Тедо и Симон живут рядом. Симону восемьдесят два года, а Тедо девяносто пять лет, но все это приблизительно: ни тот, ни другой из них точно своих лет не знает.

Один раз скажут больше, другой раз меньше.

Симон ходит опираясь только на палку, а Тедо уже без костылей и шагу сделать не может.

Симон устроил у своих ворот скамейку. У дома Тедо лежит камень.

Если погода не очень плохая, старики целыми днями сидят вместе: то у дома Симона, то у дома Тедо.

Если Симон выйдет на улицу первым, то к нему медленно подходит Тедо и садится рядом с ним на скамейку. А если Тедо уже сидит на своем камне, то Симон подходит к другу и садится на землю около него, облокотившись на камень.

Оба старика любят вспоминать молодость, любят хвастаться своим удальством.

Симон говорит:

— Я удалец был в молодые годы! И где только я не бродил: побывал в стране лезгин, в стране армян и даже бывал в Кабарде.

— Кому ты это рассказываешь, Симон? — сердито отвечает Тедо. — Вот я бродил: нет уголка в мире, где я не побывал! Я был в Кабарде, в Баку, во Владикавказе много раз и даже до Москвы добрался. Вот я был удалец так удалец! Ты это должен знать, Симон!

— Тедо, ты рассказывай это своим внукам, — они поверят, а я твой сосед. Ты ни разу не переправлялся через ущелье Дарьяла! Вот я — другое дело: я столько раз переезжал через него, что даже счет потерял.

Тедо не сердится, — он только меняет свою позу и говорит спокойно:

— Вон, Симон, там, под ореховым деревом, играют ребятишки. Позови их и повтори им то, что сейчас сказал. Они поверят. Если ты когда-нибудь и ходил по Дарьялу, то это могло быть только тогда, когда по Дарьялу даже и дети могли безопасно проходить.

Так спорили старики о своем удальстве, но дело не доходило у них до большой ссоры; да они один без другого и жить бы не смогли.

Иногда речь у них шла и о царях.

Симон говорит:

— Царей в мире три.

Тедо не соглашается и отвечает:

— Нет, Симон, царей в мире пять.

— Ну хорошо, пять, но из всех царей самый сильный русский царь.

— Это верно, Симон, — говорит Тедо и продолжает: — А самый большой помещик — наш князь Гарсеван.

И тут Тедо начинает рассказывать о Гарсеване:

— Раз как-то Гарсеван был в России в гостях во дворце у царя.

— Да нет же, Тедо, не Гарсеван был в гостях у царя, а отец его, Росеб, — возражает Симон.

Но Тедо стоит на своем:

— Опять ты споришь, Симон! Ведь я знаю это дело как свои пять пальцев… Слушай, как это было. Царю кто-то подарил коляску с тройкой вороных, царь сел, чтобы прокатиться, но наш Гарсеван остановил его. «Стой, царь! — сказал он. — Не садись, коней надо сперва попробовать». Царь послушался Гарсевана и говорит человеку, который подарил коней: «Прокатись в коляске, а я отсюда посмотрю, что за кони». Тот отговаривался по-разному, но царь приказал, а слову царскому нельзя перечить. Сел человек в коляску, тройка понеслась, проскакала сто сажен — грянул взрыв!.. И коляска, и кучер, и хозяин коляски, и кони — все превратилось в клочья! Тогда царь посмотрел на Гарсевана и сказал: «Ты меня спас от верной смерти. Бери, Гарсеван, полцарства!» Наш князь ответил: «Нет, не возьму, я спас тебя по дружбе».

Тут Симон спрашивает:

— А Гарсеван так и не взял полцарства?

— А на что это ему нужно? Его собственным землям предела нет!..

Так разговаривали старики на скамейке или у камня.

Однажды утром Симон, выходя из дома, увидал во дворе початок кукурузы, поднял его и бросил несколько зерен курице, которая вертелась у него под ногами. Тогда Симону пришла в голову хорошая мысль: «Что я даром сижу? Дай, откормлю курицу и потом продам ее за хорошую цену…» Бросает он курице зерна, а та подбирает.

Вот, опираясь на костыли, к скамейке приблизился Тедо.

— Что ты делаешь, Симон?

— Что делаю? Откармливаю курицу к Георгиевому дню.

— Откармливаешь курицу? — недоверчиво произнес Тедо, садясь на скамейку рядом с Симоном.

— Конечно, откармливаю — это для меня привычное дело.

И чтобы еще более поразить Тедо, Симон начинает рассказывать:

— Однажды мы откармливали поросенка к пасхе. Не помню, сколько лет прошло с тех пор, а кажется, что это случилось в прошлом году… Так вот, когда закололи поросенка, все селение сбежалось: сало было, поверь, Тедо, вот такой толщины!.. Да нет, что я показываю… Не в четыре пальца — надо прибавить еще и большой палец… Вот такой толщины было то сало!..

Тедо ответил недоверчиво:

— Э-э, Симон, такого сала не бывает ни у поросенка, ни у взрослой свиньи.

— А вот у того поросенка было, Тедо…

Симон хотел еще что-то рассказать про поросенка, но Тедо встал и отправился к себе домой, проворнее обыкновенного передвигая свои костыли.

— Куда ты, Тедо?

Тедо ковылял, ничего не отвечая. Симон остался один, удивляясь, куда это Тедо мог уйти?..

Но вот Тедо показался опять; в руках у него початок кукурузы. Идет Тедо не торопясь, переставляя костыли, оглядывается назад, бросает зерна, а за ним, переваливаясь с боку на бок, идет серая утка.

Приблизился Тедо к Симону и сказал:

— Ты свою курицу откармливаешь к Георгиевому дню, а я свою утку кормлю к пасхе. Кушай, утя, утя…

Так и пошло около скамейки и около камня: «цып, цып», да «утя, утя»… Забыли старики про царей, про князей, про собственное удальство, только и было разговору о курах и утках.

Курица и утка тоже привыкли к старикам и никуда от них не отходили.

— Смотри, Тедо, — говорил Симон, — как округлилась моя курица.

— Нет, ты посмотри, Симон, на утку, — отвечал Тедо. — Она от жира ноли еле передвигает.

— Что там утка!.. — отвечал Симон. — Наш князь Гарсеван ест только курятину.

Но Тедо не сердился и отвечал спокойно:

— Ты хочешь равнять курицу с утками? Ты, видно, не слышал: царь курицу близко не подпускает к своему дворцу, — он ест только утятину.

Так шли дни, наполненные новыми думами, новыми радостями, а курица с уткой и в самом деле жирели.

Однажды в жаркий, летний полдень Тедо, поставив ладонь щитом над глазами, взглянул в сторону лесистой горы.

— Посмотри-ка, Симон, что это за всадники?

Посмотрел Симон и ответил:

— Отсюда нельзя определить: всадники, четыре, пять… Цып, цып, моя курочка…

Некоторое время всадников не было видно, — дорога пошла по оврагу. Но вот они показались на ближнем холмике.

— Утя, утя! — сказал Тедо, кормя утку. — Знаешь, Симон, кто это такие?

— Цып, цып! Кто?

— Сам Гарсеван со своими слугами и со сворами собак.

Симон посмотрел пристальнее:

— Да, так и есть. Видно, с охоты: охотничьи сумки на них.

Всадники остановились около орехового дерева, слуги спрыгнули с коней; двое из них кинулись помогать князю слезть. Сын князя, семнадцатилетний парень, соскочил сам и бросил поводья слуге. Один из слуг поставил под деревом походный стульчик для князя, но Гарсеван прилег в теми на зеленой траве, положив голову на ладони.

Симон и Тедо встали со своих мест и обнажили головы в знак почтенья к прибывшим.

Долго их никто не замечал. Но вот подошел к ним княжеский сын Миха; он тронул костыли Тедо и сказал с улыбкой:

— Это что же? Ты думаешь, что на четырех ногах легче ходить? Думаешь, лошадь на четырех ходит, бык тоже так ходит — чем ты хуже?

Слуги засмеялись. Миха тронул пальцами бороду Симона:

— Отчего твоя борода так пожелтела? Ее над очагом коптил, что ли?

Старики смущенно молчали.

Миха рассеянно стал смотреть по сторонам, ища себе новой забавы. Один из слуг уже раздувал огонь, другие присели на бугорке и говорили вполголоса.

Старики стояли под солнцем с обнаженными головами.

Вдруг ружейный выстрел рассек знойный воздух. Все оглянулись; вздремнувший было князь Гарсеван поднял голову.

В руках молодого князя дымилось ружье; он, хохоча, указывал рукой на что-то.

— Смотрите, смотрите, разве я плохой стрелок?!

В нескольких шагах от него билась в пыли курица Симона.

— Возьми, Габо, — сказал Миха, обращаясь к слуге, который сидел над костром, — зажарь ее: это повкуснее всей твоей дичи.

Симон, опершись на палку, смотрел на свою курицу, к которой подходил Габо. Курица последний раз ударила крыльями и замерла.

Тедо смотрел на Симона.

— Утя, утя, — тихо сказал он, — пойдем домой.

— Габо! — послышался голос Гарсевана. — Посмотри, как разжирела эта утка! Возьми ее и приготовь мне на завтрак: она хороша с красным вином.

Габо сделал шаг и схватил утку.

Тедо и Симон сели на скамейку.

— А я думал, что будешь смеяться надо мной, Тедо, — сказал Симон…

С минуту Тедо не мог ничего ответить, потом сказал:

— Нет, оказалось, что твоя курица не хуже моей утки.

Давным-давно это было.

В Большой Кабарде, на опушке дремучего леса, стоял одиноко чудесный дворец. Чужеземцы, которым доводилось проезжать мимо, всегда поражались его невиданной красоте.

Они останавливались на дороге у дворцовых ворот и спрашивали встречных:

— Какому счастливцу принадлежит этот дворец?

Им отвечали:

— Богатейшему и благороднейшему князю Дзанхоту!

— О! о! Слышали, слышали мы о Дзанхоте, слышали о его богатстве и величии, — отвечали чужеземцы и продолжали свой путь.

У одного из крыльев дворца, в стороне от большой дороги, белело красивое высокое здание. Князь Дзанхот построил его для своей единственной дочери Ханиффы.

Часто сидела она там у окошка и смотрела вдаль — на леса, на путников, проезжающих по дороге, а лунными ночами, погруженная в светлые девичьи думы, любовалась далекими звездами.

Наступало лето. И тогда Ханиффа с девушкой, своей служанкой, бегала вокруг дворца, резвилась на зеленом лугу и собирала цветы.

И так — веселая, беззаботная, счастливая — провела она свои девичьи годы.

Когда же исполнилось Ханиффе пятнадцать лет, не только в Большой Кабарде, но и далеко за ее пределами стали говорить о красоте единственной дочери князя Дзанхота.

Во всей Кабарде и в окрестных краях не осталось вскоре ни одного жениха из самых доблестных юношей, кто бы ни побывал в доме Дзанхота и не посватался к Ханиффе.

Но все они печально возвращались от князя, получив один неизменный ответ:

— Ей еще рано выходить замуж!..

Многие из богатейших и почетнейших кумыкских ханов и знатнейших кабардинских князей сватали Ханиффу по два, а то и по три раза, но и они получали все тот же непреклонный ответ:

— Ей еще рано выходить замуж.

Старый Дзанхот безгранично любил свою красавицу дочь и никогда не принуждал ее поступать против воли.

Потому-то, даже тогда, когда жених очень нравился самому князю, он, не желая огорчить дочку, не давал своего отцовского согласия.

Но вот собрался сватать Ханиффу знаменитый по всей Осетии Тогоев Тега из Даргавского ущелья.

Это был тот самый Тега, что при любой тревоге всегда скакал впереди всех.

Это был тот самый Тега, которому однажды шестеро грабителей устроили засаду, но постыдно бежали, как только завидели его на коне.

Это был тот самый Тега, о котором днем и ночью, во сне и наяву мечтали все горские красавицы.

И вот теперь он оседлал своего чудесного арабского скакуна и отправился в Большую Кабарду сватать дочь князя Дзанхота — Ханиффу.

— Ну, теперь Ханиффа сосватана, — сказали люди.

И до Ханиффы не раз долетали вести о красавце и храбреце Тега, и сама она давно хотела его видеть.

Дзанхот радушно принял дорогого гостя. Он и мечтать не мог о лучшем зяте и очень хотел, чтобы каш ризная дочка согласилась наконец выйти замуж.

Понравился Тега и самой Ханиффе. И про себя она подумала: «Вот оно, мое счастье!»

Однако когда ее спросили, выйдет ли она за Тега, она, высокомерная, дала тот же ответ, что и другим женихам:

— Я еще не хочу выходить замуж!

Так много и так восторженно говорили о красоте Ханиффы, к ней сваталось столько прекрасных юношей, что это вскружило ей голову, и она уже перестала понимать, чего хочет.

С первого взгляда полюбила она Тега, согласна была выйти за него хоть завтра, но еще больше ей хотелось, чтобы в народе разнеслась весть о том, что неприступная Ханиффа отказала даже доблестному Тега.

Потому-то она и сказала:

— Я еще не хочу выходить замуж.

Тега тоже понял, что если он еще раз приедет к Дзанхоту сватать его дочь, то Ханиффа наверняка согласится, и потому он покидал дом гостеприимного князя не очень опечаленным.

Но Ханиффа этого не могла стерпеть.

Выехал Тега с княжеского двора и начал джигитовать перед окнами невесты.

Ханиффа украдкой посмотрела в окно.

«Отважен, ловок, красив Тега, ничего не скажешь о нем дурного», — подумала она. Но в ту же минуту в ее капризной головке зародилась другая озорная мысль. Она выглянула из окна и, задорно смеясь, сказала Тега:

— Ха-ха-ха! Тебе так же к лицу джигитовка, как мешку половы.

Конь стал как вкопанный.

Тега укоризненно покачал головой, бросил взгляд вверх — на окна Ханиффы — и ответил обидчице так:

— Гордая девушка! Ты когда-нибудь вспомнишь сегодняшний день!..

Потом он хлестнул коня плетью и улетел как стрела.

— Какая я несчастная! — только и могла сказать себе Ханиффа.

А Тега уже скрылся в лесу.

Ханиффа думала, что Тега опять приедет свататься к ней. Но прошел целый год, а он так и не показался. Тогда девушка стала грустить, и день ото дня все сильнее.

— Какая я несчастная! — твердила она себе. — Нет, не вернется он больше ко мне. Свое счастье собственными руками бросила я в бездонную пропасть…

Словно сговорились с Тега и другие женихи. После его отъезда никто из них даже близко не подъезжал к дворцу князя Дзанхота.

Но вот разнеслась по Кабарде и проникла далеко за ее пределы новая весть: молодой кабардинский князь Тасолтан женится на Ханиффе.

Он и раньше сватался к ней, но получил отказ.

И знатным происхождением, и несметным богатством Тасолтан не уступал Дзанхоту.

Мужеством и храбростью никто его не превосходил во всей Кабарде.

Князю Дзанхоту и раньше хотелось выдать свою дочь за Тасолтана, но тогда Ханиффа отказалась, и он не стал настаивать.

Но теперь Ханиффа не сказала Тасолтану, как раньше: «Я еще не хочу выходить замуж».

Напротив! Потупив взор, она даже поторопилась стыдливо шепнуть:

— Да, я согласна!

И князь Дзанхот стал готовить Ханиффу к свадьбе. От зари до зари ткали ковры, шили свадебные наряды. Искуснейшие золотых дел мастера чеканили золотой свадебный пояс невесте, золотые нагрудные пуговицы и другие украшения. Отборные быки, овцы и куры уже откармливались для свадебного пира.

Однако чем ближе был день свадьбы, тем грустней становилась Ханиффа.

С утра до вечера, печальная и унылая, бродила она по дворцу и дворцовому саду, выбирая самые дальние глухие закоулки.

— Уж скоро, скоро уйду я из этого дома, — говорила подругам Ханиффа, — не увижу больше эти цветы, эти деревья…

Полная тяжких и горестных дум, пошла однажды она на берег реки, где прежде так любила купаться, а в ясные, солнечные дни весело играть со своими служанками на душистом лугу.

И теперь Ханиффе захотелось полежать на зеленом ковре.

Но как только она прилегла, глаза ее увидели нечто такое, от чего она мгновенно побледнела, словно белое полотно, а потом залилась алой краской до самых ушей.

Перед ней стоял так хорошо памятный ей конь Тега. Привязанный в сторонке к дубу, он щипал сочную траву.

Ханиффу словно заворожили. Мысли бурей помчались в ее голове, и она уже не могла понять, где она и что ей делать.

То ей хотелось остаться и встретиться с Тега, то стремглав бежать, как от страшной опасности.

— Нет, бежать! — воскликнула Ханиффа, обернулась назад — и лицом к лицу встретилась с Тега.

На его лице, полном тоски, брови были сурово нахмурены. И Ханиффа затрепетала от страха.

Тега взял девушку за руку.

— Пойдем со мной, — сказал он ей.

И Ханиффа — неприступная, строптивая Ханиффа — покорно пошла за ним.

Она хотела что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу.

Тот, кого она так любила, кого так долго ждала, наконец появился. Но как грозны были его нахмуренные брови!

Еще несколько шагов, и они дошли до дуба.

— Садись, красавица моя, на коня! — сказал Тега.

Ханиффа не выдержала и зарыдала.

— Куда ты хочешь меня увезти? Я же просватана! — воскликнула она сквозь слезы.

— Это никому не помешает! — спокойно возразил ей Тега. — Или ты, может, думаешь, что я тебя похищаю в жены? Нет, красавица моя, это было возможно когда-то, но теперь тому не бывать. Любил я тебя тогда всей душой, хотел назвать невестой… А ты? Припомни-ка тот день, когда ты бросила из своего окна мне, джигиту, такое оскорбление! Нет, дьяволицу я не возьму себе в жены. А что до оскорбления… За оскорбления я привык уплачивать вдвое…

— Пусти, пусти меня! — снова взмолилась девушка и попыталась вырваться из стальных рук Тега.

Пустое! Разве слабенький мышонок может освободиться из цепких кошачьих когтей?

Легко, словно перышко, вскинул Тега Ханиффу на седло, вскочил и сам на коня.

Резко свистнула плеть, и чудесный арабский скакун в мгновение ока скрылся в густой лесной чаще.

Девушка снова попыталась вырваться, позвать на помощь, но Тега и бровью не повел.

Вдруг Ханиффа замолкла и как-то странно изогнулась.

— А, голубка моя! Ты, наверное, ищешь свой кинжал? — улыбнувшись, сказал Тега. — Не трудись, дорогая, твой маленький позолоченный кинжал у меня. Не беспокойся, он не пропадет, а потом вернется к тебе.

Когда они заехали глубоко в чащу леса, Тега остановил коня, соскочил с него, ссадил и Ханиффу.

— Остановимся тут, дальше ты не поедешь, — заявил Тега.

— Не губи меня, Тега, — зарыдала опять девушка.

— Нет, дело это давно решено! Помнишь тот день? Вот тогда-то ты себя и погубила…

Тогда Ханиффа шагнула в сторону, высоко подняла голову и, указывая рукой на кинжал, попросила:

— Тега, возьми кинжал и убей меня!

— Тега женщин не убивает! — ответил он гордо.

— Тогда выслушай меня! Не думай, что я, обесчещенная, выйду замуж! Я говорю тебе: не только не выйду, но и ни единого дня после этого жить не стану! Выбирай: или убей меня здесь, или отпусти…

— Оскорбление должно быть возмещено оскорблением, — неумолимо отвечал Тега.

— Да, оскорбление должно быть возмещено оскорблением, — горько повторила за ним Ханиффа, склонив голову. — Но я уверена, что Тега, чье благородство и мужество славятся от моря до моря, не может не внять мольбам беспомощной девушки…

— Скажи, что ты хочешь, но помни, что оскорбление смывается только оскорблением, — возразил ей Тега.

— Да, оскорбление смывается только оскорблением, — вновь подтвердила Ханиффа, сняла с пальца алмазное колечко и протянула его Тега с такими словами:

— Возьми это кольцо в знак того, что после моей свадьбы я одну ночь буду принадлежать тебе…

Взял Тега колечко, попробовал надеть его на свой мизинец, но, увидев, что оно не налезает и на ноготь, улыбнулся.

И тогда Ханиффа стремительно бросилась к Тега и, маленькая, стройная, повисла у него на шее.

— Я хочу, хочу, Тега, быть только твоей, только твоей, — прошептала она.

Но Тега, гордый и благородный Тега, уже вскочил в седло, еще раз улыбнулся девушке и стрелой помчался по узкой тропинке, среди могучих стволов вековых деревьев.

Долго-долго глядела Ханиффа ему вслед, смотрела сквозь слезы, пока он не скрылся за деревьями, и потом, печальная, пошла домой.

Гиго решил отпраздновать пасху по-богатому.

Он и в прошлые годы справлял праздник неплохо: у него на столе бывали утки и даже гусятина. Но теперь он задумал нечто необыкновенное.

За два месяца до пасхи Гиго с женой своей Пело, подсчитав запасы, решили: «Слава богу, мы не бедняки. Если даже уплатить подати, то у нас еще останутся пять кур и три поросенка».

Муж сказал:

— Знаешь, жена, что я придумал?

— Купить Мело сапожки?

— Нет. Давай справим пасху так, чтобы соседи удивились.

— Справим, но не надо забывать и о нашей дочке: купим ей какую-нибудь обновку, чтобы и она была одета не хуже остальных детей.

— Много ли для нее нужно? Но знаешь ли ты, что я хочу сделать?

— Что?

— Всех удивить.

— Чем же?

— Сами съедим на пасху поросенка.

Предложение мужа понравилось Пело, но все же она возразила:

— Ну и придумал!.. А что мы будем делать потом, когда съедим его?

— Ничего с нами не случится. Приходит день — приносит и пищу для себя.

Гиго и Пело выбрали поросенка и начали его откармливать.

Хорошо жилось поросенку, он с каждым днем наливался жиром. Пело, Гиго и дочь их Мела отдавали ему последний кусок.

— Видишь, Пело, — говорил жене Гиго, — как он жиреет!

— А как же иначе? — отвечала Пело.

Тут девочка вмешивалась в разговор, спрашивая:

— А скоро будет пасха?

— Скоро, скоро, мое солнышко!

При встрече с соседками Пело старалась навести разговор на поросенка. Она начинала так:

— Вот вспомнила я о поросенке, которого мы откармливаем к пасхе… Никогда не думала, что поросенок может так разжиреть.

Иногда она сочиняла о поросенке целые небылицы:

— Да, чуть не забыла рассказать… Знаешь, наш красивый кувшин разбился.

— Ах, как же это случилось? — спрашивала соседка.

— Поросенок, — отвечала Пело, — которого мы откармливаем, разыгрался с жиру и сбросил кувшин с полки.

На нихасе[1] Гиго тоже старался заговорить о поросенке. Это всегда воодушевляло его. Какую бы тяжелую работу он ни выполнял, в каком бы плохом настроении он ни был, но, вспомнив о поросенке, он все забывал и начинал работать бодрее.

Все жители селения знали, что у Гиго откармливают к пасхе поросенка. Говорили:

— Хорошо Гиго живет! Слышали, какого он поросенка откармливает?..

В субботу перед пасхой Гиго взял Пело за руку, повел ее в хлев, показал ей поросенка и сказал взволнованно:

— Видала ли ты, жена, когда-нибудь такого жирного поросенка?

Пело была согласна с Гиго, но все же по привычке возразила:

— Действительно, он жирный, но я в молодости видела в Тифлисе поросят еще пожирнее.

— Конечно, в Тифлисе попадаются жирные поросята, но вряд ли они могут сравниться с нашим. Ты посмотри, сколько в нем жиру!

— Да что и говорить — хорош!

— Погляди, погляди, жена, какой жирный! — говорил Гиго. — Поверь мне, он может украсить не только наш стол, он украсил бы стол князя.

Но Пело возразила по привычке:

— Нет, он может украсить даже стол самого царя!..

— Пойдем готовиться к завтрашнему празднику! — сказал довольный Гиго.

Муж и жена вышли из хлева. Навстречу им из дому выбежала Мели.

— Мама, пасха сегодня?

Мать подняла босоногую девочку на руки:

— Завтра, завтра, мое солнышко!.. Завтра ты будешь есть поросенка.

Девочка спрыгнула с рук матери и начала плясать, напевая:

— Завтра пасха, завтра пасха!..

— Я принесу поросенка сюда, — сказал Гиго и вынул нож.

В этот момент злобно и заливисто залаяла собака: у ворот стояли поп и дьякон.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказала Пело, кланяясь, — как живете?

— День выдался хороший, и мы с отцом дьяконом пошли погулять.

— Конечно, батюшка, устали вы. Весь пост молитесь за нас…

— Богу служим, — ответил священник.

Гиго было неудобно, что священник и дьякон стоят у ворот, и он сказал:

— Заходите — посидите у нас немного, будете дорогими гостями.

Поп посмотрел на дьякона и вошел, тяжело ступая, в дом Гиго.

Кто в ущелье не знает попа Иосеба! Щеки у него готовы лопнуть, а о брюхе его рассказывают даже в соседнем селе.

Иосеб очень любил курятину, любил и свинину, но все же больше всего ему по вкусу куриные крылышки и ножки: на поминках и пирах он говорил всегда: «Ножки и крылышки от всех кур носите сюда».

Как только принесут лакомое кушанье, поп широким крестом осеняет стол, аккуратно засучивает рукава, берет ножку или крылышко обеими руками и начинает есть.

С жителями села он живет дружно. В чужой дом входит, как в свой собственный, и спрашивает: «Как живете-поживаете?»; потом говорит: «А как у вас с закуской и выпивкой?». Поп Иосеб не горд, и в доме бедняка у него кость не становится поперек горла.

Поп приветлив и красноречив. Стоит его послушать, когда он начинает давать крестьянам полезные советы! Ест отец Иосеб, утирает рот ладонью и говорит в промежутках:

— Мяса надо кушать побольше. Сырой воды не пейте, пейте вино. Дом нужно строить высокий, с большими окнами, чтобы в комнатах было светлее, а то вот не видишь, что ешь. Не утомляйтесь слишком работой.

Вот какие хорошие советы дает Иосеб людям.

Иосеб народ любит, о народе заботится. Вот и сейчас, войдя в дом Гиго, он сказал:

— Ну, как живете-поживаете? Как ваша девочка? Какой у вас урожай?

Отдышавшись от этой речи, поп посмотрел на дьякона и сказал Гиго:

— Гиго, мы пришли к тебе по одному маленькому делу, я его вспомнил, когда шел мимо твоих ворот. Я знаю, что ты человек верующий и тебе можно о долге напомнить во всякое время, тем более перед праздником, когда каждый человек хочет предстать перед своим господом с чистым сердцем.

Гиго не помнил за собой никакого долга и посмотрел на жену. Жена поняла попа и сказала побледнев:

— Батюшка, мы ничего не забыли и долг мы заплатим.

Гиго все еще не понимал, о чем идет речь.

Тогда поп заговорил прямо:

— В прошлом году умер твой ребенок, царствие ему небесное. Вы смогли мне заплатить тогда только пятьдесят копеек, но сказали мне тогда, что отдадите мне поросенка, когда опоросится ваша свинья. Я ждал. Я понимаю, что слезам надо дать время высохнуть.

Гиго вспомнил об этом обещании. Он притих и замолчал. Молчала и Пело.

Поп говорил печально:

— Время теперь очень тяжелое — доходов никаких. Во время поста, сам знаешь, никто не венчается, а тут так получилось, что и похорон не было. Вот мы и мучаемся с отцом дьяконом.

Все замолчали.

Поп посмотрел на Пело, потом на Гиго и сказал:

— О чада мои, не задерживайте священнослужителя. Вечером я должен предстательствовать за вас перед господом богом: платите ваш долг или мы уйдем. Нужда, чада мои, заставляет вашего пастыря быть настойчивым.

Пело посмотрела на Гиго. Гиго понял, что она решила отдать попу самого худого поросенка.

Жена открыла быстро дверь, чтобы принести поросенка, но в это время, на беду, в комнату вбежал поросенок, выкормленный к пасхе.

Поп и раньше слыхал об этом поросенке, но ему и в голову не могло прийти, что в бедняцком доме окажется такой чудесно откормленный поросенок.

Он встал и сказал с уважением:

— Вот это поросенок! Вот кого надо зарезать к пасхе! Что другие поросята перед этим красавцем! Пело, дайте его мне. Если бы вы знали, как будет благодарна вам мать попадья. Стол у нас уже накрыт белой скатертью, на одном конце стола она уже поставила индейку, на другом стоит барашек, и вот посредине встанет он — мой поросенок. Как украсит он стол вашего духовного отца!

Гиго стоял молча. Пело сказала быстро:

— Поросенок на вашем столе будет. Мы должны тебе поросенка и дадим его — этого ли, другого, но дадим. Я вашего сейчас принесу.

Но Иосеб удержал Пело пухлой своей рукой:

— Не торопись, Пело, дай мне вот этого поросенка, вот этого самого. Если бы вы знали, как благодарна будет вам моя хозяйка! Очень благодарна, очень!.. Может быть, она даже прослезится.

Пело хотела пройти в хлев, но отец Иосеб загородил ей дверь я сказал:

— А ну-ка, отец дьякон, забирай поросенка!

Дьякон простер длинные руки и поймал поросенка в одно мгновение: у него был большой опыт в этом деле.

Поросенок неистово визжал, вырываясь из рук дьякона.

— Пело, голубушка, дай нам мешок отнести поросенка домой. Я верну мешок сегодня же.

И вот поросенок завизжал и забарахтался в мешке. Поп сказал благосклонно:

— Ну, спасибо вам… Как благодарна будет вам моя семья! А я упомяну вас в своих молитвах.

Маленькая Мела прислушивалась к разговору, не понимая, что происходит, но, когда дьякон поднял мешок и перекинул его за спину и опять завизжал поросенок, девочка поняла все и заплакала. Она выбежала на двор за уходившими попом и дьяконом и закричала, обнимая их ноги:

— Куда вы его уносите, нашего поросенка?.. Ведь мы его откармливали к пасхе!.. А пасха пришла…

Поп оглянулся в комнату и сказал:

— Гиго, Пело, почему вы, неразумные, позволяете ребенку бегать босиком и с непокрытой головой? Уведите девочку, чтобы она не простудилась.

На отлете села стояла мельница Кавдына Долойти. Несмотря на то что в селе мельниц было много, люди все-таки предпочитали свой урожай возить к Кавдыну: там зерно не крали, там работу выполняли в срок и за помол брали умеренную плату.

Кавдын засел на мельнице, когда ему было двадцать пять лет. С тех пор он перестал ходить на танцы, не посещал нихас — держал себя так, будто дал обет никого из людей не видеть. После работы, когда поблизости никого не было, выйдет Кавдын — свесив голову, руки за спину — и взад-вперед по берегу бродит. Или в лунную ночь сядет на бревне у входа на мельницу и сидит часами не двигаясь. И если даже заговорят с ним о чем-нибудь постороннем, отвернется Кавдын и молчит.

Что сделалось с Кавдыном? В каком горе тает его мозг, от каких дум горит его сердце?

Пристав второго участка Иван Кузьмич Топтыго не в духе. Он сидит за своим письменным столом. Перед ним куча неисполненных бумаг: одну надо подписать, другую направить приставу соседнего участка, третью с резолюцией послать обратно… Много их, бумаг, требующих скорого исполнения… Не работается. Перо выпадает из рук… До трех часов ночи играл в клубе. Проигрался. Было триста рублей. Когда вышел из клуба, четвертака не нашлось в кошельке на извозчика. Этот собачий сын — областной врач — унес домой никак не меньше тысячи рублей. Как ему везло, как везло!.. Он — Топтыго — просил у счастливца двадцать рублей, чтобы попробовать отыграться. Не дал, сволочь! «Поставь, говорит, на карту свою кабардинскую лошадь. Купил за двести, ставь за четыреста!..» Доктор думает, что так и можно поставить на карту кабардинку. Не бывать этому! Топтыго поставит на карту и пальто и рубаху, но коня — никогда! Лучше пойдет и с чугунного моста бросится в Терек.

Когда областной врач сделал такое предложение насчет кабардинской лошади, от обиды вся кровь хлынула приставу в голову. Он готов был шашкой зарубить доктора на месте. Еле удержался. Сунул большой палец между двумя соседними и ткнул ему в нос:

— Вот тебе лошадь!.. Получай! Только и всего.

Тогда лишь полегчало у пристава на душе. Но даже и теперь, когда вспомнит Топтыго слова доктора, оскорблением звучат они в его ушах.

А правду надо сказать, хороша лошадь у пристава. Во всем городе ни у кого нет такой. Из-за лошади пристава знает вся область. Когда он выезжает, подбоченившись, держа голову высоко, многие с завистью смотрят на него.

Был такой случай. Один горец привез в город воз дров для продажи. Как раз в это время проезжал на своей лошади пристав Топтыго. Горец как увидел лошадь, так и остался с разинутым ртом. И не заметил, бедняга, как выпустил поводья собственной лошади из рук и как она пропала вместе с арбой и дровами. Да что говорить о горце! Даже начальник области завидует приставу из-за его кабардинки. И вдруг какой-то областной врач предлагает ему: «Поставь лошадь на карту!» Не бывать этому!.. Пристав скорее в Терек бросится или вот тут же во дворе на тутовом дереве повесится…

— Батырбек приехал, — доложил, приоткрыв дверь, денщик.

Иван Кузьмич вздрогнул. Думы его, как рой спугнутых птиц, улетели прочь.

Денщик шире приоткрыл дверь и повторил:

— Батырбек…

— Зови его сюда, — приказал Иван Кузьмич, но не утерпел и сам пошел навстречу Батырбеку, схватил его за обе руки и ввел в кабинет.

Это был худощавый, но широкоплечий, коренастый осетин. Короткая серая черкеска туго обхватывала его прямой стан. На поясе висел широкий кинжал в черной оправе, с другой стороны — револьвер в сафьяновой кобуре. Из-за спины выглядывало дуло короткой магазинки. Один патронташ — вдоль пояса, другой — через плечо.

Войдя в кабинет, Батырбек снял магазинку и прислонил ее к стене в углу. Он всегда так: где угодно оставит бурку, но с ружьем не расстанется, никому и дотронуться до него не позволит.

— Садись, дружище, садись… Побеседуем. Давно с тобой не виделись, — говорил нетерпеливо Иван Кузьмич, подставляя гостю кресло.

— Времени мало, — сказал Батырбек. — Надо идти за лошадьми… Их шесть. Вот приметы и тавро. — И он подал приставу исписанную карандашом четвертушку бумаги.

Только что улыбавшееся лицо пристава стало сразу серьезным.

— Батырбек, — начал Иван Кузьмич, — давно я собирался сказать тебе. Ведь я как-никак начальство. Уж очень ответственность большая. Коли дело откроется, так ты улизнешь — тебе не привыкать стать, а я пропаду, можно сказать, безвозвратно. И за что? За какие-нибудь пятнадцать рублей с лошади!..

Лицо Батырбека потемнело… Пристав полезен ему, нужен ему: снабжает документами на краденых лошадей, и лошади идут по полной цене, — конечно, для этого надо их угонять подальше отсюда. Да еще пристав запутывает следы, — это тоже помощь. Но капризы его надоели Батырбеку. Сам пристав назначил с каждой лошади семь рублей, потом поднял цену до десяти, потом до пятнадцати. Теперь вот опять что-то задумал. А велика ли его работа? На каждую бумажку идет минуты три…

— Нет, Иван Кузьмич, не будет этого! — твердо отрезал Батырбек. — Больше пятнадцати рублей я платить не могу. Я грудь подставляю под пули, не забывай.

Пристав, смотря в сторону, спокойно сказал:

— Ты, дружище, кое-что упускаешь из виду. Ты сидел в тюрьме — я устроил тебе побег. Не я — так давно сгнил бы ты там. Ты угонял лошадей на запад, а я стражников посылал на восток. Это что же, не в счет?

— Как не в счет, Иван Кузьмич? В счет… Да только в тюрьме я не сгнил бы… Все это так, господин пристав, но и тебе надо бы помнить кое-что. Кабардинец Хакиаш подал на тебя жалобу. Ты сказал: «Отомсти», — я угнал всех его лошадей, голым его оставил. Ты поссорился с приставом седьмого участка. Я хотел только повредить ему правую руку. Промахнулся. Угодил в грудь. Умер он. Этот грех на моей душе тоже из-за тебя. Прокурор Игнатов больно гордился своей черкесской коровой. Ты сказал: «Возьми корову!» Я краду одних лошадей, а тут угнал корову и чуть было не попал в руки стражников, — тоже из-за тебя. Да что считать!.. Ты устроил мне побег. За это я пригнал тебе из Кабарды такого коня, какого на всем Кавказе не сыщешь!.. Ты мне полезен, но и я тебе полезен. Хочешь, будем продолжать как есть, а не хочешь — твоя воля.

Иван Кузьмич задумался. Барабанил пальцами по столу… Батырбек прав, конечно, — но что делать, что придумать? Нужны ему деньги до зарезу, много денег нужно, чтобы разная там шантрапа не смела перед ним задирать нос… Он решил твердо стоять на своем.

— Быть может, ты и прав, Батырбек, — сказал он, — прав во всем, что сказать; только добычу надо справедливей делить. Ведь сколько ты выручаешь! А мне даешь только пятнадцать рублей. Дай двадцать пять с лошади. Вот будет справедливо. Будет хорошо и тебе и мне.

Батырбек, однако, не думал уступать.

— Пятнадцать, Иван Кузьмич, пятнадцать. Больше никак нельзя.

— Дашь, Батырбек, и двадцать пять. Без меня пропадешь. А не дашь, так я тебя передам в руки властей.

Злобно сверкнули глаза Батырбека, но тотчас же смягчились.

— Коли не хочешь больше со мной работать, так расстаться надо по-хорошему, а то мало ли что, — как еще повернется дело.

Пристав повысил голос.

— Ты думаешь, мы так и расстанемся? Да? — сказал и взглянул на дверь.

Батырбек заметил этот взгляд и опустил руку на револьвер.

— А что еще? — спросил он.

— Что, говоришь? Сейчас увидишь.

Иван Кузьмич поднялся, но в ту же секунду отскочил назад: перед его глазами в руке Батырбека сверкал длинный кольт.

— Садись, Иван Кузьмич, — мягко произнес Батырбек, — ты ведь знаешь, я шутить не люблю. Задержу тебя еще всего на одну минуту, потом что хочешь делай.

Пристав увидел, что из его затеи ничего не выходит, и тяжело опустился обратно в кресло.

Батырбек продолжал:

— Я вор, разбойник, а ты — дважды вор, дважды разбойник. Ты — вор да разбойник — еще и жалованье от казны получаешь. Взятками да вымогательством ты разорил все двенадцать сел на своем участке. Еще скажу: ты и в товарищи не годишься. У воров и разбойников тоже свои правила. Слово надо держать. Поссорился с товарищем, все равно не выдавай… Я тебя никогда не выдам. Но раз ты встал, решил меня выдать, — что ж, делай свое дело, выдавай! Только посмотрим, что из этого получится.

С этими словами Батырбек спокойно взял свое ружье, забросил его за плечо, взял в передней бурку, надел ее и не торопясь вышел из дому. Даже не оглянулся, как будто никакая опасность и не угрожала ему.

Так оно и было — Иван Кузьмич с места не сдвинулся; он сидел в кресле как пришитый до тех пор, пока не раздался во дворе стук копыт, — значит, Батырбек уехал.

Хосдзау вышел из дома, посмотрел на небо и сказал сам себе:

— Слава богу, день выдался неплохой для наших работников!

Потом он крикнул внуку:

— Эй, парень, нечего в носу ковырять, пойди помоги коров пасти!

Босоногий мальчик с неохотой пошел со двора. Хосдзау заложил палку за спину и потихоньку, думая о чем-то, вышел на улицу. Здесь он присел на скамейку и закинул ногу за ногу.

Все хорошо… Кто из семьи только мог работать, все вместе с батраками ушли в поле.

Хосдзау стал большим хозяином.

Есть ли еще у кого-нибудь в селе такие постройки с черепичными крышами? Вокруг двора каменный забор! Лошадей много, быков много, коров хватает, молоком хоть залейся!

Овец в горах на летних пастбищах в этом году более четырехсот. Пасут их трое внуков. Один из них, Дзамболат, уже взрослый мужчина, да и двое других тоже не маленькие.

Вот как получилось!.. Все хорошо!

И почему это глупые люди говорят против калыма?

У Хосдзау было четыре дочери; трех он уже выдал замуж и за каждую получил по хорошему калыму.

На эти-то средства он и построил дома, поставил ограду, купил скот.

А тут осталась еще четвертая дочка — самая красивая.

Она уже просватана, но вот горе: жених бедный! Второй год не может выплатить калыма — пришлет то двадцать рублей, то тридцать… Вот как получается!.. Так он и за десять лет не заплатит калыма.

Хосдзау нахмурил брови, поправил усы и сказал:

— Если человек не может заплатить калыма, то он не должен беспокоить почтенное семейство.

Так сказал Хосдзау и пошел к себе в дом: там ему уже были приготовлены женой арака с перцем и пироги со свежим сыром.

Да, с тех пор как Сугаров Саугуди сосватал дочь Хосдзау, минуло уже два года. Но откуда было Саугуди собрать калым? Отец оставил ему в наследство домишко, словно курятник, и хромую лошадь. Быка нет, коров нет. Правда, старая мать развела домашнюю птицу, но от этого не разбогатеешь.

Мать надо кормить, дом надо достроить, чтобы было куда привести молодую жену. А дом покрыт черепицей только наполовину, вторая половина крыши соломенная.

Это будто у человека на одной ноге сапог, на другой чувяк из сыромятной кожи.

Но главное — надо выплатить калым.

Не соглашался Хосдзау выдать за Саугуди дочку, а дочка ни за кого, кроме него, не хотела идти замуж.

Тогда Хосдзау сказал:

— Я желаю своей дочери счастливого пути и благополучного замужества, и пускай у нее будет хорошая свадьба. Достань, парень, все свадебные наряды и все то, что нужно для того, чтобы справить свадьбу и чтобы люди не ругали родителей невесты; а калым особо — деньгами тысячу рублей, пару быков, две коровы и лошадь.

Саугуди так сильно любил Дзерассу, что согласился заплатить такой большой калым.

Прошел год, прошло два, а он смог заплатить Хосдзау только триста рублей, — и то сердце стонет, когда вспомнишь, как он эти деньга собирал.

Недавно он опять достал тридцать рублей и отправил их Хосдзау и вместе с деньгами послал такие слова:

«Свет мой Хосдзау, я выплачу тебе твои пятьсот рублей, но ты мне больше не откладывай свадьбу».

Хосдзау деньги взял, положил в карман и послал ответ:

«Дорогой Саугуди, если тебе нужна моя дочь, то заплати калым. Больше мне с тобою говорить не о чем».

Задумался Саугуди: жить без Дзерассы он не может, а свадьбу приходится откладывать лет на пять, а то и на десять. Может, ему похитить Дзерассу?

Нет, Саугуди любимую похищать не станет. Похищение девушки — дело опасное. Тот, кто идет на это, сам над собой смеется. Девушка при похищении переходит из объятий в объятия, ее перебрасывают из села в село, из куста в кусты, родственники ее ищут, товарищи жениха ее прячут.

Долго ли здесь до греха?

Не так давно Саугуди пришлось участвовать в похищении девушки для своего товарища. Чуть было девушка не попала в его объятия. Саугуди себя сдержал. Но пока девушку перебрасывали из села в село, из куста в кусты (прятали от преследования ее родных), некоторые товарищи так и не сдержали себя. И… Нет, нет! Саугуди не станет похищать Дзерассу!

Что же делать? Девушку он сосватал, а жены у него нет.

Стал Саугуди сердиться все больше и больше на Хосдзау: смотрит на его каменную ограду — сердится, смотрит на черепичные крыши его домов — сердится. Днем перестал работать, ночами перестал спать, ходил злой, взъерошенный, как мокрая курица.

В одно ясное, светлое утро видит мать Саугуди: выходит ее сын из комнаты радостный, со старухой говорит хорошо, приветливо. Обрадовалась старуха.

А Хосдзау сидит себе на скамеечке и любуется своим богатством.

Но ложны все человеческие желания и надежды! Вот был богатым Хосдзау: если бы даже каждый день он ел горячие пироги и запивал бы их аракой, так и то ему хватило бы на всю жизнь.

А вот смотрите!..

Сын его Бибо повез в город продавать кукурузу. По дороге выскочили ему навстречу из кустов грабители, связали руки и ноги, рот заткнули и бросили беднягу в глубокий овраг. Там он просидел целый день, пока случайно не наткнулся на него какой-то пешеход. Бричка, полная кукурузы, да пара отличных лошадей пропали — будто чашку воды в песок пролили.

У грабителей головы закутаны в башлыки. Пойди узнай, кто они такие!..

Через неделю пропали три лошади Хосдзау. Ночью паслись у села; утром за ними пришли — нет ни коней, ни следа их.

Сильно постарел Хосдзау за этот месяц. Сидит он на скамейке.

Соседи делают вид, что они огорчаются. Нет, они радуются, потому что завидовали прежде; им его несчастье приятно.

Один есть на свете хороший парень — Саугуди… да будет долга его жизнь! Как только он прослышал про несчастье, постигшее Хосдзау, сейчас же дал ему сто пятьдесят рублей в счет калыма, а потом прислал коня.

«Поправляй свои дела, будущий тесть, добрый Хосдзау!»

Но тщетны все человеческие надежды и намерения.

Пришел к Хосдзау внук его Дзамболат, который чабанил в его отаре. Погостил у деда два дня.

А там наверху, на летних пастбищах, из трех собак одна сдохла утром, вторая в полдень, третья вечером.

Остались мальчики-пастухи без собак.

Солнце начало садиться за горы, облака уже стирали его лучи с запада; небо стало темным, туманным.

Из двух ребят один спал на войлоке; другой готовил ужин. Потом он рассказывал:

— Пришло трое, головы закутаны в башлыки, связали нам обоим руки и ноги, спустили в канаву; погнали грабители баранту и не оставили дедушке ни овцы, ни ягненка.

Ударил Хосдзау кулаками по своей голове, зарыдал, стоя посреди двора.

— Солнце мое закатилось! — сказал он. — Горе смыло мой достаток.

Внуки искали баранту, родственники искали, стражники искали.

Близко искали и далеко искали. Большое стадо Хосдзау пропало, будто на сухую землю выплеснули воду.

Саугуди в тот день работал в поле. Когда он прослышал про новое несчастье, постигшее дом Хосдзау, он пошел к старику, выразил свое соболезнование, потом вынул из кармана двести рублей и сказал:

— Себе берег эти деньги, думал быка купить, но раз у вас такое горе, возьмите деньги в счет калыма, а я как-нибудь выкручусь.

Очень была тронута вся семья Хосдзау; и старые и молодые сказали в один голос:

— Саугуди человек почтительный, старательный, будет он нам хорошим родственником.

Прошло с год времени. Саугуди покрыл черепицей вторую половину своего дома. Забор каменный поставил.

— Пора, — сказал Саугуди и то, что ему еще из калыма осталось доплатить, заплатил копейка в копейку и свадьбу устроил такую, что о ней вспоминали долго-долго даже в соседних селах.

Дело было так.

За всю свою прежнюю жизнь Саугуди никогда ничего не украл.

Когда он стал красть у Хосдзау, то он так думал: «Заплачу Хосдзау калым его собственным добром, женюсь на Дзерассе и буду жить себе с женою честно».

Но тщетны все человеческие намерения. И, наверное, есть что-то такое в людском сердце, что мешает человеку, привыкшему к нечестному делу, вернуться на путь труда.

Понравилось Саугуди, что так быстро поправилось его хозяйство. В последний год он работой занимался только для отвода глаз, настоящим же занятием его была кража.

И вот смотрите, как получается: десять только дней пожил Саугуди с красавицей своей, любимой Дзерассой.

Его застрелили при попытке угнать чужих коней. Перед смертью он успел сказать стражнику:

— Бог судья тестю моему Хосдзау. Из-за него я отбился от честного труда.

На арбе везут мертвого Саугуди. За арбой идет много народу, но никто не горюет, не плачет над покойником.

Убивается и льет горькие слезы старуха мать. Подымала она сына на ноги — осталась одна на свете. Царапает себе лицо старуха, рвет на себе волосы.

Горюет и льет горькие слезы Дзерасса, которая в юности осталась вдовой, царапает щеки ногтями.

Как подстреленные голуби, бьются бедная старуха и Дзерасса, кровь у них со щек льется, волосы клочьями летят в разные стороны.

Вот как получается!..

У одного крестьянина жили-были желтый Козленок и молодой Баран.

Заботливо ухаживал за ними Хозяин, вдоволь задавал отборного корму, а хлев содержал прямо на загляденье.

От привольной жизни шерсть у Козленка стала гладкая-прегладкая и отливала золотом, а Баран закурчавился, словно новорожденный бухарский ягненок.

И все же были они недовольны!

Ведь Хозяин всегда держал их взаперти — во дворе или в хлеву, а им хотелось всласть погулять и порезвиться на воле.

Порой им удавалось ускользнуть, но их тут же загоняли обратно.

Податливый Баран послушно возвращался в хлев, но Козленок… О! Козленок доставлял своему Хозяину бесчисленное множество неприятностей. Он никогда добровольно не шел во двор.

Впрочем, Хозяин не очень-то с ними церемонился. Он быстро загонял друзей в хлев, крепко-накрепко закрывал двери, но зато доверху засыпал кормушку.

И чего, кажется, лучше? Однако Козленку, да и его послушному другу такая жизнь была совсем не по нутру.

Все чаще и чаще пытались они удрать со двора и очень этим огорчали своего доброго Хозяина.

И вот однажды призвал он к себе их обоих да начал учить уму-разуму.

— Послушайте-ка, дорогие, — сказал Хозяин. — Разве я не кормлю вас отборным сеном? Разве плохо за вами ухаживаю? Разве ваш хлев не блестит чистотой прямо на загляденье?

Ну скажите мне, чего еще вам не хватает? Зачем вы то и дело удираете со двора? Вы мечтаете о полях и лесах, но ведь там Волк, который так и точит зубы на молоденькую козлятину и баранину. Сожрет он вас и косточек не оставит. Я ведь к тебе обращаюсь, Бури. Знаю, отлично знаю, что именно ты — главный зачинщик всех проказ. Ну и пропадешь ты в первую голову…

Оба друга — и Баран и Козленок — внимательно слушали Хозяина.

Баран потряхивал тяжелым курдюком и думал про себя:

«Хозяин говорит правду. Здесь я ни в чем нужды не знаю. Корма у меня вдоволь, хлев — прямо на загляденье. А там… там, кто его знает! Может, там на самом деле бродит Волк, и он, чего доброго, действительно меня слопает в один присест. Мой друг — желтый чертенок! Он и минуты спокойно высидеть не может, только бы ему поозорничать. Нет! С меня хватит. Вот возьму и не буду больше ему подражать…»

Так думал Баран, а Козленок покачивал своей длинной бородкой, умными глазами смотрел прямо в лицо Хозяину и так размышлял:

«Эх! Полакомиться бы мне вдосталь на густых зеленых лугах, погулять по горам. Встану я на задние ноги да дотянусь до сладких веток. Если не наемся до отвала сочными побегами, не надышусь свежим и чистым воздухом степи, не покатаюсь кубарем по мягкой шелковистой траве, тогда и жить-то незачем! Опостылела мне вечная духота в этом вонючем хлеву!.. Ты, Хозяин, сколько хочешь болтай. Словам твоим я все равно никогда не поверю…»

Кончил Хозяин свой разговор с Козленком и Бараном и отпустил их.

С этого дня Баран со двора ни шагу! А Козленок? Козленок ни на волосок не изменился! Он все больше и больше, все сильнее и сильнее стремился на волю. Все от него прямо-таки изнемогали. Никому — ни старым, ни малым — он не давал покоя.

И вот однажды глубокой ночью, задолго до рассвета, Козленок приподнялся в своем уголке, блаженно потянулся и исподлобья взглянул на друга. Тот, как всегда, спал крепким сном. Козленок слегка толкнул его копытцем в бок, хотел разбудить, но Баран и не думал просыпаться.

Тогда Бури подошел к окошку хлева, выбил раму и одним прыжком очутился во дворе. С минуту постоял он на одном месте, прислушался, огляделся по сторонам. Во дворе царила мертвая тишина.

Звон разбитого стекла не разбудил никого из домочадцев. Козленок подошел к изгороди, разбежался как следует, мигом перемахнул через нее, и только его и видели…

Настало утро. Аул проснулся. Все кругом зашумело.

— Пойду, — сказал Хозяин, — выпущу Козленка и Барана из хлева — пусть хоть во дворе погуляют…

Открывает он дверь и видит: Баран лежит спокойно на жирном боку, жует свою жвачку, окно разбито, а Козленка и след простыл.

Созвал Хозяин всю семью и сказал:

— Бури все-таки удрал. Не станем мы его разыскивать. Беднягу, наверно, уже волки съели. Теперь следите в оба за Бараном… А то, пожалуй, и совсем не выпускайте его из хлева.

Услыхал краем уха эти слова Баран. Он сразу раскаялся и подумал про себя:

«Мой смелый товарищ — желтый чертенок — прав. Надо было и мне бежать с ним».

А Козленок в это время бежал да бежал без оглядки в те чудесные места, которые так часто грезились ему во сне и наяву.

Вдосталь лакомился он на густых зеленых лугах. Становясь на задние ноги, он дотягивался до сладких ветвей, наедался до отвала сочными побегами.

Впервые вдыхал он полной грудью пьянящий, свежий, чистый воздух степи, кубарем катался по мягкой, шелковой траве.

— Вот теперь я понял радость свободы, теперь я знаю, как сладка жизнь, — говорил сам себе Козленок… — И как это до сих пор я мог жить в вечной духоте тесного, вонючего хлева?..

Зашло солнце. Стемнело. Козленок выбрал себе удобное место для ночлега и улегся.

Но как только он задремал, прямо в ноздри ударил такой странный запах, какого ему еще никогда не приходилось ощущать.

Мгновенно вскочил Бури на ноги. Ночной ветерок покачивал ветвями да шелестел листвой, и от этого отовсюду доносилось тихое-тихое шуршание.

Смотрит Козленок вперед и видит — к нему приближаются да приближаются два каких-то круглых зловещих огонька-.

Понял он, что вот это и есть страшные волчьи глаза. Сердце его тоскливо сжалось, а все тело охватила непреодолимая дрожь. Но в такой тревоге он находился лишь мгновенье. Прошло оно, и Козленок сказал себе:

— Бегство меня не спасет. Чему быть — того не миновать. Погибну, но в смелой борьбе.

Он широко расставил ноги и приготовился встретить врага рогами. Знал он, что от одного-единственного удара зависит вся его жизнь. Промахнись он — и тут же погибнет.

Понял Козленок, куда ему надо целиться, — прямо в страшное волчье горло.

Все ближе и ближе волчья пасть. Вот уж она совсем рядом…

Подскочил Волк, чтобы сразу схватить добычу, но то был его последний прыжок, — острые рога Козленка вонзились хищнику в горло.

Хлынула кровь, Волк упал, судорожно дернулся когтистыми лапами и затих.

С трудом вытащил Козленок свои рога и бросился бежать без оглядки.

Мчался он все дальше и дальше, все выше и выше — в далекие горы.

Временами он спотыкался о камни и корни, острые сучья жестоко терзали его, но он упорно пробирался все вперед и вперед.

Но вот из-за вершин могучей дубравы показались первые лучи утреннего солнца. Поредел лес, открылось безграничное небо.

Козленок остановился, ошеломленный открывшейся перед ним картиной.

Вдали, в недосягаемой вышине, виднелись покрытые вечными снегами горы. На них весело играли солнечные лучи.

Ниже шли суровые каменистые хребты, а еще ниже — зеленый кустарник.

Безграничная радость охватила сердце Козленка. Понял он, что жить ему суждено теперь здесь, на этих горных склонах.

И, даже не отдышавшись, помчался он снова вперед — к далеким вершинам, к высотам свободной и вольной жизни.

Солнце утром еще и на аршин не поднялось выше горы, когда у ворот остановился заика Дзибо Бебоев и, картавя, спросил:

— Тотыладзе нет?

— «Тотыладзе», — передразнил шестнадцатиле́тний Габис Бебоев. — А где же быть Тотрадзе? Вон сидит во дворе под грушей, сапог свой ковыряет.

— Позови его.

— Сам пойди к нему. Посиди с ним, и будете вы два сапога пара.

— Говорить мне с ним некогда, — засмеялся громко Дзибо, и слюни потекли у него по подбородку.

Дзибо служил сторожем при церкви.

Тотрадзе Бебоев, про которого так непочтительно сейчас говорил младший брат, недавно еще был надеждой всей семьи Бебоевых. Кончил он учительскую семинарию, четыре года проработал в селе учителем, а потом начальство выгнало его. Сейчас его одолевает малярия. Болеет Тотрадзе — и жить не живет и умирать не умирает; на службу его не берут, и в доме от него нет никакой пользы. Пропали даром деньги, что пошли на его учение.

Плохо ли, хорошо ли Тотрадзе, поел ли он, или нет, — никого это не интересует.

Все в семье считают Тотрадзе пропащим человеком.

В селе так и говорят:

— Зря потратили Бебоевы деньги. Лодырь у них Тотрадзе, притворяется больным, чтобы жить не работая.

Думает Тотрадзе: «Все написано в книгах зря, нет родственной любви, вся человеческая жизнь построена на корысти. Если люди собираются и живут вместе в селах, городах, то это все в основе рождено эгоизмом. И в семье люди любят друг друга, когда есть им от этого корысть».

Даже младший брат не уважает Тотрадзе, а ведь был Тотрадзе первым человеком в семье.

Сам Тотрадзе решил, что в родительском доме проводит он последнюю зиму. Забился он в угол коридора, чтобы никто его не видел, вместо постели у него вытертая козья шкура, покрывается он порыжевшим, изношенным летним пальто. Вместо подушки у него полено.

Долга была эта зима. Стены коридора покрылись инеем, а под носом у Тотрадзе замерзали и белели, как крылышки мухи, усики.

Думает Тотрадзе, повторяя одни и те же думы: «Вот говорят, что человек и двух дней не выдержит без сна. А ведь я выдержал!..»

Но потом, когда Тотрадзе выздоровел, он никому не говорил, чтобы его не считали вруном, как он в течение шести зимних месяцев не спал ни одной минуты. Казалось ему, что если он заснет в морозном коридоре на истертой козьей шкуре, то никогда уже не проснется: иней ляжет на ресницы, застынет лицо, остановится сердце.

Сильно похудел Тотрадзе за последние два года, особенно за эту зиму, — одни глаза только остались.

Он и есть перестал с семьей, — свой черствый кусок черного хлеба съедал в коридоре.

Чего он ждал? Он ждал весны. Только бы дотянуть до весны и уйти от родных, которым ты, наверно, не нужен, которые не должны даже притворяться, что они не забудут тебя сейчас же, как только ты умрешь.

Наступила весна. Иней пропал на стенах в коридоре. Значит, потеплело. Тотрадзе начал готовиться в дальний путь.

Но где достать денег на дорогу? Родные не дадут. А ведь много ему не надо, — добраться бы до города: там он возьмется за любую работу.

Тотрадзе решил сам достать себе деньги; у него внезапно оказались какие-то способности, о которых он и сам не знал.

Когда с весной отступила малярия — как будто сразу стало легче, исчезла апатия, в голове посветлело. Тотрадзе слышал, что за газетные корреспонденции платят, и он написал о своем селе, о школе. Напечатали. Он еще послал. Опять напечатали.

Обрадовался Тотрадзе. «Приближается день моего освобождения», — думал он; и ему даже казалось, что недуг его отступил.

Но деньги еще не приходили.

Вот в эти-то дни и постучал в ворота слюнявый, картавый Дзибо.

Тотрадзе неумело чинил свои сапоги, когда услышал, как смеется Дзибо:

— Ха-ха, некогда мне к нему ходить!.. Пускай выйдет ко мне!

А Габис ответил:

— Иди сам к нему, будете вместе два сапога пара.

Значит, не любит Габис Тотрадзе, если так говорит про старшего брата.

Дзибо вошел во двор.

— Откуда бог несет, Дзибо? — спросил Тотрадзе, прокалывая кожу шилом и продергивая сквозь отверстие дратву.

— Тебя зовут священник и дьякон, — ответил Дзибо.

— А зачем я им понадобился?

— А я откуда знаю!..

Тотрадзе был удивлен: почему о нем вдруг вспомнили? Давно его никуда не звали, давно к нему никто не приходил. А поп его всегда считал за врага: ведь Тотрадзе и уволили из школы, заявив, что он учит детей безбожию. А дело было не совсем так. Тотрадзе не говорил ученикам — не ходите, дескать, в церковь, он только говорил: «Я сам не хожу в церковь, а если вам хочется — ходите». Только всего и было дела.

Не любили Тотрадзе священник отец Михаил и дьякон, а теперь вот зовут. Ничего хорошего он не ждал от этих обманщиков, однако сложил свой инструмент и пошел с Дзибо.

Все объяснилось просто: священнику и дьякону поручено было срочно составить список жителей селения. Выполнить эту работу священнику было трудно, он бы ее закончил не раньше, чем месяцев через шесть. Дьякон же вообще был полуграмотен. Увидели они, что им не обойтись без грамотея, и вспомнили Тотрадзе. Сообразили, что он нуждается в деньгах.

— Что тебе следует, то мы тебе заплатим, — сказал отец Михаил Тотрадзе, — ибо сказано в священном писании, что нуждающийся достоен пропитания.

Тотрадзе обрадовался, он не договорился даже о плате. Про себя же прикинул, что рублей двадцать пять-то получит. Ну а этого хватит на дорогу.

Работы было много: нужно было написать два списка, в каждом триста страниц мелким почерком.

Дни проходили: двадцать четыре долгих дня с восхода до захода солнца скрипел Тотрадзе пером, не отрывался для еды, жевал сухие корки хлеба и писал, писал… Усталости не было. Мысль, что он может уехать, гнала усталость. Короткой ночью он прикидывал в уме, сколько у него останется еще от дороги: выходило так, что он сможет прожить две-три недели. Найдет же он за это время работу!

Он писал и писал, знал, что если он не сделает эту работу, то погибнет.

Короткими казались ему долгие дни работы.

В полдень двадцать четвертого дня Тотрадзе окончил свою работу. Он выпрямился и несколько минут сидел молча. Только теперь он почувствовал, что действительно очень устал, что ему трудно даже подняться.

Он сидел, вспоминая зиму, благословляя работу, которая освободит его из этих постылых стен. «Уйду, — думал он, — и не оглянусь».

Тотрадзе встал с места, взял работу в руки и пошел к священнику на дом.

Священник и дьякон сидели в саду в тени дерева; дерево шумело молодыми листьями.

— Хватит вам восьми рублей, — говорил крестьянин, кланяясь. — Возьмите с бедного человека поменьше, так ведь и бог велит.

— Берем столько, сколько полагается по обычаю, — отвечал дьякон.

Крестьянин же продолжал упрашивать:

— Сами знаете, какой калым за невесту. Прямо шкуру содрали с меня ее родители. Ничего у меня не осталось. Сколько тут работы — повенчать людей? Ну час!.. Согласитесь на восемь рублей!

Глазки священника зло засверкали:

— Что зря говоришь? Не вольны мы для тебя ломать обычай. Десять рублей — так повелось!

— Скиньте хоть рублик, — просил крестьянин. — Больше у меня и денег нет.

— Ну ладно, отец дьякон, — сказал священник. — Возьмем девять рублей. Клади деньги.

Тотрадзе стоял в сторонке, боясь помешать делу. Теперь он положил на стол рядом с деньгами крестьянина свою работу: две толстых рукописи.

Священник и дьякон долго перелистывали страницы работы Тотрадзе.

— Быстро выполнил работу, — сказал отец Михаил. — И какой у тебя хороший почерк!

Тотрадзе слегка улыбнулся:

— Нужда заставила, отец Михаил, а то, конечно, и за два месяца не кончил бы.

Священник посмотрел на дьякона понимающе: погляди, как цену набивает.

Толстые губы отца Михаила зашевелились, и он сказал лениво:

— Конечно, для молодого человека такая работа — одна только забава и времяпрепровождение. Но мы тебе заплатим столько, сколько следует. Приходи вечером, мы посоветуемся с дьяконом.

Тотрадзе пошел домой.

«Ну и живут, — думал он, — какими кусками рвут: видано ли: за венчанье десять рублей!»

Дома Тотрадзе почувствовал страшный голод: никогда не была так вкусна кукурузная лепешка; съел он ее быстро. До вечера день тянулся бесконечно. Тень от груши как будто стояла на месте, не удлиняясь.

Тотрадзе то перечитывал книгу, то выходил на улицу.

Но как ни долог был день, вечер наступил.

Тотрадзе пошел получать деньги за свою работу.

Священник и дьякон сидели у забора, о чем-то тихо разговаривали. Слюнявый Дзибо стоял перед ними. Завидев Тотрадзе, дьякон замолчал, священник поднял голову и начал говорить:

— Хорошо, когда молодой человек заработает немного денег, он может себе купить папиросы или еще что-нибудь, что сам решит.

С этими словами поп поднял подол рясы и запустил руку в карман бешмета; карман оказался таким глубоким, что священник сильно наклонился вперед, доставая кошелек.

Вот сафьяновый пухлый кошелек в поповой руке. Вот кошелек открылся. Тотрадзе увидел в нем бумажные деньги: пятирублевки, десятирублевки, синие, красные.

Священник посмотрел в кошелек и вытащил оттуда за угол зеленую трехрублевую бумажку.

Тотрадзе внимательно смотрел на толстые пальцы священника. Когда он увидел три рубля, то решил, что, вероятно, поп хочет послать Дзибо за какими-нибудь покупками.

Дзибо тоже посмотрел на трехрублевку и подумал: «Ведь бывают же счастливцы, которые имеют такие деньги!»

Считалось, что Дзибо за то, что он работает сторожем в церкви, получает два рубля в месяц. Да еще Дзибо должен был колоть дрова, чистить хлев, обрабатывать и поливать огород священника. Но и священник тоже не оставался в долгу у Дзибо: он давал ему иногда то двадцать, то тридцать копеек в месяц. Дзибо всегда был рад этой подачке, но больше всего он бывал рад, когда выносил помои для коров и собак. О! свою долю из этих объедков он всегда брал сполна!

Сейчас Дзибо смотрел на зеленую трехрублевку и завидовал Тотрадзе.

Священник задумался, глядя на деньги.

— Это тебе за труды, Тотрадзе, — сказал он, протягивая учителю трехрублевку. — Расходуй их как знаешь.

Мысль о том, что за такую работу дадут не меньше двадцати пяти рублей, сидела так крепко в голове Тотрадзе, что он даже не сразу понял, что произошло: он молчал, не протягивая руку за деньгами. Наконец он понял, жгучая боль охватила его сердце, — двадцать четыре дня тяжелого труда пропали. Как же он уедет?

Тотрадзе зашевелил бледными губами, но слов не получилось.

Наконец он сказал хрипло:

— Двадцать четыре дня я проработал от восхода до захода солнца, не отдыхая и часа. Ты сам берешь за венчанье десять рублей. Заплати мне за мой труд столько, сколько он стоит.

Отец Михаил посмотрел на дьякона.

— Посмотри пожалуйста, — сказал поп, — как избаловался народ! Ну, Тотрадзе, разве можно так разговаривать со старшими? Ты бы такую работу должен был сделать бесплатно, это же почет тебе. Ну, бери свои три рубля.

И священник моргнул своими красными глазами.

В голове у Тотрадзе был туман. Глаза его искали на земле камень. «Возьму булыжник и ударю им в лоб. Пускай закроются эти красные глаза», — мелькнула мысль.

Если бы поп в эту минуту увидал глаза Тотрадзе, то, может быть, он и отдал бы ему двадцать пять рублей.

Но страшная усталость вдруг охватила учителя.

Священник посмотрел на бледное лицо Тотрадзе и подумал: «А ведь мы не договаривались с ним об определенной сумме. Почему я ему плачу?»

Отец Михаил открыл кошелек, положил туда три рубля, и те девять рублей, которые оставил на столе крестьянин, поднял полу рясы, положил кошелек в карман бешмета, оправил рясу и сказал:

— Хорошо, пусть будет так. Не грех, если ты хоть раз в жизни пожертвуешь три рубля в пользу церкви.

Отец Михаил посмотрел на дьякона, дьякон ничего не ответил, но кивнул головой: да, дескать, так будет лучше.

Надзиратель реального училища Батырбек был от природы человеком общительным и компанейским. А так как на свете всегда найдутся бедняки, у которых нет крыши над головой, то у него постоянно кто-нибудь жил. Но прокормить всех своих постояльцев Батырбек не мог. Он сам получал слишком маленькое жалованье: всего шестьдесят рублей в месяц. Но что поделаешь! Чем богаты, тем и рады!

Сейчас у Батырбека никого не было, и он скучал.

В это воскресное утро Батырбек проснулся поздно. Сегодня он совершенно свободен. На службу идти не надо. Куда спешить?

Он неторопливо встал. Умылся. Надел рубашку. Пристегнул накрахмаленный воротничок и начал завязывать галстук.

Вдруг! Тук… тук… тук…

В дверь постучали.

— Кто там? Войдите!

Перед Батырбеком стоял невысокий, лет тридцати человек с черными усами. В одной руке он держал чемодан, в другой — туго перетянутые ремешком постельные принадлежности.

Гость окинул комнату своими черными выразительными глазами. Молча поставил чемодан в угол и положил на него постель.

— Ну вот. Теперь можно и поздороваться. Доброе утро, Батырбек!

— Здравствуй, Коста! Живи богато! Откуда идешь?

— Прямо из того места, откуда ушел.

— А все-таки?

— Тебе же известно, где я жил до сих пор.

— Известно. А почему ты ушел оттуда?

— Почему! Неужели ты не знаешь?

Гость присел на искалеченный венский стул, у которого было всего лишь три ноги. Что сталось с четвертой ножкой, Батырбек и сам не знал. Скажем, кстати, что и другие два стула, стоявшие в этой комнате, были не менее престарелыми инвалидами. У одного продавилось сиденье, у другого отваливалась спинка.

Отсутствующую ножку стула гость заменил собственными двумя ногами. Он крепко уперся в пол и таким образом удерживал равновесие.

— Ты спрашиваешь, почему я ушел? Потому что устал от своих хозяев! — сказал гость. — Пристали: «Дай денег, дай денег». А деньги — как раз то, чего у меня нет. В последнее время я совсем обезденежел.

— Значит, все дело в хозяевах?

— Да! То ли я им надоел, то ли они мне опостылели — в общем, не сошлись, как говорится, характерами. Они требуют, чтобы я платил за квартиру, а мне платить нечем. Эх, завари-ка лучше чай, Батырбек, да покрепче. И хорошо, если у тебя найдется немного хлеба. Со вчерашнего дня ничего не ел.

Батырбек умел быстро и ловко повязывать галстук. Но сейчас он был взволнован и никак не мог сладить с ним. Руки не слушались своего хозяина.

Да и как не волноваться! У него в гостях Коста! Знаменитый Коста Хетагуров — поэт и художник! Он будет читать стихи, писать картины… Теперь Батырбеку есть с кем поговорить, с кем отвести душу. Конец его одиночеству!

Он завязал галстук и сказал:

— Хорошо, что пришел! Вот тебе комната. Живи в ней сколько хочешь. А я сейчас заварю чай.

Кто не бывал в Камаде, тот не может похвастаться, что я, мол, знаю Осетию, как свои руки. Хороший аул Камад, удивительный аул! Расположен он высоко, под облаками; домов в нем двадцать один, дорога туда хороша для птиц, для осла, для собаки и для человека, если он идет пешком. Глухое место.

В ауле на нихасе можно увидеть столетних дедов с седыми бородами до пояса, испачканными сажей. Многие из них не знают, что такое город. Да что город, — они никогда не спускались даже в большое селение, которое расположено под ними в долине!

На нихасе надо говорить осторожно: не дай бог сказать там, что есть такие арбы, которые летают над облаками, что за сто верст, разговаривая тихо, два человека могут слышать друг друга. Если такие слова вырвутся у тебя, то ты в глазах стариков аула станешь ничтожеством; имя лгуна навсегда к тебе пристанет.

Новинок в ауле Камаде не знают, хотя и здесь уже начался двадцатый век.

Народ Камада живет, ест и пьет по-старинному, любят здесь напиток духа — покровителя волков — Тутыра. Это густой квас, смешанный с аракой: квас с самогоном бродит около недели, и получается питье Тутыра. Гостю его подносят в деревянной чаше; выпьет он одну и от второй всегда откажется.

Таков аул Камад.

На северной окраине аула, на отшибе, стоит сакля Дадолова Сымси, сорокалетнего человека, белокурого и горбоносого.

Живут в этой сакле невесело: уже десять лет, как Сымси женился, а детей у него нет; с ним живут еще две засидевшиеся в девках сестры: одной тридцать два года, а другой тридцать четыре, старшую зовут Гати, младшую — Фати.

Вы не думайте, что семья Сымси хуже соседей работает. Просто это люди невезучие.

Может быть, мир и хорошо скроен, но сшит он наизнанку.

Сами подумайте: у иного детей так много, что ему уже и невмоготу, а вот у Сымси и теперь, на десятом году семейной жизни, нет еще ни одного ребенка.

У иных девушек от женихов отбоя нет, и они им всё — нет да нет!

А к Гати и Фати за всю жизнь никто не посватался.

Пусть провалится этот мир, коли он так несправедлив.

Однажды, в один зимний сумрачный день, Сымси поехал за дровами, а его жена и обе сестры, сидя у очага, расчесывали шерсть. В хадзар — так у нас зовут помещенье, которое в осетинском доме является и кухней и столовой, — зашла соседка попросить огня и посудачить.

— Новость не слыхали?

Женщины насторожили уши.

— Какая новость?

— Сейчас Биганон у Тызмагаевых остановилась.

Три женщины сказали разом:

— Знахарка Биганон?..

— А то кто же!.. Она, она! Та, которую прозвали «другом ангелов».

Женщины Дадоловых посмотрели друг на друга и промолчали.

Соседка взяла уголек на дощечку, ушла за дверь, и хадзар наполнился оживленным говором.

— Ну, что ты скажешь, Гати?

— А ты что придумаешь, Фати?

— Пусть болезни Биганон станут моими болезнями, пусть я буду жертвой за ее счастье! Она беседует с духами, — сказала жена Сымси.

Гати поднялась, приставила палец к острому носу и молвила:

— Лучшей знахарки, чем Биганон, нет во всей Осетии! Пускай она для нас от сердца поворожит, и тотчас же ко мне приедет тридцатилетний статный всадник, и к Фати кто-нибудь посватается. А у тебя, невестка, родится мальчик-красавец!

Фати обиделась на слова Гати, что к ней «кто-нибудь» посватается. Вскочила она и сказала:

— Это к тебе какой-нибудь тридцатилетний посватается, а ко мне… вот я уже вижу его около себя… да, ко мне явится жених — двадцатипятилетний всадник, наездник из Тагаурии… Да, да… вот я вижу его около себя…

Невестка не вслушивалась в споры золовок; долго она молча пряла расчесанную шерсть и потом сказала:

— Вы знаете, какое я дам имя своему мальчику?

— Какое?

— Алымат. Красивым кажется мне это имя.

Тут каждая золовка подумала о своем будущем счастье.

Гати сказала:

— Моего жениха зовут Заурбек, — не правда ли, это достаточно красивое имя? Высокий стройный юноша, вижу его перед собой, как вас.

Фати опять обиделась на слова Гати:

— Ну что это ты говоришь, Гати! Вот мой жених — высок и строен, зовут его не Заурбек, а Каурбек. Он не только строен и статен, но и представителен. Наверное, во всей Осетии нет другого такого.

Невестка пряла, покачиваясь, и бормотала про себя: «Мой мальчик… мой сын… Алымат… ягодка — утеха моей души. Какой он славный мальчик! Во всем Камаде… нет, во всей Осетии не найдется мальчика красивее, любимее! Завтра я начну готовить ему шапку и черкеску».

Она пряла, закрыв глаза, и говорила:

— Алымат, иди-ка сюда, иди… опять ты свои ручонки в грязи выпачкал…

Сколько тут было всего переговорено, и представить себе трудно.

Но вот на улице послышались шаги. Гати выскочила, выглянула в окно.

Невестка и золовки поняли, что люди идут к знахарке, и принялись сами готовиться. У каждой из них оказались заработанные долгим трудом деньги: пряли они шерсть, вязали носки, ткали сукна. Было у каждой немного денег, но, кроме того, каждой нужна была еще какая-нибудь вещь.

Без вещи ворожея не ворожит.

Гати сказала:

— Чем лучше подарки, чем больше дадим денег, тем лучше Биганон нам погадает и поворожит.

Невестка заговорила:

— Да, стану я ее жертвой, потому что я ничего для нее не пожалею, только пусть она мне даст подержать в своих руках ручки моего Алымата.

Женщины решили выложить по двенадцати рублей деньгами.

Невестка решила подарить знахарке шелковый платок. Гати вынула вышитые золотом чувяки, а Фати вытащила откуда-то батист на платье: она его берегла себе к пасхе. Но что тут беречь! Ведь когда у нее будет муж, он много ей платьев справит.

Вот деньги и вещи готовы для ворожбы, но не решено, кто же пойдет?

Долго спорили, чуть не подрались. Бросили жребий. Когда та, которой выпал жребий, собралась уходить, то другие ее удерживали, говоря:

— Ты всю ворожбу на себя повернешь!

И снова бросали жребий.

Так запутались, что решили идти все вместе.

Хотя Дадоловы не так уж и задержались, но все же они застали у Тызмагаевых на веранде перед домом много народу.

Много народу — все женщины: у одной из-под мышки торчит кусок материи, другая принесла пироги с сыром, третья — кувшин с аракой.

Все вещи приятные. Удивительно даже, как все это быстро приготовили; вероятно, многим умным людям заранее было известно о приезде Биганон, но сумели сохранить для себя эту тайну.

Крик, визг, проклятья раздавались на веранде. Конечно, каждый старался попасть к Биганон раньше, даже дрались.

Кое у кого и лицо поцарапано; у одной женщины клок волос был вырван, и она держала его скомканным в руке.

Разожмет — посмотрит, опять сожмет.

Что она с этими волосами собиралась делать, зачем она сохраняла этот след обиды — не знаю.

Когда Дадоловы подошли к веранде дома Тызмагаевых, был полдень, но солнце уже зашло за скалы, когда им удалось войти в комнату Биганон.

Одетая в шелка, Биганон сидела в бархатном, неизвестно откуда добытом кресле. Кресло было такое, что в нем могли бы сидеть все трое Дадоловых или могли бы свободно расположиться две женщины, не помяв юбок.

Но Биганон в кресле сидела так, как будто ее туда насильно втиснули.

Дородная женщина была Биганон, собеседница ангелов.

Шеи у нее не видно, голова ее величественно сидела прямо на туловище, а потому казалась небольшой. Бывают такие желтые с краснинкой тыквы, тянут они до двух пудов. Поставь такую тыкву на небольшой стог сена, и тогда издали это будет похоже на Биганон.

Глазки у Биганон маленькие и смеющиеся.

Может быть, раньше это были и большие глаза, но теперь они так заплыли жиром, что видны вместо глаз только две узенькие щелочки. Губы ворожейки пухлые, на губах застыла спокойная улыбка.

Когда трое женщин Дадоловых увидали знахарку, то остановились как вкопанные, не смели они не то что говорить, а пошевелиться не смели: никогда они еще не видали такой представительной, важной женщины.

— Садитесь вон на ту скамью, пожалуйста, — ласково проговорила Биганон.

У стены стояла длинная скамейка, на ней в ряд уселись три женщины.

— Говорите, не робейте, мои милые, — мягким голосом продолжала Биганон.

Гати осмелела и сказала:

— Я и вон она — моя сестра — как будто слишком засиделись в девках; а вот эта — жена нашего брата, мы привели ее в свой дом уже десять лет, а детей у нее нет. Сама знаешь, какое это горе.

Биганон глубоко вздохнула, покачала головой и сказала жалостливым голосом:

— Как злы люди! Как они злы и завистливы! Как они ненавидят друг друга! Можно ли напускать такую порчу на своих соседей!..

Услышав такие слова, каждая из женщин Дадоловых подумала: «Удивительное дело, как она это быстро догадалась о колдовстве наших соседей».

Гати взяла подарки, хотела положить их на подоконник, но Биганон ее удержала, показав толстой своей рукой:

— Не туда! Вот около меня в угол положи.

Угол был так полон самыми разнообразными вещами, что куча их была выше стола. Поверх кучи положены были вещи Дадоловых.

Умная Гати положила деньги на стол тремя кучками и сказала:

— Пусть твои болезни будут моими. Мы знаем обычаи и правила, вот по двенадцать рублей.

Глазки Биганон ласково заблестели, она помяла деньги в руках, спрятала их в карман.

— Так, так… звездочки мои, солнышки мои… — начала Биганон, — не любят люди друг друга… Всякие неприятности друг другу устраивают, друг против друга колдуют.

Биганон протянула руку к стакану, полному воды, бросила в воду что-то блестящее, величиной в орех, стала помешивать воду палочкой, произнося какие-то необычайные слова.

Невестка и две девушки испуганно смотрели на воду.

Прошло, вероятно, не менее трех минут, Биганон подняла глаза и тихо сказала:

— Не вижу еще кто, но кто-то из соседей вас заколдовал. Ваше счастье, что вы вовремя ко мне пришли, — я от вас беду отведу.

Женщины посмотрели друг на друга.

— Есть, есть у нас враги, — произнесла Гати.

— Есть у вас враги, но на их колдовство у меня есть отворот.

Биганон сильнее помешала воду в стакане, подняла стакан, долго смотрела на свет, долго качала головой, думала что-то. Вероятно, так думала: «А что с них еще можно взять?»

— Да остынет пепел на очаге ваших врагов, — сказала Биганон. — Удивительно сильно они колдуют. Вам трудно помочь, трудно мне для вас ворожить, и вы еще должны раздобыть по пять рублей.

Перебивая друг друга, женщины сказали:

— Да станем мы жертвой твоей!

— Да погибнем вместо тебя!

— Ничего нам не жалко для нашего счастья!

Переглянулись три женщины и поняли друг друга: «Откуда нам достать денег? Не отдавать же ей наше коричневое сукно?»

— Ангел наш, — сказала Гати, — не возьмешь ли ты вещь вместо денег?

— Какую вещь?..

— Мы втроем целый год ткали изумительное сукно.

— Я приму сукно, — сказала Биганон.

Из троих женщин, ни одной не хотелось уходить за сукном: каждая боялась, что вдруг без нее знахарка другим наворожит что-нибудь необычайное.

— Да мы тебе сукно потом принесем, — сообразила сказать невестка.

Биганон покачала головой:

— Нельзя так, коли вещи около меня нет, ворожба не идет впрок.

Гати побежала за сукном и быстро вернулась.

Биганон пощупала сукно и положила его рядом со своим креслом.

Было видно, что оно ей очень понравилось.

Взяла знахарка стакан и в третий раз начала его долго рассматривать».

— Трехмесячного пятнистого козленка подземным духам посвятите: принесите в жертву. День подземных духов прошел, но это ничего. Козленка съешьте за один раз, без соли, без чурека, в ночь под среду; то, что останется — шкуру и кости, заройте в тени, и чтобы никто этого не тронул. В ночь, когда вы это будете делать, у вас не должно быть гостя, и из ваших вещей ничего не должно оставаться у соседей. Запомните и другие важные правила… Козленка нужно зарезать левой рукой. Когда он будет вариться, молитесь подземному духу и всем младшим чертям, затем мясо оставьте на деревянной большой тарелке около очага, сами выйдите из дома, притворите за собой дверь и ждите за дверью полчаса. Должен явиться сам подземный дух или кто-нибудь из его младших помощников, имена их не следует произносить. Один из них и съест первый кусок.

Так вы смотрите, если окажется, что съеден большой кусок, то, значит, вы угодили подземным духам, но если окажется, что откушен едва заметный кусок, то не плачьте, — и это хорошо. Еще возьмите с собой эти две маленькие бутылочки, вот это питье приготовлено из голубиного помета. Вы им не вздумайте брезгать — больше, чем у голубя, любви ни у кого нет. Пусть это выпьют перед едою обе девушки, а это питье, скрывать не стану, сделано из свиного помета, — потому это так сделано, что ни у кого не бывает потомства больше, чем у свиньи. Это питье должна выпить невестка. Идите теперь. Да исполнятся ваши желанья… Не забудьте же ничего из того, что я вам говорила. Если вы что-нибудь забудете, или не исполните, или перемените, то ворожба не удастся, — и вы меня не вините, вина будет ваша.

Женщины побежали домой так, как будто их ноги не касались земли.

Вечером Сымси пришел из леса, ему подробно рассказали, когда и как надо устроить тайком от аула пир для подземных духов. Все ему сказали, только скрыли, что за гаданье отдали каждая по двенадцати рублей деньгами.

— Сукна не так жалко, вы хорошо изловчились, — сказал Сымси. — Биганон не простая знахарка. Если того захочет святой Георгий, будут бегать дети около нашего очага.

Со дня гаданья все в доме заметно повеселели. У каждого нашлось для другого если не ласковое, то хоть спокойное слово.

Когда Сымси уходил на работу, Гати и Фати ссорились о том, у кого жених лучше, но ссоры были недолгие.

Но вот Сымси принес трехмесячного козленка, привязал его в углу хадзара, начал откармливать.

В марте, в ночь под первую среду, когда вошел в аул первый сон и селение затихло, козленок, сваренный без соли, был уже уложен на деревянное блюдо.

За всю свою жизнь Дадоловы никогда так горячо и вдохновенно не молились богу, ангелам и духам, как в ту ночь.

Шли их молитвы от самой глубины сердца.

Сымси поднял блюдо и поставил его близко к очагу. Все вчетвером вышли на веранду, двери в дом плотно прикрыли.

Стоят Дадоловы на веранде, затаив дыхание.

Гати приложила ухо к двери и вдруг затанцевала, показывая рукой: слушайте, мол, и вы.

Все четверо приложили уши к дверям. Четверо руками и глазами друг другу дают понять, что подземные духи приступили к пиру.

Женщины места себе не находили: и прыгали и на землю садились от радости.

Сымси спокоен, как то подлежит мужчине.

Прошло, вероятно, около двадцати минут. Приложил он ухо к дверям, сказал:

— Не слышно больше шума, пора входить.

Вошли — мужчина впереди, другие за ним. Все смотрят в блюдо.

Мясо все разбросано.

— Как жадно они ели! — удивлялась Гати. — Смотрите, один кусок даже на пол брошен.

— Спешили, — тихо сказал Сымси.

— Вот и с этой стороны тронуто, вот следы зубов.

Так говорили все четверо, радостно толпясь вокруг сивыра.

Когда радость немного прошла, то вспомнили, что нужно и самим есть.

Невестка свое питье взболтала и высосала из горлышка бутылки. Две девушки долго спорили из-за бутылок — каждая хотела взять ту, которая побольше.

Села семья вокруг блюда.

— Надо, — сказала Гати, — куски, которые духи попробовали, поделить поровну.

На это все согласились.

Принялись за еду. Через час на блюде остались только голова и ноги. Их съесть члены семьи никак не смогли, завернули в шкуру и зарыли во дворе под забором.

Тяжело дыша от сытости, семейство разошлось по постелям, и — бывает же такая удача! — в этот самый момент петухи запели в первый раз.

Поздно встали Дадоловы. Солнце уже было высоко над горами.

Мясо, съеденное без соли и без хлеба, не пошло впрок: все выглядели больными.

Невестка пристально посмотрела в угол, вскочила Гати, закричала:

— Кошка! Ах, мерзкая! Она в углу напачкала!

Кошка выскочила в дверь.

Гати осмотрела угол.

— Посмотрите, ее вырвало мясом!

Тут усомнился мужчина:

— Не попробовала ли кошка волшебного мяса?! — Он обратился к сестрам: — Девушки, когда дверь закрывали, не осталась ли внутри кошка?

Вспомнила невестка:

— Когда мы вчера входили, я вошла последней, и как будто кошка шмыгнула из дому.

— Неужели это кошка сбросила мясо на пол?..

Все молчали.

Вдруг в комнате стало светло: открылась дверь.

— Вот ваш мешок, — крикнул с порога соседский мальчик. — Вчера я забыл принести.

Мешок упал на пол, дверь закрылась.

Вероятно, если бы гром ударил в дом, не так были бы поражены Дадоловы, как теперь.

— Какое гибельное забвенье напало на всех! Как мы не вспомнили, что одна вещь осталась не дома!

Первым пришел в себя мужчина.

— Растяпы! — сердито вскричал Сымси. — Хорошо скроила вам счастье Биганон, а вы сшили все наизнанку. Так радуйтесь теперь на своих мужей и на моих детей!

Тяжело ступая, вышел Сымси из дому, но тотчас вернулся обратно и с порога сказал:

— А голову и ноги козленка собака выкопала, наелась и спит среди костей у забора.

Женщины молчали. Каждая про себя думала о новой ворожбе.

Надо прясть, ткать, вязать, надо готовить деньги и сукно на подарок знахарке.

Шел проливной дождь, и крытый фаэтон вплотную подъехал к дверям ресторана Вано.

Из фаэтона ловко выпрыгнул мужчина лет тридцати, с бритой бородой и лихо закрученными усами.

На голове у него была шапка из черного сукна, а стройную фигуру тесно облегало потертое пальто.

Выскочив из фаэтона, он огляделся по сторонам, досадливо повел плечами и, протянув руку, сказал:

— Ну, Леуан, вылезай! Здесь совсем сухо!

— Убери лапу! Разве я старик, чтоб меня поддерживать? — послышалось из фаэтона, и оттуда неуклюже вылез здоровенный мужчина с выпиравшим, точно подушка, брюхом.

Белый бешмет, черная щегольская черкеска на его широченной талии были туго перетянуты пояском.

На ногах блестели новехонькие шевровые сапоги, а на голове красовалась огромная баранья папаха.

Рыжие жиденькие усы, рыжеватая, клинышком подстриженная бородка совсем не шли к его круглой багрово-красной физиономии.

Кто на него посмотрит, тот обязательно скажет: «Да, уж этот толстяк ни в чем себе не отказывает! Этот умеет брать от жизни большущие лакомые куски!..»

Последним вышел из фаэтона некто, внешне прямо противоположный Леуану. Весь он, казалось, состоял только из кожи да костей.

На его плечах тускло серебрились чиновничьи погончики, а на фуражке — кокарда; небольшие черненькие усики торчали, словно щетина, во все стороны…

Двери ресторана широко распахнулись, и хозяин, низко поклонившись, пригласил:

— Пожалуйста, пожалуйста, заходите! Здравствуйте, здравствуйте, князь Леуан.

Леуан давно знаком с владельцем ресторана.

Не удостаивая хозяина взглядом, он небрежно сунул ему руку и спросил:

— Большой кабинет свободен?

К Леуану, изогнувшись в три погибели, с белыми салфетками через руку почтительно приблизились официанты.

Казалось, появление князя потрясло их до глубины души.

Хозяин продолжал угодливо кланяться.

— Ваш кабинет свободен! Милости просим, заходите! — наперебой говорили почетному гостю.

Пошли.

Впереди всех метрдотель. Он шел каким-то особенным шагом, словно возглавляя торжественное шествие.

За ним величественно следовал князь Леуан, выставив вперед свое необъятное чрево.

Немного поодаль — оба его спутника.

А замыкал процессию, сладенько улыбаясь, Вано — владелец ресторана.

Прошло более года с того дня, как умер отец Леуана — старый князь Иосеб Амилатори.

Это был образованный для своего времени человек, всю свою жизнь прослуживший в царской армии.

Все свое богатство, все земли князь Иосеб завещал единственному сыну и наследнику — Леуану…

Очень огорчало Иосеба, что его Леуан — недоучка.

Он пристраивал непутевого сына то в одну, то в другую гимназию. Тупой парень нигде не успевал.

Взятки, щедрые подарки тоже не помогли — дальше второго класса Леуан так и не двинулся.

Зато он пристрастился к безделью, обжорству, распутству, да и приятелей подобрал по своему образу и подобию.

Попытался было Иосеб взяться за сына построже, надеясь, что, может быть, удастся его наконец направить на путь истинный, но и из этого ничего не вышло.

Махнул он тогда на Леуана рукой и сказал друзьям:

— Пусть его живет таким, каким уродился на свет божий! Деды и прадеды наши тоже никакого образования не имели, а дела совершали дай бог каждому!

С тех пор Леуан был предоставлен самому себе.

И куда бы он ни поехал — будь то Тифлис или Кутаис, — повсюду он знал только одно: обжорство, пьянство, разгул.

И вот уже больше года он сам распоряжается несметными богатствами покойного отца.

Начиная с предгорий Чшана и до станций Ксана и Каспи, все земли, арендованные крестьянами восемнадцати осетинских селений, принадлежали одному Леуану.

Арендную плату с крестьян Леуан брал всем чем придется: и деньгами, и хлебом, и маслом, и сыром, и медом. Молодой землевладелец ничем не пренебрегал.

Не прошло и месяца со дня смерти отца, как Леуан, распихав тысячу рублей по карманам черкески, отправился в Тифлис.

Молодой князь очень любил ездить по железной дороге и, разумеется, не иначе, как в вагоне первого класса.

На этот раз прошло всего-навсего две недели веселой жизни в Тифлисе, и Леуан еле-еле наскреб последние гроши, чтобы купить хотя бы бесплацкартный обратный билет.

— Это он нарочно. Прибедняется, — решили все, кто был на станции Каспи, когда князь выходил из вагона третьего класса.

— Конечно нарочно! Денег у него нет, что ли?

С тех пор Леуан частенько наведывался в тифлисские духаны.

Понемногу начали таять и отцовские земли.

И когда исполнилась первая годовщина со дня смерти князя Иосеба, из земель, еще недавно арендованных восемнадцатью селениями, половина была уже продана.

Заложив земли еще одного селения, Леуан снова приехал в Тифлис.

Нынче утром, как только пропели первые петухи, началась тревога:

— Подходят меньшевистские войска! Скорее в Северную Осетию!

Все село поднялось, как потревоженный муравейник. Одни запрягали лошадей, другие седлали их. Со всех сторон слышались крики, плач, ругань…

— Погубили нас, погубили, — твердили одни.

Но другие успокаивали:

— Скоро вернемся сюда. Отберем у помещиков наш скот, наши земли, свободными станем и своими руками будем строить новую жизнь.

Были семьи, которые бросали все свое имущество, а были и такие, что увозили все до последней иголки.

Саломи — вдова. Одна, с двумя маленькими, беспомощными девочками, она тоже собралась в путь. Связала в узел постельное белье, положила в переметную суму кукурузные лепешки и соль, не забыла прихватить маленький кувшинчик для воды. Но везти свои пожитки ей не на чем: лошади в хозяйстве не было.

Саломи со своими девочками ушла с первой партией беженцев…

Старшая, двенадцатилетняя Мелани, понимая, какая опасность грозит им, безропотно шагала, стараясь не отстать от взрослых. На ее худеньком плечике висела переметная сума с едой и кувшинчиком для воды.

Но младшей Сопи было только восемь лет, и она не понимала, что происходит, и удивлялась всему. «Что случилось? — думала она. — Куда мы бежим?»

И вот уже который раз она дергала мать за подол и спрашивала:

— Куда мы идем, нана[3]? А зачем идем, зачем?

Мать с большим узлом на спине шла торопливо, боясь отстать от своих односельчан. И каждый раз на вопросы девочки она отвечала одно и то же:

— Не отставай, мое солнышко… Холодно, не надо много разговаривать.

Толпа остановилась. Тяжело навьюченная лошадь провалилась в снег, не могла подняться и загородила дорогу. Обходить это место было трудно, но люди, вместо того чтобы помочь вытащить лошадь, все с большим трудом обходили ее.

— Помогите, помогите!.. — слезно просил хозяин лошади. Но его даже не слушали, каждый торопился своей дорогой.

Саломи с девочками, напрягая все силы, тоже обошла это опасное место и быстро двинулась дальше. Саломи слыхала, что, если меньшевистские солдаты встречают красивую женщину или девушку, они насилуют их…

И хотя она молчала, но думала об этом, и сердце ее разрывалось от злобы, она начинала дрожать как в лихорадке.

Сопи больше не могла идти. Она тянула мать за платье и жалобно просила:

— Нана, постой, у меня ноги болят.

Но Саломи не останавливалась. Она торопилась вперед и ласково сказала девочке:

— Идем, идем, мое маленькое солнышко… Отойдем подальше и там отдохнем.

И они шли дальше.

Но вот уже и Саломи не в состоянии идти. Она остановилась на полянке и сказала:

— Отдохнем здесь, съедим по кусочку лепешки…

Устала Саломи. Солнца не видно. Густыми серыми облаками покрыто небо, и кто знает — может, полдень сейчас, а может, вечер.

Они расстелили ковер и уже хотели садиться, как где-то неподалеку раздались винтовочные выстрелы. Саломи вздрогнула.

Послышались крики! «Они догнали нас!..»

Саломи огляделась, прислушалась — в самом деле, стреляют совсем близко. Саломи побросала на снег все — узел с вещами, кувшин — и велела дочери бросить сумку с едой.

— Идемте дальше, там мы найдем все… — сказала она девочкам.

Теперь выстрелы раздавались чаще и ближе. Эхо повторяло в горах плач женщин и детский крик…

Саломи подняла на руки маленькую Сопи и быстро зашагала. По-прежнему впереди бежала Мелани. Но вот они подошли к крутому обрыву. Взглянула Саломи вперед — и поняла, что не уйти им от насильников. Дрожа от страха, она опустилась на снег. В голове вспыхивали и путались мысли. В это время на дороге появились меньшевистские солдаты.

Саломи схватила за руку младшую дочь, другой рукой обняла старшую и сказала:

— Пойдемте вон там спрячемся…

Она посмотрела вниз с кручи — не видно дна… Оглянулась — вот они насильники, совсем близко…

— Чтобы моих кровных детей свиньи пожрали?! Нет, не бывать этому!..

Она держала Сопи в объятьях и вдруг оторвала от себя и бросила в бездну. Эхо прокатило по горам раздирающий душу детский крик, и снова все смолкло.

Старшая девочка испуганно заплакала и бросилась бежать, но мать поймала ее. Оглянувшись назад, она погрозила правой рукой и крикнула:

— Это вам так не пройдет!

Мелани крепко обняла мать, и Саломи не могла ее оторвать от себя. И тогда мать еще крепче прижала ее к себе, и они обе исчезли в бездонной темноте пропасти…

По мраморной лестнице когда-то нарядного, а теперь вконец запущенного дома поднималась девушка лет восемнадцати.

Она была одета очень плохо. Затасканное, видавшее виды зимнее пальто, рваные, в заплатах, калоши и старый, вылинявший платок составляли ее наряд.

С трудом поднимаясь со ступеньки на ступеньку, девушка отрывала крохотные кусочки хлеба от небольшого ломтика, который держала в левой руке. Она торопливо совала их в рот и, почти не прожевывая, глотала.

Этого нельзя было делать: в то время хлеб выдавался по карточкам, ломтик, который она несла домой, предназначался для всей семьи.

Девушка воровато оглядывалась по сторонам. Не дай бог, мать или сестра, выглянув из двери, застанут ее на месте преступления!

Так оно и случилось.

— Эй, залиаг[4], опять воруешь хлеб? — донесся до нее голос матери.

Девушка быстро проглотила все, что было у нее во рту.

— Нет, нана, это тебе так показалось!

Не успела еще девушка переступить порог квартиры на третьем этаже, как мать вырвала хлеб из ее рук.

— Хватит учиться нашему мальчику в школе! — сказал однажды Бибо Додоев своей жене Салимат.

— Хорошо! — ответила Салимат. Что другое могла сказать жена? Раз муж решил, значит так и нужно.

В то время Мырзагу, единственному сыну Бибо, исполнилось двенадцать лет. Это был сероглазый, белокурый мальчик — точная копия отца. И вот его оставили в городе, в магазине железных изделий. Он немного поплакал, потосковал, вспоминая родительский дом, но вскоре привык к товарищам. Жизнь в городе ему понравилась.

Мырзаг был мальчиком на побегушках. То он месил краски, то убирал магазин, а часто прислуживал хозяину и на квартире. В сельской школе Мырзаг научился хорошо читать и писать. Он был старательным и способным и здесь, в городе, как только выпадала свободная минутка, читал книги.

Когда Мырзагу исполнилось девятнадцать лет, он остался один: родители умерли. Теперь он мог надеяться только на самого себя. Работа в магазине железных изделий ему не очень нравилась. Судя по рассказам товарищей, гораздо легче и выгодней работать в мануфактурном магазине. Мырзаг отлично понимал, что там он сможет проделывать кое-что такое, что должно улучшить его жизнь.

И Мырзаг перешел в мануфактурный магазин. Здесь он быстро освоился. Ах, как он научился мерить аршинами материю! Трудно было уследить за легкими движениями его проворных рук. Вместо шести аршин материи он отмерял пять. Радовался хозяин магазина, что у него такой ловкий приказчик.

Однажды хозяин подозвал к себе Мырзага и спросил его:

— Ты знаешь, что значит «выворачивать шубу наизнанку»?

Мырзаг очень хорошо знал, что это значит. Приказчики только и говорили что о таких делах. О чем же им еще было говорить друг с другом? Они мечтали стать хозяевами магазинов и самим «выворачивать наизнанку шубы». О чем же еще им было мечтать? Но лучше всех, должно быть, понимал это дело Мырзаг.

Когда хозяин спросил Мырзага, знает ли он, что значит «выворачивать шубу наизнанку», Мырзаг на миг остолбенел и не сразу нашелся что ответить. Немного погодя он сказал:

— Хозяин, я понимаю, что вы от меня хотите!

— А ты знаешь, как это делается?

— Не беспокойтесь, хозяин, я отлично справлюсь.

Хозяин понял, что этого человека ему учить не надо.

— В ближайшие три-четыре дня «выверни шубу наизнанку», — сказал он. — Ты за это получишь сто рублей.

— Мало. Дай триста!

Тут хозяин понял, что Мырзаг знает цену деньгам.

— Хорошо, я дам тебе триста рублей, — сказал он.

И Мырзаг сделал все, что от него требовалось. Самые ценные материи он тайком передал в другие магазины, а кое-что припрятал в укромных местах. На полках магазина осталась только самая дешевая мануфактура. А ночью магазин загорелся. Иди разберись теперь, что там было, сколько там было и на какую сумму! Остатки сгоревшей материи смешались с пеплом сгоревших полок и прилавков.

Дело в том, что хозяин магазина всю мануфактуру брал в кредит. После пожара кредиторы, чтобы хоть что-нибудь получить за свое добро, были рады взять и десять копеек за рубль.

Так неожиданно в один прекрасный день разбогател хозяин магазина. Мырзаг тоже сполна получил свои триста рублей. Владельцы других магазинов догадывались, в чем тут дело, и каждый старался переманить ловкого приказчика к себе. Но хозяин сам увеличил ему жалованье вдвое, и Мырзаг так и остался у него. Нужно было с умом «вывернуть наизнанку шубу»! Тот, кто проделывал это недостаточно ловко, обязательно попадал в тюрьму. И дела у Мырзага после пожара пошли еще лучше.

«Настанет время, и я сам открою такой магазин, какого еще не бывало в нашем городе», — мечтал Мырзаг.

С недавнего времени Карума стали называть (за глаза, конечно) Безухий, или Безухим Карумом.

А ведь родился он и прожил тридцать лет с двумя ушами, как и все люди.

Носил он обычно грузинскую войлочную шапку, и каждый мог убедиться, что у него не одно, а два уха.

В последние же шесть месяцев его голову украшает папаха, которую он лихо сдвигает набекрень.

Незнакомый человек, взглянув на него, наверное подумает:

«Задается джигит! Хочет показать свое удальство».

Нет, не из показного удальства и не из гордости стал Карум заламывать так шапку, а для того, чтобы прикрыть папахой пустое место.

Если ты не хочешь нажить себе смертельного врага, не спрашивай у него, куда он дел свое ухо. Уж лучше возьми ржавый, тупой кинжал и проткни им Карума насквозь. Он простит тебе любую обиду, но напоминание об ухе никогда не простит.

Недавно старый приятель Карума — Илико, будучи немного навеселе, крикнул ему:

— Эй, Карум! Завтра базарный день. Давай съездим с тобой в Цхинвали.

Карум в это время как раз задавал корм скоту и в руках у него были вилы. Счастье Илико, что возле Карума оказался кое-кто из соседей, а то вилы так и раскололись бы от удара по его пьяной голове. Да разве можно при Каруме упоминать Цхинвали! Сохрани вас боже от этого!

Сегодня я прочитал в газете, что где-то в горном ауле, куда и летом трудно добраться, открылась новая больница на двадцать пять коек. Сельский совет по этому поводу созвал торжественное собрание. Прочитал я это и сразу вспомнил один давнишний случай времен моей юности. Теперь, на старости лет, я должен рассказать о нем. Прошлое — большая школа, полезно на него порой оглянуться…

Джанаспи посмотрел в зеркало; он увидал лицо, которое ему самому показалось значительным: коротко подстриженную черную бороду, солидные усы.

Джанаспи застегнул пуговки на бешмете, вышел из своей комнаты и, став боком к другой двери, крикнул:

— Ты здесь, жена?

— Здесь, а что? — послышался из другой комнаты голос Фатимы, жены Джанаспи.

Джанаспи был ярым сторонником старых обычаев и никогда не называл жену по имени, а говорил ей или жена, или женка.

— К завтраку зайдет к нам судья Бобоев Дудар, так ты, смотри, приготовь хорошее угощение: пироги поджарь на масле, индюка пожирнее, поставь хорошую араку, и пиво будет кстати, а я пойду на наш кирпичный завод, посмотрю, что там делают, а то небось люди без меня распустились.

Хозяин вышел из дому, и хотя он собирался только пойти на окраину села, все же нарядился так, как будто задумал поехать в гости. Делал он это неспроста: Джанаспи знал, что чем человек лучше одет, тем лучше его принимают.

Размахивая правой рукой и придерживая левой рукой кинжал, шел Джанаспи по главной улице.

Молодежь, завидя его, встает в знак почтения, а он машет рукой, разрешая им сесть.

Женщины не переходят ему дороги и, опустив голову, стоят, ожидая, пока важный человек не пройдет мимо.

От окраины села Джанаспи надо было пройти до завода еще две версты. Собственно говоря, у него не было завода: на завод надо было бы взять патент, платить налоги, — Джанаспи просто готовил кирпич и черепицу для постройки своего дома.

Медленно идет Джанаспи, радуется, что погода солнечная, и это хорошо для выделки черепицы; думает о том, что вот наконец счастье повернулось к нему лицом.

Был Джанаспи прежде бедняком, но всегда страстно желал разбогатеть. Во время войны с Германией попал он на фронт санитаром. Не раз запускал он руки в карманы раненых и убитых. Оказались у него и деньги, и часы, и портсигары; вещи он превращал в деньги. Деньги и уменье позволили ему добиться возвращения домой по болезни.

Вернулся Джанаспи на родину, начал давать деньги под проценты, брал в аренду землю и обрабатывал ее руками батраков, брал подряды.

Время военное, казна денег не считала, и вот Джанаспи разбогател. Теперь надо было упрочить счастье.

У Джанаспи была бедная изба, похожая на курятник, но стояла она на площади, почти в центре села; тут и канцелярия старшины, и школа, и церковь; на этом месте решил Джанаспи поставить магазин, и такой магазин, который убил бы все лавки в селе.

Вот почему решил Джанаспи построить большой дом и рядом с ним магазин со складами; уже заготовил он бревна и доски, а сейчас приступил к обжигу кирпича и черепицы, чтобы не переплачивать.

Так много понадобилось материала, что люди называли это предприятие заводом.

Не дойдя до места, Джанаспи остановился на бугорке и с сознанием своей силы осмотрелся.

В стороне тянется крытый навес на двадцать саженей, под навесом длинный рабочий стол, на столе лежат груды замешанной глины, и около каждой груды — рабочий. Рабочий берет из кучи глины сразу на четыре кирпича, бросает в форму, плотно придавливает, затем с формой в руках босиком бежит на другую площадку. Там он переворачивает форму, и на ровной, посыпанной песком площадке появляется четыре красивых свежих кирпича. Рабочий опять бежит на свое место. Все рабочие босы, у всех засучены рукава, закатаны брюки.

С пригорка слышны звуки работы и быстрое шлепанье босых ног.

Рабочие работают от зари до зари. День длинный, летний. Плата рубль.

В стороне пять рабочих месят глину ногами: широкая, в четыре сажени диаметром, плоская куча глины и песка время от времени поливается водой. Слышно, как рабочий то вытягивает ногу из глины, то с хлюпаньем опускает ее.

Видно, тут заметили Джанаспи: хлюпанье участилось, рабочие заторопились.

Получают эти рабочие полтинник.

Джанаспи недоволен. Он подозвал старшего сына Хасанбега, стоявшего в стороне, и сказал:

— Посмотри: пока рабочий подымет одну ногу и потом опустит ее, полчаса проходит. Передай им, что если они так будут работать, то пускай убираются ко всем чертям.

Еще дальше работали подростки десяти — двенадцати лет: они подносили готовые кирпичи взрослым рабочим, и те укладывали кирпичи в клетку. Каждый нес по два кирпича.

— Хозяин… хозяин… — раздался шепот, и все забегали еще быстрее.

Эта работа считается легкой; плата за нее — двадцать копеек.

Один парнишка лет десяти, у которого одни кости да кожа, тоже заспешил, но тоненькие, как былинки, ножки надломились, и он упал, кирпичи полетели в сторону.

— Сын, — сказал Джанаспи, — зачем ты нанимаешь мальчонку, который сам еле стоит на ногах?

— Жалко, очень просил.

— Не надо обращать внимания на просьбы, надо думать о деле.

Мальчик нагнулся, чтобы поднять кирпичи, но Хасанбег остановил его:

— Брось! Мало толку от твоей работы, а за то, что ты сделал, хотя еще и нет полдня, получай свой гривенник.

Мальчик, плача, взял деньги и повернулся, чтобы идти домой, но Джанаспи позвал его:

— А ну-ка, подойди, малыш. Ты матери хотел помочь?

— Хотел, хозяин.

— Так вот тебе еще пять копеек! — сказал Джанаспи и, высоко подняв медный пятак, прибавил: — Ты еще не в силах делать такую работу.

Наступило время завтрака; рабочие подошли к речке, сорвали лопух и из его широких листьев свернули что-то вроде чашек и начали пить воду, закусывая ее кукурузным чуреком, некоторые — картошкой.

Завтрак рабочих напомнил Джанаспи его наказ жене. Он обратился к сыну:

— Я сейчас пришлю сюда Чермена, а ты сам приходи обедать.

Джанаспи направился домой. Теперь он спешил — голод подгонял его.

Хозяин, войдя во двор, на скамейке, устроенной между двумя ореховыми деревьями, увидел Дудара. Это был высокий, немного сгорбленный, худощавый человек с рыжей козлиной бороденкой.

За спиной его называли: Дудар-козлиная борода.

— Пусть бог не обойдет тебя своими милостями! Здравствуй, Дудар!

— И тебе пускай бог даст здоровья! Где это ты, Джанаспи, так рано бродишь? — спросил Дудар, вставая.

— Ходил проверять работу: к зиме покрою дом черепицей, а потом займусь отделкой.

Дудар погладил свою козлиную бородку и покрутил кончик уса: он сильно завидовал Джанаспи.

— Мысль у тебя хорошая! Нет лучшего места для магазина, чем твое.

— Спасибо, Дудар, недаром говорится, что для того, чтобы пожелать другому добра, нужно иметь ангельское сердце. Я твоему сердцу верю. Эй, мальчик, мальчик! — крикнул хозяин в сторону дома.

Из дому выбежал стройный парень лет семнадцати, на нем был бешмет, стянутый тонким ременным поясом с серебряным набором, на поясе висел маленький кинжал в черной оправе, на ногах красовались сафьяновые чувяки с ноговицами, а на голове осетинская белая войлочная шляпа.

Это был Чермен, младший сын Джанаспи.

— Сходи, мальчик, к Тели и скажи ему, что я, мол, его зову. Пригласи и священника, а заодно и старшину позови! — И Джанаспи посмотрел на Дудара, желая увидеть, какое впечатление произвел на того пышный состав его гостей.

В это время с улицы послышался чей-то голос:

— Джанаспи, ты здесь ли?

Хозяин, положив руку на плечо Дудара, ласково сказал:

— Ты сиди здесь, а я выйду на улицу. Кто бы там ни был, ему здесь нечего делать.

Джанаспи нетрудно было догадаться, зачем его вызывают. Часто приходили к нему люди просить деньги взаймы, но этот голос он знал: то был голос соседа.

Джанаспи знал, что с соседями выгоднее жить дружно, а должник редко имеет возможность уплатить в срок долг. Не отсрочишь — будет недоволен, отсрочишь — пойдут отсрочки одна за другой… Правда, нарастают проценты и проценты на проценты, но взыскивать часто приходится через суд. Хорошо, когда должник живет далеко, а тут будет просить денег Тотырбек, живет он за стенкой. Вот торчит у ворот Тотырбек, весь в заплатах, из дырявых чувяк пальцы выглядывают, — и все же стоит гордецом, прям, как телеграфный столб, борода побрита, черные усы закручены.

— Добрый день, Джанаспи!

— Здорово, Тотырбек!

— Джанаспи, мне очень нужны деньги…

— Откуда у меня быть деньгам: строю дом, вкладываю в эту стройку все свои сбережения.

— Будь добр, век не забуду.

— А сколько тебе надо, сосед?

— Сто рублей.

Джанаспи нахмурил брови:

— Где мне взять такие деньги? Вот рублей десять — двадцать…

— Нет, двадцатью рублями моему горю не поможешь. Дай сто рублей на один год под вексель.

— Ну вот, если бы пятьдесят рублей, — сказал Джанаспи, — и то только для соседа…

— Без ста рублей мне не обойтись. Выручи, никогда не забуду твоего добра.

— Тотырбек, знаешь — теперь деньги дороги… С десяти рублей в год с таких, как ты, ненадежных должников, берут и пять рублей и шесть рублей процентов.

— Много это, Джанаспи.

— Ну конечно, ты сосед, а я человек добрый, с тебя возьму с десяти рублей три рубля — нет, пожалуй, я с тебя возьму два с полтиной.

— Спасибо, Джанаспи.

— Ну ладно, дашь вексель на сто двадцать пять, и если в срок не погасишь долг, то буду взыскивать через суд.

— Ну кто же будет обижаться на это!

Джанаспи вернулся во двор. Дудар разговаривал с Черменом.

«Славный молодец выйдет из моего сына!» — подумал Джанаспи. Сегодня он заметил черный пушок на губе сына.

— Сходи в дом, передай, чтобы готовили скорее, а потом пойди понаблюдай, как кирпичи делают; да смотри не давай людям лениться.

В это время залаяла собака.

Во двор вошел высокий сорокапятилетний мужчина; его рыжие усы были лихо закручены вверх, широкая борода аккуратно подстрижена, на простом, без всяких украшений ременном поясе висели кинжал и револьвер. Всем взял вошедший, только борты его черкески не сходились: видно, что она была уже давно сшита и за последнее время владелец черкески сильно пополнел.

Это был старшина села Тели.

Старшиной он был назначен меньше года, но должность эта такая, что какой бы человек ее ни занимал, все равно начинал полнеть. Шли к старшине люди с поклоном, несли ему барашков, индеек, кур, араку.

— Здравствуй, Тели! — сказали Джанаспи и Дудар, вставая навстречу старшине.

Все трое присели. В это время опять раздался лай собаки; на этот раз собака лаяла со всем своим собачьим жаром. Джанаспи знал, что так собака лает только на отца Михаила. Она почему-то так невзлюбила попа, что всегда норовила укусить его за ногу.

В знак внимания навстречу священнослужителю вышел сам хозяин и отогнал собаку. Когда священник дошел до скамейки, Тели и Дудар встали. Скамейка была свободна, и отец Михаил, отдуваясь, тяжело опустился на самую середину. Он привык к почету и умел пользоваться им.

Джанаспи побежал в дом, Тели и Дудар примостились по бокам попа. Священник пожаловался на жару и вытер лицо платком.

Дудар был худощав и очень гордился этим.

— Вот, батюшка, — сказал он, — говорят, что полнота вредна для здоровья…

— Это тебе приходится так говорить, — ответил священник, — потому что ты сам как сухая селедка. Ну какой из тебя мужчина?!

Около них появился Джанаспи.

— Как вы считаете, здесь нам посидеть или в дом зайти?

— В эту жару под сенью деревьев очень даже хорошо, — ответил за всех священник. — Собственно, я отсюда никуда не пойду.

Джанаспи распорядился, и на белоснежной скатерти появились поджаренная индейка, пироги в масле, графинчик подкрашенной араки и кувшин пива. Около каждого гостя поставлены были стопка для араки, чайный стакан для пива, тарелка, лежали нож и вилка.

Дудар с завистью смотрел на эту роскошь и думал: «Будут ли у меня когда-нибудь такое богатство и такой порядок?»

Старшина же мало обращал внимания на убранство, — он привык к угощению.

Священник засучил широкие рукава рясы, чтобы они не мешали при еде, и наскоро произнес молитву.

В саду едят, пьют четверо людей, уверенных в себе; они понимают, что именно им надо сидеть за общим столом и здесь могут они говорить откровенно, потому что посторонних нет.

Долго посидели за столом, много съели и много выпили гости и хозяева.

Теперь их уже не интересовала ни обильная еда, ни напитки, а зато началась беседа, из-за которой и было поставлено все угощение.

Заговорил Дудар, увидавши, что хозяин не заговорит сам.

— Ну вот, поступил к нам в суд вексель, — начал Дудар, — подписан вексель Темболаевым Темболатом… Это удивительно, как некоторые люди бывают бессовестны! Вексель — документ бесспорный: срок пришел, надо оплатить. Вот, Джанаспи, расскажи сам, что за спор.

— Расскажу, тут скрывать нечего. Приходит ко мне Темболат, просит двадцать рублей — выручи, говорит! Я хоть человека хорошенько и не знал, поскольку деньги небольшие — одолжил. К сроку приносит Темболат долг с процентами. Проходит семь или восемь месяцев — уже не помню, — опять Темболат является, просит: одолжи, мол, шестьдесят рублей. Шестьдесят рублей это уже не такие маленькие деньги. Давать мне не хотелось, боялся — не уплатит мне к сроку, возникнет неудовольствие, а я человек мягкий и споров не люблю. Он меня стал умолять. Тогда я ему говорю: «Пиши теперь вексель». Он написал, я дал шестьдесят рублей; подходит срок, является мой должник и говорит, что у него нет денег, и просит отсрочки на два месяца. Я ему отвечаю без всякой злобы: «Может быть, ты мне хоть процент уплатишь? Тебе потом будет легче выплатить долг». Темболат и на это не идет. Сердце у меня мягкое, я дал ему отсрочку еще на два месяца. Жду месяц, другой… прошел и третий — должника не видно: пропал, как смылся. Посылаю к нему мальчика. Темболат отвечает, будто он давно уплатил по векселю. Мальчик мой говорит: «Если бы ты уплатил, то векселя твоего у моего отца не было бы». А он говорит, что вексель Джанаспи оставил у себя и сказал, что будто бы так полагается.

— Бессовестный человек, — сказал Дудар.

Джанаспи помолчал и начал снова:

— Когда же будет заседание суда?

— В субботу, — ответил Дудар. — Я и не понимаю, что тут рассматривать: у тебя на руках вексель, а вексель — документ бесспорный.

— Однако Темболат спорит! — сказал Джанаспи. — Я протянул ему руку помощи, и вот что получилось вместо благодарности.

Дудар вздохнул и ответил:

— Умные люди говорят: не делай добра, чтобы не получить зла.

Подали яичницу; все развеселились, распустили пояса. Лицо у священника покраснело, он встал и пошатнулся.

— Батюшка, — сказал Джанаспи, — вам тут в тени постелят, вы и отдохнете здесь!

— Да, так лучше! — поддержали хозяина Дудар и Тели.

Гости поблагодарили хозяина и ушли, а священник завалился спать.

Джанаспи ушел к себе, проверил документы, приготовил вексель для Тотырбека, приоделся и направился в канцелярию старшины.

Он чересчур задержался, и это было для Джанаспи к лучшему: судья и заседатели были уже в сборе и ждали его.

Это придавало большее значение его делу. Когда он переступил порог судебного зала, все встали. Джанаспи сказал:

— Сидите, сидите, ради бога!

Все уселись. Джанаспи осмотрелся.

Когда-то судебный зал был арестантской камерой, и еще и сейчас его маленькие окна забиты железными решетками, поэтому зал темноват. В самом светлом углу стоял судейский стол, который казался пестрым от зарубок и чернильных пятен. Под окнами у стола — скамейка с поломанной спинкой; на ней посредине сидел судья Бобоев Дудар, справа от него — Доев Ахпол, слева — Габараев Зауырбег. Писарь сидел на самом краю и возился с делами. Дудар привычно поглаживал свою бородку, Ахпол сидел согнувшись, а неграмотный Зауырбег макал ручку в чернила и выводил на стене какие-то каракули.

В углу стоял, опершись на палку, тридцатидвухлетний коренастый мужчина, с заплатой на черкеске, в шапке из козьего меха и в ноговицах из домотканого сукна, — это был Темболат Темболаев.

— Не будем терять времени! — проговорил Дудар, посмотрев на писаря. — Дело Джанаспи и Темболата. Подойдите ближе! — обратился он к обвиняемому.

Темболат сделал два шага и печально посмотрел на судей.

— Темболаев Темболат, брал ли ты у Дуриева деньги под вексель?

— Брал, — опустив голову, ответил Темболат.

— Вернул ли ты долг?

— К сроку у меня денег не было, но спустя два месяца я уплатил долг с процентами: занимал шестьдесят, отдал семьдесят восемь.

Дудар посмотрел на Джанаспи:

— Так ли это, Джанаспи?

— Нет. Когда наступил срок, Темболат пришел ко мне и сказал, что у него денег нет. Я дал ему сроку еще два месяца; прошло два месяца, потом три — денег нет, я послал к Темболату младшего сына, а Темболат заупрямился и сказал, что он долг заплатил. Что же мне оставалось сделать? Вексель у меня, и вот я его предъявляю суду.

— Темболат, — обратился к должнику Дудар, — этот ли вексель дал ты Джанаспи? Это твоя подпись?

— Подпись моя, вексель тот же самый, но я получил только шестьдесят рублей, а вернул семьдесят восемь.

— Так ты говоришь, что вернул долг… Почему же вексель у Джанаспи?

— Принес я деньги, говорю: «Отдай вексель». Джанаспи зашел к себе в комнату, долго не выходил, потом вышел и говорит, что не нашел векселя: завтра, мол, зайди… С этим я и ушел. Долго не заходил — думаю, не все ли равно у кого вексель, если деньги уплачены!.. А теперь он с меня вторично требует долг.

— Трудно поверить тебе, Темболат! — сказал Зауырбек.

Доев Ахпол, закрутив усы, посмотрел на Темболата и сказал:

— Если ты отдал долг, ты должен был взять вексель.

— Сбил меня Джанаспи, сказал: «Неужели ты мне до завтра не поверишь?..» Видно, я оплошал, но поверьте, что долг отдал сполна.

— Разберемся, — сказал судья Дудар. — Джанаспи и Темболат, выйдите пока на крыльцо.

Темболат вышел, Джанаспи задержался и посмотрел на Дудара.

Тот взглядом дал понять, что беспокоиться нечего, — дело ясное. На улице ожидал Темболат. Вышел Джанаспи, и Темболат обратился к нему:

— Джанаспи, давно ли было в нашем селе, что долг отмечали зарубкой на палке и никто не спорил с зарубкой?..

— А какие тогда были проценты? — спросил Джанаспи.

— Большие, — ответил Темболат, — но побойся бога, не взыскивай с меня вторично долг.

— Не я взыскиваю, суд взыскивает! — ответил Джанаспи, поворачиваясь спиной к должнику.

— Прошу тебя, — сказал Темболат, идя за Джанаспи, — ведь я отдал деньги!

— Не помню, — ответил Джанаспи, не поворачивая головы.

— Так вот это ты запомнишь! — сказал Темболат и ударил тяжелой палкой по голове Джанаспи.

В эту минуту суд вынес свое решение:

«Взыскать с Темболаева Темболата в пользу Дуриева Джанаспи семьдесят восемь рублей и один рубль судебных издержек, всего семьдесят девять рублей».

Раздался крик Джанаспи, выбежали люди, кто-то схватил Темболата. Прибежал старшина и приказал посадить Темболата в арестантскую.

Получил Темболат три месяца тюрьмы за буйство, а в возмещенье долга у него с торгов продали единственную лошадь с арбой и корову с теленком, — и опустел двор Темболаева.

— Нана! — обратился к матери Чермен. — Говорят, что краденое добро не идет впрок… Когда Темболат ответил мне, что он давно уже погасил свой долг, то я ему не поверил, а теперь вижу, что отец получил с него деньги, потому что он его ругает только за удары, а про долг молчит.

От этих слов глаза Фатимы засверкали.

— Как тебе не стыдно! Вместо того чтобы отомстить за отца, ты его обвиняешь!..

— Нана, я не верю отцу…

— Пропади с моих глаз! — закричала мать.

Чермен ушел. Сердилась на него мать, но мужу ничего не сказала: Чермен был ее любимцем.

В 1901 году в газете «Кавказ» был напечатан рассказ «Упрек», повествующий о кровной мести, этом тяжелом пережитке родового строя у кавказских народов. Автором рассказа был Арсен Борисович Коцоев, один из крупнейших представителей осетинской литературы.

А. Коцоев родился 16 января 1879 года в крестьянской семье в селении Джизал, расположенном у подножья Казбека. Окончив сельскую школу, он поступил в ардонскую духовную семинарию. Сыну бедняка нелегко было учиться, и, несмотря на то, что Коцоев стойко сносил все испытания, закончить семинарию ему не удалось. Но он все же добился права быть учителем сельской школы.

С первых шагов своей преподавательской деятельности А. Коцоев повел борьбу с произволом местных властей, суевериями, темнотой — стал писать разоблачительные корреспонденции в газеты; и этого было достаточно, чтобы «сильные мира сего» начали преследовать молодого учителя, уволили его, а затем арестовали.

После освобождения А. Коцоев уехал в Южную Осетию. Здесь им были написаны рассказы, отображавшие тяжелую жизнь трудящихся Осетии. Писатель бичевал царских чиновников и угнетателей-помещиков, выступал против феодально-родовых пережитков и ратовал за просвещение народа.

Несколько лет А. Коцоев проводит в Петербурге, а затем переезжает в Тифлис и полностью отдается журнальной и литературной работе. Его статьи печатаются в газетах «Кавказ», «Новое обозрение», «Закавказье», «Тифлисский листок» и других. В «Тифлисском листке» он сотрудничал недолго. Свой уход из газеты он объясняет так: «Когда четыре месяца тому назад я начал работать в «Тифлисском листке», то думал, что это газета прогрессивная. Но скоро пришлось разочароваться. Вижу — статьи мои безобидного характера печатаются охотно, выходят нередко передовицами, но статьи, сколько-нибудь затрагивающие больные вопросы наших дней, вызывают «охи» да «ахи» и забраковываются… Убеждаюсь, что «Тиф. листок» — самая обыкновенная лавочка, к тому же торгующая с обмером и обвесом всяким фальсифицированным и гнилым товаром…»

А. Коцоев много сил отдавал развитию осетинской культуры. Он стал одним из организаторов осетинского культурно-просветительного общества в Тифлисе и редактором прогрессивного журнала «Афсир» («Колос»), издававшегося этим обществом. Журнал выступал с резко обличительными статьями, в которых клеймил взяточничество и корыстолюбие, осмеивал подхалимство чиновничества и паразитическую, праздную жизнь князей и богачей. А. Коцоев был активным сотрудником журнала, лучшим фельетонистом и карикатуристом; он опубликовал здесь много рассказов и других материалов.

В 1912 году А. Коцоев работал корректором в ленинской «Правде». Он не только занимался редакционно-технической работой, но и печатался на страницах газеты. Тогда в «Правде» появились его рассказы — «Охотники» и «Друзья».

После Великой Октябрьской социалистической революции Коцоев заведовал подотделом горских народов Наркомпроса РСФСР. В скором времени его направили в Терскую республику, где он занимал ряд ответственных должностей в органах народного просвещения.

В 1923 году по инициативе А. Коцоева в Южной Осетии создается Госиздат, заведующим которого он был в течение многих лет.

В 1929 году писатель вернулся в Северную Осетию и поселился в городе Владикавказе (Орджоникидзе), где жил и работал до конца своей жизни.

В годы Великой Отечественной войны А. Коцоев выступал с очерками и рассказами, призывавшими советский народ к героической борьбе за свободу и независимость социалистической родины. Он написал сатирическую пьесу «Гитлер ищет места» — острый памфлет против Гитлера и его своры.

Заслуги Коцоева в деле развития осетинской культуры и литературы высоко оценило советское правительство, наградив его орденом «Знак Почета».

Умер А. Коцоев 4 февраля 1944 года.

Охотники. Перевел В. Шкловский

Ханиффа. Легенда. Перевел Б. Яковлев

Пасха Гиго. Перевел А. Гулуев

Пятнадцать лет. Перевела Ф. Гатуева

Друзья[14]

Вот как получается! Перевел В. Шкловский

Козленок и Баран. Сказка. Перевел Б. Яковлев

Двадцать четыре дня. Перевел В. Шкловский

«Беда». Перевели Д. Туаев и Б. Ковынев

Хлопоты Дадоловых. Перевел В. Шкловский

Не ожидали. Перевел Б. Яковлев

Саломи. Перевел Ю. Либединский

Встретились. Перевели Д. Туаев и Б. Ковынев

Карьера Мырзага. Перевели Д. Туаев и Б. Ковынев

Безухий Карум. Перевели Д. Туаев и Б. Ковынев

Смерть Ханиффы. Перевел Б. Яковлев

Джанаспи. Перевел В. Шкловский

Арсен Коцоев. Статья Д. Мамсурова

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Нихас — место общественных собраний, сходок и бесед в часы досуга.

Вацила — праздник плодородия.

Нана — мама.

Залиаг — мифическая змея, необычайно большая и прожорливая.

Арака — водка домашнего приготовления, самогон.

Хун — подношение родственникам или знакомым по какому-либо торжественному случаю. Обычно хун состоит из пирогов, курицы и араки.

Исак — герой гражданской войны Южной Осетии.

Ирон — осетин.

Хордзен — переметная сума.

Уацилла — мифическое божество.

Тбау — название горы в Даргавском ущелье.

Кувд — жертвенный пир.

Зин — старший подземный дух в осетинской мифологии.

Рассказ написан автором на русском языке.