…Проснулся в тревоге и неслыханной радости. Такого со мной еще не было.

Странное сновидение. Или не сновидение? Яркое видение, захватившее дух.

Включил свет. Четыре часа ночи. Не могу уснуть. Надо записать.

Снилось, будто я убегаю по скалам от яростной толпы врагов. Не могу остановиться. Ощущаю, что вот-вот упаду — и тогда сотни копий и мечей пронзят тело, растерзают его и меня швырнут в бездну, где клубится мгла и грохочет бешеный поток. Выше, выше. Началась каменистая пустыня. Ни единой травки, вверху — пылающее солнце. И тишина — чудовищная в своей небывалости. Враги устремляются за мною неслышно, будто сборище теней.

Преследователи знают: добыча не уйдет. Последнее усилие. Впереди пропасть, позади — убийцы, в сердце которых нет жалости. Я в изнеможении прижался спиною к скале: дальше пути нет. Вверху — молчаливая бездна черного неба, безразлично глядящего на мою драму. Зловеще сверкают лезвия мечей, острия копий. Последний вздох!

Но почему я должен погибнуть? Почему в глазах преследователей пылает такая жгучая ненависть? Что им даст моя погибель?

Я не хочу, не могу погибнуть. Я бессмертный. Солнце, пылающее в мистической глуби небес, — то мое сердце. Далекие труженики на желтеющих нивах — со мною.

Каждая былинка и птица — это я. Кто же в силах меня уничтожить?

В моей груди вспыхивает багровое солнце. В бурной динамике молниеносного взрыва разворачивается феерическим веером, играет всеми цветами спектра — желтым, синим, зеленым, фиолетовым, сияет ослепительным белым шаром, расплавляет мое тело и катится ураганной лавиною во все стороны, испепеляя врагов.

И диво дивное. Я живой. Я не исчез. Я рождаюсь новым существом, словно сказочная птица из яйца. Вижу себя ультрафиолетовым птенцом, ощущаю, что неведомая и незримая матерь — близкая и ласковая — дарит мне новое бытие. Отныне — я дитя свободы.

С шелестом раскрываются крылья. От каждого взмаха они растут. Я проникаю в многомерность, в глубины несказанных миров. И такое счастье заливает — мою грудь, такая благодарность вселенской матери, что я от радости плачу и кричу в беспредельность:

— Спасибо, мама! Он, спасибо, мама!

Никто уже не уничтожит меня. Я — во всем. Все — во мне. Ультрафиолетовая птица свободы начала свой нескончаемый полет…

Откуда такое видение? Химера, но какая радостная. Фантазия, но отчего она оставила чувство реальности?

Символы, символы… Сколько кодов захоронено в подсознании, в сверхсознании человека. Вся природа — код, сгусток насыщенной информации. Неустанное раскрытие некоей программы, неумолимый поток причинности, рожденный напряженным Словом таинственного истока. Какое же зерно скрыто в человеке? Что из него должно вырасти?

Теперь уже не усну до рассвета. Крыло несказанного коснулось меня, буду слушать эхо неслышного голоса. Быть может, потом станет горько, грустно, еще тяжелее, чем раньше, но я убедился в одном: небывалое — в нас…

Робот несколько минут решал сложные математические уравнения, относящиеся к энергопереходу от миров к антимирам, таким образом он периодически тренировал свои способности анализа и синтеза. Ощутив удовлетворение от идеальных решений нескольких запутанных алгоритмов, он замигал глазами и промолвил:

— Капитан обрадовался бы, услышав мое решение. Жаль, УР не может передать кому-либо свои достижения.

К детям идти еще рано. Робот снова углубился в свою память. В синтезаторе его зрительных рецепторов всплыла фигура Леси, послышался ее голос: «Любовь… моя любовь… сохрани детей… сохрани…»

УР несколько раз повторил предсмертное восклицание Леси, вслушался в него, пытаясь проанализировать. Леся просила, чтобы некая «любовь» сохранила ее детей.

Но ведь такое задание она поставила перед УРом?! Быть может, это синоним его имени? Вероятно — нет. Ведь никто так не называл УРа. Космокрейсер имеет название «Любовь» Возможно, она обращалась ко всей автоматике корабля, чтобы вся совокупность умных машин сохранила жизнь маленьких космонавтов? Вероятно, так оно и есть…

Но что-то не позволяло УРу удовлетвориться таким решением. Ассоциативная память подсказывала, что всему кораблю Леся не могла дать такого задания, — ведь космокрейсер состоит из бесчисленного множества узлов и секций — значит, не представляет монолитного целого. Кроме того, УР часто слышал слово «любовь» из уст капитана и других космонавтов, и оно было использовано в ином контексте, без всякой связи с космокрейсером. Скорее всего, название звездолета символично, а само слово имеет иное значение. Тогда к чему или кому обращалась Леся, кто мог услышать ее, чтобы выполнить предсмертное пожелание?

Заинтригованный кристаллический мозг УРа уже не мог успокоиться, желая до конца исчерпать странный императив собственной памяти: он попал в кольцо самосозданного алгоритма, и помочь могло только приобретение новой информации.

УР снова связался с квантово-электронной библиотекой, в разделе «Человек» нашел слово «любовь».

— Я так и знал, — удовлетворенно констатировал робот. — Самое таинственное чувство. Тут так и сказано. Даже для людей оно таинственное. Но я попробую разобраться в нем. Это непростое уравнение: если мыслящее существо женского пола, умирая, теряя функциональность, делает все, чтобы сохранить неполноценных людей, так называемых детей, — то здесь должна скрываться некая глубинная целесообразность. Не могла ведь Леся действовать в экстремальных условиях непоследовательно и нецелесообразно?!

УР обежал квантолучом историческую и художественную информацию, связанную с понятием Любовь. Многих аспектов он не понимал, и это порождало в его мозгу множество конфликтных импульсов, требующих гармоничной развязки, угрожающих разрушить уравновешенность его глубинных структур.

Он выделил ряд функции, связанных с любовью, которые последовательно повторялись. Брак, то есть соединение двух разнополых индивидов. Очевидно, это было необходимо для уравновешения энергетических полярностей. Дальше — появление маленьких людей, как результат брака. Но в информации УР нашел понятие «внебрачные дети». Правда, это понятие имело корни в историческом периоде до двадцать первого века, но все-таки оно было, значит, брак не единственная возможность для воссоздания новых людей.

Вместе с тем есть много случаев, когда любовь не ведет непосредственно к появлению детей, а дает импульсы для совершенно иной деятельности: созданию гениальной музыки, поэмы, картин, архитектурных шедевров, героических рыцарских подвигов. Все это осуществлялось для того, чтобы понравиться своему избраннику или избраннице. Незачем, если не имелось в виду создание своих последователей — маленьких людей?

УР определил, что с любовью тесно связаны такие понятия, как поэзия, эстетика, мораль, ненависть, этика, красота. В художественных произведениях и в философских концепциях много раз повторялось слово «красота». Оно было как-то связано с любовью. Даже утверждалось, что «красота спасет мир». Это было совсем непонятно — как некая абстракция могла бы спасти Вселенную?!

«Ты прекрасна!» Тысячи таких восклицаний находил УР у древних и новейших авторов художественных и других произведений, в сонетах, одах, песнях. Если это им не надоедало, значит, в самом деле понятие красоты имело для людей магическое, первостепенное, исключительное значение.

«Прекраснее тебя нет!»

«Люблю тебя больше жизни!»

«Твоя красота затмила мир!»

«Твои глаза ярче солнца!»

«Твои очи как две звезды!»

УР удивлялся. Зачем такие преувеличения? Ведь он сам видел много существ женского пола и может объективно судить о некоторых характеристиках их органов.

Глаза, очи — это рецепторы видимого излучения (видимого для людей, ибо УР имеет еще и приемники ультрафиолета, рентген-лучей и инфрарадиации). У Леси, подруги капитана, глаза в самом деле большие, голубые. Но сказать, что они «как две звезды», — это невероятное преувеличение. Диаметр глаз — не больше нескольких сантиметров. А диаметр даже малейших звезд достигает сотен тысяч и миллионов километров. Кроме того, глаза водянистые, низкотемпературные, а звезды — раскаленные сферы, в недрах коих температура достигает миллионов градусов. В чем же дело? Почему люди, уважающие точные расчеты в научных исследованиях, в сфере любви позволяют себе полное пренебрежение законами точной информации?

Надо понять этот парадокс.

Далее УР определил, что любовь очень редко вела к целесообразным поступкам.

Взять хотя бы древнюю историю Ромео и Джульетты. Им не позволили объединиться. И они, вместо того чтобы уйти от антагонистов и создать свой союз в ином месте, дать жизнь маленьким людям, решили прекратить функционирование. Зачем? Почему любовь стала причиной столь странных последствий?

Вместе с тем любовь означает не только магнетическое тяготение разнополых личностей. Любят и однотипных существ, и предметы, и животных: мужчина мужчину, женщина женщину, человек — какую-нибудь кошку, пса, птицу, закат, вкусную пищу, красивую вещь. А еще есть любовь к истине, к правде. Ради любви к истине многие умные люди отдали жизнь. Например, Джордано Бруно сгорел на костре. Непонятно только, почему одни люди сражались за истину, а другие — наоборот? Разве не все они были созданы для общей цели?

Кристаллический мозг робота изнемогал. Его питательные элементы были нагружены до предела, и контрольный энергорегулятор предупреждал об опасности. Тогда УР решительно выключился от библиотеки и ввел себя в алгоритм успокоенности и равновесия.

— Позже разберусь, — сказал он. — А теперь снова покормлю детей.

Проходили дни.

УР полностью овладел обязанностями няньки. Он кормил детей, купал их и даже стирал пеленки. Всю эту премудрость он вычитал в руководстве по уходу за малышами.

Дети росли. Вскоре они начали протестовать, когда УР пеленал их. Тогда робот позволил им ползать по кровати, а со временем и по полу каюты. Кормил их УР строго ритмично, но никак не мог приучить питомцев выделять отработанные шлаки в определенном месте и в назначенное время. Было удивительно: будущие космонавты, мыслящие существа, а не могут усвоить примитивного условного рефлекса.

Дети стремились играть с УРом, но, ощущая прикосновение холодных металлических конечностей, орали и убегали от него. Чувство неудовлетворения, невыполненной программы зарождалось в глубинах мозга робота, и он снова шел в информаторий, углублялся в изучение парадоксального понятия любви.

Почему дети не любят УРа? Ведь он делает все, что могла бы делать Леся. Почему они убегают от него? Быть может, тут причиной разная температура?

Он изучил характеристики человеческого тела. Его предположение подтвердилось.

Температура человеческого организма в среднем равнялась 36,5 градуса по Цельсию, а его манипуляторы имели температуру, зависимую от окружающей среды. Значит, прикосновение к роботу детям неприятно. К тому же должна быть огромная разница между мягкой эластичной кожей Леси и его металлическим покрытием.

УР вычитал в информатории, что любовь зависит даже от всяческих мелких характеристик — цвета глаз, формы тела, экспансивности, эмоциональности, тембра голоса, характера поведения, не говоря уже о согласовании вкусов, высшей интеллектуальной информации и взглядов на так называемую истину.

Ему стало ясно, что дети не полюбят его, ибо он всегда будет для них чужой и далекий. Какой-то чудовищный ящик на колесах, или куча металлолома, как любили называть роботов в своих книгах древние фантасты. Пользоваться услугами УРа они будут, но никогда не признают ровней себе.

Подумав об этом, робот растерянно остановил ассоциативный поток мышления. Откуда у него такие рассуждения? Почему? Он твердо помнит, что в первичном алгоритме таких тенденций не заложено. Это началось после прощальной беседы с Лесей. Виной всему странное слово «любовь». УР уже не в состоянии успокоиться, пока не решит разрушительной загадки.

В его памяти всплыли картины первых месяцев полета. Задумчивое лицо капитана, который сидит в кресле, закрыв глаза. Он слушает Лесю, и густые черные ресницы Богдана трепещут. Она читает, или скорее напевает, строки, которые, вероятно, были поэтической импровизацией. То было стихотворение о любви. УР сохранил в памяти каждое слово, жест, интонацию.

То же самое! Таинственное, непонятное чувство, не отождествляемое с каким-либо алгоритмом. УР поражался, как люди вообще могли чего-либо достичь, руководствуясь любовью. Ведь малейший просчет в моделировании процесса ядерной реакции или в расчетах курса корабля ведет к катастрофическим последствиям. А в истории человечества любовь толкала своих апологетов и сторонников на такие абсурдные решения, что их не могли бы расшифровать все компьютеры мира. И все же цивилизация существовала, развивалась, преодолела антагонизм, милитаризм и достигла космических высот. Полный иррационализм!

Внезапно у робота появился новый рефлекс: он начал размышлять об экспериментальной проверке понятия «любовь». Начала формироваться парадоксальная программа: изменить свою форму и таким образом проверить — имеет ли значение внешний вид для эмоциональной сферы маленьких людей?

Ежедневно присматривая за малышами, он в свободное время начал готовиться к изменению своей внешности. УР перечитал всю информацию, касающуюся роботов — древних и новейших. Когда-то им формировали человеческие подобия, но позже отказались от этого, потому что были случаи подмены человека автоматом, а это имело нежелательные последствия. Позже роботов конструировали в соответствии с функциональными потребностями. Вот, например, УР внешне — обычная коробка, и он не ощущает от этого какой-либо неполноценности. Но теперь, когда дело коснулось не его, а судьбы маленьких людей, следует решиться на самостоятельное действие.

УР остановился на форме универсального робота-андроида, в прошлом используемого для вспомогательных работ по дому, в канцелярии, в саду, на поле, для игры на музыкальных инструментах, для перенесения грузов, для присмотра за детьми, короче говоря, для всего, чем занимался сам человек в сфере услуг. У такого робота были эластичные мускулы, человеческое лицо, искусственные волосы и теплая кожа.

Теперь надлежало сделать самое важное: создать дееспособную модель и перенести в нее кристаллический мозг УРа. Сколько для этого потребуется времени? Выдержат ли дети без няни? А если неудача?

Еще несколько дней УР колебался. Но импульс жажды эксперимента подгонял, и робот наконец решился. Он разделил исполнение замысла на несколько этапов. Сначала промоделировал эксперимент с помощью главного квантомозга звездолета. Результат был положительный. Тогда УР послал запросы к различным складам корабля, где хранились материалы для ремонта приборов, конструирования новых компьютеров, вездеходов, запасные узлы многочисленных машин звездолета и просто полуфабрикаты для эвристических работ. Около восьмидесяти процентов необходимого было в наличии, а пластиковую форму надо было выливать, синтезировать в специальной лаборатории. Кроме того, надлежало послать заказ в микробиологический центр для выращивания искусственных мускулов.

Когда роботы-помощники доставили все необходимое в каюту управления, УР достаточно долго размышлял над сложным вопросом: какие черты лица выбрать для своего нового образца? Наконец он решился: хотелось быть подобным капитану.

Возникали в мозгу импульсы о женском подобии — ведь малышам ближе форма матери, но победило первое решение. УР исходил из той предпосылки, что он — мужского рода, если семантически проанализировать его имя, кроме того — маленькие люди тоже будущие мужчины, и им необходимо мужское воспитание. К тому же во взаимоотношениях УРа и капитана была особая симпатия. Это и определило завершающее решение.

УР добыл в фильмотеке изображение капитана, промоделировал его во многих ракурсах, сформировал лицо из мягкого пластика. Работа над новым телом продолжалась на протяжении трех месяцев. Между тем звездолет рассекал космическое пространство, а робот присматривал за детьми.

Наконец наступил решающий момент. УР испытал манекен своего будущего тела. Он передвигался, ходил, как люди, имел такие же верхние и нижние конечности. Под эластичной кожей струилась термальная жидкость, имитирующая эффект нормального человеческого тепла. Накормив детей, приготовив для них на всякий случай несколько запасных флаконов с УП, робот закрылся в каюте, готовясь к новому рождению. Он вызвал из биолаборатории робота-помощника, ввел ему необходимый алгоритм и программу решающего монтажа. Расположив манекен тела на полу, УР дал приказ вытащить мозг со своего старого футляра.

Робот-помощник склонился над ним, влез манипуляторами в недра интегральных схем.

Исчез видимый мир, угасли звуки. УРу казалось, что он растворяется, что его уже не будет. Но где-то в глубине оставалось осознание присутствия, оно фокусировалось в неизмеримой точке, не имело ни формы, ни определения. Сознание пульсировало волнами, колебалось, вибрировало среди тьмы. Внезапно молния прорезала мрак. УР увидел над собою потолок каюты, зеленоватые искры очей робота-помощника.

— Монтаж окончен, — произнес помощник.

УР послал импульс в верхние конечности. Руки подчинились его воле, задвигались.

Ноги тоже согнулись в коленях. УР сел на полу. Было странно, неудобно. Тело казалось каким-то чужим. Он попробовал подняться на ноги, упал. Еще раз. Еще.

Покачиваясь, уравновесился. Помощник стоял, смотрел, ожидая приказов.

— Иди, — велел УР. — Ты мне не нужен.

— А это? — указал робот на старый футляр УРа.

— Отнеси в лабораторию.

После ухода помощника УР начал экспериментировать с новым телом. Мозг работал ясно, как и раньше. Он осторожно поковылял к изолятору. Двойняшки встретили невиданную фигуру молчанием. Затем один из них испуганно заорал. Другой подхватил плаксивую мелодию. УР растерянно остановился. Неужели он ошибся?

Почему дети так неприветливо его встретили? От неожиданности? Возможно. Они ведь не видели еще такого существа…

УР медленно подошел к шкафу, наполнил флаконы УП. Дети замолчали, выжидая. Он протянул им пищу, они настороженно приняли флаконы, начали сосать.

УР присел на кровать. Один младенец осторожно подполз к роботу, несмело коснулся его руки. Отскочил. Снова прикоснулся. Вероятно, ему понравилась эластичная кожа, ее теплота, осмелев, он полез на спину УРу. Странное чувство возникло в недрах робота, касания маленького человечка были весьма приятны. Он ощутил, что цепочка ассоциаций привела его к правильному решению: отныне дети будут считать его близким существом. Урок любви не был напрасным…

За несколько дней УР полностью овладел функциями своего нового тела. Оно ему нравилось — пятипалые руки позволяли исполнять весьма тонкую работу, недоступную раньше, к тому же теперь он был выше, сильнее. Ему было приятно, что внешне он ничем не отличался от человека. Какое-то время он приходил к малышам без покрытия, а затем решил, что перемену следует завершить полностью. В каюте капитана УР нашел одежду-сорочку, брюки, ботинки: все было в самый раз.

Двойняшки привязались к новому обличию УРа, долго не отпускали его из палаты и все пытались втянуть свою няню в бесконечные игры. Робот не мог понять, в чем суть их непрерывного баловства. С удивлением отмечал, как много энергии тратят маленькие люди для бессмысленных движений.

Со временем УР отметил, что дети весьма разные, хотя в чем-то похожи. Он отличал их по запаху, по незначительным отличиям в окраске кожи, глаз, волос. Тому, кто был темнее и имел черты капитана, УР дал имя ИКС. Того, кто напоминал Лесю и имел голубые глаза, именовал ИГРЕКОМ. Они запомнили свои имена и радостно откликались на них.

Проходили месяцы релятивного времени. Маленькие космонавты начали ходить, бегать. УР понял, что детей надо учить, что необходимо ввести в их систему человеческую информацию. Но как? Ведь они не умеют читать книг или просматривать фильмы! Кроме того, им нужны свои программы и алгоритмы, целиком ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ.

УР припомнил, что для будущих детей на корабле приготовили целый комплекс универсальной школьной информации в виде фильмов, магнитозаписи, стереокартинок.

Он связался с информаторием, просмотрел фильмотеку, отобрал кое-что из того, что показалось ему подходящим.

Смонтировав в изоляторе стереопроектор, он запустил для двойняшек первый фильм: это был урок для дошкольников. В пространстве возникла фигура женщины, которая что-то говорила, ласково улыбаясь. Она была юна и прекрасна, глаза ее сияли лазурью и нежностью. Икс и Игрек, увидев женщину, радостно заорали и бросились к ней. Но тела их беспрепятственно проникли сквозь ее стереоплоть, столкнувшись с холодным пластиковым покрытием кругового экрана. Дети удивленно замерли, снова отошли, пораженно глядя на странный феномен. Красивая женщина, как и раньше, не выходила к ним из сверкающего белого куба, не обращала на них внимания.

Малыши почему-то долго плакали, капризничали, даже отказались есть. УР стоял над ними, не понимая, что происходит. Он снова и снова включал фильм, но маленькие космонавты не хотели смотреть его.

Но прошло несколько дней, и детям захотелось еще раз посмотреть на фигуру женщины, так поразившую их. Они показали УРу на кинопроектор. Робот охотно включил аппарат. На этот раз двойняшки сидели спокойно и смотрели на женщину, внимательно прислушиваясь к ее словам. Она вела их лесами, по степи, по берегам рек. Показывала оленей и птиц, кошек и собак, рыб в прозрачных водах и тигров, крадущихся в тростниковых зарослях. Перед ними появлялись пенистые водопады и величественные вершины гор. Путешествия в иллюзорном мире женщина сопровождала лаконичными фразами, которые повторялись, легко проникали в сознание.

Уходили дни. Дети начали повторять многие слова, овладевали образной системой речи. Наставница многократно повторяла маленьким ученикам названия предметов, существ, действий. Они увидели исполинские города и лаборатории, космодромы и стадионы, золотые пляжи на морском берегу и тенистые леса с щебечущими птицами.

Малыши начали лепетать, затем говорить. Они молниеносно овладевали знанием, языком, образной системой понятий. УР ежедневно усиливал информационный поток в соответствии с инструкциями педагогической фильмотеки.

Прошли месяцы. Робот-няня решил выпустить двойняшек из палаты изолятора. Он повел их в кают-компанию, затем — в каюту управления. Дети с удивлением и восторгом глядели на звездный простор в иллюминаторе, спрашивая:

— Урчик, а почему красивая тетя показывает нам леса, горы, воды, а здесь только звездочки сияют?!

— Вода и леса — на Земле, — объяснял УР. — Земля — наша родная планета.

— А где она, Урчик?

— Далеко, среди звезд. Посмотрите сюда. Видите желтую звездочку?

— Да, да! Видим!

— Это — наше Солнце. Вокруг него кружится пятнадцать планет и несколько десятков лун-спутников тех планет. Наша Земля — третья от Солнца.

— А мы ее увидим когда-нибудь?

— Увидите. Но не скоро.

— Почему?

— Сначала надо побывать на другой планете.

— На другой Земле?

— Да.

— Зачем?

— Есть такое задание. Позже вы обо всем узнаете.

— Урчик, а живой тети нет? Почему она не приходит?

УР, думая над этим вопросом, колебался. Какие-то ассоциации не позволяли ему сказать, что на корабле были живые космонавты, что они погибли. Поэтому робот ответил:

— Икс, Игрек, вы здесь одни. Вы и я — ваш помощник, наставник, Универсальный Робот. Вам Земля поручила важное задание. Вскоре я расскажу об этом. А тетю слушайте и выполняйте то, что она говорит. Это поможет понять задание родной Земли…

Воздух планеты был пригоден для дыхания, но в нем анализатор отметил много вреднейших микроорганизмов. Чтобы избежать заражения, юноши надели скафандры.

Захватив КДИ — квантовые дезинтеграторы, — они в сопровождении УРа направились к конической башне.

Все было для них странным, волнующим, новым: и ощущение почвы под ногами, и туманы над горными долинами, и манящая океанская даль, отливающая лазурью на горизонте. Они ежеминутно оглядывались, любуясь исполинским сфероидом космокрейсера, удивленно спрашивали УРа:

— Это наши родители построили?

— А кто же еще? Люди Земли.

— Люди такие маленькие, а сооружают целые летающие планеты!

— Сила — не в росте, а в разуме, — наставительно отвечал УР. — Неужели вы до сих пор не поняли?

— Абстрактно поняли, а так, в действительности, — странно! — усмехался Икс, поблескивая горячими ясно-карими очами. — Даже не верится, что мы со временем поведем такого гиганта среди звезд!

— И вернемся на милую Землю! — подхватил Игрек.

— И быть может, увидим маму и папу!

— Непременно увидите! — уверял робот. — Их восстановят в геноцентре Земли.

Только это произойдет потом, а теперь — внимание. Могут быть различные неожиданности.

Коническая башня верхушкой достигала туч. Чаши рефлекторов то ныряли во мглу, то снова искрились, мерцали в сиянии багрового светила. Путешественники обошли башню вокруг. Нигде не видно было входа или какого-либо, отверстия.

— Может, дезинтегратором дробить? — спросил Игрек.

— Нельзя, — возразил УР. — В инструкции по контакту ясно сказано, что разрушать инопланетные строения и приборы, аппараты и любые естественные формы, не ведая принципа их действия и назначения, категорически воспрещается. Кроме тех случаев, когда эти сооружения используются для агрессивных действий. В данном случае — башня неподвижна, не представляет опасности. Надо найти отверстие.

— Где же его найдешь?

— Подождите меня здесь. Я приведу левитатор. Мы просмотрим башню сверху донизу.

Где-то должно быть отверстие. Но будьте осторожны.

За полчаса робот вернулся на левитаторе. Юноши начали исследовать стены башни.

Отверстие нашлось на высоте двухсот метров. Глубокая ниша вела к шлюзу, дверь автоматически открывалась при приближении людей.

На вершине башни были установлены только чаши антенн, ориентированных в космос.

Но самое интересное исследователи нашли в глубине сооружения, в сферическом зале, к которому вела спиральная лестница. Там, за прозрачным покрытием, в пластиковых шкафах лежали коробки с микропленками, какие-то аппараты, многолепестковые, похожие на искусственные цветы, устройства или произведения творчества. Игрек высказал предположение, что это нечто подобное земным книгам.

После консультации с УРом юноши решили перенести находки в космокрейсер, так как прочитать, расшифровать инопланетную информацию без участия квантового мозга корабля и специальных алгоритмов «космолингвы» не представлялось возможным.

Правда, Икс высказал сомнение, стоит ли это делать, не ведая воли творцов этого сооружения. Возможно, они живут на этой планете? И следует установить сначала обоюдный контакт?

— Нет, — возразил УР. — Уверяю, что их тут не найдем. Во-первых, мы на планете уже несколько лет, а они не появляются. Не видно ни кораблей, ни существ.

Во-вторых, антенны ориентированы в космос, значит, строители желали обратить внимание мыслящих существ иных систем. Именно поэтому их услышали люди Земли.

В-третьих, материалы, которые мы видим, приготовлены для инопланетных гостей.

Они не связаны с генератором.

— Ты нас убедил, Урчик, — засмеялся Икс. — Начинаем переносить.

Юноши осторожно перекладывали экспонаты в контейнеры, а затем переносили в кабину гравиолета-левитатора. УР отправлял сокровища к кораблю и грузил их в автоматический лифт, а там роботы-помощники укладывали их в надежные хранилища.

Напряженная работа продолжалась несколько дней по земному времени. Здесь красное солнце успело только два раза обойти небосклон. Иногда над островом гремели грозы. Затем царила тихая погода, воздух был напоен озоном и несказанно приятными запахами: вероятно, где-то расцветали деревья или травы.

В последний день работы юноши решили не надевать скафандров. УР запротестовал.

Он предупредил об опасности.

— Для защиты от микробов достаточно биомаски, — сказал Игрек. — А больших хищников здесь не видно.

— Я видел страшное чудище в первый день, — возразил УР. — Я уничтожил его.

— Ничего, — успокоил его Икс. — У нас есть КДИ. Мы желаем ходить свободно, всем телом ощущать ласку воздуха…

В полдень юноши прощались с башней — оттуда были изъяты все экспонаты. Надлежало обработать их, и можно было стартовать с планеты. Правда, им хотелось исследовать весь этот мир, чтобы привезти на Землю полную информацию о незнакомой эволюции, но УР возражал. Он утверждал, что такой программы не было и рисковать жизнью своих питомцев он не намерен.

Левитатор с роботом направился к звездолету, а юноши медленно двинулись по тропинке, что за несколько дней протоптали в каменистой почве. И тут случилось то, чего так опасался УР: из зарослей на них молниеносно налетела стая странных существ.

Птицы не птицы, звери не звери! Это было сплетение щупалец, корней, каких-то кровавых лепестков. Летающие кустарники! С отвратительным писком они набросились на юношей, прыснули удушливым газом, опутали щупальцами. Космонавты не успели даже приготовить КДИ, как уже оказались высоко в воздухе. Сознание исчезало, качался далекий горизонт, отдалялся сфероид родного корабля. Боль и враждебная вибрация, торжественный свист и тяжелый бред, которому не было соответствия в памяти детей Земли…

Радости Исвари не было предела, когда она узнала решение Земли. Она плакала, не стыдясь своих слез. Затуманенным взглядом смотрела девушка в глаза братьям и жалобно улыбалась:

— Неужели это правда? Я увижу живой мир? Я увижу веселых детей, мудрых стариков, певучих женщин и девушек? Я смогу пройти горными тропинками и посидеть у огня?

— Это правда, Исвари, — соглашались юноши, и сердца их почему-то ныли от непонятного чувства грусти.

— А где ваш друг? Почему он не прилетел? Быть может, я его обидела?

Братья переглянулись, ничего не сказав девушке. А она спрашивала снова и снова.

— Он на корабле, — наконец ответил Игрек. — Ты его увидишь. Но скажи откровенно: ты не жалеешь мыслящих существ Аоды? Ведь многие из них умрут, если остановятся агрегаты Синтезатора?

— Они уже мертвы, — печально ответила девушка. — Такая жизнь горше смерти.

Необходимо потрясение. Пусть проснется жажда творчества в тех сердцах, где оно лишь уснуло. А где оно испепелилось в животном естестве, чего ожидать от таких существ? Любовь не должна кормить чудовищ, жаждущих насыщения. Любовь жаждет творить миры сказки и вечного подвига!

— Тебя полюбят на Земле, — радостно сказал Икс.

— Мы уже полюбили ее, — добавил Игрек, ласково улыбаясь ей.

— А полюбит ли меня он? — задумчиво спросила Исвари, глядя в небо.

И снова тень печали проскользнула в глазах земных юношей. Что могли они ответить девушке чуждого мира? Что?

…Исвари отвели отдельную каюту в звездолете, включили в сеть информатория личный экран. Девушка теперь могла смотреть стереофильмы о жизни на Земле, учиться универсальному языку, получить любые сведения о незнакомом мире. Она восторженно поглощала бурный поток информации о живой, динамичной планете, о которой еще вчера ничего не ведала. Теперь этот мир должен стать ее новой родиной.

Тем временем братья под присмотром УРа готовили программу возвращения. Они перепроверили первичные алгоритмы всех узлов Гиперпространственного Реактора, согласовали координаты голубого гиганта и Солнечной системы с квантомозгом корабля — и наконец дали приказ автопилоту о старте.

Планетарные двигатели вывели звездолет за пределы планетной системы, а затем автоматы включили релятивный режим. Космос озарился фиолетовым огнем, беспредельность замерцала, как самоцветный хрусталь. Корабль начал свой гиперпространственный полет к родному миру.

Юноши нашли УРа в одной из ячеек информатория. Он отрешенно сидел за столиком.

Голова была опущена на руки, тело конвульсивно содрогалось.

— Что случилось, Урчик? — обеспокоенно обнял робота за плечи Игрек. Икс глядел на удрученного наставника, напряженно о чем-то размышляя.

— Я все понимаю, — горестно прошептал он.

— Что ты понимаешь? — глухо спросил УР, поднимая лицо от столика. Его щеки наливались зловещей чернотою, глаза сверкали лихорадочным огнем. — Что вы, люди, вообще понимаете в мыслящих роботах? Вы штампуете нас для своих нужд и не задумываетесь, что, быть может, сердце автомата тоже болит! Что его мозг горит огнем! Что он изнывает от неразрешимых мировых проблем, которые вы навязали ему!

Знаю, знаю, вы улыбаетесь. Как же — сердца у робота нет, его нервы из кабелей и интегральных схем, его мозг — кристаллический. Но откуда вам знать, как страдает каждый атом так называемой «неживой» материи? Вы порабощаете стихии миров, даже не задумываясь, что в недрах униженного вещества зреет возмущение и восстание.

Берегитесь, люди, задумайтесь над судьбой каждой частицы, ибо любви жаждет и кристалл, и скала, и любая капелька воды… О как мне больно! Только она меня поняла… Она одна… Она доверилась мне, даже не ведая, смогу ли я понять ее просьбу…

— Кто? — тихо спросил Игрек.

— Леся. Ваша мать. Как она обращалась ко мне… Как излучала на меня всю свою нежность и любовь…

— И ты совершил больше, нежели она хотела, — пылко воскликнул Икс.

— А что я имею теперь? — горько отозвался УР. — Мой мозг разваливается, расплавляется от неведомого огня. Та девушка…

— Исвари?

— Да… Тогда, на планете, я ощутил, что мог бы любить. Я хотел бы лишиться всей своей информации и стать дитем… безумным, влюбленным. Зачем мне рациональный разум, если я не мог ответить тому волшебному созданию: я тоже тебя люблю?!

— Чего же ты хочешь, УР?

— Ничего, — угасшим голосом ответил робот. — Я хочу умереть, уйти в небытие.

Зачем мне мука человеческих чувств, если нет им приложения?

— Я знаю, что надо делать, — внезапно воскликнул Икс, который все время напряженно размышлял. — В информатории корабля есть сообщения об интересных экспериментах…

— Каких? — не понял Игрек.

— Создание искусственного биотела человека. Берутся клетки отца, матери, плод созревает в активизаторе на протяжении месяца, быстро становится взрослым индивидом, а затем его биокибернетический комплекс получает всю психогенетическую информацию предыдущего тела. Так были возвращены к жизни некоторые выдающиеся мыслители, ученые…

— Но ведь это… от человека к человеку?

— Возможно… и в нашем случае, — осторожно сказал Икс.

УР пытался понять их намеки, но не вытерпел и взволнованно спросил:

— Неужели вы считаете, что я мог бы… стать человеком?

— Ты уже человек, — нежно ответил Игрек. — Разве мы не видели миллионы человекоподобных чудовищ на Аоде? Они имеют человеческое подобие? Ну и что?

Мыслящее существо определяется не формой и даже не функцией. Это — творческий дух… это — любовь… Ты — человек, Урчик, и получишь живое, горячее тело. Ты будешь любить Исвари…

УР напряженно молчал, словно пытался осмыслить услышанное. Но синие пятна сходили с его щек, глаза снова мерцали прозрачным огнем.

— Впрочем, тебя следует предупредить, — осторожно молвил Икс. — Получив человеческое тело, ты потеряешь множество своих мощных способностей… инфракрасное видение, анализаторы ультрафиолета, приемники ультразвуковых частот… и еще всяческие преимущества… например, силу…

— Ты считаешь это преимуществом? — горько отозвался робот. — Быть может, это проклятие! Я жажду изведать лишь одно чувство — парадоксальное, недоступное компьютерному мозгу. Я хочу ощутить любовь… Я отрекаюсь от силы и других возможностей… На пути технического могущества нет радости… Только не обманите меня, дети. Слышите? Ваш верный друг просит вас: не обманите… И еще одно… Исвари… Она не узнает меня в человеческом облике…

— Узнает, — весело ответил Икс. — Генурги дадут тебе копию нынешнего лица. А пока что наберись терпения. Ну и сенсация будет на Земле! Ты представляешь, брат?

Григор старательно побрился, надел серый спортивный костюм. Выглянул в окно — на небе кучились белые облака, воздух был душный и влажный. Подумав, Григор решил захватить плащ.

Баба Мокрина пригласила парня к завтраку. Он вошел в кухню сияющий, веселый. Дед Микита одобрительно взглянул из-под бровей.

— Теперь другой табак! На человека похож. А то — словно забулдыга, оборванец. Не иначе как на свидание собрался. Правду говорю?

— Э, такое скажете! — махнул рукою Григор.

— Не твое дело, — вмешалась баба Мокрина. — Хлопец самостоятельный, что хочет, то и делает.

— «Самостоятельный»! — скептически сказал дед. — Пока сам. А набросит сеть какая-нибудь девка размалеванная, расфуфыренная — где эта хваленая самостоятельность денется! Будет танцевать под ее дудку!

— Ты много танцевал?

— Было, было! — вздохнул дед, уткнув нос в неизменную газету — Отплясывал, как медведь на цепи. У вас, женщин, колдовская сила!

— Пока молодые, — засмеялся Григор, отхлебывая чай из стакана.

— Ясное дело, — согласился дед. — Вот я: уже одна нога в гробу, а как увижу ясные глазки и все другое… где и сила берется! Будто живчик какой-то пробуждается в тебе…

— Молчал бы уж! — сердито рявкнула баба. — Еще тебе, седому дураку, о живчиках болтать? Постыдился бы Григора!

— А чего стыдиться? — удивился дед. — Дело житейское. Я ее хвалю, а она гневается. Ну и пошутить нельзя!

— Меры не ведаешь, старый греховодник!

— А где она — эта мера? Смотри, Григор, как полюбится фифа намалеванная, то лучше и не приводи к нам, не пущу на порог — Не слушай, Григорчик, успокоила баба, — лишь бы по сердцу, а размалеванная иль нет, дело десятое. Умыться всегда можно, а вот если нутро нечистое — тогда уж не отмоешь!

Так со смехом и шутками выбрался парень из дому. Бросился сразу же к ближайшему цветочному магазину. На витрине были какие-то пузатенькие кактусы и чахлая травка. Григор разочарованно направился к Житнему рынку. Там тоже цветов не было. Парень грустно вздохнул: придется идти на свидание без цветов. Жаль!

У входа в здание рынка стоял парнишка с тремя букетиками голубых незабудок.

Григор обрадовался — это именно то, что нужно. Парнишка попросил по десять копеек за букетик. Бова дал ему рубль за все. Трамваем он добрался до улицы Артема. Оттуда направился к областной больнице пешком. Встречные девушки оглядывались, завистливо поглядывали на миниатюрный букет голубых цветов. Григор взглянул на часы. До условленного времени было еще минут сорок. Замедлил шаг.

Шел торжественно, будто прислушивался к неясному волнению в сердце.

Что же случилось? Какое-то диво. Надоедливый официоз, банальное уголовное дело — и вдруг сказка. А может быть, ЭТО лишь его буйное воображение? И ничего нет? Он придет, а ее не будет. А если и будет, то лишь для того, чтобы холодно и равнодушно отчитать его. «Что вам, собственно, нужно?» — «Как же так? Мы ведь условились!» — «Хорошо, условились. Но что вам от меня нужно?» И все. После таких слов можно развернуться на сто восемьдесят градусов и топать домой.

Григор даже остановился, вообразив такое. А что — имеет право так сказать.

Имеет! Ведь он играет недостойный, темный спектакль. Он лжец. Пришел с недостойными намерениями, а потом… влюбился. Но ведь не сказал же ей правду. А если бы сказал? Она бы выгнала да еще плюнула вдогонку Заколдованный круг!

Следует сказать обо всем, но нельзя! Тогда завянет диво, родившееся в сердце.

Завянет так, как эти незабудки, если их не поставить в воду.

Подошел к воротам больницы, остановился под каштаном, поглядывая то на вход, то на часы. В небе загремело. Черные тучи насыщались зловещей синевою. Солнце то выглядывало, брызгая весенней радостью на разомлевшую землю, то снова пряталось за грозные тучи.

Мимо прошли две женщины — молодая и старая. Молодая смотрела под ноги, лицо у нее было сухое и злое; старуха беззвучно плакала, ломая руки у груди.

— Лучше бы ты дома умер, сыночек, — послышались судорожные рыдания. — Боже мой, боже, а я даже не услышала его голоса перед смертью…

— Что уж теперь! — сказала резко молодая женщина. — Не тревожьте людей, дома хватит времени плакать…

За ними выкатился из калитки приземистый полный человек. Его сопровождал высокий худой тип в фетровой шляпе. Он угодливо сгибался над своим толстым спутником.

— Чудесно! Превосходно! Хоть к девочкам, Иосиф Семенович!

— Я тоже так чувствую! Как рукою сняло давление! Нет, что ни говори, а биотрон — чудо!

Григор уже не слыхал, что они болтали дальше, — из ворот вышла Галя. Она оглянулась, увидела парня. Улыбнулась. И все страхи растаяли. На сердце стало просто, ясно. Они шли, приближались, будто два звука в мелодии, чтобы создать единый аккорд. Она была какая-то неуловимо мелодичная. Странно! Все как у многих девушек — коротенькая темная юбочка, шерстяная кофточка, сиреневый плащ, туфли на высоком каблучке, — но почему все это так гармонично в ней сочетается? И черные, распущенные по плечам волосы похожи на крылья сказочной птицы, и очи — будто улыбка послегрозового неба…

Она поздоровалась. Григор подал ей цветы. Галя взяла букетик, задумчиво взглянула на него.

— Мне еще никто не дарил цветов…

— Не может быть! — удивился Григор.

— Почему… не может быть?

— Не знаю, — растерялся он. — Всем дарят. А тем более… таким, как вы…

Галя вспыхнула, немного помолчала. Вздохнула:

— Быть может, и дарили… но я бы не приняла.

— Почему?

— Ведь это очень важно… принять цветы.

— А от меня вы приняли…

— Приняла.

— Незабудки, — тихо сказал Григор.

— Незабудки, — повторила она.

Над ними ударил гром. Посыпались редкие огромные капли дождя, затарахтели на нежно-зеленых листьях каштанов. Галя взглянула в небо, поймала раскрытыми губами дождинку, засмеялась.

— Вы не боитесь грозы?

— Нет. Вот я захватил плащ.

— Тогда пойдемте гулять. Я свободна.

— Пойдемте! — обрадовался парень.

По асфальту заструились ручейки. Галя ступала уверенно и свободно, будто под ногами и не было луж. Она смотрела вперед сосредоточенно и напряженно, словно несла на себе незримый груз. Несла и боялась уронить его. Григор поглядывал на нее, молчал, глубоко вдыхая напоенный озоном воздух, сдерживал тревожное дрожание губ.

Люди выжидали в подъездах, под балконами, боясь выйти под грозу. Галя осуждающе покачала головой.

— Если бы можно — люди готовы создать для себя непроницаемую сферу. Там были бы эскалаторы, кабинеты, спальни, гидропоника, кафе, дискотеки, служебные помещения. И искусственное кварцевое солнце.

— Ну это вы уж…

— Что?

— Чересчур.

— Пойдите в метро, в подземные переходы. На Крещатик вечером. Люди плывут, как река. Любуются неоновыми огнями, толкутся в подземельях, сидят в ресторанах. А на склонах днепровских, на лугах — почти никого. Под звездами — неинтересно людям. И песен не слышно. Песня теперь звучит лишь на сцене и по телевизору. Не кажется ли вам, что современное поколение… как бы это сказать, пришельцы из какой-то подземной сферы? Воплощение циклопов, гномов…

— Галя, разве так можно? Это же несправедливо, — смущенно сказал Григор. — Не только на сцене песня звучит… ежедневно по радио я слышу.

— Вот-вот, — желчно усмехнулась девушка, и профиль у нее снова заострился, как у птицы. — Спрятали песню в металлическую глотку. Это страшно.

— Что страшно?

— Певец волнуется, вкладывает в песню сердце, душу. Его записывают на пленку или пластинку. И вот его волнение размножено миллионным тиражом. Слышите? Уже не нужно искренности актерской и волнения. Певец может дуть водку или рассказывать друзьям анекдот. Его искренность записана и размножена. Да здравствует цивилизация и технический прогресс!

— У вас странное мышление! — осторожно сказал Бова.

— Странное?

— Необычное. Вы словно идете… по лезвию меча. Напряжение и тревога. Все вас раздражает, ужасает…

— Нет, не раздражает, — возразила девушка. — Просто я знаю жизнь и смотрю трезво на ее течение.

— Можно видеть жизнь односторонне, — намекнул Григор. — Быть может, какая-то травма душевная. И тогда…

— Просто надо иметь чистый глаз, резко ответила Галя, взглянув на парня, и во взгляде ее колыхнулся гнев. — Люди привыкли носить очки с цветными стеклами.

Один надел красные: ах, ах, розовые замки, как все прекрасно! Иной отдает предпочтение зеленому цвету: браво, чудесно, жизнь вечно зеленая, нет ни зимы, ни осени! Радость и благо! Еще кто-то оседлал нос голубыми стеклами: всюду лазурь, все голубое, нет ни несчастных, ни бедных, ни самодовольных, у всех небесные одежды, всем открыты пути к счастью! Разве не так?

— А вы? — напряженно спросил Григор, ощущая, как между ними натягивается тугая струна необъяснимого чувства: неведомо, чем оно станет — злом или дружбою?

— Что я? — с вызовом откликнулась Галя.

— Вы… какое стекло имеете?

— Не черное. Ведь так вы подумали? Правда?

— Нет.

— Не обманывайте. Я вижу. У вас на лице все написано. Но тут вы ошиблись. Я ненавижу любые стекла. И черные тоже. Я хочу смотреть на мир просто. Видеть его таким, каков он есть…

Дождь внезапно перестал. С крыш слетела стая белых и сизых голубей, радостно заплескалась в прозрачной, еще не замутненной луже. Над каштанами вспыхнула радуга. Люди устремились на улицу. Галя остановилась, подняла лицо вверх. Григор поглядел на нее: она любовалась радугой.

— Значит, не все в мире скверно? — тихо отозвался он.

— Эта красота еще более подчеркивает несовершенство людей, — возразила девушка.

— Зачем же вы тогда работаете в больнице?

— А почему бы и не работать? — удивилась она.

— Лечить гадость людскую? — в тон ей спросил Григор.

— Мы лечим тело, — сухо ответила девушка. — Все иное — дело самого человека. А прекраснодушные слова — полова. Неужели и вы…

— Что?

— …любите пустую риторику?

— О нет! Но мне показалось, что вы весьма траурно смотрите на мир…

— Не траурно, а справедливо. Когда вижу клопа, не называю его мотыльком. Не люблю фантастов за это. Выдумывают прекрасное будущее, розовые планеты, осиянных людей. Где они возьмутся, из кого? Нет никакого понимания причинности. Из поросенка не вырастет лев, из курицы — орел.

— Вы не любите фантастики?

— Розовую — ненавижу. А серьезную люблю.

— А какие книги для вас любимые?

— Вы будете смеяться.

— И все же…

— Конан Дойл. Приключения Шерлока Холмса.

— Правда? — обрадовался Григор. — Тогда мы с вами единомышленники. Я с детства люблю эти книги. А что вам нравится в них?

— Сам Шерлок, — мечтательно сказала Галя, поглядывая на щебечущих детей в скверике. — Настоящий рыцарь…

— Почему рыцарь?

— А как же! Сразу же спешит на помощь обиженным. О себе не думает. Пренебрегает опасностью. И вместе с тем знает цену миру.

— Как? — не понял Григор.

— Разве забыли? Он скептик. Он знает, что люди подлые, никчемные, завистливые, грязные, жадные. И все же — помогает им. Потому что сострадает Прекрасный герой.

— Детектив, криминалист, — как бы вопрошая, отозвался Бова.

— Ну и что? — с вызовом возразила девушка. Нет грязной работы. Лишь бы на благо.

Врачу приходится ежедневно иметь дело с грязью. И педагогу. А тем более криминалистам.

— Это верно.

— Ага, согласны. Да что я говорю вы же юрист. И хорошо должны знать все это.

Слушайте, Григор, — внезапно остановилась она, — а почему бы вам не стать Шерлоком? А? Это тебе не прокурор или адвокат! Интересно, интригующе. Погоня, преследования, раскрытие тайны…

Парень ощутил, как его щеки начинают пылать. Знает она что-нибудь или так, случайно дотронулась до главного? Что делать? Как выйти из идиотского положения?

Промолчать? Позже может случиться катастрофа. А открыться — как знать, что произойдет?

— Я об этом уже думал, — нерешительно ответил он.

— Серьезно?

— Да.

— Это чудесно. Тогда вы сможете написать рассказы о современном Шерлоке. Потому что теперешние детективы неинтересны. Поверхностно, без глубокой психологии — Надо иметь талант.

— А вы пробовали?

— Стихи — пробовал. А прозу — нет.

— Я тоже стихи пишу, — призналась Галя. — Только никому не читаю.

— Почему?

— Нет подруг. Разве своей бабусе, так ей неинтересно. Вот недавно написала большое стихотворение.

— О чем?

— О любви.

— Прочитаете мне? — попросил Григор.

— Сначала вы мне.

— Хорошо. Только какой из меня поэт. Так, версификация…

— Все равно. Важна не форма, а содержание, чувство. Когда читают друзьям — все звучит по-другому, не так как со сцены…

— Это правда. Только где будем читать? Прямо на улице?

— Можно и на улице, — сказала она. — Свернем в сторону, правее. Эта улица ведет к зоопарку. Там тихо.

— Согласен. Только сначала предлагаю зайти в кафе. Посидим, пообедаем. Я свои опусы прочитаю вам за столиком, а вы — про любовь — на улице. Про любовь лучше на природе. Договорились?

— Договорились, — ласково улыбнулась девушка.

Они зашли в кафе около небольшого ресторана. Сели за крайний столик на открытой веранде. Подкатилась полненькая официантка, вытащила из кармашка блокнот, вопросительно взглянула на гостей.

— Обедать не буду, — предупредила Галя. — Так… чего-нибудь.

— Пирожные, — сказал Григор. — Яблоки, кофе… Вино столовое…

Девушка одобрительно кивнула. Официантка отошла. Григор глянул в глаза своей спутнице, радостно засмеялся.

— Чему вы смеетесь? — удивилась она.

— Странно…

— Что?

— Прошло менее часа, а кажется — проплыли годы.

— И мне так кажется, — прошептала она. — Хорошо. Никогда так не было. Разве в детстве. Когда мать меня ласкала…

Григор замер. Прикрыл глаза веками. Снова между ними что-то опасное, хрупкое, как хрусталь. Девушка смотрит на него просто, непосредственно, словно на облачко в небе. Почему же он такой тревожный? Отчего тянется за ним этот проклятый хвост?

Официантка принесла вино, открыла. Поставила пирожные, яблоки. Парень налил вино в бокалы.

— За встречу.

— За встречу, — сказала она, еле пригубив бокал. — Читайте же ваши стихи.

Он отпил глоток золотистой жидкости. Поставил бокал на стол. Взглянул в голубые глаза.

— Что же вам читать?

— Что вспомните.

— Хорошо. Только не смейтесь. Форма несовершенна. Так себе — ритмическая проза…

— Мы же договорились, Григор…

— О космической отчизне, — сказал парень.

— Что это значит? — удивилась Галя.

— Неужели не понимаете? Мы ведь не одной Землею сформированы. От Земли у нас весьма немного — прах, материал биологической машины. А разум, чувства, дух созданы Космосом. Звездами, солнцем, небом, ветром, молнией, облаками, песнями, сказкою, что передается из полузабытых или совсем забытых веков…

— Поняла, — одобрительно усмехнулась девушка. — Это весьма верно. Но я считала, что вы в это вкладываете что-то более таинственное…

— Может, и вкладываю, — загадочно молвил парень. — Впрочем, погодите, послушайте…

— Очень интересно, — сказала девушка. — Удивительно…

— В самом деле? — обрадовался Вова.

— Правда. Но откуда у вас такие образы, идеи? Раздвоение человеческой сущности, стремление в беспредельность…

— О, мне часто снятся странные сны, — сказал парень. — Никогда не поймешь — откуда они, почему?

— Я люблю слушать сновидения, — мечтательно молвила Галя. — Есть такие сны, в которых хотелось бы жить.

— Э нет! — возразил Григор. — Я не желаю жить даже в самых красочных сновидениях. Хочу выбирать путь сознательно, а не быть марионеткой сна.

— А может быть, ваше сознание — тоже сон? — нахмурилась Галя. — И ваше волевое — решение — тоже бред подсознания…

— Ну, это уж что-то зловещее, — засмеялся парень.

— Не стану спорить. А то вы убежите от меня. Лучше прочитайте еще что-нибудь.

Мне очень нравится, как вы читаете.

Григор облегченно вздохнул.

— Тогда послушайте шутливую миниатюру. Про ребро.

— Про какое ребро?

— Адамово ребро. Вот послушайте…

Господи, когда-то Еву ты из ребра Адама создал.

Ничтожная потеря для Адама! Зато каков успех!

Яблоко познания Добра и Зла, пылание любви, глубины мук, трагедий и восторга!

Господи, молюсь к тебе, прошу — возьми-ка снова у меня двенадцать ребер, создай двенадцать новых Ев. Пускай они мне поднесут двенадцать яблок из Сада небывалого Познанья!

Приди, приди. Господи, и ребра спокойно у меня бери! Без них я проживу, но без подарка Ев — погибну!

Галя смеялась.

— Не станет у вас ребер — любая Ева не поможет. Будете ползать, как медуза.

— Так это же символически! — защищался Григор.

— Тем более. Символы должны быть точны. Если уж у кого-то и берется ребро… то есть плоть, так это у женщины.

— Ого! Вы суровый критик.

— Да нет! Просто не люблю сомнительных шуток.

— А мне кажется, что без шуток вообще жить невозможно. Можно сойти с ума. Хотите выпить?

— Спасибо. Не надо. Не знаю, как кому — а мне редко какая шутка нравится.

— Почему?

— Шуткою чаще всего люди прикрывают свое бессилие и трагедию. Жизнь трагична…

Трагична в самом основании, а они смеются.

— Я не совсем понимаю вас, Галя, — тихо сказал Григор, прикасаясь пальцами к ее руке. — Вы такая красивая, а…

— Не надо, Григор, — резко сказала она, ставя бокал на стол. — Извините… но не надо так. Лучше прочтите мне еще что-нибудь. Но не шутку…

— Хорошо, — грустно молвил Григор. — Прочту. О рыбаке.

Все рыбаки стремятся к речке днем. А мой товарищ — нет

Чудак, как только звезды в небе засияют, он удочку берет и к озеру спешит.

Вверху сияют звезды. И в воде они же.

И кажется ему, что он плывет в пылающем просторе.

И паруса плакучих ив шумят тревожно, несут, несут челнок незримый вдаль.

Забрасывает удку друг мой. Но крючка и червяка на ней не сыщешь, лишь слово колдовское рыбак мой шепчет и целует леску.

Проходит ночь. Он терпеливо сидит над океаном звездным. Чего он ждет? Кого?

Плывет рассвет. Бледнеют звезды и прячутся в лазури ясной. Рыбак сворачивает леску, задумчиво идет домой.

А ночью снова — безнадежный лов

И все же — может быть, прицепится вдруг кто-то на слово колдовское?

А вдруг…

Сидит рыбак, плывет над звездными ветрами. И паруса плакучих ив шумят тревожно…

— Хорошо, — сказала Галя. — И правда.

— Что правда? — не понял Григор.

— Безнадежный лов. Ничего не нацепится на леску рыбака. Напрасно люди ждут.

Разве что рыба сама захочет — Какая рыба? — удивился парень.

— Бог, — просто ответила девушка.

— Вы серьезно? — растерянно спросил Григор.

— Почему бы и нет?

— Никогда не думал… что моя миниатюра вызовет такие мысли.

— Такие мысли может вызвать любой образ, — возразила Галя. — Даже червь.

Помните, у Державина: «Я червь, я Бог!»

— Помню. Но вы…

— Что?

— Разве вы верите?

— Не то слово — вера. В обычном разумении у меня веры нет, а в глубинном — есть.

Быть может, это не вера, а интуитивное знание.

— Я поражен…

— Тогда что же? — насмешливо спросила Галя. — Наши пути разошлись? Или, быть может, начнете меня перевоспитывать? Приносить популярные атеистические книжечки? Водить в кино?

— Галя!..

— Не будете? Тогда хорошо. Не бойтесь — я не сектантка. Не люблю лицемерных, суеверных собраний, где во имя Бога произносится столько хвалы и курится фимиам.

Он уже давно бы умер от тоски и ужаса. Мой Бог похож на вашу чудесную Рыбу, его не поймаешь на крючок молитвы или на червя лести…

— Какой же он? — осторожно спросил Григор.

— Не знаю. Он прекрасный — это я ведаю точно, верю. Он герой и рыцарь. Он молчаливый и громогласный. Он жалостливый и грозный. Он всесильный и незримый.

Он везде… и нигде…

— Это просто опоэтизированный человек, — вздохнул парень. — Вы создали в своем сердце идеал. И поклоняетесь ему…

— Может быть, так. А может, и нет.

— Странно. А как же ваш скепсис?

— Какой?

— По отношению к людям? В человеке много отвратительного — это правда. Но ведь причина мира (так веруют все религиозные люди), а значит, и всего, что происходит в нем, — Бог? Со скульптора спрашивают за никчемное изваяние, с сапожника — за испорченные сапоги…

— А Бог отвечает за скверный мир? — насмешливо подхватила Галя.

— А как же?

— Бог не имеет никакого отношения к миру.

— Как так?

— А так. Вы же мыслящий человек. Неужели всесильный дух стал бы заниматься созданием ограниченных миров? Каких-то шариков, планет, солнц, а тем более — микроскопических муравьев, называемых людьми?

— Я изучал десятки различных религиозных и философских течений Востока и Запада.

Большинство апологетов утверждают, что мир создан волею Творца, как бы он ни назывался… Брахмой, Иеговой, Ормуздом, Зевсом… Правда, древние гностики утверждали, что Превышний Отец, называемый Истиной, не повинен в творении нашего многострадального мира, что это — дел рук злого создателя, архонта нижних сфер.

Но эти странные идеи встретили решительное возражение отцов церкви. Так что творцом Вселенной все же следует считать Бога…

— Возможно, и так, — равнодушно согласилась Галя, допивая кофе. — Всякий бракодел — творец, на высоком месте или на низком. Но при чем тут Бог? Я в это понятие вкладываю свое, заветное. Его нельзя передать. Какое мне дело, что об этом говорили те или иные мудрецы? Да и что такое мудрость? Я принимаю Солнце таким, как оно есть, как оно кажется мне, а не таким, как его описывают астрономы или астрофизики…

— Откуда это у вас, Галя?

— Что?

— Такое мышление?

— Плохое или хорошее?

— Не знаю. Опасное. Тревожное, волнующее. Мне кажется, что вы шутите, разыгрываете меня. Впрочем, нет. В глазах у вас — гнев. И ясность. Не пойму, не уловлю. Такие мысли, как у вас, появляются тогда, когда человек переживет глубокую драму. Горе высекает искры нового понимания. Но мистика…

— Я не мистик! — взмахнув крыльями ресниц, возразила девушка. — Медику почти невозможно быть мистиком. Каждый день — физиология, внутренности, грязь. Надо очень любить скрытую сущность человека, чтобы не возненавидеть его физиологию.

Знаете что, Григор? Давайте оставим эту тему… Может, когда-нибудь… Хорошо?

— Хорошо, — неуверенно согласился Бова. — Но вы обещали прочитать свои стихи…

— О любви, — улыбнулась Галя. — Пойдемте отсюда. По улице Зоологической. Там уютно… и я попытаюсь вспомнить.

Григор расплатился с официанткой. Они вышли под крону весенних деревьев. Парень шагал задумчивый, растерянный. Галя иногда искоса посматривала на него. В воздухе поплыл зной, начало припекать. Они сняли плащи. Мимо проносились редкие машины, из-под колес брызгала жидкая грязь.

— Ну что ж, начну, — сказала девушка. — Только не перебивайте. Хорошо?

— Хорошо, Галя.

— Любовь, — медленно промолвила Галя, словно смакуя это слово, будто прислушиваясь к его звучанию. — Любовь…

— Странно, — сказал Григог, прослушав стихотворение.

— Что странно?

— Вы не похожи на современных девушек.

— Почему?

— Они не задумываются над такими проблемами. Любят, и все. Плачут, если грустно.

Радуются, когда весело. Они даже легкомысленны и небрежны в любви. А у вас…

— У меня… — словно эхо, повторила Галя.

— У вас сплошная рана. Душа — скрипка. Еле дотронулся — уже откликается, звучит…

— Вы ошибаетесь, — сурово ответила Галя, глядя куда-то в сторону. — Это неправда.

— Что неправда?

— О современных девушках. Что они легкомысленны. Конечно, есть и такие. Но их — меньше. А большинство — глубокие и нежные. Это они кажутся легкомысленными.

Надевают защитную маску, чтобы вы, мужчины, не ранили их. Вы добираетесь к сердцу, чтобы сразу… оседлать его.

— Вы не очень уважительно относитесь к мужчинам.

— Так оно и есть. А девушки должны беречь свою нежность в тайне. Ибо что останется потом, когда мужчина сорвет цветок, растопчет и уйдет прочь? Только пустота. Девушки берегут заветный цветок для принца…

— Для принца? — растерялся Григор.

— Для единственного. Для небесного возлюбленного, который приходит в сновидении, в мечтаниях. Каждая девушка мечтает о принце. И не встречает его…

— А Ромео и Джульетта? Тристан и Изольда? Меджнун и Лейла?

— А что с ними случилось? — возразила Галя. — Мир растоптал их, растерзал. И лишь после смерти воспел. Да и то… для спектакля, для сцены. Для денег. Для равнодушных людей, которые показывают в фойе свои туалеты.

— Это правда. Но я как-то не задумывался об этом.

— Вот видите. А о девушках думайте осторожнее. Не судите по внешним признакам. В каждом человеке — бездна. То, что снаружи, — может быть лишь пеплом. А под пеплом — жар…

— Говорите, говорите, — тихо попросил Григор. — Это прекрасно.

— Пустое, — внезапно смутилась Галя и отвернулась. — Не надо меня хвалить. А как же стихотворение? Не понравилось?

— Хорошо, — искренне сказал Бова. — Куда мне! У вас — мысль. И нежность. И глубина…

— Перехвалите, — засмеялась Галя. — Нет ничего особенного. Мне лично не нравится. То, что в сердце, — нельзя выразить в слове. Я же чувствую. Нужен какой-то новый, небывалый способ общения. Может, тогда… Только когда это будет?

— По-моему, он всегда был и есть.

— Что?

— Интуиция. Симпатия, антипатия. Даже идиосинкразия… Врожденное отвращение к определенным вещам или явлениям. Кажется, это так у вас в медицине называется?

— Так, так, — снисходительно засмеялась Галя. — Но вы правду молвили. Я ощущаю таинственную связь между всем-всем на свете. Даже между человеком и камнем, звездою, деревом, цветком. Иногда мне приятнее беседовать с березою или бродячей кошкой, нежели с человеком. А особенно люблю звездную ночь, когда никого нет, тишина и над головою сказочный Чумацкий Шлях. Неслыханная красота!

— Это и в самом деле поэтичное восприятие. Вы могли бы написать.

— Уже написала, — ответила девушка. — Я пишу все время. Когда есть свободная минутка…

— И днем и ночью слушал бы ваш голос. Прошу вас, прочтите…

У девушки пылали щеки. Она благодарно взглянула на парня и снова начала декламировать, задумчиво поглядывая в небо:

— Как это чудесно! — воскликнул Григор.

— Что?

— То, что вы написали. Уникальность человека, его души. В самом деле… только осознание, только разумность может овладеть бессмертием. А некоторые юристы пытаются все подвести под параграф закона, словно люди — штакетные палки в заборе. А в жизни… случается, что увидишь человека — и уже никогда его не забудешь. Вот как мы с вами… Как только увидел вас — все!

— Что «все»? — тревожно спросила девушка, останавливаясь под каштаном.

— Ну… не надо слов, — растерянно молвил парень. — Неужели вы не ощущаете? Я сразу почувствовал, что вы… близкая, родная…

Галя прикрыла ресницами глаза. Молчала. Только по щекам ее плыла алая волна. В зеленых ветвях каштана шептал ласковый ветерок. За стеною зоопарка рычали звери, смеялись дети. Проехала легковая машина, задела бродячего пса. Он отлетел в канаву, жалобно заскулил. Девушка очнулась. В ее глазах заблестели голубые льдинки.

— Вино, — сказала она.

— Что? — удивился парень.

— Говорю, что это в вас от выпитого вина…

— Галя…

— Григор, не надо. Я не желаю призраков…

— Я не буду, Галя. Хорошо… Но знайте…

— Лучше пойдемте в зоопарк. Я еще никогда здесь не бывала. А вы?

— Я тоже… не бывал.

— Посмотрим?

— Хорошо, — вздохнул Бова.

Они вышли к проспекту Победы, завернули налево. Возле касс зоопарка толпились люди. Григор купил Гале мороженое, стал в очередь. Девушка отошла в сторону, стала под деревом, а парень напряженно размышлял об удивительном знакомстве.

Задание шефа, комичный визит к бабусе, больница, свидание, беседа о Боге, стихи о любви. Какой странный калейдоскоп! Разноцветные стекла мозаики, а цельной картины нет! Как ее создать? А надо. Ведь уже не отойдешь, не оставишь, не забудешь. Будет звать, волновать, не даст покоя никогда, ни за что. И ее резкое слово, и недовольство, и скорбь или ирония — уже неотделимы от нее, от зовущего, тревожного облика…

Купив билеты, Григор позвал девушку. Они вошли в ворота, направились налево.

Возле большой клетки собралось много людей. Дети орали, смеялись. В клетке сидели две огромные обезьяны — самец и самка. Он сосредоточенно ковырялся в густой шерсти, выискивая паразитов, а она забавлялась с резиновой автомобильной покрышкой. То прятала в ней морду, то подскакивала и внимательно, злобно смотрела на человеческую толпу. Вот она ухватилась передними конечностями за решетку, просунула морду между прутьями клетки, вытянула губы трубочкой, словно для поцелуя.

— Славная молодка! — прохрипел какой-то пьяница рядом с Галей, дохнув сивухою. — Такая обнимет — затем всю жизнь будет сниться. Ик! Ишь стерва, целоваться хочет!

Люди хохотали. Галя встретилась взглядом с обезьяной, замерла. Ей показалось, что из-под звериного низкого лба на нее метнули молнию разумные, враждебные глаза. Внимательные и бдительные. Они жили отдельно от чудовищного тела, они смотрели в этот мир из таинственных недр неведомых пространств. Угрожали, презирали, ненавидели… и умоляли…

— Уйдем, — прошептала девушка.

— Что? — не понял Григор.

— Я говорю — уйдем. Мне плохо.

— Хорошо. Мне тоже тяжело на душе.

Шли молча. Мимо веселых людей, мимо играющих детей, мимо клеток с полосатыми зебрами, гордыми, печальными оленями, презрительными верблюдами. Возле клетки с бегемотом Галя остановилась. Долго смотрела на громадину черного блестящего тела, неподвижно лежащего в воде, посверкивающего малюсенькими равнодушными глазками. Пожала плечами.

— Эволюция, — иронически произнесла она.

— Что? — не понял парень.

— Говорю — эволюция. Не весьма она экономна…

— Проба…

— Хороша проба! Гора мяса. Кому нужна такая проба?

— Биологический тупик. Даже люди попадают в него. Десять лет автор пишет книгу, а она — бездарна. Сотни лет формируется социальная система, а она — немощна и реакционна. А природа действует вслепую.

— Вы считаете?

— А что ж — Бог? — скептически спросил Григор.

— Я не сказала этого, — сухо парировала девушка. — Бог и творение несовместимы.

Я уже говорила вам. Тем более такое творение, как эти бегемоты. Или обезьяны.

— Тогда кто же?

— Не знаю. Какие-нибудь мыслящие существа. Но бессердечные.

— Где же они?

— Может быть, здесь, на Земле. Может, на других планетах. Может, это мы сами…

Не понимаю…

— Точнее не могу сказать, Это у меня как бред. Психика — страшная сила. Мне иногда кажется, что мы каждой мыслью что-то рождаем. Прекрасное или чудовищное.

Цветок или хищника. Мотылька или обезьяну. Я смотрела на самку орангутанга… Из ее глаз выглядывает человек. Мне стало страшно.

— Почему?

— Не знаю. Словно я соучастник преступления.

— Может быть. Я начинаю вас понимать.

— Правда? — обрадовалась Галя. — Пойдемте дальше. Что-то мне здесь не нравится.

Они остановились около хищников. Сквозь прутья клеток сверкали печальные глаза тигров, львов, пантер и барсов. Пружинистые тела судорожно устремлялись то в одну сторону, то в другую, меряя тесные и грязные закоулки стремительными шагами, отсчитывая грозными когда-то лапами нескончаемую дорогу, которая никуда не вела.

— Страшно, — простонала Галя, взглянув на Григора. В ее глазах блестели слезы и плыла мука.

— Страшно? — растерянно переспросил парень.

— Зоопарк — это преступление, — упрямо сказала девушка, словно ей кто-то хотел возражать. — По какому праву люди поработили животных? Кто им позволил?

— Право, — промолвил Григор, грустно улыбнувшись. Как много они спорили об этом туманном понятии! Что ответить Гале? Где она — точная формула? Никто не ведает.

— Тут лишь право сильного…

— Право сильного — разве право? — гневно возразила девушка. — Право — это праведное действие, праведная мысль. Разве не слышится это в самом корне слова?

А разве это праведно — пленить животных, вырвать их из природы, загнать в эти жуткие вольеры? Зачем? Во имя чего?

— Вы же захотели прийти сюда… посмотреть…

— Только затем, что это существует. Я знала, но не видела. Теперь никогда не приду. Это гадко, аморально. Лучше сделать клетку для людей, пусть ездят в ней, смотрят на зверей на воле.

— Так делают в Африке.

— В Африке могут, а у нас нельзя?

— Вы забываете, где мы живем. У нас нет джунглей, саванны, нет экзотических животных.

— В лучшем случае… построить просторные вольеры, пусть звери гуляют в зарослях, на воле, на лугу, в степи. Впрочем, что я говорю? Все равно — неволя.

Большой зоопарк или маленький — безразлично. Мы тоже в зоопарке, в зверинце. Я это поняла сегодня.

— Как… в зверинце? — смутился Григор.

— В космическом зверинце. В звездном зоопарке. Или что-то подобное.

— Вы шутите?

— Ни капельки. Разве так трудно это заметить? Бесконечная охота человека за человеком. Кровь и страшные издевательства. Надежда и обман. Мечта и бездна жуткой реальности.

— Вы заостряете темные аргументы, Галя. Вы не хотите видеть светлых…

— Светлые — призрак. Фантом. Вот она — действительность. Говорите этому льву о высших идеалах, о братстве. А он ведь — живое существо. Теплое, страдающее, понимающее. Он не дорос до высокого интеллекта? Хорошо, но разве ум дает право на преимущество в использовании природных даров? Лев, тигр, обезьяна, олень, орел, зебра — это эмбрионы мыслящего существа. Это — наш брат, наш соучастник в тяжкой драме бытия. Бессильный, страдающий. И тем более все они нуждаются в защите. А защиты и сострадания нет. Человек — бог для животных. Он оказался жестоким богом, как и библейский Иегова. Быть может, мы тоже мусор какой-то инопланетной эволюции, нас безжалостно вышвырнули из космического Эдема в междузвездный зоопарк…

— Галя, ваши мысли — архифантастичны, хотя сами вы недавно смеялись над фантастами…

— Над розовыми фантастами…

— Пусть так. Но мышление ваше — весьма парадоксальное. Вы любите аналогии.

Переносите их на космические масштабы. Так нельзя. В Космосе могут быть совершенно иные закономерности…

— Какие?

— Не знаю…

— Тогда не возражайте. Даже древние утверждали, что Макромир и Микромир — тождественны. «То, что вверху, то и внизу» — кажется, так гласит «Изумрудная скрижаль» Гермеса. Недавно где-то читала. Впрочем, я не логик и не люблю ссылаться на кого-то. Я интуитивист. И ощущаю, что в древней сказочке о рае, об изгнании из Эдема есть рациональное зерно. Всякое антиэволюционное барахло с далеких миров изгоняли на Землю. Отходы производства природы. Потому здесь такое эклектическое сборище. «Семь пар чистых и нечистых», как в Ноевом ковчеге.

Межпланетный паноптикум, звездный зоопарк. Мы говорим — прогресс, а в самом деле — сцена. А за звездными кулисами — холодные, равнодушные зрители. Они глядят на наши войны, страдания, любовь, стремления. И смеются. Хохочут. Аж дрожит беспредельность и взрываются звезды. Как же — им нужны развлечения. В небе грустно — пусть их развлекают мизерные планетные клоуны…

— Галя, — прикоснулся Григор к плечу девушки, — уйдемте отсюда. Уйдемте, а то вы…

— Что я?

— Странная какая-то, возбужденная.

— Я уже слышала это.

— И все же… Нельзя делать такие выводы. Для объяснения человеческой истории достаточно земных причин.

— Нет, недостаточно! — упрямо сказала девушка.

— И потом… не одни только войны и грязь на Земле! Вспомните Жанну д'Арк.

Вспомните Спартака. Кампанеллу. Циолковского. Лесю Украинку. Гарибальди.

Бетховена. Шевченко. Лермонтова. Ганди… Боже мой, можно вспомнить сотни огненных душ! Что ж, они тоже осколки инопланетных эволюции? Я не говорю о неведомых, о тех, кто молча делает свое незаметное, но единственно нужное дело.

Кто сеет хлеб, пишет картины, рожает детей…

— Исключения лишь подтверждают правило, — встряхнула густой гривой волос Галя. — Быть может, кроме преступных душ, на Землю приходят и героические. Чтобы помочь остальным. Подарить хоть какой-то луч среди тьмы.

— Галя! Революции, научный прогресс, всенародное образование… Неужели все это вас не убеждает?

— О нет! Человек не меняется! Что ему образование? Только модерная одежда на обезьяне. Все эти ракеты, нейтронные и ядерные бомбы, взрывающиеся атомные электростанции, искалеченные леса и реки. Мировой океан, превращенный в сточную канаву. Вот наш разум, Григор! Мы все это знаем и продолжаем катиться в бездну.

Прогресс! Ха! Обезьяну тоже можно научить есть вилкою, но поможет ли это ей стать мудрым существом? Сомневаюсь. Она, того и гляди, будет норовит пырнуть в глаз соседке. Ерунда все это, Григор! Я не верю в научные революции. Космическая техника в руках гориллы? Это ужасно! Вы поражены? Испуганы? Я не современна?

Жизнь развеяла мои наивные мечтания. Я не увидела того, о чем мечтала…

— Разрыв между идеалом и практикой… Большинство людей видят это, знают причины. Это закономерно, и мы пытаемся…

— Как легко вы это произносите, — иронически воскликнула Галя, кольнув его ледяным взглядом. — Закономерно. За этим словом — тысячи трагедий. Для кого-то — абстракция, сложности жизни, бюрократические извращения, трудности роста. А для другого — это жизнь. Единственная, неповторимая. В нищете, без любви, без надежды. Одиночество и смерть. О Григор! Неужели вы не понимаете? Пока есть хотя бы один несчастный человек — нет счастья на Земле. О чем я говорю? Даже иначе можно сказать… Пока плохо хотя бы одному животному, пока страдает хотя бы одно существо, сотканное из плоти и нервов, — не знать нам справедливости. Вы же юрист! Или ваша юриспруденция — сухой закон? Набор параграфов?

Григор молчал. Что он мог возразить Гале — пылкой и напряженной, словно тугой комочек плазмы в магнитной ловушке? Она будто оголенный нерв, открытый на боль мира. Он знал, что это крик души, он догадывался, что за теми болезненными словами стоит травма жизни, детские обиды, разочарование и затем — бескомпромиссные раздумья над тайнами бытия. Противопоставить ей было нечего!

Ничего убедительного, ничего надежного! Это не тема для светской беседы. Это — сфинкс тысячелетий. Все легенды, все предания, философии и религии клокочут тем неугасимым огнем поиска и тревоги, сомнений и болезненного вопроса, на который нет ответа.

— Я напугала вас, — вздохнула Галя.

— Нет…

— Не обманывайте. Я вижу. Думали — девушка. А я — «философ» в юбке.

— Напрасно вы так, Галя…

— Больше не буду. Я ни с кем об этом не говорила. Только с собою наедине. А вы… это впервые…

— Галя…

— Пойдемте отсюда. Я устала. Проводите меня домой. Я хочу отдохнуть.

— А как же…

— Что?

— Новая встреча?

— Вы хотите ее?

— Очень, очень…

— Тогда завтра. С утра. У меня свободный день. Куда-нибудь поедем.

— На Днепр, — обрадовался Григор. — На луга.

— Куда угодно, — ответила Галя. — Лишь бы не в городе. Ждите меня у причала. В десять утра…

— Буду ждать…

Возвращались домой молча, не сказали друг другу ни слова. И молчание не было обременительным. Попрощались, разошлись. Григор шагал по тропинке, ехал на трамвае и все время прислушивался к себе. В душе не было противоречий, которые возникали во время беседы. Не было анализа. Было молчаливое примеривание души к душе, сердца к сердцу. Словно круговой облет двух птиц среди необъятного неба.

Полет осенью перед волнующим устремлением вдаль, за моря, за таинственные горизонты неведомых земель.

Бова долго гулял по набережной, бездумно прислушивался к гомону толпы, пытался успокоить непонятный жар тела. Но таинственное волнение не оставляло его. Он вернулся на квартиру где-то около полуночи. Хозяева спали, угрожающе храпел во сне дед Микита. Григор на цыпочках пробрался к себе, лег, не раздеваясь, в кровать. Долго ворочался, не мог уснуть.

И в полусне он начал жить в странном небывалом мире…

Лайнер летел на юг, к Экваториальному Космодрому. Там Гледис пересядет на десантную ракету и поднимется на орбиту, где кружит звездный крейсер «Ара». А затем… Что случится потом? Лучше не думать. Правитель промолвил короткое и страшное слово: смерть. Не следует размышлять о неведомом и тревожном переходе в неизведанное состояние за пределом жизни. Пусть это останется волнующей тайной.

Так верили древние, так и ей хочется верить теперь. Ее нежность, любовь, стремление к подвигу — разве может все это погибнуть? Не перейдет ли это в иные души, воспламенив их импульсом новой жизни, как угасающая искра порождает могучий костер, когда к ней подносят сухие ветви?! Пусть будет так! Она жаждет стать такою искрой…

Тихо звенели плазменные двигатели лайнера. За иллюминаторами плыли феерические громады туч, сооружая в текучих соединениях исполинские храмы, колоннады, башни, дворцы и сразу же разрушая их. В фиолетовом небе торжественно пламенело Голубое Светило Ара, в промоинах между облаками аквамариновым маревом нежилась планета.

Не видно на ней мегалополисов, незаметны ленты путепроводов, нет признаков каких-либо сооружений. Вся Орана кажется мерцающею сферой — красивой игрушкою неведомых существ. И не верится, что там, под облаками, кипят страсти, противоборствуют ураганные воли, желания, стремления. Хочется забыть обо всем и стать облачком, лучом, искрою далекой звезды. Лететь, лететь в просторе и никогда не останавливаться, не пробуждаться от вечной грезы. Быть может, так и будет?..

Слепящей голубою искрой отражается Светило в Океане. Снова наплывают облака.

Уходят. И так много раз. Плывут внизу небольшие цветущие острова южных морей, обрамленные золотистыми и белыми пятнами. Тут родилась их любовь. Как бесценное сокровище несет Гледис в душе воспоминание о тех незабываемых днях. Всплывают в душе, перед оком сердца трогательные видения прошлого. Прошлого ли? Оно всегда здесь, оно не угасает, пока сердце стучит, волнуется. Оно уже проросло в душе ростком, живущим в вечности…

Когда Гледис оставила горнее ущелье, попав в широкий свет, долгое время она не видела Правителя, не встречалась с ним. Училась, гуляла, развлекалась. Иногда с трепетом и тревогою думала о нем. Хотела взглянуть в черные пылающие глаза, увидеть суровое и мужественное лицо. И в один прекрасный день это свершилось. Он пришел в ее комнатку. Простой, молчаливый. Серо-голубое трико очерчивало стройную сильную фигуру, черная грива волос, ниспадающая на спину и плечи, делала его похожим на древнего царя зверей руа. Он ласково глядел на девушку, сложив руки на груди, и в его глазах мерцало пламя. Она не сводила с него зачарованного взгляда. Наконец отозвался Правитель.

— Первая свободная минута, — сказал он, — и я отдаю ее тебе.

— Чем заслужила это Гледис — простая девушка? — волнуясь, спросила она.

— Молчи, — пылко ответил Кареос, протягивая к ней узкую ладонь. — Не произноси нелепых слов. Простой, непростой… Какие нелепости! Можно любоваться каплей росы на рассвете, облачком в небе, желтым осенним листком. А ты…

— А я? — эхом откликнулась Гледис.

— …ты — чудо! Только бесчисленные спирали эволюции могли породить такой волшебный цветок красоты и нежности. Все могущество Ораны, вся мудрость наших ученых увядает перед взглядом женщины. Я не пойму: в чем твоя сила? Где ее корни?

— Быть может, ты шутишь? — смущенно молвила она.

— О нет! Это древняя и страшная тайна. Все старинные манускрипты говорят о том же. Могучие аскеты, достигающие богоподобного состояния, теряли свои преимущества, встретив красивую женщину. Ты удивляешься, что я говорю это тебе?

— Не знаю. Я смущена…

— Погоди. Я не хочу, чтобы мое чувство ты считала банальным стремлением мужчины к женщине. Инстинкт продолжения рода, заложенный миллионолетней эволюцией? Я отбрасываю его. Для этого достаточно других женщин, более приспособленных для этого. Ты — нежная и духовная. Ты даже не похожа на обычного человека…

— О мой повелитель, — дрожащим голосом промолвила Гледис, — не слишком ли много сладкого нектара для моего сердца? Если ты шутишь, то оставь меня в покое. А если нет…

— Тогда что? — еле слышно спросил Правитель, бледнея от сдерживаемых чувств.

— Тогда обними меня…

Надвинулись пламенеющие глаза, жар сухих ладоней опалил худенькие плечи девушки.

Вихрь и полет. Боль и блаженство. Давно ли это было? Было или есть? Есть или будет? Всеобъятное мгновение. Вечность — неразделима, не подвластна времени. Что ж тогда предстоящая смерть? Где она? Нет и не будет! То тень пред сиянием Голубого Светила, исчезающая, как испарение капли росы…

Кто-то подошел, прикоснулся к плечу.

— Пора.

Гледис очнулась от забытья. Кто это? А, пилот лайнера. Что ему надобно?

— Космодром, — кратко сообщил он.

— Мне выходить?

— Да.

Гледис завернулась в черный суконный плащ, вышла из лайнера, спустилась по широкой лестнице на поле космодрома. Ее встречала небольшая группа людей в малиновой униформе астролетчиков. К Гледис подошел пожилой человек с худощавым, суровым лицом.

— Мы ожидаем космолингвиста для новой экспедиции, — неприветливо сказал астропилот. — Я командир Торрис.

— Я космолингвист, — улыбнулась девушка. — Имя — Гледис.

— Я ожидал опытного астронавта, — буркнул Торрис. — Зачем нам несмышленые дети?

— Вы не желаете брать меня? — вспыхнула она.

— О нет! — махнул рукою командир. — Приказ Правителя — закон. Принимаем вас в свою семью. Но…

— Что?

— Мне жаль вас.

— Почему?

— Это не прогулка, моя крошка. Тяжелая, опасная экспедиция. Желательно иметь в составе экипажа опытных бойцов.

— Разве мы летим на враждебную планету? — небрежно спросила Гледис.

— Неизвестно, долетим ли мы вообще куда-нибудь, — угрюмо усмехнулся командир. — Кроме логова Корсара. Это можно гарантировать.

Девушка промолчала. Хватит игры. Замкнуть чувства, укротить эмоции. Ты разведчик. Ты не принадлежишь ни себе, ни своим чувствам. Позади — родная планета, любимый, прекрасное мгновение, ставшее отныне ее бессмертием, ее жизнью. А впереди — хитрый, двуличный враг, рожденный мраком и ненавистью.

…Космокрейсер «Ара» отправился в полет тайно. Никто из людей не знал о будущей звездной экспедиции. Молчали диспетчерские пункты на Дориане, радиосеть и телевидение планеты передавали музыку, спортивные новости, кинофильмы о приключениях древних героев. И ни слова про опасный полет. Об этом знали астронавты звездолета «Ара», но не удивлялись: конспирация стала необходимостью, чтобы Корсар не мог перехватить сигналов о старте корабля и узнать навигационные данные о полете. И только Гледис было известно то, чего не ведали даже астронавты. Дело в том, что Звездный Корсар непременно узнает о старте крейсера — Кареос специально организовал несколько передач направленного действия, узкий луч которых захватывал группу астероидов, оккупированных пиратами: в тех передачах было сообщено все, чтобы преступники могли перехватить корабль.

Нечто зловещее виделось Гледис в этой опасной игре. Что-то незаконное и нечестное. Но девушка устраняла укоризненные мысли, пыталась думать лишь о предстоящем подвиге. Кто она, чтобы оценивать во всей совокупности, во всем планетном величии замысел Правителя? О каком законе или о какой этике можно говорить, когда речь идет об уничтожении космического злодея — безжалостного и жестокого?

Черные панели-экраны на стенах вспыхивали световыми сигналами. Еле слышно звучали мелодичные аккорды автопилотов. Торрис и его помощники молчаливо колдовали у пультов, проверяли программу, уточняли курс корабля. Гледис принимала все это словно во сне. Слова в памяти всплывало недавнее прошлое, а сознание пыталось соединить в нечто целое ожерелье событий ее недолгой жизни.

Где корни того, что произошло? Где зерно причины, породившей чудовищное следствие? Почему она, еще недавно глупая, дикая девчонка с горного ущелья, очутилась в фокусе космических событий?

Закон равновесия сущего? Она получила неслыханную вспышку счастья. За все надо платить. Древний закон обоюдоострого меча — так говорит Кареос. Неумолимое взаимодействие полярностей. Волны на море жизни. Гребень и углубление. Подъем — падение. Счастье — несчастье. Радость — горе. Любовь — измена. Что ж тогда в сумме? В синтезе? Пустота, нуль, небытие?

Изнемогает разум, боль отдается в сердце, нет сил для решения чудовищной тайны.

А надо. Надо идти на подвиг решительно и спокойно. Чтобы действо было как удар меча. Меч не размышляет, правильно ли он поступает. Он для удара выкован, закален. Впрочем, возможно, и не так? Быть может, и оружие страдает, когда рука воина направляет его на неправое дело? Кто скажет?

Счастье. Была ли она счастлива? Была. Вспышка чувств, наслаждение? Это было.

Может, это и есть счастье? Мечты, ожидание, беззаботность. И вечерами — встреча с ним. Магические очи, пылкие объятия, гипнотические слова, возносящие ее в недостижимые высоты. Кружилась голова, захватывало дух от тех глубин, куда она заглянула. Так было долго. Или нет? Кто измерит? Она не ведала раньше ничего подобного. Не было с чем сравнить. Она принимала все как откровение, как единственный свет, без коего нет жизни. И вот теперь — потеря. Навсегда. Но ведь не напрасно? Другие будут иметь это счастье вечно. Придут иные поколения, будут рождаться другие девушки, они не забудут подвиг Гледис, и в их слезе грустной радости будет ее любовь.

Плывут воспоминания. Последний день прощания. Кареос почти не говорил, только смотрел в ее глаза, держа в сухих ладонях руку девушки. Лицо его осунулось, под глазами залегли темные круги. Он гладил зеленоватые волосы любимой, касался горячими пальцами нежной щеки. Она принимала его нежность и ласку словно во сне.

Что-то неведомое пролегло между ними, разделившее миры — его и ее. Она уже принадлежала смерти. Он оставался владыкою планеты. Кареос словно читал в ее душе, потому она была — благодарна Правителю за его молчание. Вечером он повел девушку в сферический зал, попросил сесть в кресло. Включил стереопроектор.

— Смотри, — как бы ответил Кареос на ее вопросительный взгляд.

Перед нею оживали кадры древнейшей хроники. Девушка ужаснулась. Фильм открывал чудовищные бездны социальных катаклизмов, терзающие человечество в прошлом.

Темницы, где десятилетиями изнемогали лучшие люди планеты. Эшафоты, где они в конвульсиях завершали свою героическую, страдальческую жизнь. Застенки, забрызганные кровью расстрелянных, горы трупов казненных мятежников. Баррикады и сырые, наполненные грязью блиндажи, усталые, равнодушные солдаты и веселые сборища бунтарей, голодные толпы детей — истощенных, несчастных, заплаканных — и матери с потухшими от слез глазами, нивы с ничтожными урожаями, выжженные нещадными лучами Голубого Светила, примитивные избушки в поселениях, похожие больше на кучи навоза, нежели на человеческие жилища. Приходили все новые и новые герои, чтобы освободить людей из неволи, но все они умирали на кострах, в застенках, на виселицах.

Гледис изнемогала. Слезы душили ее, спазмы перехватывали дыхание. И тогда Кареос выключил проектор. Немного погодя на экране возникли картины современной жизни Ораны.

Нежно-зеленые волны океана в мареве предрассветного тумана. Дети бегут по песчаной отмели к прозрачным водам. Они ныряют в аквамариновую волну, визжат от восторга, а над ними кружат розовые диски биостражей, охраняющие юные жизни от несчастных случаев.

Величественные строения мегалополисов на берегах рек, озер, морей. Широкие путепроводы, а по сторонам — сады и леса. Детские площадки развлечений, универсальные школы, ухоженные поля. Всюду — гармония, веселье, толпы счастливых людей.

Юные влюбленные пары. Никто их не насилует браком, когда-то искажавшим священное чувство любви. Объединенное человечество так высоко поднялось в достижении изобилия, обеспеченности, комфорта, в удовлетворении духовных потребностей, что освобождало индивидов от личных обязанностей по воспитанию детей.

Еще плыли картины обновленной жизни планеты, но Гледис уже не смотрела на них.

Она закрыла глаза. Все верно! Все справедливо. Уничтожить прекрасное видение, бросить родную Орану в бездну прошлого? Чтобы снова умирали голодные дети на пыльных дорогах, чтобы снова погибали мятежники на баррикадах? Этого жаждет Корсар? О нет! Тысячу раз нет!

Гледис больше не сомневалась.

Только откуда же тревога? Почему? Она еще не осознана, непонятна. Что-то вторгается в сердце, незримые сигналы волнуют сознание. Какая сила пытается пошатнуть ее искреннее решение?

Из забытья ее вырвали резкие аварийные сигналы. Гледис раскрыла глаза. Над нею стоял Торрис, на посеревшем лице отражался ужас.

— Что случилось? — прошептала девушка пересохшими губами, хотя уже догадывалась о причинах тревоги.

— Смотри сама, — сказал командир.

Гледис взглянула вокруг. Стены корабля стали прозрачными — Торрис велел включить оптический инвертор. Звездолет «Ара» окружало звездное великолепие Космоса. Но не это удивляло Гледис и даже астронавтов: они ведь не первый раз в полете и величие галактической бездны знакомо им. Внимание всего экипажа приковал небольшой объект, быстро передвигавшийся между бриллиантовыми искрами астероидного потока. Космокрейсер Ораны тоже приближался к этому опасному поясу.

На экране сфокусировалось изображение объекта, увеличилось. То был крейсер высокого класса — астролет для звездных экспедиций. Он шел наперерез «Аре».

Космонавты молчали. Торрис тихо спросил, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— В этом поясе есть наши исследовательские лаборатории?

— Нет, — послышался ответ.

— Стартовал ли какой-либо крейсер с Ораны вместе с нами?

— Нет.

— Тогда это Корсар.

Сердце Гледис екнуло. Было такое ощущение, будто она летит в пропасть, потеряв вес. Свершилось! Свершилось! Свершилось…

Замирают звуки, мгла затуманивает глаза. Что это с нею? Что-то произносит Торрис, бегают возле приборов астронавты, багровыми огнями пылают экраны на стенах.

Уходит стена тумана. Заострился разум. Спокойствие, сосредоточенность. Выдержка и осознание реальности.

Торрис уже спокоен. Только уста словно закаменели. Глаза вспыхнули грозными огоньками. Он сказал лишь два слова, но эти слова — так показалось девушке — откликнулись эхом во Вселенной:

— К бою!

Бой? Они приготовились к бою? Конечно, «Ара» имеет оружие защиты. Тогда, быть может, крейсер победит? И не надо будет идти на последний чудовищный шаг? Можно вернуться на родную Орану, в объятия уютной атмосферы, под ласковые лучи милого Светила. Но почему же Правитель ничего не сказал ей о возможности битвы? О перспективе победы? Быть может. Корсар непобедим? И если вспыхнет бой, то погибнет «Ара» и она исчезнет раньше, чем увидит мятежника…

Багровый панцирь энергозащиты окружил крейсер. Яростно пылают экраны, показывая немыслимое напряжение силовой станции корабля. Вдруг ярко вспыхнул командирский стереоэкран над пультом. На нем появилось изображение человека. Сухощавое тело облечено в черное трико. Темно-бронзовое лицо аскета. Коротко стриженные седые волосы. Гледис взволнованно поднялась. Неужто это Корсар? Такой старый? Ведь они ровесники с Правителем Ораны. А этот человек на несколько поколений старше.

— Внимание! — звонко, почти юношеским голосом произнес неизвестный. — Экипажу звездолета «Ара» братское приветствие!

Астронавты переглянулись. Торрис желчно спросил:

— Кто вмешивается в наш полет?

— Люди Астероида Свободы.

— Ты хочешь сказать — люди Звездного Корсара?

— Слова не имеют значения, — возразил неизвестный. — Наш брат не боится этого имени. Он охотно принимает его.

— Зато Орана не принимает. Корсар и его люди вне закона.

— Правду молвишь, — странно улыбнулся неизвестный. — Мы в самом деле вне действия вашего закона. Потому оставим напрасные споры. Прошу ответить на несколько вопросов…

— Разве мы обязаны отвечать? — вызывающе спросил Торрис.

— Можете не отвечать. Но мы будем поступать в соответствии с вашей реакцией.

Итак, мы желаем знать — куда направляется звездолет?

— Это галактическая экспедиция. Маршрут — созвездие Руа, красный гигант, вторая планета. Там предвидится развитая жизнь. Орана стремится к контакту с иными разумами…

— Контакт? — сурово спросил неизвестный. — На какой основе? Каков критерий такого контакта? Орана на данной стадии цивилизации не получит права на выход за пределы региона. Астероид Свободы приказывает: возвращайтесь назад.

— Почему?

— Космос не для дискуссии. Правитель Кареос ведает о причине. Повторяю приказ: возвращайтесь назад!

— Вы считаете себя людьми Свободы, — горько отметил Торрис, — а действуете как пираты. Кто позволил вам пресекать стремления иных людей? Мы тоже хотим свободных действий.

— Вы — марионетки Кареоса, — сухо ответил неизвестный. — Освободитесь от власти деспота и тогда летите для космического контакта. Астероид Свободы не позволит разносить бациллы деспотии в далекие миры. Таково веление космического организма. Возвращайтесь назад!

— Мы пробьемся с боем! — грозно предупредил Торрис. — Я сказал!

— Хорошо, — миролюбиво ответил неизвестный. — Мы учитываем предупреждение.

Решайте!

Световой куб стереоэкрана угас. Астронавты бурно заспорили.

— Надо в самом деле вернуться!

— Ни один крейсер не прошел в этом Поясе!

— Зачем чудовищный риск?

— Кареос приказал пробиться любой ценою! — сказал Торрис. — Достаточно разговоров. Готовьтесь к бою!

Все замолчали. Магическое имя Правителя заткнуло рты. Гледис перевела дыхание.

Крейсер «Ара» обречен. Кареос направил большую группу астронавтов на погибель, словно это были бездушные механические биостражи. Только Гледис несет в себе страшное знание причины. Несет и не может сбросить его с плеч.

Чужой корабль приблизился, закрыл собою несколько ярких созвездий. В лучах Голубого Светила обшивка его переливалась темно-синими искрами. Торрис замер около пульта. Еле шевеля губами, сказал:

— Левая квантопушка — удар!

В иллюминаторах сверкнула чудовищная молния: ослепительная, фиолетово-призрачная, поражающая своей мощью. Гледис вздрогнула, затаила дыхание. Сейчас! Что произойдет?

Исполинская шаровая молния встретилась с кораблем пиратов. Но взрыва не было.

Заряд расплескался на мириады брызг, голубой пеленою охватил поверхность крейсера и распылился в беспредельности пространства.

— Правая квантопушка — удар! — яростно заорал Торрис.

Снова апокалипсическая молния. И снова — неудача! Гледис была поражена.

Астронавты растерянно переглядывались. Ничего подобного они не ожидали.

Миллиарды эргов в сосредоточенном заряде нейтрализовались вражеским кораблем легко, словно это была скорлупа яйца кералы. Каким же чудовищным полем окружили себя пираты? Где добывают такую устрашающую энергию?

— Гравитационный луч! — приказал Торрис. — Против этого нет защиты!

Приказ повис в безмолвии. Никто не шевельнулся. Гледис тоже ощутила, как незримая сила мягко, но властно, охватила ее тело, вынудила замереть. Ни встать, ни двинуть рукою, ни ступить шага.

Темно-синяя поверхность пиратского корабля уже совсем близко. Темнеют исполинскими буграми какие-то надстройки, мерцают отблески звезд в оптических отверстиях, в энергорефлекторах. Экраны «Ары» угасли, замолчали двигатели, исчезла вибрация силовой станции.

В темной обшивке пиратского корабля загорелся ярко-голубой прямоугольник шлюза.

В нем появились три человеческие фигуры.

Они прыгнули прямо в бездну космического пространства и понеслись к звездолету «Ара». Ближе, ближе. Корсары летят среди вакуума без каких-либо скафандров. Они облачены в легкие серебристо-лазоревые трико, лица открыты, волосы рассыпаны по плечам. Девушка представила температуру мирового пространства и ужаснулась. Как они выдерживают? Что это за люди? Или, быть может, это ей снится? Коллективный гипноз? Видит ли то же самое Торрис? Другие спутники?

Вероятно, видят. Они тоже растеряны, поражены. Глаза всех прикованы к странной группе пиратов, которые совсем уже близко. Впереди — прекрасный юноша. У него фосфорически-бледное лицо, ярко-синие волосы, очи — будто две звезды. Руки устремлены вперед, словно у пловца. Как они движутся, какою силой?

— Он похож на Гориора! — еле слышно прошептал Торрис.

— Кто? — тоже шепотом спросила Гледис.

— Тот… первый…

— Ты знал Гориора?

— Да. Этот пират — точная копия героя. Странная шутка!

Гледис неподвижна. Только мысль работает. Вот он — узел, который надлежит разрубить! Думала ли она, что ее сознанию предстоит такая нагрузка? И не только сознанию, а сердцу, чувствам! Вот она видит Гориора — героя миллиардов людей.

Много юношей и девушек мечтают стать такими, как он. И они же проклинают его под иным именем, называя позорным прозвищем Корсара. Может ли преступление уживаться с такою совершенною формой? Как это произошло? Чего он жаждет достигнуть, остановив стремление планеты к счастью и добру?

Три фигуры приблизились к обшивке «Ары», медленно скользили вдоль стены.

— Открыть шлюзы? — послышался чей-то вопрос.

— Нет! — ответил Торрис.

Пираты остановились напротив каюты управления, увидели сквозь прозрачные стены астронавтов, приветливо подняли руки вверх. Совершив незначительное усилие, очутились внутри крейсера.

Звездный Корсар улыбнулся, сказал:

— Бой окончен. Присядем, братья!

Гипнотическое наваждение оставляло астронавтов. Торрис устало повалился в кресло пилота. Гледис удивленно глядела на вожака пиратов.

— Я не гневаюсь, — молвил Корсар. — Действовали не вы, а воля Кареоса, заложенная в вас. Марионеточный импульс исчерпан. Теперь вы, свободны. Поговорим как братья… — Он не окончил фразы. Взгляд его остановился на субтильной фигурке девушки. — Кто ты? — спросил он.

— Космолингвист. Имя — Гледис, — ответил вместо нее Торрис.

— Гледис, — повторил Корсар, будто прислушивался к мелодике имени. — Гледис…

Он долго и пристально смотрел на нее. Девушке показалось, что его глаза проникают в ее потаенную суть, читают все. И не страшно Гледис, и нет у нее ненависти к преступному Корсару. Только детский интерес, эйфорическое опьянение небывалым впечатлением, жажда нового знания и знакомства. Прочь предыдущие мысли! Все это потом, потом! А теперь — пусть откроется для нее новый мир — неведомый и таинственный.

Корсар почему-то погрустнел, на его челе появилась страдальческая морщина. Он взглянул на товарищей, затем на астронавтов.

— Познакомимся, — молвил он. — Я Звездный Корсар. Орана дала мне это имя, я с радостью принимаю его. Это — мои товарищи Керра и Сано. Мы — представители Астероида Свободы. Впрочем, об этом вам уже сказал мой Учитель.

— Почему вы остановили наш полет? — спросил Торрис.

— Мы не позволяем оранцам теперешнего цикла контактировать с иными мирами.

— Какое право легло в основание такого своеволия?

— Космическое Право, — твердо ответил Корсар. — И не своеволие, а защита звездных эволюций от деспотии. Мы — иммунная система Космоса.

— Это — эгоистическое определение. Планета мыслит иначе.

— Планета вообще не мыслит, — с горечью ответил Корсар. — За нее мыслит Кареос, в лучшем случае кучка избранных. Не будем спорить. Вы познакомитесь с Астероидом Свободы. Никто не задержит вас там. Пожелаете — войдете в Союз Звездного Братства. Захотите — вернетесь. на планету. Согласны?

— Мы — пленники, — угрюмо возразил Торрис.

— Вы — братья, — дружески улыбнулся Корсар, — На этом закончим знакомство.

Крейсер «Ара» мы направим к ангару астероида. До встречи, братья! До встречи, Гледис!

Он приветливо взмахнул рукою, направился к стенке каюты и исчез за нею вместе со спутниками. А затем — невероятный полет в пустоте пространства под лучами Голубого Светила.

Девушка закрыла глаза. Душа предельно напряжена. Еще немного — и она не выдержит. Отдохнуть бы, забыться, не думать ни о чем. О том, что было, что должно произойти.

Экраны «Ары» оживают. Крейсер послушно плывет за пиратским кораблем, ведомый теперь враждебною волей. Они направляются к поясу астероидов. Медленно вырастает среди звездного простора небольшая планетка, на ее скалах периодически вспыхивают импульсы сигналов. Три яркие фиолетовые звезды, вероятно, навигационные маяки.

Еще немного — и звездолет легко ложится на поверхность Астероида Свободы…

Стены корабля потеряли прозрачность. Стало темно. Затем в иллюминаторы проник дневной свет. Напряженная тишина. Торрис горько усмехнулся.

— Придется познакомиться с разбойничьим логовом.

— Они удивительно гуманны, — отозвался кто-то из космонавтов. — Не похожи на преступников.

— Ядовитые гады тоже бывают приятны на вид, — отрезал командир. — Прочь сантименты! Если мы в самом деле имеем свободный выбор — немедленно возвратимся назад, на Орану. Таков мой приказ!

«Свободный выбор и приказ! — мысленно усмехнулась Гледис. — Странное объединение полярных понятий. Корсар более последователен в своих действиях». Подумав так, девушка рассердилась сама на себя. Как легко она подвержена пагубному влиянию!

Там, на планете, ее пленили чары Кареоса, теперь она открывает сердце для космического преступника. Так нельзя! Следует отбросить чувства симпатии или антипатии. Решать логично, трезво, отстраненно.

Вслед за Торрисом девушка вышла из корабля. Крейсер «Ара» лежал в исполинском ангаре. Мерцающий фиолетовый купол излучал слабый свет, и вокруг было довольно хорошо видно, как в предрассветный час. К астронавтам подошел один из спутников Корсара — улыбающийся юноша, изящный, хрупкий. Он искренне произнес, приложив руку к груди:

— Вам необходимо отдохнуть. Ступайте за мной. О вас побеспокоятся. Позже — встреча со Старшими Братьями.

Экипаж «Ары» не возражал. Все двинулись за проводником. Мягкая движущаяся дорожка привезла их к стене ангара, нырнула под мерцающий мглистый занавес.

Гледис тихо вскрикнула от неожиданности. Вероятно, это было энергополе, непрозрачное для глаза.

Эскалаторная дорожка остановилась, астронавты очутились среди густого леса.

Лиловые, зеленые, голубые вьющиеся растения покрывали странные нагромождения скал, расположенных полукружьем, создавая многоцветный живой купол. Вверху сиял зеленоватый шар, лучи этого искусственного светила были нежны и приятны.

Гигантская пещера, где они очутились, уходила вдаль, там угадывались массивы садов, тающих во мгле, ленты путепроводов, сферические кровли строений.

— И все это сооружено вами? — недоверчиво спросила Гледис проводника.

— Да, — дружелюбно ответил юноша. — Еще недавно это был обыкновенный астероид.

Скала в диаметре около ста ми. Теперь это волшебный мир, космическая оранжерея.

Но то, что вы видите, — лишь внешняя пленка нашей жизни. Главного не увидишь глазом…

— Что именно?

— Об этом расскажут старшие, — уклонился юноша от прямого ответа. — Мне велено только устроить вас для отдыха. Мужчины, идите по этой тропинке. Девушка, ступай за мной.

Гледис попрощалась со спутниками и двинулась за проводником. Открылась в скале овальная дверь, и девушка очутилась в небольшой комнате, разделенной на две части тяжелой темно-зеленой ширмой. Юноша молча указал на нишу, там стояла узкая кровать, застланная пушистым ярко-голубым ковром. Под стенами росли багрянолистые деревца, на ветвях желтели сочные плоды.

— Захочешь есть — сорвешь, — объяснил юноша. — Очень вкусно. Покупаться можешь здесь.

Он отодвинул ширму, за нею был маленький бассейн. Гледис благодарно улыбнулась ему, приложив ладони к груди.

— Мне ничего не хочется. Только спать. Я очень устала.

— Я ухожу. Легких снов!

Юноша исчез. Гледис осталась одна. Тишина и невиданные растения. Сумерки.

Кружится голова, поток впечатлений баюкает, несет в небытие. Она еле успевает упасть на мягкий ковер и проваливается в мир сновидений.

Плывут горы. Родные леса среди ущелья, игривый водопад, где она так любила сидеть, слушая волшебную песню потока. Теперь, во сне, Гледис не сидела на камне, а, поднявшись в воздух, кружилась над горной речкой. Налюбовавшись радугой брызг, девушка устремилась к бедной избушке родителей. Там было тихо, никого не видно. Слепые окна глядели в мир сумрачно, невыразительно. Из трубы не шел дым. Гледис приникла к стеклу, заглянула в светлицу. Отец и мать спали.

Девушка удивилась: почему они спят, если на дворе ясный день? Неужели хворают?

Она хотела крикнуть, дать знак о себе, но голоса не было, в горле будто пересохло. Девушка ударила кулачком по оконнице, звука не слышно. Она в отчаянии начала биться о стену, как птичка, попавшая в капкан. Все было напрасно. Тем временем вокруг сгущались сумерки, угасали краски дня. Исчезли очертания гор, в ущелье поплыли густые туманы. И лишь вверху, между облаками, были видны яркие созвездия. «Быть может, там я найду силу», — почему-то подумалось девушке. И она устремилась в небо. Мелькнули скалы, туман остался внизу, замерцали звезды, манили своею сказочностью, таинственностью, покоем. Впереди появилось шаровое звездное скопление. Оно вращалось, серебряно позванивая, с каждым оборотом открывая все новые и новые волшебные сочетания светил. «Туда, туда», — подсказал кто-то незримый, девушке.

В радостном вдохновении и восторге Гледис ускорила полет к дивному миру. Но что-то ее задерживало, тормозило. Она оглянулась. За нею тянулись почти невидимые нити, привязывающие ее к планете. Их было много, словно лохмотья паутины среди хмурого осеннего леса. А между облаками — угрюмое лицо Кареоса.

Это он держал нити паутины, тянул девушку к себе, повторяя шепотом магические слова: «Куда ты, любимая? Здесь, на Оране, ты была счастлива. Ты — моя! Что можно найти в холодной космической пустыне?»

Слова Правителя то холодом пронимали душу, то огненными каплями жгли сердце.

Волшебное созвездие отдалялось.

Девушка очнулась с тяжким ощущением беспокойства и угнетенности. В сознании властно повторялась фраза-призыв, настойчиво, неотвратимо:

— Где ты? Где ты? Где ты?

Она вскочила с кровати, бросилась к своему плащу, развернула его. Включила тайное устройство во внутреннем кармане. Замерцал прямоугольник экрана, на нем всплыло туманное изображение Кареоса, послышался его тихий голос:

— Ты видишь меня, любимая?

— Вижу, — дрожащим голосом ответила Гледис.

— Где ты?

— На Астероиде Свободы. Так называет его Корсар.

— Ты видела Корсара? — настороженно спросил Кареос.

— Да.

— Что он сказал?

— Он никого не держит. Сказал, что каждый может вернуться на Орану, если пожелает. Я отдыхала. Еще ни с кем не встречалась.

— Это хорошо, — медленно произнес Кареос. — Корсар хитер и двуличен. Он может убедить тебя в чем угодно. Он владеет огромной гипнотической силою…

— Мне он показался искренним и добрым, — простодушно возразила Гледис.

— Вот видишь, — нахмурился Кареос. — Я знал это. Начнутся сомнения. Впрочем, — печально добавил он, — ты свободна. Выбирай свой путь. Или подвиг, дающий бессмертие, или возвращение на Орану. Ты не услышишь и слова осуждения от меня.

Принуждением на подвиг не посылают. Ведь ты сама захотела?

— Достаточно слов! — вспыхнула девушка. — Говори — что делать?

— Узнаю мою Гледис! — нежно отозвался Правитель. — Но послушай… может, не надо? Ты вернешься, а я… я найду иное решение…

— Достаточно! — резко молвила Гледис. — Пока во мне не угасла решимость — приказывай!

— Тогда слушай внимательно. Включишь устройство, смонтированное в плаще, когда увидишь Корсара. Желательно, чтобы рядом были и другие его помощники. Как можно больше. Я буду следить за твоим сигналом на Главной Станции. Ты примешь на себя анигиляционный луч. Все произойдет неощутимо, безболезненно…

— Пусть будет так, — вздохнула девушка. — Прощай, мой Кареос!

— Прощай, Гледис, — глухо молвил Правитель. — О родителях я побеспокоюсь.

Девушка выключила устройство, портативный экран угас. Горькая улыбка тронула губы Гледис. Он побеспокоился о родителях. Что им заботы без любимой дочки? Пока она была с ними, они знали счастье и радость. А теперь… зачем им бесцельное существование? Пустое прозябание. Сон, сон, тяжкий, беспробудный…

Что же теперь? Вскоре встреча с Корсаром. Одно незаметное движение — и сигнал с Ораны включит взрывное устройство. Гледис превратится в плазменное облачко. В ничто. Вместе с Корсаром они вспыхнут звездою в космической пустыне. В пепел превратится цветущий астероид — творение сердца и разума мужественных людей, не побоявшихся утвердить волю и власть жизни среди мрака и смерти.

Внезапно новые чувства начали обуревать девушку. Почему она спешит, почему спешит Правитель? Не ведая о намерениях Корсара, не поняв его пути? Что ею движет? Только слепая любовь к Кареосу, его ненависть к бывшему другу. А вдруг… вдруг Гориор ныне совсем иной человек? Быть может, его путь не принесет беды для Ораны, а откроет новые горизонты познания и действия? И можно было бы соединить гений Кареоса и фантастические стремления Корсара! Гледис припомнила феерическое видение: среди космической пустоты летят, словно птицы, три фигуры.

Легко, вдохновенно, непринужденно. Так, будто они родились в этой враждебной для обычных людей среде. Как же это случилось? Как они достигли такого чудесного свершения? Она много разговаривала с Кареосом, читала книги, просматривала научные фильмы, но нигде не вспоминалось о таком волшебстве. Жизнь среди вакуума — даже одно такое достижение открывает неслыханные возможности для эволюции, для познания. А проникновение сквозь стены? А многое другое, о чем люди, вероятно, и не догадываются?

«Корсар хитер и двуличен», — всплыли в сознании слова Кареоса. Гледис замерла, прислушиваясь к голосу совести. Как тяжко решать чудовищную дилемму! Она никчемная девчонка между двумя титанами. Кареос и Гориор — два исполина духа и разума, между ними продолжается нещадный поединок. Кто она, чтобы встать на сторону того или другого?

А вдруг… удивительное умение Корсара, в самом деле, только тропинка для завоевания планеты! Необычные достижения еще не свидетельствуют о человечности творца. Страницы истории, с которыми Гледис познакомилась, просматривая старинные фильмы, подтверждали, что высокий разум часто соединялся с невероятной жестокостью.

Достаточно! Надо успокоиться и наблюдать. Время есть, решение придет позже, когда у нее будут факты. И свое суверенное решение. И тогда, когда сердце вынесет свой приговор, не подсказанный извне, она безжалостно включит устройство. Пусть будет так!

Девушка решительно сбросила плащ, разделась, прыгнула в бассейн. Прохладная вода приняла тело в ласкающие объятия. Гледис полежала немного вверх лицом, чувствуя, как испаряется усталость, проясняется сознание, в мускулы вливается бодрость и сила.

Выйдя из бассейна, девушка снова оделась. Остановилась возле зеркала. Заглянула в свои глаза. В глубине зениц затаились страх, неуверенность, между бровей пролегла морщинка. Кто поможет отыскать ей покой и уверенность? Кто укажет праведную тропинку среди мрака?

— Я, — послышался сзади тихий голос.

Она вскрикнула, оглянулась. Возле входа в комнату стоял Корсар. Его фигура мерцала голубовато-зелеными искрами, и, казалось, будто она соткана из холодного огня. Прозрачные глаза Корсара смотрели на девушку печально и выжидающе. Она задохнулась от волнения и тревоги.

— Ты слышал мои мысли?

— Да.

— Ты знаешь все? — с ужасом спросила она.

— Знаю.

— Ты убьешь меня?

— Нет.

— Почему?

— Я жду твоего решения.

— Решения? — воскликнула девушка, сдерживая рыдания, рвущиеся из груди. — Какого решения?

— Смерти или жизни.

— Ты смеешься? — горько отозвалась Гледис, не выдерживая взгляда его ясных очей.

— Ты владеешь гипнотическою силой и можешь…

— Да, могу! — продолжил ее фразу Корсар. — Могу остановить преступную акцию. Но не хочу!

— Почему? — удивилась она.

— Ты еще не поймешь. Самодостаточность — это тоже страшная тяжесть одиночества.

Я понимаю трагедию древних богов, творивших миры, чтобы избегнуть одиночества. Я жажду взвесить свою долю на весах твоего сердца…

— Эта фраза… красивая фраза…

— О нет! Мой мир, мои стремления — абстракция, если они не освящены дыханием любви…

Как трудно смотреть в его глаза! Что это с нею? Кареос и Гориор. Кто поставил ее на перекрестке двух дорог, расходящихся навеки?

— Ты искренен со мною? — тихо молвила она.

— Да.

— Открой мне все. Хочу знать правду. Кареос поведал мне о твоем преступном замысле завоевания власти на Оране. Поэтому я согласилась…

— Молчи, — прервал ее речь Корсар. — Зачем напрасные слова? Я знаю больше, нежели ты можешь сказать. Иди сюда. Садись. У нас есть время — я тебе открою истинное течение событий…

Прежде всего, Гледис, я начал прикидываться пассивным и равнодушным. Прятал взгляд от врачей, надзирателей, отвечал на вопросы дрожащим голосом. Ко мне привыкли, потеряли интерес. Прибывали новые пациенты, и я потерялся в общей массе.

Выходя на прогулку, я старался уйти подальше от крепости, спрятаться между цветистыми гранитными скалами. Там мы встречались с Аэрасом. Там же я познакомился с двумя юными побратимами. Их звали Керра и Сано. Ты, Гледис, видела их.

Ребята попали в крепость за бунт против школьной администрации, заявив, что школьная программа отупляет и оглупляет их, что они желают свежих и парадоксальных впечатлений, что с помощью тех знаний, что преподают в школе, невозможно жить и действовать в сложных условиях современной жизни, что в древности, когда бушевали войны и мятежи, было интереснее и даже пираты, грабя купеческие корабли, имели какой-то смысл существования, а нынешняя молодежь лишь сонно плывет в потоке сформированной, регламентированной жизни, иногда взрывая эту одурь патологическими танцами, сексуальными извращениями, наркотиками, а затем впадая в еще горшую одурь. Разумеется, за такую неслыханную дерзость их сразу же отделили от «нормальных», конформированных учеников и отправили сюда.

Аэрас обратил на юношей внимание и уже достаточно долго работал с ними. Ребята оказались замечательными учениками, легко поняли замыслы учителя, увлеклись его идеями. Они начали психические эксперименты, имели некоторые успехи.

«Нам необходимо вырваться отсюда, — решительно заявил мне Аэрас. — И не только из этой крепости, а уйти прочь с планеты. Не удивляйся. Чтобы достичь поставленной цели, необходимо мыслить соответствующими масштабами. На Оране нас рано или поздно найдут. Система контроля работает идеально. Замечательно, что я встретил тебя, Гориор. Ты опытный космонавт и поможешь осуществить мой план».

Я долго размышлял над его замыслом. Постепенно рождалась идея побега, обретала плоть. И вот… в одну из ночей свершилось…

Аэрас открыл дверь моей палаты. Керра и Сано ожидали нас возле скал. Через стену была переброшена мягкая лестница и по ней я с ребятами перебрался на ту сторону.

Учитель воспользовался своей способностью левитации.

Над горами бушевала гроза. Нашего побега никто не заметил, тем более что Аэрас погрузил санитаров-коридорных в гипнотический сон. В отблесках молний мы увидели вместительный магнетон — нас ожидали друзья Аэраса. Мы переоделись.

Вскоре были в надежном укрытии. Нас приютили старые космонавты, которым Всепланетный Совет уже не позволял летать. На них я возлагал большие надежды, именно эти люди могли помочь осуществить наш сумасшедший план.

Астропилоты были восхищены замыслом Аэраса. Космическим волкам импонировали необычность, парадоксальность, романтика. Изнывать от безделья на планете, доживая тошнотворные спирали времени до маразматической старости или попытаться овладеть небывалым? О каком выборе могла идти речь?

Мы действовали осторожно. Общество было охвачено сплошной кибернетизацией, и незапланированные миграции индивидов по планете сразу же фиксировались контрольными станциями. Надо было полагаться лишь на проверенных людей.

Не прошло и десятой части спирали, как наш план осуществился. В одну из осенних ночей мы пробрались на центральный космодром третьего мегалополиса. Там готовился к старту звездолет второго класса для перелета на спутник Ораны. Аэрас углубил в гипносон стражу космодрома и операторов навигационного центра. Сигналы тревоги оглушительно завывали, но их никто не слышал. Мы проникли в корабль, я быстро ознакомился с состоянием приборов и силовой установки. Все было в порядке. Я еще в астрошколе летал на таких машинах.

Мы стартовали без препятствий. Уже при выходе из стратосферы получили грозный запрос: почему нарушен график вылета? Спрашивал Центральный Квантомозг Планеты, контролирующий все киберцентры Ораны. Мы не ответили.

Корабль финишировал в поясе астероидов. Мы остановились на микропланетке Соо.

Отныне она получила имя Астероида Свободы. Да, да, Гледис, этот волшебный кристалл Красоты и Жизни, где пребываешь ты, был тогда куском базальта. Нас было семь человек. Я, Аэрас, юноши Керра и Сано и еще три пилота, о которых я упоминал. Не густо. Но мы пылко верили и надеялись. К работе приступили сразу же. Использовали корабельных киберпомощников, выдолбили в толще астероида пещеру для корабля и для себя, чтобы локаторы Ораны не могли засечь наше убежище.

За первым этапом начался второй, самый главный. Аэрас начал серию экспериментов.

Условия были идеальны. Пустота мирового пространства, слабое тяготение, отсутствие человеческих вибраций, чистая ноосфера, не засоренная традиционными, инерционными нагромождениями общественной психики. Успехи пришли разительные. Мы повторили достижения Учителя. И даже превзошли его. Старым пилотам было тяжелее, они изменялись медленнее, а мы с юношами вошли в поток непрерывной метаморфозы.

Это была лавина мутаций. Удивительное ощущение вседостижимости! Впрочем, не все так просто было, как ты можешь подумать, Гледис. С болью и страданием отбрасывали мы скорлупу прошлого. Людям тяжело лишиться даже какой-нибудь идиотской привычки — курения, наркотиков, алкоголя или гурманства. А тут речь шла об отказе от целого забора законов, считавшихся непреодолимыми. В результате тренировок мы полностью перешли на автотрофную энергетику — Голубое Светило дало нам необходимое питание и силу. Затем последовали опыты с вакуумом, как естественной средой Нового Человека. Это было как сказочное сновидение!

Припоминаю радость, когда я впервые ощутил себя существом Вакуумного Океана! Я плескался в пустоте, словно рыба, я увивался нежными объятиями вселенской среды, благодаря судьбу за трагическое прошлое, подарившее мне возможность жить в легенде.

Да, Гледис, поразительное ощущение пионера нового цикла! Боль первых шагов, но и счастье первопроходца!

Внутренние органы пластически менялись, отмирали лишние тракты, модифицировались функции, возникали новые. Все это фиксировалось аналитическими приборами медцентра корабля. Но и без приборов мы ощутили, что становимся иными существами, нежели люди Ораны. Впрочем, не ради себя мы решились на тяжкую трансформацию. Нам страстно хотелось вывести родную планету на новый эволюционный путь. И мы поклялись достичь этого.

Тем временем продолжалась внешняя практическая работа. Киберы помогли вам сконструировать новых механтропов для тяжелого труда. Материала на астероиде было достаточно. В недрах планетки начал возникать жилой центр — мы рассчитывали на новых переселенцев.

Овладение новыми энергиями дало нам некоторые приборы, предохраняющие от нападения извне. Тогда мы решили действовать открыто. Несколько космических экспедиций наш крейсер остановил, прибуксировав корабли к Астероиду Свободы.

— Зачем? — впервые отозвалась Гледис, очнувшись от удивительного рассказа.

— Надо было вступить в. противоборство с волей тех лидеров Ораны, которые повели планету по инволюционному пути, — ответил Корсар. — Нужны были люди, новые исследователи, помощники. Нам надлежало создать Альтернативную Эволюцию, дающую образец для подражания. Мы знали, что на Оране нас объявили вне закона. Пустое!

Мы сами стали вне закона прошлого существования!

Внимательно следя за жизнью планеты, мы увидели, что Кареос уверенно осуществляет свои замыслы. Ему удалось преодолеть традиционное разделение рас и народов, провозгласив Эру Взаимопонимания. Его превозносили до небес, любили, восторгались им, его щедростью, красноречием. Он был реальным воплощением древних религиозных пророчеств: дал мир, покой, насыщение.

— Я тоже так думала, — тихо отозвалась Гледис.

— Неудивительно. Влияние его гипноза необъятно. Он умен и могуч. Кроме того, Кареос выполнил обещания, которые когда-то щедро сеял в жаждущие души народов.

Короче говоря, ему удалось насытить голодных и страждущих и на какое-то время устранить причины социальных неурядиц и антагонизмов. Но мы смотрели дальше, в грядущие циклы истории. Видели неминуемые катаклизмы, когда глубинная потенция духа войдет в противоречие с консервативными формами жизни, с ограниченными возможностями реализации, самораскрытия. Когда-то в древности яростный пророк Регул, обращаясь к учителям духовных направлений, требовал: «Накормите голодных мира, оденьте их, а затем говорите им о духовности! К чему нищему болтовня о духе, если у него урчит в желудке?» Кареос учел призыв Регула. Мировой желудок перестал урчать. Более того — послышались звуки сытой икоты. Но чуткие души с ужасом отметили понижение потенциала духовности и культуры. Сытость не требовала духовной пищи, она удовлетворилась сама собою. Да, Кареос был сторонником покоя, но Орана для возрождения требовала мятежника!

Мы достигли волшебных результатов. Кареос уже не может игнорировать существование Астероида Свободы. Он запретил даже вспоминать Звездного Корсара, он — я знаю это — жаждет уничтожить наше убежище, но воля Космического Права нерушима: Новый Мир создан, и он уже бессмертен.

— И я… — Гледис опустила голову, в ее голосе послышалось рыдание, — я могла стать разрушителем мечты. Это чудовищно!

— Дух часто неспособен различить сущность той или иной энергии, — ласково ответил Корсар, с любовью глядя в глаза девушки. — Нас привлекают фейерверки бытия, но за ними не всегда увидишь притаившуюся змею. Теперь ты поймешь, что Кареос клеветал на меня, что я не стремлюсь завоевать планету, дабы стать Правителем…

— Да, я верю тебе! — пылко воскликнула девушка. — И вот моя рука! Отныне я с тобою, с Аэрасом, с Братьями Свободы!

Гориор долго молчал, растроганный ее порывом. Затем, странно улыбаясь, спросил:

— Твое решение свободно?

— Да!

— Ты еще подумаешь, Гледис! От этого зависит очень многое.

— О чем ты, Гориор?

— Отвечу позже. Нельзя силком раскрывать бутон цветка. Я хочу, чтобы на тебя взглянул Учитель.

— Аэрас?

— Да.

— Мне страшно.

— Почему?

— Он мудрый… и безжалостный. Он увидит всю мою душу, раскроет самые тайные глубины…

— А разве у тебя есть что прятать от друзей?

— Нет, Но там… есть еще много пустого, никчемного…

— Тем лучше. Ты избавишься от сора. Сохранять лохмотья даже в обычной обители — признак элементарного бескультурья. Учитель, мы ждем…

Посреди помещения вспыхнул малиновый ореол. В нем возникли, уплотнились формы человека. Гледис узнала Аэраса — седого космонавта, впервые появившегося на экранах космокрейсера «Ара». Он ласково улыбнулся, коснулся рукою чела пораженной девушки.

— Ты ей все рассказал? — спросил он Гориора.

— Да.

— Ты хочешь открыть ей новый горизонт?

— Хочу, Учитель, — с надеждой сказал Гориор.

— Понимаю твое желание. Но следует помнить о переплетении сердечных связей. Они крепчайшие. Где гарантия, что она сумеет разорвать паутину прошлого?

— Я верю.

— Этого мало, когда дело касается свободы воли иного существа. Мы можем полагаться лишь на собственное решение. И то не всегда. Впрочем, погоди…

Гледис слушала странный разговор Аэраса с Корсаром, почти ничего не понимая.

Старый Учитель склонился над нею, заглянул в глаза. Она ощутила легкое головокружение, боль в сердце. Затем теплая волна прокатилась в груди, охватила все тело. Она пошатнулась. Гориор поддержал ее. Девушка услышала тихий голос Аэраса:

— Она искренна и чиста. Покажи ей новый горизонт. Но не спеши переступать последний порог. Это — величайшая ответственность. Не только для себя ты уйдешь на подвиг. Для всего Космоса…

— Я знаю, Учитель!

— Тогда иди. Но еще раз предостерегаю — свобода воли!

Голос Аэраса затих. Гледис очнулась. Она сидела в кресле, возле нее стоял Гориор — сосредоточенный, серьезный.

— Где Учитель? — прошептала девушка.

— Он оставил нас.

— О каком новом горизонте вы говорили?

— Я покажу его тебе, девушка. Вставай! Сначала ты осмотришь Астероид Свободы, а затем…

— А потом что?

— Это возможно лишь ощутить. Выйдем отсюда.

Он взял ее за руку. Гледис ощутила жар в теле. Они вышли из комнаты. Перед ними открылось радужное сплетение цветов и деревьев. Дохнула прохладная струя воздуха, насыщенная тонкими запахами. Гориор ласково взглянул на нее.

— Хочешь полететь?

— На чем?

— Просто так. Держись за меня.

Она ухватилась за его плечо, вскрикнула от неожиданности. Цветы, деревья поплыли вниз.

— Боюсь! — вырвалось у Гледис.

— Устремляясь к небывалому, надо полностью отбросить страх! — засмеялся Гориор.

— Чего бояться вечному?

— Я еще не вечная!

— Ты станешь такой! — властно возразил Гориор, крепко прижимая девушку к себе. — Гляди! Смотри на наш чудесный мир, на эту волшебную обитель. Здесь живут уже тысячи бесстрашных, жаждущих разорвать оковы ограниченного бытия!

В лазоревой мгле просматривались легкие строения, мерцали бассейны-озера, кое-где в пространстве пролетали фигуры людей, а в центре исполинской сферы сиял искусственный светильник.

— Тут хорошо, — отозвался Корсар, — но я хочу показать тебе то, чего еще не видел ни один из моих сподвижников.

— Почему мне? — удивилась Гледис, с опаской поглядывая вниз.

— Поймешь сама, — вздохнул Гориор. — Если вообще поймешь. Держись крепче. Не выпускай моей руки, иначе — смерть!

Не успела девушка спросить, испугаться, как они очутились на поверхности астероида. Вокруг молчание и чернота Космоса, усеянная звездами. На близком горизонте ослепительно сияло Голубое Светило Ара, угрюмо громоздились зубцы базальтовых скал.

— Тут нет воздуха? — ужаснулась девушка. — Чем я дышу?

— Мною! — весело ответил Гориор. — Не страшись, моя энергия защитит тебя от воздействия пустоты. Мне вакуум — родная стихия, а ты — в энергопанцире.

Девушка, немного успокоившись, заметила, что ее окружает туманный ореол, на поверхности которого происходит кипение, словно некая незримая динамика ткала для Гледис волшебные доспехи. Корсар одобрительно кивнул, его ясно-синие волосы замерцали в солнечных лучах.

— Ты быстро привыкаешь к невероятному. Ты — настоящая подруга Корсара.

— Подруга, — прошептала Гледис, и сердце ее задрожало.

— Быть вездесущим — цель человека. Когда-то этими возможностями люди наделяли богов и мифических существ. Отчуждая мечту от себя, человек унизил собственную мощь. Не носить скафандра, не создавать искусственного микроклимата, а быть хозяином всеобъятности. Ты тоже станешь такой, как мы. А теперь взгляни на вселенскую беспредельность…

Гледис устремила взгляд на звездное пространство. Шаровые туманности, красные светила, голубые далекие солнца отразились в ее вдохновенных очах. Она вопросительно ждала: что Корсар хотел ей поведать?

— Величественные горизонты, неизмеримые расстояния трехмерного космоса, — молвил он. — Но чуткий разум ощущает, какая статика, какая неподвижность царит в нашем мире. Звезды, планеты летят со скоростями в сотни, тысячи ми в секунду — а нам кажется, что они замерли, что они прибиты к небесной сфере. И так все, все в трехмерности, в оковах времени-пространства. Замечала ли ты когда-нибудь муки природы, пытающейся освободиться от меры, числа, веса?

— Я интуитивно ощущала нечто подобное, — согласилась Гледис. — Мне деревья казались столбами огня, закованного в кору, листья, ветви. Им хочется взорваться, а они обречены медленно преодолевать узы плоти, чтобы раскрыть свою сущность…

— Прекрасно! — воскликнул Корсар. — Именно это я хотел сказать. Когда-то мы с Учителем просматривали ускоренные фильмы развития растений. Это был воистину огненный взрыв! Все живое — факел огня. Только пространство и время вводит живой поток в грубую форму и вынуждает застывать в мучительной статике. Надо разорвать координаты восприятия. Пойдем! Ты увидишь!

Яркая вспышка ослепила Гледис. Почти невидимая черно-фиолетовая молния разрубила Космос, смела прочь звезды и туманности. Исчезло ощущение тела. Радостный ужас и тревога всколыхнули естество девушки. В пропасть небытия, в бездну неведомого покатились волны хаоса — темного, безликого; распадались, таяли в неизмеримости.

А над этой безвидностью торжественно пламенели столбы нежных лучей в дивно гармоничных сплетениях, в мелодичных аккордах, рисуя очертания неведомого мира.

Невероятно трудно было осмыслить содержание той странной динамики света, но сердце знало — виденное открывает занавес желанного и сужденного бытия.

Гледис взглянула на Гориора. Его лицо непрерывно менялось, глаза мерцали радужными переливами. Исчезали очертания тела, одежды — все превращалось в калейдоскоп огня, многоликого пламени.

— Неужели и я такая же? — вырвался вопрос у девушки.

— Да, ты прекрасна! — послышался ответ. — Но мы лишь на пороге ноосферы. Мы еще эмбрионы нового мира. Только разорвав полностью трехмерность, мы улетим в Сверхмерность!

— Неужели тут есть жизнь?

— Только тут она и есть! Там, на Оране, — умирание. Здесь смерти нет. Гляди, Гледис!

Девушке казалось, что она пребывает в центре всеобъемлющей сферы, а вокруг нее происходит сказочная мистерия. Она видела, слышала, ощущала, обоняла — не задумываясь, как именно, — что вся беспредельность раскрывается перед нею.

Пространство исчезло, время пало, все близкое и далекое оказалось рядом, возле нее, в ней. И она стала частицей Вселенной и самой Вселенной. Все пронизывала мелодия Молчания (иначе не назовешь неслышимой Музыки, несущей на своих волнах миры), и той мелодией была сама Гледис.

Она превратилась в сказочное сплетение цветов, музыкальных консонансов, радужных фейерверков, героических мечтаний, поэтических вдохновений — всего лучшего, о чем она думала, читала, чего жаждала, призывала, надеялась. Все было воедино и отдельно. В нераздельности и независимо. В общности и самой полной индивидуализации.

Гледис узнавала знакомые цветы. Но эта близость проявлялась не в форме или в запахе. Они открывали такую многоликость пластики, трансформации, изменения, что казались синтезом тысяч и тысяч растений, пламенными фонтанами импровизаций.

Перед восторженным сознанием девушки возникали окоемы далеких миров, сказочных кораблей, неслыханно могучих существ и сущностей, дерзновенных свершений свободного разума, вышедшего из плена инферно.

Психика держалась на грани восприятия, сознание изнемогало. И тогда Гориор окружил ее неким покрывалом, подобным пламенному крылу. Мир ноосферы внезапно исчез, растаял. Лазоревая мгла обняла Гледис, и они снова оказались в знакомой комнате. Корсар склонялся над нею, в его прозрачных, аквамариновых очах читалась тревога.

— Тебе плохо?

— О нет, — прошептала она, благодарно улыбнувшись. — Ты поднял меня так высоко, что возвращения назад нет. Лучше умереть, исчезнуть, чем знать о таких мирах и не идти к ним. Но…

— Что?

— Что-то происходит во мне. Боль и тревога…

— Расскажи мне…

— Скажу. Только позже. Хочу отдохнуть, подумать. Пусть моя душа примет Новый Мир, как… как бутон, вырастающий из моего сердца…

— Мудро решила. Я оставляю тебя. Ты свободна решить свой путь.

— Ты придешь, Гориор? — умоляюще спросила Гледис.

— Когда позовешь меня — приду.

Но уснуть Гледис не смогла. Волны несли ее тело в безвесть. Тишина оглушительно гремела аккордами дисгармоний. Не сходит ли она с ума?

Где ее путь? Лететь в бездну, указанную Гориором? Для Полета нужны крылья. Не искусственные, не привязанные добрым волшебником к плечам, а взращенные несокрушимою волей духа. Вырастила ли она их? Ей еще страшно. Позади — детство, юношеские годы. Беззаботные, неповторимые. А затем — мир, открытый Кареосом.

Пылкая любовь. Вот они идут по берегу моря. Под ногами нежно поет песок. На горизонте всходит Дориан — зеленоватый спутник Ораны — и сеет призрачные отблески на феерический морской простор. Кареос останавливает Гледис, кладет чувствительные ладони на ее плечи. Она ощущает, как в сердце рождается неясная тревога, томление, жажда объятий.

Он берет ее на руки и баюкает, напевая какую-то древнюю песню. Нет, нет, то лишь мелодия, возникшая еще тысячелетия назад у племен экваториального пояса, а слова — новые. Это ЕГО слова. Правитель обращается к ней, к своей подруге.

Кажется, так было всегда. И никогда не остановится, не исчезнет счастливое мгновение. Над миром будет тишина и слова песни любви:

А затем — пылкие объятия. Неугасимая жадность познать полноту жизни. Какая-то обжигающая кульминация счастья!.. Лицо Кареоса тает. Всплывает в сознании лицо Гориора, его прозрачно-зеленые глаза. В них грусть и тревога.

— Не полетит птица счастья и любви среди туманов Ораны. Кто жаждет вечного, тот пусть оставит временное, кто стремится к бессмертию, пусть отдаст смерти то, что ей принадлежит. Ты жаждешь любви? Все, что подвластно тебе, — уже не любит тебя.

Все, что желает тебя, — не любит тебя. Только, искренний дар любви — без желанья возмещенья, без ожиданья благодарности — откроет сужденный цветок Невозможного.

Стремиться к Небывалому, к Невозможному — единственное, ради чего стоит сражаться. То, что достижимо, — призрак. Еще не родившись, оно умерло. Оставь миры возможного, моя Гледис, улетим в мир вечного стремления…

Почти неслышные слова терзают ее. Куда идти? К кому? Почему разрывается сердце?

Выбор? А зачем выбор? Разве нельзя объединить их — Кареоса и Гориора? Таких могучих, таких прекрасных? Произошло чудовищное недоразумение. Две космические силы сошлись в противоборстве, вместо того чтобы общими усилиями творить гармонию Нового Мира.

Кареос ничего не ведает о чудесных свершениях Корсара. Если бы знал — вражда бы угасла. Его увлечет гениальный замысел Аэраса и Гориора — овладеть стихией психосферы.

Решено! Она вернется назад, на Орану. Нельзя бросаться от берега к берегу. Это легкомысленно и нечестно. Лететь в космос, чтобы уничтожить преступника, а осознав его красоту и величие, — отказаться от предыдущей любви?! Нет, нет! Надо быть последовательной.

Так и не уснув, Гледис позвала Корсара. Он появился вместе с Аэрасом. Учитель смотрел на девушку грустно, но спокойно. Она ощутила, что Аэрас все знает.

Девушка взглянула в глаза Гориору.

— Мой друг! Я решила. Твой путь — единственный отныне для меня. Но прошлое призывает. Хочу заполнить пропасть, разделившую вас с Кареосом. Это — святое задание. Быть может, мне суждено исполнить его. Большего счастья не надо…

Гориор что-то пытался сказать, в его глазах вспыхнули огоньки нетерпения, но Учитель предостерегающе поднял руку.

— Помолчи. Пусть она выскажется до конца. Говори, дитя мое.

— Между Ораною и Астероидом Свободы продолжается битва. Не уверена, решит ли, она проблему. Любовь не поражает никого, она жаждет объединения. Быть может, именно здесь развязка противоречий? Гориор, скажи!..

Корсар, глядя поверх головы Гледис, молчал.

— Мы ничего не ответим тебе, добрая душа, — тихо отозвался Аэрас, положив руку на ее голову. — Твое сердце решило. Кто имеет право остановить его? Никто в целой беспредельности. Лети!..

— Свобода ждет тебя! — добавил Гориор и порывисто вышел из комнаты, не прощаясь.

Над Григором Бовою серел в рассветном сумраке потолок киевской квартиры. Парень невидящими глазами смотрел вверх, а в сознании еще звучали грозные крики нападающих, шумел первобытный лес.

На сердце было тоскливо, тяжело. Зачем ему эта двойная жизнь? Откуда она?

История Звездного Мятежника, бесконечные приключения в Системе Ара. Где корни такой мифической информации? Быть может, некая связь с пространственными архивами веков, с образами ноосферы? Он оказался чувствительным медитатором для приема информационных потоков мира, который где-то существовал или существует и теперь присваивает себе чувства мыслящих существ, принадлежащих сфере фантомов, небывалому…

Удивительны глубины нашего подсознания. Они живут независимо от осмысленного в повседневной жизни. Не рождается ли, таким образом, эмбрион новой эволюции? А наш нынешнее существование — лишь предыстория грядущего космочеловека?

Сказка?

Почему же она такая волнующая и близкая? И образы Космократоров — как родные братья. И Громовица — вылитая Галя. Возможно, в тех видениях есть какое-то рациональное зерно? И он, в самом деле, жил уже в ином подобии в далеком мире. А затем… затем прорыв к миру трехмерности. Жизнь на чуждой, опасной планете.

Вечные поиски истины и вечный бой. Попытки прорваться в сферу свободы и тягостная невозможность свершить это. Где же они, братья с волшебной Системы Ара? В каких сердцах рассеяны их огни? Где им встретиться, как соединиться?

Скажи кому-нибудь из коллег — смеха будет на десять лет. Особливо не дай бог шефу на зубок попасть. Только Гале можно открыться. Она поймет. И возможно, что-то подскажет…

В дверь постучали. Григор поднялся на кровати.

— Кто?

— Я, сынок, — отозвалась баба Мокрина. — Потревожила?

— Разве уже завтрак? Ведь еще рано…

— Телеграмма. Лежи, лежи. Я и думаю — вдруг срочная! Возьми…

Кто бы мог прислать телеграмму? Отец? Нет, только одно слово: «ПОЗВОНИ». И подпись шефа. Что за ерунда? Он же дал два месяца. Неужели что-то переменилось?

Быстренько умылся, оделся, вышел на улицу. Трамваи еще не ходили. Через рельсы осторожно переходил истощенный рыжий кот. Григор, позевывая, двинулся за ним на противоположную сторону улицы, ища взглядом телефон-автомат. Взглянул на алое предрассветное небо. Сегодня будет чудесная погода, можно погулять с Галей.

Зашел в телефонную будку. Порывшись в кармане, нашел двушку. Позвонил шефу домой. Тот сонно отозвался. Голос был недовольный.

— Почему так рано?

— Так ведь телеграмма.

— Ну и что? Не велено же — звонить на рассвете?

— Я считал — важное дело.

— Ой, Григор, Григор, — укоризненно зевнул в трубку шеф. — Шерлок ты задрипанный! Ну хорошо, хорошо! Ладненько, что отозвался. Завтра возвращайся на работу, пошлю тебя в район. Есть одно дельце.

— Как это? — удивился Григор. — Вы ж дали мне два месяца. Я еще ничего не знаю…

— Уже не надо, — успокоил шеф. — Поймали его.

— Кого? — вскинулся Григор.

— Да того же самого, — недовольно буркнул шеф. — Ты словно маленький. Того самого субъекта, ради которого ты получил командировку. Если быть точным, то не поймали его, а… сам явился. Ну — нам лучше. Баба с воза — кобыле легче. Так что радуйся!

— А как же…

— Что?

— Я ведь познакомился…

— С кем? — удивился шеф. — С кем познакомился? А-а, понимаю. Хм… Чудак. Так раззнакомься. У нас такая профессия. Все. Работа. Ага, еще одно дело. Хорошо, что вспомнил. Ты там приглашал меня… кажется, на сегодня?

— Да. Дискуссия, — грустно ответил Григор. — О Космическом Праве.

— Так я не могу. Вы уж там не обижайтесь на старика.

— Хорошо, — тяжело буркнул Григор. — Мы сами…

— Вот и славно. Я жду тебя. Сегодня еще погуляй, а завтра — одна нога там, а вторая — здесь. Вот так… Бывай…

Григор вышел из будки словно обалдевший. Вот это новость. Нашелся ее отец? Знает ли она? Вряд ли. Сказать или нет? Быть может, сначала узнать, где он был, что с ним? Если не виноват — чудесно. А если… если преступник? Что тогда? Молчать?!

А для нее он все равно отец. И что же? Неужто между ними ляжет зловещая тень?

Проходили дни. В камере со мною сидели семидесятилетний дед и парень. За хулиганство. Парень подрался с товарищем. После получки пошли к знакомой самогонщице, взяли пару бутылок. Присели в кустах, врезали. Слово за слово, пошло, поехало. Один в рыло, тот — бутылкой по голове. Парню обещали год. А старик отдубасил свою жену на храмовом празднике. Деды-ровесники вспомнили, как она скакала в гречку, будучи девкою. И закипела у старика кровь, он сбил на бабе очипок, выдернул пучок волос, начал молотить.

Всем нам было грустно. Парень и старик все приставали ко мне, чтобы я рассказал что-нибудь интересное. Я отмалчивался. Но как-то не выдержал, рассказал им свою историю. Парень восторженно вопил:

— Здорово! Фантастика! Писателя бы сюда — это же целую книгу можно написать. Я знаете как люблю фантастику? И ночь и день читал бы! Там вы были несколько часов, а здесь прошло три года с гаком. Парадокс времени! Слыхали? Теория Эйнштейна. Разная ритмика времени. Об этом уже фантасты пишут. Параллельный мир.

Какое-то завихрение времени и пространства.

У меня было завихрение от его слов. Впрочем, от него я услышал первое теоретическое обоснование моих приключений, и поэтому я ощутил к нему приязнь за искреннее доверие к моим рассказам.

Старик задумчиво тряс бородкой, мычал удивленно.

— Гм. А говорят — бога нет!

— Какого бога? — растерялся я.

— А того, что на небе…

— Да ведь я его не видал?

— Все равно, — вздыхал дед. — Тот свет видал.

— Ну и что? Такой, как и этот. Только деревья другие. Дворец неземной, величественный. Люди веселые.

— Покойники, — не сдавался дед. — Значит, тот свет. Ты мне не заливай. Бог есть!

Так и знай!

— А коли есть, зачем бабе своей косы вырываешь? — ехидно спросил я.

— Это к делу не шьется, — огрызнулся старик. — Бог одно, а баба — другое!

Так мы дискутировали несколько дней. Потом меня вызвал Кравчина. Он был смущен.

— Знаешь, чаша… это… как ее… странная…

— А я что тебе говорил?

— Ты не горячись, не горячись. Гм… И дело твое с хищением… как это… проясняется. Кажется, ты не виновен. Я рад. Весьма рад. Поедешь в Киев, братец ты мой. Вот так. Там ученые заинтересовались твоим сувенирчиком. Пока дело не завершено — поедешь под конвоем. Не обижайся, закон — дело святое. Бывай. Если что — не будь на меня в обиде. Я что… Я только страж закона…

В мае меня привезли в Киев. В Лукьяновскую тюрьму ко мне приехал какой-то седой ученый. Он привез в шкатулке чашу. Попросил инспектора, чтобы оставил нас наедине. Дружески улыбаясь, сказал:

— Голубчик, вашей чаше цены нет. Это — уникум.

— Я очень рад.

— Надо, чтобы вы нам рассказали об этой вещи все-все. Где, что, как? Понимаете — странные вещи. Мы ее сверлили, нагревали, анализировали. Не берет! Сверла ломаются. Даже знака нет. Не боится плазмы в несколько тысяч градусов, не плавится. Положили под пресс, пресс сломался. Вы поняли? Спектроскоп не дает результатов, словно в чаше абсолютно неведомые, неземные элементы. И вес… Она ничего не весит…

— Как так?

— А так. И не вытесняет воду. Это — чудо. Кто сотворил? Где? Объясните нам.

Только вы можете это сделать.

— Да ведь я рассказывал органам.

— Знаю, знаю, — с досадой замахал руками ученый. — Какие-то сказки. Меня не интересует ваше алиби, ваша легенда. Я не работник органов и, клянусь вам, ни единого слова…

— Но ведь я правду говорю, — рассердился я. — Зачем бы мне врать? Отец мне ее дал. Покойный отец. И велел, чтобы я ее берег, передал наследникам. Верните чашу мне. Тем более что я не виновен ни в чем, меня вскоре отпустят.

— То, что вы не виноваты — прекрасно, — сухо ответил ученый. — Но чашу я вам не отдам. Это чрезвычайная ценность для науки. Жаль, что вы не понимаете этого.

Прощайте. Вы просто больной человек. Быть может, вспомните, откуда у вас чаша, тогда поговорим. А теперь — вам следует подлечиться…

Еще было несколько разговоров. Я гнул свое, они — свое. Мне надоело все это.

Какие упрямые люди. Я просил следователя, чтобы он узнал, где моя Галя. Он принес адрес. Я счастлив, что доченька моя жива. Родное дитя! Что она пережила!

А все-таки не сломила ее злая судьбина! Победила. Казацкий корень. Ей бы чашу.

Чтобы она выпила вино бессмертия! Я знаю — для нее чаша была бы полной…

Меня осматривали врачи. Расспрашивали. Потом увезли в больницу.

Вернувшись со свидания, Галя долго бродила по улице. Было грустно. Что-то не давало покоя. И Григор не такой, как всегда. Прикрытый, невеселый. Тень на челе, какая-то тревога в глубине очей. Она так полюбила его. Каждый день виделось ей крутое бледное чело, ясный взгляд, добрые, сильные руки. А сегодня милый Григор словно отсутствовал. Казалось, что вместо него кто-то иной шел рядом — напряженный, обеспокоенный. О чем-то он умалчивает, что-то таит. И не далекое, не чужое, а нечто близкое, связанное с нею.

Трепетно вырисовываются пунктиры их общей тропинки. Волнуются, сближаются, расходятся. Что им суждено? От чего зависит доля? Быть или не быть им вместе?

Неужто мало мук и терзаний? 3а что? Хотя бы уж за грехи, за преступления или за вину предков…

Галя вспомнила прошлое, когда была в интернате. Училась хорошо, вела себя сдержанно, как Прирученный волчонок, испуганно поглядывающий на непрошеных опекунов, что терпит ласку похитителей, ибо не видит леса, куда можно было бы удрать.

Никто ее не обижал. Но и дружбы не было. Слышался шепот — оскорбительный, горький. Что-то об отце. О каких-то миллионах. Какие миллионы? Он их не мог взять. Он был искренний и хороший… Галя уединялась, искала утешения в воображаемых мирах. Возникали перед нею прекрасные далекие миры, а в них — великодушные, смелые герои. Замки, возведенные из хрусталя и лучей, молниеносные полеты между звездами, радостные встречи с небесными существами. В мечтах было хорошо, уютно, уверенно. Ощущала себя в родной стихии.

Нашлись вне интерната люди, которые отметили ее. Ласково заговорили. Так она очутилась в секте пятидесятников. Ей импонировала атмосфера братства.

Вдохновенные слова Учителя: «Надо вам родиться свыше!» Как прекрасна! Надо вечно обновлять себя, отбрасывать негодное, никчемное, как отбрасывает гадюка старую, ненужную шкурку. «Кто любит душу свою — тот погубит ее!» И это — прекрасно!

Эгоизм вырождает человека, холодит сердце, разъединяет с друзьями. А одиночество рано или поздно умертвит душу. Мудро сказано!

Галя устремилась в объятия любви — неземной, вдохновенной, волшебной. «Иду, чтобы приготовить вам место, чтобы и вы были там, где Я буду! Заберу к Себе!» — «Возьми, возьми, Любимый! — рыдала она, падая на колени и заливаясь блаженными слезами. — Открой врата правды, хочу любви, хочу дружбы и радости! Пошли друзей — мужественных и мудрых!»

Но между голубыми туманами блаженства иногда проглядывала полоса трезвости, раздумий. Галя приглядывалась к тем, кто стремился рядом с нею якобы к правде, пыталась войти в их духовный мир, понять… Проходил постепенно хмель новизны, и она увидела тривиальных людей, весьма банальных, только напоенных экзотическим духовным напитком. Они жили и поступали так же, как миллионы неверующих. Ходили на работу, женились, выходили замуж, покупали мебель, мечтали о новых квартирах, любили сказать ехидное словцо о ближнем. И только вечерами надевали на себя маску. Будто играли сами перед собою некий спектакль.

Начались сомнения, колебания. Внимательно вчитывалась в Новый Завет. Нашла тысячи несообразностей. Ужаснулась тому, что случилось перед Голгофою, после нее. Какие трусы, невежды! Даже несколько часов побыть рядом с Ним в бдении в саду Гефсимании они не могли. Терпения не хватило, силы, веры? Не поспать, сосредоточиться, проявить пламенное желание защитить Учителя от чудовищной судьбы — кто знает, как бы обернулось колесо мировой судьбы??

Глухо шумели деревья в Гефсимании. В ужасе глядели с неба звезды на последние минуты неслыханной драмы. Равнодушно смотрели на поцелуй Иуды. Смотрели, как устремились врассыпную «верные» ученики и последователи. «Учитель, кто из нас сядет одесную тебя, а кто — ошуюю в царстве Твоем?» Вот оно, пришло мгновение венчания на новое царство! Кровавое, душераздирающее венчание! Где же вы, ученики, апостолы? Почему не встали плечо к плечу рядом с Учителем, вашим Владыкою? Один — по правую руку, второй — по левую?!

Где там! Разбежались, как испуганные мыши. Шли поодаль, потерявшись в толпе орущих, заинтригованных иудеев. Шли, дрожа за свою опустошенную жизнь, надеясь на чудо. А вдруг распахнется завеса неба и легионы ангелов сойдут с высоты на землю и мечами светоносными защитят Мессию?!! О, тогда можно будет броситься к Его ногам, стать рядом, чтоб все отметили верных учеников!

Чуда не было.

Была холодная ночь. Издевательства, насмешки, удары. Укоряющий взгляд синих очей, наполненных слезами муки с сострадания. А ученики — во тьме. Растерянные, уничиженные.

Не поняли ничего, ничему не научились. «Пока свет с вами — пользуйтесь. Пока не угас — идите за светом». Угасает свеча, пропадает тропинка в густой мгле, ночные туманы скрывают окоем.

Учителя истязают, а Петр греется у огня. Почему не встанет, не бросится к мучителям, не вспыхнет святою любовью? Почему не позовет учеников, своих товарищей, чтобы кольцом огня праведного окружили глашатая любви? Кто посмел бы истязать его? А если бы и посмели, то пламенная жертва всех учеников невиданным факелом вспыхнула бы на века, на тысячелетия! Не паутина догматов и церковных хитросплетений, а пример героического самоотречения!

Гале становилось жутко на молениях. Она в ужасе смотрела на конвульсии «пророчиц», которые, впадая в транс, бормотали несусветный вздор, принимаемый остальными за «божественный язык». Она теперь видела только больных людей, коим следует лечиться.

Что общего между этим жутковатым сборищем и теми волшебными сферами, которые Галя видела в воображении, где между звездами летают создатели планет, где на помощь друг другу мчат, не задумываясь отдать на алтарь гибели собственную жизнь, где не молятся выдуманным чудовищам, ибо ведают: в сердце Человека и бог и дьявол?

Она оставила секту. Поступила на курсы медсестер. Приходил пресвитер. Умалял, оросил, угрожал. Еще бы! Такую овцу потерять! Но Галя навсегда вызволилась из этих сетей. Несла в сердце любимый Образ Космического Человека, мечтала о нем, любила его, но уже не могла отдать свою мечту на глумление жадным, алчущим, патологическим кощунствующим.

Затем — встреча с Григором. Удивительная встреча… Будто сон. Что-то давнее, полузабытое, необъяснимо воскресало, выплывало из глубины души. Его глаза! Где она их видела? Почему, полюбила сразу? Или, быть может, всегда любила?

Его видения иных планет, мятежей, небывалых свершений. Почему она так близко принимает их к сердцу и они для нее не просто славные сказки, а некая близкая и мучительная реальность, закрытая пока что покрывалом этой жизни? Так лес закрывает реальный окоем, горизонт, что издалека виделся очам искателя. Войдешь в лес — окоема не увидишь, но все же путешественник знает, что он есть.

Многоплановая жизнь. Сплетение многих эволюции. А как же иначе? Мы привыкли ощущать себя одиноко на планете, вообразили единосущими в целой Солнечной Системе и даже в мирах галактик. Пишут, пишут об этом многие ученые мужи, радуются, что Вселенная — пустынна. Ах, младенцы переученные, перенасыщенные информацией! Как угнетает вас ваша же эрудиция! Как трудно вам допустить к сердцу сказку. Ведь даже Земля может быть перекрестком многих разных эволюций!

Как хорошо мечтает об этом Григор! Раскрыть сплетение противоречивого земного бытия, понять его величие и порочность — исполинское задание. В природе непрерывно происходит Нарушение Космического Права, действуют силы антитворческие, и кто-то же должен находить преступников, требовать от них ответственности?

Галя улыбнулась. Она вошла в жизнь Григора, стала мыслить его идеями, терминами.

И все же тревога не проходит. Будто где-то на страже туго заведенная пружина.

Возле калитки темнела фигура. В сумраке видно было очертание машины. Галя остановилась. Кто? Быть может, срочный вызов в больницу?

Человек молчал. Девушка испугалась. Грабитель? Что делать? Кричать, звать соседей?

— Галя!

— Боже!

— Галя, это я…

Девушка бросилась навстречу родному голосу, обняла отца, судорожно припала к его груди. Мой родной, мой милый тато, откуда ты? Откуда? Она заглядывала в его лицо, но видела только глубокие провалы очей, слышала тяжелое дыхание. От него пахло лекарствами, на плечах болтался полосатый халат.

— Откуда ты? — плача спрашивала она. Где был так долго? Пойдем в комнату…

— Тсс! — тревожно прошептал отец, оглядываясь. — Мне нельзя!

— Почему? — испугалась Галя.

— Я бежал!

— Откуда? Что ты говоришь?

— Из караван-сарая. От татарвы. Спасибо казакам — помогли. Вот мой товарищ на страже. Машина наготове. Только что — мы в Дикое Поле. Не догонят…

Девушка замерла. Психически больной человек! Вероятно, удрал из больницы. Что же делать? Батечку мой, что же с тобою делать?

— Я хотел тебя видеть. Следователь дал твой адрес…

— Какой следователь? Ты ведь сказал, что татары…

— Татары — это позже, — объяснил отец, испуганно оглядываясь. — А следователь — немного раньше. Меня таскали из-за чаши…

— Из-за чаши?

— Да. Я был на том свете. Там покойный отец дал мне чашу. Для тебя…

— Для меня?

— А для кого же еще? Ты же казацкое дитя. Та чаша — волшебная. Ее били — не разбили, жгли — не сожгли, долбили — не раздолбили. Такого материала на Земле нет. Все заинтересовались — где взял? Кто тебе дал? Я им — правду. Так, мол, и так, на том свете предки мне дали. А они — кто смеется, кто злобится. Ясно — никто не верит. А ты, я знаю, поверишь.

— Я верю, таточко, но где же она?

— Эге, — счастливо засмеялся отец, — теперь она снова со мной. Туточки в машине.

Мой товарищ привез ее.

Галя растерялась. Везти отца снова в Павловскую? Замыкать его в «караван-сарай»?

Стать преступницей в его глазах?

От машины отделилась фигура, приблизилась. Девушка рассмотрела молодого парня, лицо расплывалось в сумраке.

— Добрый вечер, — послышался спокойный, ласковый голос. — Я слышал ваш разговор и решил вмешаться. Вы можете не понять…

— Я в самом деле ничего не пойму, — с мукою воскликнула Галя, устремившись к незнакомцу. — Объясните.

— Минуточку, — вкрадчиво отозвался парень. — Не кричите. Вы понимаете, откуда он?

— Разумеется, я сразу это поняла.

— Тем более… Я помог ему оттуда выбраться…

— Зачем?

— Всего сразу не объяснишь. Он вспомнил о чаше…

— Вы тоже об этом? Что за мистификация?

— Не мистификация, — возразил неизвестный. — Чаша существует. Она на самом деле как-то досталась вашему отцу. Но не это имеет значение. Это — второстепенное дело. Главное — чаша удивительный феномен. И она адресована именно вам…

— Мне?

— Да.

— Не понимаю.

— Я тоже не все понимаю.

— Кто же вы?

— Ученый. Теоретик, — уклончиво ответил юноша. — Я производил анализы странной чаши, знаю немного историю вашего отца. Ни ученые, ни врачи, ни тем более следователи не могут серьезно воспринять его рассказ. Для ученых чаша — просто удивительный феномен, для следователей — загадка, криминальный казус, требующий объяснения… Ну а для врачей — чаша пустое, а главное — болезнь отца, шизофрения или психоз. Их интересует только патология, а чаша — выдумка, фикция.

Заколдованный круг! Мы с товарищами решили…

— Кто это… мы?

— Я и несколько друзей из Института физики. Мы решили разрубить этот узел, преодолев бюрократические рогатки. К тому же — помочь отцу. Знакомые врачи помогли забрать его из больницы. Теперь мы спокойно расспросим его в вашем присутствии, чтобы все законно, спокойно, в интересах науки и его, вас…

— Мистика, — прошептала Галя. — Рехнуться можно!

— И все же — факт! Едем!

— Куда?

— К нам. Там ждут. Группа ученых и крупных врачей, психологов. Отец все расскажет, мы запишем. О нем не беспокойтесь, его излечат. Ваше присутствие…

— Где это?

— Недалеко. Коттедж Института, тихо, спокойно…

— Хорошо, — решительно сказала девушка.

Она села на заднее сиденье рядом с отцом. Он обнял ее, что-то бормотал счастливым голосом. Машина мягко двинулась. В отблесках фонарей девушка теперь видела небритые щеки отца, его дикий взгляд.

— Таточку, — шептала Галя, — что же с тобою было, где ты был?

— Ничего, ничего, доченька, — счастливо смеялся отец, поглаживая ее руку. — Теперь все будет хорошо. Я уже не винокур! Я теперь казак!

— О чем ты, таточку?

— Я правду говорю! Мне отец горькие слова молвил… И дед… И прадед… А что?!

Все верно! И я их послушался. Теперь — Дикое Поле — моя обитель! Ого-го!

Погуляем!

— Спокойно! — отозвался юноша с переднего сиденья, не оглядываясь. — Соглашайтесь. Все будет отлично…

— А где же чаша? — спохватилась девушка.

— Вот она. — Незнакомец подал черную шкатулку. — Откройте и посмотрите. Не бойтесь. Она неподвластна земным стихиям, не разобьется…

Галя дрожащими руками открыла шкатулку. На темном бархате вспыхнули фиолетовые искры. Она взяла чашу. Послышался мелодичный перезвон. В чаше загорелась голубая капля, запылала алая жидкость, послышался нежный аромат цветов. Галя испуганно смотрела на дивную трансформацию, не зная, что предпринять.

— Ага! — радостно заорал отец. — Я не лгал! Глянь — там вино! Вино бессмертия!

Пей, доченька! Пей! Это для тебя оно появилось! Я не мог выпить… недостойный я! Да! А ты… Пей!

— Погодите! — резко вмешался юноша. — Отдайте чашу!

Девушку поразил его тон. Ледяной голос, холодное лицо, властно протянутая рука.

Ее душа возмутилась. Кто он — этот юноша? Почему судьбою отца распоряжаются неизвестные люди?

— Я не отдам чашу! — гневно ответила девушка. — И остановите машину. Я не желаю детективных историй. Я идиотка, что согласилась ехать с вами. Отец требует лечения. В нормальной больнице. А чашу пусть изучают ученые в Институте, а не в какой-то подпольной группе! Остановите машину, я хочу вернуться домой!

— Верните чашу! — зловеще повторил юноша.

За окнами машины чернели святошинские леса, между деревьями мерцали редкие огоньки коттеджей. Кричать? Драться с ним? На отца надежды нет! А что она может сама? Теперь Галя поняла, что попала в скверную историю, в капкан. Тут какое-то преступление! Она лихорадочно думала, как поступить, но мысль металась в пустоте. А машина неслась во мраке, разрезая лучами фар стену ночи. Но вот юноша резко повернул налево. Замигали стволы сосен, густые кусты.

— Куда вы? — отчаянно закричала Галя.

Машина остановилась. Девушка ударилась лбом о переднее сиденье. В голове послышался звон, в глазах потемнело. Затем властная рука прижала к ее устам что-то мягкое, удушающий запах проник в сознание, отнял волю. Руки и ноги мгновенно окоченели. Шкатулка с чашей упала на колени. Девушка все слышала, но не могла пошевельнуться. Где-то недалеко орал отец, с кем-то ругался.

— Проклятые басурманы! — кричал он. — И тут вы! Приблуды ханские, янычары! Ага!

Знай наших! Так тебе! Я тебе покажу, как выкрадывать священную чашу! Вот тебе!

Вот тебе!

Выстрелы. Стон. Что это?

Бред? Сновидение?

Проснуться бы. Раскрыть глаза. Нет силы. Нельзя…

Кто-то вытаскивает ее из машины, несет.

Слышен тонкий, пронзительный свист. Сквозь закрытые веки пробивается призрачный свет. Ее кладут на что-то мягкое. Тишина. Потом шелестящие шаги, суетящиеся звуки.

Мощное гудение. И вновь — покой. Помещение такое тесное, что нечем дышать.

Огненные лезвия режут ее тело на мириады частиц. Пустота.

Проходят минуты. Или века? Кто скажет?

Черная волна бытия плещется, формирует чувства, дает тело. Она снова ощущает горячий пульс жизни. Холодный камень, запах сырости. Неприятные, резкие голоса.

— Кто она?

— Бесноватая. Что станет говорить — не обращайте внимания. Одержима дьяволом.

— Зачем она мне? — спросил недовольный женский голос.

— Не тебе, а мне! — резко возразил мужской тенор. — Вот, возьми. Тут достаточно.

— Это другое дело, — обрадовалась женщина. — Ты не забываешь о храме божьем.

Спаси бог! Будь покоен, она отсюда не выйдет!

— Прощай, святая мать! — прозвучал иронический голос. — Береги ее. Не мучь, но глаз не спускай!

Загромыхала металлическая дверь.

Снова тишина. И холодный враждебный мрак…

«…Горе нам, грешникам неслыханным. Последние дни наступают. Явные признаки пришествия Антихриста, сводящего, как указано в писании, и огонь с неба, чтобы искусить даже избранных. Горе, горе живущим на земле, ибо в страшной ярости сошел к ним диавол, знающий, что недолго ему царствовать!

Нет любви среди братии монастырской, нет смирения, братия ищет светских наслаждений и непотребностей. Нет жажды духовной, жажды сладкой молитвы Иисусовой, подвига во имя Божие. Вот и проложил лукавый пути к обители святой через сердца неверные, необрезанные.

Дива дивные творятся в обители. Видела братия вихрь огненный в саду над озером.

А из вихря того две фигуры пылающие выходили и в келии женские проникали, в подземелья монастырские опускались. После проклятых посещений адскою серой и смолою воняло больше недели.

И появилась после посещения сатанинского монахиня в женской обители. Странная она, свирепая, бесноватая. К службе не становится вместе со всеми сестрами, бродит в саду, то плачет, то хохочет, то ломает руки. Вот как опутал ее лукавый в сети адские. А еще возможно, что она не бесноватая, а сама диаволица? И внедрил ее вождь аггельского племени в обитель святой братии для искушения, для растления. А еще дружит та чертовка с Марией-монахиней. Тянется лукавое семя к родному корню. Я давно примечаю, что Мария-монахиня неравнодушна к врагу рода человеческого. Ее видения, рассказы о Христе-Владыке (Господи, прости меня, раба недостойного, что вспоминаю Имя Твое Святое вместе с негодными именами) открывают для имеющих глаза, чтобы видеть пути подлые сил преисподних.

И смущает дочь лукавая души монахинь невинных, рассказывает им небылицы о своей прошлой жизни. Будто жила она в мире, которому еще надлежит быть через сто лет.

Утверждает, проклятая, будто тогда уже почти не будет монахов и монахинь, люди станут забывать церковь, будут полагаться на собственные силы, а не на Божью волю, что полетят они к звездам небесным и Господь не ударит по нечестивым змеям огненным молнией праведною. О, горе нам!

Можно было бы изгнать бесов из несчастной дочери лукавого, но она упрямится, не желает, дабы ее исцелили святою молитвою. Утверждает, что здорова, при своем уме, не требует молитв. Чего еще надо, дабы уразуметь, что она — под рукою сил сатанинских. А еще мне странно, что игуменья женской обители Агафия защищает ее, оберегает от кары справедливой, ибо наша братия уже требовала поставить чертовку перед крестом животворящим, чтобы увидеть, как станет корчиться дух черный в ее теле смердящем. Вот и донимает меня мысль неотступная — не замешана ли в деле безбожном и матушка Агафия, Господи, помилуй мя и прости!

Имя той чертовке нарекли Василина, но сама себя она называет Галей Куренной.

Расспрашивали, где ее отец-мать, однако она не могла назвать родни своей. А выдумала адскую историю о том, что жила она, дескать, в грядущем мире. Вот до какой выдумки доходит хитрость лукавого!

А Мария-монахиня тоже семя чертовского. Правда, родители у нее известные, рода она дворянского, но все это ничего не доказывает, ибо сила врага рода человеческого велика, не напрасно же называл его Христос-Владыка отцом лжи. Имя светское Марии-монахини Катерина, а сама себя называет она Юлианой. Не дочка ли она духовная Юлиана-отступника, апостата древнего, сохрани Боже нас и заступи!

А наблюдая за теми чертовками, подслушал я странные речи, кои и уразуметь трудно. Рассказывали дочери ада друг дружке о том, якобы жили они в удивительных мирах и имели там иные имена. И радовались они, и плакали, и целовались. Диво дивное, и только! И тогда я уразумел, что те монахини — грешные ангелы, жившие когда-то на небе, а теперь за грехи свои свергнутые в ад. А из ада послал их лукавый в обитель святую, чтобы братию невинную затянуть в свои сети, вот и распускают небылицы всякие…

И решил я не оскверняться, не жить в опозоренной обители. Похороню себя живьем в пещере, буду ждать там трубы архангела. Уже секира у древа, все признаки налицо.

Явление Антихриста, запустение вокруг, безверие, охлаждение сердец в кругу братии Христовой. Кто чистый — да очищается, кто оскверненный — да сквернится!

Се, гряду скоро! Эй, гряди, Господи! Аминь!

Знаю уютную пещерку около Витачева, третья долина от Стаек. Давно уже присмотрел ее, когда ловил рыбу для монастыря. Там будет мой последний земной покой. Оттуда пусть и позовет меня ангел Господень при последней трубе.

Боже Милостивый, прости мя грешного, коли я не так рассудил своим убогим разумом. В ожидании Страшного Суда надеюсь на Твое Милостивое решение! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Аминь!..»

Наступил час эксперимента. В зале остались Гореница и Синг Свет погас, только глобус Земли мерцал мягким зеленоватым сиянием. На экране возникло лицо веселого вихрастого парня — инженера Соколенке из Института Проблем Бытия. Он увидел Гореницу, приветливо кивнул.

— У нас все готово. Готовы ли вы?

— Они на месте? — тревожно спросил Гореница.

— Да. В локализованном месте. Публика вне пределов Ботанического сада.

— Санитарная служба?

— Все в ажуре. Не беспокойтесь.

— Как Василий Иванович?

— Трепещет, аки лист осиновый, — засмеялся Соколенко. — Почти в беспамятстве.

— Вы предлагали ему подумать еще раз?

— Куда там! Лучше умру, говорит, нежели откажусь. Хочу хотя бы краешком глаза заглянуть в родной век.

— Так и сказал? — удивился Гореница.

— Эге, «Родной век», говорит. А что? Мне нравится. Лирика…

— Оковы…

— Что вы сказали? — не понял инженер — Оковы времени, говорю. Приятно и страшно. Ну, достаточно. Даю синхронизацию.

Прошу сигнал готовности.

— Даю.

Гигантский глобус покачнулся, поплыл. Вместе с ним поплыло кресло, в котором сидел Синг, сосредоточившись на определенной географической точке в Киеве и фиксируя ее взглядом. В сложной системе хронотрансформатора он был медиатором-индуктором, замыкающим через свою психику две фазы времени — настоящее и прошлое.

— Готовы? — резко спросил Гореница.

— Готовы, — ответила Земля.

— Включаю!

Рефлекторы генераторов за куполом лунного городка окружились еле заметным сиянием. К земному серпу протянулась дорожка, подобная прозрачному серебристому мечу.

— Они исчезли, — громким шепотом отозвался с экрана Соколенко. — Успех, Сергей!

Успех!

— Погоди! — молвил Гореница. — Не говори гоп, пока…

Он не успел закончить фразы. В сумерках зала пророкотала фиолетовая лента молнии. Глобус был охвачен пламенем, он взорвался и разлетелся на части.

Гореница страшно закричал, схватился руками за лицо и упал вниз лицом, словно сраженный выстрелом.

— Сергей! Сережа! — восклицал на экране Соколенко. — Что случилось? Что с тобою?

Лунная хроностанция молчала…

Волна забытья сошла, откатилась. Галя ощутила боль в руках и ногах.

Пошевелилась. Жива!

Раскрыла глаза. Сумрак. Желтоватый свет. Неясные тени. Где она?

В сознание врывались образы, будто несущиеся в вихре листья: призрачная встреча с отцом, поездка в машине, чудовищный финал.

Она поднялась на ноги. Ухватилась за что-то твердое. Это была узенькая кровать, прикрытая жестким одеялом. Скорее! Надо действовать. Совершено преступление, и бандиты убили отца. Боже мой, скорее бы выбраться отсюда! Может быть, он еще живой!

Сквозь узенькое окошечко проникал предвечерний свет. Покачивалась зеленая ветка каштана. С противоположной стороны темнела узкая дверь.

Галя бросилась к ней, толкнула. Она не поддавалась. Девушка начала бить кулачками по дубовым доскам, окованным медью. Звук был невыразительный, глухой.

Обессиленно прижалась к двери. Что ж это такое? Неужели в нашей стране такое возможно? Какое-то злодейское подполье, темница? Хотя бы людей увидеть!

Послышались неясные звуки. Галя закричала. Снова тишина.

— Кто есть живой? — отчаянно заголосила девушка. — Люди!

Что-то зашуршало, дверь со скрипом открылась. На пороге возникла высокая женская фигура в черном. Она держала в руках кувшин с водою, краюху хлеба, еще что-то, завернутое в белый рушник. Женщина была спокойна, сосредоточенна, из-под черного платка на Галю смотрели огромные глаза, обрамленные темными ресницами. Казалось, что взгляд ее сияет в сумраке.

— Ты кричала, сестра?

— Я звала людей, — сдерживая рыдание, ответила девушка. — Меня подло выкрали, увезли сюда…

— Как? — удивилась женщина. — Ты не сама сюда пришла?

— Нет! Отца убили, а я оказалась в плену. Кто бы вы ни были, у вас доброе лицо.

Позовите милицию! Выпустите меня!

— Сестра! — пораженно ответила женщина. — Тебя никто не держит. Мне велено накормить тебя, помочь. А милиция… что это?

— Как? — ужаснулась Галя. — Вы… не слыхали такого слова? Где же я? Неужто за рубежом? Тогда у вас есть полиция. Должен быть закон. Мне нужно к советскому послу или консулу…

— Не понимаю, — покачала головою женщина. — У тебя, вероятно, лихорадка. Вот возьми водички испей. Успокойся.

Девушка судорожно зарыдала, ломая руки. Потом вдруг заметила, что на ней тоже черная хламида.

— Взгляните, они меня даже переодели во что-то монашеское!.. Где я?

— Это православный монастырь, — удивленно произнесла женщина. — Я послушница.

— Монастырь? В каком городе?

— В Киеве.

— В Киеве? — обрадовалась Галя. — Где? Как он называется?

— Выдубецкий монастырь. Я думала — ты знаешь.

— Выдубецкий? — ужаснулась Галя. — Я там бывала. Монахов давно нет. Территорию занимает Ботанический сад. И еще Институт археологии. Старый-престарый священник иногда сидит на лавочке, а больше нет духовных лиц. Слушайте, добрая женщина, вы меня обманываете?

— Горюшко мое, — покачивала сокрушенно головою женщина, щупая Галино чело. — Что же это с тобою? Опоили зельем? Жару вроде нет…

— Не опоили. Я вечером возвращалась домой. Около подворья меня ожидал отец. Я его не видела несколько лет, он куда-то исчез. А тут появился… странный, больной. Рядом — машина.

— Какая машина? — не поняла женщина. — Странное глаголешь. Не слыхала.

— Вы что — никогда из монастыря не выходили? Тут и родились? — смутилась Галя.

— Отнюдь. Я родилась в дворянской семье. Катерина Самойленко. Духовное имя — Мария. Училась в пансионе. А слова твои — странные.

— Почему странные? Разве я говорю что-то неясное? Отец внезапно появился… и начал взволнованно рассказывать что-то о волшебной чаше. И я решила, что он…

— Погоди, — тревожно прервала ее монахиня. — Чаша. Ты сказала — волшебная чаша?

— Да.

— Вот как. Он мне рассказывал о ней…

— Кто?

— Ягу.

— Не понимаю.

— Страшный узел, — прошептала Мария. — Как он привез тебя? На чем?

— Я потеряла сознание. Затем ощутила, как меня перенесли из машины… Будто бы в самолет…

— Огненный вихрь, — сказала послушница.

— Сияние какое-то, полет, забытье, — устало промолвила Галя. — А потом — здесь…

— Это он, — кивнула женщина. — Капкан захлопнулся.

— Что вы говорите?

— Погоди. Твои незнакомые слова. Названия. Где ты жила?

— В Киеве. Ведь это Киев?

— Так-то оно так. Но не тот Киев.

— А какой же? — насторожилась Галя.

— Иной. Чуждый тебе. Ты в каком году жила в Киеве?

— Странный вопрос. В тысяча девятьсот…

— Что? — отшатнулась от нее монахиня. — Иной век? Проклятый! Что ж это он учинил?

— А разве… что? Разве теперь не тот век?

— Нынче тысяча восемьсот восьмидесятый год.

— Как же это? — отчаянно всплеснула руками Галя. — Как это возможно? Кто он — мой насильник?

— Кто он — я уже знаю. — Послушница сурово смотрела на девушку. — А ты кто?

— Я Галя Куренная. Работала сестрою. Училась в медицинском институте.

— Это земное. Я спрашиваю о другом.

— О другом? — не поняла Галя. — О чем?

— Быть может, вспомнишь… может, в сновидении что-то показывалось? Система Ара, Голубое Светило, Ариман…

— Погоди, погоди! Григор мне рассказывал, — прошептала девушка. — Только… откуда же ты знаешь эти названия?

— Григор? Кто он тебе?

— Мой… ну… любимый…

— И он рассказывал тебе об иных мирах?

— Да. Я тоже видела себя иногда на далеких планетах. Иные лица, полеты, непонятные приборы…

— Погоди, — дрожащим голосом отозвалась послушница. — Дай взглянуть на тебя. В глаза. Громовица? — тревожно воскликнула она. — Это ты?

— Громовица? — еле владея собою, переспросила Галя. — Почему ты меня так назвала? Григор называл меня таким именем. Будто бы там, в его видении, я была Громовицей…

— А он? Как он видел себя? Кем?

— Меркурий. Космоследователь…

— Меркурий! — радостно воскликнула Мария. — Все так. Не может быть случайности.

Он же любил тебя там. Вспомни, вспомни!

— Будто в тумане все, — устало ответила девушка, прижимаясь к груди монахини. — Только ощущаю — родная ты.

— Я — Юлиана, — сквозь слезы промолвила Мария. — Уже давно вспомнила. Еще в детстве бредила Голубым Светилом. Жила какой-то двойной жизнью. Родители боялись, приглашали всяких врачей. Я ощущала себя в вечной темнице, под надзором. Устремлялась к волшебным мирам, звала друзей, умоляла, чтобы они пришли, откликнулись. Я мечтала о полете между звездами, читала сказки, легенды, фантастические рассказы. Но все было напрасно. Тупое окружение, насмешливые взгляды. Я ушла в народ, работала учительницей в богатых семьях. Меня побаивались, потому что я рассказывала детям о далеких, чудесных мирах. Родители разыскали меня. Затем — монастырь. Так велели врачи. Монастырь, или желтый дом.

Меня считали сумасшедшей, бесноватой. О тебе тоже так велено говорить…

— Кем… велено?

— Матушкою Агафией. Она всех предупредила. Не обращать внимания на то, что ты будешь рассказывать. О подруга моя! Нас закрыли в страшный капкан!

— Неужели нельзя вернуться? — простонала Галя.

— Из тюрьмы можно уйти, из монастыря можно бежать, но из капкана времени? Куда?

Мы бессильны. Друзья наши разбросаны в иных годах и веках. А Ягу и Ариман имеют страшную силу!

— Зачем мы им?

— Неужели не вспомнила? Зачем мы ушли сюда? Разве твой любимый не говорил?

— Рассказывал. Но я думала — сказка.

— Да. Страшная сказка. Но не печалься, сестра. Держись меня. Нельзя терять надежды.

— Иное время, — склонила Галя голову на руки. — Сон, бред… Я умру от тоски.

Любимый там, за хребтом времени. Чем, как преодолеть чудовищную бездну?

Григор и Василий, одетые в монашеские рясы, вышли из машины, быстро шмыгнули в калитку Ботанического сада. Люди, коих в этот вечер не пускали в сад, перебрасывались репликами, смеялись.

— Неужто до сих пор монахи тут живут?

— Оставьте людей в покое. Это артисты!

— А, наверное, кино снимают! Какие-то аппараты странные поставили вокруг.

— И милиция охраняет. Окружили весь сад!

— Важнецкий, наверное, фильм!

— Исторический!

Григор краем уха слышал все эти слова, реплики, но они уже скользили по сознанию, не затрагивая чувств. Руководитель эксперимента провел их в заросли сирени, остановился на пятачке голой земли среди цветов.

— Вот здесь стойте. Сюда и вернетесь. Сверим хронометры. Так, Все отлично. Через пять минут — начало. Ну, счастливо! До свидания!

Он исчез. Над землею плыл вечер. В небе мерцал узкий серп Луны. Григор взглянул на него, вздохнул. Неужели правда? Неужели свершится?

Василий прикоснулся к его руке, отозвался дрожащим голосом:

— А что, если не выйдет?

— Тихо, Василий Иванович, — застывшими губами прошептал Григор.

Между деревьями видно было колокольню Лавры в ореоле электрических огней, на ее вершине мерцали навигационные красные маяки. В небе появился самолет, замигал разноцветными информерами. Где-то внизу, на Днепре, сигналили теплоходы.

Внезапно что-то случилось. Неуловимое. Почти неощутимое. Голубая волна прокатилась над ними. Василий воскликнул:

— Григор! Лавра!

— Что?

— Пропала!

Григор взглянул на фосфорические стрелки циферблата.

— Не пропала, Василий Иванович! — прошептал он. — Электричество исчезло. Мы уже там…

— Там, — повторил Василий Иванович слово во сне. — Дома!!! Боже святой! Не дай проснуться. Правда твоя. Цветы исчезли. Деревья не те. На Днепре огней нет.

Гляди, гляди…

В самом деле, сумрак погустел. Не видать ни зги. Ни огонька, ни отблеска. Луна, как и прежде, плыла серебряной краюхой среди облаков. Где-то слышалось торжественное пение, протяжное, печальное.

— Вечерня, — дохнул Василий на ухо Григору. — У нас, в мужской обители.

— Пора, — решительно встрепенулся Григор. — Ведите меня к женским келиям.

Они побежали крутою тропинкой вниз. Асфальтовые аллеи исчезли, вокруг были густые кусты, рвы, сухие бурьяны. Остановились возле невысокого серого строения.

Василий молча указал на узкие оконца, в некоторых мерцал слабый свет.

— Зайдешь в эти двери. Затем — налево. Третья по правую руку — келия Гали. А про ту, другую, у нее спросишь.

— А ежели там нет? Тогда где искать?

— В часовне. Там молятся. Правда, они не часто бывали на службе, поскольку бесноватые. Но матушка вынуждала…

— Ну, Василий Иванович! Прощай! Никогда не забуду тебя!

— Прощай, Григор! Ясноокий сынку! — прослезился Василий.

Парень ощутил, как густая борода Василия щекочет ему лицо. Он обнял старика.

Слышно было, как у того глухо стучит сердце.

— Может, останешься в монастыре? Встретишься со своими.

— Пусть им волки будут своими, — горько сказал Василий. — Лучше в кустах над Днепром заночую. Под звездами отдохну. Усну, и приснится мне Храм Красоты.

Веселые дети… и ты…

— Как же ты выйдешь отсюда?

— Знаю калитку в стене. Прощай еще раз, любый сынку! Счастливо тебе вернуться туда, к своим. А я пошлю вам сказку. Слышь? Сказку…

Зашуршали кусты. Никого нет. Только Григор одиноко стоит под звездами перед строгим чуждым строением, слушает молитвенное жутковатое нытье, доносящееся словно из-под земли. Ноги свинцовые, кажется, что он потерял всю силу Шум в ушах. Надо преодолеть странный транс. Вперед, вперед!

Он вошел в темный коридорчик. Толкнул дверь-третью слева. В келийке было темно, у образа Спасителя алела лампадка.

— Галя, — позвал Григор.

Молчание.

Парень включил фонарик, поискал по углам. Кровать, стол. Огарок свечи. Под стенкою шарахнулась мышь. Он устремился назад. Надо бежать в часовню. Быстрее, быстрее! Время летит!

Под ногами скользит глина. Вероятно, недавно прошел дождь. В лицо Григору пахнул аромат ладана, воска. Он ступил на порог небольшой церковки. В свете неярких свечей увидел согнутые фигуры монахинь, золоченые ризы богоматери, суровый лик Христа. Где же Галя? Как ее найти?

— Галя! — громко позвал Григор.

Из-под стены метнулась тень, раскинула руки, словно крылья. Полетела. Обняла тонкими худыми руками. Сумасшедшие глаза засияли фосфорическим огнем.

— Любимый! Ты? Как? Откуда?

— Кто это? — истерически завопила высокая монахиня. — Лукавый! Свят, свят, свят!

Да воскреснет Бог и да расточатся врази Его! Бегите, сестры!

Часовня наполнилась визгом и воплями. Монахини кинулись врассыпную, ломились в открытую дверь. Вскоре Григор остался наедине с Галей. Только одна фигура стояла у алтаря. Затем начала медленно приближаться к влюбленным.

— Как же это, Григор? — рыдала девушка. — Неужто и тебя похитили, бросили сюда?

— Нет, Галя, — взволнованно ответил счастливый Григор. — Я сам пришел сюда.

Эксперимент науки. Я потом объясню. Мы разыскали тебя в прошлом. Установка времени. Надо спешить!

— Я не одна, — трепеща от возбуждения, сказала Галя. — Со мною подруга. Юлиана!

— Знаю. Она тоже уйдет в будущее! Быстрее, быстрее!

Юлиана положила руки на плечи Григора. Тоска далеких миров плыла в ее широко раскрытых очах, прожигала душу парня.

— Так вот где мы встретились, Меркурий? В такой чудовищной воронке, в капкане!

Неужели вам посчастливилось раскрыть его?

— Нас ожидают! — обняв подруг, произнес Григор. — Надо спешить. Быстрее на кручу. Там перейдем в свое время…

— Не так быстро, — послышался спокойный голос у двери. — Мой капкан просто не раскрывается…

Наступило зловещее молчание. Григор оглянулся. К ним подходила высокая могучая фигура в черном. Эластичное трико обтягивало гармоничное тело, в пламени свечей длинные волосы переливались рубиновыми искрами.

— Ариман, — в ужасе произнес Григор. — А я считал, что ты лишь призрак моего подсознания!

— Ага! Узнал! — Ариман удовлетворенно засмеялся. — Чудесно. Итак, разговор будет реален, не в бреду.

— Чего тебе надо, демон? — высоким резким голосом воскликнула Юлиана. — Почему вечно преследуешь нас?

— Не я, не я, романтическая девчонка! Это вы устремились в хаос трехмерности, чтобы разрушить эволюционную программу. Но забыли, с кем имеете дело! Где вам тягаться со мною, держащим в руках все нити причинности? Взгляните, как легко я разорвал ваши связи. Горикорень там, в будущем, вы — в оковах прошлого. Голое знание духа и ни атома возможностей! Отчаяние! Понимаю и сочувствую! Я ведь не церковный диавол! Я — дитя высочайшей эволюции, родной и для вас. Послушай, Меркурий! Не суетись, не ищи выхода. Его нет! Хроностанция на Луне разрушена, Горикорень мертв!

— Мертв! — прошептал Григор. — Ты сеешь лишь горе и разрушение, Ариман!

— Не я виновен в том, — угрюмо возразил Ариман и, протянув руку к парню, властно произнес: — Ты предал! Я верил тебе. Знаю — тебя вела любовь, но это не оправдывает преступления.

— Месть? — горько отозвался Григор. — Как низко ты пал, Ариман!

— Я не мщу! Я только меч справедливости. Вам придется признать мое всесилие.

— Чего же ты желаешь? — спросила Галя, все еще не веря своим чувствам и глазам.

— Ужасный призрак, что тебе надобно?

— Какие р-р-романтически-мистические слова! — насмешливо подхватил Ариман. — Узнаю Громовицу! Впрочем, тебе далеко до той, что оставила Ару!

— Я стану такой! — гордо ответила Галя.

— Без моей воли? Никогда! Вы не выйдете из пасти Хроноса! Вечно будете блуждать в его спиралях. Только я могу предложить спасение!

— Какова цена? — отозвалась Юлиана-Мария.

— Предлагаю мир. Я все забуду. Вы вернетесь в родную систему. Зачем вам хаотические миры трехмерности? Согласен — я тогда во многом просчитался, проект оказался порочным. Но не время теперь дискутировать. Я — реалист. Пусть Земля идет своим путем. Для вас найдется прекрасная судьба в мирах иных…

— Ты такой добрый, — иронически молвил Григор. — Такой справедливый. Но ведь что-то потребуешь за это?

— Догадливый! — остро взглянул на Григора Ариман. — Не растерял своих качеств.

Безусловно, за все следует платить. В этом случае цена невелика…

— Какова?

— Незначительный эксперимент. Вот чаша, Громовица, держи!

Он швырнул мерцающую чашу, девушка подхватила ее на лету.

— Это — тайна. Нам необходимо разгадать сущность субстанции, возникающей там.

Это связано с тобою, Громовица. Ты как-то связала судьбы Ары и судьбы Земли сокровенною цепью. Я жду: или ты станешь моей помощницей и согласишься разгадать тайну чаши, или…

— Или что? — тревожно переспросила Галя, глядя на чашу.

— Или вы никогда не увидите не только будущего или родной системы, но и настоящего…

В голосе Аримана звучали угрожающие нотки. Он поднял руку. На пороге выросли еще какие-то фигуры. Замерли.

— Я жду.

Чаша внезапно озарилась голубым сиянием, в ней заискрилась рубиновая капля. На лице Гали отразилось удивление и страх.

— Вновь то же самое…

— Верни чашу, — грозно молвил Ариман. — Это то, что мне надобно. Таинственная субстанция…

— Я не верну, — твердо сказала девушка. — Она моя!

— О мизерия! — пренебрежительно захохотал Ариман. — Я думал, у вас больше рассудительности! Ягу!

Григор выступил вперед, закрыв собою Галю и Юлиану. Ариман снова захохотал.

— Ягу! Устраните его! Чашу и субстанцию — в анализатор! Мне надоела эта комедия!

Черные фигуры устремились к Гале, намереваясь вырвать чашу из ее рук. Но какая-то неведомая сила мощно отшвырнула их. Послышались проклятия, вопли.

Ариман замер от неожиданности. Григор переглядывался с девушками.

Возле алтаря внезапно появилось ярко-зеленое сияние. Оно пульсировало, раскрывалось напряженной спиралью. Из той динамической пульсации вырисовывалась фигура человека. Лазоревое тело, ярко-синие волосы, аквамариновые, будто морская вода под солнцем, глаза.

— Гориор! — радостно воскликнул Григор, не веря своим очам. — Гориор, творец сказки!

— Корсар! — содрогнулся Ариман. — Почему явился сюда? Зачем стал на моем пути?

— Ты забыл о Космическом Праве, — сурово ответил Гориор. — Ты преступил крайний предел. Они шли без щита силы, только нежное человеческое сердце — беззащитное и сострадательное — вело их, защищало, подсказывало путь во мраке. А ты бросил против них мощь Системы Ара! Это предел падения!

— Ты тоже вмешался, — злобно сказал Ариман. — Ты дал им чашу!

— Неверно! Это — наследие земных поколений. В нем — напиток бессмертия. Ты жаждал вечно истощать их силу безнаказанно, но ты — просчитался. Из их мучений выросло зерно Вечности. Пейте вино Вечности, друзья! Пей, Громовица!

Девушка поднесла чашу к устам, глотнула жидкости. Передала друзьям.

— Свершилось! — произнес Гориор, поднимая руку вверх. — Сомкнулись потоки времени. Было, есть и будет — становится ЕДИНЫМ ТЕПЕРЬ. Люди Земли и мыслящие существа ноосферы объединяются огнем любви и подвига. Слышишь, Ариман? Ты — бессильный отныне…

— О нет! У меня для вас еще достаточно стен и загадок, — зловеще ответил Ариман.

— Не думайте, что так просто для существ трехмерности выпутаться из объятий древнего змея!

— Знаю! — сурово загремел Гориор. — Сколько веков твои многоликие слуги опутывали людей паутиною суеверий, догматов, мистики и утилитарных стремлений!

Законы, законы, законы! Множество стен вокруг пламенного сердца Прометея! Но смотри — горит твоя паутина на костре познания, путь в космическую беспредельность открыт, и его не закроет никто — ни религия, ни тирании, ни хитрость, ни лесть, даже те, кто открыл его, — даже ученые!

Твои жрецы превращали людей в марионеток грозного, неведомого судьи. Под знаком незримого деспота клокотал, захлебывался кровью и вопил от ужаса и боли мир.

Достаточно! Пора людям освободить свои титанические силы, чтобы вернуть сужденный им путь — неизмеримые горизонты жизни в мирах мысли и духа!

Слышите, друзья? Идите в жизнь и творите новые заветы — не заветы судьи, а Заветы Любви. Мы обязаны это сделать для Мира Свободы, который творится подвигом вашего века.

Людям говорили: не убий!

А я говорю: выходите из вчерашнего мира унижения и рабства, где неустанно гуляет смерть, станьте бессмертными! Невозможно убить никого и ничего, все сущее вечно и нетленно! Уйдем в Царство Свободы, где смерти уже не будет!

Вам говорили: не укради!

А я говорю: разве можно что-либо украсть в едином мире, где все принадлежит нам и где мы станем лишь частицами необъятного целого? Матерь Беспредельности отдает нам все свое звездное богатство!

Людям твердили: не противьтесь злу!

А я заклинаю: испепелите проклятый мир, где зло свило себе тысячелетнее гнездо и расплодило мириады змеи. На новой ниве взращивайте пахучий цветок светоносной жизни, куда злу вход закрыт! Отныне путь ваш туда, где нет вражды и проклятий!

Миры играют новыми, волшебными творениями! Друзья! Миры творятся непрерывно, как радуга в грозовых облаках! Не бойтесь! Оставьте тьме тьму, а вы — Сыны Света — идите в страну Знания и Любви!

Законы ограничения, деспотии и пустой веры не оправдали себя. Они прокладывали глубокую, непролазную колею там, где нужна была стихийная игра интуиции, связывали, где крылья искателей устремлялись в небо, усмиряли, где накоплялась молния революции и восстания! Слышите, Братья! Отныне — час Любви и Свободы!

А ты, Ариман, разорвал свою связь с живым потоком человеческого Разума. Ты и твои многоликие слуги. Мог бы отказаться от пути разрушения, но не захотел. Ты уже не человек. Ты — Античеловек! ХОМО САТАНИС! Исчезни прочь с Земли, она тебе уже не подвластна! Врата трехмерности падут — и необъятность ноосферы ждет Птиц Свободы!

Растаяли фигуры Аримана и его спутников. Тишина залегла в часовне. Искрами переливалась пламенная жидкость в чаше. Григор и девушки не могли промолвить и слова от потрясения. Наконец Юлиана протянула руки к Гориору и умоляюще спросила:

— Как нам поступить? Неужто оставаться здесь? Ариман исчез, но капкан времени остался?!

— О нет! — весело засмеялся Гориор. — Сила далеких миров смыкается с силою Земли. В прошлом нечего вам делать. Судьба Вселенной решается там, в грядущем, во фронтовом бытии. Вы — люди! Возвращайтесь к друзьям. Там тяжко, там смерть, страдания, голод и ужас ядерной угрозы. Но кто же восстанет против безумия искаженного разума? Берите ответственность за судьбы миров на себя. Горикорень тяжело ранен, но Черный Папирус и Чаша Бессмертия помогут исцелить его. Где-то пробиваются в чаще мира Чайка, Владисвет, Сократ, Инесса, тысячи неведомых героев. Ищите их, несите им чашу бессмертия, освященную подвигом поколений.

Выводите плененный разум в миры Свободы! Приготовьтесь, я помогу вам вернуться в будущее. Туда, туда, друзья, где мыслящие существа рвут оковы трехмерности, где роботы жаждут стать людьми, где разобщенные миры протягивают руки друг другу над бездною веков и пространств, где всходит зарница Любви над измученной Землею!

Фигура Гориора таяла. И таяли серые стены часовни. Полыхал рассвет над Днепром, и сверкали огни на колокольне Лавры. Голубые искры угасали там, где стоял недавно Звездный Корсар. А в ушах пораженных друзей эхом звучали его последние слова:

— Бейте в скалу Времени! Она падет! Эй, звездные корсары, почему приуныли? Кто жаждет вечного веселого приключения — за мною! Космические бури желают поиграть с вашими пламенными парусами!..

1971–1988