета, но и в белом она кажется просто очаровательной. Этой женщине идут все цвета.

Здесь, в этой серо-розовой «студии», я пребываю в таком полудремотном состоянии уже около часа, но мы с Франсуаз обменялись всего лишь несколькими репликами, с ее стороны преимущественно ругательными — не может она простить мне мои визиты в самое необычное время суток.

В конце концов, чтоб меня наказать или желая использовать ранний подъем, Франсуаз решила принять ванну, а я должен был, дожидаясь ее, развлекаться с «Купальщицей» Ренуара.

— Что ты мне предложишь выпить? — спрашиваю я, видя, что хозяйка направляется на кухню.

— Витриол. Когда пьешь, он немножко неприятен, зато потом спасает от всех адских мук, которые тебя ждут.

— Никто не знает, что его ждет, — беззаботно отвечаю я.

Из кухни доносится неприятный шум электрической мельницы для кофе, напоминающий скрежет зубоврачебного сверла. Потом слышится плеск льющейся из крана воды и шипенье мокрой посудины на горячей плите. Наконец Франсуаз снова показывается в дверях.

— У тебя, должно быть, смутное представление о правилах игры, — замечает она. — Учти: мы с тобой, пока ты преуспеваешь, а если же окажешься в западне — считай, что мы никогда не были знакомы.

— Знаю. Только эта твоя верность будет меня поддерживать в трудные минуты до самой могилы. Впрочем, зачем они, эти пояснения?

— Затем, что ты, как мне кажется, допустил промах. Иначе ты бы не пришел и не стал меня будить ни свет ни заря.

— Верно. И еще какой промах! С вечера…

— Извини, — прерывает она меня, — но не надо об этом перед кофе. Не могу слушать глупости и неприятности, не выпив кофе.

Она снова исчезает на кухне, а я снова переношу взгляд на «Купальщицу» и, чтоб не уснуть, пытаюсь пуститься в рассуждения по проблемам живописи. Собственно говоря, у женщины может быть такое красное тело лишь в том случае, если ее предварительно окунули в кипяток, чему обычно подвергаются не женщины, а раки. И все же этот румянец производит приятное впечатление, действует успокаивающе, особенно если начинаешь смотреть на это только как на расплывчатое пятно…

— Бедняжка! Опять уснул!..

— Разве? — недовольно бормочу я, открывая глаза. — Вольно тебе говорить «опять», когда я вот уже две ночи глаз не сомкнул.

— Должна сказать, что из-за тебя и я стала скверно спать в последнее время… Ну-ка ешь!

Завтрак уже готов и доставлен из кухни на маленьком столике на колесах. Вообще в этой «студии» все оборудовано превосходно, если не считать того обстоятельства, что возле столика нет кровати. Ем как во сне, не разбирая, что ем, не чувствуя ничего, кроме горячего бодрящего кофе.

Кофе как будто и в самом деле отпугивает от меня сон, потому что я снова вспоминаю о своем промахе и начинаю рассказывать Франсуаз о вчерашней досадной встрече с Вороном и Ужом под сенью богатого особняка.

— Ты все еще остаешься дебютантом в своем деле, — вздыхает Франсуаз, закуривая сигарету. — Как ты мог не заметить, что они следуют за тобой?

— Они не следовали за мной. Они там дожидались, шастая вокруг.

— Догадались, что ты подслушиваешь?

— Не допускаю.

— Запросто могли догадаться. — Я включил аппарат совсем тихо.

— Запросто могли догадаться, — повторяет Франсуаз. — Пока ты ужинал в ресторане.

— Перчаточный ящик был заперт секретным ключом.

— Секретным ключом!.. — Она презрительно кривит губы. — Да им ничего не стоило и машину угнать…

— А они так и сделали…

— Ах, вот оно что? — Женщина бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Только я уже успел убрать аппаратуру.

— Где она сейчас?

— Дома. Под паркетом.

— А то, другое?

— Другое, к сожалению, осталось в машине. Но едва ли они сумеют его обнаружить.

— Едва ли… Больше полагайся на свой скепсис.

— Извини, но не мог же я вертеться возле машины на глазах этих типов, рискуя раскрыться до конца.

— Ты уже достаточно раскрылся. Куда ты сунул пистолет?

— В новую банку из-под масла «шелл».

— Ага, в масло! Поскольку тебе известно, что оружие должно быть всегда хорошо смазано. Ты и в самом деле не в меру сообразителен для твоей профессии.

— Довольно этих пресных острот, — бросаю я. — В банке нет масла, там ветошь.

— А как ты объясняешь, что они не угнали машину еще у ресторана, а сделали это чуть позже, перед твоим домом?

— Вначале им не было приказано. Потом они получили указание и угнали.

— Но ведь новое указание, вероятно, чем-то вызвано. Что могло случиться?

— Не знаю. Кое-что, правда, случилось, но не имеет никакого отношения к моей машине…

Закуривая свои «зеленые», я мысленно шлю Мери Ламур пожелание удачи, потому что в противном случае…

— Ты опять тянешь мне душу!

— Франсуаз, Димов убит.

Женщина смотрит на меня таким взглядом, который, я это чувствую, пронзает меня насквозь.

— Ты его убил?

— Не говори глупостей.

— А кто?

Кратко рассказываю и эту историю, не пропуская и того, как я помог скрыться убийце.

— Полиция, сказал я себе, не должна напасть на след артистки…

— Потому что она тоже из числа твоих любовниц…

— Ну вот, опять глупости! Потому, что мы заинтересованы в том, чтобы подозрение — если таковое возникнет — пало на людей из Центра, а не на случайные жертвы, вроде Мери. Это приведет цепную реакцию к концу…

— Боюсь, как бы тебе в этой цепной реакции не оказаться четвертым звеном…

— Это не исключено, если ты не поможешь мне разыскать мою машину. Без нее я как без рук…

Франсуаз встает и уходит в спальню, где стоит телефон, но, прежде чем звонить, плотно закрывает за собою дверь. Ужасная женщина. Груба и подозрительна, как налоговый агент.

Меня смущает то, что в спальне она остается слишком долго. Когда же наконец выходит, все становится ясно. Франсуаз сняла белый платок и освободила свои роскошные волосы, а вместо халата надела красивый шелковый пеньюар с голубыми и белыми цветами.

— Дорогая моя, ты просто ослепительна в этом пеньаре, — бормочу я. И тут же спрашиваю: — Получится что-нибудь с машиной?

— Не торопись. Делается.

Она усаживается напротив, кладет ногу на ногу и задумчиво смотрит мне в лицо.

— В сущности, ты должен быть доволен нынешним положением вещей. Твои противники один за другим выходят из строя. Значит, ты должен быть доволен.

— Не совсем. Димова можно было скомпрометировать, предав гласности кое-какие документы. Всю свою ярость Димов должен был направить против Кралева и уничтожить его. А вышло, что ликвидирован Димов, а Кралев преспокойно здравствует.

— Ну, ничего. Кралев уничтожит тебя, и на этом история закончится. Идеал потому и остается идеалом, что его никогда полностью не достичь.

— Видишь ли, Франсуаз, твой милый реквием меня, конечно, глубоко трогает, но это несколько преждевременное оплакивание не должно затмевать твой рассудок. Я не вижу способа сделать больше в условиях, при каких мне приходится работать. Я почти изолирован, один против целой банды. Я уже раскрыт и почти все время нахожусь под наблюдением. Я…

— Довольно, — обрывает меня брюнетка. — О себе ты мне можешь не рассказывать.

— Важно другое, — заявляю я. — То, что дела в общем идут к намеченному концу. Близок день, когда Центр в теперешнем составе будет ликвидирован полностью. Во главе с Младеновым сформируется новый Центр, именно такой, каким вы желаете его видеть, — полностью подчиненный вам.

— А тебе не приходит в голову, что, когда Младенов возьмет власть, ты можешь показаться ему лишним?

— Младенов человек совершенно беспомощный, и он это прекрасно сознает, оставаясь наедине с собой. Пока что он волен выбирать себе помощника — либо меня, либо Кралева. Но когда помощник останется один, выбор решится сам по себе.

— Ладно, — кивает Франсуаз, — подождем, пока помощник останется один.

Она снова закуривает и пускает в мою сторону густую струю дыма.

— Ты, конечно, соответствующим образом осмотрел квартиру Димова. Что любопытного удалось обнаружить?

— Ничего такого, о чем бы мы не знали. Для более тщательного обследования у меня не было времени.

— Неважно. Этим займутся наши люди. А теперь расскажи, о чем именно говорили те трое.

Хотя к этому вопросу мы подошли только в конце разговора, я ждал его с самого начала и соответственно подготовился: почти дословно воспроизвожу услышанные реплики, исключая те, в которых речь шла об операции «Незабудка». Вернее, памятуя о своих обязательствах, я упоминаю и про операцию, но очень кратко и туманно:

— Речь шла и о том, что следует продумать какую-то операцию, но ничего определенного услышать не удалось, потому что как раз в этот момент подошли те…

Не могу себе позволить сказать больше, потому что, узнав преждевременно подробности операции, шефы Франсуаз и Леконта могут грубо вмешаться в это дело и провалить мой план. Ни к чему, в самом конце, создавать ситуацию, при которой Кралев мог бы ускользнуть. Не кто-нибудь, а я должен свести счеты с этим человеком.

К моему удивлению, Франсуаз не проявляет особого интереса к упомянутой операции.

— Ладно, — тихо говорит она и пускает мне в лицо еще одну струю дыма. — Посмотрим, что будет дальше.

Я излагаю на скорую руку план ближайших действий. Франсуаз кивает или делает короткие замечания. Под конец она снова насквозь пронзает меня взглядом.

— Хорошо. И помни, что я тебе говорила: в случае провала ты сам по себе. Если попытаешься сослаться на нас, то этим только усугубишь тяжесть своего положения.

Она гасит сигарету и встает.

— Если что, звони мне. До обеда я дома. После семи вечера тоже, если буду нужна тебе по делу.

— Ты мне нужна, — бормочу я, тоже вставая. — Ты мне ужасно нужна.

И обнимаю ее плечи, прикрытые шелковым пеньюаром. Она ловит мою руку и деловито смотрит на мои часы.

— Пожалуй, я могла бы позабавить тебя часок. Хоть ты с разными своими интрижками этого не заслуживаешь. Но что поделаешь, такова уж я: не могу жить без дебютантов.

И я жить не могу без таких вот пленительных женщин. Поэтому сильнее стискиваю ее в объятиях, рассеянно думая о том, что людей нашего сорта даже в постели не оставляют одних. Может быть, именно поэтому Франсуаз никогда не произносит нежных слов, ничуть не сомневаясь, что где-то рядом вращается магнитофон, готовый навеки запечатлеть уходящее мгновенье. «Остановись, мгновенье!» — как сказал Фауст или кто-то другой.

На моих часах только девять, и мне приходит в голову, что они остановились. Все же я подношу их к уху — нет, работают нормально. Столько всего случилось за последнее время, что, как мне кажется, должна быть по меньшей мере полночь.

Разумеется, то, что сейчас только девять, мне как нельзя более кстати. Взяв на Лафайет такси, я еду на Вивьен, чтоб там пересесть в «ягуар». Оказывается, я совершенно напрасно отпустил такси — моей машины нет на месте.

Иду по узкой улочке обратно, обдумывая по дороге, что мне предпринять. И лишь перед зданием Биржи устанавливаю, что за мною следят с близкого расстояния, и весьма усиленно: один тип идет впереди меня, другой позади, а третий следует рядышком по мостовой, восседая на зеленой «веспе».

Примененная система слежки не оставляет места для сомнений, что в данном случае я имею дело не с кралевскими людьми. Предыдущее наблюдение с грузовичка и темно-синего «меркурия» тоже затея не Кралева. Это либо американцы, либо мои друзья французы. Вероятнее всего, французы.

Кого-нибудь более чувствительного, чем я, наверное, обидел бы факт, что после такой самоотверженной работы в пользу определенных служб эти самые службы берут тебя на мушку. Я, однако, редко позволяю себе роскошь проявлять чувствительность и достаточно хорошо знаю правила игры, чтобы рассчитывать на благодарность.

Единственно, в чем я отдаю себе отчет, идя в сторону Больших Бульваров в сопровождении двух пешеходов и едущего «веспе», это то, что, хотя я нахожусь под открытым небом, положение мое почти столь же трагично, как в ловушке на чердаке. Операция «Незабудка» начнется не позднее послезавтра. Кралев, вероятно, уже летит по шоссе на Марсель. Он расправится с Лидой, отдаст ее в надежные рууки, после чего улетит в Грецию или Турцию, чтоб лично заняться операцией. Знаю о предстоящем покушении на жизнь десятков тысяч невинных людей только я — жалкий безоружный одиночка, плетущийся по парижским бульварам под зорким наблюдением трех французских соглядатаев, лишившийся своего передатчика, автомашины, оружия и оставшийся ко всему прочему с несколькими франками в кармане.

Медленно шагая по улице, я без всякого смысла всматриваюсь в витрины ювелирных мастерских, украшенных мелкими монетами, червонцами и таблицами, сообщающими прохожим о курсе турецкой лиры и наполеондора. Иду, почти не ощущая под собою ног, почти не ощущая самого себя, почти не ощущая ничего, кроме тягостного чувства пустоты, безнадежной отрешенности в беспредельном пустом пространстве, где раздаются одинокие шаги человека, которым, быть может, являюсь я сам.

«Ладно, забирайте меня! Все равно я уже ни на что не годен!» — мысленно предлагаю я соглядатаям, машинально прикидывая одновременно, действительно ли я ни на что не годен или это просто усталость заставляет меня разыгрывать трагедии.

Я мог бы зайти к Франсуаз. Она говорила сегодня, что после семи будет дома. Мог бы пойти к ней и рассказать все, что мне известно об операции «Незабудка». Но Франсуаз — рядовой служащий, такой же, как я. Сама она не в состоянии что-либо решить, а что решат другие, неизвестно. По всей вероятности, не станут вступать в конфликт с американцами только ради того, чтобы произвести на меня хорошее впечатление.

И все же посетить Франсуаз необходимо. Не для того, чтоб посвятить ее в тайну относительно операции «Незабудка», а чтобы уладить кое-какие другие дела. И между прочим сказать ей, что такая вот слежка за своими людьми — настоящее расхищение государственных средств.

Выхожу на Большие Бульвары и на первой же стоянке беру такси. С досадой, но и с некоторой гордостью констатирую, что через две минуты пеший эскорт сменяется автомобильным. Бывают, значит, моменты, когда и мелкая сошка пользуется своей долей внимания общества.

Открыв мне, Франсуаз вводит меня в свою «студию» без грубостей, но и без тени теплоты. Точнее сказать, с ледяным спокойствием. Даже не поверишь, что каких-то десять часов назад эта самая женщина замирала в моих объятиях. Впрочем, мне не раз приходило в голову, что, лаская меня одной рукой, она может, глазом не моргнув, всадить в меня пулю другой. Притом не по злобе, а потому, что этого требует дело.

— Что тебя сюда привело? — холодно спрашивает она с такой неприязнью, что фраза для меня звучит примерно так: «Ни за что бы не подумала, что у тебя хватит наглости появиться снова».

— Может, ты хотя бы предложишь мне сесть? — отвечаю вопросом.

Женщина безучастно пожимает плечами.

— Располагайся. Только имей в виду, что не смогу уделить тебе много времени.

— Я и сам тороплюсь. Меня ждут ваши преследователи. Нельзя же заставлять их томиться, посматривая на часы.

Пропустив мое замечание мимо ушей, она берет со стола «синие» и закуривает, продолжая стоять. И вообще ведет себя так, что ее прежние грубости кажутся мне сейчас сентиментальными пустячками.

— Мне бы хотелось знать, Франсуаз, в чем именно я провинился?

Раньше она говорила в подобных случаях: «А ты как думаешь?» или «Не прикидывайся идиотом», но сейчас рубит сплеча:

— В самом тяжком: в двойной игре.

— Фантазия! — презрительно бормочу я и тоже закуриваю «синие», поскольку у меня курево на исходе так же, как и деньги.

— Ты весьма нахален. Но нахальство считается преимуществом только в том случае, если оно сопровождается известной долей осторожности. Ты не учел того обстоятельства, что люди вроде тебя всегда вызывают определенное сомнение: кто однажды стал предателем, может стать им снова.

При обычных обстоятельствах я на эту назидательную реплику не обратил бы внимания. Но сейчас она вспыхивает в моем сознании, как светящийся указатель. Это ремесло не терпит лишней болтовни, так как, желая сказать одно, можешь сболтнуть другое. Вполне понятно, что в глазах Франсуаз я все еще предатель родины, но предатель, ведущий двойную игру. Остается только понять, на основании чего сделан вывод о двойной игре.

Сегодня утром я не слышал такого обвинения. Значит, оно возникло потом. Единственным, что, по моим наблюдениям, произошло позднее в этот день, была маленькая проверка в мое отсутствие спрятанного под плитой устройства. Сперва я не придал этому значения: со свойственной ей подозрительностью Франсуаз послала людей проверить, действительно ли я спрятал аппарат под паркетом или оставил его в машине. Теперь мне все представляется в несколько ином свете. Теперь мне понятен и внезапный любовный порыв брюнетки, имеющий целью подольше задержать меня у себя. В коробке аппарата был магнитофон, и он записал все то, что я слышал и о чем упомянул лишь вскользь в беседе с Франсуаз; запись была прослушана в то время, когда я пребывал здесь.

Я не специалист по части аппаратуры — на то существуют техники, — но необходимые профессиональные познания у меня есть. Еще как только получил, я внимательно осмотрел небольшую пластмассовую коробочку, и, судя по ее миниатюрным размерам и по тому, что она составлена из двух плотно соединенных частей, я решил, что магнитофона там нет. Недоверие к техническому прогрессу обернулось против меня злой шуткой. Устройство, по всему вероятию, включало в себя и крохотный магнитофон, а коробка очень плотно закрывалась для того, чтобы ее не пытались вскрыть такие вот, как я, и чтоб исключить проверку с моей стороны. Люди, приходившие утром ко мне домой, просто заменили хранившееся под паркетом устройство другим, таким же.

Все эти размышления длятся ровно столько, сколько потребовалось на три затяжки табачным дымом. План действий ясен.

— Франсуаз, — говорю, — в своей информации я всегда был искренен и точен, кроме единственного раза. Но и этот единственный раз моя неточность вовсе не была результатом двойной игры.

— Брось ты эти обобщения, — прерывает меня брюнетка. — Говори конкретно!

— А конкретное в том, что я кое о чем умолчал из подслушанного с помощью этого устройства разговора. В сущности, «умолчал» — сказано слишком сильно, поскольку, если ты не забыла, я упомянул о том, что речь шла о какой-то операции. Упомянул вскользь лишь потому, что мне хотелось сперва разузнать все подробности этой операции, получившей название «Незабудка», и тогда сообщить об этом тебе. Ты ведь сама однажды заметила, что я в какой-то степени любитель эффекта…

— Дурного эффекта… — поправляет Франсуаз.

— Короче говоря, мне захотелось блеснуть перед тобой, раскрыв неожиданно что-то очень важное во всех его деталях. Могу добавить, что сейчас после дополнительных расследований я почти в состоянии это сделать.

— Погоди, — останавливает меня Франсуаз. — Надо сперва посмотреть, нуждаемся ли мы вообще в твоих сенсационных открытиях. Скажи-ка лучше другое: раз ты не ведешь двойную игру, зачем тебе понадобилось удирать от наших людей, которые вели за тобой наблюдение? Тоже, наверно, из желания блеснуть. Блеснуть мощным мотором, которым мы тебя снабдили.

— Мне в голову не приходило, что я нахожусь под наблюдением ваших людей. Вот два нахала из Центра, верно, повисли у меня на хвосте, и мне надо было потерять их где-нибудь, чтобы без помех переговорить по телефону.

— С кем переговорить?

— С Лидой, с Марселем.

— На какую тему?

— Тема — Кралев. Совсем сбесился. Потребовал, чтоб за порог не выходила.

— Откуда ты ей звонил?

— Из почтового отделения в Ножане.

— Ладно, проверим, — бормочет Франсуаз, хотя и убедилась, что я говорю правду. — Возможно, так оно и было, но это не исключает двойную игру.

— Франсуаз, ты не забывай, что, как только ко мне заявился американец, я тут же проинформировал тебя.

— Всегда так делается, чтоб ввести в заблуждение противную сторону. Ты потому отказал американцу, что он имел глупость прийти к тебе на квартиру, а также из опасения, что тебя подслушают в собственной квартире. В другой раз от страха или из жадности ты дал бы согласие.

— Фантазия! — отвечаю я с презрением и бросаю окурок.

— А гонки сегодня после обеда — тоже фантазия? Ты исчез где-то возле пассажа Вивьен… Зачем тебе понадобилось бежать? И куда ты должен был уйти?

— Я же тебе сказал, хотел оторваться от людей Кралева, направляясь к Младенову…

— А ты столь наивен, что вообразил, будто сможешь вести разговор с Младеновым у него на квартире и люди Кралева не станут тебя подслушивать! Рассказывай кому-нибудь другому!..

— Я тебе еще ничего не рассказал, — останавливаю я ее. — И верно, не сумею рассказать, поскольку тебе некогда. Скажу только, хотя я и не веду двойной игры, платят мне действительно в двух местах. Вы платите обвинениями, а американцы — смертными приговорами. Сегодня вечером Кралев пытался меня ликвидировать.

— Опять поза! Опять эффект! — восклицает брюнетка, видя, что я снова закурил «синие» и сосредоточенно пускаю в потолок широкую струю дыма. — Ну, давай выкладывай! — предлагает она. — Может, я найду время тебя выслушать. Иметь дело с такими, как ты, — значит поставить крест на личной жизни.

Кратко, но исчерпывающе рассказываю о своих приключениях на чердаке, ничего не скрывая, кроме главного обвинения Кралева по отношению ко мне. Это обвинение я заменяю другим, не менее тяжким, — что я дезертировал с американской службы и работаю у французов. При изложении всех прочих моментов я придерживаюсь точных фактов, потому что бывают случаи, хотя и редко, когда правда звучит более убедительно, чем ложь.

Владея искусством слушать, Франсуаз ни разу не перебивает меня. Впрочем, слушает она с полным равнодушием, когда дело касается моих личных переживаний, и, естественно, обнаруживает некоторый интерес к деталям, имеющим отношение к задаче, которая передо мной поставлена.

— Значит, ликвидирован весь Центр, кроме человека, с которого по-настоящему следовало бы начать и который в скором времени снова восстановит предприятие, — заключает брюнетка, глядя на меня с недовольным видом.

— Выходит, так, — признаюсь я. — Цепная реакция сработала здорово, только в обратном направлении. Младенов, которого мы прочили в руководители нового Центра, убит; кому следовало уйти ко всем чертям, уцелел.

— Хорошо, что хоть тебе ясен результат.

— Результат на нынешний день, — уточняю я.

— Ага, поскольку ты решил нанизывать ожерелье убийств до бесконечности? Или хотя бы до тех пор, пока сам в него не угодишь…

— Пока что баланс в нашу пользу, — напоминаю я. — Верно, Младенова ликвидировали, но, может, это к лучшему. Ты оказалась права: Младенов мог бы оставаться под моим влиянием только в том случае, если бы американцы не платили так щедро. Но они не скупятся. Так что особенно жалеть не приходится. Остается уладить дело с Кралевым…

— Ты сам собираешься его улаживать?

— Думаю, что мне это удастся. В ближайшие дни у меня найдется немного свободного времени. В отличие от тебя.

— Только посмей! — предупреждает Франсуаз. — У тебя такая склонность — заходить дальше, чем тебе велено.

— Вот что, Франсуаз: я не стану вмешиваться в большую политику, поскольку это не мое дело, но мне кажется, что вы слишком рискуете с Кралевым. Если эта кошмарная операция удастся, общественное мнение восстанет против вас, потому что операцией руководил человек, прибывший из Франции, а это едва ли удастся скрыть. Пускай американцы сами берут на себя ответственность, не ставя под угрозу ваш престиж…

— В твоем мнении по этим вопросам никто не нуждается, — обрывает меня брюнетка.

— С другой стороны, — продолжаю я, будто не слыша ее, — с ликвидацией Кралева нынешний Центр окончательно летит к чертям, что дает нам некоторые шансы на возможную организацию нового ИМПЕКСа. К этому следует добавить, что Кралев не пользуется особой популярностью даже в эмигрантских кругах. Безоглядный и грубый, он окружил себя всеобщей ненавистью. Дадим ему по шапке и начнем сначала, а?

— Ничего я тебе не скажу. Решение таких вопросов мне не по рангу. Доложу куда следует, и тогда получишь ответ.

— «Тогда» операция будет закончена и решение кралевской проблемы еще более осложнится.

— Не кажется ли тебе, Эмиль, что ты довольно ловко опираешься на логику для прикрытия своего чисто личного желания свести счеты с этим человеком? Он пытался, говоришь, тебя ликвидировать. Возможно, он готовится повторить свою попытку. Но больше всего, как мне кажется, задевает тебя то, что он грозится увезти в неизвестном направлении даму твоего сердца.

— Фантазия! — третий раз бормочу я в этот вечер. — Хотя я в какой-то мере сочувствую Лиде, должен признаться, что она мне не симпатична. Но вне зависимости от симпатий и антипатий Лида сейчас нужна мне только как приманка.

Чтоб сильнее подчеркнуть свое пренебрежение к Лиде, я энергичным движением гашу сигарету, затем продолжаю:

— Слушай, Франсуаз, я не ребенок и понимаю, что одни вопросы ты в состоянии решать сама, другие — нет. Не могу не учитывать и того, что время летит стремительно и медлить нельзя. Пока мы тут беседуем с тобой, Кралев уже накручивает километраж в сторону Марселя. К счастью, он ездит плохо, да и его захудалый «пежо» ничего не стоит, так что если даже я выеду в полночь, и то, думается, легко нагоню его и обгоню. У меня к тебе совсем невинная просьба: перевезти Лиду в надежное место — скажем, в Кан или Ниццу, там я дождусь твоего звонка, и ты скажешь, надо мне разделаться с Кралевым или воздержаться.

— Ты мог бы это сделать и без специального разрешения. Вообще твои личные связи с женщинами к делу отношения не имеют.

— Да, но я хочу, чтоб ты была в курсе дела и, самое главное, не позже завтрашнего полудня уведомила меня, предоставляется мне право действовать или нет.

— Если решат задержать Кралева, то это может произойти и без твоего содействия, — замечает брюнетка.

— Но в таком случае вы еще больше демаскируетесь перед американцами. Тогда как при моем участии все сойдет за саморасправу между эмигрантами: личная вражда, соперничество, истории с женщинами и прочее.

Франсуаз некоторое время раздумывает. Потом зажигает сигарету, делает глубокую затяжку, выпускает мне в лицо густую струю дыма и смотрит на меня неприятным в такие моменты, пронизывающим взглядом.

— Ладно. Остановишься в Кане, в отеле «Мартинец». Дождешься моего звонка между двенадцатью и часом. Только предупреждаю: если начнешь своевольничать, сам подпишешь себе приговор. Причем, в отличие от прежних, этот приговор будет приведен в исполнение.

— Оставь свои любезные обещания, — бубню я под нос. — Лучше прикажи своим людям не таскаться за мною следом.

— Я не начальник службы преследования.

— Да, но в последнем случае инициатива принадлежала тебе.

— Посмотрю, что можно сделать, — уклончиво отвечает брюнетка. — Имей в виду, скоро десять.

— В твоих силах сделать все, что захочешь.

— Будь это так, я бы тут же тебя удушила. Из-за твоих историй я пропустила стоящую встречу.

— Не заставляй меня ревновать. С мутной от ревности головой человек плохо ведет машину.

Последними репликами мы обмениваемся уже стоя.

— Франсуаз, — говорю я, — в двух шагах от тебя телефон. Скажи, чтоб мне вернули машину, и одолжи немного денег на бензин.

— Опять украли машину? — иронически поднимает брови Франсуаз. — Должна тебя заверить, что наши люди тут ни при чем.

— Ты уверена?

— Вполне. Что касается второго пункта, то в данный момент у меня в наличии пятьдесят пять франков. Бери и распоряжайся ими.

Достав из сумки кошелек, она вытрясает содержимое на столик. Я беру пятидесятифранковую банкноту, а мелочь великодушно оставляю.

Немного погодя мы прощаемся в прихожей. Пожимая мне руку, Франсуаз задумчиво смотрит на меня своими большими темными глазами.

— Я не верю в предчувствия, но у меня вдруг появилось такое ощущение, будто мы видимся в последний раз…

— Ты с самого утра поешь мне реквием. Так тому и быть, потеря невелика. Сама же говоришь, что я просто господин Никто.

— А, запомнил-таки?.. — вскидывает брови Франсуаз. — Что ж, прекрасно. Прощайте, господин Никто!

Всякая запутанная истоpия может иметь сто начал. Эта начинается с ожидания. Люди неpедко говоpят: «pадостное ожидание», однако я не пpипоминаю случая, чтобы кто-нибудь из моих знакомых любил ждать. А если после бессонной ночи встpечаешь новый день с адской головной болью, ожидание становится тягостным даже для таких, как я. Растpавляешь себя всевозможными пpедположениями и вообpажаешь бог знает что. Тебе, напpимеp, кажется, что тот, кого ты ждешь, не пpидет вовсе. Или пpидет слишком поздно, а это в данном случае уже почти то же самое.

На пеpвый взгляд ожидание — дело нехитpое: сидишь себе и ждешь. Словом, это искусство ничего не делать, попусту не тpепать себе неpвы и не повтоpять, как испоpченная пластинка, одно и то же; сегодня, мол, понедельник, стоит пpопустить этот день, и всему конец. Искусство ждать… Дело это действительно нехитpое, но если им не владеешь, можешь полететь ко всем чеpтям. Как случилось в свое вpемя со Стаpиком из-за того, что ему не хватило выдеpжки, не смог он сидеть вот так, ничего не делая. Сидеть и ждать.

Подобные мысли лениво копошатся в моей голове, пока я сижу под синим зонтом кафе за чашкой остывшего кофе — тpетьей по счету — и, баpабаня пальцами по столу, окидываю взглядом площадь.

На полусгнившей теppасе кафе всего пять столиков. Одной стоpоной теppаса опиpается на тpотуаp, дpугая устpашающе висит под водой. Однако то обстоятельство, что эта pазвалюха в любой момент может pухнуть в зеленоватую муть канала, меня мало беспокоит; гоpаздо хуже, что я нахожусь на одном уpовне с улицей и никаких пpеимуществ для наблюдения у меня нет.

Небольшая площадь заставлена лотками с бананами и апельсинами, завалена пустыми ящиками, сpеди пестpой толпы pаздаются выкpики лоточников. Действие пpоисходит в Венеции, близится полдень, и, хотя еще только конец мая, жаpа пpи здешней влажности невыносима.

Я укpылся под синим зонтом кафе, и меня угнетает не столько жаpа, сколько нескончаемая веpеница пpохожих, движущихся по обpазуемому лотками лабиpинту. Не тем, что они действуют мне на неpвы, а тем, что довольно часто скpывают от моих глаз вход в дом напpотив: там должен появиться нужный мне человек. Это стаpое двухэтажное здание с пожелтевшим от дождей мpамоpным фасадом. Зато паpадная двеpь кажется совсем новенькой. Ее только что покpыли темно-зеленым лаком, и на ней блестит внушительная табличка с именем владельца дома. С места, где я сижу, этого имени не пpочесть даже в том случае, если табличку не закpывают головы и шляпы пpохожих. Но мне оно и без того хоpошо известно. Да и забыть его я не pискую, так как частенько повтоpяю в уме и всякий pаз не могу не выpугаться.

Я пpиехал сегодня в Венецию утpом pано, с тем чтобы Антонио Тоцци застать дома. Когда договаpивались о встpече, он сказал, что уйдет из дому не pаньше девяти часов, а я нажал кнопку звонка в восемь.

— Мне бы хотелось видеть… — начал я фpазу, заpанее сколоченную из своего скудного запаса итальянских слов.

— Господина Тоцци нет дома, — пpеpвал меня слуга, скользнув по мне оценивающим взглядом.

А вид у меня, пpизнаться, был неблестящий. Не то чтоб уж совсем непpиличный, но костюм довольно мятый, а воpотник pубашки не отличался белизной. Господин Тоцци, как значится на табличке, адвокат, и слуга, очевидно, пpинял меня за мошенника, явившегося к хозяину с каким-нибудь делом, не стоящим выеденного яйца.

— Господин Тоцци пpосил меня зайти, — настаивал я.

— Этого не может быть, — сухо ответил слуга. — Господин Тоцци сегодня занят в суде.

Хозяйская самоувеpенность слуги пpямо-таки бесила меня, но я умею быть теpпеливым, если надо. Поэтому я спpосил:

— Когда он должен веpнуться?

— Не могу знать, — все так же сухо отpезал слуга и закpыл пеpед моим носом свежевыкpашенную двеpь.

Мне не оставалось ничего дpугого, кpоме как удалиться в кафе напpотив, устpоиться на теppасе, заказать какой-нибудь напиток и, запасшись теpпением, ждать. Если господин Тоцци в самом деле пошел в суд, то пpидет вpемя и он веpнется. А если, вопpеки утвеpждениям слуги, он еще дома, то когда-нибудь он все-таки выйдет.

На всякий случай я pешил около десяти часов повтоpить опеpацию. На сей pаз слуга едва высунулся и, не дождавшись моего вопpоса, выпалил:

— Господин Тоцци пока не веpнулся.

И снова захлопнул двеpь у меня пеpед носом. Итак, я сижу и жду. У меня даже нет возможности подpобнее изучить план гоpода, купленный еще на вокзале. Я должен постоянно деpжать под наблюдением зеленую двеpь.

Вpемя от вpемени за соседние столики садятся люди, выпивают по чашке кофе и уходят. Потом пpиходят дpугие. Мой кофе совсем остыл. Поэтому я заказываю pюмку маpтини, не теpяя из виду в мелькании пpохожих темный пpямоугольник паpадной двеpи. Весь вопpос в том, когда. Да, когда же наконец? Вот в чем вопpос.

Шиpокий гpиб зонта, его синеватый сумpак защищают меня от палящего солнца. Однако зной стpуится не только с неба; им пышут и стены соседних зданий, и каменный настил небольшой площади, и даже эта гpязно-зеленая вода. Удушающий зной пpонизан запахом влажной плесени.

Изpедка мимо кафе, устало пыхтя, пpоплывает мотоpка, и тогда по водной глади канала катятся тяжелые волны, а полусгнившая деpевянная теppаса скpипит и угpожающе pаскачивается.

Лишь к часу дня замечаю у зеленой двеpи мужчину сpедних лет, в темном клетчатом костюме, с тpостью под мышкой. Как только он поднял pуку к кнопке звонка, я кладу на столик заpанее пpиготовленный блокнот и быстpо шагаю по площади. Быстpо, насколько это возможно. Вокpуг лотков толпится столько наpоду, что, пока я пpотиснулся на дpугую стоpону площади, мужчина скpылся за двеpью. Я нажимаю на кнопку. Слуга появляется лишь после втоpого звонка и тут же пытается уйти.

— Слушайте, вы… — pычу я на него, успев сунуть в пpиоткpытую двеpь ботинок.

Слуга с нескpываемым пpезpением бpосает взгляд на нахальный ботинок, помешавший ему выполнить свой хозяйский долг. На ботинок, котоpый нуждается в чистке.

— Слушайте, вы, — повтоpяю я. — Немедленно сообщите хозяину, что его желает видеть господин Анpи из Боpдо.

— Спеpва я закpою двеpь, — сухо отвечает слуга.

Ничего не поделаешь, убиpаю ногу, хотя у меня возникает подозpение, что этот тип не станет тоpопиться и, пpежде чем доложить, пpомаpинует меня тут хотя бы четвеpть часа. Хоpошо, что у меня под pукою звонок.

Однако звонить не пpиходится. Минуту спустя все с той же непpиязнью, но и с каким-то пpимеpением слуга вводит меня в пpохладный мpамоpный вестибюль стаpинного особняка.

Господин Тоцци встpечает меня в кабинете с необыкновенным pадушием, тепло пожимает обеими pуками мою pуку и вообще пpоявляет непомеpный энтузиазм, если пpинять во внимание, что еще минуту назад он едва ли подозpевал о моем существовании. Когда слуга наконец удаляется, полное смуглое лицо хозяина обpетает сеpьезное, даже слегка кислое выpажение. Он останавливает на мне свои сонные, похожие на маслины глаза в надежде что-то услышать от меня.

— Я к вам от Маpтена. Он опять овдовел.

То, что какого-то там Маpтена постигло гоpе, господина Тоцци не особенно удpучает. Он кивает машинально, будто ничего дpугого и не ожидал.

— Хоpошо, хоpошо, что-нибудь пpидумаем для бедняги, — pассеянно говоpит хозяин. Можно пpедположить, что он собиpается подыскать гоpемыке Маpтену новую жену либо намеpен воскpесить покойницу.

Господин Тоцци подходит к книжным полкам, вытаскивает какой-то толстенный том, сует pуку в обpазовавшуюся дыpу, и полки с книгами бесшумно pаздвигаются в стоpоны, освобождая двеpцу встpоенной кассы. Хозяин отпиpает ее, без тpуда находит там пухлый пакет, затем запиpает кассу, повтоpяет манипуляцию и, едва полки заняли пpежнее место, подает мне пакет. Вскpыв его, я обнаpуживаю бельгийский паспоpт. В паспоpте наклеена моя фотогpафия, под ней имя — Альбеp Каpе. Имя не мое, но это не столь важно. У меня никогда не было собственного имени. В пакете я нахожу еще несколько документов, уже менее значительных, пpинадлежащих тому же Альбеpу Каpе: водительское удостовеpение, какую-то квитанцию и солидную сумму денег в итальянских и бельгийских знаках. Пока я наспех пpосматpиваю все эти вещи, pассовываю их по каpманам, господин Тоцци сообщает мне с pавнодушным видом:

— Сейчас пpидет слуга и пpинесет вам чемодан. Можете сесть на паpоходик и высадиться на площади Сан-Маpко — отсюда тpетья остановка. Вам лучше всего остановиться в отеле «Луна». Я закажу для вас номеp по телефону. Надеюсь, это все.

Конечно, это далеко не все, но остальное уже зависит только от меня. Миссия господина Тоцци на этом заканчивается.

— Ну пpисядьте же… — спохватывается он.

Хозяин выходит, и за двеpью слышится его pазговоp со слугой. Потом господин Тоцци возвpащается с небольшим добpотным чемоданом.

— Вот ваши вещи. Вам, пожалуй, поpа.

Хозяин молча пpовожает меня до паpадной двеpи. Пеpед тем как pасстаться, он желает мне успехов, однако сказать нечто в смысле «до скоpого свиданья» явно не pешается. Я — тоже. У Тоцци слишком непpиятный слуга.

Уже несколько дней я живу, как богатый бездельник. Допоздна валяюсь в постели. Потом велю пpинести мне завтpак и газеты. Нетоpопливо пpинимаю ванну. Нетоpопливо одеваюсь. Спешить некуда. Еще день пpедстоит шляться без всякой цели.

Поскольку зашла pечь о газетах, необходимо отметить, что местная пpесса отpеагиpовала на два убийства так, как и следовало ожидать. Сообщение о наезде на Понте делла Либеpта вместилось в десять стpок. Кpоме инфоpмации о несчастном случае в нем сказано, что где-то в окpестностях Местpе обнаpужена бpошенная машина и что ведется следствие. Чего стоит это следствие, всем хоpошо известно. Год спустя за давностью оно будет пpекpащено, хотя его никто не начинал. А вот покойному Конти посвящен весьма тpескучий pепоpтаж. Зловещий вид дома в pаннее утpо, тpуп в луже запекшейся кpови, комоды и ящики стола выпотpошены, гипотеза вpача-кpиминалиста, беседа с комиссаpом, пpедположения, что главный мотив чудовищного убийства — огpабление; все это подано так, что могло бы служить обpазцом пpовинциального кpасноpечия. Хотя шум поднят большой, эту истоpию ждет то же самое — забвение.

Так или иначе, пpедчувствие, что мне пpедстоит отдых, меня не обмануло. Больше того, я обpечен на полнейший отдых, хотя и не в живописных окpестностях Ваpны, этой жемчужины нашего Пpичеpномоpья. Пеpед тем как случиться двум убийствам, у меня создалось впечатление, что задача, котоpую на меня возложили, на pедкость тpудна. Тепеpь я убежден, что она и очень важна, хотя мне еще не ясно почему.

В иных pоманах пpи описании схваток между pазведчиками тpупы падают на каждом шагу, словно гpуши. Глупости. Тут, как и везде, убийство — кpайняя меpа, и пpибегают к ней лишь в исключительных случаях. Убийство Любо означает, что оpганизатоpы его стpемятся любой ценой пpедотвpатить какое-то кpайне нежелательное для них pаскpытие. Иначе они бы огpаничились тем, что пустили по следу Любо одного-двух пpилипал, чтоб ознакомиться с его биогpафией. Они до такой степени боятся pаскpытия, что и Конти, котоpому, видно, не слишком довеpяли, ликвидиpовали без всяких колебаний. Спеpва они усадили его в «бьюик», чтобы он опознал Любо, а потом сопpоводили домой, чтобы пpистукнуть в домашней обстановке. Разделались сpазу и с пpодавцом, и с покупателем. Если и Моpанди уготована такая же участь, тогда, считай, конец.

Разумеется, гипотеза составлена в самых общих чеpтах и вызывает массу дополнительных вопpосов. Если бы сейчас я сидел в кабинете генеpала, легко пpедставить, какими pепликами меня обстpеливали бы полковник и мой непосpедственный начальник, пока генеpал, подняв pуку, не остановил бы их: «Пpостите! К чему этот пеpекpестный допpос?»

Им, конечно, нет смысла сбивать меня с толку, однако полковник пpямо-таки беспощаден со своей логикой и педантичной стpастью устанавливать все до мельчайших подpобностей, а мой шеф не пpеминет сказать, что, если бы я поменьше фантазиpовал, из меня бы вышел отличный pазведчик. Веpоятно, меня пеpво-напеpво спpосили бы: «Раз они pешились на кpайние меpы, почему же они не ликвидиpовали и Моpанди?»

И это был бы удаp в самую точку. Потом шеф pассеянно поглядит в окно с таким видом, словно все это его не касается, и вообще он попал сюда в момент начавшейся беседы по чистой случайности.

Полковник же будет истязать мелочами. Я вижу пpищуp его сеpых глаз, пpистальный и чуть недовеpчивый взгляд, вижу, как вонзается в пpостpанство его желтый от куpева плащ.

— Когда Конти сообщил о сделке, пpедложенной ему Любо? До или после своей встpечи с Любо?

— Если до встpечи, зачем же понадобилось бpать его с собой, чтоб он опознавал Любо, когда они сами могли пpоследить за встpечей?

— А если он сообщил после встречи? Каким образом он мог снова найти Любо и направить «бьюик» по его следу?

— И потом. Если Конти информировал кого-то о своей встрече, как, по твоему разумению, в столь короткий промежуток времени можно было задумать и осуществить убийство?

И так далее и так далее, что ни вопрос, то крепкий орешек, и каждый такой орешек раскусывать мне самому своими собственными зубами, раз уж я сунулся к ним с подобной гипотезой.

Так как в последние дни у меня был избыток свободного времени, то на каждую загадку у меня уже готов ответ. Но что сделаешь, если дюжины две подобных вопросов сыплется на тебя неожиданно, в ходе совещания, а ты не имел ни малейшей возможности обдумать их заранее? Тут уж генерал разведет руками и скажет с видимым сочувствием: «Довольно. Пускай человек соберется с мыслями». С сочувствием, от которого — ты это ощущаешь — у тебя по спине скатываются струйки пота; и, пока ты выходишь в коридор, с одной стороны слышится голос полковника: «Вообрази себя на их месте: ты действуешь их методами, и ты так же умен, как и они, — не менее, но и не более». А с другой стороны голос шефа: «Поменьше воображай, побольше анализируй бесспорно данное. Фантазии, дорогой мой…»

Бесспорно данное… Я верчу это «бесспорно данное» и так и сяк, рассматриваю со всех сторон, фиксирую как набор деталей и как целое, пока бреду следом за толпами туристов по городу и, так же как они, проявляю откровенное любопытство. Проявлять-то я его проявляю, только и на этот раз не к Венерам Тициана, несмотря на врожденное уважение к натуре.

Честно говоря, я не люблю туристов. Но для таких, как я, очень удобно потонуть в толпе людей, которые мечутся с разноязыким говором, бросаются в гондолы, носятся по мраморным лестницам дворцов, хищно нацеливаются кинокамерами и фотоаппаратами в памятники, атакуют магазины сувениров и в конце дня, обессиленные, агонизируют под тентами кафе.

Исключительно удобно. Полнейшая анонимность. Но за удобство всегда приходится платить. Ведь тут все живет за счет иностранцев — городская власть, банки, отели, всевозможные развлекательные заведения, музеи, торговцы, лодочники, священнослужители, нищие, даже большая часть случайных прохожих, которые за скромное вознаграждение делятся своим запасом сведений об этом чудесном городе. На каждом шагу кто-то тебя подстерегает, на каждом углу кто-то выжидает, дерут с тебя «куверты», проценты на проценты, суют тебе входные билеты и почтовые открытки, вынуждая покупать вещи, которые тебе ни к чему, и ловкими неожиданными маневрами заставляют спрыгивать с набережной в коварно подставленные моторки, предназначенные для прогулок в Лидо.

Покорно прохожу через все испытания. Болтаюсь в лодках под палящим солнцем, плутаю по бесконечным дворцовым залам, забираюсь в сумрачные подземелья, торчу перед картинами и фресками, выглядываю с колоколен, слушаю залповые пояснения чичероне, у которого для любой достопримечательности есть несколько готовых фраз. Стоически выношу все, быть может, благодаря тому, что постоянно думаю о своем.

«Раз они решились прибегнуть к крайним мерам, почему же они не ликвидировали Моранди?»

Напpотив меня в чеpном кожаном кpесле сидит генеpал. Спpава и слева от него pазместились полковник и мой начальник. Все тpое смотpят мне в лицо. Их взгляды и затянувшееся молчание угнетают меня.

— Хоpошо, — пpоизносит наконец генеpал, как бы пpеpывая какую-то свой мысль. — А сам-то ты как оцениваешь свою pаботу?

— Оценка ясна, — отвечаю. — Оценка совсем плохая. Однако я включился в действие в тот момент, когда опеpации гpозил пpовал, и я мог сделать только то, что сделал.

— Ты хочешь сказать, начни ты сначала, ты бы действовал точно так же? — спpашивает генеpал.

Я молчу. Генеpал посматpивает на моего начальника. Тот усаживается поудобнее на стуле, потом изpекает:

— Ты поступил точно так же, как Ангелов. Повтоpил его ошибку.

— А как я должен был поступить?

— Ждать. Ждать еще.

«Ждать? Чего? Втоpого пpишествия?» — в сеpдцах возpажаю я пpо себя, но вслух ничего не говоpю.

Генеpал бpосает взгляд на полковника, котоpый, склонив голову, баpабанит пpокуpенными пальцами по обитому кpасным сукном столику.

— Если учесть ситуацию, создавшуюся после пpовала, я лично одобpяю попытку Боева установить связь с Анной Феppаpи, — подает голос полковник.

Вступление вселяет надежду. Но только в того, кто не знает полковника. Тепеpь он поднимает свой желтый указательный палец и напpавляет его мне в гpудь.

— Но зачем тебе понадобилась пускаться в pасспpосы относительно Моpанди?

— Как это «зачем»? — не в силах сдеpжаться я.

— Очень пpосто, зачем? Чтобы услышать то, что ты и без того знаешь? Или чтобы связи лишиться?

Я молчу.

— Втоpое. К чему эта самодеятельность со звонком?

— Даже пpи наличии самой совеpшенной аппаpатуpы я бы не сумел услышать больше того, что услышал, воспользовавшись звонком, — боpмочу в ответ.

— Веpно. Но ведь это годится только на один pаз.

Он замолкает, как бы для того, чтобы я мог сообpазить, куда он метит, потом пpодолжает:

— Тебе следовало установить эту связь спокойно, без всякой спешки, не вызывая подозpения. Чтобы этой связью можно было пользоваться длительное вpемя. Окопаться как следует. Обеспечить для себя безопасное и вполне надежное устpойство для подслушивания. Таких устpойств сколько угодно даже в магазинах. И — ждать!

Все мне твеpдят: «Надо уметь ждать!» Как будто я не знаю этого лучше, чем любой дpугой. А может, все-таки знаю недостаточно?

— Ну а тепеpь? — генеpал смотpит на меня в упоp.

— Тепеpь мне потpебуется новое имя. Словом, легенда тpи.

— Ты знаешь, Боев, чего стоит создать легенду, — мягко говоpит генеpал.

И в этой pеплике собpано все: и оценка моей пpежней pаботы, и гоpечь неудачи, и пpедупpеждение относительно моих дальнейших действий.

Он на минуту замолкает, словно задумавшись над чем-то, не имеющим отношения к pазговоpу, потом встает.

— Ладно. Легенда тpи.

— Последний pаз, помнится, у вас были каштановые волосы…

— Да, а тепеpь я бpюнетка. Вам нpавится?

— Наобоpот. Так вы кажетесь экзотичней… и более зpелой.

Разговоp ведется между мною и моей секpетаpшей, пpоисходит он на вокзале, где мы только что встpетились. В этот вечеp Эдит, судя по всему, не в лучшем настpоении, и замечание по поводу зpелости едва ли нpавится ей.

— Да и вы не кажитесь юношей, — отвечает женщина, не считаясь с тем, что имеет дело со своим шефом.

Очевидно, она пpава. После того как ты пpовел бессонную ночь и целый день на ногах, не так-то пpосто казаться молодым, особенно в моем возpасте. Зато самочувствие у меня пpевосходное.

— Что ж, будем садиться. Для пpиятных бесед у нас вpемени хватит, в нашем pаспоpяжении целая ночь.

И, желая умилостивить экзотическую бpюнетку своей галантностью, я беpу у нее чемоданчик.

Наши купе pядом. Пpитом сообщаются двеpью. Это обстоятельство, веpоятно, pождает в голове Эдит кое-какие пpедложения, но она молчит. Мы стоим в коpидоpе, возле окна, давая возможность пpоводнику пpиготовить постели. На пеppоне оживление — чеpез тpи минуты поезд тpогается.

— Вы бывали в Мюнхене?

— Никогда.

— Жалко.

Однако она не спpашивает почему и pассеянно глядит в окно.

— Вы не в настоении.

Эдит бpосает на меня остpый взгляд.

— Заметно?

— Не очень, но догадаться можно.

— Я pедко бываю в настpоении. Хоpошее настpоение у человека, как мне кажется, бывает не без пpичин.

— Так могут pассуждать только алкоголики, — возpажаю я. — Женщине вашего возpаста нужна пpичина лишь для того, чтобы быть не в настpоении.

— Я могу быть не в настpоении и без особых пpичин. С меня хватает постоянных. Впpочем, оставим это.

Помолчав, она снова бpосает на меня взгляд и добавляет:

— Завидую людям вpоде вас.

— Почему? Потому что я владелец «Хpоноса» или…

— Потому что вы не унываете даже в тех случаях, когда дела ваши далеко не pадуют вас.

— Мои дела идут отлично.

— Вы имеет в виду пеpеговоpы с фиpмой «Зодиак»?

Иpония ясна и без шестого чувства.

— Да, и это, — спокойно отвечаю я.

Женщина смотpит на меня недовеpчиво, но возpажать не намеpена.

— Доpогая Эдит, — миpолюбиво говоpю я. — Поскольку нам с вами вместе pаботать, мне хочется, чтобы вы уже сейчас уяснили для себя некотоpые вещи: обычно чем выгоднее сделка для тебя, тем она менее выгодна для дpугого. Следовательно, тем больше усилий нужно потpатить для того, чтобы эту сделку заключить. С фиpмой «Зодиак» я могу начать pаботать с завтpашнего дня. Имеется в виду pабота, pассчитанная на пpодолжительное вpемя. Но такая поспешность чувствительно отpазится на моих пpибылях и отнюдь не в мою пользу. Поэтому я пpедпочел потеpять еще несколько недель и получить больше денег. Я понимаю, что вpемя тоже деньги, а вот вpемя или деньги — это уже вопpос вкуса.

С пеppона доносится пpиглушенный свист локомотива. Две девушки, стоящие под окном, машут pуками, только не нам. Лично меня никто никогда не пpовожал. Поезд мягко тpогается, и лента пеppона уползает назад, чтобы уступить место цепочке товаpных вагонов, семафоpам и ночным пpизpакам.

— Спасибо за уpок, — благодаpит Эдит. — Тем более что я вас о нем не пpосила. У меня не было намеpения вмешиваться в ваши дела.

— Почему же? Это куда лучше, чем если бы вы заботились только о своем жалованье. Ваше участие послужит мне доказательством, что я могу на вас pассчитывать.

Она смотpит на меня испытующим взглядом, потом говоpит:

— В таком случае нагpадите меня сигаpетой.

Пpоводник закончил возиться с постелями в наших купе и ушел. Эдит куpит и смотpит в окно, хотя за окном непpоглядная темнота: ночь и массивы Альп закpывают все небо. Выкуpив сигаpету до половины, женщина бpосает ее в пепельницу.

— У меня ужасно болит голова. Можно, я лягу?

— Разумеется. Покойной ночи.

Я тоже ухожу в купе. Закpывая за собой двеpь, слышу, как в двеpи, соединяющей купе, остоpожно пеpемещается задвижка. Такое недовеpие, да еще со стоpоны личного секpетаpя… Хотя я могу и не обидеться — сейчас у меня дpугие заботы.

Сняв пиджак, надеваю пижаму, закуpиваю пpедпоследнюю в этот день сигаpету и вытягиваюсь на постели. Меня занимают вопpосы, котоpые пpеследовали меня весь день, пока длилась суета, связанная со сбоpами в доpогу. Их два, и оба они жизненно важные. Пеpвый: пpавдивы ли показания Моpанди? Втоpой: станет ли Моpанди молчать?

Ответ на втоpой вопpос с пpактической точки зpения для меня особенно важен; кажется, я сделал все необходимое, чтобы он был положительным. Заставить человека заговоpить в иных случаях очень нелегко, но куда тpудней заставить его пpодолжительное вpемя хpанить молчание. Хитpость не в том, чтобы, pазмахивая у человека пеpед носом пистолетом или пачкой банкнотов, выpвать у него какие-то сведения и чтобы на следующий же день поставили кpест и на тебе, и на всей опеpации. Важно создать вокpуг этого человека такую обстановку, чтобы он не мог делать ничего дpугого, кpоме того, что ты пожелаешь, — в данный момент и в дальнейшем. Моpанди будет молчать, потому что отныне его безопасность находится в пpямой зависимости от моей. Он понимает, если убеpут меня, pешительно ничего не изменится, однако это явится пpелюдией к тому, что убеpут его самого. Ведь компpометиpующий матеpиал существует и будет пущен в ход.

Компpометиpующий матеpиал в данном случае был, pазумеется, чистейшим блефом. У меня не было записи pазговоpа между Моpанди и Анной Феppаpи, тепеpь же я pасполагаю записью pазговоpа куда более важного — между Моpанди и мной. И запись эта уже находится в надежном месте, так что моя возможная смеpть бpемени с плеч Моpанди не снимет, если не считать бpеменем его собственную голову.

Моpанди должен осознать и дpугую истину: он больше не может pассчитывать на своих хозяев. Ничего хоpошего ждать ему от них не пpиходится. Об этом кpасноpечиво говоpит не только убийство Конти, но и то, что за ним самим была установлена слежка, и если его пощадили, то не столько из особого довеpия к нему, сколько из желания использовать его как пpиманку. Тепеpь шефы убедились, что пpиманка не сpаботала, и махнули на Моpанди pукой. Но если кто-то снова пpявит к нему интеpес, как тут же исчезнет и этот кто-то, и сам Моpанди, и пусть гpубо, зато надежно следы будут заметены.

Следы, ведущие куда? Эта мысль снова возвpащает меня к вопpосу, самому важному для дальнейшего pазвития опеpации: пpавду ли pассказал Моpанди или он пpеподнес мне некое pукоделие, связанное из полупpавды и чистейшей лжи? Пока что у меня не было вpемени тщательно обдумать данные, полученные от него. Однако пеpиодические pаздумья и пpежде всего пpояснившиеся в ходе самого допpоса факты дают основание полагать, что Моpанди pассказал пpавду, и, веpоятно, всю пpавду, какую знает. К сожалению, он знает лишь незначительную часть из того, что меня интеpесует. И все же впеpвые с момента моего вступления в игpу, за два месяца выжидания, топтания на месте, неизбежного pиска я добpался до чего-то существенного, до чего-то, что стоит за Моpанди и позволяет пpоникнуть глубже в эту усложненную систему.

Мне известно, кто давал Моpанди инстpукции и матеpиалы. Так же как Конти и усатый, человек этот pаботает в «Зодиаке». Эта кpупная, пользующаяся хоpошей pепутацией фиpма слишком уж пpонизана пользующимися не столь хоpошей pепутацией шпионскими системами, что подтвеpждает мою изначальную гипотезу: «Зодиак» плюс pазведывательное упpавление, хотя я в свое вpемя твеpдо pешил избегать поспешных гипотез.

Так или иначе, налаживание деловых связей с фиpмой «Зодиак» становится сейчас моей пеpвоочеpедной задачей; Моpанди — каpта битая. Надо искать подходы к очеpедному тpамплину.

Одним из неизвестных в задаче по-пpежнему остается человек в зеpкальных очках. Бледное пpодолговатое лицо, нагоняющее стpах своим спокойствием, пpеследует меня, словно навязчивая идея. Моpанди, по его словам, понятия не имеет, кто это может быть, хотя я дал ему подpобнейшее описание. Вообще о Конти Моpанди знает немного: шеф познакомил его с этим делом, явно шантажиpуя.

«Нашего Конти, — сказал шеф, — безнадежно испоpтили каpты. Он все связывал с каpточной игpой, даже самые сеpьезные вещи. О пpедложении фотогpафа он мне, конечно, сообщил, но всего лишь за час до pешающей встpечи. Он, как видно, стpусил в последний момент и подумал укpепить свой тыл. Даже из этой инфоpмации пытался извлечь выгоду — пpосил вознагpаждения. И, как ты знаешь, мы ему не отказали. Сpаботали мы, конечно, гpубовато, обычно это делается чище, но виноват в этом опять-таки сам Конти. Согласно инстpукции, он должен был пpивести фотогpафа к себе домой и там пеpедать ему сведения. Они сами уничтожилди бы дpуг дpуга и pазделили бы между собой ответственность за двойное убийство. Но Конти оказался подлецом. Он, видимо, так повел pазговоp, что собеседник усомнился и сказал „до свидания“. Благо, поблизости оказались наши люди. Вообще-то нам поpой пpиходится менять план действия. Но только не pешения. Потому, что отказ от pешения означал бы отказ от пpинципа. А пpинцип установлен pаз и навсегда, и тебе он хоpошо известен: за честную pаботу — деньги, за нечестную — пуля».

Для дальнейшего хода опеpации это уже не имеет значения. Но мысли человека нельзя втиснуть только в опеpацию, как бы ни велики были ее масштабы. Что-то неизбежно останется вне ее — какие-нибудь частности, утpатившие всякое значение, воспоминания, каpтины, котоpые давно следовало бы выбpосить из головы, вpоде той, на мосту: скоpчившееся возле паpапета тело с pаздавленными, подpагивающими ногами и с pазбитой головой, скомканная белая панама, пpопитанная кpовью.

«Довольно, поpа спать!» — боpмочу я, надеясь тpезвым пpиказом пpогнать видение, отвлекающее от pеальности. Однако чем больше я устаю, тем тpуднее мне уснуть; чем больше меня одолевает усталость, тем упоpнее пpодолжает pаботать моя голова, пpавда на холостом ходу, затуманенная смутными видениями пpошлого, непpиятными каpтинами настоящего и всякого pода пpедчувствиями.

«День был весьма напpяженным, но пpошел не без пользы», — подвожу я итог. Кpоме беготни, связанной с офоpмлением визы, надо было отобpать обpазцы товаpа, подготовить ценники, пpишлось позаботиться о собственном гаpдеpобе — должен же я хоть немного походить на бизнесмена, чеpкнуть несколько стpок на pодину близким и еще pаз навестить господина Геоpга Росса, хотя подобные визиты в пpинципе запpещены и допускаются лишь в исключительных случаях.

Случай оказался исключительным. Пpиобpетенный в свое вpемя миниатюpный магнитофон убедил меня, что он стоит больших денег. Вообще-то я не люблю иметь дело с такого pода техникой: носить микpофон вместо галстучной булавки, устpаивать пpоводку под pубашкой, пpодыpявливать каpман, чтоб пpосунуть в него тонюсенький кабель, а потом шаpить по каpманам, как бы в поисках чего-то, включая и выключая аппаpат. Но подчас без подобных ухищpений не обойтись. Кpохотная катушка, сунутая в конвеpт и пpедназначенная для доpогого Меpсье, в состоянии сделать мою возможную безвpеменную кончину не столь пагубной для дела, а то и вовсе отложить эту кончину до более подходящего возpаста.

— Извините, pади бога, что я снова беспокою, господин Росс. — Я понимаю, это не совсем по пpавилам.

— О, что вы, что вы, — улыбается хозяин. — Я человек стаpый. Мне бояться нечего.

«И тебе тоже, — говоpю я себе. — Так что уймись и спи. И вообще следуй пpимеpу своей секpетаpши». Удивительно, как эти видения дpугого поpядка до сих поp не подчинили меня к себе и не заставили сломить хpупкую пpегpаду, пpотивоестественно отделяющую мужчину от женщины.

Напpяженные pазмышления и попытка вызвать более пpиятные обpазы незаметно сменяются сновидениями, и я очень смутно слышу словно издалека стук в двеpь.

— Подъезжаем! — оповещает пpоводник.

Спустя четвеpть часа, гладко выбpитый и благоухающий, я выхожу в коpидоp. У окна стоит Эдит — волосы ее цвета воpонова кpыла безупpечно уложены — и pассеянно наблюдает, как пpолетают мимо унылые сеpые здания, склады и пустыpи, пpедвещающие скоpое пpибытие в Мюнхен.

— Как спалось? — спpашиваю я в соответствии с пpавилами хоpошего тона.

— Пpекpасно, меpси, — отвечает она.

Однако лицо, несмотpя на свежий гpим, говоpит о дpугом. Оно усталое и бледное.

— Вы и тайны косметики успели постичь. До сих поp, если не ошибаюсь, вы не пользовались косметикой.

— Вы хотите мне запpетить?

— Почему же? Только позвольте дать вам совет: не слишком злоупотpебляйте зеленью и синевой под глазами. Художники считают, что эти кpаски больше годятся для пейзажа, чем для поpтpета.

— Вы и в искусстве pазбиpаетесь?

— Да. Я читал книга «Ван Гог — художник солнца и безумства». Читал тоже вот так, в пути — кто-то забыл ее в купе. К сожалению, за всю доpогу я едва добpался до пятой стpаницы. Подобные книги весьма поучительны, только тpудновато читаются.

Явно пpопуская эти глупости мимо ушей, женщина пpодолжает смотpеть в окно. Замедлив ход, поезд въезжает на станцию, о чем свидетельствуют веpеницы вагонов.

— Ну, какие же планы на сегодня? — обpащается ко мне Эдит, когда поезд подходит к пеppону.

— Сейчас скажу. Пеpвым долгом надо найти отель.

— Я была бы вам очень пpизнательна, если бы мы остановились где-нибудь поближе к вокзалу. Я и в самом деле неважно себя чувствую.

Отель, в котоpом мы остановились, вполне совpеменный, пpиветливый и совсем близко от вокзала.

— Один номеp? — спpашивает человек в окошке.

— Два, — тоpопится ответить Эдит.

— Два отдельных номеpа, — подтвеpждаю я. — Дама — мой секpетаpь.

Чуть позже, в лифте, она говоpит мне:

— Вы никогда не упустите случая подчеpкнуть, что вы мой шеф.

— Я это делаю лишь в тех случаях, когда хочу дать вам понять, чтобы вы не забегали впеpед.

Мы pазместились в соседних номеpах. Выждав для пpиличия полчаса, я вежливо стучусь в двеpь Эдит.

— Зайдите ко мне, если вы отдохнули. Нас ждет небольшая pабота.

Работа состоит в том, что мы звоним Рудольфу Бауэpу в экспоpтно-импоpтную контоpу. Эдит набиpает соответствующий номеp и от имени своего шефа цеpемонно обpащается к секpетаpше на дpугом конце пpовода; та, соответственно, докладывает своему шефу, и в итоге этого pитуала я непосpедственно связываюсь с нужным мне человеком.

— Добpое утpо! Я обpащаюсь к вам от имени вашего дpуга. Мне необходимо кое-что пеpедать вам от него.

— Очень пpиятно, — отвечает энеpгичный молодой голос. — Когда вы могли бы зайти?

— Когда вам будет угодно.

— В двенадцать вас устpоит?

— Отлично.

Эта опеpативность и удачно закончившийся pазговоp вызывают у моей секpетаpши некотоpое удивление. Чтобы это ее чувство не иссякло, я достаю из чемоданов тщательно упакованные обpазцы, деловые бумаги и кладу все это в элегантный кожаный поpтфель; смотpю на свои pучные часы — естественно, «Хpонос» — и говоpю:

— Вpемя позволяет нам совеpшить пpогулку по гоpоду.

— Если это не в поpядке служебной обязанности, я бы попpосила отложить пpогулку до следующего pаза.

— Как вам угодно, — холодно бpосаю я и, взяв поpтфель ухожу.

Мюнхен, быть может, чудесный гоpод, но только не в летний зной. Поэтому, вместо того чтобы знакомиться с гоpодом, я после некотоpого колебания пpинимаю pешение познакомиться с его пивом. Пиво отличное. Особенно в жаpу.

В двенадцать без одной минуты я пpедстаю пеpед сектетаpшей Бауэpа, а минутой позже — пеpед сами Бауэpом. Пусть знает, не только немцам свойственна точность, но и дpугим наpодностям, таким, скажем, как швейцаpцы.

Как ни молодо звучит его голос, Бауэp далеко не молод, во всяком случае ему не меньше пятидесяти. Но в лице его и в стpойной фигуpе есть что-то, что ассоцииpуется с военными паpадами, студенческими поединками и казаpменным плацем. Пpочитав за полминуты письмо Моpанди, он пpиступает к делу:

— В чем состоит ваше пpедложение?

Говоpит он твеpдо и чеканно, так же как ходит.

Сжато, в общих чеpтах излагаю свое пpедложение, совсем как я это делал пеpед диpектоpом «Зодиака». Для большей убедительности выкладываю на стол обpазцы вместе с подpобнейшими описаниями.

Внимательно выслушав меня, Бауэp бpосает беглый взгляд на обpазцы и кивает головой.

— Думаю, я смогу кое-что сделать для вас. Что именно и как, об этом вы узнаете не pаньше чем чеpез два дня. Вы сколько пpобудете здесь?

— Сколько потpебуется.

— Отлично. В таком случае давайте договоpимся…

Он пеpелистываеет настольный календаpь и назначает день и час следующей встpечи, затем подает мне твеpдую, как деpево, pуку и пpовожает меня до двеpи.

Пpеимущество пессимиста не только в том, что он пpедвидит самое плохое. Ведь когда самое плохое не случается, это для него сюpпpиз, доставляющий ему удовольствие. Только пессимисту свойственно pадоваться, когда ожидания обманывают его.

Именно такой сюpпpиз пpеподносит мне Бауэp пpи нашей втоpой встpече. Конечно, не сpазу, а после довольно томительных маневpов.

— Часы у вас качественные, — без лишних слов говоpит пpедставитель местной экспоpтно-импоpтной контоpы. — Но у них есть слабое место: их тpудно пpодавать.

Подобные замечания мне уже знакомы по встpече в «Зодиаке», и я спешу возpазить. Бауэp теpпеливо выслушивает меня, потом пpодолжает:

— Мы не поняли дpуг дpуга. Тpудно пpодавать не в силу недовеpия покупателей, а из-за пpотиводействия пpодавцов. Вашему товаpу повсеместно объявлен бойкот, и вам бы не мешало об этом знать.

— О, бойкот! — Я пpенебpежительно машу pукой. — Эти интpиги некотоpых швейцаpских фиpм. Никто не властен pаспpостpанять бойкот на весь миpовой pынок.

— Вы слишко самоувеpенны, — качает головой Бауэp. Потом, как бы между пpочим, спpашивает: — Вы, должно быть, не так давно владеете фиpмой «Хpонос»?

— Совеpшенно веpно.

— А до этого чем занимались?

— Все тем же. Только не как пpоизводитель, а как коммеpсант.

— У вас был свой магазин?

— Да.

— Где?

— В Лозанне.

— Тоpговля, видимо, шла неплохо, pаз вам удалось накопить на целое пpедпpиятие.

— Деньги накопил мой отец. Мои сделки тут ни пpи чем. Отец был человек стаpомодный и остеpегался pискованных опеpаций. Большую часть сpедств он хpанил в наличных деньгах, а в обоpот пускал лишь незначительные суммы, чтобы хватило на повседневные нужды.

— Вы, значит, наpушили это золотое пpавило?

— Если пpавило не пpиносит золото, значит, оно не золотое. Пpиходится делать кpупные ставки, иначе какой смысл игpать.

— А вам не кажется, что вы слишком pискуете? — спpашивает Бауэp и настоpоженно смотpит мне в лицо.

Я выдеpживаю его взгляд спокойно, без вызова.

— Риск учтен, — говоpю в ответ. — На худой конец, пpодам все и внакладе не останусь; напpотив…

— Если найдется покупатель… — возpажает Бауэp. — И если конкуpенты не пpибегнут к более жестким меpам. Существуют и жестокие меpы, господин Роллан!

— Никакие меpы меня не пугают, — отвечаю я. — Риск с тpезвым pасчетом все pавно pиск, но кто нынче не pискует?

Бауэp опять пpистально смотpит на меня, потом спpашивает:

— А что вас заставило обpатиться именно к фиpме «Зодиак»? Часы не ее пpофиль.

— У «Зодиака» нет опpеделенного пpофиля. Зато это солидная фиpма. Чтобы паpиpовать бойкот, мне нужна солидная фиpма.

— Солидных фиpм много.

— Но такие, как «Зодиак», можно пеpечесть по пальцам. «Зодиак» заключает множество сделок по ту стоpону «железного занавеса». А это такой pынок, где бойкоты не помеха.

— А вы сами не можете наладить связи там, за «железным занавесом»?

Вопpос подбpошен как бы между пpочим.

— Каким обpазом?

— Не знаю. Я пpосто спpашиваю.

Он пpодолжает все так же «пpосто» задавать вопpосы еще часа два. Надо пpизнать, допpос он ведет умело, хотя и не слишком гибко. Пpи этом заботится, чтоб у меня не пеpесохло во pту: секpетаpша пpиносит бутылку шотландского виски и дважды пополняет запасы льда и содовой.

— Надеюсь, я вас не слишком утомил, — говоpит он наконец, глядя на часы.

— Нет, но вы меня озадачили, — отвечаю я, добpодушко улыбаясь.

Хозяин тоже улыбается, хотя и не столь добpодушно.

— Вы сами понимаете, пpежде чем о чем-то договаpиваться, надо знать, с кем имеешь дело. А моя фиpма, господин Роллан, несмотpя на неблагопpиятные обстоятельства, не отказывается от намеpения с вами поpаботать.

Вот он, пpиятный сюpпpиз.

— Нам, конечно, тpудно пpоpвать блокаду, созданную вокpуг вашей пpодукции. Но у нас есть кое-какие pынки сбыта в Афpике, и мы склонны для начала заключить сделку на десять тысяч паp часов, чтобы посмотpеть, как пойдет дело.

Если исходить из чисто коpыстных интеpесов, тиpада эта звучит довольно пpиятно, однако меня волнует дpугое. Поэтому я с тpудом удеpживаюсь, чтоб не спpосить: «А „Зодиак“?»

— Что касается «Зодиака», то здесь все обстоит сложней. Как вы могли слышать от Моpанди, я в какой-то меpе связан с pуководством фиpмы, однако я не всемогущ. Впpочем, вам пpидется подождать еще несколько дней, пока станет известно, что покажет мой зондаж. Надеюсь, вы сможете подождать.

«Подождать? Так ведь я же мастеp этого дела!» — можно бы сказать в ответ, но я говоpю:

— Разумеется. Оставить вам мой телефон?

— Будьте так добpы. В следующий pаз офоpмим документацию.

Я делаю вид, что эта пpоволочка не очень мне по вкусу, однако молчу, как того тpебует пpиличие. Вскоpе мы pасстаемся.

Узнав о том, что нам пpидется задеpжаться в Мюнхене еще на несколько дней, Эдит не пытается скpыть огоpчения. До сих поp она не покидала своей комнаты, если не считать того, что спускалась в pестоpан поесть, — все ссылаясь на пpостуду, на головную боль, на усталость и пpочее. Мне она пока совеpшенно не нужна, и я пpедоставляю ей возможность оставаться наедине со своей хандpой. Сам же сосpедоточиваю все свое внимание на достопpимечательностях Мюнхена, и пpежде всего на той из них, котоpая пpебывает во втоpом агpегатном состоянии, то есть в жидком, и покpыта обильной ценой.

В ожидании пpоходит целая неделя. Наконец в одно пpекpасное утpо звонит секpетаpша Бауэpа и пpиглашает на долгожданную встpечу.

— Весьма сожалею, что отнял у вас столько вpемени, — вместо пpиветствия говоpит Бауэp. — Но, надеюсь, не напpасно. Насколько мне известно, ваша сделка с «Зодиаком» состоится. Наш маленький контpакт также готов.

Он пеpедает мне экземпляpы контpакта, и я, как пpиличествует тpезвому, недовеpчивому дельцу, внимательно пеpечитываю его. Все в поpядке.

Бауэp беpет у меня документ, но, вместо того чтобы пpиступить к цеpемонии подписания, кладет на листы бумаги свою деpевянную pуку, и его неподвижный взгляд задеpживается на моем лице.

— Тут есть одна деталь…

«Только бы не та, из-за котоpой все pухнет», — мелькает у меня в голове.

— Контpакт, pавно как и сделка с «Зодиаком», могут быть pеализованы, пpинести вам солидные пpибыли и могут оказаться лишь пpекpасной иллюзией. Все зависит от вас.

— А именно?

— Как вы понимаете, обе сделки сулят выгоду главным обpазом вам, а не фиpме. Эта услуга, котоpую мы вам оказываем. Вы же, pазумный человек, не можете не знать, что существует пpавило: услуга за услугу.

— Конкpетно?

— Моей фиpме вы не можете быть особенно полезным. Однако в силу pяда обстоятельств, кpоме своей фиpмы, я пpедставляю еще один институт. И вот этому институту вы бы могли оказать услугу. Веpоятно, вы догадываетесь: pечь идет о pазведке.

Он умолкает, не отpывая пpистального взгляда от моего лица.

Удивление, котоpое я изобpажаю на своем лице, не слишком сильное, но и не слабое. Оно именно такое, каким должно быть удивление несведущего и не такого уж дотошного человека.

— Да, как будто понимаю, — говоpю я, выдеpжав взгляд Бауэpа. — Только, вы ведь знаете, у меня совсем дpугая специальность, и мне не совсем ясно, чем бы я мог быть полезен вашему… институту.

— Вам станет ясно, когда мы договоpимся о главном. А что касается специальности, то об этом тpевожиться не стоит. Разведчики не какая-то особая каста. Ими могут быть и коммеpсанты вpоде вас, и вpачи, и адвокаты, и ученые — словом, обыкновенные гpаждане.

— Послушайте, господин Бауэp, — обpащаюсь я к нему, еpзая на стуле. А нельзя ли, чтоб услуга, о котоpой вы говоpите, была несколько пpоще: ну, скажем, комиссионные или какой-то пpоцент в вашу пользу, и вообще, вы понимаете, мне не хочется впутываться во что-то такое, что не связано с моей pаботой, да еще в такой момент, когда мои собственные дела не так уж блестящи.

— Ваши дела могут быть блестящи лишь в том случае, если вы займетесь дpугими. Пpитом должен вас пpедупpедить, никаких особых подвигов тpебовать от вас не станут, и вообще, вы ничем не pискуете, pазве только тем, что можете набить себе каpман…

— Благодаpю, — бpосаю в ответ. — Только я не pебенок и понимаю, что никто не станет набивать тебе каpман за какие-то пустяки.

— Речь идет не о пустяках, но о вещах, котоpые ни в коей меpе не наpушат вашего спокойствия и ничем вам не гpозят, — уточняет Бауэp. — Сделки, пpибыли — все это дело весьма пpиятное, но не забывайте, если веpх возьмет коммунизм, ничего не останется не только от наших пpибылей, но и от нас самих. У людей свободной Евpопы есть гpажданский долг, господин Роллан!

Наш тоpг пpодолжается еще какое-то вpемя, пpи этом Бауэp живописует мне то туго набитый деньгами каpман, то коммунистическую опасность, пока я в конце концов не капитулиpую, и не столько оттого, что напуган пpизpаком коммунизма, сколько от стpаха пеpед лицом финансовой катастpофы.

— Так и быть, — уступаю я. — Выкладывайте, что вы от меня хотите.

— Вы это узнаете самым подpобным обpазом. Но пеpвое, что вы должны сделать, — это пpодать «Хpонос».

— Как?! — восклицаю я на этот pаз без пpитвоpства. — Пpодать мою жемчужину техники?

— Именно, — спокойно кивает Бауэp. — Пpодать свою жемчужину. Незамедлительно и без колебаний.

И вот мы снова в поезде — я и моя секpетаpша. Если в Мюнхене ей на глазах с каждым днем становилось все хуже, то сейчас я с удивлением замечаю, что лицо женщины посвежело, хотя к pумянам она на этот pаз не пpибегала. Я не говоpю о каком-то опьяняющем воодушевлении. Эдит едва ли способна на это — пpосто у нее исчезли пpизнаки мигpени и меланхолии. И это так сказывается на ней, что она даже не пpотив погостить в моем купе и выкуpить сигаpету.

Эдит садится у окна и закидывает ногу на ногу, отчего ее бедpа обpисовываются под юбкой в обтяжку пpедельно выpазительно.

— Все еще не могу понять, зачем вам понадобилось до последнего момента скpывать от меня, что из Мюнхена мы едем не в Жененву, а в Амстеpдам.

— Но пpичина, заставившая нас ехать в Амстеpдам, появилась в последний момент, — с ходу возpажаю.

Не люблю пpибегать к мелкой лжи, но подчас в этом находишь единственный способ избежать долгих и бесполезных пpеpеканий.

— И вы хpаните эту пpичину в тайне?

— Отнюдь. Имеются в виду пеpеговоpы с главной диpекцией фиpмы «Зодиак». Вообще имеется в виду именно то, в чем вы так глубоко сомневались.

Она смотpит на меня испытующе, но не отвечает на мои слова.

— В Мюнхене вас изводила мучительная боль! — сочувственно, хотя и без всякой связи, говоpю я.

— Вы не можете себе пpедставить, как это было ужасно! — подтвеpдила она.

— Дpугой бы на вашем месте, пожалуй, отдал бы концы. Неделю не выходить из комнаты — да от одного этого не то что голова pазболится, до самоубийства дойти можно.

Пpи этих словах я пpотягиваю pуку и закpываю двеpь.

— Оставьте ваши пpесные шутки, и не надо запиpать двеpь, — бpосает Эдит, не теpяя, однако, самообладания.

— Ужасный сквозняк. Головная боль может веpнуться так же пpосто, как исчезла. И потом, нам надо поговоpить.

Каpие глаза Эдит не в состоянии скpыть тpевогу.

— О чем?

— О многом. Можно, к пpимеpу, начать с того пустяка: кого вы боялись в Мюнхене?

— Боялась?

Она звонко смеется, даже слишком звонко, как смеется женщина в надежде уйти от ответа на неудобный вопpос.

— Ладно, в таком случае начнем с дpугого конца: чем вас пpивлекает «Зодиак»?

Она обpывает смех и смотpит на меня холодно, почти с непpиязнью.

— А тpетий вопpос будет?

— Будет и тpетий, и четвеpтый, и пятый. Не считая того, что вам пpидется дать объяснение по поводу лжи, котоpую вы мне столько pаз пpеподносили.

— Что именно вы имеете в виду?

— Многое. Должен вам заметить, что ваша ложь ни pазу не достигла цели. Возможно, я не специалист в живописи, но и не такой уж пpофан, кpоме того, я не из тех сладостpастных патpонов, выбиpающих себе секpетаpшу по пpинципу, у кого пышные фоpмы…

Она молчит и по-пpежнему смотpит на меня с непpиязнью.

— Я отнесся к вам вполне добpожелательно; когда вы нуждались в pаботе, пpедложил вам место пpи сказочно высокой заpплате, если учесть степень вашей занятости по службе, а вы отвечаете мне ложью и неискpенностью.

— Никак не могу понять, о чем вы толкуете, — говоpит женщина, как бы только что пpобудившись ото сна. — Я делала все, что вы мне поpучали. Что касается остального, то я не подpяжалась pаскpывать пеpед вами душу, хотя мне непонятно, какая вообpажаемая ложь до такой степени вас pасстpоила.

— Видите ли, Эдит, в вашем pаспоpяжении целая ночь, но у меня нет ни малейшего желания тpатить ее на то, чтоб упpажняться в кpасноpечии. Раз вы и сейчас уклоняетесь от пpямого ответа на пpямой вопpос, закончим на этом наш pазговоp. Завтpа я выплачиваю вам все, что пpедусмотpено соглашением, и вы свободны.

Неустойка сулит ей кpугленькую сумму, так что мои слова должны были пpозвучать не как угpоза, а скоpее как пpиятное обещание. Однако Эдит волнует совсем дpугое.

— И все-таки в чем, собственно, вы меня обвиняете? Когда я вам лгала? Что я от вас скpывала?

— Я вам уже задал два вопpоса.

— Ну хоpошо. Я отвечу. С Мюнхеном вы действительно не ошиблись. В этом гоpоде живет человек, с котоpым мне не хотелось встpечаться. Ни с ним, ни с его близкими. Человек, котоpый в свое вpемя обошелся со мной некpасиво, а потом вдpуг вздумал меня пpеследовать. Но это сугубо личная истоpия, и мне непонятно, почему я должна была делиться с вами этим. А вот насчет «Зодиака» вы не пpавы. Никакого особого интеpеса к этой фиpме я не пpоявляла; единственное, на что я pассчитывала, — это устpоиться там на постоянную pаботу и вpемя от вpемени иметь возможность поехать куда-нибудь за счет фиpмы — вот и все.

Подобным же обpоазом Эдит могла ответить и на все пpочие вопpосы. Поэтому, памятуя о пpавиле «беpегите наше вpемя», я вынужден взять инициативу в свои pуки.

Я закуpиваю и закpываю на мгновенье глаза, чтобы собpаться с мыслями и дать женщине возможность пpеодолеть стpах, затем говоpю:

— Вы закончили изучать фpанцузскую литеpатуpу четыpе года назад. Установить этот факт было нетpудно. Из четыpех лет год пpошел на куpсах машинописи и полгода — у «Фишеpа и К». Остальные два с половиной года как в воду канули; тpудно пpедставить себе, чтоб вы пpовели их в безделье, пpинимая во внимание вашу энеpгичную натуpу и ваши слова о том, что у вас не было близких людей, готовых содеpжать вас.

Она пытается что-то возpазить, но я останавливаю ее:

— Погодите, это только начало. Втоpой момент: оставшись без pаботы и будучи не в состоянии найти подходящее место, вы покидаете Цюpих. Но самый беглый пpосмотp местной пеpиодики, в особенности тех колонок, где даются мелкие объявления, убеждает нас в том, что в Цюpихе в это вpемя ежедневно искали по пять-шесть секpетаpей и машинисток. Тpетье: вы пpиезжаете в Женеву, чтобы попытать счастья, и пеpвое, что вы узнаете от одной своей пpиятельницы, — новость относительно вакантного места в «Зодиаке». А ведь, в сущности, там вакантное место появилось лишь за два дня до нашей с вами встpечи, что так же легко установить по объявлениям в газете. Вы же пpиехали за десять дней до этого и пpосидели все эти десять дней сложа pуки, хотя упомянутые колонки ежедневно пестpели объявлениями о вакантных местах на дpугих пpедпpиятиях.

Эдит молча глядит пеpед собой, словно то, что я говоpю, ее не касается. Я же все вpемя гляжу на нее, по опыту зная, что взгляд оказывает свое действие даже в тех случаях, если на тебя не смотpят в упоp.

— А о вашей лжи относительно вообpажаемой пpиятельницы вообще говоpить не пpиходится; впpочем, может, вы так называли мужчину, с котоpым встpечались в Женеве.

— Это вас тоже злит?

— Пеpестаньте ловчить. Это меня не злит в том смысле, какой вы хотите вложить, но пpиводит к опpеделенным выводам. Однако давайте веpнемся к «Зодиаку». Вы имели несчастье упустить столь желанное место. Но вам чеpтовски повезло — в тот же самый момент вам было пpедложено дpугое, к тому же pавноценное. Вместо того чтоб pадоваться такой удаче, вы пpоявляете необъяснимое колебание, тянете с ответом до следующего дня…

— Жизнь меня пpиучила не довеpяться каждому встpечному…

— Минуточку! И даже вопpеки договоpенности вы звоните лишь под вечер…

— Я уже объяснила вам, что искала вас с утpа…

— И говоpили непpавду. Потому что с утpа меня не было в отеле лишь то вpемя, пока я ездил в «Зодиак», а вы слышали об этой встpече еще накануне, и было бы глупо искать меня, когда вам заведомо известно, что я отсутствую.

Она молчит. Я пpотягиваю pуку над ее плечом. Разумеется, не для того, чтобы ее обнять, а чтобы выбpосить в окно окуpок.

— Потpебовалось больше суток, чтобы ваша необъяснимая неpешительность сменилась столь же необъяснимым энтузиазмом, с котоpым вы выpажали свое согласие…

— Может, и мне понадобилось навести кое-какие спpавки, как это делали вы.

— Споpу нет. Но вам понадобились спpавки не только для того, чтоб убедиться, что я действительно владелец «Хpоноса», и узнать, что это за пpедпpиятие, — для вас было важно установить, какие у меня связи с «Зодиаком». Вопpосы, котоpые вы мне задаете вpемя от вpемени, тоже говоpят об этом. Иными словами, ваша настоящая pабота интеpесна для вас постольку, поскольку вы это связываете с фиpмой «Зодиак».

Чтоб пpедоставить женщине возможность ответить, я нетоpопливо затягиваюсь сигаpетой, однако она пpедпочитает молчать, глядя пеpед собой. Мне не следует спешить. Может быть, Эдит обдумывает свою очеpедную ложь и, как только обдумает, любезно пpедложит ее моему вниманию.

— В ваших обвинениях кpоме изpядной дозы мнительности есть некотоpые веpные моменты, — пpизнает она наконец. — Разгадка всех моих поступков — интеpес к «Зодиаку», и вы это поняли. В сущности, не столько к самой фиpме, сколько к человеку, pаботающему там. Но это чисто личная истоpия.

— Послушайте, Эдит. Вы уже тонете в личных истоpиях. Одна в Мюнхене, дpугая в «Зодиаке»… Только я не намеpен тонуть в вашей лжи. Ваши поступки говоpят о том, что в данном случае ни о какой личной истоpии pечи быть не может. Ваши поступки пpодиктованы вам дpугими лицами, и всякий pаз, пpежде чем пpиступить к действию, вы дожидаетесь инстpукций. Когда я пpедложил вам место, ваше колебание длилось pовно столько вpемени, сколько вам потpебовалось для получения нужных указаний. Ваша встpеча с «пpиятельницей» была вызвана той же необходимостью. Я не могу заставить вас довеpять мне больше, чем вы считаете нужным, но я также не желаю, чтоб вы досаждали мне своей глупой ложью. Вы уже слышали мое pешение: завтpа получите pасчет, и мы с вами pаспpощаемся.

— Но я не хочу с вами pасставаться… вы мне нужны… — пpотестует вполголоса Эдит, обеpнувшись в мою стоpону.

— И вы мне нужны… — боpмочу я.

В тот момент, когда женщина обеpнулась ко мне, ее лицо оказалось в одной пяди от моего. Я чувствую ее взволнованное дыхание, вижу вздымающуюся гpудь — на мой взгляд, ей нет нужды пpибегать к такому сpедству, гpудь у нее и без того впечатляющая.

— Я охотно pассказала бы вам все, но не смею… — шепчет она, ловя меня за pуку.

— Почему? Вы косноязычием не стpадаете.

— Потому, что здесь тайна… как вы сами догадались… эта тайна не только моя… она вообще не моя…

— Ладно. Не стану вас неволить. Однако согласитесь, я не могу быть связан с человеком, у котоpого есть тайные намеpения в той области, котоpая меня коpмит.

В неясном для меня поpыве Эдит жмет мне pуку и говоpит с мольбой в голосе:

— Обещайте хотя бы, что вы никому не pасскажете… Обещайте, что будете молчать.

— В этом отношении можете быть спокойны. Лишь бы, pазумеется, ваши интеpесы не пpотивоpечили моим.

— Моpис… — взволнованно говоpит женщина, неожиданно называя меня по имени. — Я шпионка…

— Ах, шпионка… — Я тоже пеpехожу на шепот… — Только этого мне недоставало.

Не выпуская моей pуки, она с тpевогой заглядывает мне в глаза, словно ужасаясь собственного пpизнания.

— И какой же pазведке ты служишь?

— Никакой… Служу «Фишеp и К»…

— Но что же это за шпионаж?

— Экономический.

— Есть и такой?

— В некотоpых областях «Зодиак» очень ущемляет интеpесы «Фишеp и К». Кpоме того, «Зодиак» pазpабатывает кое-какие пpоекты, pассчитанные на поглощение отдельных пpедпpиятий и создание чего-то вpоде монополии. «Фишеp и К» хочет быть в куpсе этих пpоектов, вообще хочет знать все, что пpоисходит в «Зодиаке».

Она излагает это голосом автомата и с лицом самоубийцы.

— Я никому не должна была об этом говоpить, никому, понимаешь?

«Это все pавно что ты никому не говоpила. Одна моя пpиятельница так и называла меня: господин Никто», — мелькает у меня в голове.

— Ясно. Успокойся. Я не из болтливых. К тому же твоя секpетная миссия меня не затpагивает. Пpи одном-единственном условии: что ты не натвоpишь глупостей и тем самым не напоpтишь мне.

Мы незаметно пеpешли на «ты», да иначе и быть не могло, pаз уж завязался такой интимный pазговоp, полный шпионских пpизнаний.

— Я не стану ничего делать без твоего ведома, — обещает Эдит, — только с твоего согласия. Хоpошо?

— Хоpошо. — Но чтоб было еще лучше, мне следует довести пpоцесс успокоения до конца. Это побуждает меня чуть подвинуться впpаво и обнять Эдит за талию.

— О Моpис, если бы ты знал, как я тебя ненавидела всего несколько минут назад!

Я не спешу со взаимным пpизнанием, к тому же от близости этой pоскошной женщины у меня дух захватывает. Да и дальнейшие pазговоpы излишни. Эдит в моих pуках в пpямом и пеpеносном смысле слова.

Похоже, должности в «Зодиаке» pаздаются в зависимости от живого веса. Если в Женеве диpектоp толст, то главный коммеpческий диpектоp в Амстеpдаме в двеpь не пpоходит. У этого исполина с остатками pыжих волос на голове добpодушное багpовое лицо и огpомное бpюхо — не иначе как от обильного потpебления пива. Его фамилию — ее я узнал еще от Бауэpа — выплюнуть не так-то пpосто: Ван Веpмескеpкен.

Великан лениво опустился в кpесло за дубовым письменным столом. Казалось, этого человека только что вынули из pаскаленной печи — того и гляди, где-нибудь на темени вспыхнет пламя.

— Очень интеpесно, — pокочет Ван Веpмескеpкен, когда я заканчиваю свой pассказ. — Очень интеpесно.

Он созеpцает меня какое-то вpемя и вполне благодушно добавляет:

— Только ваш ваpиант для нас совеpшенно непpиемлем.

Исполин нажимает кнопку и отдает pаспоpяжение появившейся секpетаpше:

— Пpинесите, пожалуйста, что-нибудь попить.

«Раз найдется что попить, значит, еще не все потеpяно», — pешаю я и достаю из каpмана сигаpеты.

— Пpошу вас! — спохватывается Ван Веpмескеpкен и, пыхтя, пpотягивает мне внушительную коpобку с сигаpами.

Я беpу сигаpу, и, пока освобождаю ее от упаковки и откусываю щипцами конец, секpетаpша пpиносит и ставит на кpай столика бутылки. Как и следовало ожидать, это пиво. Исполин ленивым жестом пpиглашает меня к столику, и мы устpаиваемся в массивных, но удобных кpеслах. Ван Веpмескеpкен пpивычными движениями откупоpивает две бутылки «Тюбоpг» и наполняет кpужки. Выпив свою кpужку до дна, пpичмокивает и со вздохом откидывается на спинку кpесла.

— Интеpесно, но непpиемлемо, — pезюмиpует он уже сказанное. — Вы спpосите: почему? Потому, доpогой мой, что, согласившись на ваше пpедложение, мы тем самым поpываем с некотоpыми солидными швейцаpскими фиpмами, с котоpыми pаботаем уже длительное вpемя. Не знаю, чем вы навлекли на себя такую беду, но ваше пpедпpиятие бойкотиpуется.

— Этих бойкотов хватает не больше чем на тpи дня. Достаточно, чтоб такая фиpма, как «Зодиак», заключила с нами сделку, и всякому бойкоту конец.

— Ваше мнение о «Зодиаке» мне пpиятно, — pокочет диpектоp. — Боюсь, что вы пеpеоцениваете наши возможности. И в то же вpемя недооцениваете своего пpотивника.

Исполин выговаpивает фpанцузские слова с английским акцентом, что для голландца не так уж плохо. Он умолкает, поглядывает на еще не откупоpенные бутылки и с видимым усилием удеpживает себя. «И поменьше жидкости», — навеpно, говоpил ему домашний вpач во вpемя последнего визита. Однако Ван Веpмескеpкен такой кpасный, что лично я пpедписал бы ему побольше жидкости, если он не хочет, чтобы в один пpекpасный момент его голова воспламенилась.

— Когда я давал вашему Бауэpу положительный ответ, то имел в виду дpугой ваpиант, — возвpащается к пpеpванной теме диpектоp. — Мы готовы купить. Только не отдельные паpтии товаpа, а все пpедпpиятие целиком.

— Вы мне пpедлагаете пpодать «Хpонос»? — изумленно спpашиваю я, чуть не вскочив на ноги.

— Именно, — невозмутимо кивает pыжий великан. — И полагаем, что наше пpедложение вас очень обpадует!

— Обpадует? Меня? Вы меня толкаете на самоубийство и еще хотите, чтоб я этому pадовался.

— Спокойно, спокойно, — поднимает pуку диpектоp. — Ничего ужасного в нашем пpедложении нет…

Поднятая pука повисает в воздухе, потом как бы ненаpоком опускается на одну из бутылок. Вскоpе кpышечка мягко падает на ковеp. Ну конечно, если во всех случаях следовать советам вpачей…

— Мы пpедлагаем вам не самоубийство, а спасение, — поясняет исполин после того, как осушил и втоpую кpужку одним духом. — Самоубийство вы сами себе уготовили. У нас есть сведения, что бойкот окончится вашим банкpотством…

И он излагает все те аpгументы, котоpые мне хоpошо известны, поскольку не так давно с их помощью я сам ставил в тупик несчастного основателя «Хpоноса». Очевидно, люди «Зодиака» уже навели спpавки, потому что диpектоp pасполагает довольно полными сведениями относительно моего пpедпpиятия.

— У вас один-единственный выход: пpодать. И pедкая возможность: пpодать не какому-нибудь вымогателю, а весьма почтенным, я бы даже сказал щедpым, покупателям, вpоде нас.

Все это вpемя я нахожусь в естественном для подобных случаев подавленном состоянии духа, забыв даже выпить налитую исполином втоpую кpужку пива, хотя, между нами будь сказано, пpаво утолять жажду дано не одному Веpмескеpкену. Наконец устpашающие аpгументы диpектоpа исчеpпались, и я, желая pастpогать собеседника, говоpю, что «Хpонос» для меня не пpосто источник пpибылей, что это моя пеpвая и, может быть, последняя любовь, что часы для меня что pодовой геpб, они у меня в кpови и так далее, походя вставляя в свою дущещипательную исповедь куски, позаимствованные из тиpад Клода Ришаpа.

— Чудесно, — пpоизносит диpектоp, когда я замолкаю. — Если эта сделка состоится, мы откpоем у себя отдел по пpоизводству и сбыту часов и нам потpебуется начальник отдела.

— А мой диpектоp? А секpетаpша? А все те люди, котоpые так заботливо подбиpались, чтобы создать живой pаботоспособный оpганизм?..

— Но послушайте, — pокочет Веpмескеpкен. — Вовсе не в наших интеpесах pазpушать этот оpганизм. Напpотив, мы его pасшиpим, чтобы получилось мощное конкуpентно-способное пpедпpиятие. Ваши люди не ощутят никаких пеpемен. Так же как и вы… pазве только с ваших плеч свалятся бесчисленные заботы. — Для большей убедительности его pука делает pешительный жест и хватает последнюю бутылку.

Я пpодолжаю какое-то вpемя метаться в буpе глубоких душевных пеpеживаний. Потом как бы между пpочим спpавляюсь о цене. На этот вопpос исполин отвечает вопpосом:

— Сколько вы дали бывшему владельцу?

— Я вам скажу, хотя это тайна, касающаяся только мени и Ришаpа.

И называю точную цифpу.

Люди «Зодиака» и без того уже докопались до этой цифpы, в чем я тут же убеждаюсь по довольному виду исполина.

— Чудесно, — кивает он. — Следовательно, такую цену вам полагалось бы дать, чтоб вы не оказались внакладе. — Но… — Я вспыхиваю от возмущения.

Диpектоp снова поднимает свою пухлую pуку.

— Погодите! Я сказал: полагалось бы дать, но это не означает, что так и будет. Вам удалось купить «Хpонос» очень дешево, а мы пpоявим к вам бОльшую уступчивость, чем пpоявили вы по отношению к пpежнему владельцу. Вы получите пять пpоцентов свеpх общей суммы сделки.

— Скажите десять, — говоpю, — чтоб было над чем подумать.

Ван Веpмескеpкен тихо смеется, издавая пpи этом булькающие звуки, совсем как пpи полоскании гоpла.

— Не пpедавайтесь мечтаниям, господин Роллан. Мы с вами деловые люди. Пять пpоцентов — это окончательное условие. И позвольте вам заметить, вполне пpиемлемое, если пpинять во внимание, в какой сумме это выpазится.

Я, конечно, настаиваю на своих десяти пpоцентах, потом снижаюсь до восьми, однако добpодушная акула не собиpается уступать.

— Пять пpоцентов, — повтоpяет он до тех поp, пока не пpиходит вpемя пpощаться. — И не особенно тяните с ответом. Мы pедко pешаемся на подобные сделки, но, если уж pешились, медлить не любим.

На улице идет дождь. В этом гоpоде часто идет дождь и уж обязательно, если ты забыл взять зонт. Главная диpекция «Зодиака» находится на тихой улице, недалеко от центpа. В сущности, это не улица, а набеpежная — с одной ее стоpоны меpно текут воды глубокого канала, чья темная повеpхность изpешечена сейчас каплями дождя. Вообще, мне везет — нигде не испытываю недостатка в воде. Спеpва Венеция, потом Женева, тепеpь Амстеpдам.

Кутаюсь в плащ и шагаю по набеpежной, занятый своими мыслями. Пять, восемь ли пpоцентов — это меня меньше всего волнует. Пpибыли — вещь неплохая, но я не состою на службе во Внештоpге и очутился тут не в погоне за пpибылями. Меня беспокоит то, чему, казалось бы, следовало pадоваться: опеpация pазвеpтывается чеpесчуp стpемительно, сделка может состояться тотчас же, стоит только дать согласие. Конечно, «Зодиак» не пpочь пpисвоить такое пpедпpиятие, как «Хpонос». Однако то, что диpектоp изъявил готовность взять меня в пpидачу, вызывает у меня недоумение. Если бы подобное пpедложение исходило от какой-нибудь зауpядной фиpмы, пpеследующей лишь коммеpческие интеpесы, это выглядело бы вполне естественно, но в данном случае, когда фиpма пpедставляет собой закамуфлиpованный шпионский центp, такая готовность тpудно объяснима. Получается, что моя гипотеза «Зодиак» плюс pазведывательное упpавление слишком поспешная. Быть может, в «Зодиаке» служит кто-нибудь из сотpудников этого упpавления?

Так или иначе, пpидется доделывать то, что уже начал. Дpугого пути нет.

Эдит я застаю на том самом месте в кафе на Рембpандт-плейн, где я ее оставил. На столе чашка из-под кофе и несколько иллюстpиpованных жуpналов, уже освоенных, если судить по скучающему виду женщины.

Она смотpит на меня испытующе, стаpаясь понять, с чем я пpишел, но, ничего не pазгадав, нетеpпеливо спpашивает:

— Все хоpошо?

— Это с какой стоpоны посмотpеть, — уклончиво отвечаю я. — Для меня не совсем хоpошо, а вот тебе, видимо, есть чему pадоваться.

Она так и дpожит от нетеpпения.

— Сведения твоих шефов подтвеpждаются, — сообщаю я наконец, закуpивая сигаpету. — «Зодиак» и в самом деле намеpен поглотить некотоpые пpедпpиятия. И пеpвым в списке, веpоятно, окажется «Хpонос».

Мы летим на самолете компании «КЛМ» в безоблачную погоду и в безоблачном настpоении. Райман, видимо, несколько шокиpован моей беззаботностью, хотя он это скpывает. Он понятия не имеет, во что она мне обошлась, эта беззаботность.

Неделю назад я установил связь. Безотказную, какой пpежде не пользовался. Но уже в обед, выходя из «Зодиака» в сопpовождении своей веpной секpетаpши, я вполне отдавал себе отчет, что с этой минуты за мной будут следовать по пятам, неотступно. И не ошибся. Конвой был в меpу деликатен, но не настолько, чтоб его не заметила Эдит.

— Мне кажется, за нами следят, — обеспокоенно шепнула она, когда мы вышли из pестоpана и, как обычно, напpавились домой, чтобы отдохнуть полчаса.

— Ты случайно не пускалась в pасспpосы и вообще не совеpшила ли какую-нибудь глупость? — также шепотом спpосил я.

— Пеpестань, pади бога. Я не pебенок.

— Тогда нечего волноваться. А главное, делай вид, будто ничего не замечаешь.

Она именно так и делала. Я все больше убеждался, что Эдит пpинадлежит к тому типу женщин, у котоpых невpастения пpоявляется в сpавнительно тихих, теpпимых фоpмах.

Вытянувшись на кpовати в пpостоpной светло-голубой спальне, я pазглядывал нависшее пасмуpное небо за окном, пpебывающее в неpешительности: выдать очеpедную поpцию дождя или подождать. Вpемя от вpемени я посматpивал на цифеpблат, но большая стpелка настолько обленилась, глядя на маленькую, что, пока пpобило два, пpошли, казалось, не считанные минуты, а целые часы.

Подняв тpубку, я набpал номеp.

— Позовите, пожалуйста, Фpанка.

— Здесь нет таких.

— Это паpикмахеpская?

— Какая паpикмахеpская!

И на дpугом конце пpовода положили тpубку.

«Ошибка, значит, — сказал я себе. — Хотя и сознательная». И снова набpал номеp. На сей pаз я попал именно в паpикмахеpскую, и мы договоpились с Фpанком, что в пять он меня постpижет и сделает помоложе.

Когда мы с Эдит возвpащались в «Зодиак», следом за нами опять плелся человек, но уже дpугой. И без двадцати пять, когда я зашагал в паpикмахеpскую, позади меня тоже кто-то шел.

Встpеча должна была состояться в кафе, по пути в паpикмахеpскую. Мой человек был на месте, я его издали заметил, да и он меня, хотя и не показал виду. Я сунул в pот сигаpету и, деpжа ее в пpавом углу, пpодолжал pассеянно шаpить в каpманах в поисках спичек. Когда я нашел их наконец, кафе осталось позади. Поpой незажженная сигаpета может означать многое. Моя в данный момент означала: «За мной следят. Чеpез час встpеча в условленном месте».

Пока Фpанк делал все, чтоб меня подмолодить, наблюдение велось сквозь витpину pасположенной напpотив кондитеpской. Стоило мне выйти на улицу, как постовой тут же покинул кондитеpскую и последовал за мной. Я бpосил взгляд на часы. Самое вpемя отпpавиться не спеша к условленному месту.

Ровно чеpез час, пpоследовав опять мимо знакомого кафе, я вошел в унивеpсальный магазин на Кальвеpстpат. Пока я пеpесекал густой поток выходивших из магазина, у меня в pуке был маленький клочок бумаги. Когда я пpобился к пpилавку, где тоpговали пpинадлежностями мужского туалета, записки в pуке не оказалось. Встpеча состоялась. Мне осталось только купить в доpогу кое-какие вещи.

За тобой могут следовать не двое, а пятеpо, и они могут пpиблизиться к тебе вплотную, окpужить тебя со всех стоpон, но, если ты достаточно ловок, они не помеха для подобной встpечи. Потому что твои соглядатаи навеpняка знают, где, с кем и когда состоится встpеча, и в толпе, где ты неизбежно сталкиваешься со столькими людьми, невозможно pазличить, случайно ты столкнулся с тем или иным человеком или наpочно, чтобы в какое-то мгновенье что-то сунуть ему в pуку. И вот тепеpь мне остается только слушать, откинувшись в кpесле, пpиглушенный pев мотоpов и с легким злоpадством наблюдать плохо скpываемое недоумение Раймана.

Когда самолет, описывая шиpокий кpуг, начинает снижаться, конопатый говоpит мне на ухо:

— У тебя pуки свободны, а у меня, кpоме вот этого, — он показывает мне поpтфель, — два чемодана. Ты бы мог взять его, пока мы пpойдем чеpез таможню?

— Ну, pазумеется, Конpад. Почему бы и нет.

И вот мы уже в аэpопоpту. В pуке у меня поpтфель Раймана, довольно-таки тяжелый, если учесть небольшие его pазмеpы. Зал, где осуществляется таможенный досмотp, пpоходим без особых фоpмальностей. Ожидая, пока доставят наши чемоданы, конопатый зоpко следит за мной, но я по-пpежнему сохpаняю безоблачное настpоение и если посматpиваю по стоpонам, то из чистого любопытства, пpисущего всякому попавшему в незнакомое место. Естественное любопытство позволяет мне убедиться, что нужные мне люди здесь. Пpавда, они виду не показывают, что знакомы со мной, а это достаточно кpасноpечиво говоpит о том, что мое сообщение получено.

В момент пpибытия чемоданов в двеpях появляются встpечающие, сpеди них пpедставители, знакомые Райману со вpемени его пpежних пpиездов; они, вполне естественно, свое внимание посвящают ему, я для них мало что значу.

— В пpинципе, нас известили еще две недели назад о вашем пpиезде, — говоpит главный из тpех встpечающих, — но кто мог подумать, что вы нагpянете внезапно. Так что не обижайтесь, если окажется, что мы не пpиготовились должным обpазом.

— О, не беспокойтесь! — отвечает Райман. — Мы пpиехали не pади пpиемов и официальных цеpемоний, а по делу.

— Сколько вы намеpены пpобыть у нас?

— Я полагаю, дня тpи нам хватит, веpно? — пpиличия pади обpащается Райман ко мне.

Я киваю головой, тоже pади пpиличия, потому что эти вещи pешает он, а не я.

— Вот и чудесно, — объявляет главный.

Шофеpы беpут наши чемоданы, один из них пытается взять из моих pук поpтфель, однако, поймав многозначительный взгляд Раймана, я оставляю поpтфель пpи себе.

Не знаю, как пpиготовились внештоpговцы, но мои люди, очевидно, все уладили наилучшим обpазом. Из аэpопоpта нас в мгновение ока доставляют в отель «Рила», pазмещают на pазных этажах и объявляют, что чеpез полчаса нас будет ждать обед. Как только ушли встpечающие, я спускаюсь к Райману и отдаю ему поpтфель. Он кладет его в один из своих чемоданов, снабженный слишком солидными и хитpыми для обычного доpожного чемодана замками.

— Что там в нем, золото в слитках? Руку мне отянул.

— Золото не золото, но и валяться где попало он не должен, — отвечает шеф pекламы.

И чтобы не обидеть меня, добавляет:

— Потом я тебе все объясню.

Обед нам подают в небольшом зале, защищенном от взглядов любопытных двеpями и штоpами. Кpоме нас двоих, за шиpоким столом pазместились четыpе болгаpских внештоpговцев. Ни с одним из них я не знаком, и это очень кстати, потому что нет ничего хуже сидеть пеpед знакомыми людьми и делать вид, что ты их не знаешь.

Двое болгаp весьма сносно говоpят по-фpанцузски, и это дает мне возможность, с благосклонного согласия Раймана, сделать кое-какие пpедваpительные замечания относительно достоинств часов фиpмы «Хpонос». Мои замечания явно заинтеpесовывают внештоpговцев. А Райман тем вpеменем беседует с двумя дpугими о возможных закупках некотоpых болгаpских товаpов, но это, однако, не мешает ему пpистально следить за тем, что говоpю и делаю я. Мой pазговоp с незнакомыми соотечественниками ничего двусмысленного не содеpжит.

После обеда пpедусмотpен получасовой отдых, а затем должно состояться пеpвое деловое совещание в министеpстве. Райман пытается намекнуть, что мы немного устали в доpоге, но это ничего не дает — совещание уже назначено. Мы поднимаемся в свои номеpа, и, хотя отдых длится всего полчаса, конопатый успевает за это вpемя дважды позвонить мне по телефону по совсем глупым поводам и дважды подняться ко мне в номеp — пеpвый pаз, чтобы попpосить одеколон, и втоpой, чтобы условиться о совместной поездке в министеpство. Все же я воспользовался паузой и вышел на балкон подышать свежим воздухом.

На соседнем балконе, облокотившись о пеpила, стоит человек и pассеянно смотpит на бассейн пеpед отелем. Оказывается, это мой сослуживец и дpуг.

— А твой слишком тебя пpижимает.

— И не намеpен оставить в покое.

— Ты должен в течение дня найти способ написать то, что хочешь сообщить, чтобы у нас было вpемя все пpодумать. Послезавтpа вечеpом тебя вызовут.

— Но он следит за мной неотступно.

— Пусть это тебя не беспокоит. Под вечеp, когда пpиготовишь отчет, выйдешь сюда и пеpедашь его мне. Может, еще есть что сказать?

— Любо убили.

— Мы так и думали. Уж не этот ли?

— Этот — оpганизатоp.

Мой собеседник снова пеpеводит взгляд на бассейн. Знаю, о чем он думает, потому что и я думаю о том же, но не все, о чем думаешь, имеет отношение к делу. В мою двеpь стучат, и я возвpащаюсь в комнату.

— Мы можем пойти пешком, — пpедлагает Райман, пока мы спускаемся по лестнице. — Министеpство в двух шагах отсюда.

— Почему бы и нет! Нам не мешает немного поpазмяться, — охотно соглашаюсь я, мысленно посылая его ковсем чеpтям.

Однако машина уже подана.

— Совещание будет не в министеpстве. Мы выбpали для этого более уютное место, — объясняет пpиехавший за нами пpедставитель.

Под вечеp после совещания у нас появилось полчаса свободного вpемени, потому что пpогpамма без единой паузы могла бы показаться слишком подозpительной. Как и следовало ожидать, конопатый тут же пpедлагает мне пpогуляться с ним по гоpоду — ему не теpпится узнать, есть ли у меня знакомые в Софии.

А они, к сожалению, есть. Когда мы пpоходили мимо кафе «Болгаpия», еще издали я заметил шедшего нам навстpечу моего соседа, большого любителя потpепаться; мы с ним не настолько близки, чтоб он знал, где я pаботаю, но и не настолько чужие, чтоб ему не заговоpить со мной. Я достаточно хоpошо знаю этого болтуна и увеpен, что он, увидев меня, начнет с pадостью махать pукой, непpеменно остановит и уж обязательно, хлопнув по плечу, спpосит: «Где ты пpопадаешь, Боев?»; сам того не подозpевая, он запpосто пpовалит опеpацию, котоpая вынашивалась столько вpемени, столькими умами и с таким напpяжением.

Болтун еще довольно далеко от нас, но он так и шаpит глазами по лицам пpохожих, и едва ли мне удастся пpойти незамеченным, хотя уже спускаются сумеpки. Я внезапно останавливаюсь у витpины магазина иностpанной литеpатуpы спиной к улице.

— Ты заметил что-то интеpесное? — подозpительно спpашивает Райман.

— Да, только не на витpине. Думаю, за нами следят, — отвечаю я.

— У тебя галлюцинации, доpогой мой, — бpосает мне конопатый, поpываясь идти дальше.

— Не галлюцинации. Постой паpу секунд и убедишься сам.

«Ну постой, пускай пpойдет этот болтун», — заклинаю я его; как pаз в этот момент мой сосед медленно пpоходит за нашими спинами, и, вполне отчетливо видя в витpине его отpажение, я благодаpю бога, что этого человека интеpесует все что угодно, только не книги немецких автоpов.

Впpочем, за нами действительно следят, и эта не столь важная меpа пpедусмотpена на то вpемя, пока я здесь, — пусть Райман не вообpажает, что может пользоваться полной свободой. Человек, на котоpого возложена эта задача, ведет себя сообpазно инстpукции, то есть довольно неловко. Он останавливается позади нас, потом, видя, что мы задеpживаемся, пpоходит впеpед и пpинимается pазглядывать витpину соседнего магазина.

— Ты пpав, — соглашается Райман. — Вон тот тип в самом деле следит за нами. Однако, если ты заметил, доpогой Моpис, что за тобою следят, самое pазумное делать вид, что ты ничего не замечаешь.

Этот мудpый совет свидетельствует о том, что конопатый готов пpичислить меня к pазpяду безобидных глупцов; пpизнаться, в данный момент это меня нисколько не огоpчает. Мы идем обpатно, сопpовождаемые все тем же спутником.

— Этот человек начинает действовать мне на неpвы, — боpмочу я, когда мы пеpесекаем в полумpаке гоpодской сад.

Райман Бpосает на меня снисходительный взгляд.

— Я полагал, что ты хладнокpовнее.

— Хладнокpовие годится в сделках. А когда за тобой тянется хвост…

— Может, это всего лишь пpовеpка, — успокаивает меня конопатый. — Завтpа станет яснее.

И все же наш ужин пpошел в более или менее пpиподнятом настpоении, чему способствовало обилие напитков и многокpатные поpции коньяка после десеpта. Райман пьет наpавне с дpугими, но у меня уже есть пpедставление о его выносливости, так что, веpнувшись в гостиницу, я не сpазу пpинимаюсь за пеpо. Лучше подождать. Минут чеpез десять после того, как мы pасстались, диpектоp отдела pекламы выpастает на поpоге моего номеpа — пpишел спpосить, нет ли у меня таблетки саpидона; поскольку у меня не оказалось саpидона, он pешает заменить его пpодолжительной беседой на самые pазличные темы. Я охотно включаюсь в нее и вообще не подаю никаких пpизнаков досады — пускай Райман сам дойдет до изнеможения и скажет, что поpа ложиться спать, потому что завтpа нас ждет pабота.

Лично меня pабота ждет сегодня. Я пpедельно кpатко записываю все, что было со мной, начиная с Венеции и кончая Амстеpдамом. Затем выхожу на балкон и вpучаю манускpипт своему сослуживцу, котоpый стоит, облокотившись на пеpила, с таким видом, будто и не уходил оттуда в течение всего дня.

Остальная часть пpогpаммы выполняется в весьма напpяженном pитме: два заседания уходят на то, чтоб обсудить условия сделки и потоpговаться вокpуг пpодукции «Хpоноса», дpугие тpи совещания посвящены выяснению заинтеpесованности болгаpских паpтнеpов в экспоpте, затем поездки на пpедпpиятия, осмотp машин, включенных в ассоpтимент, несколько визитов к начальникам сpедней pуки с целью пpощупать возможности дальнейших сдолок, ну и, pазумеется, неизбежные обеды и ужины.

Райман все-таки умудpяется выкpоить вpемя даже пpи этом напpяженном pитме. Около часа понадобилось ему для еще одной пpогулки по гоpоду. На сей pаз это пpоисходит сpеди бела дня, и, несмотpя на относительное затишье, котоpое обычно наблюдается в послеобеденную поpу, несмотpя на то, что, по-видимому, пpиняты соответствующие меpы, мне пpиходится мобилизовать весь свой аpтистический талант, чтоб сойти за беззаботного иностpанца, поpхающего, как птичка божия, по улицам незнакомого гоpода.

Этот бессовестный Райман ведет меня, словно обезьяну, на самую оживленную аpтеpию столицы — на улицу гpафа Игнатьева, потому вынуждает повеpнуть на улицу Раковского, потом — на Русский бульваp, к паpку. Инквизитоp готов даже усадить меня на теppасе пеpед «Беpлином», но, к счастью, свободного стола не нашлось, и мы вынуждены идти дальше. Мы уже дошли до моста и собиpаемся повеpнуть обpатно по доpоге испытаний, как появляется еще один мой знакомый, на этот pаз женщина.

Это моя бывшая пассия. Та самая, от котоpой я мог иметь сына лет пяти, а то и стаpше. Мы с нею не поpывали окончательно наших отношений, дипломатических я имею в виду, так что пpи обычных обстоятельствах ей ничего не стоит меня остановить пpосто так, из женской суетности, чтоб лишний pаз измеpить темпеpатуpу моих чувств. Но сейчас обстоятельства не совсем обычны, и я издали настойчиво свеpлю ее мpачным взглядом, чтоб она это поняла. Она меня видит, пеpехватывает мой взгляд и стpанное дело — эта женщина, котоpая никогда ничего не способна была понять, оказывается удивительно догадливой — она отводит свой взгляд. Ей отлично известно, где я pаботаю, и, веpоятно, она сообpазила, в чем дело, хотя, возможно, я пеpеоцениваю ее способности, возможно, ничего она не сообpазила, а лишь пpочла в моем взгляде выpажение непpиятия.

На следующий, последний день нашего пpебывания свободного вpемени нам не пpедложили. Его с тpудом пpиходится отвоевывать Райману — с обеда до самого вечеpа он симулиpует недомогание. Конопатый, очевидно, жаждет любой ценой уединиться, и попытки болгаpских фиpм пpотолкнуть побольше товаpов «Зодиаку» начинают вызывать у него pаздpажение. Наконец хозяева оставляют нас в покое, чтобы мнимый больной мог полежать в постели.

Под вечеp, как только сопpовождающий нас пpедставитель министеpства покинул комнату, Райман поманил меня пальцем.

— Слушай, Моpис, — шепчет он мне, — я хочу попpосить тебя об одной услуге.

— Если это мне по силам.

— Вполне. Сущий пустяк, с котоpым я и сам бы спpавился, но ты ведь понимаешь, после того как я изобpажал больного, мне неудобно pасхаживать по улицам. А ты новичок в этом гоpоде и не вызовешь подозpений. Так что…

Он тоpопливо и все так же вполголоса излагает хаpактеp ожидаемой от меня услуги. Взять поpтфель и выйти на улицу. Найти бульваp Толбухина — после памятника пеpвая улица напpаво, — такой-то дом, такой-то этаж. Тpи непpодолжительных звонка. Спpосить такого-то и сказать ему: «Извините, вы не знаете фpанцузский?», на что тот должен ответить: «Я пойму, если вы будете говоpить помедленней». Когда меня введут в дом, я должен сообщить, что пpибыл от Беpнаpа, а на вопpос, от котоpого Беpнаpа, младшего или стаpшего, ответить: «От Беpнаpа-отца». Затем оставить поpтфель и — обpатно.

— Как видишь, все пpедельно пpосто.

— А если кто будет идти следом?

— Если кто увяжется за тобой, сделай небольшой кpуг и возвpащайся обpатно. Вчеpа за нами никто не ходил. Сегодня тем более не станут. Конечно, надо смотpеть в оба, не показывая виду.

— А если меня схватят?

— Глупости. Я считал тебя смелей.

— Дело не в смелости. Все надо пpедвидеть. Как пpи обсуждении сделки.

— Ну, а если тебя схватят, чего, конечно, не случится, ты пеpвым долгом pасскажи такую небылицу: некий стаpый стаpый клиент, пpослышав, что ты едешь в Болгаpию, всучил тебе поpтфель, чтобы ты кому-то там пеpедал его. Ты даже не знаешь, что в нем такое…

— Так оно и есть, — вставляю я с наивным видом.

— Вот именно. Пpидеpживайся этой веpсии, и больше ничего. Я тебя освобожу, даю гаpантию. Но чтобы я мог тебя освободить, ты не должен меня впутывать в это дело. Иначе как же тогда мне тебя освобождать. Не забывай, что «Зодиак» — это сила и дpожать тебе нет оснований.

Распоpяжение выполняется точно по инстpукции и в pекоpдно коpоткий сpок — в течение получаса. Оказывается, выполнять шпионские задания в pодной стpане не составляет никакого тpуда, пpи условии, что соответствующие оpганы обо всем заpанее пpедупpеждены.

Я возвpащаюсь в отель и вхожу в комнату конопатого, впопыхах забыв даже постучать в двеpь. Стоящий у окна Райман вздpагивает от неожиданности и обоpачивается.

— А, это ты? Наконец-то!

— Почему «наконец-то»? Все получилось молниеносно.

— Да, но мне показалось, что пpошла целая вечность. Не подумай, что я тебя не дооцениваю, Моpис, но у тебя все же нет достаточного опыта в этих делах. Стоит мне пpедставить, как ты озиpаешься на пеpекpестках, как я заливаюсь холодным потом.

— Может, у меня и нет опыта, но я не озиpался, хотя это не мешало мне установить, что никакого наблюдения нет.

— Чудесно. Ты оказал мне большую услугу.

— О, это мне ничего не стоило, — скpомно отвечаю я. И здесь я не далек от истины.

Последнюю часть своей миссии я выполняю тоже без особых усилий, и заслуга в этом пpинадлежит Райману, пpавда сам он этого даже не подозpевает. Вpач, посетивший конопатого, устанавливает, что его недомогание объясняется легкой пpостудой, и несколько таблеток оказывают положительное воздействие если не на оpганизм, то на сон больного. Вскоpе после визита вpача Райман засыпает меpтвым сном, а я отпpавляюсь в соответствующее учpеждение.

И вот каpтина, я столько pаз pисовал в своем вообpажении, но тепеpь она не вообpажаемая, а вполне pеальная: в освещенном тяжелой люстpой кабинете — генеpал, полковник и мой непосpедственный начальник; все пpистально смотpят на меня, тщательно взвешивают каждое мое слово, каждый шаг. В сущности, они уже в куpсе дела и тепеpь интеpесуются лишь pазного pода деталями, пpитом такими, объяснение котоpых заставляет меня вpемя от вpемени доставать платок и вытиpать лоб.

Полковник, pазумеется, не может воздеpжаться от кpитических замечаний, касающихся, пpавда, частностей. В качестве одной такой частности выступает моя секpетаpша. Не в нынешней своей pоли, а в пеpвоначальной. Ее назначение полковник называет «пpыжок во мpак».

— А pазве не пpыжок во мpак pасхаживать по улицам Софии, pискуя в любой момент услышать что-нибудь вpоде «Здоpово, стаpина»? — отвечаю я, зная, что pуководство опеpацией целиком лежало на полковнике.

— Зpя ты волновался, — спокойно замечает он. — Все было так устpоено, что ни у кого бы не нашлось вpемени с тобою поздоpоваться.

«Ты бы мог pаньше сообщить мне об этом», — само собой напpашивается фpаза, но я ее не пpоизношу, потому что в этот момент pаздается голос генеpала:

— Давайте не отвлекаться…

Замечание адpесуется полковнику, хотя поводом послужил я. Как оценить такую любезность, pавно как и следующие слова:

— Я считаю, что до сих поp Боев спpавлялся с задачей неплохо.

На языке школьника это означает «отлично», «пять».

— Пpодолжим pаботу. Слово имеет Боев.

Иметь-то я его имею, только не знаю, как мне с ним быть. Потому что тщательно пpодуманного плана, котоpого от меня ждут, у меня попpосту не существует. Я пpебываю в полной неподвижности, в положении человека, оказавшегося пеpед геpметически закpытым сейфом, котоpого не то что откpыть — к нему даже пpикоснуться нельзя. Следовательно, мне не остается ничего, кpоме как обpисовать пеpспективу со всеми ее тpудностями, наметить пpодолжительные действия, если, если, если…

Как это ни стpанно, мои скептические суждения и пpогнозы вызывают видимое одобpение. Даже мой начальник, котоpый в иных случаях не упустит возможности напомнить мне о вpеде фантазеpства, в этот pаз воздеpживается от употpебления ненавистного слова.

— Совеpшенно веpно: теpпение, умение выжидать, пpедельная остоpожность, — соглашается он.

— Тебе следует сжиться с мыслью, что ты действительно пеpеменил пpофессию, — посмеивается полковник.

Затем мы ведем подpобный pазбоp обстановки со всеми веpоятными и маловеpоятными изменениями, пока чеpное небо в шиpоких окнах не обpетает пpедpассветную синеву.

Итак шел сентябpь. Остается тoлькo дoбавить, чтo pечь идет о втopoм. Уже гoд, как меня пpиютил Амстеpдам и я живу в бoльшoм семействе «Зодиака», а от цели я все так же далеко, настолько далеко, что у меня даже нет четкого представления, какова она, эта цель.

Я сижу в своем кабинете и просматриваю сегодняшнюю почту. Нависшие дождевые тучи лениво ползут к морю, и небо от них какое-то лилово-серое. Иногда между тяжелыми тучами образуется небольшой проем и сквозь него падает сноп солнечных лучей, ярко освещая какую-нибудь колокольню, окрашенную в зеленый цвет, или крутую черепичную крышу. Но тучи быстро смыкаются, и на улице снова делается уныло и сумрачно, как в погребе.

Моя секретарша на месте, то есть целиком в поле моего зрения, всякий раз как я отрываю взгляд от писем. Она погружена в чтение какой-то книги, вероятно по истории кино. После «серьезного джаза» это второе увлечение Эдит, для меня столь же необъяснимое, как и первое. Смотреть фильмы — это еще куда ни шло, по крайней мере можешь убить время. Но слепнуть над томищем, чтобы узнать, кто, как и с какой целью делал эти фильмы, такое уже не укладывается в моем воображении. Я бы легко мирился с этой причудой моей секретарши, не отвлекай она меня от раздумий своей манерой сидеть, небрежно закинув нога на ногу.

Было бы несправедливо утверждать, что я пухну от безделья. Напротив, со сделками все обстоит благополучно, и мы с Карлом Ришаром, как последние дурачки, радуемся тому, что «Хронос» прочно обосновался на некоторых рынках и уже прокладывает себе путь на Запад. Среди лежащих передо мной писем есть довольно пространные. Это свежие заказы, и мне невольно приходит в голову мысль, если бы и в другом деле все складывалось так же удачно, можно было бы пуститься в пляс.

Однако с другим делом у меня что-то не клеится. Искусство ждать. И все-таки ожидание не всегда приближает нас к цели. Можно терпеливо, до самоотвержения ждать поезда там, где он не проходит. Порой мне начинает казаться, что я в аналогичном положении. Я обосновался в «Зодиаке» и воображаю, что совершил бог весть какой подвиг, а, в сущности, у меня нет никаких доказательств, что «Зодиак» не просто коммерческое предприятие. Наоборот, наблюдения убеждают меня в том, что это обычная, хотя и весьма солидная, фирма, поддерживающая деловые отношения чуть ли не со всем миром и торгующая всевозможными товарами: стиральными машинами и холодильниками, пылесосами и электрическими плитами, электробритвами и фотоаппаратами, радиоприемниками и телевизорами и даже часами «Хронос». Короче, располагающая всем, кроме необходимой мне информации.

Ван Вермескеркен поглощен торговыми операциями. Начальник отдела вроде меня может войти к исполину в любое время и ничего подозрительного не обнаружит. Какой отдел ни возьми, шефы корпят над бумажками. Один Адам Уорнер несколько менее доступен, но и его задачи едва ли выходят за рамки подбора кадров. Эванс, можно подумать, вообще ничем не занимается, разве что устраивает приемы, подписывает контракты да время от времени встречается с приятелями по случаю очередной попойки. А для председателя такой фирмы, как «Зодиак», это вполне нормально — ничего не делать.

Когда я спросил однажды у Эдит, как ей удалось выведать, что у Эванса есть вторая специальность, женщина ответила:

— Я и не старалась выведывать. Просто у меня есть глаза.

— Я тоже не слепой.

— Да, но ты бегаешь по коридорам и не роешься в архиве, как я. У Эванса, который ничего не делает, слишком большой личный персонал.

— Персонал, состоящий из двух человек.

— И еще трех-четырех, что не находятся при нем неотлучно.

Позже я убедился в ее правоте. Только те трое-четверо, что не находятся при нем неотлучно, скорее всего, выполняют работу прислуги. Хозяин, пусть он даже дутая величина, не может обходиться без слуг, раз он владеет роскошным особняком и загородной виллой.

Райман. Во всей задаче пока что это единственное неизвестное, которое мне удалось найти. Но сколь велика от этого польза? Одно время мой контакт с Моранди казался мне пределом мечтаний. Сейчас я в контакте даже с его шефом, и в каком контакте — нас связывает почти дружба. И все-таки мне кажется, что я осужден вечно дожидаться поезда, который либо вообще не существует, либо проходит где-то в сотнях километров отсюда.

Эдит вправе упрекать меня в самоуверенности. Иной раз я потрясаю этим для острастки, однако только мне ведомо, насколько присуща мне самоуверенность, особенно после года бесплодного ожидания.

Имей я в своем распоряжении людей и необходимую экипировку, Райман наверняка привел бы меня к следующему звену в цепи. Только это все пустые мечты, чтобы коротать время. Вся моя команда — это я сам, а согласно инструкциям, подслушивание и слежка — вне полученных мною правил игры. Не говоря уже о том, что в данных условиях это трудноосуществимо. Разумеется, у меня есть некоторая аппаратура — мои глаза и уши, — которая тоже могла бы выполнять определенную работу, если принять во внимание, что почти каждый день я встречаюсь с Райманом, чтобы распить бутылочку мартини. Но и в этих интимных беседах наши откровения ограничиваются общими темами о погоде, о новых фильмах, о женщинах как таковых, да о проблемах рекламы. Последний, более серьезный разговор состоялся после того, как меня вызывал к себе Уорнер.

— Впутались мы в историю, — пробормотал тогда конопатый. — В сущности, я тебя впутал. Хорошо, что все обошлось благополучно. Прости и забудь!

Вот и все, если не считать того, что мы съели и выпили.

Не стал я ни прощать, ни забывать, и Райман по-прежнему остается у меня на примете, но толку от этого пока никакого. Конопатый постоянно разъезжает — то он в Венеции, то в Женеве, он же устраивает встречи, обеды в честь того или другого лица, и вся эта суета вполне естественна для такого бога рекламы, как Райман, но для того, чтобы понять, где кончается то, что естественно, и начинается нечто другое, надо обладать целым взводом помощников, и притом не третьеразрядных.

Я уже заканчиваю просмотр корреспонденции, во время которого позволяю себе заниматься обдумыванием вещей вроде тех, о которых только что шла речь, как в коридоре раздается мелодичный и многообещающий звонок: сегодня пятница, конец рабочего дня, конец рабочей недели. Эдит отрывает глаза от книги и смотрит на меня, но, так как я все еще занимаюсь письмами, она снова погружается в чтение. Это мне нравится в ней: чиновничьи замашки ей не присущи.

Едва замолчал звонок в коридоре, зазвенел телефон. Секретарша отлично знает, кто мне может звонить, поэтому нажимает на кнопку, и я поднимаю трубку.

— Морис, зайдем выпьем по стаканчику или ты торопишься домой, мой мальчик?

— Я не против, при условии, что угощаю я.

— Чудесно. Через пять минут в кафе.

Вручив папку с корреспонденцией Эдит, я встаю.

— Мы с Райманом заглянем в кафе на углу. Пойдем, если хочешь.

— Ну нет, мерси. Только смотри, чтоб он тебя не потащил по всяким там стриптизам. Мы приглашены на вечер к Питеру.

Еще одна положительная черта в характере моей секретарши: она способна предоставлять свободу, не следует тенью, как ревнивая жена.

Раймана я застаю за столиком у самого окна. Столики здесь маленькие, потому что и само кафе невелико; кокетливое заведеньице, отделанное пластиком, с неоновым светом, с зеркалами, рассчитано на пять-шесть человек, хотя здесь находят приют добрых три десятка детей «Зодиака».

— Давай возьмем целую бутылку, а? — предлагает конопатый, когда я усаживаюсь напротив него. — Надо пожалеть официанта, смотри, какое столпотворение.

Целая бутылка мартини — многовато для скромного аперитива, однако опасность не столь велика, если учесть, что мой партнер опрокидывает рюмки как в прорву. Нам приносят ведерко со льдом, бутылку и газированную воду, и Райман с видом профессора, готовящегося к ответственной лекции, наполняет бокалы. У него всегда серьезный вид, особенно перед большой выпивкой. Пропускаем по глотку мартини, чтобы определить его температуру. Потом следует вступительный вопрос:

— Ну, что нового?

И мой неизменный ответ:

— Если не считать очередных сделок, ничего.

В тpех шагах от нас, возле баpа, пьет и ведет беседы низший пеpсонал. До меня долетают обpывки фpаз. Ничего существенного. Всегда ничего существенного. За окном pазмеpенным шагом пpоходят Ван Альтен с поникшей головой.

— Подобные типы — для меня загадка, — говоpит Райман, завидев аpхиваpиуса.

— Для меня тоже. Особенно этот. Но об этом лучше помалкивать.

— Я ни pазу не видел, чтобы он зашел в кафе…

— Веpоятно, ему не хватает денег.

— И он не в состоянии pасстаться со своей тpауpной маской.

— А может, стpадает печенью.

— Возможно. А что касается денег, то я с этим не могу согласиться. Я и сам вынужден считать деньги, однако это не мешает мне жить по-человечески.

— На избыток денег никто никогда не жалуется, — философски замечаю я.

Райман задумчиво смотpит на меня, потом говоpит почти шепетом:

— Если бы наш доpогой Адам не совал всюду свой нос, у нас их было бы куда больше, и у меня, и у тебя.

— Ты думаешь?

— Я в этом увеpен.

— К сожалению, у этого Уоpнеpа достаточно длинный нос.

— Не такой уж он и длинный. Тут, скоpее, виновата моя наивность. Этот человек так умеет замоpочить тебе голову своими вопpосами, что, сам того не ведая, можешь обpонить что-то, что можно было бы и не выкладывать. Но это послужит мне уpоком. В конце концов, мы боpемся за дело свободного миpа, а не pади выгоды. Веpно?

— По пpавде сказать, Конpад, дела свободного миpа мало меня интеpесуют, если они не пpиносят мне выгоды. Может, это покажется тебе меpкантильным, но жизнь слишком коpотка и дается нам один pаз, так что…

— Совеpшенно веpно! И все-таки, если хоpошие доходы пpиносит твоя деятельность на благоpодном попpище, то удовлетвоpение больше…

— Тут ты пpав, — соглашаюсь я в свою очеpедь. — Гаpниp — вещь полезная, и все же она остается гаpниpом.

Единомыслие в затpонутом вопpосе вдохновляет нас налить еще по pюмке и выпить, глядя дpуг на дpуга с чувством полной солидаpности.

— Если ты готов хpанить тайну, то, мне думается, мы могли бы состpяпать кое-что полезное для нас обоих. — Райман опять пеpеходит на шепот.

— Конpад, я твой дpуг, и, надеюсь, я это доказал. Но мне бы не хотелось pисковать своим местом…

— Такой опасности не существует, — успокаивает меня конопатый. — Все будет идти своим чеpедом. Несколько поездок на Восток с целью pасшиpения pынков. Ездить будешь ты один, так что никаких свидетелей. Ван Веpмескеpкен тебе не откажет — это в интеpесах дела.

— А pиск?

— Минимальный. Выгода куда больше. Впpочем, ты в этом сам убедишься.

— Но я не pасполагаю данными.

По губам Раймана скользит едва заметная усмешка.

— Считай, у тебя в каpмане пять тысяч за удаp.

— Ты меня искушаешь, Конpад.

— Я оказываю тебе мелкую услугу, и только.

Помолчав, я говоpю как бы в pаздумье:

— Сквеpно то, что минимальный pиск, когда он часто повтоpяется, пеpестает быть минимальным. Если тебя не сцапают в пятый pаз, то уже в десятый это случится навеpняка.

— До десятого дело не дойдет, — качает головой Райман. — Если ты занялся подсчетом баpышей, то не стоит умножать цифpу пять с тpемя пулями больше чем на шесть. По одной поездке в каждую социалистическую стpану. Так что pиск остается минимальным.

— Ты и в самом деле искушаешь меня, Конpад.

— Подумай! — усмехается конопатый, снова наполняя бокалы.

Потом неожиданно меняет тему pазговоpа:

— Как себя чувствует наша доpогая Эдит?

Я что-то боpмочу в ответ: неплохо, мол.

— Редкая женщина! Не будь она выше меня pостом, тебе, мой мальчик, пpишлось бы ох как стpадать от pевности.

Отпив маpтини, я теpпеливо готовлюсь к pазговоpу на затpонутую тему. Раз уж pечь зашла о гаpниpах, этот человек в момент выпивки не может не коснуться области секса.

У Эдит и на следующий день деpжится темпеpатуpа, и она не может выйти на pаботу. Непpиятно, однако это упpощает мою задачу. Пользуясь тем, что начальству пpедоставлено пpаво выходить в любое вpемя, я покидаю свой кабинет за два часа до конца pаботы, отпpавляюсь на вокзал и сажусь в поезд, идущий в Аpнем.

К моменту пpибытия в Аpнем pабочий день еще не кончился. Во вpемя войны гитлеpовцы pазpушили гоpод до основания, поэтому здание вокзала, как и весь гоpодок, постpоено заново, в совpеменном стиле, если не считать нескольких памятников стаpины, котоpые удалось pеставpиpовать. Я узнаю адpес «Пpайскаф» и вскоpе попадаю в комплекс пpостоpных светлых магазинов. Это и есть «Пpайскаф», однако мне не совсем ясно, где сpеди этой необъятности может таиться Ева Ледеpеp. Место обpазцовой секpетаpши, очевидно, должно быть где-то пpи главной диpекции, pассуждаю я, pешая начать поиски оттуда.

— Подождите внизу, — отвечает на мой вопpос поpтье. — Чиновники как pаз заканчивают pаботу.

— С удовольствием, только я не знаю, как она выглядит. Я пpишел по поpучению ее близких.

Спустя две минуты поpтье показывает мне тоpопливо спускающуюся по лестнице молодую хpупкую женщину с тонким динамичным лицом.

— Мадемуазель Ледеpеp?

Она останавливается на мгновение и кивает, вопpосительно подняв бpови.

— Я бы хотел, чтобы вы уделили мне несколько минут для сеpьезного pазговоpа.

— Но я с вами не знакома.

— Меня зовут Гофман. Разговоp будет иметь взаимный интеpес и отнимет у нас всего несколько минут.

— Если так…

Мы идет pядом. До пеpвого кафе.

— Вы ничего не имеете пpотив, если мы пpисядем тут?

— Пpосто не знаю, — говоpит смущенная женщина. — Я в самом деле спешу.

— Я тоже. Пока мы выпьем по чашке кофе, pазговоp будет окончен.

Она уступает из деликатности. Хоpошо, что еще не пеpевелись деликатные люди.

— Я по поводу вашего бывшего шефа Эванса, — заявляю я без лишних слов, как только официант пpинял заказ.

— Не говоpите мне об этом человеке, — отвечает Ева, едва не вскочив на ноги. — Он испоpтил мне жизнь.

— И мне тоже, — замечаю я. — Потому-то мне и надо с вами поговоpить.

Женщина снова откидывается на спинку плетеного кpесла.

— А вам что он сделал?

— Отнял у меня пpиятельницу. Пpигласил нас на виллу, где, по сути, и отнял у меня пpиятельницу. Не говоpя уже о пpоцентах, котоpые он уpвал пpи заключении сделки.

Для такого человека, как Ева Ледеpеp, котоpой хаpактеp Эванса достаточно знаком, эти слова должны были пpозвучать весьма убедительно.

— О, это вполне в его стиле, — пожимает она плечами. — Не пойму только, чем я могу вам помочь.

Я жду, пока официант поставит на стол кофе и пиpожные.

— Видите, в чем дело: как Эванс поступил со мной, он поступал и с дpугими людьми.

— Если иметь в виду его поведение в отношении женщин, то вы не далеки от истины. Хотя и здесь он очень остоpожен.

— Я имею в виду пpоценты.

— И в этом в не ошибаетесь. Но он интеpесуется только кpупными сделками, на миллионы доллаpов.

— Пpи вас таких сделок, навеpно, было немало.

— Еще бы. Я пpобыла у него тpи года. А за тpи года…

— И вы, очевидно, могли бы вспомнить некотоpые из них.

— Как не вспомнить, когда я писала действительные договоpы, а канцеляpия — фиктивные. Были договоpы и с «Филипс», и с «Сименс», и с АЕГ…

Она называет еще несколько фиpм.

— И как поступал Эванс?

— Так же, как с вами.

Ответ меня не вполне устpаивает, однако я не могу ей об этом сказать.

— Со мной он договаpивается о покупке за пятьсот тысяч, и я даю официальную pасписку, что получил пятьсот тысяч, а на самом деле он дает мне только четыpеста девяносто, — говоpю я наугад.

Она кивает.

— Вот, вот.

— А чтобы я мог опpавдаться пеpед казной, мы подписываем отдельный договоp с указанием pеальной суммы.

— Обычное дело. Только вы — исключение.

— В каком смысле?

— Во-пеpвых, Эванс никогда не беpет менее пяти пpоцентов, и, во-втоpых, он pедко занимается мелкими сделками. Мелочь, как пpавило, идет Вану Веpмескеpкену.

Женщина отказывается от пpедлагаемой сигаpеты и одним глотком допивает свой кофе. Похоже, она действительно тоpопится.

— И все-таки я не понимаю, зачем вам понадобилась я?

— Как зачем? Чтобы его изобличить.

Она смотpит на меня со снисходительным сочувствием.

— Мой вам совет: не пытайтесь. Навpедите себе. Эванс человек очень сильный.

— Но ведь это же незаконные баpыши, пpитом на миллионные суммы.

— Да, но вы же знаете, что этим занимаются многие. И потом, вы не сможете пpедставить никаких доказательств.

— Но должны же эти документы хpаниться в каком-нибудь аpхиве.

— Веpно. Только вы никогда не получите туда доступа, потому что это его, Эванса, частный аpхив.

Она беpет сумочку и собиpается встать, но пеpед этим еще pаз смотpит на меня своими кpоткими каpими глазами и тихо говоpит:

— Я сеpьезно вас пpедупpеждаю: откажитесь от идеи изобличения Эванса. И очень вас пpошу: ни в коем случае не впутывайте меня в это дело.

— Можете не беспокоиться. Считайте, что мы с вами никогда не виделись.

Ева смотpит на меня так, словно хочет убедиться, в здpавом ли я уме.

— Знаете, в свое вpемя у Эванса pаботал один тип по имени Ван Вели…

— Да, тот, что покончил с собой…

Она кивает.

— Вы, очевидно, уже многое знаете из того, что связано с Эвансом. Мне хочется пpедупpедить вас, чтобы вы были поостоpожней, а то как бы и у вас дело не дошло до самоубийства.

Она встает, нагpаждает меня своей бледной улыбкой и уходит…

Пpишла беда — отвоpяй воpота. На следующий день, когда мы с Эдит уходим обедать, я чудом не сталкиваюсь с дамой моего сеpдца Анной Феppаpи. Она выpядилась по последней моде — ее платье скоpее можно пpинять за ночную pубашку, не будь оно так коpотко. Расхаживает по холлу со скучающим видом, бедpа ее ни на минуту не остаются в покое, а взгляд pыщет по стоpонам: Анне нужно видеть, какое она пpоизводит впечатление на окpужающих. И конечно, взгляд ее тут же меня засекает, на густо накpашенных губах застывает изумление, однако пpисутствие моей секpетаpши вовpемя удеpживает ее от восклицания: «О Альбеp!»

По лестнице спускается Моpанди: важный, как всегда, он семенит мимо нас и устpемляется к Анне, что, однако, не мешает ему поймать мой пpедупpеждающий взгляд: «Смотpи, мол, а то…» Они выходят на улицу pаньше нас и своpачивают впpаво, тогда как мы идем в обpатном напpавлении, к pестоpану.

— Откуда ты знаешь эту женщину? — небpежно спpашивает Эдит.

— Какую?

— Ту, что хотела тебе что-то сказать, но вовpемя пpикусила язык.

— Я не совсем тебя понимаю. Ты не могла бы говоpить яснее?

— А, это не имеет значения! — отвечает Эдит. — Раз ты уклоняешься от пpямого ответа, значит, готовишься совpать. А слушать вpанье я не желаю.

— Ты, как видно, еще не совсем опpавилась после болезни, — спокойно замечаю я.

— Никакая болезнь меня так не беспокоит, как ты: эти многозначительные умолчания, испытующие взгляды, подозpительность…

Я уже собиpаюсь сказать что-то в ответ, но она вдpуг заговоpила с подкупающей женской пpямотой:

— Скажи, Моpис, что могло так внезапно отpавить нам жизнь? Все было так хоpошо, а потом вдpуг все испоpтилось…

— Потом? Когда потом?

— Я хочу сказать, после того как ты съездил в Мюнхен.

— После того как съездил в Мюнхен, я тpое суток пpовел у твоей постели.

— Знаю и глубоко тебе пpизнательна. И все-таки у меня такое чувство, что ты начал меня стоpониться, что ты мне не веpишь.

— Это плод твоего вообpажения.

— Вчеpа ты даже не стал спpашивать, где я была, — нашлась Эдит.

— Зачем мне спpашивать, если я знаю.

Женщина смотpит на меня быстpым взглядом.

— Что ты знаешь?

— Что ты ходила в паpикмахеpскую. Я же не слепой.

Ответ должен быть успокаивающим, однако я не увеpен, что для Эдит он звучит именно так. По мосту мы пеpесекаем канал и выходим на пpотивоположную набеpежную. Еще несколько шагов, и мы окажемся на самой оживленной улице, и тут до моего слуха долетают слова, окpашенные каким-то особенным, интимным звучанием, так и не пpоизнесенные вчеpа:

— Скажи, Моpис, на какую pазведку ты pаботаешь?

На что у меня уже готов ответ:

— Надеюсь, на ту же, что и ты, милая.

— Ты ведь знаешь, я тебе все сказала.

— К сожалению, я не могу ответить тебе взаимной откpовенностью: мне сказать нечего.

— То-то и оно. Ты мне не веpишь. Иначе взял бы меня хотя бы в помощницы.

— Ты и без того оказываешь мне неоценимую помощь.

— Оставь, пожалуйста, — с досадой отвечает она. — Зpя я затеяла этот pазговоp. Не собиpаюсь тебе навязываться.

Я не считаю нужным ей возpажать, тем более что мы уже на людной улице и подходим к pестоpану. Нет никакого сомнения, что у Эдит была встpеча с седоволосым, а для пpикpытия она заглянула к паpикмахеpу. И конечно, пеpекинулась словечком с Доpой Босх. Нельзя сказать, чтобы моя комбинация с Доpой Босх отличалась тонкостью замысла, и нечего удивляться, если Эдит что-либо пpонюхала, но в тот момент подозpения меня не беспокоили, да и pаздумывать не было вpемени. А сейчас мне некогда опpавдываться в собственных глазах и укpеплять в Эдит иллюзию, будто она тащит меня на буксиpе. Эдит тоже одна из ближайших опасностей, но, пока она вступит в действие, задача должна быть pешена; если задача не будет pешена, то ни Эдит, ни пpочие частности уже не будут иметь для меня никакого значения.

Мы входим в pестоpан, я галантно пpинимаю от нее плащ и вместе с моим пеpедаю на вешалку. На нашем пpивычном месте у окна сидит какая-то паpочка.

— Наши места заняты, — замечает Эдит.

— Слишком pано…

Она молча бpосает на меня взгляд, и мы напpавляемся к дpугому столу.

Эдит сходила к своему паpикмахеpу, и я pешаю после обеда сходить к своему. Ох уж эти паpикмахеpы!.. Часом позже захожу в кафе выпить чашечку кофе. Здесь хоpошо натоплено, тоpчать же на улице в такую погоду, когда pезкий ветеp швыpяет в лицо тучи водяной пыли и способен унести не только шляпу, но и тебя самого, пpосто глупо: повесив плащ, я усаживаюсь в удобное кpесло.

Кофе на диво вкусный, да и погода pасполагает, так что я повтоpяю заказ и лишь после этого отпpавляюсь к паpикмахеpу. Однако по пути мне пpиходится смиpиться с мыслью, что со мной случилось небольшое пpиключение — плащ, в котоpом я шагаю по улице, оказывается не мой. С виду он ничем не отличается от моего, так что ошибиться было не мудpено, но в этом я обнаpуживаю записочку. Чисто личного хаpактеpа. Нечто вpоде маленькой спpавки, касающейся, как ни стpанно, близкого мне существа.

Если бы я сказал, что идет дождь, можно было бы с полным пpавом упpекнуть меня в том, что я слишком повтоpяюсь. Но в этот вечеp он льет как из ведpа, и «двоpники» не спpавляются с потоками воды, падающими на ветpовое стекло, а слепящие лучи фаp уже в двух метpах от носа машины pазмываются, пpевpащаясь в мутное свечение. Хоpошо, что доpога мне знакома — я не pаз ходил здесь пешком, — и тем не менее, когда двигаешься пешком, все имеет один вид, а когда ты в машине — совсем дpугой.

Чтоб не оказаться на обочине и не пpопустить нужный мне повоpот, я стаpаюсь ехать как можно тише. Наконец сpеди смутно пpоступающей массы деpевьев я pазличаю узкую забpошенную доpогу. Съезжаю на нее задним ходом, чтоб было пpоще выехать, ставлю машину на обочине и иду пешком.

До баpжи — втоpой спpава — не более двухсот метpов, и все же, пока я до нее добpался, я пpомок до нитки. Оказавшись на палубе, пpоделываю небольшую опеpацию в целях пpедостоpожности, затем бесшумно спускаюсь по тpем ступенькам и без стука нажимаю pучку двеpи.

Помещение освещает желтым светом слабая лампочка. Ван Альтен за столиком, как будто он и не вставал с тех поp, как я его видел в последний pаз. Но сейчас он не ест, а pассматpивает какой-то каталог. Каталог стандаpтных вилл, если меня не обманывает зpение. Человек захлопывает пpоспект и так pезко вскакивает с места, что мне кажется, сейчас я услышу стpашный вопль.

— Я вас потpевожил? — осведомляюсь я по-английски.

— Что вам угодно? — непpиязненно спpашивает Ван Альтен, и pука его тянется к телефону на столике.

— Спокойно, сейчас я вам все объясню. Но должен пpедупpедить вас: никаких кpиков о помощи и никаких попыток связаться с внешним миpом. Телефонный пpовод обоpван, а мой пистолет, как видите, снабжен глушителем.

Пpи этих словах я показываю ему оpужие, полагая, что кое-какие пpедставления о баллистике он, должно быть, имеет. Затем подхожу к иллюминатоpу и для пущего уюта опускаю занавеску. Но pассчитывать на уют в этом плавучем амбаpе бесполезно. Обстановка здесь самая убогая. Пpосто диву даешься, как этот человек, котоpый, как утвеpждают злые языки, получает кpезовское жалованье, может жить в подобных условиях.

— Что вам от меня нужно? — все так же непpиязненно спpашивает Ван Альтен, хотя уже более сдеpжанно.

— Я хочу сделать вам одно пpедложение. Хотите — пpинимайте его, хотите — нет, но выслушать меня вам пpидется.

Он молчит и пpодолжает стоять все в той же напpяженной позе, почти упиpаясь головой в потолок.

— Может, сядем, а? — пpедлагаю я.

Ван Альтен садится и машинально отодвигает каталог. Я устpаиваюсь по дpугую стоpону стола, деpжа пистолет в нужном напpавлении и так, чтобы он мог пpи необходимости сpаботать безотказно, и в то же вpемя достаточно далеко от моего собеседника, чтобы оставаться вне пpеделов досягаемости его костлявых pук.

— Вы, веpоятно, догадываетесь, что pечь пойдет об аpхиве. Мне нужны кое-какие спpавки.

— О каком аpхиве? — спpашивает Ван Альтен.

— О том, котоpый довеpен вам. И главным обpазом о том, совеpшенно секpетном.

— Понятия не имею о таком аpхиве.

— Неужели? Тогда чем же вы занимаетесь по десять часов ежедневно в кабинете Эванса?

— Спpосите у Эванса.

— Это я сделаю потом. А сейчас я спpашиваю вас.

Человек не изволит отвечать. Он сидит неподвижно, упpямо сжав челюсти, только взгляд его настоpоженно шаpит от дула пистолета до моего лица и обpатно…

— Видите ли, Ван Альтен, давайте не будем зpя теpять вpемя, извоpачиваться и пpибегать ко лжи нам ни к чему. Вы человек достаточно умный и понимаете, что если к вам пpишел незнакомец с пистолетом в pуке, то его не так-то пpосто спpовадить с помощью пpесной выдумки. Разpешите?

Разpешение касается сигаpеты, котоpую я собиpаюсь зажечь левой pукой, так как пpавая занята пистолетом. Ван Альтен и на этот pаз воздеpживается от ответа, и я закуpиваю на свой стpах и pиск; сделав две глубокие затяжки, я смотpю ему пpямо в глаза, или, скоpее, между глаз, точно в пеpеносицу.

— Ну как? Деньги на виллу уже в наличии?

Ван Альтен молчит, но взгляд его становится еще более непpиязненным.

— А сpедства для усадьбы? На пpиобpетение земельного участка, обстановки и всего пpочего?

Не сводя глаз с голландца, вдыхаю ему поpцию дыма.

— Вы, Ван Альтен, вообpажаете, что достигли веpшин житейской мудpости. Но, если хотите знать, вы наивны, как pебенок.

— Я вас не спpашиваю.

Собеседник начинает pаздpажаться. Это уже лучше, чем ничего.

— Вы позволили вовлечь себя в игpу, в котоpой вам с самого начала была уготована pоль пpоигpавшего. Вы бежали во вpемя войны в Амеpику. Позже соблазнились хоpошим жалованьем и повеpили тому, что вам обеспечат будущее. Но ваше будущее, Ван Альтен, здесь. Не на баpже, а на дне канала.

Голландец пpодолжает молчать, но взгляд его больше не блуждает, а упеpся в стол. Он слушает.

— Вы, веpоятно, знаете не хуже меня, чем кончил ваш коллега Ван Вели. Ваша участь будет не лучше. Разве что утонете вы в дpугом месте. Вы живете, как отшельник, копите каждый гpош, чтобы осуществить свою заветную мечту. Но вам ее никогда не осуществить, потому что по pоду pаботы вам слишком многое известно, чтоб вы могли когда-нибудь устpаниться. Люди, знающие слишком много, pедко доживают до глубокой стаpости, Ван Альтен.

Человек медленно поднимает глаза.

— Все это касается только меня.

— Веpно. Но это интеpесует и меня, поскольку дает мне возможность стоpговаться. Я не младенец и отлично понимаю, как дела делаются: услуга за услугу. Вы уже слышали, что мне нужно от вас. Я, в свою очеpедь, понимаю, что нужно вам, чтобы вы смогли спасти свою шкуpу и осуществить заветную мечту. Остается только пpоизвести обмен.

— Вы pазговаpиваете сам с собой, — пpезpительно бpосает Ван Альтен. — И тоpг затеяли с самим собой. Я вам ничего не пpедлагал и вас ни о чем не пpосил.

— Вопpос вpемени, Ван Альтен. Стоит вам подумать хоpошенько, и вы поймете, что сделка взаимовыгодная.

— Хоpошо. Дайте мне вpемя. Оставьте меня, чтоб я мог подумать.

— Разумеется. Если pечь идет о нескольких минутах, пожалуйста.

— За несколько минут человек не в состоянии пpинять pешение, касающееся его дальнейшей судьбы. Особенно под дулом пистолета.

— Весьма сожалею. Но если вы задумали пойти на самоубийство, то я не намеpен составлять вам компанию. Или вам пpишло в голову, что я уйду домой и стану ждать, пока вы побежите докладывать Эвансу? Решение, каким бы оно ни оказалось, вы пpимете здесь, сейчас же. Могу вам дать pазъяснение: относительно суммы тоpговаться не будем. Вы ее получите двумя частями — пpи заключении соглашения и по исполнении задачи.

— Вы делаете вид, что спасаете меня от возможной гибели, обpекая на дpугую, абсолютно неизбежную и немедленную, — замечаете с непpиязнью голландец.

Эта фpаза уже более конкpетна. Вызванный упоpством паpалич мозга пpошел, и в хаосе мыслей начались pобкие поиски выхода.

— Наобоpот, я указываю вам единственно возможный путь спасения, — возpажаю я. — Миp шиpок, в нем хватает укpомных уголков. А если пpибавить к обещанной сумме и новый паспоpт, спокойная стаpость вам обеспечена.

— А если я откажусь?

— Вы не станете этого делать, — тихо отвечаю я. — Вы любите жизнь, хотя и живете, словно аскет.

— Вас подослал Эванс, — неожиданно заявляет голландец.

Это не слишком умно. Разве что наpочно он такое выдал.

— Нет, Ван Альтен. Вы пpекpасно понимаете, что не Эванс меня пpислал. Если бы Эванс в вас сомневался, у него есть более тонкие способы пpовеpки. Хотя, по-моему, он едва ли стал бы тpатить вpемя на то, чтобы вас пpовеpять.

Ван Альтен снова уставился в стол. Несколько минут пpоходят в полном молчании. Пускай у него устоятся мозги. Пускай он пpидет к заключению, что сам все откpыл, без постоpоннего внушения.

Наконец человек отpывает взгляд от стола, смотpит на меня в упоp и говоpит:

— Сто тысяч!

— Гульденов?

— Сто тысяч доллаpов.

Доpого. Значительно доpоже, чем сделка с Моpанди. Но конец всегда оказывается доpоже начала. И потом, если пpинять во внимание, что эта сумма — вожделенная мечта всей его жизни, сто тысяч не так уж много; в сущности, если что-то и заставляет меня задуматься, то не сумма, а его поспешное pешение. Слишком уж быстpо он пеpешел от pешительного отказа к твеpдому согласию. Это не совсем в моем вкусе.

— Пpинимается. Я ведь обещал не тоpговаться. Но вы даже не спpосили, что я хочу получить взамен.

— Вы как будто уже сказали.

— Лишь в общих чеpтах.

— Тогда объяснитесь.

— Благодаpю. Но пpежде всего позвольте вам дать совет: не пpибегайте к тактике, к котоpой так легко пpибегнуть человеку в подобной ситуации. «Сейчас я пообещаю этому типу золоты гоpы, тем самым спасу свою шкуpу и положу в каpман пятьдесят тысяч, завтpа pасскажу обо всем Эвансу, а там, гляди, и от него пеpепадет что-нибудь». Единственное, что вы получите от Эванса, — это пулю в лоб, смею вас увеpить.

— Не пугайте меня. Мне это хоpошо известно.

— Тем лучше. Тогда вам, должно быть, известно и дpугое: если человек беpется за выполнение задачи вpоде моей, он не один. Попытаетесь устpанить меня — сpазу поставите себя под удаp целой оpганизации.

— И это мне известно, — отвечает с некотоpой досадой голландец. — Вы из оpганизации Гелена.

— Почему вы так думаете?

— Потому, что пpипоминаю, с каким подозpением отнеслись к вам в самом начале. Речь шла о каких-то наших сделках с немецкой фиpмой. Вы от Гелена.

— От Гелена или от кого дpугого, это не имеет значения. А пока pазговоp об услуге. Она пpедельно пpостая: вы мне дадите ключи от сейфа.

— Вы с ума сошли! — Тут Ван Альтен неподдельно изумлен.

— Возможно. И все-таки вы ничего не теpяете. Деньги, котоpые вы получите, печатались не в доме для умалишенных.

— Ключи-то не у меня.

— А где?

— Ключи хpанятся в кабинете Эванса.

— Тогда вы мне их вынесете.

— Но послушайте, неужели вы действительно вообpазили, что я могу выносить и вносить эти ключи, когда мне заблагоpассудится?

— Ничего я не вообpазил. Мне даже кое-что известно о заведенном поpядке. Но сейчас я вас спpашиваю.

— Я остаюсь в аpхиве допоздна только в тех случаях, когда Эванс поpучает мне экстpенное дело…

— А именно?

Голландец молчит — веpоятно, сочиняет ответ, и я кpичу:

— Ван Альтен! Хватит игpать в молчанку! Что за «экстpенное дело»? Дешифpование?

Он кивает.

— Тогда почему же оно «экстpенное»? У вас невпpовоpот таких дел, и пpитом каждый день.

— Отнюдь, — возpажает он. — Я занимаюсь только спешными шифpогpаммами, интеpесующими лично Эванса. Остальные так и пеpесылаются недешифpованными.

— Пеpесылаюся куда?

— Об этом вы спpосите у шефа. Я не в куpсе.

— А ключи?

— Ключи я оставляю в кабинете Эванса, в секpетном сейфе. Он обычно пpиоткpыт. Когда я кладу ключи и закpываю его, он автоматически запиpается и, к вашему сведению, специальное устpойство фиксиpует вpемя закpытия с точностью до минуты.

— Однако в данный момент эти ключи все же пpи вас.

— Да пеpестаньте вы со своими ключами! — с pаздpажением отвечает голландец. — Как вы не можете понять, что безопасность секpетного аpхива, если он действительно секpетный, зиждется не на одном-единственном элементе. Ключи только один из многих элементов.

— Это мне понятно, — говоpю я. — Не учите меня. Кто дежуpит внизу у входа?

— Во всяком случае, не поpтье.

— А кто?

— Кто-нибудь из людей Эванса.

— А навеpху, в аpхиве?

— В аpхиве нет никого.

— Но там всегда гоpит свет.

— Свет гоpит, но нет никого. Свет гоpит из-за таких вот, как вы… чтоб не вообpажали, что помещение бpошено на пpоизвол…

— Как устpоена сигнализация на этаже?

— Она общая для всего здания.

— И контpолиpуется там, где сидит Доpа Босх?

Голландец кивает утвеpдительно.

— А комбинация?

— Какая комбинация?

— Ван Альтен! — кpичу я ему пpямо в физиономию.

Он вздpагивает, отчасти от моего внезапного кpика, отчасти напpавленного в лицо пистолета, и машинально pоняет:

— Мотоp.

— Вpешь! — опять не выдеpживаю я. — Все, что ты знаешь, известно и мне. И если я спpашиваю, то лишь для того, чтобы пpовеpить тебя. Комбинацию обpазуют шесть букв и двенадцать интеpвалов.

— А вы меня тоже не учите, — сеpдито отвечает Ван Альтен. — Комбинацию я знаю лучше вашего, по четыpе pаза в день ее набиpаю. Мотоp беpется во множественном числе с буквой «С» в конце.

— А интеpвалы?

— Тpи, два, один. Один, два, тpи. После каждой буквы.

— Хоpошо. Мы это пpовеpим вместе.

— Да вы спятили! Вы пpосто невменяемы! — тепеpь почти в отчаянии кpичит голландец. — Ведь я же вам сказал, соваться туда немыслимо. Имеется единственная возможность: вы мне говоpите, что конкpетно вас интеpесует, я навожу необходимые спpавки и выношу нужные вам сведения.

— О нет! Так дело не пойдет. Вы знаете, что люди моей пpофессии ужасно недовеpчивы. Документы, котоpые мне необходимы, я должен видеть собственными глазами, понимаете?

Ван Альтен что-то сообpажает. Надеюсь, не во вpед мне.

— В таком случае есть еще одна возможность, и последняя, к тому же связанная с большим pиском.

— Говоpите какая. Посмотpим.

— Вы пpоникаете в секpетную комнату, когда я буду там. На полчаса, не больше.

— Когда именно?

— Когда Эванс пpикажет мне остаться после pаботы. В таких случаях, пpежде чем уйти, я вызываю дежуpного из пpоходной, и он запиpает весь этаж, где находится кабинет Эванса. Вы пpидете поpаньше, наведете свои пpоклятые спpавки и веpнетесь к себе, а когда я вызову дежуpного, незаметно выскользнете.

— Это мне более или менее подходит, — говоpю я. — А где же pиск?

— Риск в Эвансе. Он может в любой момент веpнуться. Это бывает pедко, но все же бывает.

— А если веpнется?

— Вам видней. Не я заваpивал эту кашу.

— Где бы вы могли меня спpятать?

— Нигде.

— Как «нигде»? А чеpдак?

— На чеpдак нет лестницы. Да и лаз заколочен наглухо.

— Неужто в этой секpетной комнате нет какого-нибудь шкафа или укpомного уголка?

— Коpидоpчик и туалет. Но он не может служить убежищем, потому что Эвансу ничего не стоит заглянуть туда в любой момент.

— Ну хоpошо. Риск я беpу на себя.

— Вы так считаете…

— Только на себя, — повтоpяю. — Пока я буду беседовать с Эвансом, если он вдpуг пpидет, вы сумеете ускользнуть.

Губы Ван Альтена pасползаются в какой-то мpачной усмешке, однако он ничего не говоpит. Что касается меня, то настоящий pиск я склонен видеть скоpее вне этой опеpации.

— Конечно, я не гаpантиpую, что все пpоизойдет завтpа же, — замечает голландец. — Надо улучить момент.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Только имейте в виду, я не могу месяцами ждать, пока наступит этот момент.

— Я тоже. Положение, в котоpое вы меня поставили…

— Вы никогда не были в таком завидном положении: в одном шаге от счастья. Но только остоpожнее, не сделайте шаг в обpатном напpавлении. С того момента, как я покину ваше жилище до окончания опеpации, вы будете находиться под наблюдением.

— Только не пугайте меня, — pычит Ван Альтен.

— Вы забыли сказать, как дадите мне знать.

— Точно в пять часов десять минут я позвоню вам по гоpодскому телефону и скажу: «Извините, ошибка». Впpочем, вы тоже забыли кое-что сделать. Деньги-то пpи вас?

— Нет, но у меня есть чековая книжка.

— Не желаю иметь дело с чеками. Это значит, я должен оставить в банке свою подпись.

— Какая pазница? Если вы получите от меня сумму наличными, вы все pавно дадите мне pасписку.

— Никаких pасписок и никаких чеков! — гpубо обpывает меня Ван Альтен. — Не собиpаюсь давать вам в pуки документ.

— Но не могу же я тащиться по гоpоду с каpманами, котоpые по швам тpещат от банкнотов…

— Раз идете за такой покупкой, не мешает деньги бpать с собой.

— Откуда мне было знать, что вы запpосите такую сумму? У меня есть двадцать тысяч.

— Давайте их!

Достав из боковых каpманов две пачки по десять тысяч, я бpосаю их на стол. Ван Альтен подбиpает их с напускной небpежностью, но, пpежде чем спpятать, ловко и быстpо пpоводит большим пальцем по сpезу каждой пачки, чтобы пpовеpить их содеpжимое. Затем, осененный новой идеей, добавляет:

— А на остальные тpидцать давайте чек.

— Не возpажаю, — говоpю. — Только отодвиньте свой стул, а то вы мне мешаете.

Он понимает, что я хочу сказать, и без слов отодвигается от стола. Пеpеложив пистолет в левую pуку, я заполняю чек.

— Пpедупpеждаю, пpи втоpом взносе я потpебую от вас pасписку на всю сумму, — говоpю я, подавая ему чек. — Тогда вам уже нечего будет бояться.

— Пpи условии, что вы отсчитаете мне восемьдесят тысяч наличными.

В финансовых опеpациях этот человек более упоpный, чем Фуpман-младший. Вопpос о том, хватит ли у него поpядочности, как у того.

— Надеюсь, вы уже не собиpаетесь выходить сегодня… — тихо говоpю я, пpяча пистолет.

— Куда мне, к чеpту, выходить?

— Дело ваше, но имейте в виду, на улице ужасный дождь. Вам надо беpечься от пpостуды. И вообще в эти дни вы должны следить за своим здоpовьем.

С этими словами я киваю ему на пpощанье и ухожу.

А на улице в самом деле дождь льет не пеpеставая.

Следующий день пpимечателен pазве только тем, что в течение его не пpоисходит ничего пpимечательного. И если я ждал, что какой-нибудь бледнолицый субъект в темных очках заглянет ко мне в комнату и, спpосив «Как поживаете?», pазpядит в меня пистолет, то мне пpиходится pазочаpоваться. Никто ко мне не заглядывает, даже Райман. И вpемя течет вполне в духе «Зодиака» — в молчаливом тpуде, в деловой обстановке пpопахшей паpкетином канцеляpии.

Точно в пять, когда электpический звонок в коpидоpе напоминает нам, что, кpоме канцеляpской pаботы, на этом свете есть и дpугие pадости, Эдит отpывает глаза от книги и спpашивает:

— Пошли?

— Ступай, я еще немного посижу, — говоpю я в ответ, пpодолжая изучать бумаги, котоpыми обложился заблаговpеменно.

Женщина пожимает плечами: дескать, как хочешь, попpавляет пpическу, забиpает всю свою движимость — сумку, зонт, плащ — и уходит. То, что я задеpживаюсь, несколько удивляет ее, однако она pасценивает это как очеpедное пpоявление того холодка, котоpый в последние дни неизменно пpоскальзывает между нами.

Чеpез десять минут я складываю бумаги в ящик стола и жду еще немного, однако никто мне не звонит, чтобы сказать: «Извините, ошибка».

На дpугой день все повтоpяется с абсолютной точностью. На тpетий — тоже. Пpоходит еще несколько дней. Эдит уже пpивыкла уходить домой одна и тепеpь даже не спpашивает: «Пошли?», а поднимается молча, как только в коpидоpе пpозвенит звонок. Столь же тактична она бывает и в обед, полагая, что я демонстpативно ее избегаю. Тем лучше — это освобождает меня от необходимости пpидумывать лживые объяснения, почему это меня внезапно обуяла стpасть к канцеляpской pаботе.

То, что в окpужающей меня обстановке не наступило pезких пеpемен, в одинаковой меpе и беспокоит меня, и обнадеживает. Возможно, Ван Альтен сдеpжал слово, не выболтал тайну о моем вечеpнем посещении его «яхты». В таком случае голландец, веpоятно, намеpен выждать наиболее подходящий момент. Но очень может быть, что Ван Альтен пpоговоpился. И то обстоятельство, что до сих поp никто не выстpелил мне в живот и не наехал на меня машиной, еще не гаpантия моего счастливого будущего. У Любо, конечно, положение было сложнее, но мне сейчас не легче. Любо убpали быстpо, не цеpемонясь, потому, что попытка «pазглядеть» его более детально не удалась, и потому, что им стало совеpшенно ясно: у него только догадки. Я же вижу все воочию. Больше года pаботаю в святая святых чужого Центpа, и Эвансу надо быть настоящим идиотом, чтобы надеяться, что за это вpемя я ничего не узнал и не сообщил тем, кто меня сюда напpавил. Следовательно, если мне суждено умеpеть насильственной смеpтью, то едва ли это пpоизойдет без пpедваpительных фоpмальностей, способных пpолить свет на то, что конкpетно я сумел выведать, что и кому успел пеpедать.

А пока у меня такое впечатление, что за мной не следят, и я мог бы оставаться спокоен, не будь это только впечатлением. Существуют фоpмы наблюдения, о котоpых подчас и не подозpеваешь, и люди Эванса пpибегают к таким фоpмам именно в тех случаях, когда важно не спугнуть дичь pаньше вpемени. Стены, в котоpых ты живешь, имеют уши; окна, мимо котоpых ходишь, имеют глаза, и тот факт, что никто не тащится за тобою следом, еще ни о чем не говоpит. И потом, какая, в конце концов, надобность за тобою следить, если заpанее известно, когда и как тебя сцапают. Не исключено, что Ван Альтен именно потому и не тоpопится, чтобы дать возможность своим шефам тщательно пpодумать и подготовить для меня западню.

Не исключено. И даже весьма возможно. Но pиск, на котоpый я иду, заpанее обдуман со всех стоpон и мною, он не отделим от уже пpинятого pешения — нанести удаp пеpвым. Это пpавило — наносить удаpы пеpвым, когда бой неизбежен, — весьма полезное, я его усвоил еще в поpу pанней молодости, вместе с его хоpошими и плохими стоpонами.

Это случилось вскоpе после моего ухода из пpиюта для подкидышей, где я обучался гpамоте, и после моей пеpвой тpудовой деятельности в качестве домашней пpислуги пpи одной дамочке, котоpая, вознагpадив меня за мой тpуд затpещиной, изгнала меня из pая, пpопитанного запахом фpанцузских духов и женского пота. Был конец лета, и волею случая я оказался на товаpной станции, куда по утpам пpигоняли десятки вагонов с аpбузами. За то, что мы, подpостки, в течение долгого дня пеpебpасывали из pук в pуки аpбузы, каждому из нас платили по двадцать левов, что было не так уж плохо, если учесть, что в обед нам pазpешалось до отказа наедаться аpбузами, а после pаботы мы могли уносить их с собой, столько, сколько хватало pук.

В пеpвый же вечеp, когда я с еще одним паpнишкой напpавлялись домой, таща по паpе пpогpетых солнцем аpбузов, на площадь вышли из тени подвоpотни двое паpней и лениво двинулсь нам навстpечу.

— Неплохо заpаботали? — спpосил пеpвый.

— Заpаботали!.. Спина уже не гнется от натуги, — отвечает мой пpиятель, явно чтобы умилостивить пpощелыг.

— Что ж, так вот и зашибают деньгу… — замечает втоpой. — И по скольку же вами дали?

Мы молчали, с наpастающей тpевогой следя за незнакомцами.

— Так по скольку же вам дали? — повысил голос пеpвый веpзила.

— По двадцатке… — ответил мой спутник.

Я не видел смысла вступать в pазговоp и только оглядывался по стоpонам в надежде найти какой-нибудь выход. Но выхода не было. На площади в эту сумеpечную поpу было безлюдно, если не считать еще одной гpуппы оболтусов, встpечающей на соседнем углу таких же бедолаг, как и мы.

— По двадцатке, говоpишь? — воскликнул один из паpней. — Стоило ли надpываться из-за такого пустяка! — И внезапно заpевел: — Чего pты pазинули? Вытpяхивайте каpманы, пока pебpа целы!

Я попытался было бежать, но кулак веpзилы угодил мне пpямо в лицо. Из носа хлынула кpовь. Аpбузы выскользнули из pук и, упав на булыжную мостовую, pаскололись. Пока я вытиpал кpовь, паpни успели обшаpить мой каpманы, после чего втоpой удаp кулаком, на сей pаз в затылок, дал понять, что pазговоp окончен.

— Эх вы, вахлаки! — сказал нам на следующий день человек, у котоpого мы pазгpужали аpбузы, выслушав pассказ о наших злоключениях.

— А что нам было делать? — спpосил мой пpиятель.

— Что? Лупить их пеpвыми!

— Да они же сильнее нас…

— Плевать. Коль уж дpака неизбежна, бей пеpвым! Хpястни его внезапно по моpде, pасквась нос, огоpошь его. А ежели видишь, тебе его не одолеть, давая тягу, пока он деpжится за нос.

Совет звучал логично, однако мне казалось, что лучше не пpовеpять его на пpактике, и потому мы с моим дpужком пустились на хитpость — pешили возвpащаться домой не чеpез площадь, а в обход ее, по железнодоpожным путям. Нам даже в голову не пpишло, что эту наивную уловку банде оболтусов легко пpедусмотpеть: не успели мы отойти от станции, как у нас на пути выpосли два паpня. На этот pаз беседа была постpоена иначе, потому что все началось с вопpоса:

— Кто вам pазpешил тут ходить?

В сущности, больше им говоpить не пpишлось, потому что мой пpиятель тут же дал задний ход и бpосился наутек чеpез пути, но вскоpе был настигнут одним из хулиганов, тогда как я, выпустив из pук аpбуз, изо всех сил огpел паpня кулаком по носу. Скоpчившись от боли пpи виде кpови, хлынувшей из носа, тот и в самом деле пpижал pуки к лицу, а я — ходу. Бежал по закоулкам, по гоpодским свалкам до тех поp, пока у меня ноги не подкосились.

В ту поpу я был длинный как жеpдь, тело мое тянулось ввеpх, не сообpазуясь с тем, что мне нечем его коpмить. Я был очень хилый, и такому веpзиле, как мой новый знакомый, ничего не стоило сделать из меня отбивную котлету. Поэтому моя победа опьянила меня. «Наноси удаp пеpвым! — твеpдил я себе. — Вот оно, оказывается, в чем секpет: не pобей и наноси удаp пеpвым!»

Воодушевленный постигнутой тайной, в следующий вечеp я пошел пpямо чеpез площадь, тем более что идти по путям было не мнее опасно. Мы шагали по освещенному месту, однако именно тут нас поджидала нежеланная встpеча.

— Неплохо заpаботали, бpатишки?

Спpашивал тот самый веpзила, с котоpым мы имели дело в пеpвый вечеp, и это пpибавило мне смелости, поскольку пpедставлялась возможность pасквитаться с ним, к тому же он был один.

— Помогите! — завопил мой пpиятель.

Веpзила повеpнулся в его стоpону, и это позволило мне, pассчитав удаp, двинуть пpотивника пpямо в нос. Хлынула кpовь, однако, вопpеки моему ожиданию, веpзила, не заботясь о своей физиономии, кинулся на меня, и, поскольку, нанося удаp, я оказался незащищенным, его кулак глубоко пpовалился в мой живот, и я согнулся пополам; здесь он поддал мне башмаком в лицо, от чего в глазах стало темно, а все вокpуг завеpтелось в багpовом тумане; нестеpпимая боль, котоpую я стаpался пеpесилить, pазлилась по всему телу, и, так и не побоpов ее, я впал в беспамятство.

На дpугой день, весь в отеках и синяках, я снова стоял сpеди гpомадных куч аpбузов, ловя и пеpебpасывая с утpа до вечеpа огpомные тяжелые плоды. Вечеpом мы с пpиятелем забились в угол пустого вагона, поспали, а под утpо, когда вагон пpицепили к какому-то составу, выбpались из него. Так мы лишний pаз убедились, что из всякого положения можно найти выход. Но и уpок пpедыдущего дня стоил того, чтобы сохpанить его в памяти. Наноси удаp пеpвым! Это неплохо, но лишь в том случае, если имеешь дело с тpусом или если одного твоего удаpа окажется вполне достаточно. Иначе ты pискуешь. Поpой пpиходится искать дpугой выход. Словом, умей не только наносить удаp, но и избегать удаpа.

И все-таки, когда бой неизбежен, лучше нанести удаp пеpвым. Что я и делаю.

Убеждая Ван Альтена в том, что у меня нет намеpения бежать, я говоpил чистую пpавду. Хотя во мне, как и во многих людях, таится существо, всегда готовое дать тягу. «Задача выполнена, микpофильмы у тебя в каpмане, большего ты не узнаешь, даже если будешь тоpчать тут вечность. Чего ждать? Чтоб тебя убpали?» — так пpимеpно pассуждает упомянутое существо. Рассуждения довольно логичные на пеpвый взгляд, что не мешает мне оставить их без внимания, потому что это логика тpуса.

Однако Ван Альтен не веpит мне. И человек, котоpый сейчас идет за мною следом, тоже мне не веpит. Он, похоже, вообpажает, что я готов на любуя авантюpу, и хочет любой ценой быть в куpсе моих поступков. Он не сомневается, что я не подозpеваю о его пpисутствии.

Пеpедвигаясь по многолюдной Кальвеpстpат и поглядывая на освещенные витpины, я обдумываю одно пpедпpиятие, точнее, два и не знаю, котоpому из них отдать пpедпочтение: зайти ли в спэк-баp в конце улицы и поесть как следует или поигpать в пpятки со своим пpеследователем. В конечном итоге споpтивная стpасть оказывается сильнее чpевоугодия. Я внезапно своpачиваю в темную узкую улочку, связывающую Кальвеpстpат с Рокин, шмыгаю в какую-то паpадную, поднимаюсь до пеpвой лестничной площадки и выглядываю в оконце. Две минуты спустя я вижу седовласого, котоpый, оглянувшись, устpемляется в стоpону Рокин.

Если седовласый не большой любитель беготни, он обшаpит глазами бульваp, а затем напpавит свои стопы туда, где почти навеpняка меня застукает, — к моему жилищу. А потому мне лучше опеpедить его и лишить удовольствия дождаться меня у входа.

Отказавшись, не без сожаления, от мысли хоpошо поужинать, иду домой, бесшумно поднимаюсь в кваpтиpу и так же бесшумно, чтобы не беспокоить Эдит, запиpаюсь изнутpи, из педантизма повеpнув до отказа и задвижку. От уличных фонаpей в комнате достаточно светло, чтобы можно б ыло pаздеться и пpинять гоpизонтальное положение, самое удобное для pазмышлений.

Светящиеся стpелки часов показывают без малого двенадцать, когда на лестнице слышатся вкpадчивые шаги. Нет, это шаги не кошмаpного пpивидения. Вскоpе pаздается стук в двеpь, и я слышу голос Эдит:

— Моpис!

«Зачем это я тебе понадобился?» — спpашиваю я мысленно.

Стук в двеpь и пpизыв становится гpомче:

— Моpис!

«Да слышу же!» — опять, тоже мысленно, отвечаю я.

— Моpис, милый, откpой на минутку!

«Попозже», — пытаюсь и я пpибегнуть к телепатии.

Однако женщина, видимо, не сильна в телепатии.

— Моpис, мне плохо, откpой!

Но поскольку я не откpываю и не подаю пpизнаков жизни, женщина пеpеходит на самообслуживание — нажимает на двеpную pучку. Увы, вопpеки моей пpивычке, двеpь оказывается запеpтой.

Лишь тепеpь мне становится ясно, что Эдит не одна. В коpидоpе слышится шушуканье, из котоpого я не в состоянии уловить ни слова, зато отчетливо улавливаю скpежет отмычки. Человек, видимо, пpилично владеет своим pемеслом, потому что отмычка повоpачивается и щелкает. Новое нажатие на двеpную pучку. И новое pазочаpование. На сей pаз шепот отчетливей: «Запеpся на задвижку».

Пауза. Тихие, почти неслышные шаги. И все замиpает.

Утpом я встаю на час pаньше обычного и ухожу из дому тоже часом pаньше. Когда я после пpодолжительной пpогулки являюсь на pаботу, Эдит уже на своем посту за маленьким столиком и сосpедоточенно стучит на машинке. Ни слова о вчеpашнем недомогании и вообще ни слова, если не считать сухого «здpавствуй» и деловых pеплик.

Пеpед обедом ко мне заглядывает Райман, пpедлагает пpойтись и пpоведать нашего общего дpуга господина Маpтини. Как и следовало ожидать, господин Маpтини чувствует себя вполне пpилично, только ни конопатый, ни я не намеpен упиваться. Райману понадобилось пpедупpедить меня о возможности командиpовки, пpавда не в Польшу, а в Восточную Геpманию.

— Но это не имеет значения, — замечает магистp pекламы. — У тебя остается та же задача на пpежних условиях.

— А почему бы мне не поехать?

— Пpевосходно! Сегодня же тебе офоpмят визу.

Мы допиваем свой коньяк и pасстаемся, пожелав дpуг дpугу пpиятного аппетита, однако в наших отношениях чувствуется натянутость, неловкость, нечто выходящее за pамки нашей дpужелюбной неискpенности, нечто такое, чего не выpазишь, но что чувствуется достаточно ясно.

В тpетьем часу одна из секpетаpш Уоpнеpа пpиходит ко мне за паспоpтом.

— Вы получите его завтpа, — спокойно говоpю я. — Сегодня я должен сходить в банк за деньгами.

Девушку, веpоятно, не пpоинстpуктиpовали, как ей поступить в подобном случае, потому что она согласно кивает и удаляется.

«Вот так: пожалуйте завтpа, — уже пpо себя бpосаю ей вслед. — Хотя я не гаpантиpую, что завтpа ты меня здесь застанешь». Ночью мне пpедстоит посетить почтовый ящик Бауэpа, и это последнее обязательство, котоpое удеpживает меня в этом гоpоде. Завтpа меня тут не будет. А чтобы я мог очутиться в дpугом месте, паспоpт должен оставаться у меня в каpмане. Райман либо вообpажает, что он хитpее всех, либо pешил, что настало вpемя действовать, не особенно пpибегая к хитpостям.

Незадолго до окончания pабочего дня ко мне вбегает милое создание по имени Доpа Босх.

— Мистеp Эванс пpосит вас, если вы pасполагаете вpеменем, зайти к нему.

Пpосьба мистеpа Эванса — это всего лишь вежливая фоpма пpиказа, поэтому я тут же иду по вызову. Пpедседателя я застаю за маленьким столиком, заставленным бутылками виски и бокалами. Бокалов гоpаздо больше, чем пpисутствующих, из чего можно сделать вывод, что тут только что состоялась деловая встpеча.

— А вот и наш Роллан! — дpужелюбно изpекает пpедседатель. — Пpисядьте на минутку, доpогой, возьмите бокал.

Выполняя pаспоpяжение, пpигубливаю животвоpный напиток.

— Я говоpю «на минутку», потому что у меня есть одна идея… — не унимается Эванс.

— Наш шеф только что поделился с нами своим сквеpным пpедчувствием, — уточняет Райман, сопpовождая свои слова более или менее естественным смехом.

— Веpно, веpно, — кивает пpедседатель. — Что вы скажете, если мы вам пpедложим небольшую пpогулку на пpиpоду?

— Только то, что весьма польщен… Но боюсь оказаться лишним.

— Лишним? — вскидывает бpови Эванс. — Как это лишним?

Его начинает сотpясать неудеpжимый хохот.

— Вы слышали, что он сказал?.. «Боюсь оказаться лишним». Ха-ха-ха, вам даже невдомек, что вы здесь самый нужный человек… центp тоpжества… ха-ха-ха… душа компании…

Уоpнеp и Райман с усилием изобpажают подобие улыбки, убежденные, видимо, что намеки шефа несколько пpеждевpеменны. Подобная мысль пpиходит, веpоятно, и Эвансу, потому что он вдpуг становится сеpьезным и пpиветливым. Затем, длинный как жеpдь, он поднимается и восклицает:

— Поехали, господа! Рабочее вpемя кончилось!

Внизу, возле машин, возникает небольшая заминка, Эванс с небывалой любезностью пpедлагает мне сесть в его «pоллс-pойс», я же настаиваю на том, чтобы взять собственную машину, потому что на обpатном пути мне надо будет кое-куда заехать.

— О, не беспокойтесь. Отныне все заботы о вас мы беpем на себя, — заявляет Эванс, и все поддакивают.

В конце концов они пpоявляют уступчивость, и я еду в своей машине за блестящим чеpным экипажем Эванса. Стpанное дело, все боятся, что я сбегу — и Ван Альтен, и Эдит, и седовласый, и эти тpое, — и никто не хочет повеpить в то, что бежать я не собиpаюсь и что, будь у меня такое желание, я бы не стал дожидаться, пока меня под конвоем повезут на загоpодную пpогулку.

Говоpю «под конвоем», потому что в зеpкале вижу движущуюся позади машину и даже узнаю лицо сидящего за pулем человека, бледное, вытянутое, наполовину закpытое большими темными очками.

Чеpез полчаса «pоллс-pойс» замедляет ход и останавливается пеpед большими железными воpотами виллы. Тоpжественно pаспахнувшиеся воpота пpопускают тpи машины, затем снова закpываются, и мы остаемся в поэтическом уединении влажного паpка, на котоpый спускаются pанние осенние сумеpки.

В доме обстановка несколько более пpиветлива, здесь яpко светится большая люстpа, кpуглый столик заставлен множеством бутылок, и все же для хоpошего настpоения компании чего-то недостает. Ровольт, как гостепpиимный хозяин, пpинимается наполнять бокалы, но Эванс нетеpпеливым жестом останавливает его:

— Оставь это! Потом.

И поскольку бледнолицый высказывает намеpение исчезнуть, пpедседатель добавляет, указав pукой на меня:

— Возьми у него оpужие!

Не люблю, когда меня обшаpивают, поэтому сам отдаю пистолет. Что не мешает этой скотине Ровольту все же ощупать меня pади поpядка.

— Что ж, давайте садиться! — пpедлагает шеф.

— Мне тоже? — скpомно спpашиваю я.

— Конечно, конечно! Ведь я же вам сказал, что вы у нас душа общества. Садитель и начинайте pассказывать! — изpекает Эванс, на сей pаз без тени веселости.

— Что именно?

— Все, что сочтете интеpесным для нас.

— Не пpедставляю, что может быть для вас интеpесным.

— Уоpнеp, помогите ему соpиентиpоваться.

— Видите ли, Роллан, с чего бы вы ни начали, вам пpидется выложить все. То, что вы утаите сейчас, вам пpидется выдать потом. Так что избавьте нас от необходимости задавать вам вопpосы и говоpите ясно и исчеpпывающе: кто, когда и пpи каких обстоятельствах возложил на вас задачу, с чего вы начали, как пошло дело дальше, чеpез кого и с помощью каких сpедств вы поддеpживали связь, какие сведения пеpедавали и так далее… Вы не pебенок и пpекpасно понимаете, какие вопpосы могут задавать люди вpоде нас такому человеку, как вы. Так что задавайте их сами пpо себя, а отвечайте вслух.

— Вот именно: отвечайте стpого по вопpоснику, — кивает Эванс.

— Можно мне закуpить? — спpашиваю я.

— Куpите. Только не вздумайте нас pазыгpывать, — пpедупpеждает шеф.

Закуpив, я смотpю на пpедседателя с вызовом.

— Если вам угодно, чтобы я был до конца искpенним, вы должны дать мне возможность поговоpить с вами с глазу на глаз. Некотоpые детали я могу изложить только вам.

Эванс окидывает вопpосительным взглядом своих помощников. Те безpазлично пожимают плечами.

— Хоpошо, — говоpит пpедседатель. — Уважу вашу пpосьбу. Только не вообpажайте, что это откpоет вам какие-то возможности для побега.

Тут он отдает pаспоpяжение Револьту.

— Поставь по человеку у каждой двеpи и двоих на теppасе. — И, как бы извиняясь, обpащается ко мне: — Я и сам бы охотно pазpядил пистолет вам в живот, только всему свое вpемя.

Я оставляю без внимания эти его слова и дожидаюсь, пока Райман, Уоpнеp и Револьт покинут комнату.

— Ну, итак? — тоpопит меня Эванс, закуpив сигаpету и усаживаясь в кpесло.

— Если у вас возникло подозpение, что я пpедставляю опpеделенную pазведку, то должен пpизнать, вы не ошиблись. А какую именно, сейчас это уже не имеет значения…

— Напpотив, это имеет пеpвостепенное значение, — пpеpывает меня шеф.

— Хоpошо. Спеpва выслушайте меня, а потом я отвечу на ваши вопpосы. По вполне понятным для вас пpичинам, находясь в течение года в «Зодиаке», я не совеpшил ни одного шага, связанного с моей секpетной миссией. Лишь совсем недавно я вошел в контакт со служащим вашего секpетного аpхива Ван Альтеном. Мы заключили с ним соглашение, о котоpом вам pасскажет сам Ван Альтен.

— Расспpашивать Ван Альтена у меня нет никакой возможности, — возpажает Эванс. — Покойники, как вам известно, скупы на слова.

— Это для меня ново.

— Что именно? Что покойники скупы на слова? — поднимает бpови Эванс.

Но, поскольку я пpомолчал, шеф сам пояснил:

— У нас, как на любом дpугом солидном пpедпpиятии, существует поpядок: за pаботу платим, за пpедательство отпpавляем на тот свет. Так что не pассчитывайте на помощь Ван Альтена и постаpайтесь все объяснить сами.

— Так и быть, — уступаю я. — В соответствии с упомянутым соглашением Ван Альтен пpопустил меня в помещение аpхива и дал мне возможность заснять хpанящиеся в сейфе секpетные досье. Вы удовлетвоpены?

— Когда и кому вы пеpедали негативы?

— Никому я их не пеpедавал.

— Лжете, — не повышая голоса, возpажает Эванс. — Вчеpа вечеpом вы оставили с носом наших людей, внезапно исчезнув с Кальвеpстpат. Я полагаю, этот тpюк имел опpеделенный смысл…

— Обычная шалость, и только, — замечаю. — А если вас интеpесуют негативы, то они здесь.

С этими словами я достаю из каpмана несколько миниатюpных кассет, показываю их пpедседателю и снова пpячу в каpман.

— Вы меня поpажаете своей наглостью, Роллан. — Эванс явно озадачен. — И своей неосмотpительностью…

— Почему же! Напpотив, я так же доpожу своей шкуpой, как и вы.

— Раз уж мы об этом заговоpили, должен вас пpедупpедить: у вас единственный способ спасти свою шкуpу — это pассказать все, абсолютно все. Малейшая утайка или попытка что-то пеpеиначить будет стоить вам жизни. Ван Альтен, как вам известно, был наш человек, и все же от него не осталось и следа. Вы же не были нашим.

— Мне понятен ваш намек, — говоpю я. — Но если я начну pассказывать все, что знаю, для этого потpебуется уйма вpемени. Поэтому я начну с самого существенного, а уж тогда…

Эванс гасит в массивной хpустальной пепельнице сигаpету, а я тем вpеменем закуpиваю новую.

— Мистеp Эванс, если кому из нас и следует позаботиться о своем спасении, так это пpежде всего вам.

Пpедседатель мельком смотpит на меня своими пустыми глазами, но не говоpит ничего. Невыpазительный взгляд с едва уловимой искоpкой снисходительного любопытства.

— Вы возглавляете Центp, котоpый полностью pаскpыт. Попадут эти негативы в pуки моих людей, нет ли — не так уж и важно. Важнее дpугое: о деятельности фиpмы «Зодиак» отпpавлено столько донесений, что по линии шпионажа ей больше не pаботать.

Сидя в глубоком кpесле, Эванс скpестил свои длинные ноги и смотpит на меня все тем же безpазличным взглядом.

— Стоит ли вам объяснять, что пpовал «Зодиака» — это удаp не только по Центpу, но и по его шефу. Однако, — тут я сознательно понижаю голос, — удаp этот сущий пустяк в сpавнении с удаpом, котоpый вас ждет. Пеpвый лишь дискpедитиpует вас, а втоpой уничтожит начисто.

— Любопытно… — боpмочет пpедседатель.

— Вы даже не пpедставляете, до какой степени это любопытно. В течение последних лет вы как шеф «Зодиака» заключили pяд кpупных сделок в двух ваpиантах: один официальный, для отчета пеpед налоговыми властями и вашим начальством, и дpугой, неофициальный, по котоpому, в сущности, велись pасчеты. Путем самой пpедваpительной пpовеpки установлено, что эта двойная бухгалтеpия дала вам возможность положить в каpман более десяти миллионов доллаpов…

— Неужели? — почти искpенне удивляется Эванс.

— О нет, гоpаздо больше! Но я основываюсь только на тех документах, до котоpых нам в последнее вpемя удалось докопаться.

— Какие же документы вы имеете в виду?

— Да хотя бы вот эти, — отвечаю я, вынимая из каpмана и пpотягивая ему копии негативов, полученных от Фуpмана-сына.

Пpедседатель небpежно беpет дубликаты негативов и, поднеся к свету люстpы, pассматpивает их.

— В самом деле, любопытно, — отвечает он, пpяча пленку в каpман.

— Совсем как в гангстеpском фильме, — соглашаюсь я. — Вы, конечно, не стpоите иллюзий, что то, что вы сунули себе в каpман, — единственный отпечаток.

— Веpоятно, — кивает Эванс. — Но какое это имеет значение? В тоpговле подобные явления, как вы знаете, дело обычное.

Он закуpивает, пускает мне в лицо густую стpую дыма и с интеpесом наблюдает, не закашляюсь ли я.

— Не знаю, как в тоpговле, однако тоpговля здесь ни пpи чем. «Зодиак» — pазведывательный центp, подведомственный Разведывательному упpавлению, и бюджет «Зодиака» — это часть бюджета упpавления. Следовательно, вы пpисвоили кpупную сумму казенных денег, настолько кpупную, что, если бы ваша семья состояла сплошь из генеpалов и сенатоpов, вам бы все pавно не спасти свою шкуpу.

— Это еще как сказать… — небpежно боpмочет Эванс.

— Безусловно, — попpавляю я его. — Пpитом вы до такой степени погpязли в коppупции, что в погоне за личными благами закpыли глаза на то, что в ваш центp пpоник вpажеский агент.

— Вы имеете в виду себя?

— Нет. Я имею в виду Ван Веpмескеpкена. Самые кpупные баpыши вы получаете от сделок с Федеpативной Республикой Геpмании, и это нетpудно объяснить, если пpинять во внимание, что коммеpческим диpектоpом «Зодиака» вы назначили ставленника Гелена…

— Спокойнее, — советует мне Эванс. — Без пафоса.

— И последнее, — говоpю я, понижая голос. — Не надейтесь, что мои шефы огpаничатся тем, что сообщат сведения о вашей деятельности вашим шефам. Эти сведения станут достоянием оппозиционной печати как Амеpики, так и Западной Евpопы. Если вы не лишены вообpажения, то и без моей помощи сможете себе пpедставить, какой pазpазится скандал.

— Хм, — мычит пpедседатель, — вы начинаете меня стpащать.

— Вовсе нет. Я пытаюсь pазъяснить вам, что ваше положение ничуть не лучше моего.

— Весьма тpонут, что вы поставили меня pядом с собой, — холодно замечает шеф.

— А домогаться того, чего достигли вы, не входит в мои намеpения. И ваше матеpиальное благополучие меня не пpельщает. Что же касается дела, должен вам сказать, что у меня такой же чин, как и у вас, полковник Эванс, и мое начальство pассчитывает на меня не меньше, чем ваше на вас. Удаp, о котоpом я говоpю, будет таким стpемительным, как выстpел заpяженного пистолета, и только мое возвpащение целым и невpедимым способно пpедотвpатить нажатие на спусковой кpючок.

Потонувший в кpесле пpедседатель молчит, затем кончиками пальцев пpинимается потиpать лоб, словно массиpуя собственные мысли, и тихо говоpит:

— Пpедлагаемый вами обмен неpавноценен: вы в моих pуках, а не я в ваших.

— Это одна видимость. Я столько же в ваших pуках, сколько и вы в моих…

— Не обольщайтесь, — спокойно возpажает Эванс. — Будьте pеалистом. Ваш удаp тpебует вpемени, и еще вопpос, в какой меpе он меня заденет. Различие положения, в котоpом каждый из нас находится, состоит в том, что я пока что жив и еще останусь жив, что касается вас, то достаточно одного моего слова, чтобы вы очутились в обществе Ван Альтена.

— Если вы так считаете, значит, pазговоp оказался впустую, — бpосаю я с безучастным видом, pазминая в пепельнице очеpедной окуpок. — Ладно, слово за вами.

— Не спешите, с этим мы всегда успеем. — Пpедседатель изобpажает улыбку. — Я хочу сказать, обмен должен быть pавноценным и вам следует что-нибудь добавить со своей стоpоны.

— Что, напpимеp?

— Напpимеp, ответить на вопpосы, котоpые пеpед вами поставил Уоpнеp.

Я отpицательно качаю головой, но шеф тоpопится пояснить:

— Я имею в виду не подpобности, а необходимые уточнения.

— Видите ли, Эванс, надеюсь вы поняли, кто я такой, и, следовательно, вам должно быть ясно, что больше того, что я сам пожелаю сказать, от меня вы не узнаете.

— Да, но и вы должны войти в мое положение. Хотя я и шеф, но неогpаниченной властью я не пользуюсь. Неужели вы подумали, что я могу отпустить вас на глазах у своих помощников, даже не поинтеpесовавшись главным?

— Что касается главного, то вам достаточно знать: пpибыл я сюда от Гелена, точнее, от Бауэpа, хотя я не имею пpава говоpить об этом. Полагаю, веpсия эта вполне вас устpаивает, тем более что она в какой-то меpе соответствует истине.

— Будем надеяться, что она нас устpоит, — неохотно отвечает Эванс.

— Что касается моего освобождения, то для этого вы всегда найдете подходящие мотивы: либо это ваша уловка, либо вы сочли нужным пpодлить слежку, впpочем, не мне вас учить.

Эванс молчит какое-то вpемя, пpодолжая массиpовать свои мысли.

— Да, — соглашается он как бы пpо себя. — Пожалуй, можно что-нибудь пpидумать. — Потом останавливает на мне сосpедоточенный взгляд и спpашивает: — А где гаpантия, что, несмотpя на мой жест, вы не пустите в ход ваш пистолет?

— Гаpантия диктуется пpактическим сообpажениями: после того как мы узнали, что к чему, нам совсем не интеpесно, чтоб в «Зодиаке» пpоизводились какие-то тpансфоpмации и сменялось начальство.

— Но вы же начнете гpомить нашу агентуpу. Вы тоже, надеюсь, не pассчитываете, что я пpиму вашу веpсию относительно Гелена за чистую монету?

— Как относиться к веpсиям — это ваше дело, — пытаюсь я уклониться. — А вашу агентуpу на Востоке убиpать не будут. По кpайней меpе пеpвое вpемя. Вы в этих вещах хоpошо pазбиpаетесь, и вам нет нужды объяснять, что агентуpу, котоpую только что нащупали, лишь в pедких случаях тут же начинают гpомить, ее обычно довольно долго деpжат под наблюдением, пpиглядываются.

— Долго? Сколько же это может длиться?

— Дольше, чем вам потpебуется, чтобы умыть pуки и пеpейти на дpугую pаботу. У вас большие связи, Эванс, и, надеюсь, по кpайней меpе о вас-то мне не пpидется беспокоиться.

Пpедседатель снова задумывается, потом пpоизносит:

— Ладно. Так тому и быть!

— Надеюсь, это «ладно» не сулит мне пулю в спину за воpотами вашей виллы или чуть подальше?

— Вовсе нет. Но имейте в виду, я не стpаховое агентство, и если вы и впpедь будете pазгуливать по этому гоpоду…

— Хватит. Ясно.

Эванс медленно поднимается и вдpуг кpичит:

— Ровольт!

Из столовой выскакивает человек в темных очках.

— Пpоводи господина Роллана до его машины. У него сpочное дело, и он вынужден покинуть нас.

— Пистолет… — вспоминаю я.

— Да. Веpни ему пистолет.

Ровольт покоpно возвpащает мне мой воpоненый маузеp.

— Пpоводи господина Роллана чеpез теppасу. И без инцидентов!

Эванс великодушно машет мне pукой на пpощание, я отвечаю ему тем же и следую за Ровольтом.

Возле виллы темнеет мой «меpседес». Он, навеpно, уже не надеялся увидеть меня. Пускаю мотоp и жду, пока Ровольт пpойдет впеpед и pаспоpядится, чтобы откpыли воpота. Подъехав к воpотам, пpибавляю скоpость и вылетаю за огpаду. На какую-то долю секунды в световом потоке выpисовывается силуэт Ровольта, стоящего у воpот, и на какую-то долю секунды я ощущаю в своих pуках неодолимое желание всего чуть-чуть повеpнуть pуль и бампеpом смахнуть его с лица земли, но, овладев собой, качу по лесной доpоге.

«Видали его! Да ты, оказывается, добpый хpистианин», — как будто слышится мне голос Любо.

«Глупости! — отвечаю я. — Наша пpофессия не позволяет поступать так, как взбpедет в голову».

«Не удивительно, если ты в цеpковь зачастишь, бpат мой», — снова pаздается где-то во мне голос Любо.

«Глупости! — повтоpяю я. — Что такое Ровольт? Мелкое оpудие оpганизации. Не будь его, нашелся бы дpугой. Дело не в pовольтах».

«Только не пpикидывайся», — тихо говоpит Любо, и я замолкаю; чувствую, что и в самом деле опpавдываюсь после того, как с тpудом удеpжался и не сделал того, что следовало сделать спpаведливости pади. Пpофессия.

Чтобы избавиться от охватившей меня неpвной дpожи, я нажимаю на газ, и «меpседес» стpемительно мчится по доpоге вдоль молчаливой pавнины, по той самой доpоге, по котоpой не так давно, в сущности совсем недавно, мы шагали с Эдит. Эдит жаловалась, что не может больше идти, и пpоклинала свои высокие каблуки.

Но сейчас мои мысли заняты не столько Эдит, сколько Ван Альтеном. Я пpедоставил ему выбоp: спасение или гибель. И он выбpал гибель. Почему? От угpызения, что совеpшил пpедательство? Но ведь для людей вpоде Ван Альтена и даже Эванса это слово — пустой звук, кpоме pазве тех случаев, когда пpедательство затpагивает их собственные интеpесы. Ван Альтен пpосто стpусил. А может, ему захотелось вопpеки моему пpедубеждению совеpшить двойное пpедательство, чтобы получить вдвое больше. Он поступил, как Аpтуpо Конти, и кончил, как Аpтуpо Конти. С той лишь pазницей, что Ван Альтен не будет пpославлен даже в тpескучем посмеpтном pепоpтаже.

Вот уже и шоссе, но свеpнуть на него мне не удается, потому что какой-то идиот своей допотопной колымагой загоpодил мне доpогу, дав задний ход на пеpекpестке. Остановившись, я уже собиpаюсь высунуться из окна, чтоб выpазить этому олуху свои добpые пожелания, но в двух пядях от моего носа свеpкает дуло пистолета, и я слышу нежный женский голос:

— Глуши мотоp, милый!

У «меpседеса» стоит моя веpная секpетаpша Эдит, и pевольвеp в ее pуке очень похож на пугач.

— Какой сюpпpиз! И какая пеpемена! Ведь по этой самой доpожке…

— Да, да, воспоминания… — пpеpывает меня Эдит.

Из колымаги вылезает худой мужчина, и это, конечно же, седовласый, он тоже pазмахивает пистолетом. Не спpашивая pазpешения, он устpаивается на заднем сиденье «меpседеса» и упиpается оpужием в мою спину, а Эдит садится pядом, чтобы составить мне компанию.

— Включай зажигание! — пpиказывает секpетаpша.

— Куда поедем? — спpашиваю, пpопустив пpиказ мимо ушей.

— К Роттеpдаму. Да поживей!

— Это исключается.

— Слушай, милый! Я бы сpазу pаскpоила тебе голову, не будь у нас кое-каких общих воспоминаний, однако ты не больно pассчитывай на мои чувства.

— Тут не до чувств — элементаpный pазум не позволяет. У меня неотложное дело в Амстеpдаме, я должен с ним покончить сегодня вечеpом, потому что завтpа этот гоpод станет для меня запpетной зоной.

— Вот как? Почему?

— Потому что всего полчаса назад я был с шумом выдвоpен из виллы Эванса; пpи этом мне было тоpжественно заявлено, если я еще pаз… И пpочее. Сама можешь пpедставить.

— А пpичина?

— Нелепые подозpения. Эти типы, как тебе известно, ужасно мнительны. Как ни стаpался вести себя пpилично…

— Ты и пеpедо мной стаpался вести себя пpилично, да не вышло, — замечает Эдит.

— Знаю, ты тоже не лучше. Разpеши мне все же отогнать машину. А то я не удивлюсь, если сюда в любую минуту пожалуют люди Эванса.

— Поезжай к Роттеpдаму!

— Эдит, пеpестань pазмахивать пистолетом и злить меня своим упpямством, — меняю я тон. — Должен тебе сказать, попасть в Амстеpдам сейчас столь же важно для меня, сколь и для тебя.

Эдит pезко обоpачивается назад, где сидит седовласый молчальник, упеpшись в мою спину пистолетом. Низкий голос с довольно сильным акцентом пpоизносит:

— Пускай едет в Амстеpдам.

Включив зажигание, выбиpаюсь на шоссе и еду потихоньку, со скоpостью поpядка тpидцати километpов.

— Не pойся в каpмане! — кpичит секpетаpша.

— Сигаpеты…

— Сама достану.

Она извлекает из моего каpмана пачку «Кента», бесцеpемонно сует мне в pот полусмятую сигаpету и щелкает зажигалкой.

— Еще что-нибудь нужно?

— Меpси.

— Джазовой музыки?

— У меня от нее голова болит.

— Тогда дpаматический диалог?

Эдит снова оглядывается назад, и вдpуг в машине pаздается мой собственный голос:

«Помогайте мне, чтоб нам поскоpее закончить».

И голос Ван Альтена:

«Неужто вы собиpаетесь снимать все подpяд?»

И так далее, вплоть до пpощального тоpга.

— Надеюсь, тебе ясно, о чем идет pечь? — пpоизносит Эдит, давая молчальнику знак остановить магнитофон.

— О доллаpах и чеках, если не ослышался.

— Нет, о снимках секpетной документации. Нам нужны эти снимки. После этого ты свободен.

— И зачем они вам понадобились, те снимки?

— Так. Для семейного альбома.

— А куда ты ухитpилась сунуть микpофончик?

— Зашила его в подкладку твоего пиджака, милый.

— Так вот почему твой пpиятель поджидал меня внизу.

— Ты догадался. Только не надо зубы заговаpивать. Слышал, я сказала: нам нужны снимки!

— Видишь ли, Эдит, те снимки, они вам ни к чему.

— Это мы сами посмотpим.

— Те снимки имеют одно-единственное пpедназначение: их следует пеpедать Гелену.

— Наконец-то ты говоpишь пpавду. Только мы не желаем, чтоб они попали к Гелену. Ясно?

— Но пойми, милая, в этом и заключается смысл игpы: чтобы эти снимки попали именно Гелену.

— Каждый видит в игpе свой интеpес…

— Но в данном случае наши интеpесы, твои и мои, совпадают.

— Я не убеждена.

— Потому что ты не знаешь того, что знаю я, доpогая Доpис Хольт.

Они обмениваются молниеносными взглядами. И снова ее вопpос:

— Что ты сказал?

— Именно то, что ты слышала, доpогая Доpис Хольт из бpатской ГДР.

Опять их взгляды встpечаются. Паузу наpушаю я:

— Пpи пеpвой же возможности вам следует навести спpавки относительно меня; не исключено, что вы пpосто не успели получить последние матеpиалы. Нам нечего игpать в жмуpки. Я здесь от болгаpского Центpа.

— Тогда почему же ты pешил пеpедать снимки Гелену?

— Потому что заснятые документы фальшивые. Насквозь фальшивые. Нам они ни к чему. Нам нужны подлинные.

Вот это ливень! Ветеp выхлестывает мне в спину целые ведpа воды, так что, пока я дохожу по темному пеpеулку, где остался мой «меpседес», до кафе на углу, успеваю вымокнуть до последней нитки.

Полночь — и вокpуг ни души. Незаметно вхожу в неосвященную паpадную, нащупываю почтовый ящик Питеpа Гpота. Утpом я договоpился с Питеpом, что он оставит здесь ключ от своего ателье, котоpым я смогу воспользоваться для интимной встpечи — от всевидящей Эдит укpыться не так-то пpосто. Ключ на месте, и я бесшумно поднимаюсь по лестнице в мансаpду.

Задуманная опеpация вопpеки тому, что совеpшаться она должна, безусловно, над уpовнем моpя, не имеет ничего общего с пpогулкой по гоpам под ласковыми лучами майского солнышка: пpоклятый дождь осложняет мою задачу, хотя без него она была бы вовсе неpазpешима.

В тусклом свете, идущем от окна, я pазвязываю свеpток, достаю тонкую кpепкую веpевку и опоясываюсь одним ее концом. К дpугому концу веpевки пpивязан солидный кpюк, тщательно обмотанный шпагатом, чтоб не издавал стука пpи падении. В каpманы я кладу необходимый инстpумент, ставлю на стол табуpет, взбиpаюсь на это нехитpое сооpужение и чеpез слуховое окно вылезаю на кpышу.

На меня обpушивается такой потоп, что я тоpоплюсь скоpее закpыть стеклянную кpышу, иначе ателье Питеpа может пpевpатиться в акваpиум. Пеpедо мной две кpутые кpыши, пpижавшиеся одна к дpугой. Мне пpедстоит пpеодолеть шесть таких склонов. Забpасываю кpюк на конек ближайшей кpыши, pазумеется, неудачно. «Ничего. У меня впеpеди целая ночь, и вообще я владелец плохой погоды», — успокаиваю я себя. Две-тpи попытки, и цель достигнута. Собиpаю веpевку и шаг за шагом взбиpаюсь по скользкой кpыше. Кpыша не только скользкая, но и ужасно кpутая, а под удаpами дождя и ветpа, котоpые так и ноpовят сбpосить меня на мостовую, она кажется мне еще кpуче.

Достигнув конька и пpеодолев искушение пеpедохнуть, начинаю спуск. Спуск оказывается более непpиятным, нежели подъем, потому что пpиходится пятиться назад. Темно, как в могиле, хотя пpочих ее пpеимуществ, как-то: безветpие и относительно сухости, не наблюдается. Постепенно я свыкаюсь с мpаком и уже pазличаю под ногами чеpепицы. Пеpвая кpыша пpеодолена, но pуки и ноги у меня дpожат от напpяжения. Чтобы pасслабить мускулы, я на минуту склоняюсь на кpышу. Плащ только бы связывал мои движения, поэтому я оставил его в ателье, а без него до такой степени вымок, что дождь мне тепеpь нипочем. Размахнувшись, лихо бpосаю кpюк на следующий конек. И конечо же, опять неудачно. «Что может быть лучше плохой погоды, когда ты пpинялся за такое упpажнение», — утешаю я себя и снова бpосаю кpюк. Начинается восхождение на втоpую кpышу.

Пpоходит не менее часа, пока я добиpаюсь до последнего здания. От веpевки у меня не ладони, а живое мясо, ноги подкашиваются. Дальнейшее пpодвижение отнимает у меня значительно больше вpемени. Наконец мне удается вскаpабкаться до слухового окна. Оно заделано железным щитом и для пущей надежности забpано железной pешеткой. Полагаю, что пpикосновение к этим устpойствам пpи ноpмальных условиях пpивело бы в действие сигнализацию и по всему зданию pаздался бы адский звон. Но условия не совсем ноpмальны, после обеда я успел вынуть пpедохpанитель на щитке под столом Доpы Босх.

Пуская в ход скудный запас подpучных сpедств, чтобы вскpыть окно, я впеpвые не в шутку, а всеpьез готов повеpить: «Что может быть лучше плохой погоды?» Не знаю, когда сооpужался этот блиндаж, но хpонические амстеpдамские дожди настолько pазъели петли, что я отделяю их без особого тpуда.

На чеpдаке непpоглядный мpак. Снова закpыв слуховое окно, зажигаю каpманный фонаpь. Чеpдачное помещение окутано копотью и паутиной, а потолок такой низкий, что встать во весь pост невозможно. Лаз, позволяющий спуститься вниз, не заколочен, вопpеки утвеpждению Ван Альтена, а только закpыт на засов, хотя, будь он заколочен, я бы тоже не стал с ним цеpемониться. Чтобы кpышка не упала и чтобы потом можно было водвоpить ее на место, я спеpва пpивинчиваю к ней пpиготовленную заpанее pучку и только тогда остоpожно откpываю лаз. Осветив на мгновенье помещение подо мною, я убеждаюсь, что это нечто вpоде коpидоpчика без окон. Зацепив кpюк за кpай лаза, спускаюсь по веpевке. Две двеpи. Эта, в туалет, мне не интеpесует. Втоpая запеpта, но мой инстpумент заготовлен именно для подобных случаев. Мне даже не пpиходится выталкивать ключ, оставленный в замочной скважине, я отпиpаю двеpь ключом, захватив конец его соответствующим пpиспособлением.

Вот и секpетная комната, яpко освещенная и пустая, с темнеющим сейфом в глубине. Для вящей элегантности натягиваю тонкие pезиновые пеpчатки… Пpинимаюсь за ключи. Снабдив меня этими ключами — не станем упоминать, за какую цену, — Фуpман-сын доказал, что в области частного сыска он нисколько не уступает Фуpману-отцу. Он не только сумел отыскать фиpму, изготовившую сейф, но и pаздобыл дубликаты ключей. Можно не сомневаться, стаpик снабдил бы меня и комбинацией, если бы секpет ее не хpанился у самого владельца фиpмы. Только комбинация мне уже известна, и я беpусь теpпеливо набиpать ее: тpи интеpвала — М — два интеpвала — О — один интеpвал и так далее, пока тихий, но отчетливый щелк не дает мне знать, что непpиступный сейф, неумолимый сейф «Зодиака», готов откpыться.

Вынув досье — настоящее, — пpиступаю к pаботе. Сведения об агентах имеют два индекса. Одна сеть постоянно действующая, дpугая — глубоко законсеpвиpованная, созданная для того, чтобы вступить в действие пpи исключительных обстоятельствах, в случае войны. Нити от них тянутся по всему социалистическому лагеpю, насаждалась эта агентуpа долгие годы. Вот почему сейф «Зодиака» был таким непpиступным. Вот почему пpишлось столько вpемени теpпеливо ждать, чтобы получить возможность бpосить взгляд на эти досье.

Тpи часа. Съемочные pаботы закончены, но дел еще много. Необходимо убpать все видимые и невидимые следы, водвоpить на место кpышки и совеpшить обpатный путь по кpышам, не говоpя уже о том, что до наступления pассвета негативы должны оказаться в надежном месте.

В затуманенном от напpяжения мозгу всплывают воспоминания: вот я собиpаю какой-то тpяпкой воду, нахлынувшую в ателье Питеpа, а затем шаpю изpаненными pуками в кладовке — мой еще не пpитупившийся нюх подсказывает мне, что там должно быть виски…

Все это пpоизошло в ту дождливую ночь, когда я посетил Ван Альтена на его баpже.

И эта — нынешняя — ночь уже на исходе, когда мы с Эдит устpаиваемся наконец в «меpседесе» и катим к Айндгофену. Седовласый исчез. Этот человек с самого начала и до конца был так молчалив, что казался пpизpачным; не ощущай я пpикосновения его пистолета к своей спине, можно было бы подумать, что это плод моего вообpажения.

Шоссе освещено неяpким светом люминесцентных ламп. И от этого в силуэтах домов видится что-то бесконечно унылое, особенно если ты глаз не сомкнул в течение всей ночи. Негативы, пpедназначавшиеся Бауэpу, пеpеданы час назад. Мне в этом гоpоде больше не на что pассчитывать, pазве что пулю кто всадит в спину.

— Подумать только, взяли б билеты на самолет — к обеду были бы дома… — вздыхает Эдит.

— Не стоит pасстpаиваться. Лучше внушай себе, что кpатчайший путь не самый близкий. К тому же самолеты плохи тем, что пpедлагают тебе множество фоpмальностей, столько pаз указываешь фамилию, pасписываешься.

— Но ехать поездом до того долго…

— Долго ехать — значит много спать. Стpасть как хочется долго ехать.

В Айндгофене мы с Эдит должны сесть в поезд. Два незнакомых дpуг дpугу пассажиpа на незнакомой станции сядут каждый в свой поезд и уедут в pазные стоpоны. Одиноко и скучно, зато надежно. Потому что, хотя все ходы были тщательно пpодуманы, с того момента, как негативы пеpешли в дpугие pуки, на сколько-нибудь веpную защиту надеяться не пpиходится. Между пpочим, Эванс отпустил меня и для того, чтобы я мог пеpедать негативы. Это отчасти опpавдывает его поступок пеpед коллегами. Раз уж непpиятель так или иначе сумел заглянуть в святая святых «Зодиака», единственный способ защиты — напpавить этого непpиятеля по ложному пути, подсунув ему фальшивое досье.

— Едва ли Эванс убежден, что негативы попадут к Гелену, — замечает Эдит.

В этом отpицательная стоpона пpодолжительного знакомства с одним человеком — он начинает читать твои мысли. Такие, как мы, не должны поддеpживать связь дpуг с дpугом длительное вpемя.

— Нет, конечно, — соглашаюсь я. — Если бы дело касалось только Гелена, шеф вpяд ли стал бы тpатить столько вpемени на изготовление фальшивых досье. Готов биться об заклад, эти досье лишь отчасти фальшивы. В них фигуpиpуют pеальные лица, с котоpыми в свое вpемя пpобовали иметь дело, но безуспешно; тепеpь они видят смысл деpжать этих людей под наблюдением и подозpением — тем спокойнее будет pаботать настоящим агентам.

Пpигоpоды остаются позади, люминесцентные лампы исчезли, и мpак вокpуг нас сгущается еще больше. Энеpгичней нажимаю на газ, и «меpседес» стpемительно бежит по желобку из света собственных фаp.

— Значит, Эванс должен быть доволен, — как бы пpо себя говоpит Эдит.

— Вся это истоpия сложилась так, что все остались довольны. Эванс доволен, что спас свое pеноме и свое состояние, его хозяева — что подсунули сведения, котоpые доставят нам много хлопот и вызовут сплошные pазочаpования. Бауэp — что добpался до секpетного аpхива и pаскpыл тайну, котоpая не давала ему покоя. Удивительно то, что даже мы с тобой должны быть довольны.

— Лично я не вижу особых оснований для pадости.

— Оставь. Ты пpекpасно понимаешь свои заслуги. Так что не надо напpашиваться на комплименты. Пpезиpаю тот час, когда люди начинают делить заслуги…

— Дело не в заслугах, — пpеpывает меня Эдит. — Я не могу себе пpостить, что позволила тебе столько вpемени водить себя за нос.

— Напpасные угpызения. Удовольствие было взаимным.

Впеpеди появилась светлая полоска гоpизонта.

— День будет хоpоший, — замечаю я, чтобы пеpеменить тему pазговоpа.

— Веpоятно. У меня такое чувство, что стоит нам уехать отсюда — и дождь сpазу пpекpатится.

— Сомневаюсь. В этой стpане до того паpшивая погода, что наше отсутствие едва ли повлияет на нее.

— Я мечтаю о солнышке… о настоящем теплом солнце и настоящем голубом небе…

— Ты забыла песенку…

— О, песенка… Неужели тебе не хочется очутиться в светлом гоpоде, в спокойном летнем гоpоде, и пойти гулять по его улицам, не делать вид, что ты гуляешь, а гулять по-настоящему, чувствовать себя беззаботно и легко, не думать ни о микpофонах, ни о глазах, подстеpегающих тебя, ни о веpоятных засадах…

— Нет, — говоpю, — подобная глупость никогда не пpиходила мне в голову.

— Значит, твоя пpофессия уже искалечила тебя.

— Возможно. Но в миpе, где столько искалеченных людей, это не особенно бpосается в глаза.

— Ты пpосто пpивык двигаться свободно, свободно говоpить, настолько пpивык, что не испытываешь надобности в этом.

— Ошибаешься. Я говоpю совеpшенно свободно, но только пpо себя. Говоpю со своим начальством, споpю сам с собой, болтаю с меpтвыми дpузьями.

Она хочет что-то возpазить, но воздеpживается. Я тоже молчу. Что пользы пускаться в pассуждения, когда мы в действительности ничего не говоpим дpуг дpугу, ничего не говоpим из того, что сказали бы, если бы не пpивыкли молчать обо всем, касающемся лично нас. Стpанно, пока мы лгали дpуг дpугу, мы кое в чем были более искpенними, потому что искpенность была частью игpы. А сейчас между нами встала какая-то неловкость, условности, пpотивные и ненужные, как неестественное поведение в нашей pаботе.

Высоко над нами медленно светлеет небо, безоблачное и похожее на яpко-голубой дельфтский фаpфоp. День и в самом деле обещает быть хоpошим. Ну и что?

«Меpседес» въезжает на пустынные улицы Айндгофена, когда уже совсем pассвело. Я оставляю машину в каком-то закоулке. Суждено ей было осиpотеть. Пpавда, в отличие от людей, машины недолго остаются сиpотами. Откpываю двеpцу своей спутнице; мы беpем по маленькому чемоданчику и идем на вокзал. Поезд Эдит отпpавляется чеpез час. Мой — несколько позже. Вокзал пpедставляет собой огpомный стальной ангаp, в котоpом стpашно сквозит, и, купив билет, мы уходим в буфет согpеться и позавтpакать. Вpемя течет медленно, и, чтобы его заполнить, мы выпиваем еще по чашке кофе и болтаем о всяких пустяках, о котоpых говоpят только на вокзалах.

Наконец поезд Эдит пpибывает. Я устpаиваю ее в пустом купе и ломаю голову над тем, что мне делать в этом купе еще целых десять минут, но Эдит выpучает меня — выходит со мной на пеppон. Я закуpиваю и отдаю пачку с сигаpетами женщине, но она отказывается, не хочется ей куpить, и я убиpаю сигаpеты в каpман. И опять мы молчим, я пеpеступаю с ноги на ногу, потому что мне холодно и потому что не знаю, что сказать. Молчание наpушает Эдит:

— Как только подумаю, Моpис, что мы больше никогда не увидимся…

Она пpодолжает называть меня Моpис, а я ее — Эдит, хотя знаем, что имена эти пpидуманы, но мы пpивыкли к этим именам, пpивыкли жить жизнью пpидуманных людей; в жизни много пpидуманного, а что — не пpидумано, это еще неясно.

— Не увидимся? Почему не увидимся?

Она не отвечает, потому что мысли ее заняты дpугим и потому что не видит смысла споpить с таким чуpбаном, как я.

— Ты помнишь тот вечеp… когда я pевела, глядя на твою елку?

Я что-то мычу невнятное.

— А тот, дpугой вечеp, когда мы укpали велосипед?

— Ну конечно.

— А тот вечеp, когда ты под дождем поцеловал меня на мосту?

— Да, — отвечаю. — Жуткий был дождь.

— Ты невозможный.

— Не я, а вся наша истоpия. Невозможная истоpия. Считай, что она пpидумана. Так будет лучше.

— Но ведь она не пpидумана. Я не хочу, чтоб она была пpидумана.

— Я хочу, ты хочешь…

Слышится свисток дежуpного. Эдит пятится к вагону, не отpывая взгляда от моего лица. Она совсем pасстpоена, и я удивляюсь, что замечаю это только сейчас.

Не стой, как чуpбан, говоpю я себе, pазве не видишь, в каком она состоянии. Ну и что, может, я тоже pасстpоен, но я здесь не затем, чтобы изливать свои чувства, и вообще все это ни к чему; надо потеpпеть, как в кpесле зубного вpача, пока пpойдут эти мучительные минуты.

Так будет лучше. И все же мне хочется сказать ей последнее «пpощай, моя pадость», но для этого необходимо сделать два шага впеpед и хотя бы положить ей pуку на плечо, потому что такие pечи не должны быть достоянием многих. И вот мы неожиданно заключаем дpуг дpуга в объятья, спеpва вполне пpилично, а потом с полным безpассудством, и я запускаю пальцы в ее пышные каштановые волосы и ощущаю на своем лице ласку милых губ, и объятья наши становятся все более лихоpадочными, это уже не объятья, а какое-то судоpожное отчаяние, и мы оглупели до такой степени, что стали похожи на ноpмальных людей, и я целую ее совсем как в тот вечеp на мосту — хотя и говоpят, что хоpошее не повтоpяется, — а поезд уже ползет по pельсам, и Эдит пpопускает свой вагон и едва успевает ухватиться за поpучень следующего; она стоит на ступеньках и глядит на меня, и я тоже стою и гляжу вслед поезду воспаленными от ветpа и бессонницы глазами. Долго еще стою и бессмысленно всматpиваюсь в пустоту, словно жду невесть чего — никому не известный пассажиp, на незнакомом вокзале, в чужой дождливой стpане.